КулЛиб электронная библиотека 

Портрет художника в старости [Джозеф Хеллер] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Джозеф Хеллер Портрет художника в старости

Том
«— Том!

Нет ответа.

— Том!

Нет ответа.

— Блин! — в сердцах сказала тетя Полли. — Удивительно, куда мог деваться этот мальчишка!

Накинув на плечи спортивную кашемировую куртку от Армани, „этот мальчишка“, Том Сойер, сидел в гостиной, утопая в глубоком кресле, и с удовольствием подсчитывал, насколько прирастет капитал от принадлежащих ему акций и облигаций всевозможных компаний в результате вчерашнего скачка цен. Он ждал четырех приятелей; те ехали к нему в шикарном, специально нанятом лимузине с вызывающе затемненными стеклами, который доставит их в лучшую ложу на стадионе перед началом большой встречи — то ли футбольной, то ли баскетбольной, он забыл, а может быть, и чемпионов по боксу. Это не имело значения. Имело значение то, что он будет там. По этому случаю он облачился в дорогую, купленную в магазине Тэрнбулла и Ассера рубашку с продольными полосами баклажанного цвета и белым с серебристым отливом воротничком, который сейчас был расстегнут. Штаны у него держались на широких подтяжках в красно-черный горошек. Том гордился своей смекалистостью и уже придумал новую мудреную загадку, которую на пари задаст легковерным друзьям. Каждый из них понадеется, что на этот раз ему наконец обломится 300 долларов, но судьба распорядится иначе. Он знал, как заманить их в ловушку, — надо начать с какого-нибудь малозначащего замечания, сделать вид, будто думаешь вслух: „Знаете, мужики, никак не могу поверить, что…“»

Бред собачий, досадливо подумал старый писатель. Он понял, что книга не идет.

Отложу, решил он и бросил шариковую ручку. Сейчас ему меньше всего хотелось обременять мозг придумыванием убедительной загадки, чтобы оправдать начало и двигаться дальше. Та, которую он имел в виду раньше, уже была частично использована им в одном из романов. Едва ли кто-нибудь заметит, что он повторяется. Но сам-то он знал, что повторяется, и этого маленького обмана достаточно, чтобы проникнуться презрением к себе и позволить халтуру и дальше. Он чувствовал, что все это не стоит труда. Нет, растянувшаяся до книжного объема пародия на чисто американский поп-роман «Приключения Тома Сойера», герой которого Том Сойер — наш современник с дипломом юриста из Йельского университета или со степенью магистра в сфере управления из Гарварда — нет, такой замысел не выкует в кузне его сердца еще не воссозданное сознание ни сегодняшнего мира, ни его собственного народа. Преждевременная попытка, размышлял он с печальной улыбкой, и, уж во всяком случае, не такая, не эта книга, о которой он с пугающей иронией начал было подумывать в глубине души как о прощальном литературном портрете художника в старости. Хотя, если говорить всерьез, он, как и прежде, имел в виду нечто другое. Ведь даже Джеймсу Джойсу в своем «Портрете художника в юности» не удалось достичь желанного метафизического совершенства. Теперь он понимал, что написанное им начало — всего лишь банальная сатира, не дающая простора ни художественному эксперименту, ни глубокой разработке семейных конфликтов или мировых трагедий. Такую вещь за полдня состряпает любой сегодняшний газетчик из числа так называемых профессионалов и уложится в восемьсот слов, тогда как он просидит над романом три-четыре года и испишет четыре сотни страниц…

Многолетний опыт научил нашего автора не выбрасывать ни одной написанной страницы, пусть самой беспомощной, пока он не пройдется по ней вторично и не уберет в папку или в память компьютера.

Сегодня, однако, ему и думать об этом не хотелось.

— Бред собачий, — пробормотал он вслух и, осторожно оторвав верхние листья от желтого линованного блокнота, скомкал их и бросил в плетеную мусорную корзину.

Утро казалось бесконечным. Ему снова захотелось прилечь и вздремнуть, но он переборол это желание, вздохнул и, взяв шерстяную кофту и шарф, вышел. Он надеялся, что прогулка к морю прогонит сонливость, очистит голову и подхлестнет ум. Устало передвигая ноги по подъездной аллее, он краем глаза заметил на лужайке жену — она стояла, держа обеими руками лейку, у бочки возле угла дома и смотрела на него. Ему не нужно было напрягать зрение, чтобы прочитать на ее лице знакомое выражение симпатии и огорчения из-за того, что провалилась его очередная утренняя попытка писать; возможно, в ее лице был оттенок презрения, какое он сейчас испытывал к себе. Жену звали Полли, тоже Полли — только сейчас до него дошло, что это имя связано с человеком, с которым он только что играл на бумаге в кошки-мышки, дошло и ушло: чистое совпадение. Он лениво помахал жене рукой, состроил деланную улыбку и ускорил шаги, пока не дошел до начала аллеи и не скрылся из виду за поворотом дороги. Почти радуясь тому, что его не видят, он сразу же сбросил скорость и не спеша побрел к морю.

Шел он туда тридцать пять минут. Спешить было некуда. Выйдя на берег, он почувствовал, что дышит тяжело, но, к счастью, не слишком тяжело для своего возраста. Рядом оказалась незанятая деревянная скамья, он присел отдохнуть. Он старался ни о чем не думать, глядя на расстилавшуюся перед ним мирную картину — песчаную полосу пляжа, море, пустынный горизонт, — и ждал, не случится ли с ним какого-нибудь чуда. Бессмысленный его взгляд остановился на людях, совершавших прогулку в отдалении, вдоль самой кромки воды, вокруг некоторых бегали спущенные с поводков собаки. Большинство прогуливающихся были женщины. В последние годы он заметил за собой привычку все чаще и чаще обращать внимание на женщин. Привычка возникла с тех пор, как женщины стали носить брюки — разного покроя, но непременно в обтяжку на бедрах, так что хорошо просматривались очертания трусиков — и, разумеется, мини-юбки. Но эти, попавшие сейчас в поле его зрения, были какие-то низкорослые, с грузными фигурами. Тащатся по песку, как гусыни, никакой грации.

Однако куда подевалось его вдохновение, изобретательность, мастерство, мрачно размышлял он. Кое-какие ответы он знал, они годились и для него самого, и для многих его современников, занятых тем же ремеслом, и для литературных знаменитостей, которых давно не было в живых. Прежде, когда он был полон жизненной энергии и молодого задора, стоило ему только захотеть, как откуда ни возьмись, из какого-то неиссякаемого волшебного источника рождались в голове необыкновенные образы и сюжеты. Теперь ему приходится ломать эту голову и ждать прилива вдохновения. Ломая голову в ожидании прилива, он тупо смотрел на вольные птичьи стаи, на парящих в воздухе тяжеловесных чаек и легкокрылых крачек, на быстроногих куликов, бегущих по влажному песку за отхлынувшей волной в поисках мальков-червячков. Он ждал и страстно жаждал хотя бы намека на свежую плодотворную идею, которая должна вот-вот мелькнуть где-то в проблеске откровения, как жар-птица, внезапно выпорхнувшая на свободу, жар-птица, которая когда-то приносила ему недели и месяцы творческого подъема, идею надежную, неизъяснимую, обещающую разжечь пламя воображения и укрепить в нем дух искания. Мысли его путались, глаза стекленели. Он чувствовал, как тяжелеет и клонится книзу голова. Веки сами собой сомкнулись. Он, кажется, даже задремал. Потом очнулся, задумался, губы задвигались в воображаемом диалоге. Он почувствовал, что молитвы его — о чудо! — услышаны, и резко поднялся со скамьи.

Дорога домой была на десять минут короче. Не глядя по сторонам, он пошел к невысокому деревянному дому, который служил ему мастерской и где спали остававшиеся на ночь гости в тех нечастых случаях, когда они с женой приглашали кого-то к себе. Дышалось ему еще тяжелее, чем час назад, но он этого не замечал. Полли, подрезавшая розовый куст, не могла не заметить, что мужа будто подменили: уверенная походка, решительный вид. Она понимающе улыбнулась и, когда он молодцевато помахал ей рукой, вся засветилась радостью и надеждой. Он немного вспотел от быстрой ходьбы. Войдя в мастерскую, он быстро сполоснул холодной водой лицо, шею и кинулся к столу. Все готово: вертящееся кресло, включенный приемник. Он пододвинул к себе блокнот, взял ручку. Он едва ли отдавал себе отчет, что мурлычет карибскую песенку «Желтая птица». Тут же из приемника, всегда настроенного на волну классической музыки, полились звуки. Какая удача! Это была жизнерадостная заключительная часть знаменитого виолончельного концерта Гайдна. Он ликовал.



ЖЕЛТАЯ ПТИЦА
«— Она не хочет петь. Она умерла.

Мальчишка все продумал заранее. Он не хотел, чтобы продавщица в отделе домашних животных местного универсама узнала правду. Он также не хотел, чтобы кто-нибудь в семье догадался, что он выпустил новую канарейку из клетки — ему не терпелось посмотреть, что она будет делать. Он закрыл окна, затворил дверь. Канарейка вышла из клетки, повертела туда-сюда головкой, вспорхнула и полетела прямо в зеркало над туалетной тумбой. Удар, и птица падает бездыханная, едва шевельнув перышками.

— Мама хочет, чтобы вы вернули деньги, — соврал он, глядя невинными глазами на продавщицу. — У нее счет в вашем магазине.

Через много лет Эрвин вспомнил желтую канарейку и назвал случившееся своим первым соприкосновением со смертью. И первой выгодной сделкой. И первым удачным обманом. Он так легко сплутовал, что решил смошенничать еще раз, когда потребуют обстоятельства. Как и Том Сойер, он был мастак по части плутовства и до сих пор ни разу не попал в беду из-за своих проделок. Как последний пижон, он считал себя неуязвимым. Когда его избрали президентом США, он наперекор логике присвоил себе кодовое имя „Желтая птица“.

— Куда подевалась канарейка? — спросила вечером мама. — И где клетка?

У Эрвина не было другого выхода, как признаться.

— Она не хотела петь, — ответил он, — и я отнес ее обратно в магазин. Они возвратят деньги.

— Вчера она пела, — заметил старший брат.

— А сегодня расхотела.

— Почему продавщица не поменяла канарейку на другую, которая поет?

— У них больше нет канареек.

— Разве ты не мог подождать денек — может, она бы запела.

— Она умерла, — сказал Эрвин.

— Умерла?!

— Да, так сказали в магазине.

— Как тогда наша собака. Чуть не умерла, — фыркнул брат. — Ты запер ее в машине и забыл.

— Но собака же не умерла, — возразила сестра, которая обожала спорить со старшим братом.

— Да, не умерла, потому что я заметил, что ее нет с нами. Остальным было до лампочки.

Сорок пять лет спустя трусливо запершийся в Белом доме, как в осажденной крепости, и ожидающий унизительной процедуры импичмента, он вспомнил штуку с канарейкой и в очередное сбивчивое, уклончивое, лицемерное, жалостно-виноватое выступление ни с того ни с сего вставил стихотворные строки какого-то забытого им поэта, на которые он наткнулся неизвестно где и неизвестно когда: „Пусть птаха малая научит меня петь, и я не покушусь на блеск бесчисленных созвездий“. Прозвучало великолепно, подумал он, и, окрыленный, вознесся в эмпиреи изящной словесности и искусства. На ум пришло изречение, которое у него почему-то ассоциировалось с Элеонорой Рузвельт: „Лучше зажечь свечу, чем проклинать темноту“. Экспромт показался ему удачным, и, еще не закончив выступления, он уже грелся в лучах своей учености.

Но его советники и спичрайтеры были в ужасе. С беспомощным отчаянием они смотрели друг на друга, не зная, что делать. „Откуда только взялся этот поц?!“ — развел руками один из Нью-Йорка. Другой, пробормотав извинения, кинулся вон: его тошнило.

— Для человека, которого считают толковым политиком, твой отец иногда просто глуп, ты не находишь? — спросила жена Эрвина, смотревшая выступление мужа по телевизору.

— Я и сама это заметила, — отозвалась его дочь.

Потом Эрвин легко отмел их неприятные вопросы и выражения неодобрения. Он знал, что может рассчитывать на свою семью. Предстояли трудные времена, но семья сплотится вокруг него. Хорошо, что у него нет фамильной собственности. Им просто некуда деться. Им негде жить, кроме как в Белом доме. Вместе с тем плохо, что у него нет фамильной собственности и в ближайшие два года ему тоже негде жить, кроме как в Белом доме, жить на смешное жалованье, если учесть, какую кучу дел приходится делать, какое давление со всех сторон выдерживать и какие бешеные налоги платить, поскольку систематическое начисление оных происходит под бдительным оком общественности. Впрочем, если ему удастся эти два года удержаться в кресле, он выйдет в отставку с какой-никакой пенсией и даже аурой респектабельности. С другой стороны, он подумывал и о том, чтобы уйти сейчас, уйти по-тихому, спустить дело на тормозах, пожертвовав, разумеется, частью своей чести, при условии, что его грехи будут помнить не дольше, чем грехи его предшественников и прочих политических проституток в Вашингтоне, и что ему обеспечат приличное жилье и разумный пожизненный пенсион, который позволит смотреть на вещи проще и регулярно тусоваться на национальных траурных церемониях, куда как воронье слетались другие здравствующие экс-президенты, такие же тупые пустомели, как и он сам. Он был между молотом и наковальней, нет, лучше сказать, между скалой и твердыней — это образно и не так избито, надо будет использовать в очередной публичной речи, — но Эрвин не сомневался, что все образуется, что „дорога трудна, но дорогу осилит идущий“, как он любил повторять, и что он и правда, истинная правда, непременно…»

Господи, ну и бред! Нет, к чертям собачьим, решает он. Ничего стоящего из такого материала не выжмешь.

И вообще — кому это нужно? Еще один политический фарс, еще одна слезливая семейная сага? Серьезный роман, изображающий продажных вашингтонских шутов гороховых такими, какие они есть на самом деле, невозможен по определению. И оригинальным такой роман не может быть, и увлекательным быть не может. Нелепым, бессодержательным, банальным — пожалуй, но только не серьезным, да и такого пошлого чтива наиздавали — завались. У кого есть хоть крупица совести и соображения, тот ни во что не ставит болванов из высших сфер и уж тем более не ожидает от них ничего хорошего. Кроме того, у него было ощущение — нет, не ощущение, он твердо знал, что так или иначе затрагивал эту тему в каком-то из прежних своих сочинений. Последнее время его часто угнетала горькая мысль, что он по крайней мере однажды уже писал о том, о чем пытался писать теперь. Он не желал повторяться и поэтому не знал, кому еще попробовать подражать. Ленивым, почти машинальным движением он отодвинул блокнот и шариковую ручку, тяжело дыша, но не слыша своего дыхания, поднялся из-за стола, растянулся на диване, стоявшем тут же, в кабинете, и закрыл глаза. Ему вспомнилось, что, когда он был молод и в форме, самые удачные сюжеты и слова, бывало, приходили к нему именно в лежачем положении. А также самые неудачные, хмыкнул он про себя, вроде последних и предпоследних.

Ну хорошо, а что дальше?

Ремесленник, у которого за плечами достаточное количество прожитых лет, особенно сочинитель вымышленных историй для печатной страницы и для сцены, может достичь такого возраста, когда не способен написать ничего нового, но все-таки хочет писать и писать. Музыканты горько шутят, говоря о последних сочинениях рано умершего Моцарта, что ему следовало умереть еще раньше. Зато Шекспир знал, когда надо уйти. «С пирушками теперь покончено», — писал он в «Буре» и отбыл с нажитым добром в Стратфорд, предпочтя скромную жизнь помещика вакханалии театральной жизни в Лондоне, для которой, как можно заключить, он стал слишком стар. Человек, еще в молодости проницательно заметивший, что «вино усиливает желание, но мешает исполнению оного», по собственным эскападам знал, что годы, проведенные с вином либо без вина, ослабляют само желание, а также притупляют многолетнюю жажду театрального успеха, в основном давно достигнутого. Да, Верди сочинил великолепного «Отелло», когда ему было за семьдесят, но он был великий композитор и величайшее исключение из правила. Большинство же из нас утрачивают творческие способности с возрастом и с накопленным опытом. Профессиональные навыки отнюдь не облегчают работу, и когда мы перестаем писать, то начинаем внезапно и мучительно испытывать на себе бремя свободного времени, которым не научились распоряжаться.

Наш герой не был великим писателем и не был исключением. Он был одним из многих, кто не хотел бросать. Он не знал, куда девать досуг. Ему не оставалось ничего лучшего, как пытаться писать роман, потом еще один, потом еще. Почему он это делал? Когда его спрашивали, работает ли он над чем-нибудь новеньким, он с сардоническим смешком называл причину. Конечно, отвечал он, ведь ему не остается ничего лучшего. Ответ принимали за оригинальную шутку. Но сам-то он знал, что это — чистая правда. У него действительно не было выбора. Как и другие, отмеченные тем же высоким призванием, он не мог придумать, чем еще занять себя, чем увлечься или развлечься. Охоту он считал зверским занятием, рыбную ловлю — глупым: рыбу всегда можно купить. Теннис, гольф, лыжи, хождение под парусом отнимали порядочно времени, но он считал их, как и танцы, нестоящими забавами для вдумчивых людей. Может быть, пешие путешествия. Но он не любил ходить пешком и боялся физических нагрузок и неудобств. Он не без оснований предполагал, что даже Хемингуэй считал дни между охотничьими и рыбачьими вылазками обременительно-бесплодными, а падение интереса к нему со стороны публики и критики воспринимал как нечто невыносимое, ужасное. Парадокс литературного творчества в том и состоит, что чем отточеннее перо и несомненнее успехи, тем труднее пишется — для доказательства загляните в заключительные главы биографий знаменитых авторов, — и если человек осмеливается «завязать», на него сразу же наваливается тяжесть свободного времени, которое надо заполнить каким-то образом. Минуты томительно тянутся часами, дни тщетно тащатся, как годы. Даже супружеские измены отнимают меньше дневных и предвечерних часов по мере того, как страсть уступает место влечению, а влечение — ностальгическим ламентациям о былом. Особенно после неизбежного переезда в деревню, где гораздо меньше возможностей, а трудностей, понятно, куда больше. Даже у самых крупных и непререкаемых литературных авторитетов в поздние годы бывает спад, и они погружаются в тоску и отчаяние, которые зачастую означают конец игры.

Сколько раз в день должен разумный человек прилечь и подремать — поздним утром, после полудня, ближе к вечеру, до ужина, после ужина на диване в гостиной перед отходом ко сну, — прежде чем он почувствует, что засыпает непробудным, вечным сном?

Подрядившись в Университете Южной Каролины прочитать лекцию в конце академического года, он уже начал изучать биографии знаменитых писателей и подумывал над тем, не огорошить ли слушателей названием лекции — «Литература отчаяния».

Наш автор был полон решимости продолжать писать, стараться продолжать писать. Он любил прилагать к себе, слабеющему, заключительные слова неназываемого голоса в пьесе Сэмюэла Беккета «Неназываемый»: «Я должен продолжать. Я не могу продолжать. Я буду продолжать», хотя его напасти и отдаленно не напоминали злосчастия героев пьесы. Для пущей верности он добавлял строку из теннисоновского «Улисса»: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Он будет продолжать.


Но за что же все-таки взяться? Роман о романисте исключается. Passe, вчерашний день, устарело. Да и тема, считай, закрыта растущим воинством наших печатающихся авторов. Совершенно исключается. Как исключается и книга о разочарованном, вечно недовольном университетском профессоре с несбывшимися литературными амбициями. Да, но почему обязательно профессор? Вместо него может быть учительница средней школы, попадающая в неудачные любовные истории с неудачными партнерами, на которых она больше смотреть не может без отвращения. Или учитель, глупо и без счета изменяющий жене.

Нет, не то и не для него. И потом, сколько можно об этом?

Несчастные супружества, неустроенные семьи — устроенные бывают? Отцы и дети, их натянутые, даже враждебные отношения — это надо давать крупным планом, и чтобы глаз — как хирургический скальпель. Требует полного погружения в материал, он такого не выдержит. И вообще это лучше получается у женщин, у них в наши дни многое лучше получается, включая обязанности, от века возложенные на мужчину, хмыкнул он, не уточняя, что это за обязанности. Дальше, исторические личности — специализация тех, кому он не чета, но и тех история перестает вдохновлять, как только они вчитаются в нее получше. Тайны, приключения, убийства его не интересовали, в них он просто не силен. В шпионском романе, в запутанной детективной истории — тоже. Может быть, гангстеры? Динамичный, захватывающий сюжет, голый секс, насилие. Или мафия? Может быть, очень может быть… Однажды он разыскивал в груде книг какую-то серьезную работу, забыл о чем, и ему попались любопытные сведения о гангстерах, промышлявших в двадцатые годы на Кони-Айленде. Идея написать о мафии с Кони-Айленда приходила ему в голову всякий раз, когда хотелось сделать роман, который легко переделать в киносценарий, который возьмет Голливуд. Что ж, материал сам идет в руки — но материал еще не замысел. На чем конкретно остановиться? И опять-таки идея эта требует изнурительной головоломной работы над феерической фабулой. На нее, эту работу, у него не хватит ни времени, ни, как ему хотелось думать, дешевой изобретательности. Больше всего он ценил в Борхесе то, что тот презирал избитые приемы прозы, как то: сюжет, обрисовку персонажей, мотивацию их поступков. Самые длинные сочинения Борхеса на редкость коротки. Он милосерден по отношению к читателю. Наш автор тоже научился обходиться без сюжета и обходить непременные и надуманные сложности. Правда, Борхес не продал ни одной своей работы американским киношникам или телевизионщикам, а продажа прав на экранизацию — это наша, сугубо американская, мера успеха, такого успеха, который утверждает вас в глазах отечественной аудитории как писателя незаурядного, и на ваши произведения ставится печать доброкачественной литературы. Само собой, остается еще одна тема — война, но она исчерпана, во всяком случае, покуда не разразится новая война, более интересная и удобная для художественного осмысления. К тому же он уже сотворил один неплохой роман, основанный на его военной службе во Второй мировой и создавший ему кое-какую репутацию, и он не знал, что, помимо гонораров, он мог бы добавить другой книгой. Да, в мире пока существуют экономическое неравенство и несправедливость, это общеизвестный факт. Однако не кричащий, не бросающийся в глаза. То же самое с расовым насилием. Социальный реализм — старье, вышедшее из моды. Где-то на дальней горелке его воображения давно томилась на медленном огне мыслишка сделать что-нибудь этакое, например, умеренно благопристойный сексуальный романчик. Томилась, вероятно, чересчур долго, потому что бесчисленное множество его коллег стряпали тем временем такие книжки одну за другой. Постельными сценами теперь никого не удивишь, секс прочно вошел в литературу, как когда-то в жизнь, особенно в бесстыдные журнальчики, предлагающие широчайший спектр дамских и девичьих услуг. И все-таки на один из крючков своей памяти и на одну карточку своей разросшейся картотеки он занес принципы подхода к сексуальному роману, обещающие оригинальность и дразнящую долю непристойности, роман вполне откровенный, грязноватый, пожалуй, даже порнографический, несмотря на то что в нем раскроется женский взгляд на вещи, хотя повествование будет вестись от лица мужчины. Для того чтобы подхлестнуть память и воображение, он еще несколько месяцев назад на особой карточке прописными печатными буквами начертал слова — название книги:


СЕКС-РОМАН

Когда его спрашивали, над чем он намерен трудиться теперь и он называл свое намерение, глаза у знакомых мужчин и женщин загорались от любопытства и предвкушения «клубнички». В этом заявлении и состоял весь фокус — припрятанный до поры козырь в рукаве: туз бьет даму, острил он про себя, понимая, что острота туповата и он не произнесет ее вслух даже под мухой. Заявляя о намерении писать секс-роман, он знал, что никогда его не напишет, пусть даже с точки зрения женщины. Такая книга вряд ли приличествует человеку его возраста, с удовольствием пребывающему в аскетической атмосфере незапятнанной репутации. Однако больше всего его смущало ощущение непоправимой неуверенности в самом предмете, о котором он постепенно утрачивал адекватное представление. Когда он видел, как веселые стайки девчушек, поступающих в колледж, увлеченно хвастаются друг перед дружкой, что они давно потеряли невинность, находятся под постоянным наблюдением медиков и глотают наркотики, он чувствовал, что цивилизация шагает вперед такими большими шагами, что он не успевает познакомиться с новыми явлениями жизни и беспомощно ковыляет далеко позади. Нет, замысел секс-романа о женщине, написанного мужчиной, при всей своей плодотворно-скабрезной притягательности практически недостижим. Но о чем же тогда писать?

Послушай, а как насчет романа, в котором повествование ведет сам роман? Он фыркнул над капризами своей фантазии. Почему бы и нет?

Идея, отнюдь не казавшаяся невозможной, моментально вызвала возбуждение. Начало романа очень простое, само приходит на ум: «Я зародился в мозгу Достоевского, Кафки или Мелвилла. Вот мои первые слова: „Я человек больной… Я злой человек. Я думаю, что у меня болит печень“», или: «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое», или «Зовите меня Измаил». Кому из читателей не захочется узнать, что это значит — быть знаменитым произведением прозы, герой которого — сама книга, борющаяся за существование?

Да, что ни говори, замечательная, зажигательная идея, но ее хватит всего на несколько страниц, на экспериментальный этюд для отдела юмора в академическом ежеквартальнике, чьи просвещенные читатели сразу узнают, кто есть кто. Где еще, в каком краю искать что-нибудь новенькое, оригинальное, такое, о чем не писали ни он, ни десятки других и не строчат сейчас, в эту самую минуту, когда он бездарно бьется над бумагой? Если на земле нет такого края, может быть, поискать на небесах? Вполне, вполне уместно. Тем более что многие созвездия названы именами людей и животных и имеют увлекательную историю. Большая Медведица, Малая Медведица, Кассиопея, Орион-охотник… Все это мило, но в таком случае придется засесть за астрономию, хуже того, много хуже — за астрологию. Придется искать людей, сведущих в астрологии, чтобы провести с ними серию бесед, и тут же шевельнулось опасение, что этими собеседниками окажутся женщины, до безрассудства твердые в своей астрологической вере, скорее всего вегетарианки и слабые на передок. Он, вспомнилось, встречал таких прежде и когда-то, в незапамятные времена, был влюблен в двоих. Без усилия и с нежностью, словно воочию увидел он двух молодых женщин, с которыми у него были такие страстные встречи давным-давным-давно. Одна, он слышал, потом вышла замуж и нарожала детей, имя другой иногда появлялось в газетах — она стала заметной фигурой в рекламе развлекательного бизнеса. Обе любили картишки. Он улыбнулся, вспомнив еще кое-что. С одной он целый год выедал ежедневно по банке пивных дрожжей, приправленных яичным желтком с добавлением холина и бананов, перемешанных с йогуртом, снятым молоком и медом, — гремучая смесь, до того отвратительная, что трудно себе представить. Почти целый год, подумать только! Вот она, безрассудная причуда бескорыстной любви. Одна возлюбленная научила его слышать в глубине сладкозвучных мелодий камерной музыки Шуберта растущий рокот треволнений. Другая посвятила его в тайны томных ритуалов индуистского искусства любовного акта. Ради них он с помощью физических упражнений сбрасывал вес, чтобы похвастаться стройным и сильным спортивным телом. Всегда, когда он вспоминал их, им овладевала несбыточная мечта встретиться с каждой из них хоть один еще раз, чтобы с грустью почувствовать взаимное влечение и вместе посмотреть, что из этого получится. Ему казалось, что он знает, что получится: несмотря на рубцы и раны, нанесенные временем, он влюбится в обеих на два-три дня, а может быть, и больше, потому что и та и другая были умные, проницательные, наделенные чувством юмора женщины, и обе влюбятся в него, хоть на день, на два, потому что он тоже умный, проницательный и наделен чувством юмора. В каком-то из своих набросков он даже запечатлел придуманную ситуацию: обеспокоенный муж одной из них неожиданно звонит ему и устраивает свидание с женой, которая захотела еще разок повидаться с ним, но не может выбраться из дома из-за плохого самочувствия. Он не сомневался, что встреча пройдет замечательно. Он же в конце концов оптимист. Он в конце концов романист.

Да, звезды — это прекрасно, но на роль персонажей они не годятся. Они не поддадутся персонификации — нам слишком много о них известно. Пусть себе светят на расстоянии миллиардов световых лет. Тогда, может быть, планеты? Он вспомнил, что их семь или девять, что они бесконечно вращаются вокруг Земли и у каждой свое название. Название и легендарная история. И какая история! Распри, любовь, войны… Вначале была ужасающая семейная драма немыслимой жестокости. Она длилась три поколения — начиная от Урана, который проглатывал своих многочисленных новорожденных детей, чтобы никто из них не занял его места, пока один из сыновей, Кронос, не отсек ему член; обуянный тем же опасением, Кронос тоже умерщвлял собственное потомство, пока его не сверг сын Зевс, который начал с того, что проглотил первую жену, чтобы не родился и не пересилил его первый отпрыск. Такие вот люди — титаны, боги. А любовные страсти? Взять хотя бы Венеру и Марса, прикованных к своим орбитам, разделенных Землей, но вожделеющих друг друга так, что вот-вот преодолеют небесное притяжение и сольются в эротическом экстазе. Даже Земля — Ге или Гея, надо уточнить — имела за плечами богатейший сексуальный опыт как первая Матерь, совокупившаяся с Небом. А где-то там, в запредельной дали, находится Плутон, владыка подземного царства мертвых, со своей похищенной невестой Персефоной, которой, однако, позволено каждые шесть месяцев возвращаться на землю, дабы произрастала растительность и зеленели поля. Напрашивается хохма о том, с каким жгучим нетерпением Плутон — у греков его звали Гадес — ждал ежегодной шестимесячной отлучки своей любезной супруги. Плутон и Гадес составляли некоторую проблему: названия у планет римские, а приключения — точно как у греческих богов и простых смертных. Но ее нетрудно обойти, достаточно двух-трех пояснительных предложений, как это повсеместно нынче делается. Да, спохватился он, мешает еще одна небольшая подробность: планеты вращаются не вокруг Земли, а вокруг Солнца, и Земля — всего лишь одна из планет. Этого не знали и не могли знать создатели первых мифов. Но ничего, ведь Ге или Гея (но точно не Рея!), мать-Земля, мать всех богов, фигурирует в самых ранних мифах. Именно она подучила Кроноса оскопить серпом отца, а потом хранила Зевса, пока тот не вырос и, в свою очередь, не сверг своего отца, Кроноса. Так, значит, семь или девять (уточнить!) планет, среди них и Меркурий, отождествляемый с греческим Гермесом, — все они связаны кровными узами, все движутся по своим орбитам, движутся в полнейшей безнадежности, поскольку связаны силами всемирного тяготения. Чем они заняты, о чем думают, что им снится? Семь — или девять — глав, семь или девять сюжетов, может быть, даже больше.

Надо подумать, подумали мы, старый писатель и я.



ЗЕВС
Все боги у древних греков были с сумасшедшинкой. Один из них, Прометей, создал из глиняной фигурки жалкий род земных людей. Это дерзкое деяние так разозлило Зевса, что он наказал Прометея: сначала отправил его в ссылку, а потом приковал цепями к скале, где каждый день орел выклевывал ему печень. Зевс сделал так, чтобы за ночь печень опять отрастала и Прометей сызнова мучился бы целый день. Бросая вызов Зевсу, Прометей совершил массу других своевольных поступков, которые приводили того в ярость. Он похитил у богов огонь и отдал его людям, чтобы те могли согреваться и готовить пищу. Новая, земная, порода должна была выжить, плодиться и размножаться, и посему он научил ее всяким ремеслам и искусствам. Все это выводило Зевса из себя. Он полагал, что человечество надобно заморозить до смерти, всех поголовно, что род людской должен прекратиться таким же дурацким способом, каким появился на свет. Кому они нужны, эти беспомощные людишки, копошащиеся где-то там, внизу, кому? Жаждущий слыть человеколюбцем не должен был вообще создавать человечество.

Над Зевсом тяготело тайное проклятие, угрожавшее его жизни и власти. Он знал о проклятии, но не знал, как его предотвратить. Прометей знал, что нужно предпринять, но долгое время скрывал это знание от Зевса. (Мы-то знаем: Зевса свергнет и захватит власть его собственный сын, рожденный от бессмертной женщины, которой было предназначено выносить и вырастить отпрыска более могучего, чем отец.) Прометей отказывался назвать Зевсу имя этой богини, пока тот не собьет с него цепи, а Зевс отказывался освободить Прометея, пока тот не скажет. Закавыка, как в «Уловке-22». В конце концов Зевс все узнал, но прежде чем это случилось, он перестал трахаться с бессмертными бабами на суше, на море и на горе Олимп, делая единственное исключение для Геры, своей верной и испытанной супруги. Приблизительно в то же время Зевс, словно бы ненароком, начал пересматривать свое отношение к человечеству, которое Прометей развел на земле, тем более когда заметил, как хорошо слеплены иные женщины, да и мужчины тоже. Через некоторое время ему полюбился Ганимед, он взял его, разумеется, силой и был так очарован прекрасным юношей, что, приняв облик орла, когтями вознес его на небеса, в бессмертие, где держат в качестве виночерпия на пирах богов.

А что Прометей?

Прометей? Надо почитать о нем побольше, посмотреть, не родился ли он от Зевса. Если да… Бог ты мой, какая захватывающая дух перспектива открывается взору художника, взявшегося воссоздать нескончаемую неистовую схватку между бессмертным отцом и бессмертным сыном! Если же нет, то что еще скажешь этой книгой, чего не сказано Гомером, Гесиодом, Эсхилом, Софоклом, Еврипидом, чего не добавил Перси Биш Шелли или, на худой конец, Филип Рот.

Черт! Прометей никакой не сын Зевсу, его родил кто-то из титанов, которые помогали ему скинуть Кроноса, его отца, и сесть на его место.

Но может быть?.. Может быть…

Может быть, это даже к лучшему.



ГЕРА
Мой муж приходится мне также и братом. Среди нас, небожителей, подобный брак — дело обычное. Но этот факт не объясняет Зевса, тем более не оправдывает его. Стоит мне отвернуться, как он уже с другой женщиной. Он превращается в быка, в орла, в лебедя, в змея и даже в золотой дождь. В случае с Алкменой он просто принял на время облик ее мужа. В результате у меня появилась еще одна презренная соперница и плод их соития, Геракл — вам ближе, понимаю, Геркулес, — которому я мстила всю жизнь. Я богиня ревнивая, потому что добродетельная. Не верьте, если услышите, что это не так. Вы представить не можете, сколько времени и сил у меня уходит на то, чтобы разобраться с теми, на ком он скачет. Выследит одну, войдет к ней и сматывается, а той приходится носить и одной растить ребенка. Отчего они такие, эти мужчины? Сначала им подавай побольше баб, а потом, насытившись, они нас ни во что не ставят. Даже на нашего благочинного Аполлона нападает временами такой зуд, что он как угорелый начинает гоняться за нимфами и дриадами. Бедняжкам не позавидуешь. Арес тоже хорош, сразу лезет на эту шлюшку Афродиту, как только ее муж Гермес отойдет к своей наковальне. В свое время говорили, что она и с Зевсом была, по меньшей мере раз. Не доказано? Да. Необоснованно? Как знать… Афродита цацей ходит, нос дерет, точно это и в самом деле было. А что я могу сделать, даже если эти слухи — правда? Мало что могу. Как-никак она тоже богиня. При всем желании я не в состоянии превратить ее в корову, как сделала с Ио, или в медведицу, как с Каллисто, или одурачить, как одурачила Семелу: подговорила ее упросить Зевса явиться перед ней во всем своем божественном величии, тот согласился, и ее испепелили молнии. Казалось бы, муж должен поостеречься в выборе возлюбленных, узнав, что некоей женщине суждено родить от него сына, который будет могущественнее отца. Если это случится, с Зевсом покончено. Так нет же, козел никак не угомонится. Смотрю я на него и удивляюсь. И вообще мужчинам удивляюсь, и сексу, и самой себе. Я недурна собой, по-царски величественна и прекрасна, можно сказать, как Юнона. Так я себе и говорю. Правда, однажды в порыве тщеславия я вступила в спор с Афродитой и Афиной — кто из нас самая красивая, и троянский принц Парис рассудил не в мою пользу. Каждая подкупала его как могла. Будешь самым великим на земле, шепнула я ему на ухо, если выберешь меня. Но эта крутобедрая распутница Афродита бесстыдно оголила перед ним свои круглые сочные ягодицы и, приподнимая руками груди, обещала ему в жены самую прекрасную женщину на свете. Не помню, что предложила Афина. Понятно, кто выиграл.

С тех пор я возненавидела Париса и всех обитателей города Троя. Когда греки-ахейцы поплыли туда на войну, я им помогала, а эта мочалка Афродита взяла сторону Трои.

Мне кажется, я не понимаю мужчин. Почему Зевсу нужны другие женщины, почему он их вожделеет? Теперь я часто сплю одна и, засыпая, вижу разные картины. Как эти женщины чувствуют себя с Зевсом? Сопротивляются, зная, что это Зевс? Или получают удовольствие, когда он берет их? Иногда представляю себя на месте Леды. Наверное, это очень волнующе, когда тебя покрывает огромный лебедь, особенно если сознаешь, что это бог. А случай с Данаей? Мне тоже было бы приятно, если бы Зевс вдруг пролился на меня в нашей спальне золотым дождем. Вот если бы он хоть раз ублаготворил меня таким манером! Но этого не случается. Со мной он не хочет играть в такие игры. И не играет, знает, что не обязательно. Когда он приходит ко мне, у него не находится для меня новой ласки. Он всегда одинаков, всегда тот же самый старый бог.

~~~

Даже неосуществленные, ни во что не воплощенные замыслы сохраняют в глазах профессионального писателя немалую ценность, поглощая часы, дни, недели, прежде чем успевают обнаружить свою несостоятельность и сгинуть в метафизическом тлене. Они глубоко и надежно занимают ум тем, что больше всего хочется делать и во что радостно погружаешься, пока не поднимет смертоносную голову сознание тщетности усилий. Наш автор, разумеется, не позволял себе смотреть подобным образом на то, что он считал своей работой, а иные критики называли его искусством. Убивать время, заполнять его увлечениями и развлечениями для того, чтобы не впасть в хандру, отнюдь не было первостепенным мотивом его творческих порывов, когда он пятьдесят лет назад всерьез взялся за перо, и не является стимулирующим началом теперь.

Однако именно так стала смотреть на вещи, на нынешнюю, самую длительную, вселяющую в него порой панический ужас полосу застоя и неуверенности в собственных силах его теперешняя жена, молчаливая Полли. Конечно, с ним легче, когда он занят, чем-то захвачен, чем когда бездельничает и не находит себе места. Полли давно научилась даже в самых откровенных разговорах не высказывать своего мнения иначе, как соглашаться с мужем, если тот затрагивает больную тему, и никогда не высказывала его за исключением тех нередких случаев, когда забывала молчать. Полли была добрая, обязательная и робкая женщина и больше всего на свете хотела избежать во втором своем замужестве ненужных разногласий и разладов. Перешагнув за пятьдесят и приобретя привлекательную полноту фигуры, к чему склонны многие из нас, входящие в золотые предзакатные годы, она никогда не задумывалась над тем, куда денется, если и этот, второй брак потерпит крушение и завершится разводом.

Моего автора зовут Юджин Порху, потому что я захотел назвать его именно так. Происходит он, видимо, из западноевропейцев или турок, по крови он еврей частично, а может быть, и полностью. Это не играет никакой роли. У него четверо взрослых детей от первых двух браков, но они имеют к данной истории такое же отношение, как внезапно хлынувший ливень за окном, резкий запах жимолости или магнолии, каким повеяло из сада. Где они живут и чем занимаются, нас с вами не касается. Кроме детей, постоянно существуют внуки в неведомом, растущем количестве, которые тоже не примут участия в нашем рассказе, посему и их оставим в покое и в стороне. У Полли есть две взрослые дочери от первого брака, они живут где-то своей жизнью. В доме чище и больше порядка, когда потомки живут где-то своей жизнью, освободив нас от своих проблем и несносных характеров, с какими пришлось бы считаться, будь они рядом.

Последний роман Порху — кое-кто утверждал, что это «наиболее хорошо написанная им вещь» после его дебюта, — был опубликован восемнадцать месяцев назад, когда автору пошел уже семьдесят четвертый год. Рецензенты почти единодушно отозвались о романе уважительно, чем он был разочарован, а расходился он немного лучше, чем предполагалось, чем он тоже был разочарован.

Да, он знавал лучшие времена в начале своей карьеры. Его книги вызывали бурю аплодисментов и завоевывали все большее число поклонников — они-то и продвигали его работы на первые места в списках общенациональных бестселлеров и держали их там почти весь книжный сезон. Все это осталось в далеком прошлом. После радостных треволнений, связанных с появлением сигнального экземпляра, и приятного турне по стране на предмет рекламы американских и зарубежных изданий обычно проходило около года, прежде чем его охватывало неистребимое желание целиком отдаться новой книге, зародыш замысла которой незримо зрел в нем, пока он грелся в лучах удовлетворенного честолюбия от сознания достигнутого успеха. Теперь прошло уже полтора года, а у него не было ни темы, ни сюжета, ни сколько-нибудь отчетливого представления о том, что делать. Временами он сетовал, что ему, как это ни парадоксально, не повезло. Он слишком долго и удачливо жил и писал, слишком долго был на виду. Как и другие сравнимые с ним авторы его поколения, он заработал и выстрадал свою блистательную биографию. Он жаждал положения и успеха, жаждал быть принятым и признанным, а стал… стал привычным и малоинтересным.

В конце концов талант открывают только единожды. И он редко удивляет дважды.

Полли исподтишка наблюдала за мужем, жалела его и себя. Она была привязана к нему сильнее, чем он предполагал, и более всего чувствовала себя на своем месте, когда он пребывал в бодрости и веселии. Она просто не представляла, что бы делала без него. Ее первый муж, самодовольный и высокомерный тип, неожиданно для них обоих достигший головокружительного успеха, со временем сильно переменился. Когда младшая их дочь покинула отчий дом, у него нашлась бездна причин и поводов быть недовольным женщиной, с которой прожил много лет, называть ее — с ее слов — заурядной, стареющей и скучной. Обвинения жалили больно, и она страдала. Как звали того человека, чем он занимался — значения не имеет: он вряд ли еще раз появится на этих страницах. А Полли не сумела взглянуть на вещи со стороны, иначе поняла бы, что всякая мужнина жена, на прагматический взгляд Порху, заурядна и скучна в сравнении с молоденькой вертихвосткой, предметом очередного его увлечения. Что до неприличного намека на возраст, Порху сумел быть образцом учтивости и участия. В начале их интимных отношений он сделал ей чистосердечный комплимент, заявив:

— Знаешь, Полли, ты подмахиваешь, как молодая!

Это были самые лестные слова, какие она когда-либо слышала от джентльмена, — так она думала тогда, так же думает и теперь.

Она и впрямь была молодой, то есть была прежде, ибо замужество и годы поубавили ее былую пылкость, когда она хотела быть под стать сластолюбивому партнеру. Да, замужество и годы порой сказываются на женщинах, часто размышлял он. Верно и то, что она решительно ничем не выделялась, и это было еще одно ее достоинство в его глазах в ту пору. Третий брак и бесчисленное множество романтических связей между ними и одновременно с ними — нет, с него более чем достаточно живых, беззаботных, с броской внешностью женщин.

Едва ли не каждый день она расстраивалась, видя, как он мечется, угнетаемый неспособностью остановиться на чем-нибудь действительно стоящем. Обычная общительная женщина с ровным характером, она давно заметила, что ее шутливо ободряющие замечания вроде: «Ну как, ты еще не закончил новую книгу?» — вызывали у него реакцию прямо противоположную ожидаемой, и поэтому она больше не делала таких замечаний, если только не забывала промолчать. Разговорчивая и добродушная, она всегда хотела сказать гораздо больше, чем ему хотелось слушать, и это часто ставило ее в положение, которое она называла «Уловкой-22»: либо она избегает разговоров с ним о том, чем ей хотелось бы поделиться, и таким образом отказывается от права на свободу слова, либо, утомляя своей болтовней, рискует вызвать в нем раздражение, иногда яростное. И то и другое казалось несправедливым. Я могу привести массу примеров, больше чем необходимо, но вы вскоре перестанете их слушать. И Порху не станет. Ему не доставит радости слушать их снова и снова, а Полли не доставит радости, если подробно их описать. Кроме того, эта книга — о нем, а не о ней, это трактат в форме беллетристики о целой жизни, убитой на сочинительство беллетристики, но Полли могла усмотреть в ней нечто другое.

Порху, бывало, слушал жену, сколько мог, с неподвижным лицом и остекленевшими глазами, как будто вовсе не замечая ее, пока она, спохватившись, не умолкала. Или говорил резко: «Ну и что?» или же: «Зачем ты мне это рассказываешь?» Один из его издевательских тактических приемов заключался в том, чтобы во весь голос рявкнуть: «ЧТО-О?», едва она заговорит, словно любая, самая невинная фраза непростительно и непоправимо нарушает сосредоточенное течение его глубокой мысли. Его неожиданный крик неизменно заставал ее врасплох, она в страхе прикусывала губу. Раскаиваясь, она выдавливала робкое: «Ничего, ничего», а он со злорадным чувством думал, что заработал еще одно очко в семейном единоборстве. Не расслышав как следует, что она говорит из соседней комнаты, он взял за правило не переспрашивать и никогда не переспрашивал — разве что забудется и откликнется.

Неизбежным итогом этих трений было то, что они оба страдали. Потом благоразумие брало верх, и оба шли на уступки.

У Полли были пухленькие щечки, усеянные светлыми веснушками, и васильковые лучистые глаза с едва заметной по краешкам паутиной морщин, но кому это интересно? Ведь эта книга — о знаменитом старом писателе, мечтающем завершить свою творческую биографию «нетленкой», венцом всего, что им написано, завершить громовым взрывом, а не гнусным взвизгом. Ни у него, ни у меня не хватает времени и терпения на подробные описания людей и мест, хотя до сих пор мы оба преклоняемся перед теми, кто умел и любил описывать, — Толстой, Пруст, Джойс, если назвать лишь некоторых, ну и, конечно, Диккенс, которому за одно только выражение — «одинок, как устрица» отведено почетное место в зале славы себе подобных.

Подробные описания людей и мест отнимают время, истощают энергию. Хуже того, мы никогда не были сильны в описаниях и не намного сильнее в замысловатых сюжетах и динамичном действии. Вот почему нам не слишком везло с продажей прав для экранизации.

Полли не раз слышала, как Порху цитирует фрейдовское изречение: «Чтобы быть счастливым, надо уметь любить и работать». Оба понимали, что теперь Порху не вполне удавалось и то и другое. Полли утешало, что Порху больше не способен на вожделение, силу и разнообразие, какие он — да и она тоже — хвастливо считал нормой в первые годы их взаимного, ничем не стесняемого влечения, или в первый такой год, а может быть, и половину первого года. Вести о разработке и реклама таблеток, повышающих мужскую потенцию, повергли ее в настоящий ужас. Он мог накинуться на нее, точно обезумевший похотливый сатир, каким казался вначале. Он не посмотрит, что у нее начальная стадия артрита в шейных позвонках и тазобедренных суставах и чрезмерное напряжение обмякших сухожилий и связок отрицательно скажется на сладострастном ощущении при достижении оргазма. Он, конечно, забыл, что даже в возбужденном состоянии их организмы не вырабатывают соки-секреты в таком обилии, как на заре их романа. Полли с облегчением видела, что он не проявляет нездорового интереса к новым средствам, повышающим сексуальность, и предпочитает довольствоваться тем, что занимается любовью раз в неделю, иногда два, но чаще раз в две недели, и такая заданность превращает удовольствие в довольно пресный, однообразный и размеренный ритуал с ограниченными результатами, всегда непредсказуемыми, но ожидаемыми. Порху, чья зависть к соперникам по ремеслу никогда не доходила до злобности, был в восторге от оборота, придуманного Джоном Апдайком в его «Возвращении Беча», где речь идет о том, как семидесятилетний спал с двадцатилетней: «Было нелегко, но они трудились». Удачно схвачено, настоящая жемчужина, считал Порху, ей тоже место в каком-нибудь зале славы, а не только в сборнике цитат. Что до их теперешней половой жизни, он положил за правило работать или заниматься посторонними вещами до тех пор, пока Полли не «дойдет до кондиции», то есть не загорится желанием и не начнет сама любовную игру, и тогда он неизменно отзывался тем же и с той же целью. Упадок собственной эротической агрессивности он оправдывал тем, что слишком часто разочаровывался, беря на себя инициативу предварительных ласк и предлагая ей немедленно бросить, что бы она ни делала, и ложиться с ним в постель. Он уверял ее и сам уверился, что если не сможет иметь ее, когда хочет, то у него просто поникнет страстность и пропадет влечение. Так оно и было.

За всю его взрослую жизнь у него было по меньшей мере две женщины, с которыми он наслаждался любовью как хотел и когда хотел, в любое время дня и ночи. Он часто вспоминал об этом, но вслух сказал один-единственный раз. Теперь, когда он женат на Полли, у него не было ни одной.

У каждого из них имелись свои маленькие секреты, скрываемые от другого. Он не сказал, что взял рецепт на голубую таблетку и что спрятал закупоренный пузырек в углу ящика между носками, где, он знал, она найдет его, когда будет менять белье. Она и впрямь нашла и, в свою очередь, ничего не сказала, предпочитая посмотреть, что будет дальше. Ждала она порядочно, потом почувствовала разочарование, еще позже ей показалось, что ею пренебрегают, что ее оставили, поскольку он не предпринял решительно ничего, чтобы испробовать новейшее средство — ни с нею, ни с кем бы то ни было еще. Пузырек оставался нераспечатанным. Надувшись, она упустила из виду, что он тоже страдает от артрита, от того, что плохо гнутся конечности, от затрудненности дыхания и болей в колене и пояснице, когда надевает башмаки. Что он отнюдь не юноша, напротив, стареет с каждым днем. К тому же чем дальше, тем дольше он одевался и раздевался, и даже сесть на стул без того, чтобы не шлепнуться на него, стало не так просто, как прежде.

В общем, если уж говорить начистоту, Полли, как и все мы, человечек часто скучный, и это качество также привлекало его в ней. Он сам скучная личность, сознает это и не силится дома показать, что он другой, — разве что в компании, когда имело смысл казаться живым и остроумным. Заурядная, стареющая и скучная — именно эти достоинства он надеялся найти в женщине в ту пору, когда они познакомились, и поэтому им теперь удавалось регулярно достигать того привычного отлаженного состояния семейного спокойствия, которое иногда по ошибке принимают за супружеское счастье. Когда они ссорились, то ссорились по пустякам и по несходству характеров. Даже из-за политики не могли поспорить. Порху, всю жизнь бывшего либеральным радикалом, теперь мало интересовало, что происходит в Вашингтоне. Его отношение к власти было однозначным: он ни во что не ставил обе партии, от души презирал и занимающих высокие посты, и их противников, жаждущих сменить первых, и вообще всех политических прихвостней. Он придумал афоризм, который остерегался повторять слишком часто: ни один претендент на выборную должность не достоин ее. Когда ему в голову приходила фантазия оставить Полли, он тут же понимал, что только раздражение настраивает его мысли на такой лад и что все его порывы — пустые мечты. Таким же мальчишеским было заблуждение, что, реши она покинуть его, он не станет ее отговаривать. Но во всех этих маловероятных сценариях фигурировала другая женщина, ожидающая за кулисами своего выхода, женщина восхитительная, какой он еще не встречал, женщина, которая сумеет держать в порядке небольшой дом на побережье и небольшую квартиру в городе, которая умеет готовить, шить, вешать картины, чинить калитку и водопроводные краны, женщина, безошибочно подходящая ему как женщина в любую минуту и ныне и присно. Однако едва он сходил со сцены в зрительный зал, едва отодвигался на окраину прекраснодушных грез, тут же со всей очевидностью видел, что такого человека не было и нет. Теперь такие порядки пошли, что женщина, которая захотела бы таскаться по магазинам и вовремя подать приличный обед, — больше чем женщина, она — жемчужина, таких днем с огнем не сыщешь. А Полли, дочь школьного директора в каком-то забытом Богом уголке Небраски, отлично управлялась с молотком, кусачками, электрической отверткой и ножовкой.

Даже в разношерстной компании друзей, которых у них было предостаточно и на побережье, и в городе, Порху любил брякнуть в шутку или всерьез, что достиг такого возраста, когда влюбляться уже экономически неэффективно.

Тем, кто не понял хохмы, объяснить было проще простого. Другим же, тем, кто когда-то любил и отлюбил, объяснений не требовалось.

Развод — тоже операция экономически неэффективная.

Брак — предприятие экономически эффективное.

Правда, мысль о том, чтобы пожить одному, была соблазнительна во многих отношениях, но только при условии, что кто-то будет под рукой, чтобы стирать, делать уборку в доме и менять перегоревшие лампочки. Как герой одного из своих романов, он был готов голодать, нежели готовить себе еду.

Что до теперешних трудностей в работе, Порху иногда находил утешение в таком оправдании: может быть, он как идеалист ставит перед собой слишком высокие цели и как человек непрактичный замахивается на что-то грандиозное? Может быть, опустить планку пониже? Они несколько раз доверительно обсуждали этот вопрос за арманьяком или иным послеобеденным напитком, когда каждый чувствовал близость другого (а когда они за рюмкой чувствовали взаимную близость, можно было не сомневаться, что она вскоре расчувствуется и начнет ласкать его, так что в итоге желание приведет их в постель). Он был преисполнен непоколебимой решимости сделать так, чтобы очередной его роман, возможно, последний, провозгласили лучшей его вещью, которая в год публикации должна принести одну-две высшие литературные премии — премии долгожданные, но по каким-то причинам ускользавшие из его рук, хотя не решил окончательно, что это будет за роман и о чем. Хватит с него сборников рассказов, пора бросить писать для журналов… Нет, не комический роман, на них неважный спрос, и они обычно не укрепляют интеллектуальную репутацию автора… И не роман «под ключом»:[1] он просто не видел ни одной сколько-нибудь заметной общественной фигуры, о ком стоило бы писать, и лишь пару таких, о ком стоило почитать… Да, и, разумеется, никаких притч, аллегорий, фантазий, нет, сэр, это не для него… Экспериментальная проза — да, но чтобы без фокусов и новшеств, модерн устарел. Чего ему действительно хочется… Порху решительно не знал, чего ему хочется.

Предварительные раскопки, проделанные в порядке подготовки к лекции, которую он подрядился прочитать, принесли массу свидетельств того, как печально кончалась карьера многих прославленных мастеров, как падала кривая их популярности, какие слабые, незначительные вещи выходили из-под их пера. Потом, отвечая на вопросы аудитории, он без труда приведет дюжину примеров. Конечно, есть исключения из правила, тот же Генри Джеймс. Но Джеймс вообще загадочная фигура. Как загадочно и темное, зато часто цитируемое высказывание Т. С. Элиота о том, что у Генри Джеймса «такой утонченный ум, что ни одна мысль не может нарушить его спокойствия».

Порху давно перестал спрашивать себя и других: а что это, собственно, значит, черт побери?

Он не нашел ключика к этому высказыванию и в целях самообразования выбирал такие земные, близкие к жизни цитаты, как запись герцогини Мальборо, сделанная ею то ли в дневнике, то ли в письме: «Вчера ночью мой господин воротился с войны и ублаготворил меня два раза, не снимая сапог».

Вот где без затей, просто и ясно как Божий день. Порху еще раз сделал зарубку в памяти прочитать дневники и письма герцогини Мальборо. Наверное, возьмется за них, как только закончит «Дневник» Пипса,[2] если, конечно, когда-нибудь примется за него — как-никак шесть томов написал старик. Мысли Порху вернулись в более подобающее и привычное русло горьких раздумий. Ему с его аналитическим умом было очевидно, что угасание созидательных импульсов указывает скорее на его слабоволие, нежели на иссякание таланта. Я не допущу, чтобы он подумал, будто те писатели, о которых он расскажет, растратили свои силы, исчерпали источник творческого вдохновения. В конце концов, они знали больше, чем он, и накопили широчайший опыт в технике прозы, и если память нынче не так услужлива, как бывало, на то и существует «Тезаурус» Роджера, чтобы пополнить свой словарь. Стал быстрее уставать? Но ведь всегда можно поработать час вместо двух и прилечь посреди дня лишний раз — разве не так?

Однажды он шепотком поведал Полли и сам едва не поверил, что ему не хотелось бы увенчать свой путь «Признаниями авантюриста Феликса Круля» после «Волшебной горы», книг об Иосифе, «Доктора Фаустуса» и «Тонио Крёгера», хотя он променял бы все свои сочинения за одного «Круля». Для человека его, Порху, возраста последний роман Томаса Манна был как раз подходящего объема. Не слишком тоненький, чтобы без нареканий называться романом, и не слишком толстый, чтобы взяться за него без особых опасений не закончить. В числе первых произведений, казавшихся ему возможным примером, было «Падение» Камю — в силу его ограниченного листажа и философской глубины, хотя… хотя, припоминал он, никак не мог взять в толк, почему книжицу хвалят как высокую прозу и откуда такой читательский резонанс. Недавно он вторично перечитал ее и опять не нашел ответа. Полли, гораздо более прилежный и усердный читатель, чем он — она бестрепетно одолела Пруста и Роберта Музиля, — и та не сумела проникнуться Камю. Джойсовский «Портрет художника в юности» тоже годится и по объему и по материалу, но Порху, к его теперешнему сожалению, уже опубликовал мемуарную книгу о своем детстве и жизни в семье на Кони-Айленде, а воспоминания о военных годах и послевоенном житье-бытье рассеяны по всем его романам. Еще одна хорошая и подходящая по размеру книга — это «Плавучая опера» Барта, такую он осилит… Не может же он в его годы ставить перед собой монументальную задачу, которая потребует труда лет на пять! Порху знал, что ему не хватает той специфической остроты художнического видения, какой обладают сегодняшние английские романисты, такие, как Йен Мак-Юан или Анита Брукнер, умеющие втиснуть многослойный сюжет и широкие географические дали в компактный текст на пару сотен страниц. «Записки из подполья» или «Превращение» — такие вещи вполне в его духе, хотя обе слишком коротки, не составят полновесного тома. Конечно, он запросто доведет их до желаемого объема — стоит только уснастить динамичными диалогами и добавить несколько сцен, исполненных символики, язвительной сатиры и едкого психологизма. Беда в том, что обе вещи давно написаны. Люди, кажется, забыли фолкнеровского «Медведя». Над этим стоит подумать, м-да. Однако, если он попытается подражать Фолкнеру, «Медведя» сразу вспомнят, как злорадно вспоминают роман «Когда я умирала», когда кто-нибудь пытается позаимствовать его форму или содержание. Вдобавок сможет ли он достичь мифологической масштабности «Медведя» в декорациях Нью-Йорка или Истгемптона, а других мест он не знает? И как ему могло прийти в голову вообразить себя чем-то вроде Фолкнера и мечтать о шедеврах? Разве может появиться второй Мелвилл с его «Моби Диком» и «Мошенником»? Мне пришлось исподволь напомнить Порху, барахтающемуся в луже самоуничижения, что Фолкнер в пьяном виде свалился с лошади и расшибся насмерть, когда ему было шестьдесят пять, а Мелвилл умер в нищете и безвестности, так и не найдя издателя для своих поздних вещей, которые в нашем веке стали считать классикой. Так что Порху, который неплохо устроился в жизни и не собирался жить хуже, который не испытывал недостатка в издателях, жаждущих взглянуть на очередную его рукопись, во всяком случае, что касается тех роковых обстоятельств — куда удачливее своих славных предшественников.

Нет, проще написать новую «Илиаду».

Правда, к вечеру того же дня его начали одолевать легкие сомнения насчет «Илиады» и Геры как героини и повествовательницы, а когда он проснулся на следующий день, его вера в Геру улетучилась, как утренний туман. Будь она хоть сто раз богиня, ему придется иметь дело с еще одной хнычущей бабой, не знающей, что делать со своим гулящим мужиком. Он уже где-то вывел одну такую и, кажется, не один раз. Другое дело, если бы она сама крутила на стороне! Но нет, на этот счет никаких изысканий не надо. Хотя однажды глупое тщеславие довело Геру до состязания в красоте с Афродитой и до проигрыша, она была все-таки богиней брака, покровительницей семьи и домашнего очага и никаких любовных приключений не имела. Куда ей, добродетельной и сварливой зануде! Очень может статься, что под его пером Гера из гречанки превратится в еврейку. Даже бесстрашно вложив в ее уста слово «мочалка», Порху с Герой не чувствовал себя в своей стихии. «Мочалка» — еще одно малопристойное словцо, но, как и глагол «трахаться», постепенно укореняется в современной речи, особенно среди женщин. Девчонки произносят его без тени смущения. Матери пользуются им, выговаривая непослушным дочерям, а дочери то и дело критикуют матерей, этих старых мочалок. Футбольные болельщицы давно освоили мужской словарь, а теперь ему научилась и томсойерова тетя Полли.

Порху вдруг подумал о «Лолите». Потом вспомнил набоковский пародийный «Бледный огонь». Оригинальный по замыслу, он был создан специально для эрудированной аудитории, какую, без сомнения, и составляют его читатели. Но этот беззастенчивый выдумщик Набоков уже написал «Огонь», будь он неладен! «Лолита» совсем не в его вкусе, но в самой идее секс-романа что-то есть. Более подходящей вещи для продажи прав киношникам нельзя и придумать, и дополнительная реклама с привкусом скандальности еще раз объявит миру о неугасающем, ищущем таланте Юджина Порху.

Все это замечательно, но — не для него. Книга о сексе на неуловимой грани порнографии — нестареющая, вечная тема, книга на все времена, но увы, ему не подходит…

Погоди, погоди, а что, если так:



СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ МОЕЙ ЖЕНЫ
Новый роман
ЮДЖИНА ПОРХУ

Название определенно щекотало воображение.

Всякий раз, упомянув его в разговоре, Порху как сыр в масле катался в сальных смешках. Долорес буквально стонала от хохота. Даже Фред, ее муж, все еще пописывающий критические статьи для академических журналов и критически обозревающий там же книжные новинки, отбросил строгий вид и громко фыркнул с заднего сиденья автомобиля.

— Да с таким названием, — вещал расслабившийся Фред, пока они катили в рыбный ресторанчик в Монтоке на традиционный воскресный обед, — тебе и книга не нужна.

Нелза жадно ждала подробностей. Ее муж Джордан молча скалился, похотливо предвкушая поток непристойных шуточек, которые как из рога изобилия посыплются из неистощимых недр сладострастного юмора. Иногда возникало недоумение, главным образом со стороны положительных женщин, но и то только в первый момент. Существенное исключение составляла, разумеется, Полли. Когда бы ни заходила речь о романе, Порху загорался, видя бросаемые исподтишка любопытные взгляды на краснеющую Полли. Народу, натурально, хотелось знать, как она относится к идее мужа. Смущенная Полли растерянно ерзала на месте и негромко смеялась.

— Это не обо мне, — возражала она, едва не плача, если ее спрашивали в упор. — Думаю, что не обо мне. — И добавляла, наигранно хихикнув: — Он недостаточно меня знает.

— Господи, ну что вы все таращитесь на Полли? Я же роман пишу, а не биографическую справку, — говорил он с шутливой неискренностью, изо всех сил стараясь, чтобы ему не поверили. — Вы что, забыли, что, кроме нее, у меня было еще две жены? Честно говоря, мне вряд ли захочется писать о них или о себе. Даже если сложить наш с вами сексуальный опыт, он и тогда не стоит книги. Я, во всяком случае, не намерен тратить три-четыре года ни на одного из нас. Я должен выдумать человека, понимаете? У меня множество знакомых, друзей, но никто из них не годится на роль героя романа. Что, вы претендуете на такую роль? Отлично, тогда поведайте нам, чем замечательна ваша половая жизнь!

Тема оказалась самой подходящей для оживленного застольного разговора. Нацепив маску объективного исследователя, Порху с дьявольской хитростью ставил каверзные вопросы. Попавшие в его силки сделали такие неожиданные признания, что удивили своих супругов. Стоило ему коснуться мастурбации, как женщины засмущались, заерзали, словно им предъявили компромат, а мужчины молодецки приосанились, очевидно, припоминая свои разбойные проделки. Дружеские перебранки Порху и Полли по поводу секс-романа вылились в бесконечный розыгрыш. Он видел, что ей становилось не по себе, как только внимание окружающих переключалось с него на нее, видел, что она недовольна и ей неприятна мысль о такой книге, потому что сама она ни разу не заговорила о ней. За легкомысленной болтовней с приятелями он искусно прятал неопределенность своих намерений. Никто не знал, шутит он или нет. Порху по праву заслужил репутацию шутника в литературе и в жизни. С самой серьезной физиономией он мог плести несусветный вздор до тех пор, пока ему не переставали верить. Друзья напрасно доискивались, действительно он садится за скандальную писанину или валяет дурака. Порху не мог удовлетворить их любопытство, даже если бы пожелал: он и сам не знал, садится он за секс-книгу или морочит людям голову.

Судя по реакции ближайшей аудитории, секс-роман был верняк. Эдит и Алан просили позволить им прочитать рукопись, даже по частям. Кен тоже захотел полистать ее, а Марисса, его жена, умалчивая о себе, выразила готовность — если на то будет воля Порху — опросить бывших девчонок-подружек насчет их первых половых опытов. Почти все знавшие о дерзком замысле Порху предсказывали несомненный успех. Пухлый кирпич-бестселлер — именно о таком он втайне мечтал всю жизнь. С книгой, правда, была одна большая проблема: ее еще надо было написать.

Конечно, тема, подсказанная названием «Сексуальная жизнь моей жены», содержала такое обилие узнаваемого материала, что читатели обоего пола и любого возраста найдут в нем что-то свое, личное, пережитое или придуманное. Но у Порху пока еще не было сколько-нибудь ясного представления, о ком или о чем будет роман. На данном этапе у него было только название. Автору, который у критиков-текстовиков славился броскими зачинами и концовками и тем немало гордился, было непереносимо сознавать, что он не в состоянии выжать из себя удачную ударную первую фразу.

Его бесило, что единственное идеальное начало, которое не выходило из головы, принадлежит Джулиану Барнсу. Им открывался его первый роман «Метроленд». Порху с завистью и восхищением вспоминал эти слова, сказанные героем-рассказчиком: «Первый раз я увидел, как моя жена ложится в постель с любовником, в большом зале…» и дальше в том же духе. Последующее объяснение вполне отвечало ожиданиям: его жена была актриса, играющая роль коварной изменницы в фильме на экране.

Господи, одну фразу, только одну фразу! Такую, чтобы под стать необозримым горизонтам, заключенным в названии, настоящей находке, словно посланной ему свыше. Только одну счастливую фразу, дальше само пойдет. Но каждый раз, когда он сидел, в бессильном упрямстве уставившись на страницу, где крупно, как на титульном листе, было написано «Сексуальная жизнь моей жены», перед глазами неизменно вставал злополучный зачин Джулиана Барнса, и им овладевала смертельная обида на англичанина: такое должен был написать он, Порху.

— Послушай, Полли, — сказал он как-то вечером после воскресного обеда в Монтоке. Полли сидела за своим письменным столиком под старину, стоявшим в их просторной спальне. Она знала, что муж уважает права на уединение и личные дела больше, чем Господа Бога, конгресс и конституцию Соединенных Штатов, и никогда не заглядывает сюда, если только не ищет запропастившийся телевизионный пульт. Полли держала на столике письма, счета, квитанции и прочие бумаги. Здесь же лежала стопка книг, которые она собиралась прочитать, рядом под стеклянным пресс-папье — растущая пачка газетных вырезок: рецензии на новинки, которые она тоже хотела прочитать, несколько блокнотов и пара тетрадей на спиральках и без, служившие адресно-телефонной книгой, а может быть, и дневником — Порху не интересовался. — Помнишь, однажды ты рассказывала… это было скоро после нашего знакомства… как ты была девственницей и тебе это надоело? Как ты со своей подружкой… кажется, ее звали Рут… была на Кейп-Код и как вы оказались ночью в одной комнате с двумя парнями. Вы познакомились с ними за пару недель до этого и…

— Нет, — перебила Полли, — не помню.

— Помнишь, конечно, помнишь, — не отставал Порху. — Неужели забыла? Ты тогда еще впервые оказалась на Кейп-Код…

— Я ни разу не была на Кейп-Код с Рут.

— Ну, может быть, это была Донна. Ты рассказывала мне, но…

— Ничего не помню, — соврала она. — Слишком давно все было.

Порху понял, что она хочет отвязаться от него.

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Давай другой сюжет. Когда ты была на Бермудах… тот, единственный раз… тебе понравилась ананасная настойка или что-то в этом роде… ты выпила лишнего и обнималась в комнате с парнем, потом оказалось, что это не тот парень, с которым…

— Не было этого со мной, — отрезала она.

— Ладно, — сказал Порху, поняв, что легче играть по ее правилам. — Когда-то ты начала рассказывать смешную историю о знакомой девице и о парне с одним яичком… потом мне позвонили, я долго разговаривал, а когда кончил, ты отвлеклась, не досказав. Расскажи снова.

Полли презрительно хмыкнула.

— Наверное, это было с одной из твоих бывших жен. Или с какой-нибудь приятельницей — дорогушей, как ты их называешь.

— Да, но ты была одной из них, не забудь… Не хочешь — не надо. Давай о другом. Для романа мне нужно знать некоторые вещи. Скажи, вот когда женщина присаживается, чтобы помочиться…

— Мне готовить ужин, или ты куда-нибудь сходишь поесть? Черт-те что начинаешь городить.

— Насчет ужина решай сама. А городить приходится, ведь я хочу писать с точки зрения женщины. Мне надо знать…

— Узнавай у кого-нибудь еще!

— Ты что, не помнишь, как мочатся?

— Никогда не хочешь сам. Вечно перекладываешь решение на меня.

— Ты сама не хочешь, — возразил Порху. — Я давно принял решение, чтобы насчет ужина решала ты. Ты, вижу, не в восторге от идеи секс-книги?

— Она меня не касается.

— Нет, касается, раз ты не в восторге. И меня касается, мы, как говорится, одна плоть. Что тебя смущает?

— Ты же видишь, как реагируют люди. Как смотрят на меня. Они думают, что книга будет про меня… или про нас.

— Но это только поначалу. И вообще все мы больше дурачимся. А когда люди прочитают, то поймут, что книга скорее о мужчине, чем о женщине. Если не хочешь, ты только скажи. Я недалеко ушел.

— Нет уж, пожалуйста, продолжай, — воскликнула Полли с нервным смешком. — А то опять свалишь на меня, будто я виновата. Раз говорят, что замысел хорош…

— Еще бы не хорош! Но я брошу, если хочешь. У меня полно хороших замыслов. Скажи по совести, дорогуша, — если бы вышел чей-нибудь роман под таким названием, ты захотела бы его прочитать?

— Сгорала бы от нетерпения.

— Вот как? Ну что, мне бросить?

— Нет, не бросай! Брось болтать об этом, даже в шутку. Хочешь писать — пиши. Зачем отказываться от хорошей идеи? Вообще-то я не против книги. Я против дурацких вопросов, которыми меня закидали. Я им не девочка.

— Хорошо, но чтобы продолжать, мне нужно кое-что разузнать.

— Разузнай в другом месте. Я ничего не помню. А если бы что-то и помнила, то уж с тобой не стала бы обсуждать.

— Прекрасно! Благодаря этой книге ты сделаешься знаменитостью. Я буду давать тебе на прочтение отдельные главы по мере их готовности. Чтобы ты убедилась, что ничто не вызывает возражения.

— Уже предвкушаю удовольствие, — сказала она сухо, не скрывая сарказма. — Постарайся, чтобы меня там было поменьше.

— Тебя там вообще не будет.

— Люди все равно будут узнавать меня. Почему бы тебе не взять своих бывших жен? Или даже школьных подружек? Они в этом смысле куда интереснее.

— Очень может быть. Эти главы я тебе тоже дам.

— Предвкушаю двойное удовольствие… Джин, выслушай меня. Хватит откладывать. Начинай работать. Ты гораздо лучше, когда работаешь — над чем угодно, но работаешь. И мне тогда лучше. Пожалуйста, постарайся написать еще одну хорошую книгу!

— А что я, по-твоему, делаю? — сердито отозвался Порху, отворачиваясь к своему столу, чтобы занести на карточку мысль, которую я только что вложил ему в голову. Благодаря мне он тут же припомнил давние золотые деньки, когда имел связь с медсестрой-разведенкой, которая однажды в самую страстную минуту внезапно остановилась и деловым тоном, с клиническими подробностями объявила, что у него геморроидальное кровотечение. Потом я дал ему возможность взвесить в свете теории познания еще одну мыслишку для нашей книги, касающуюся коренного различия между стареющим мужчиной и входящей в почтенный возраст женщиной. Если Порху сейчас совершенно не волновало, какие сексуальные номера откалывала Полли до или во время первого замужества, то ее ревнивая враждебность к его прежним женщинам росла с каждым годом. Я подумал, что пусть он довольствуется упрощенным объяснением причины: его женщины были тогда молоды и оставались молодыми в глазах Полли, тогда как ее молодость давно прошла. Порху не сразу осознал, что очевидное и оттого вдвойне обидное поражение в только что закончившейся супружеской стычке еще не повод для тягостных раздумий о желательности развода. Вместо этого по моему хотению он начал размышлять над несговорчивостью Полли и ее недостойной тактикой относительно платяных шкафов. Как и обе бывшие его жены, она давно заполнила свои шкафы, конечно же, самые вместительные, и теперь постепенно стала оккупировать те, которые отведены ему, что периодически вызывало у него раздражение — когда хватало досуга раздражаться, то есть лелеять столь сладостное для всех нас чувство возмущения чужой несправедливостью и сознания собственной правоты. Порху без труда мог бы назвать десятки вещей, которые раздражали его в Полли. Правда, иногда он задавался вопросом, какие недостатки видит она в нем. О некоторых он догадывался: не ходит в кино и не желает слышать о фильмах, которые она посмотрела без него; небрежно складывает свитера, когда кладет их на полку; не чистит, в отличие от нее, зубы после каждой еды; уходит от разговоров о том, о чем ей хочется поговорить; заигрывает даже с девочками-подростками — дочками соседей и приятелей; его любят женщины: он так обаятелен с ними. С ней он тоже был обаятелен — поначалу, но теперь, когда они вместе, как Зевс и Гера, в обаянии нет необходимости. Она привыкла к этому. Привыкла к тому, что он обрывает ее, если она пытается объяснить понятное ему и без объяснений. Иногда ему было скучно с ней, и он не скрывал этого; он быстро уставал от компании тех, с кем любил бывать. Она чувствовала, хотя не облекала это чувство в слова, что он — из тех, кто при всей душевной доброте поглощен собой и не способен посвятить себя другому человеку. Порху придерживался прямо противоположной точки зрения на себя и возмутился бы, если бы кто-нибудь сказал, что о ближнем он думает меньше, чем о себе и своей работе. При желании я мог бы гораздо больше рассказать о Полли. Я мог бы показать ее мудрой и дальновидной или болтливой и ограниченной, слабовольной или упрямой, высокой или коротышкой, блондинкой или брюнеткой, доброжелательной, но скрытной или злой, но искренней. Замкнувшейся в трагической скорлупе обманутых надежд или целиком отдавшейся заранее проигранным битвам за предоставление прав национальным и иным меньшинствам. Я мог бы сделать ее какой угодно и кем угодно, фигурой из жизни и в известном смысле более жизненной, чем в жизни, какие обычно рисуются в литературе. Но мне не хочется этого делать. Конечно, я не мог бы выставить ее легкомысленной и недалекой, поскольку она читает Пруста и Музиля. С другой стороны, их легко поменять на журнальчики вроде «Пипл» или «Вэнити фэр» и так же легко наделить ее страстью к рок-н-роллу вместо поразительного богатства струнных и фортепьянных концертов, созданных Шубертом в последний год жизни, когда он, несчастный молодой человек, узнал, что заразился сифилисом и, вероятно, скоро умрет. Но мне, повторяю, больше не хочется вдаваться в ее характер, как и Порху. Я мог бы легко развить ее образ, но дело это трудное. Тут требуется длительная кропотливая работа, а Порху — человек нетерпеливый. Писательское поколение, идущее за ним, и новая волна романистов и рассказчиков теперь делают это лучше. У них есть вкус и время. Пусть пишут, мы не возражаем.

Полли обожает Шуберта, потому что я так хочу. Может показаться странным, что поклонница Шуберта и серьезной литературы иногда выставляет себя дома пустой болтушкой, но люди в действительности не такие цельные и последовательные, какими бывают в романах, за исключением произведений Достоевского, у которого все герои полусумасшедшие, что делает их похожими на нас и наших знакомых. Сам Достоевский тоже полусумасшедший, как и все мы, — между ним и Генри Джеймсом существует большая разница, и люди ее уловили. В качестве компенсации за обиду, нанесенную вражеским вторжением Полли в его шкафы, Порху милостиво позволял себе утешиться тем, что в постели перед отходом ко сну почувствует под ладонью соблазнительную округлость женского бедра. Он знал это тело и эту женщину и не считал необходимостью исполнение супружеских обязанностей, если только гормоны не побуждали его к этому подвигу. В ящике комода среди носков он спрятал непочатый пузырек с виагрой, зная, что жена непременно найдет его там. Ему не хотелось, чтобы Полли знала, будто он нуждается во вспомогательных средствах. В другом месте, куда она ни за что не полезет, он приберегал второй такой же нетронутый пузырек на тот маловероятный случай, если он даст себе волю влюбиться в какую-нибудь молодую женщину, которая охотно согласится переспать с ним, молодую женщину лет этак сорока пяти — пятидесяти. Здесь же на втором этаже, рядом с их спальней, находилась другая спальня с подушками в наволочках на свободной кровати и аккуратно сложенным одеялом, куда мог удалиться тот, кого побеспокоят храп, чих и прочие гнусавости — следствие старческого непорядка дыхательных путей у другого.

Когда Порху с торжественным видом объявил Полу, своему любимому редактору, название новой книги, тот смачно хохотнул. А Пол не из тех, кого легко рассмешить.

— Ты это серьезно?

Пол сам становился серьезным, когда натыкался на стоящую книгу или идею. Добросовестно трудясь всю жизнь, он испытал множество разочарований и, зная, какие непролазные завалы ловушек поджидают каждого редактора, всегда был настороже.

— Да, думаю, что серьезно, — отвечал Юджин Порху. — Фреду Карлу идея понравилась. Сказал, что нам незачем печатать текст.

— Конечно, незачем. Напечатаем супер, а страницы оставим пустыми.

— Жалко, что нет списка бестселлеров на обложку, правда?

— А как Полли смотрит на это?

— Понятно как, — вздохнул Порху. — Но она согласна, что такой роман — верняк. Впрочем, она не вмешивается.

— У тебя нет желания рассказать в двух словах сюжет? Основную, как говорится, линию? — спросил Пол.

— В том-то и загвоздка, — хмыкнул Порху, — над сюжетом придется попотеть. Пока ни малейшего представления. Но я вот о чем думаю — что сделал бы Флобер, имея такое название? Ты можешь представить «Мадам Бовари», написанную с точки зрения ее мужа?.. Послушай, ты действительно полагаешь, что между обложками надо что-то напечатать? Разве нельзя оставить пустые страницы?

— Можно, все можно. — Пол растянул рот в улыбке. — А еще лучше опубликовать один супер и сэкономить на производственных расходах. Как будто его и не было, текста.

— И будут покупать?

— Думаю, будут. На первых порах. Но только не за двадцать пять долларов, а за десять центов. Потом пойдут слухи, разговоры, и нам крышка. Кстати, представляешь, какой у тебя будет гонорар за десятицентовый супер?

— М-да… Ничего не попишешь, придется писать.

— Ничего, попишешь.

— Надо только подумать — о чем.

— Подумай.

— Это нетрудно. Чего-чего, а секса в наши дни хватает.

— И то хорошо. — Пол успокоился, видя, что проблема не требует неотложного практического решения. — Ты действительно намерен писать эту самую секс-книгу?

— Конечно, нет, — признался Порху. — Но ты пока никому ни слова.

— О'кей! А что тем временем?

— Тем временем?

Тем временем я вложил в голову Порху динамичный, звонкий, многозначительный зачин другой книги. Я был уверен, что он ухватится за него и потом растеряется, не зная, что с ним делать. Зачин такой: «Говорят, что младенец родился в яслях, но я, честно говоря, в этом сильно сомневаюсь».

Как и следовало ожидать, Порху тоже быстро засомневался и снова стал подумывать о Гере, важной богине домашнего очага, которую можно подать в комическом свете, о ее соперничестве с прелестницей Афродитой, о ее супруге, хамоватом Зевсе, считавшемся большой шишкой на Олимпе, — гм-гм, в этом раскладе что-то есть. Пока он присматривался поближе к древнегреческим богам и богиням, я легонько подтолкнул его на окольную тропку, где он, напрасно потоптавшись несколько недель, ничего не нашел. Но кто знал, что его скитания будут бесплодны и на этом пути, который назывался:



БОГОВА ЖЕНА
«Богова жена с самого начала была против.

— Зачем тебе это нужно?

— Мне нечего делать.

— А что ты делал все это время?

— Ты прекрасно знаешь, что я делал, — отвечал Бог. — Ничего.

— Ну и продолжай ничего не делать.

— Ничего не делать? Скучно.

— Смотри, накличешь беду.

Истинная причина ее дурных предчувствий лежала в опасении, что Бог будет уделять ей еще меньше внимания, чем уделял испокон веку, то есть практически никакого, что, занятый забавы ради сотворением мира, он не будет проводить с ней столько времени, сколько прежде, когда ему нечего было делать.

— И какими же ты их хочешь слепить?

— Такими, как мы.

— Как мы оба? Это обязательно? Я так располнела в последнее тысячелетие — не заметил?

— Только они будут поменьше.

— Надеюсь.

— Я начну с одного… нет, с двоих. Человеку нехорошо быть одному, правда? Сделаю их мужчиной и женщиной, как и мы с тобой, по нашему образу и подобию.

— И тоже голых?

— Чем плохо быть голым? Правда, когда холодно…

— Что такое „холодно“?

— Так, одна мыслишка взбрела в голову… „Холодно“ — это такая штука, с которой стоит поиграть и посмотреть, что это такое. Я сотворю „холод“ и сотворю „тепло“ — как, звучит?

— Это выше моего разумения. А что я, по-твоему, должна делать, пока ты играешь с „холодом“ и „теплом“ и гадаешь, что из этого получится?

— Делай что хочешь. Что ты делала все это время?

— Ничего не делала. Ты, конечно, и этого не заметил.

— Тогда тем же и займи себя всю оставшуюся вечность. Если хочешь, конечно. А меня теперь интересуют всякие новые штуки. Хочется посмотреть, что из них получится.

— Думаешь, ты такой умный? Знаешь все на свете?

— Да, я знаю все на свете. Ты это знаешь.

— Тогда зачем тебе смотреть, что получится? Думаю, ты пожалеешь.

— Почему я должен жалеть? И как я могу знать, что все знаю, пока не постараюсь узнать? Они будут обожать нас, все будут обожать. Потом я сделаю так, чтобы они плодились и размножались.

— По-моему, они возненавидят тебя. С чего ты хочешь начать?

— Я как раз раздумываю над этим. Наверное, начну с большого взрыва, который расколет твердь и отделит землю от неба и сушу от моря. Ну, и так далее. А наверху зажгу сверкающие звезды — для тебя.

— Ой, старик, накличешь ты беду.

— Неужели я не справлюсь с бедой?

— Откуда ты знаешь, что справишься? У тебя никогда не было беды.

— Но я же знаю все на свете, сколько раз тебе повторять! Люди будут делать то, что я захочу. А если надоест, нашлю на них потоп.

— А вдруг они не послушаются?

— Я же говорю, устрою всемирный потоп или еще один большой взрыв. Вот смеху будет…

— Смеху? Из-за чего?

— Пока не ведаю, но мы узнаем».

— Ну да, конечно, еще бы, — угрюмо усмехаясь, опять сказал Порху вслух, не заметив, что заговорил сам с собой. Отчаявшись, он оторвался от исписанной страницы.

Взяв такой шутовской тон, подумал он, можно продолжать до бесконечности, и тут же увидел параллели между «Боговой женой» и фрагментами из «Дневника Евы» Марка Твена, который тот тоже не сумел закончить. Теперь Порху догадывался, почему это произошло. Настроение у него ненадолго поднялось, он улыбнулся, с удовольствием припомнив запись Евы о великом научном открытии Адама — что вода всегда стекает вниз.

Порху, естественно, понимал, что при таком зачине он должен сразу же выработать новый убедительный подход к истории первых людей. Другого выбора у него не было. Слабость «Боговой жены», одна из слабостей — а Порху был непримиримее к недостаткам в своих писаниях, чем в романах друзей и коллег, — состояла в том, что вся соль романа заключается в первых репликах, а потом быстро рассасывается. Дальше неизбежно пойдут назойливые повторы, пародии на наиболее известные библейские эпизоды, которые нещадно эксплуатируются в песне, прозе, театре и на экране. Если двигать эту все еще казавшуюся неисчерпаемой тему, он должен превзойти предшественников, добавить что-то свое, новенькое, оригинальное, обогащающее структуру книги и обнаруживающее ее философскую глубину и драматизм.

Это «новенькое» вдруг нахлынуло на него волной небывалой силы, и он поспешил закрепить наитие на бумаге, переделывая кое-какие строки, написанные на желтых разлинованных листах его большого блокнота. Мало сказать, что это находка! Он предвкушал фурор, который произведут эти страницы на редактрисс-феминисток, все больше забирающих власть в издательском бизнесе.

— Я тебе вот что скажу, — продолжал торопливо писать Порху. — Ты у меня будешь отвечать за женщин. Вероятно, мне потребуется помощь, чтобы присматривать за ними, когда они станут плодиться и размножаться. Мы устроим игру, о'кей? Ты против меня. У тебя женщины, у меня мужчины. Посмотрим, кто из них лучше! Ну, начали…

И только потом, когда он клал последние мазки, картину вдруг стало застилать мороком. Но это было потом, а тогда в новом порыве вдохновения он голосом, хрипловатым от распирающих его чувств, сообщил Полли, что он опять в форме и до деталей продумал замечательный замысел.

В тот день под вечер они занялись любовью.

Потом Полли занялась ужином.

Она ходила по дому напевая, радуясь за него: вот, снова взялся за интересную работу — и за себя: хорошо, что бросил ту противную книгу и избавил ее от сравнений и догадок, вызванных трепотней о сексуальной жизни его жены. Трепотня, правда, не прекратилась сразу и совсем. Следующие две недели друзья не раз пытали его насчет книги-«клубнички», и он с удовольствием распространялся о сексуальной жизни своей жены вместо того, чтобы поделиться новостью о великолепном зачине великолепной повести о Боговой жене и неповторимых испытаниях, по определению заложенных в замужестве с Единственным и Неповторимым. Порху тоже был доволен: наконец-то у него такая жена, которая не будет мнительно и мелочно выискивать сходство между собой и теми женщинами, которых ему вздумается сделать отрицательными героинями или подать в сатирическом ключе, например, Евой, Сарой, Далилой, Ревеккой, Руфью, Иезавелью, Саломеей, маркизой де Помпадур, Екатериной Великой или женщиной, взятой в прелюбодеянии. Однажды вечером в такую блаженную пору они с удовольствием посмотрели по телику старый фильм, который не видели раньше, — он с рюмкой арманьяка, она с бокалом куантро. Они даже сподобились несколько ночей подряд спать в одной кровати, тесно прижавшись друг к другу.

Однако в то злополучное утро, переписав накануне небольшую вступительную главу, он внезапно почувствовал пустоту. У него было такое ощущение, будто над ним сыграли какую-то злую космическую шутку, причем самым извращенным образом. Он надеялся проснуться полным солнца и свежих идей, но вместо изящных поворотов диалога, вместо энергичных эпитетов, придающих дополнительную окраску вчерашним сценам, в голове стояли бледные, банальные, бесполезные фразы. Он с трудом выбрался из постели. То, что вчера казалось идеальным началом Большой Книги, на поверку оказалось заурядным сборником стандартных, навязших в зубах библейских историй о женщинах, берущих верх над мужчинами. Писание оно, конечно, священное, но иные эпизоды не сильно отличаются от популярных комедийных телесериалов. Блин, подумал или пробормотал он. Богова жена должна почти все время выигрывать, иначе никакого интереса. Но что тут, собственно, интересного? И потом, какой он, Бог? В состязании между полами он выставит себя бестолочью и неумехой. Такого Бога не бывает. Но если Бога нет, то нет и Боговой жены. Порху чувствовал, что заходит в тупик. Как все-таки быть с их схваткой? Гера по крайней мере могла сбежать от Зевса и спрятаться в укрытии, как она однажды и сделала с досады и назло супругу. А куда податься бедной Боговой жене?

Он старался рассуждать спокойно. Как ни крути, книга получалась пресной и скучной, как если бы я взялся написать о нем и Полли роман, где годы текут по накатанной колее, где существуют, но не живут — без горячих споров, без горьких ссор, без смертельных опасностей. Ни конфликта, ни кризиса, ни кульминации, ни развязки. Ни денег от продажи прав в Голливуд. Ни издателя? Быть того не может! Издатель всегда найдется. Правда, это будет против всех принципов, которые он усвоил в студенческие годы и укрепил с опытом и которым он сам учил четыре года, будучи выдающимся преподавателем письменного художественного слова, — они потребовались ему, чтобы закончить свой второй роман.

Так вот, если бы я писал о Порху и Полли бесстрастно и взвешенно, без отклонений и отступлений, получился бы объективный, хорошо темперированный портрет художника в старости — но кто сейчас читает такие? Из «Самопознания Дзено» так и не сделали экранный шлягер. Потом Итало Свево написал «Дальнейшее самопознание Дзено», но и оно не потрясло мир. В конце концов, что может случиться с семидесятипятилетним? Болезнь, несчастный случай, непредвиденно-убийственная тяжба еще в одном бракоразводном процессе, который съедает все деньги и время? Или, как у Диккенса, Ибсена, Стриндберга и десятков других знаменитостей, поздняя, рожденная беспросветным, мертвящим одиночеством любовь к несоизмеримо молодой девушке, может быть, соседской дочке или приятельской внучке, ищущей и не находящей сочувствия и понимания дома. Порху боялся огласки больше, чем сомнительного поступка. Что еще может случиться с ним, о чем стоило бы писать? С Полли другое дело: привлекательная женщина, умна, способна и все такое прочее, но ведь мы не о ней должны писать, правда? Наделите Порху раком или поставьте точку на его супружеской жизни, и с этим романом о том, как (не) пишется роман, будет покончено, и с автором тоже.

При данной посылке — сотворение мира и земных людей — необходимо начинать с Адама и Евы. Это он сделает. У него достанет выдумки на пару-тройку незахватанных деталей, чтобы освежить обстановку в эдемском саду, где только ленивый писака не пасся со своими пикантными подробностями. Он еще ничего не придумал, но уже знал, что его хваленое остроумие выльется в плоское балагурство.

После безопасного для желудка завтрака в мастерской, состоящего из овсянки, фруктов и крепкого кофе, Порху все равно чувствовал себя усталым и униженным долгим, в течение двух семидневных недель, сидением над сочинением. Ему хотелось отделаться от отвращения, которое он испытывал к себе за чрезмерный, неоправданный энтузиазм, заслонивший от него серость, посредственность предмета его творческих бдений.

Блин, подумала Полли с упавшим сердцем. Не прошло и получаса, как муж вышел из мастерской и уныло побрел к пляжу. Он понимал теперь: все, что он делал в последние дни, — пустые хлопоты, потерянное время, потраченные силы, что он, Порху, не выдумал пороха, клял себя на чем свет стоит за некритический подход к материалу и решил не задумываясь выкинуть из головы дурь, которой так легкомысленно соблазнился.


Еще заметки к «Боговой жене»
Библейские женщины:

1. Ева.

2. Жена Ноя.

3. Дочери Лота.

4. Жена Авраама — Сара.

5. Жена Исаака — Ревекка.

6. Жены Иакова — Лия, Рахиль.

7. Фамарь (№ 1 — та, которая перехитрила Иуду и обманом от него забрюхатела).

8. Далила.

9. Неоминь и Руфь.

10. Иезавель.

11. Саломея.

12. Женщина, взятая в прелюбодеянии.


Из мифологии:

1. Жена Менелая — Елена.

2. Жена Агамемнона — Клитемнестра.

3. Жена Ясона — Медея.

4. Электра.

5. Пандора (и ее ящик).


Из греческой и римской истории:

1. Жена Сократа.

2. Жена Цезаря (?)

3. Клеопатра (?) (Вот это жена! Не она ли умертвила брата, который, как Зевс у Геры, был также ее мужем?)

4. Жена паря Филиппа — Олимпиада (мать Александра Македонского; объявила мужу, что хочет иметь сношение со змеем, который на самом деле был Зевс и истинный родитель Александра. Следовательно, у Александра божественное происхождение. Олимпиада — баба что надо!)


Другие исторические фигуры:

1. Жена герцога Мальборо (?) — Сара Черчилль.

2. Жена маркиза де Сада (?)

3. Жена Фрейда (?)

4. Сестра жены Фрейда (?)

5. Екатерина Великая.

6. Мадам Помпадур.

7. Маргарет Тэтчер.

8. Моника Левински (?)


«Богова жена». Заметки к отд. главам
1. (Адам. Начало.) «Адам не мог усомниться в том, что Ева говорит правду, уверяя его, что он ничего не сказал ей о яблоке».

Он был почти уверен, что Евы еще не было, когда Бог предупредил его о священном дереве и запретном плоде. Значит, он сам ей сказал? Он не мог спросить змея, тому нельзя доверять, да и говорить он больше не мог. А змей знал о яблоке? Он уже существовал, когда Бог сделал свое предупреждение? Он знал, что яблоко нельзя есть?

Мысль: один Адам знал о запретном плоде, остальные не знали, следовательно, они, и змей в том числе, невиновны.

2. (Разговор Сары с Ревеккой, когда ее привезли из земли отечественной, чтобы выдать замуж за Исаака.) С. говорит Р., что мужчинам не хватает ума, когда дело касается важных вещей, и что Р. должна принимать важные решения за Исаака, так же как С. поступала по отношению к Аврааму. Это она, Сара, посоветовала А. родить сына от служанки Агари, ибо сама была еще бесплодна. Когда же родился Исаак, С. велела А. отослать Агарь и ее сына Измаила в пустыню, чтобы Исаак продолжил семя его.

— Исаак — ничего, сама увидишь, — говорила его мать, — только умишка не хватает. Ты меня слушаешь?

— Угу… Что у него с этой штукой, со штыком? — спросила Ревекка.

— Что, не работает?! — вскочив с места, всплеснула руками Сара, пуще всего озабоченная, как бы не пресеклась Авраамова линия.

— Да нет, еще как работает… Но он какой-то странный на вид. Как будто недоделанный.

— А, это обрезание, — облегченно вздохнула Сара. — Однажды Авраам возвращается домой и приказывает всех мужиков обрезать, всех до единого. Вот и все. Я о том и говорю. Умеют воевать, умеют трудиться, но вот здесь… — Она постучала указательным пальцем по лбу. — Поэтому и приходится нам все самим. Ты знаешь, что случилось с Исааком, когда Авраам повел его на гору, чтобы принести в жертву?

Ревекка не знала. Ее привезли, чтобы отдать в жены Исааку, из далекой Месопотамии, куда еще не дошла эта весть.

— Не слышала? Очень трогательная история, у меня чуть сердце не разорвалось. Говорят, что это было чудо. Но по-моему, это трагедия. До сих пор не перестаю удивляться, до чего может дойти мир.


Порху помедлил, осторожно вслушиваясь, как забродила новая идея и вдруг вспыхнула в сознании живительным пламенем.



(Без названия. История Исаака?)
Новый роман
ЮДЖИНА ПОРХУ
Глава первая. Исаак
«— Где же агнец? — говорят, спросил я.

— Не заботься, — сказал отец, — Бог усмотрит нам агнца.

Я чувствовал, что делается что-то не то. Двое слуг и осел остались у подножия горы, а мы начали карабкаться наверх. Я нес дрова, отец — огонь, нож и веревку. Мы собрали камни и сложили жертвенник. Отец говорил мало, только время от времени просил помочь ему. Потом он сказал:

— Стой смирно, я свяжу тебя.

Я не сопротивлялся, даже помогал ему связывать себя. Потом отец велел мне лечь на жертвенник поверх дров и занес надо мной нож. Все, хана, подумал я.

Потом, когда он разрубил веревки, мне хотелось плакать. С горы мы спускались молча. Колени у меня подгибались, и зуб на зуб не попадал. Я не мог заставить себя заговорить, пока мы не сошли вниз, где ждали отроки-слуги. Интересно, что бы отец сказал им, подумал я, если бы возвратился один.

— Не думал, что ты остановишься, — сказал я, когда тропа стала пошире и мы пошли рядом.

— Это ангел, — улыбнулся он, не глядя на меня. — Ангел остановил меня. Разве ты не слышал?

— Я ничего не слышал. Когда ты воздел руку с ножом, я, кажется, закричал.

— Потом какой-то шум, вижу — овен в чаще рогами запутался, — продолжал он, как будто не слыша меня, и снова улыбнулся своим мыслям. — А овна слышал?

— Как я мог слышать?.. Отец, скажи — ты знал, что овен будет там? Ну, когда мы пошли в гору и ты собирался принести меня в жертву сожжением?

— Это не я придумал. Мне голос был. Господь так повелел.

— Но ты знал об овне? Знал, что тебе не придется меня убивать?

— Конечно, нет. Иначе я бы не пошел. Нам с Богом не до шуток. Разве это испытание — если б я все знал заранее?

— Испытание?

— Ну да, мне было ниспослано испытание. И я его выдержал. А теперь помолчи, дай мне подумать.

Я не хотел смотреть на него. Вообще не хотел больше видеть и слышать о нем. Я думал, что скажет моя мать, Сара, когда узнает, что произошло».

Ну вот, опять, смутно догадывался Порху, еще одна вариация на ту же извечную тему Зевса и его предков, умерщвляющих своих сыновей. У Зевса тоже так начиналось. И у Лая с Эдипом, тут же вспомнил Порху. Взять того же Агамемнона с Ифигенией, если учитывать дочерей. Матери в этом отношении были, кажется, лучше. Разве Гея или как ее там — Рея? — надо все-таки заглянуть в справочники, когда будет время и если понадобится — не вступила в заговор с сыновьями, чтобы помочь им избежать смерти от руки отца? Хорошо, но что все-таки скажет Сара, когда узнает о жертвоприношении? Такая женщина не будет молчать. Никакая не будет.



Заметки к отд. главам
1. Повествование от лица Сары, она в ужасе, когда узнает. Она не понимает Авраама, охвачена гневом.

2. От лица Авраама. Свято верит, что с ним говорит Бог, когда он спит или грезит.

3. Ревекка. Тоже от первого лица, как и везде. Ее везут из Харрана в жены Исааку. Не забыть вставить, когда они первый раз в постели: «Господи, что с тобой?» Р. — чужестранка, никогда не видела обрезанного мужского члена.

4. Иаков и Исав. Я выдал себя за И., чтобы получить благословение у слепого отца. «Когда я это сделал, Исав хотел убить меня, и мне пришлось бежать. Так я встретил Рахиль».

5. Рахиль и Лия. «В темноте все женщины одинаковы». Лия заняла место сестры на брачном ложе, и опьяневший Иаков до утра не заметил подмены.

6. Исав. «Хотите верьте, хотите нет». «Хотите верьте, хотите нет, я не мог дождаться, пока снова увижу Иакова и обниму его по-братски. А он опасался, что я все еще держу на него зло и хочу убить».

7. Исаак. Он еще жив, когда Иаков возвращается в родные края, и они мирно беседуют… о чем? О том, какую печать наложило на Исаака предполагаемое принесение его в жертву? Естественно. Но о чем еще?.. Может быть, перенестись в Египет, к Иосифу? Хорошо, а что дальше?

Порху не знал, на каком из двух замыслов остановиться. Посему он решил отправиться в город, чтобы обсудить их с двумя самыми близкими в издательском деле доверенными лицами. На их вкус и здравый смысл можно положиться.

~~~

Порху боялся рецензентов и читателей меньше, чем Эрику, своего литературного агента и любимого — из двух имеющихся — редактора. Показав наброски к «Боговой жене» одному и к не имеющей пока названия «Истории Исаака» другой, он воздержался знакомить первого с «Исааком», а вторую с «Женой». Оба этих лица реагировали на его новые предложения независимо друг от друга, но одинаково прохладно, если не сказать больше. Он был разочарован и в тот же день вернулся автобусом домой. Все три часа обратной дороги его терзала кровная обида. Раненое самолюбие подогревало неприязнь к ним обоим еще три дня.

— Тут что-то есть, — сказал Пол за обедом, кидая Порху странички «Боговой жены». — Если бы это принес молодой, начинающий автор, я бы заинтересовался и порекомендовал бы ему двигать дальше… Ты действительно хочешь это делать?

— Да вот, пока думаю, — ответил Порху равнодушно, чтобы скрыть тающую надежду и сохранить видимость объективности. — Поэтому мне и хотелось, чтобы ты посмотрел и сказал свое мнение.

— По-моему, ты уже писал что-то в этом роде…

— Когда? — встрепенулся Порху, чувствуя, что его бесстрастность поколебалась. — Что ты имеешь в виду?

— В книге о царе Давиде, помнишь? Прекрасный был роман.

— Но это же совсем разные вещи, Пол. Там была глобальная семейная драма, а здесь скорее современная сатира. К тому же веселая от начала и до конца.

— Да, но обе из Библии, модернизированные мифы, приспособленные к текущему моменту.

— Ты бы сказал Диккенсу, что он уже писал подобную книгу раньше? А Достоевскому или Бальзаку — что это не ново, что у них это уже было? Даже Джону Гришэму не сказал бы и Тому Клэнси!

— Есть, видишь ли, разница…

— Знаю. Я не Бальзак и не Достоевский.

— И не Гришэм и не Клэнси. Те не приходят к редактору с голой идеей посмотреть, что он думает. Те приносят готовую книгу — хотите берите, хотите нет. И если не берут, они топают в другое издательство. Приходи ко мне с готовой книгой, когда пожелаешь, и я издам ее, независимо от того, понравится она мне или нет. Если я не издам, другие издадут. Богова жена — идея неплохая. Я ведь спрашиваю об этой вещи то же самое, что спрашивал о секс-романе, — ты уверен, что на самом деле хочешь ее писать?

— Нет, не уверен. Затем и приехал — посоветоваться.

— Ну, и зачем решать с кондачка, если сомневаешься? И вообще можно повременить. Или деньги нужны?

— Деньги пока есть. Этот стимул теперь тоже на меня не действует.

— Поговори с Эрикой. Пусть подыщет тебе работенку в кино. Так, для времяпрепровождения.

— Не тот год рождения. Эти молокососы в Голливуде старперам вроде меня сценарии не заказывают.

— Тогда сиди и не рыпайся. Жди, когда стих найдет. Сам почувствуешь, если что-нибудь серьезное, солидное, стоящее. Куда тебе спешить? Ты свое сделал. В обоймы попал. А что Эрика думает?

— Я с ней об этой вещи не говорил. Теперь, наверное, и не стоит. Мне хотелось узнать твое мнение.

— Вот я и говорю, почему бы не повременить?

— Повременить? — эхом отозвался Порху. — А что мне еще делать? Скучно ведь.

Пол фыркнул.

— Смотри, Боговыми словами заговорил! А он забавный тип. Для начала, во всяком случае, годится. От нечего делать он творит мир. Иначе зачем бы ему создавать людей?.. Кстати, как твой секс-роман? Ну, тот, о котором мы недавно говорили?

— Бросил, по твоей милости.

— Разве? Я просто спросил, что там будет.

— Этого было достаточно.

— А идея, собственно, была недурна. Недаром набоковская «Лолита» вызвала такой шум. И знаешь, мне понравились присланные тобой странички о ревнивице Гере и безбожной кокетке Афродите. — Порху услышал короткий смешок. — Особенно когда Гера обзывает ее мочалкой. Свежо и современно.

— Это для меня новость. Тогда ты был не в восторге, вот я и засунул их в долгую папку. Значит, предлагаешь написать новую «Лолиту»?

— Нет, и новой «Илиады» тоже не надо.

— Ее уже за меня, кажется, написали.

— Выходит, тебе нечего делать и ты скучаешь? Найди себе увлечение — гольф или бридж.

— Поди-ка ты к… матери.

Расстались они друзьями.

Его литературный агент и добрая приятельница Эрика, особа дальновидная и прямая, тоже не выказала энтузиазма по поводу плана и первых глав романа о приношении в жертву Исаака.

— Старо, не считаешь? — осторожно выразилась она. — Не вижу, почему и ты хочешь за это взяться?

— За приношение в жертву Исаака? С точки зрения самой жертвы? По-моему, ничего подобного я не читал. А ты?

— Старая история, — пожала плечами Эрика. — Сейчас только и знают что переписывать Библию. Разве ты однажды это не проделал?

— Да, писал о царе Давиде. — Порху вдруг почувствовал, что робеет. — Книга бестселлером стала, помнишь? Но здесь совсем о других людях.

— И еще. Из плана следующих глав не видно, чтобы Исаак оставался в центре авторского внимания. И еще, что может тебе не понравиться. Если ты строишь роман с новым героем в каждой главе и его «я-повествованием», то сразу приходит на ум фолкнеровская «Когда я умирала».

— Я уже думал об этом, — сказал Порху сдаваясь. — Но ведь Фолкнер не имеет авторских прав на композицию, правда?

— Дальше. Коль скоро Исаак исчезает с горизонта, что остается читателю? Иаков и, пожалуй, еще Иосиф во рву. Потом голод, Египет, фараон. Старо… Знаешь, мне понравилась та страничка, которую ты передал мне по факсу недельки полторы назад. Ревнивая Гера враждует с Афродитой. Это было смешно.

— Это ведь тоже старая история?

— Да, но другая… Слушай, Джин, мне кажется, я могла бы устроить тебе договор на «Исаака» дня за два — за три. На данном этапе приличной суммы не обломится, сам знаешь. У тебя есть почитатели, так что издатель найдется. Половине твоих читателей «Исаак» понравится, другая половина будет разочарована: ничего, скажут, но другие его вещи лучше. Так обычно и случается со всеми нами, разве нет? Я откровенна с тобой. Раз ты пришел с этими набросками, значит, хотел услышать правду.

— Да, только правду, — сказал Порху со вздохом и едва заметной улыбкой, поняв, что пора отваливать. — Но, как всегда и как все, я хотел услышать такую правду, которую хотел услышать. Тем не менее спасибо тебе. Мы еще поговорим.

— А что говорит Пол?

— Я это ему не показывал. И не покажу. Мне достаточно твоего мнения.

— Спасибо. Не пропадай.

Они расстались друзьями, хотя опять душа заныла от саднящего чувства досады и неприязни.

Черт возьми, что они из себя строят?

Полли приготовила мужу отличный ужин: любимый им фасолевый суп из ресторана поблизости и жаренные в масле местные устрицы.

— Ну, как съездил? — спросила она за супом, порядочно выждав, пока Порху будет расположен говорить.

— Замечательно! — живо отвечал он с просветлевшим лицом, словно вспомнив что-то приятное и веселое. — Лучше, чем я ожидал.

— Правда?

— Они им понравились. Обе вещи понравились, обоим, представляешь?

— Правда? — повторила Полли, как будто освобождаясь от груза тревоги, и расплылась в лучезарной улыбке. Ее пухлые щечки порозовели, она продолжала: — Неужели обоим?

— Обоим. Оба в восторге от обеих книг. Оба сказали, что обе — верняк.

— Ты, должно быть, очень рад.

— Да, рад.

— Почему же ты молчал?

— Потому, дорогуша, потому. Теперь еще надо написать ту или другую. Это тебе не фунт изюму.

— Да, трудно, зато приятно.

— Кроме того, я не знаю, которую выбрать.

— Пиши обе, Джин. Садись за работу, а я уберусь здесь. Это же просто замечательно!

Она радовалась за него, это ободряло.

На Полли было простенькое домашнее платьице с большим вырезом на лифе, и две выпуклости ее упругих грудей буквально притягивали его взгляд. Порху знал, что сейчас она без колготок. Он не сводил с нее глаз и вдруг встал, охваченный неожиданным желанием, подошел к ней, помог подняться и запустил одну руку в вырез, а другой начал тискать ее ягодицы. Будь на месте Полли другая, менее привычная женщина, он не устоял бы и тут же, на месте, «вошел к ней», как деликатно писали издревле. Но сейчас он чувствовал, что куда комфортнее просто посидеть, отдыхая, в кресле. Он мог и подождать. Он с благодарностью думал о дополнительных фунтах, которые, к ее огорчению, постепенно набирала его жена. Побольше уютной женской плоти, когда хочется погладить и поласкать ее, хотя, мелькала забавная мысль, последние проникающие движения от раза к разу становятся для обоих все более сложными, требуют от каждого большей отдачи, чем другой вправе ожидать, и сопровождаются долгими до смешного разговорами.

После ужина их пути снова пересеклись на кухне: он шел в мастерскую разобрать утреннюю почту и подумать, за какую книгу приниматься, а она готовилась мыть посуду. Он перехватил ее и, ласковым объятием прижав к себе, положил одну руку ей на грудь, а другую опустил потрепать по попе. Она покорно подалась вперед, прильнула, но глаза ее смотрели поверх его плеча мимо него, и мысли неизвестно о чем блуждали неизвестно где. Он усмехнулся про себя и отпустил ее, в который раз подумав, кто кого опережает по пути к половому бессилию. Будь на его месте другой, менее привычный мужчина, думал он, она должна была бы выкинуть из головы бабьи пустяки и тут же растаять от его вздутия, как это всегда случалось в их волнующем, почти невероятном начале.

Забавно, однако, что женщины, которых он знал, теряли интерес к сексу прежде него, но только те, насколько он помнит, с кем он спал. Надо поговорить об этом с кем-нибудь из мужиков.

Да, может быть, помедлил он задумчиво. Очень может быть…

Тут надо хорошенько поразмыслить, подумал он.

В мастерской он разложил страницы двух новых книг по двум папкам, потом вытащил третью и попытался сосредоточиться.




СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ МОЕЙ ЖЕНЫ
Новый большой роман
ЮДЖИНА ПОРХУ
«Первый раз я увидел, как моя жена ложится в постель с любовником, в зале кинотеатра в Истгемптоне, когда я…»

Блин, выдай же что-нибудь получше. Ну хотя бы не хуже.

Гюнтер Грасс: «На голых женщин, когда они думают, что их не видят, смотреть не хочется». (Карлик из «Жестяного барабана», когда мать привела его на женский нудистский пляж.)

Курт Воннегут: «Прекрасная женщина долго и трудно учится жить так, как ее обязывает внешность». (По-моему, где-то во «Времятрясении».)

Юджин Порху: «Женщины лучше смотрятся одетыми, чем раздетыми». (Из разговора на вечеринке, когда только его жена, вторая, перед Полли, не согласилась с ним и попросила минутку подумать. «Хорошо, а как насчет нижнего белья? Мужчины любят смотреть, когда мы в белье, разве нет? Даже на рекламных картинках». «Конечно, — согласился он, — но ведь в белье, значит, не раздетая».)

Герцогиня Мальборо: «Вчера ночью мой господин воротился с войны и ублаготворил меня два раза, не снимая сапог». (То ли из ее дневника, то ли из письма. Надо посмотреть.)


— Хотел бы я теперь посмотреть на этих двух гавриков, — злорадно думал вслух Юджин Порху. — Пусть попробуют сказать, будто у меня это уже было! Или еще у кого-нибудь.

Но порыв прошел, и Порху сразу сник и почувствовал усталость. Сказав Полли, что дорога вымотала его — это была вторая ложь за вечер, — он улегся спать, хотя обычно она ложилась первой.

Настроение у него было поганое, сон не шел. Он болезненно переживал сегодняшние разговоры в городе и спрашивал себя, что же будет завтра. Будущие главы казались нескончаемыми, а он такой маленький, робкий, униженный. Засыпая, он успел схватить на лету мыслишку, и утром, когда проснулся, она уже сидела в голове, как гвоздь.

~~~

«Он не сделал ничего дурного, но, должно быть, кто-то его оклеветал, потому что в одно прекрасное утро, очнувшись от беспокойного сна, Грегг Сандерс, — писал Порху, — обнаружил, что превратился в коричневое насекомое с каким-то твердым горбообразным панцирем на спине и его домашние безжалостно вымели его колючим веником из дома на улицу.

— Нет, вы только посмотрите, что он удумал! — кричал разъяренный отец, кричал громко, во всеуслышание, целому свету. Он был отвратителен, его жестокий родитель. Он бушевал, не желая слушать ничьих возражений, и жалкий вид двух женщин, матери и сестры, только распалял его. Бледные, напуганные до смерти, они стояли, прижавшись друг к другу, в полутемном углу просторной прихожей. — Ноги его в моем доме не будет! — кипятился семейный тиран. — Хватит, натерпелся я от него! По мне, лучше уж снова тараканы, даже мыши. Я убью его, если он попытается приползти назад. Растопчу, как гадкое насекомое, мокрого места от него не останется. И вы тоже — слышите? — давите его, если я не замечу. Где ваш химический баллончик?

— Можно мне занять его комнату? — боязливо спросила сестра. — Под студию. Хочу попробовать написать книгу и издать ее.

Отец кивнул, издав какой-то нечленораздельный звук. Это был, естественно, он, кто яростно орудовал веником одной рукой, а другой угрожающе, точно дубиной, размахивал сложенной газетой на тот случай, если Грегг вдруг попытается прошмыгнуть мимо него.

В нормальном состоянии, когда она не попадала в плен чрезвычайных и чудных обстоятельств, как это случилось сегодня, первичная клетка общества, в которой жил Грегг, была типичной, безрадостной, распираемой внутренним напряжением среднеевропейской семьей, какие обитали в городских центрах того региона в первую четверть двадцатого века, и потому не представляла особого интереса для человека пишущего. В самом деле, что замечательного в главе семьи — грубияне и тиране, который изводил всех вздорными распоряжениями или саркастическими замечаниями и оставался тем же домашним деспотом, когда, устроившись в тяжелом кресле, в мрачном молчании просматривал газеты, одну, другую, третью, или просто сидел насупившись, не находя для окружающих иных слов, кроме тех, какими выдвигают нелепые требования и язвительно выискивают недостатки. Или в его матери, мужнином творении с головы до пят, женщине послушной, бесхарактерной, бессловесной и, следовательно, непостижимой. Или же в его сестре, втором ребенке, которая росла в постоянном страхе, пока не уразумела, кто хозяин в доме, и тогда втерлась в доверие к отцу, ища его благорасположения ради самосохранности, подарков и привилегий.

Дремлющий до поры разлад в Грегговой семье усугублялся исторической несообразностью. Дело в том, что члены ее жили не в кафкианской Праге, не во фрейдовской Вене и не в какой-то другой среднеевропейской столице, а в Манхэттене, и потому у них не было ни молоденькой служанки, ни кухарки, которые трудятся где-то там, за кулисами, и время действия не первая половина века, а самое что ни на есть настоящее, попросту говоря, сегодняшний день. В нынешнем Манхэттене не так-то просто вымести жука из квартиры в многоквартирном доме на улицу, не привлекая внимания многочисленной обслуги в холле и на этажах и без комментариев с ее стороны, и тем не менее Грегговым родичам удалось это сделать. Так Грегг в своем новом воплощении был выброшен на одну из самых многолюдных улиц Нью-Йорка.

Не нужно говорить, что он был озадачен.

Грегг давно привык строить предположения относительно непредвиденных неприятностей, которые могут ожидать его, но он и в мыслях не допускал, что превратится в беспомощное насекомое. Занимая ответственный финансовый пост, он был сугубо положительной и высокоморальной личностью и никогда не поступал дурно, даже не брал взяток. Его коллегам из производственной компании, где он служил, было не по себе от этой его слабости, и они держались в стороне, справедливо усматривая опасность, исходящую от носителя стерильной неподкупности, который умел не только угадать заразу, но и принять против нее меры. Но к напасти, настигшей его утром, Грегг не был готов.

Он задумался над тем, как встретит перемену его невеста Фелиция, девушка утонченная, разборчивая, придерживающаяся таких же строгих правил, как и он сам. Они были, что называется, два сапога пара, вернее, были до сегодняшнего дня. Он даже мечтал о том, как они смогут заняться любовью вскоре после свадьбы. Теперь он не был уверен, что это случится. Вероятно, она просто не согласится лечь с ним в постель.

Брошенному и одинокому Греггу надо было осмотреться и оценить себя, так сказать, в новом качестве. Он насчитал шесть ног, по три с каждого бока, что очень удобно, так как позволяет сохранять устойчивое равновесие, а тело состоит из трех частей, и это внушает уверенность, что он — настоящее, чистокровное насекомое, а не какой-нибудь ползающий или летающий паразит вроде клопа или вши, которых невежды принимают за насекомых. Скорее всего он принадлежит к особому, многочисленному отряду жуков. Природа, или Бог, любит жуков, как заметил один викторианский естествоиспытатель, ибо их создано несколько сотен тысяч видов. Грегг горделиво пошевелил щупиками и испытал приятное ощущение. Может быть, он божья коровка, разумеется, самец? Так сказать, божий бычок? Шестым, неведомым ему прежде чувством он вдруг ощутил на себе недобрый взгляд здоровенного привратника в униформе. Блин, едва успел подумать Грегг; в тот же миг сработал инстинкт самосохранения, и он со всех шести ног побежал к зданию и зарылся в нанесенную ветром кучу мусора между стеной и тротуаром. Счастливый, что спасся бегством, он отдышался и задумался над линией поведения.

Куда ему ползти?

Он немного сомневался в том, что Фелиция будет рада приветствовать его в новом обличье. И конечно же, он не может вернуться домой в нынешней жучьей оболочке. Его недвусмысленно предупредили, что в случае появления ему грозит насильственная смерть.

Грегг сообразил, что у него нет никакого представления о том, как жить жуку в большом городе, хотя по опыту горожанина он знал, что тысячам и тысячам насекомых удавалось неплохо устроиться. Он часто пребывал в меланхолическом настроении и в мрачные минуты жизни был склонен поразмышлять о том, как вынуждены существовать те, кто менее удачлив, чем он. Сейчас, однако, не о меньшей удаче речь, а о большой беде. Как жить жуку в городе — об этом он знал не больше, чем о том, как живется негру в негритянских кварталах, если вдруг он превратился бы в афроамериканца, или „леди с сумками“, не имеющей приличного жилища, чтобы укрыться на ночь и в непогоду, и вообще бомжам, оставшимся без накоплений, без дома, без дохода и вынужденным перебиваться благотворительными подачками и общественным пособием где-нибудь в подвале, подземелье, притоне. Газеты твердили, что людей, обреченных прозябать в нищете, насчитывается многие тысячи. Бывало, найдет на него черная полоса, и он, страдая от сознания собственной вины, пытался представить себя самого, попавшего в такие же трагические обстоятельства. Как справиться с ними? Что делать? К кому обратиться, если оказался совсем без денег и не знаешь тех, у кого они есть? Или как быть, если ты неожиданно стал чернокожим, хотя всю жизнь был белым? Если не чернокожим, то бомжем, а у тебя ни навыков бродяжничества, ни товарищей по несчастью? Всю свою жизнь Грегг был для семьи удачливым добытчиком денег и вплоть до сегодняшнего странного происшествия был вполне доволен своей службой в одной уолл-стритовской производственной компании, чья деятельность заключалась исключительно в производстве денег. Но что вы скажете, если вдруг останетесь без денег и не знаете, где их взять? И кому вы это скажете? Однако превратиться в насекомое — хуже, согласитесь. Гораздо хуже. Во всяком случае, так ему казалось теперь, когда не кто-нибудь, а он сам оказался в ужасном положении. Как честное частное лицо и как лицо, занимающее ответственный финансовый пост, Грегг задумывался над жизнью, но ни разу ему не пришло в голову предположить, как он или любой другой образованный человек может выжить в условиях Нью-Йорка, сделавшись насекомым, хотя иногда его в шутку называли ползуном. В кошмарных снах, о которых он не любил вспоминать и тем более рассказывать кому бы то ни было, ему не однажды приходилось испытать смертельную обиду, унижение, страх — в результате засорившегося и протекающего унитаза, вечных сексуальных неудач или бегства от зловещих головорезов. Был случай, когда в его нездоровом воображении родился сценарий фильма ужасов: одинокий американец (он сам) за границей сходит с поезда, чтобы купить еды у вокзального торговца, и вдруг с ужасом видит, что состав тронулся, увозя его документы, деньги, багаж, а он остался в незнакомом месте без цента в кармане, без паспорта, без языка и без единого человека, кто говорил бы на его языке. Он тогда не стал додумывать сюжет. От исходной ситуации кровь леденела в жилах, он не мог продолжать. Но то, что случилось с ним наяву, хуже, намного хуже. Греггу снова подумалось, возьмется ли Фелиция помочь ему, если он явится к ней на службу и объяснит, кто он. Может и не помочь, даже если он самец божьей коровки. И как ему показать свое настоящее „я“? Грегг задумался. Он не был уверен, что способен говорить, даже по-английски, а руки, чтобы написать что-нибудь, у него не было.

Не имея никакого другого места назначения, он наконец решился предпринять долгое и опасное путешествие в финансовый район, где находилась его производственная компания „Голдмен Сакс и К°“. Компания располагала разветвленной сетью щупальцев тайного влияния, тянувшихся до кабинетов Белого дома и даже проникавших в самую сердцевину естества. Они-то и могли вызвать генетическую перестройку организма, которая, очевидно, понадобится ему, чтобы исправить ошибку природы и вернуть себя в первоначальное состояние.

Грегг полз, держась поближе к домам и подальше от подошв пешеходов. На одном углу стоял торговец с большой тележкой, в нос ударил аромат кипящего кофе. Грегг почувствовал дурманящий приступ голода и вспомнил, что сегодня не завтракал. Он медлил, вдыхая острый запах жареных колбасок. Рудиментарным рефлекторным движением он поднял заднюю ногу к правому бедру, чтобы убедиться, что не оставил бумажник дома, но, спохватившись, горько улыбнулся — вернее, улыбнулся бы, будь у него лицевые мускулы и лицо вообще. Нащупай он бумажник с деньгами, он не сумел бы достать его из кармана — если бы у него был карман. Достань он деньги из бумажника, он не сумел бы подать их торговцу. Даже заплатив за кофе, он не смог бы его выпить, и это хорошо. Иначе он, вероятно, утонул бы в стаканчике или ошпарился насмерть. До него начало доходить, что жучья жизнь куда труднее, чем казалось поначалу. Любознательный по натуре и роду занятий, в иных условиях Грегг с интересом воспользовался бы возможностью посмотреть, как существует другая половина животного мира. Но сейчас не время. Сейчас он голоден и на грани отчаяния.

Через полквартала Грегг набрел на груду отходов, выставленных для вывоза. Возле мусорного бака валялась большая коробка из гофрированного картона. Он залез внутрь и поел клея. Клей был неплох на вкус и вполне питателен, так что, увидев вскоре еще одну коробку, он вторично забрался внутрь и полизал клейкую стенку. В углу коробки сбилась кучка черных муравьев, они о чем-то горячо спорили. В коробку между тем сбегались десятки и сотни других муравьев, и Грегг счел за благо поскорее унести ноги. Через некоторое время к нему подбежал таракан и стал неприязненно его осматривать. Грегг поспешил убраться подобру-поздорову. Таракан был грязно-коричневый, безобразный. Потом Грегг увидел в зеркальной плитке свое отражение: увы, никакой он не божий бычок, а такое же бурое и безобразное насекомое. Он упорно продвигался вперед, остерегаясь ос, голубей и крылатых хищников, которые могли принять его за лакомый кусочек. Чудом преодолев расстояние, преграды, опасности, он наконец подполз к главному входу в здание Голдмена Сакса. Какая, однако, удача! Вон остановился его приятель и коллега Сэнди Смит, делает последнюю затяжку перед тем, как войти во вращающиеся двери. Грегг украдкой подполз к нему, зацепился за брюки и залез под отворот. Смит ничего не заметил. Благодаря этой уловке путешествие по вестибюлю и вверх на лифте до нужного этажа вышло менее рискованным и тяжелым. Вместе с Сэнди он миновал приемную компании. У поворота в коридор, ведущий к его кабинету, он отцепился от приятеля, осторожно просеменил мимо секретарши, обслуживающей его самого и еще двоих ответственных лиц. Секретарша разговаривала по телефону со своей матушкой — она, казалось, только тем и занималась, что разговаривала по телефону со своей матушкой, но у него всегда не хватало духу завести с коллегами разговор на предмет ее увольнения. Прокравшись в свой кабинет, естественно, пустой, Грегг испустил глубокий вздох облегчения и задумчиво огляделся, не зная, что делать дальше, чтобы его не нашли. Надо спрятаться в укромном местечке, пока он не придумает что-нибудь получше. Напрягая все силы, он вскарабкался по ножке стола наверх, протиснулся в телефонный аппарат и наметил, кому стоит позвонить, когда и если он сможет это сделать. Набрать нужный номер не составляет труда: надо только быстро прыгать с одного контакта на другой. Он был совершенно измождён долгим пешим путешествием по Манхэттену и подъемом на письменный стол. Панцирь на спине давил немилосердно, будто весил тонну. Ему необходимо прилечь и отдохнуть. Но едва он устроился поудобнее на колыбельке из проводов, как в комнату с шумом вошли, и он узнал голоса. Это были Мел и Эрв, его коллеги, такие же ответственные лица из соседних кабинетов. У них бывали общие дела. Грегг затаил дыхание, стараясь ни единым звуком не выдать себя.

— Его еще нет, — сказал один из вошедших.

— Тем лучше, обойдемся без него, — отозвался другой. — Ты ведь знаешь Грегга. У него сразу нашелся бы миллион возражений. Помешал бы нам, это точно. А так провернем дело одни и скажем, что он был за. Хотя наверняка он был бы против. Не в его, видите ли, правилах.

— Почему он такой? Принципиальный поц?

Грегга затрясло.

— Гены, наверное. В них все дело.

— Разве у нас у всех не одинаковые гены?

— Не знаю, это не по моей части. Значит, у него особые. Или, может быть, не хватает какого, как у других винтика не хватает. Что мы имеем? Его персональный фирменный бланк и график сделок. Этого достаточно. А подпись пара пустяков подделать. Итак, делаем, как договорились. Составляем гарантию размещения выпуска облигаций на рынке… даже если они скорее всего обесценятся.

— А это этично?

— Нет. Но этика не по нашей части. Мы должны делать деньги. Это наша обязанность. Нам за это деньги платят. Такой ход — верняк. Большой барыш будет.

— Ты уверен, что они обесценятся?

— Ты что, с луны свалился? Это же русские облигации. Мы контролируем их стоимость. Потом мы по-быстрому распродаем их крупными пакетами нашим лучшим постоянным клиентам. Деньги — на нашем счету, задолго до того как облигации превратятся в пустую бумагу. Компании хороший доход, а нам — хорошее вознаграждение.

— А те, кому мы их сбросим, не будут в претензии?

— Не-а. Для них это семечки. Они ведь знают, что раз на раз не приходится. Да и хорошую шутку понимают. А вообще, когда они узнают, нас с тобой здесь уже не будет. Найдем получше работенку. Давай-ка сматываться, пока Грегг не явился. Еще успеем без него провернуть.

— А как насчет Гэса?

— Что насчет Гэса?

— Как он отнесется, когда узнает? Может, ему не понравится.

— Ты что, Гэса не знаешь? Эта старая лиса и знать не хочет о том, что может ему не понравиться. Ему лишь бы денежки для компании капали. Вот мы и делаем, чтобы капали. Кроме того, не исключено, что он вообще ничего не узнает. Если узнает, не исключено, что не будет катить на нас бочку. А если будет, мы свалим все на Грегга. Скажем, что мы, мол, не в курсе. О'кей?

— Здорово придумано!

Возмущенный Грегг был готов взорваться. Он не возражал, что его назвали принципиальным: в устах прохвоста это звучало как похвала, но слышать, как тебя обзывают поцем, — это уж слишком! Он не мог… старался, но не мог сдержать себя.

— Эй вы, погодите! — гневно и властно крикнул он изо всех сил, кровь прилила к его лицу, вернее, к тому, что у него было вместо лица. Но телефонный аппарат — плохой резонатор, и вместо громкого восклицания оттуда раздалось жалкое слабенькое стрекотание.

Растерявшиеся Мел и Эрв разом посмотрели друг на друга.

— Ты что сказал? — хором спросили они.

— А разве не ты сказал? — так же хором ответили оба.

— Нет, я думал, ты, — сказали оба одновременно.

— Нет, не я. — Снова оба разом.

— Ладно, — удалось выговорить одному. — Давай сматываться. А то этот принципиальный поц в самом деле явится.

— Давай.

Грегг хотел было кинуться вдогонку за ними, но пока он выпутывал ноги из сплетения проводов, их и след простыл. Высвободившись наконец, он решил немедленно телефонировать Гэсу. Голос у него есть, внутренний номер Гэса он помнил и начал скакать с одного контакта на другой. Секретарша, к счастью, была все еще поглощена разговором с матушкой. Гэс действительно был старый хитрый лис, не желающий видеть и слышать того, что может ему не понравиться, и Греггу редко удавалось застать старого сыча на месте. Не оказалось его на месте и сейчас.

Потерпев неудачу с Гэсом, Грегг сделал наиболее очевидную вещь: он набрал номер своего врача, чтобы объяснить свое состояние и потребовать противожучья.

Видимо, кто-то оклеветал его врача: не совершив ничего дурного, тот за одну ночь тоже превратился в насекомое — уховертку.

Затем Грегг позвонил своему психиатру, но, видимо, кто-то наклеветал и на нее. Не сделав ничего дурного, она перевоплотилась в птичку-пересмешника.

Он по очереди попробовал позвонить своему адвокату, своему конгрессмену и своему сенатору, но, видимо, кто-то наговорил про них гнусной неправды или неприятной правды, потому что они превратились один в пиявку, другой в клеща, третий — в какого-то неизвестного экзотического паразита.

Грегг позвонил в Белый дом, но кто-то, должно быть, высказал правду и о президенте, так как тот в отупении очнулся после беспокойного сна в обличье многоликого хамелеона.

В полнейшем отчаянии Грегг набрал номер своего духовника, но тот тоже пал жертвой злостного наговора».

Порху теперь понял, что Кафка был абсолютно прав, закончив свой рассказ так, как закончил, а не так, как намеревался он сам, — трагической развязкой для жука, который избавляется от злого духа и испускает дух, и хэппи-эндом для остальных членов семьи, которая начинает процветать, избавившись от позора, воплощенного в сыне и брате.

Но Кафка был всего лишь незаметный пражский литератор, отшельник и невротик, отказывающийся печататься, а не дорожащий своим престижем американский писатель, как Юджин Порху, один из тех, кто всю жизнь жаждет написать такую книгу, которая представляла бы образец высокой, оригинальной, художественно-интеллектуальной литературы, а не просто увлекательное чтение и при всем том сделалась бы массовым, многотиражным бестселлером, по которому снимут кассовый блокбастер, обещающий гонорарчик в кругленькую сумму в пару миллионов долларов.

На ужин в тот вечер Порху попросил жареных колбасок, лучше с зеленым перчиком. Полли купила колбасок и перчика, которые он с удовольствием съел. По правде сказать, ему надоел клей. Полли не поняла, о чем говорит муж, когда он упомянул об этом.

Объяснить ей он не потрудился.

Не хочет ли он достичь недостижимого? — спрашивал себя Порху. Из тех писателей, перед кем он преклонялся, многие ли ушли из жизни богатыми людьми? Многие ли хоть раз держали в руках авторский экземпляр массового, многотиражного бестселлера, по которому затем сняли блокбастер, и заработали двухмиллионный гонорар?

Нет, не Кафка. И уж конечно, не Мелвилл и не Достоевский, которые бедствовали всю жизнь. И не Марк Твен, который нажил кое-какое состояние, но потом запутался в долгах и пережил к тому же семейную трагедию. При имени Марка Твена в мозгу пронеслась мысль о новом подходе к Тому Сойеру, но он отложил ее на будущее. Вместо этого он подумал, что сейчас набросает список тех писателей, которые все свои годы провели в безопасности и достатке, если не роскоши, заранее зная, что список будет не длинен. Он порылся в памяти, перебирая имена и даты, приготовленные им для лекции о литературе отчаяния, которую ему скоро предстоит прочитать. На ум не пришло ни одного имени. Он откинулся от стола, чувствуя, как в нем закипает ярость.

Порху был недоволен собой. Больной, злой, непривлекательный, к тому же себе на уме. Хандра — вот то слово, которое лучше всего передает его состояние. Он хандрил с каким-то мазохистским удовольствием. Он искал повода придраться к Полли, рявкнуть на нее, сорвать на ней злобу. Но Полли, если только сама не поддавалась плохому настроению, была женщина терпимая и отзывчивая, не то что его прежние две жены, она чутко улавливала состояние мужа и благоразумно держалась в стороне, пока не пройдет гроза. Порху чувствовал почти физическую боль, казалось, будто у него из печени и из сердца выходят вредные вещества. Он рвался в бой.

Он рвался к столу. Его осенила идея. Вырисовалось начало. Понравилось название.



ХАНДРА
Зовите меня Джин. Я больной… злой… непривлекательный. К тому же подлипала и ябеда. Я скрываю свою сущность, обитаю в глубине, где меня никто не обнаружит. Я не всегда бываю в форме, и здоровье оставляет желать лучшего, но это меня не беспокоит. Мне безразлично. Я не таскаюсь по докторам. Когда мне не по себе, я наношу вред другим, проделывая над ними неприятные манипуляции. Я заявляю о своей природе хитростями и мошенничеством. Сколачиваю с подобными мне тайную банду, чтобы погубить кого-нибудь в раннем детстве, а это дурно. Погодите, а почему, собственно, дурно? Не слишком ли много людей развелось на земле? Их всегда был переизбыток.

Это факт. Оглянитесь на прошлое. Посмотрите, что происходит теперь. Неспособные выжить не должны жить. Рано или поздно такие вымирают.

Собираемся мы с сородичами и скопом натравливаем огромные массы обычных добродетельных и богобоязненных людей на огромные массы других обычных добродетельных и богобоязненных людей, и те убивают друг друга и творят ужасные вещи над женщинами и детьми. Мы подстрекаем убивать и калечить без угрызений совести, без сожаления и раскаяния, но с радостным убеждением в своей правоте и самодовольным сознанием исполненного долга.

Примеры?

Сколько угодно.

Посмотрите на Африку, Европу, Азию, посмотрите на Англию и Америку — стоит только начать список, конца не будет. Я могу начать с любого места на земном шаре и во все времена. Могу начать с любой известной человеческой цивилизации и не смогу перечислить все, потому что зло и зверства, которые цивилизованные плохие мужчины и женщины чинят другим мужчинам и женщинам, по-прежнему перевешивают способность истории занести их в свои анналы.

Это наша работа.

Зло заложено в природе человека.

Это тоже наша работа.

Я знаю, о чем говорю.

Я стар, и я побывал почти повсюду и повидал почти все. Я был с Достоевским, когда он бился в припадках и испытывал всяческие мучения. Его сжигала изнутри гнусная завистливость и самоубийственная злость, и я помогал ему загнать в подполье его человека из подполья. Я был и с Толстым. Парадокс: старый писатель ненавидел толпы почитателей, ненавидел свою жену, но, уйдя из дома и умирая на железнодорожном полустанке, протянул несколько дней и этим дал время собраться толпе знаменитостей и журналистов, а его жене приехать — словно для того, чтобы он видел, что она видит, как он умирает. Еще более низкую шутку мы учинили с Гоголем. Мы свели его с ума, внушили ему жуткий страх перед пиявками. Он пытался уморить себя голодом, потом закололся и, умирая, увидел, что облеплен пиявками, — это врачи пытались продлить ему жизнь. Удачнее всех, наверное, встретил свою кончину Пушкин. В тридцать семь лет поэт был убит на дуэли наглым авантюристом, который бессовестно волочился за его молоденькой женой-кокеткой, и Пушкину ничего не оставалось, как драться с ним. Бедный Достоевский всю свою бурную жизнь не знал ни покоя, ни здоровья, ни материального благополучия. Когда у него заводились деньги, он просаживал их за зеленым сукном. Когда писал, то столько раз переписывал, переделывал и приступал заново, что сам черт ногу сломит, не говоря уже о теперешних и тогдашних исследователях.

До чего забавны эти игры и ирония судьбы, правда?

Вы у меня животики надорвете.

Хотите еще послушать?

При царе Максим Горький был вынужден бежать за границу. При коммунистах Исаака Бабеля упрятали в тюрьму, где он и сгинул.

Русским писателям вообще не везло, меньше, чем просто русским.

Вы не поверите… впрочем, от того, поверите вы или нет, мне ни тепло ни холодно… так вот, я вместе с Ионой был в чреве кита. Я был с Германом Мелвиллом и его белым китом на гребне его успеха — писателя, а не кита — и вместе с ним впал в нищету и забвение из-за чрезмерного пристрастия к этому самому киту, который повредил его создателю больше, чем кто-либо другой. Если вы верите в существование капитана Ахава и Моби Дика, то должны согласиться, что я был с ними, с ними обоими и с каждым в отдельности до конца. Попробуйте угадать, за кого я болел. Держу пари, что ошибетесь. Я не был ни на чьей стороне. Я не сочувствовал ни тому ни другому. У меня нет чувств.

Я много старше вас и знаю, что говорю.

Мы — вы и я — были рождены в одно время — год в год, минута в минуту, если угодно знать. Но я появился раньше, задолго до вас, следовательно, я старше вас и знаю больше. Хотя мы родились одновременно, но я гораздо старше, чем кто бы то ни было из ваших настоящих или придуманных знакомых, но я хорошо сохранился, у меня цветущий вид.

Я видел, как распинали Иисуса Христа. Я был с ним на кресте и с римскими солдатами у изножья креста, я был с каждым из них и в каждой клеточке их существа. Я стоял среди толпы зевак и был с каждым мужчиной и каждой женщиной, с каждым взрослым и каждым ребенком. Я был частью толпы, значительной частью. Я был ни за толпу, ни за распятого мессию. Я был старше всех их, вместе взятых, ибо рожден прежде них. И никто из них не подозревал, что переживает то, что должен был переживать, независимо от того, кому поклоняется и кому подчиняется. Мы сделали так, что высокоразвитые, мыслящие и чувствующие человеческие существа суть создания сознания, над которым они не властны, что у них нет ни грамма свободной воли и они никогда не могут и не смогут поступать как хотят.

Миром движет сознание, а не личность, в которой оно заключено.

Хотите верьте, хотите нет — знаю, что не поверите — я старше Мафусаила. Много старше. Да, сэр. И если человек действительно сотворен по образу Божьему, то я уже сидел в Адаме и был старше, чем он, и был с Евой и так же наг, прикрытый только фиговым листком. Может быть, я обитал в Эдеме до нашей общей пары предков, если первыми были сотворены животные, и даже до них…

И сегодня я существую повсюду разом и всегда в одном и том же месте.

Бьюсь об заклад, вы догадались…

Конечно, догадались. Я — ген. В начале я назвался Джином, но это потому, что в моем родном английском языке «Джин» и «ген» пишутся и произносятся одинаково. Помещенный в определенном месте хромосомы (точнее говорить не буду, все равно не поймете), я вместе с ней живу в каждой клетке вашего тела и любого другого человеческого тела (не поручусь, правда, за каждую яйцеклетку и каждую клетку сперматозоида), а также в теле животных, многих из которых вы не признаете за близких родственников. Нас, генов, тут куча на моей хромосоме и всюду, где мы обитаем — не то чтобы как сельдей в бочке, потому что у нас нет ни бочек, ни сельдей, но тысячи и тысячи нас выстраиваются в линейном порядке между нитевидных спиралек ДНК. Мы научились ладить друг с другом и тесно, регулярно сотрудничать. Мы испокон веков заселили все мыслимое и немыслимое живое.

Вы спрашиваете, были ли мы с Наполеоном? Естественно. И с Жозефиной были, и с другими его женщинами. Наполеон — занятный мужик родом из занятной страны. Он выигрывал сражения и проигрывал кампании. Он наделал так много ошибок, что смог присвоить себе титул императора. Юлий Цезарь? А как же! Я был с ним в мартовские иды и до того, когда он перешел Рубикон, одурманенный сумасбродными идеями, которые сначала привели его к победе, а потом к гибели. Я был бок о бок с ним, когда его убивали и он сказал: «Et tu, Brute!» Был и с Брутом, когда он ударил кинжалом Цезаря и тот упал — тем более что мы не дали иного исхода. Цезарь умер, но я продолжал жить. Не в нем, так в ком-то еще. Я вечно живу, если можно назвать жизнью то, что я делаю. Я жил-поживал, здрав и целехонек, и в других людях, жил без потерь и перемен испокон веков. Я всегда был не то чтобы живой, поскольку являюсь отрезком молекулы. Но я функционирую, выполняю свою работу, делаю то, что должен делать. У меня тоже нет выбора, так как я помогаю вам делать то, что вы должны делать, независимо от того, нравится вам это или нет, и даже независимо от того, знаете ли вы об этом. Я видел и слышал такое, что вам и не снилось. Я побывал в Египте — в постели Цезаря и Клеопатры, слышал, что она говорила, и видел, какие номера выкидывала в постели. Все было внове Цезарю в первый раз и все последующие разы. А вам известно, какие позы и приемы практиковала она с Марком Антонием? Это происходило много лет спустя, и она стала еще ловчее. Ради нее Антоний от многого отказался, в том числе от жизни. Я мог бы рассказать вам такое… но нельзя, почему — молчок. В общем и целом, волнительное было время, да и забавное, с нашей точки зрения.

Например, никто из тех римских мужланов не распускал бы павлиний хвост, если бы его пригласили провести ночь в клинтоновском Белом доме, и не просто Белом доме, а в спальне самого Авраама Линкольна в обмен на крупный взнос в фонд Демократической партии. Со времен Уотергейта ее сторонники не перестают подозревать, что установленные в комнате жучки передают их разговоры любопытствующим слушателям и на другой день те не могут сдержать сальных улыбок. Я и сам посмеялся бы от души, но не могу. Не умею смеяться. Удивительно наблюдать, как изъясняются и ведут себя солидные состоятельные мужчины и женщины, когда дорвутся друг до друга, точно самец и самка, — почище чем в фильмах, куда не допускаются дети до шестнадцати. Сейчас уже повсеместно признано, что любая пара независимо от возраста, состояния здоровья и степени взаимного — в обычных условиях — отвращения испытывает потребность потрахаться в знаменитой линкольновой комнате Белого дома, собрав все оставшиеся сексуальные силы ради исключительной оказии незабываемой ночи. Это расценивалось как гражданская обязанность, как патриотический долг. Люди, близкие к президенту, не раз говорили, что спальня Авраама — прекрасное место для занятий этим самым. Вдобавок привлекает возможность насладиться непристойной, непечатной беседой в Белом доме — они же не знают, когда еще им выпадет счастье наговорить непристойностей друг другу и повыражаться всласть про нынешнюю власть в таком почтенном учреждении. Я там был в простынях с каждой парой и с каждой группой высокопоставленных соглядатаев и подслушников. Какие вещи я мог бы порассказать, если б мог говорить! Но я не могу говорить, значит, не могу и рассказать.

Я способен только обонять. Я чую, что чем пахнет, но сам не издаю запаха. Такая уж у меня работа — вынюхивать. Я только обонятельный приемник и вместе со скопищами моих собратьев нюхаю, вынюхиваю, разнюхиваю. Как бы вы чувствовали запах без нас? У меня редкий нюх на дохлую кошку, на кучу говна, на всякое непотребство. А непотребства хватает, его более чем достаточно. Противно нюхать, что творится в столицах двухпартийных демократий, как изволят изъясняться в правительстве — особенно в Вашингтоне и Лондоне. Я всеведущ, потому что повсюду одновременно. Я знаю, что произошло за те восемнадцать минут, которые оказались — о чудо! — стертыми с никсоновской пленки, и знаю, как стирались метры-улики. Вы бы только послушали бонз в Белом доме, когда они вели секретные разговоры об урегулировании во Вьетнаме, эти никсонисты и джонсонисты. Меня чуть не вырвало, правда, не вырвало, потому что я не умею. Я могу рассказать, о чем любой американский президент говорил со своей женой, когда думал, что они одни, и о чем говорил со своей любовницей, когда жены не было. Я находился в Ли Харви Освальде, когда убили Кеннеди. Я был с Мэрилин Монро в тот день, когда она отравилась, и видел, что произошло, и был с ней накануне и за два дня до ее смерти. О ней я мог бы написать целую книгу. Дурную, злую, гнусную книгу, о ней и о ком угодно, кем восхищались. Раскрыть дурные, грязные, отвратительные секреты в жизни любой знаменитости, перед кем вы преклонялись. О, если бы я мог написать книгу!

Но есть одно «но». Я не могу писать.

~~~

Я тоже не могу писать, мрачно рассуждал старый писатель Юджин Порху, едва сдерживая сардонический смех из-за сомнительного сходства, не могу писать роман о гене, который прилепился к хромосоме, как сонная муха к стене, и докладывает о том, что делают другие персонажи, не играя никакой существенной роли в их судьбе. Может быть, у него действительно редкий нюх на дохлую кошку и кучу говна, но он и сам говорливое говно, хотя придумал его я. Допускаю, что он имеется в каждой клетке каждого человеческого существа, но он не может оставаться физически тем же органоидом в любой личности и в любое время. Не может быть тем же самым, неизменным всюду и всегда, не может держать постоянную связь с другими генами, иначе его наверняка раздавила бы избыточная информация. Согласитесь, что это так. Следовательно, он не мог подслушивать Мэрилин Монро в ее спальне в Калифорнии, не мог плести заговор с Ли Харви Освальдом в России или в Техасе и не мог находиться со мной на летнем отдыхе на Файр-Айленде, когда она умерла. Если это так, мысленно рассуждал Порху, то всякий способен почуять дохлую кошку и догадаться, что я тоже напичкан говном и по уши в оном. Он, видите ли, не умеет ни говорить, ни писать, но тогда на что он вообще годен? Черт с ним, с этим геном! Черт с ней, книгой о нем!.. О чем это я думал? Черт с ним, с неодарвинизмом! Черт с ней, с эволюционной теорией и ее детерминизмом, этой гнетущей, но никем пока не опровергнутой идеей. Страшно подумать, что все, что мы делаем, запрограммировано заранее, что дороги, которые мы выбираем, давно выбраны за нас, что решения, которые, как нам кажется, мы принимаем, заложены в нашем мозгу, заложено даже то, что я решаю в данную минуту, подумал Порху, вплоть до последнего слова и его синонима, вплоть до последней запятой.

Кто захочет обо всем этом читать?

Дайте мне героя, способного на собственный выбор и собственный поступок, неслышно простонал Порху, подлинного героя — мужчину, мальчишку или женщину, не важно. Пусть он попадет в беду, но, обладая свободой воли — так он думает, — борется с опасностью. Пусть благодаря ему что-то происходит. Но я ведь знал это всю дорогу, спохватившись, напомнил себе Порху. Ясно, что это была его ошибка: Бог в «Боговой жене» получался слабым, никчемным, предметом насмешек. Нет, ему нужен сюжет, который развивался бы благодаря людям, умеющим что-то делать. Нужны интересные характеры, не обязательно героические, нужны сильные, решительные люди, творящие историю.

Порху вложил страницы о гене в особую папку и сунул ее в долгий ящик. Испытывая возвышающее чувство высвобождения, он достал другую папку с замыслом, который все это время исподволь дозревал в его подсознании. Период колебаний кончился. Порху решил, что пора решиться, и решительно начертал крупными печатными буквами титульный лист:



СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ МОЕЙ ЖЕНЫ
Новый роман
ЮДЖИНА ПОРХУ

Порху мало что помнил о герцоге Мальборо. Что тот не был герцогом Веллингтоном — вот почти все, что он знал. И ничего не знал о герцогине Мальборо, если не считать ее высказываний, на которые он натыкался несколько раз: ее господин ночью возвратился с войны и два раза доставил ей удовольствие, не снимая сапог. Нет, попадалось где-то еще одно высказывание — о том, что она и слышать не хочет о книгах, зато интересуется картами и мужчинами. Неплохая отправная точка для женского характера в полукомическом, полуэротическом романе, в котором рассказывается о сексуальной жизни чьей-то жены. Однако когда он начал вдумываться в то знаменитое высказывание герцогини, у него стали возникать вопросы относительно вторичного удовольствия, которое доставил ей ее господин. Был или не был хотя бы короткий отдых между первым и вторым разом? Хотя бы только для того, чтобы перевести дух? И почему он не снял сапоги в промежутке? Или он принадлежал к тому племени ненасытных, у которых член не опадает даже после семяизвержения? Наверное, это его, Мальборо, а не Веллингтона, как много лет ошибочно считал Порху, прозвали Железным герцогом. Да, и еще: как было со штанами оба раза? Штаны у военных конца XVIII — начала XIX века: можно было их снять, не снимая сапог? Тогда носили поясные ремни и подтяжки? Если да, как они назывались? И вообще белье — какое оно у них было? Как объяснить, ломал голову Порху-писатель, что английский джентльмен, тем более военачальник, вернувшийся с победой, не соизволил при всей спешности снять сапоги? Или не соблаговолил кликнуть в будуар миледи своего камердинера или ее служанку — стеснялся полуспущенных штанов? И сама герцогиня — разве она не опустилась бы так, чтобы снять сапоги своему господину? Или он не позволил бы ей это сделать?

С замирающим сердцем Порху видел, как много надо еще узнать, выяснить, уточнить, а он ненавидел всякую подготовительную работу. Он был уверен, что у Веллингтона (или все же у Мальборо?) была любимая любовница (может быть, это относится к ним обоим), жена его друга, который закрывал на их роман глаза или, во всяком случае, смотрел на него сквозь пальцы, потому что сам имел интимную подругу, и, кажется, не одну. В конце концов, на что еще годны эти английские аристократки? Конечно, любовницей друга не должна быть жена Веллингтона — или Мальборо. Это было бы слишком гадко и упадочно. Один из них — то ли Веллингтон, то ли Мальборо — имел обременительную связь еще с одной женщиной. Та оказалась шантажисткой, угрожала предать огласке их плотские похождения, написать о них. «Пиши, пожалеешь», — сказал Мальборо. Или это был все-таки Веллингтон? Согласно легенде, она сделала и то и другое. Написала, опубликовала и… пожалела, потому что ее многие прокляли за то, что выдала аристократические секреты. Одним из рода Мальборо — или Веллингтонов, не может же быть, чтобы из обоих родов, — был некто Бленхейм, предок Уинстона Черчилля, того самого, нашего. Рассказывают, что старику однажды сделали комплимент по поводу его родовитого происхождения, а он ответил: «Да-да, но посмотрите на тех, кто был в промежутке».

В порыве воодушевления Порху вспомнил совет насчет плотской любви, который лорд Честерфилд дал своему сыну (кстати, оба могут появиться у него в качестве персонажей): наслаждение мимолетно, поза смешна, расходы непомерны. Он поспешил записать изречение на одной из своих больших — три дюйма на пять — карточек, чтобы не забыть его использовать. Порху продолжал думать над тем, как готовился Мальборо (или Веллингтон) к визиту к своей (или их?) возлюбленной. Этикет требовал чопорности в одежде, учтивости в манерах, изящества в речи, но необузданная животная страсть торопила их сложить скотинку о двух спинках, что, собственно, и было целью их свидания и соединения, и ломала правила галантерейного обхождения. Прекрасно, что вспомнилась шекспировская скотинка о двух спинках, используем и Шекспира, лихорадочно соображал Порху, хотя герцогиня говорила, что даже слышать о чтении не хочет. Он держал в голове массу полезных и бесполезных сведений и в любой момент был готов пустить каждое в дело. Но различие между этикетом и эросом начало его беспокоить — так же, как различие между тем, чего он не знал, и тем, что знал или мог легко вообразить. Порху не знал названий предметов туалета тех времен, названий блюд и напитков, мебели наконец. Ему было достоверно известно, что брыжи — это не бриджи, буф не пуф и козетка не клозет. На том его познания едва ли не кончались, а перспектива лазить по справочникам и словарям не улыбалась. Он попытался представить себе разговор между возлюбленными в те упоительные минуты.

— Милорд, вы зажали мне бюст, трудно дышать. Не будет ли вашей милости угодно подвинуться на мне повыше?

— Слушаю и повинуюсь, миледи! Могу ли я просить вас сделать мне честь почесать нижнюю часть моей спины своими прелестными пальчиками, а то они совершенно без пользы пребывают?

Стоп! Этот оборот — «нижняя часть спины» — был как красный свет. Он поломал и переменил все его планы. Даже ради спасения жизни он не засел бы за книгу, в которой вместо старого доброго слова «задница» надо писать это неудобоваримое выражение или другой дурацкий эвфемизм.

В приподнятом настроении от заметного прогресса Порху подошел к окончательному и бесповоротному решению вернуться к секс-книге, может быть, больше, чем полупорнографической, той, где события преломляются в сознании современной американки, но рассказ ведет мужчина, вероятно, мужчина вроде него самого, пытающегося писать секс-книгу, где события преломляются в сознании женщины, что он, в сущности, и делает. Но тут нежданно-негаданно возникло новое препятствие. Может быть, первый раз в жизни Порху сообразил, что о современных женщинах он знает ненамного больше, чем о герцогине Мальборо, то есть мало, и еще меньше об их сексуальности, если они обладают такой штукой, хотя твердо знал, что большинство обладает. Они тоже предаются эротическим фантазиям, тоже испытывают влечение, особенно в молодости — это бесспорно. Но что они при этом думают? И какими словами? Его колкий вопрос, заданный Полли, о том, как женщины присаживаются помочиться, становится предметом первостепенной важности. Он знал, как приятно держать в ладони женскую грудь, но какие ощущения возникают у женщины в грудях, когда она одна, когда раздевается, когда поворачивается во сне? Или когда бежит трусцой? Он должен все это узнать. Спросить у Полли? Нет, она застесняется, да и ему будет не по себе. Нормальные, обыкновенные женщины — они говорят друг с другом о сексе, как это делают мужчины? Молодые девушки наверняка говорят, причем открыто, без утайки, такого раньше не было. Он сам знавал девиц, которые говорили об этом с ним и с подружками в его присутствии, пока постепенно не переходили в следующий класс жизни, в замужество, а после и в зрелость, когда он терял с ними связь.

Порху спрашивал себя: думают ли женщины об интимной близости так же часто, как думает он? То есть каждый день, по разному поводу, с мысленными картинками? Вряд ли. Он сомневался и в том, что другие мужчины думают об этом так же часто, как он.

Сравнительно молодые мамаши начинают водить своих дочек-тинейджеров на осмотр к гинекологу еще до того, как те окончат среднюю школу. О чем говорят эти девочки, чем хвастаются в раздевалках, в душевых, в спальнях? Порху догадывался, но ему нужна была уверенность. Он не без основания предполагал, что они говорят о сексе побольше и почище мужчин. Нравится ли женщинам большой пенис? Наверное. Наверняка! Должен нравиться, если уж они идут на интим.

Порху вспомнилась девушка-южанка, с которой он встречался между первой и второй женитьбами. Однажды утром звонит он ей и в изумлении слышит радостное восклицание: «Господи, до чего хорош денек, правда? Всех бы мужиков на свете перетрахала!» Кажется, это был первый случай, когда он услышал это словцо из женских уст, и уж определенно первый раз, когда женщина употребила глагол в действительном, а не страдательном залоге. Потом, уже в постели, ему пришла в голову забавная мысль, что она в своем воображении проделывала с ним, именитым писателем, то же самое, что он проделывал с ней, раскованной фотомоделью. Очевидно, то было еще одно свидетельство крепнущего равенства полов, и он не был уверен, что это ему по душе.

Поразмыслив, Порху принялся составлять перечень вопросов, касающихся сексуальных переживаний у женщин, — начиная с порога половой зрелости и кончая климаксом и дальше. Перечень получился порядочный. Он набрал его на компьютере, перечитал и быстро, с виноватым чувством стер, не оставив ни одной строчки. На экране вопросник читался как блудливо-патологическое откровение последнего извращенца. Может быть, он и есть извращенец, только не осознает этого? Порху вспомнил, что во Флориде живет его старая приятельница, с которой он мог говорить откровенно, выясняя интересующие его вещи. Правда, они не виделись лет пятнадцать, но это не беда. Чтобы узнать номер ее телефона, он позвонил знакомой в Нью-Йорк и с ужасом узнал, что год назад, во время пожара на яхте, она получила ожоги первой степени всей нижней половины туловища и полтора месяца пролежала в отделении интенсивной терапии, пока медики не убедились, что угроза жизни миновала. Он немедленно позвонил в Ки-Уэст, напрочь забыв о своей первоначальной цели.

— Я только что узнал от Мишель. Пэтти, дорогая, такое горе… Я чуть с ума не сошел.

— Это давно было, больше года прошло, — утешил его бодрый голос. Своей прелестью Пэтти в значительной мере была обязана неиссякаемой жизнерадостности, которая не покидала ее ни при каких обстоятельствах. Она бодрилась и в больнице, если не изнемогала от боли или не спала под действием болеутоляющих лекарств. — С медициной давно покончено, и страховку я получила. Так что пока обеспечена и могу снова заняться журналистикой. Джин, ты душка. Замечательно, что позвонил. С тобой так интересно болтать.

— И уже ничего не болит?

— Ничегошеньки! Но смотреть на меня — от пупка до пяток — страшно.

— Я бы с удовольствием посмотрел.

— Не получишь никакого… Да, теперь мне не попляжиться, и прощай шорты. Остаются только длинные балахоны в восточном или гавайском стиле, представляешь? Кстати, я сказала своей врачихе, что отныне для меня существует только оральный секс. Вся засмущалась, бедная, она из Финляндии.

— Она просто не знает, как хорошо это у тебя получается. А как насчет танго? Все так же без ума от него?

— Откуда ты это знаешь?

— Сама писала. Я прочитал это в последнем сборнике твоих журнальных статей. Ну, в том, который ты выпустила несколько лет назад, помнишь? Я послал тебе письмо «от поклонника таланта», когда купил книжку.

— О Джин, я так тебя люблю! Нет, после того случая на яхте не танцевала. Если б ты знал, сколько я на танго просадила.

— А я никогда не переставал тебя любить. Знаешь, мне надо найти повод махнуть во Флориду на несколько деньков. Хочется повидать тебя. Ляжем, как бывало, в постельку, в руках стаканы со скотчем…

— Я не пью. Давным-давно бросила, ты что, забыл? Пятнадцать лет ни капли в рот. Когда прослышала о движении «Анонимных алкоголиков».

— Тогда моего дружка в рот. А я скотч пососу.

— О, это сколько угодно! Только ты не захочешь смотреть на меня.

— Нет, захочу.

— Я ужасно выгляжу.

— Ну и что? Это ведь всего лишь оболочка, Пэтти. Это не ты. Конечно, не очень приятно, но ведь ты привыкла, правда? И сестра твоя привыкла, и горничная. Привыкли смотреть и не ужасаться. Что тут поделаешь, раз так случилось? Кстати, надеюсь, ты не одна?

— Есть один, на этот раз вполне приличный.

— Ну вот видишь. Он тоже привык. Первый раз мне, конечно, тяжело будет — поглядеть на твои ноги и погладить их. Но только первый раз. Я ведь знаю, какая ты на самом деле. И все у нас с тобой будет, как раньше. Правда, у меня теперь руки немного дрожат.

— Позвони мне завтра, Джин. Или послезавтра. Или послепослезавтра. Поболтаем еще, хорошо?

— Пока у меня никаких дел во Флориде не намечается, — говорил он ей на другой день, — но я что-нибудь придумаю и обязательно приеду. Хочется повидать тебя. И побыть с тобой.

— Не очень-то откладывай. Я вчера говорила с Аделью, сказала, что ты звонил. — Собственно говоря, Пэтти и свела Порху с Аделью. — Обижается, что не даешь о себе знать.

— Вот как? — Порху поджал губы, раздумывая. — Она все еще замужем?

— Да. Две дочки у нее. Обе, кажется, в колледжах.

— Не даю о себе знать потому, что снова влюблюсь, если поговорю с ней, — сказал Порху, мысленно ставя себе высокий балл за ответ. — Третий бракоразводный процесс мне не вынести. Непременно передай ей это. Ей будет приятно.

— Еще бы! Такое великолепное вранье.

Порху был доволен собой и… недоволен тем, как поворачивались события. Если он поедет во Флориду навестить женщину, Полли обидится, а она этого не заслуживает. Если не поедет, то лишится удовольствия видеть старую знакомую, а он этого тоже не заслуживает. Линия поведения прояснилась. Придется соврать. С другими женами вранье проходило. Он растянулся на кровати, едва ли не главным предметом в своей мастерской, и начал думать над деталями новой затеи, потом о чем-то другом и очень скоро уснул.

Как только Порху почувствовал заманчивую возможность выпрыгнуть из благоразумного круга гордого одиночества, куда он запер себя женитьбой на Полли, его понесло растущее желание так держать. Он позвонил бывшей девушке Луизе, которая когда-то на практике показала ему начала «Камасутры» — индуистского искусства любви, но потерпела неудачу приобщить его к вегетарианству и астрологии, Разговор принес кучу плохих новостей и никакой информации для секс-книги. Человек, за которым она была замужем без малого двадцать лет, был серьезно болен и нуждался в регулярных изнурительных операциях. Сама она неделю назад оставила хорошую должность в рекламном бюро развлекательного бизнеса, чтобы иметь больше времени ухаживать за ним. Очень похоже на нее. Напористая, нежная, человек строгих правил. Когда они расставались, она сказала, что будет верна мужу до конца. Он уважат ее решимость и ни разу не попытался совратить ее с пути истинного, и она уважала его за это.

Луиза была рада услышать его голос. Да, она помнит уроки любви, плакаты, иллюстрирующие «Камасутру», и сейчас висят у нее в квартире. Порху надеялся, что они встретятся где-нибудь в Манхэттене, неподалеку от ее агентства, потом поужинают, потом… кто скажет, что может произойти потом.

— Конечно, Джин. Обязательно встретимся, когда ты снова будешь в городе.

— Я подскочу к тебе, когда будет удобно. Посидим, выпьем, расскажем друг другу, как жили.

— Обязательно, — сказала Луиза. — Послушай, тебя все еще узнают?

— Да, и часто.

— Не хочу, чтобы нас видели вместе. Пойдут сплетни. Это нам ни к чему.

— Ни к чему, — чистосердечно согласился Порху, поняв, о чем она. — Просто выпьем по чашечке кофе. Мне хотелось кое-что выяснить, и я подумал, что ты лучше всех поможешь.

— Кстати, учти: я не пущу тебя к себе, даже если его не будет дома.

— Не буду набиваться, милая. Я и так люблю тебя. Никогда не переставал любить, правда. Мои друзья тоже о тебе помнят. Конечно, мне уже семьдесят пять, резвости поубавилось. Но я могу любить тебя, сидя напротив за столом и болтая, как мы сейчас болтаем. Ты расскажешь, как жила все эти годы. Твоя сестра все еще замужем?

— Да, у них крепкий брак. У нее есть дети, и я их счастливая тетушка.

— Мама в порядке?

— В доме для престарелых… Так ты звони, когда сможешь. Очень хочу повидать тебя. А то мне не с кем поговорить…. ну, обо всем, что происходит.

— Поговорить — это по моей части.

— Знаю. Понимаешь, я не то чтобы одинока. Нет, совсем не одинока. Куча друзей и дел по горло. Но иногда… иногда мне так одиноко.

Вечером в тот же день, очевидно, не случайно раздался звонок, о котором Порху иногда мечтал, надеясь вставить в роман, если возьмется за такую вещь, где он будет смотреться естественно.

— Я муж Адели, — начал мужчина без предисловий. — Она знает, что я звоню. Она болеет последнее время. Иногда вспоминает вас, говорит, хотела бы повидаться хотя бы разок, пока она еще способна нормально говорить… простите, если звоню в неудобное время. Можете послать меня… Я не обижусь. Позвоню в другой раз.

— Конечно, время неудобное, — деловым тоном заговорил Порху. — Мы только что сели за ужин. Кроме того, у меня нет под рукой нужных реквизитов. Лезть в бумаги хлопотно. Оставьте мне свой номер, я завтра же позвоню вам в банк. — Он досадливо повернулся к Полли. — Звонят на ночь глядя, как будто днем загружены сверх головы. Честное слово, давно бы поменял банк, если бы не бюрократическая волокита. Впрочем, все они хороши. Надо бы издать закон против телефонных переговоров банковских служащих с клиентами.

— Что ему было нужно?

— Консультировался насчет перевода моих сбережений на другой депозит, с большим процентом.

На следующий день Порху позвонил, но не в банк, а в адвокатскую контору.

— Все это довольно неправдоподобно, — сказал он.

— Я понимаю, — ответил бойкий, уверенный голос. — И тем не менее это так. Уверяю вас.

— Да? Что у нее.

— БАС. Боковой амиотрофический склероз.

— Я знаю.

— Известен также под названием болезни Лy Герига.

— И это я знаю. У женщин она тоже бывает?

— Как видите.

— Я хочу сначала поговорить с ней.

— Конечно, Между прочим, меня зовут Сеймур, если захотите познакомиться.

— В какое время удобнее звонить?

— В любое. Я весь день здесь, сижу допоздна. Я юрист, если вам интересно.

— Я так и понял. У вас очень гладкая речь. Сразу видно, привыкли вести переговоры.

— Да уж, приходится. И не рычите на меня, не надо.

— Я не рычу. Меня расстроило известие.

— В субботу и воскресенье меня обычно не бывает дома. При хорошей погоде.

— Гольф?

— Адель была уверена, что вы это скажете.

— Адель разбирается в людях. Сообразительная. Надеюсь, вы успели это заметить?

— Сказать ей, что придете? Навестите ее?

— Конечно, навещу, если она в самом деле этого хочет. Вы думали, я откажусь?

— Она просто не была уверена, что согласитесь.

— Держу пари, была. Еще как была!


Дверь открыла молоденькая служанка-индонезийка, и он вошел в просторную, полную воздуха и света квартиру на Пятой авеню, окна которой выходили на озеро в Центральном парке, а величественный фасад дома смотрел на такие же богатые здания, стоящие на другой стороне улицы. Порху мог бы догадаться, что если у Адели есть служанка, то непременно молоденькая и хорошенькая, такая, из которой можно слепить что угодно. Адель по природе была педагогом. Служанка медлила, и они неловко обнялись, не отрываясь друг от друга чуть дольше положенного, потом поцеловались второй раз, чуть горячее, чем принято при обычном приветствии.

— Я рада, что ты пришел, — сказала она.

— Я тоже.

— Ты хорошо выглядишь.

— Ты тоже.

Она и вправду выглядела лучше, чем он ожидал, не такая уродливая, как он опасался. Только в ее походке он заметил какую-то неровность, неуверенность, когда она пошла к дивану, на котором, как видно, сидела с бокалом белого вина, ожидая его. Она предложила налить и ему, но он отказался. Знакомым свободным движением она откинулась на спинку дивана и устремила на него недоверчивый, испытующий взгляд маленьких темных глаз. На губах у нее играла высокомерная, немного насмешливая полуулыбка.

— Я иногда натыкаюсь на твои фотографии в прессе. В жизни ты лучше выглядишь, здоровее. Можно сказать, замечательно выглядишь, если учесть…

— Ты тоже замечательно.

— И тоже здоровее?

— Да.

— Еще бы, — сухо усмехнулась она.

— Правда, замечательно выглядишь.

— Еще бы.

— Замечательно, я тебе говорю. Чем-то напоминаешь свою мать.

— Мою мать?

— Мы как-то обедали вместе с ней, неужели не помнишь? Она очень красиво старилась. Ты тоже так считала. Из пепельной блондинки она на глазах становилась серебристой, а кожа у нее была золотистая.

— Скорее смуглая.

— Вот и у тебя такая же. Она еще жива?

— Нет, умерла. Отца тоже не стало.

Он фыркнул и сказал:

— Они, наверное, так и не привыкли к твоим выходкам?

— Не привыкли, — негромко засмеялась она. — Приходилось держать их под каблуком. Ты мне лучше вот что скажи, Джин… — она снова откинулась на спинку, на лице у нее появилось задорное, озорное выражение, — ты такой же заядлый языковед?

— Что-о?

— Ты что, глухой? Не слышал, что я сказала?

— Слышал… Прости, я немного растерялся. Конечно, я теперь хуже слышу, но не настолько…

— Ртом, спрашиваю, работаешь?

Порху пожал плечами, вздохнул.

— Не знаю, давно не пробовал.

— Хочешь попробовать?

— Что?

— Опять «что»?

— Когда?

— Сейчас.

— Ты хочешь, чтобы я попробовал? — перешел он в наступление.

Она улыбнулась.

— Не знаю. Я тоже давно не пробовала. Ну как, хочешь?

— Если хочешь.

— А ты хочешь?

— Ты хочешь, чтобы я попробовал? Я всегда делал, что ты хотела. Вместо ленча почти полгода пил твои паршивые дрожжи. Я даже на спиритический сеанс за тобой потащился. Глупая была затея, глупая и опасная. А ты, видите ли, не соизволила сказать, что тебе заказали статью о медиуме.

— Я и сама не знала, правда… Но ты не захотел оставить жену.

— Да, на все был готов, кроме этого.

— А потом все равно ее оставил.

— Нет, не оставлял. Мы расстались. Я не хотел. Это была ее инициатива. И не из-за другой женщины.

— А теперешнюю можешь оставить — ради меня?

— Ни в коем случае.

— Не бойся, я не рассержусь. Я знаю, что со мной будет.

— Адель, дорогая, ты меня оскорбляешь. Это не самая веская причина, сама знаешь. Как ты думаешь, долго ли мы протянули бы вместе, я — твоим любящим мужем, а ты — моей верной женой?

— Думаю, не слишком долго. Ты быстренько нашел бы себе другую девочку, и та стала бы подговаривать бросить меня.

— Нет, погоди, ты о себе скажи, о своих мужиках… Хотя, как я понимаю, ты тоже давно замужем, верно?

— Люблю выходить замуж, правда. Люблю рожать девочек и воспитывать их. Так люблю, что приходится напоминать себе об этом, когда вдруг почувствую, что ненавижу замужество и все остальное. Мои девочки увлеклись сексом куда раньше, чем я, хотя я начала совсем молоденькой.

— И увлечение поощрялось мамой?

— Во всяком случае, не возбранялось.

— Мне это интересно. Знаешь, я взялся за роман о сексе с точки зрения женщины.

— Я давно такой написала. Никто не берет.

— У меня возьмут. Но движется пока плохо. Я очень многого не знаю.

— Прочти мой.

— Это вряд ли поможет. Понимаешь, я рассчитывал, что получится что-нибудь острое, пикантное, но вот изюминки нет. Думаю, копаюсь в разных материалах — все не то. Конечно, я могу отложить эту книгу и взяться за другую. Масса замечательных замыслов… — Она выжидательно смотрела на него. — Например, роман о Марке Твене или вообще о жизни американского писателя.

— Мои книги не имели такого успеха, как его.

— Его книги тоже не очень-то расходились. В этом и соль. Надеюсь, что доведу до конца, вставлю кое-что из своей жизни, какие-нибудь светлые моменты.

— То есть меня?

— Само собой. Итак, что у тебя в перспективе?

— Замнем для ясности.

— Одолевает жажда знаний.

Она переменила тему.

— У тебя руки немного дрожат.

— Знаю, — кивнул он.

— Это называется тремор.

— Сам бы я ни за что не догадался.

— Годы?

— Кофе, виски, но главное — да, годы.

— У меня тоже дрожат. По-прежнему любишь Шуберта?

— Больше чем когда-либо.

— Несмотря на волнение и боль в его музыке?

— За его волнение и боль. Что ты вдруг погрустнела, милая?

Она вздохнула, опустила голову.

— Все так старятся… И еще потому, что мы скоро надоедим друг другу. Мы, кажется, обо всем уже поговорили, да?

— Нет, не обо всем, — возразил Порху. Он понимал, что впадает в такую тоску по прошлому, что может от всей души сказать ей то, что хочет сказать. — Я никогда не забывал тебя, во всяком случае, надолго не забывал. Не переставал любить тебя. У меня было такое к тебе чувство, какого я не знал ни до, ни после. И я сохранил его, это чувство, до сих пор и сохраню до конца.

Она молча слушала его, потом сказала, похлопав по дивану:

— Сядь со мной рядом.

Он поднялся со стула и, тяжело ступая негнущимися ногами, подошел к ней. Она подала ему руку, когда он повернулся, чтобы сесть возле нее. Его ладонь попала к ней между колен. Он слегка пожал их, погладил, не убирая. Несколько секунд она не отрывала глаз от его руки, потом повернулась к нему и обняла, уткнулась в плечо. Они медленно опустились на спинку дивана, и она заплакала — беззвучно, без слов, без жалоб.

«Я и сам бы расплакался, — подумал он, — если бы она не заплакала первая».

— Я и сам бы расплакался, если б ты не заплакала первая, — тихо сказал Порху немного погодя, когда она взяла себя в руки и попросила прощения за то, что распустилась.

Улыбаясь, она смотрела ему в глаза.

— Скажи, Джин, ты когда-нибудь задумывался, почему тебя любят женщины?

— Нет, — улыбнулся он и покачал головой.



ТОМ СОЙЕР, РОМАНИСТ
«— Том!

Нет ответа.

Том!

Нет ответа.

— Блин! — в сердцах сказала тетя Полли. — Куда же он опять запропастился, этот мальчишка? Хорошо, если не уехал искать мистера Клеменса. Захотелось ему, видите ли, узнать, как стать писателем. Это было бы ужасно, ужасно. Не дай Бог!

Увы, чемодана Тома Сойера на месте не оказалось. Не было и свежей сорочки, смены белья, запасной пары носков, расчески, зубной щетки, его любимой бамбуковой удочки и бруска мыла. Ничего этого не было. Зато к одеялу в его комнате была пришпилена записка тете Полли, в которой говорилось, что ее племянник отправился в Коннектикут повидать мистера Сэмюэла Клеменса, или Марка Твена, как они звали его вместе со всем образованным миром. Отправился узнать, как ему, Тому, тоже сделаться знаменитым сочинителем романов и быть таким же богатым и счастливым, каким наверняка является мистер Клеменс.

Он знает, объяснял Том, что мистер Клеменс владеет компанией и недавно лично вручил вдове президента Улисса С. Гранта 200 тысяч долларов в качестве гонорара за автобиографию, которую написал бывший президент, а мистер Клеменс напечатал; что у него куча денег, которые он хочет вложить в создание новой наборной машины, которая наверняка будет стоящей штукой; и что со всего света мистеру Клеменсу поступают приглашения на торжественные банкеты, где ему не надо платить, а только говорить речи, за которые он сам получает деньги. Все это нравилось Тому Сойеру. А поскольку Гек Финн подался на запад, на индейскую территорию, начать там новую жизнь, он не мог придумать ничего лучше.

Когда Том с легким сердцем отправился из родного Ганнибала, что в штате Миссури, навестить мистера Клеменса в его доме в Хартфорде, что в штате Коннектикут, у него не было сомнений, что мистер Клеменс будет до смерти рад повидать его — почему бы ему не порадоваться? Он еще не знал, что поездка в Хартфорд только первый отрезок его долгого, полного открытий литературного путешествия, что из Хартфорда он поедет в Калифорнию, потом через Чикаго снова на восток, в Нью-Йорк, потом пересечет океан и попадет в Англию, оттуда вернется в Нью-Йорк, заедет в Массачусетс и, наконец, с огромным облегчением возвратится в дом тети Полли в Ганнибале, штат Миссури.

Как Тому удалось совершить такое далекое путешествие и переменить столько мест с одной сорочкой, одной парой белья в чемоданчике и несколькими долларами в кармане — другая история, писал Порху, и мы не станем в нее углубляться — разве что скажем, добавил Порху, что Том Сойер выгодно продал свою бамбуковую удочку, на которой уже было вырезано его имя, и экземпляр „Приключений Тома Сойера“ с автографом героя. Книжку он сбыл одному коллекционеру в поезде, собственноручно ее подписав.

Тому Сойеру потребовалось немало времени, чтобы добраться из крохотного городка на Миссисипи в громаднейший дом в Хартфорде, штат Коннектикут, где, по слухам, обитал Сэмюэл Клеменс и куда возили туристов. По прибытии Тома ждало разочарование. Человека, к которому он ехал, не было, следовательно, он не мог поговорить с гостем, хотя если бы он был, то не потрудился бы принять его. Мистер Клеменс отбыл в одну из своих бесконечных литературных поездок — читать лекции и зарабатывать деньги, чтобы и дальше жить в этом великолепном доме-дворце и выплатить долги, которые он наделал для процветания своей издательской фирмы и изготовления наборной машины Пейджа, не оправдавшей его надежд. Все это и еще кое-что Том узнал от некоего мистера Роджерса, случайно оказавшегося в доме, когда он приехал. Мистер Роджерс был большой шишкой в компании „Стандард ойл“, которая принадлежала мистеру Джону Д. Рокфеллеру, и другом мистера Клеменса. Мистер Роджерс добровольно взвалил на себя тяжкое бремя поправить пошатнувшиеся финансовые дела Марка Твена. Когда мистер Клеменс бывал в этом доме, он не желал никого видеть, тем более непрошеных гостей. Мистер Роджерс сомневался, что он сделал бы исключение для Тома Сойера.

— Ваш Марк Твен вовсе не такой веселый затейник, как о нем думают.

Дома он все время в подавленном настроении. Его гнетут состояние дел в его издательской фирме, неудача с линотипом и попусту ухлопанные на них деньги. Он глубоко переживает раннюю смерть маленького сына, в которой винит себя, и недавнюю, когда он был за границей, смерть дочери, в которой тоже винит себя. Его огорчают медики, полагающие, что другая его дочь — у него их трое — подвержена припадкам эпилепсии, и плохое здоровье его жены. Его удручает, что после успеха „Тома Сойера“ и „Гека Финна“ публика прохладно встретила такие его рассказы, как „Человек, который совратил Гедлиберг“ и „Простофиля Вильсон“, в которых отразился его мрачный, пессимистический взгляд на цивилизованное человечество.

— Не такой уж он веселый и не такой энергичный, — заключил близкий друг Марка Твена мистер Роджерс. — Если вы ищете того, кто может научить, как сделаться удачливым писателем, то вы ошиблись адресом. Такие вот пироги, молодой человек.

— А я думал, что он заработал кучу денег на мне и на Геке! — воскликнул Том.

— Верно, заработал. Но ему захотелось показать, какой он богатый и щедрый. Любит, когда о нем говорят на каждом перекрестке. Только посмотрите на это кошмарное сооружение, которое он содержит все эти годы лишь для того, чтобы похвастаться перед соседями, а у самого деньжат в обрез. Писатели, они все такие. Чем больше зарабатывают, тем сильнее верят, что заработают еще больше, и тем больше тратят на показуху. Знаете, сколько он стоит, этот домина? Нет, сэр, не знаете. Двадцать восемь комнат, библиотека, бильярдная, шесть слуг! Мистер Клеменс в долгу как в шелку у своих кредиторов — пусть не по закону, а по совести. И все из-за своего ослиного упрямства. Я, наверное, лучший его друг, тоже дал ему денег в долг и поклялся, что взыщу с него по суду, если он не сделает единственную разумную вещь — не объявит себя банкротом. Любой бизнесмен так бы и поступил. А ему, видите ли, гордость не позволяет. Предпочитает мотаться по свету со своими дурацкими лекциями. Рассчитывает расплатиться с кредиторами. Сердце щемило смотреть на него, когда он был здесь последний раз. Дочь умерла, жена больна, и он жалкий, одинокий. До трех утра гонял шары на бильярде. Скоро они опять в Европу, на воды, так что забудьте о нем, Том. Ни с кем не желает общаться, даже со мной. Я уже этот дом на продажу выставил. Уезжайте, молодой человек, и не возвращайтесь… Господи, выложил двести тысяч грантовой вдове вместо того, чтобы пустить их на фирму!.. Ни один уважающий себя бизнесмен не совершил бы такой глупости. Грант, он давно помер, ему без разницы. Еще лучше, если бы он прикарманил денежки, а потом объявил себя банкротом. Так нет же, как можно! Одна спесь и никакой смекалки. Вы не поверите, вложил деньги в наборную машину. Собственные деньги, представляете! Нет, так дела не делают. Если хотите доброго совета, Том, не вкладывайте собственных денег. Возьмите в банке сколько нужно, а остальные займите у верных друзей. Никогда не проиграешь, даже если предприятие лопнет. Но нет, это не для него, не для пересмешника Марка Твена! Послушайте, Том, поищите себе другого наставника. Берите пример с других, кто вправду может научить счастливой писательской жизни. Почему бы вам не поехать к этому знаменитому Джеку Лондону? Он где-то в Калифорнии обретается. Вот кому повезло так повезло! С нуля начал, а сейчас, говорят, больше миллиона сколотил. Построил себе ни на что не похожий „Дом волка“, завел образцово-показательное хозяйство в северной Калифорнии, передовые методы там использует. Такому человеку я с гордостью пожал бы руку, хотя он и социалист. Да, мой мальчик, Джек Лондон — тот человек, который тебе нужен. Уж он-то знает, как делаются литературными светилами, и умеет наслаждаться роскошной жизнью. А мистеру Клеменсу только и остается что лекции читать да горевать о потерянных денежках. Плохо его дело.

Несмотря на расстроенные финансы мистера Клеменса, Том восхищался тем, что тот столько заимел, что мог такую уйму деньжищ пустить псу под хвост. Его надежды на сочинительскую карьеру крепли. Да и мистер Лондон подает пример процветания. Он поблагодарил мистера Роджерса за совет и решил направить свои стопы на запад, к мистеру Лондону.

Быстрое развитие железнодорожного транспорта в период между Гражданской войной и началом нового века сделало путешествие через всю страну из коннектикутского Хартфорда в Калифорнию таким же простым и безопасным, как и плавание из Бостона или Нью-Йорка в город Ливерпуль, что в Англии. Хотя Том не помышлял раньше о таком путешествии, путь его лег на запад.

Через положенное время Том Сойер сходит с поезда на одной из железнодорожных станций и поспешает на север через Сан-Франциско, чтобы найти Джека Лондона и заполучить у него полезную информацию о том, как стать удачливым сочинителем вроде мистера Клеменса и мистера Лондона, двух самых прославленных литераторов в истории страны. Но как ни спешил Том, он опоздал.

Джек Лондон по причине болезни отбыл на Гавайи.

Том, естественно, был разочарован. Он выслушал новость и тяжело вздохнул. Он сожалел, что упустил возможность обсудить свое будущее с широко известным социалистом, своим умом дошедшим до глубин философии Герберта Спенсера, Маркса и Дарвина. Автор „Зова предков“, „Белого клыка“, автобиографического повествования „Джон Ячменное Зерно“ о своем многолетнем пристрастии к алкоголю и многих-многих других романов, очерковых книг, социологических трактатов, о которых Том ничего не знал и не хотел знать, поплыл на Гавайи в наивной надежде, что мягкий климат Тихоокеанских островов избавит его от мучительной, неизлечимой болезни почек, которая через несколько лет в Калифорнии сведет его в могилу.

Сам на себя руки наложил, пронесся слух, как потом узнал Том. Выписывая свидетельство о смерти, врач указал причину — острая желудочно-кишечная недостаточность на фоне заболевания мочевых путей. Другие, не располагавшие фактами, поговаривали об отравлении морфием, то ли невольном — в результате передозировки средства, прописанного от почечных приступов, то ли сознательном, на которое Лондон пошел из-за переутомления, отчаяния и страха перед угрозой нищеты. Его величественный „Дом волка“ сгорел, его сельскохозяйственная ферма, раскинувшаяся на полутора тысячах акров, пришла в полный упадок, и урожай погиб из-за непредвиденно ранних морозов. Он испытывал крайние финансовые затруднения, все больше и больше пил, поскольку давно привык к алкоголю. Начав бедным ребенком-сиротой, Лондон достиг того, чего только может пожелать человек. Благодаря колоссальным гонорарам за книги, благодаря его путешествиям и приключениям о нем узнал весь мир. Он сколотил большое состояние, но умер в бедности. Может быть, не таким бедным, как церковная крыса, но таким же бедным, как мистер Клеменс, хотя долгов оставил немного.

Ему было всего сорок лет.

Но это было потом, а пока Том отправился назад в Сан-Франциско, намереваясь поговорить с Фрэнсисом Бретом Гартом, еще одним американским прозаиком с международной известностью, чтобы выяснить, как же все-таки живут преуспевающие писатели и что нужно, чтобы стать одним из них. Кроме того, ему хотелось побольше узнать о дружбе и сотрудничестве Брета Гарта с Сэмюэлом Клеменсом. Том Сойер слышал, что в свое время Брет Гарт, может быть, самый читаемый литератор в стране, редактировал журналы и помог Клеменсу в его первых просторечных побасенках — помог, правда, недостаточно, как впоследствии, уже будучи взрослым, вынужден был признать Том. У нашего путешественника не было сомнений, что одно упоминание имени Том Сойер распахнет перед ним все двери и мистер Брет Гарт будет счастлив познакомиться со знаменитым героем романа Марка Твена, который зарождался благодаря его наставничеству.

Увы, Тому не повезло и на этот раз: он опоздал.

В редакции сан-францисского „Оверленд мансли“ крайне удивились, когда Том представился и объявил о цели своего визита. Брет Гарт отличался тем, что был первым редактором этого журнала и напечатал в нем яркие образцы нового реализма Западного побережья — рассказы „Счастье Ревущего Стана“ и „Изгнанники Покер-Флэта“. Некоторые старики прямо-таки гоготали, когда он расспрашивал их о мистере Брете Гарте. Оказалось, что тот давно сбежал из Сан-Франциско в Чикаго, где ему обещали высокооплачиваемую редакторскую должность и часть акций „Лейксайд мансли“, тоже литературного ежемесячника. Сбежав из Сан-Франциско, Брет Гарт сбежал и от толпы разъяренных кредиторов, которым он не имел ни средств, ни желания платить. Пижон был, хвастался тонкими вкусами и большими запросами.

Том был так огорчен, что какая-то сердобольная личность сказала, почему бы ему не попробовать поговорить с Амброзом Бирсом. Том смутно соображал, кто это такой, но потом, наведя справки, узнал, что даже англичанин Чарлз Диккенс восторгался им. Следовательно, мистер Бирс — желанная персона.

Вот наконец-то удача, подумал Том, разведав, что Бирс недавно вернулся в Сан-Франциско после четырехлетнего пребывания в Англии. Но удача скоро испарилась. Печального одинокого вдовца высоко чтили за фантастический „Случай на мосту через Совиный ручей“ и пронзительную повесть „Чикамога“, где глухонемой мальчик, играющий в солдатики, не понимает, что бушующая вокруг него Гражданская война — настоящая, а не плод его воображения, но, возвратившись домой, видит, что его мать убита. Бирс не хотел умирать в постели. И вот этот человек, всю свою взрослую жизнь посвятивший борьбе против ужасов войны, в семидесятилетнем возрасте отправляется в Мексику, чтобы своими глазами увидеть революцию, поднятую Панчо Вильей против деспотического правительства, и пропадает там без вести.

„Блин, — подумал Том. — Не везет так не везет“.

На его месте другой молодой человек, слабак, наткнувшись на непреодолимые препятствия, давно отказался бы от дальнейших поисков. Но не таков Том Сойер. Он враз загорелся, когда ему сказали, что есть такой прогрессивный реалист Фрэнк Норрис и что он живет здесь, в Сан-Франциско. Подфартило, подумал Том. Фрэнк Норрис, видный проповедник нового реализма среди „разгребателей грязи“, автор выдающихся романов „Мактиг“, „Спрут“, „Омут“, жил спокойной семейной жизнью, находился в зените литературной карьеры и умер, как выяснил Том, от неудачной операции аппендицита. Ему было тридцать два года.

Тому ничего не оставалось, как ехать назад, на восток. „Поеду-ка я через Чикаго, — рассуждал он, — глядишь, разыщу там Брета Гарта, разузнаю у него, что это за ремесло такое — сочинительство, и о его дружбе с Марком Твеном“.

Но в редакции чикагского „Лейксайд мансли“, журнала, куда Брет Гарт сбежал от калифорнийских кредиторов и в поисках более высокого жалованья, тоже весьма удивились, когда Том назвал себя и объяснил цель своего приезда. Некоторые старики покатывались со смеху, слушая Тома, другие прыскали в рукав. Тому рассказали, что Брет Гарт оставался в Чикаго совсем недолго и, как ни странно, не принял редакторскую должность, на которую его наняли. Он не явился на торжественный, широко разрекламированный банкет, устроенный в его честь как нового рулевого в утлой лодчонке литературного ежемесячника. Вместо этого он, взяв с собой жену, переехал в Бостон, потом в Нью-Йорк, где вместе с Сэмюэлом Клеменсом начал работать над пьесой для Бродвея. Рассказывающие особенно напирали на то, что Том прекрасно знал сам: Клеменс — это имя реального человека, скрывавшегося под известным псевдонимом Марк Твен. Затем Тому поведали, что у всей этой комической истории с Бретом Гартом есть иронический поворот, вызывавший взрыв хохота у присутствующих. Владельцы журнала выписали Брету Гарту чек на 14 тысяч долларов — в качестве, так сказать, предварительной премии за его будущую самоотверженную службу на ниве отечественной журналистики и в знак того, как они ценят его. Четырнадцать тысяч отнюдь не малая сумма, тем более в старые добрые времена. Поскольку Брет Гарт на банкет не явился, дар не нашел адресата, и тот уехал из города с несколькими долларами в кармане.

Ни мистера Гарта, ни мистера Клеменса Том в Нью-Йорке не нашел. Мистер Клеменс давно продал свой хартфордский дом, несколько лет жил с семьей в Европе, затем поселился на Пятой авеню в Нью-Йорке. Чтобы выплатить последние долги, он снова поехал читать лекции, которые, по его признанию агенту, ему уже комом в горле стояли. Мистер Гарт ради денег тоже выступал с лекциями, которые он просто ненавидел, потому что презирал своих слушателей. Мистер Клеменс, тот хоть получал удовольствие от того, что его слушают с удовольствием. Мистер Гарт тем временем перебрался в Европу, бросив жену, с которой не захотел иметь ничего общего, и детей. Будучи за границей, Гарт получил консульскую должность в одном городке на востоке Германии, однако бесстыдно манкировал своими обязанностями и был переведен консулом в Глазго, но предпочитал проводить время не в служебном кабинете, а в литературных кругах Лондона, где его почитали больше, чем его соотечественников. В конце концов правительство нашло, что мистер Гарт не удовлетворяет требованиям, предъявляемым к государственным чиновникам, и он был уволен. Тогда мистер Гарт переехал в Лондон, где скандально сожительствовал, причем на ее деньги, с вдовой-бельгийкой, матерью девятерых детей. Пьеса, над которой он работал с мистером Клеменсом, провалилась. Оптимистические прогнозы на плодотворное творческое сотрудничество не оправдались. Очевидно, трения в совместном труде объясняют открытую неприязнь, которую с тех пор мистер Клеменс испытывал к мистеру Гарту. Когда Генри Джеймс стал расспрашивать Твена об их дружбе с автором „Счастья Ревущего Стана“, тот без стеснения брякнул, что мистер Гарт — отъявленный сукин сын.

Том узнал, что Генри Джеймс живет в Англии, как и Брет Гарт. Даже блестящий молодой талант Стивен Крейн, которого в Западном полушарии знали по романам „Мэгги — девушка с улицы“ и „Алый знак доблести“, тоже переехал жить в Англию. Ближе всех Тому показался Крейн, потому что был лишь немного старше его самого. Практически однолетки, быстренько подсчитал Том. Ему не стоило труда увидеть в именитом романисте долгожданный пример для подражания. Да, соображал Том, лучше всего сойтись с ним, писателем, близким к Джозефу Конраду и Генри Джеймсу, если, конечно, хочешь чему-нибудь научиться. Человек он важный и без дурных привычек.

К тому времени великое множество американских литераторов курсировало взад-вперед между Штатами и Англией, и Том правомерно счел, что должен ехать в Лондон.

В пути он понял, что продавать „Приключения Тома Сойера“ с собственноручной надписью героя куда проще, чем их писать.

Через месяц Том благополучно сошел с парохода в Ливерпуле и наконец добрался до Лондона, но Крейна там не было. О нем говорили, что он привез из Нью-Йорка туберкулез и кучу невозвращенных авансов за книги, которые не смог написать. Кроме того, ему хотелось положить конец позорным слухам, будто он живет с некоей веселой дамочкой, бывшей содержательницей борделя в Новом Орлеане, и постоянным неладам с нью-йоркской полицией из-за того, что он публично, в печати, защищал невинных жертв ее насилия. Чахотка между тем прогрессировала, и Крейн отправился лечиться в Германию. Пока Том гадал, стоит ли последовать за ним, пришло известие, что Крейн умер.

Несчастному молодому таланту было всего двадцать восемь лет.

Том был убит горем.

Вскоре он узнал, что Брет Гарт тоже умер в страшных мучениях от рака горла.

Снова опоздал, оплакивал Том свою судьбу.

Правда, оставался еще Генри Джеймс.

Но Генри Джеймс, никогда не отличавшийся отменным здоровьем, впал в очередную глубокую депрессию и категорически отказался принять его, вообще принимать кого бы то ни было. В числе причин его подавленного настроения были недавняя смерть брата Уильяма, давние семейные неурядицы, пошатнувшееся положение в литературе, углубляющийся спад интереса к его последним величайшим романам „Крылья голубки“, „Послы“, „Золотая чаша“. Их мало хвалили, много ругали и редко читали. Добавьте к этому четыре года упорного труда над подготовкой нью-йоркского издания своего собрания сочинений, которое не привлекло внимания и принесло мизерный гонорар в сотню фунтов стерлингов, уничтожающую критику со стороны Г. Дж. Уэллса и других авторитетов и уж совсем ничтожную, пошлую причину — разговоры о том, что он ездит в роскошном, но чужом лимузине, принадлежащем его доброй старой состоятельной знакомой Эдит Уортон, чьи скромные, небольшие по объему, доступные романы приходились по вкусу читающей публике и приносили автору больше почета и доходов, чем его солидные сочинения. Добавьте к этому непереносимое унижение, которое Джеймс испытал, узнав, что Эдит Уортон втайне начала сбор средств в его пользу!

„Нет никакой надежды, что мистер Джеймс примет вас“, — отрезал смотритель квартиры писателя в Челси. Если Том Сойер хочет узнать что-либо у мистера Джеймса, ему достаточно прочитать все, что тот написал, если у него хватит сил и времени. Есть, правда, более легкий путь. Почему бы ему не поговорить со знакомым мистера Джеймса и видным его почитателем Джозефом Конрадом?

Том, разумеется, слышал это имя, и идея встретиться с известным романистом польского происхождения, но пишущим на английском, его вдохновила. Не медля ни дня, он отправился навестить Конрада, который жил в графстве Кент, недалеко от местечка Рай, где располагался загородный дом мистера Джеймса. Путешествие было недолгим, но Том опять приехал слишком поздно.

Джозеф Конрад страдал серьезным нервным расстройством. Он не желал ни с кем общаться и мог говорить только по-польски. Болезнь отшибла у него память: он совершенно позабыл английский. Как и в случае с Генри Джеймсом, недавние романы бедного Конрада — „Лорд Джим“, „Ностромо“, „Глазами Запада“, которые сейчас повсеместно считаются лучшими его вещами, — расходились неважно и означали конец его репутации и способности жить пером. Далее, очередная революция вкусов, которые с удивительным постоянством происходят в мире словесности, расшатывая авторитет самых устойчивых фигур, развивалась в неблагоприятном для него направлении. В довершение всего он испытывал острую, жестокую нужду в деньгах. Отчаянные письма издателям оставались без ответа; создавалось впечатление, будто воротилы книжного рынка поголовно страдают прогрессирующей глухотой. Конрад напрасно умолял их выплатить полагающиеся ему суммы или аванс под будущую работу. Он проклинал, правда, пока только по-польски, тот день, когда ступил на зыбкую почву писания романов. В свое время он получил чин капитана и теперь безуспешно пытался устроиться на корабль, уйти в море, снова начать простую, здоровую жизнь, расстроенную бумагомаранием.

„Черт побери!“ — в сердцах произнес Том. В голову незаметно закралась тревожная мысль: неужели никто, кроме Эдит Уортон, не способен зарабатывать на жизнь и заниматься любимым делом? Он не знал, что несчастная Уортон, на свою беду, была замужем за никчемным гуленой и выпивохой, который промотал ее наследство, и терпеливо несла свой крест.

Том не мог придумать ничего путного для продолжения своего литературного странствия и решил возвращаться домой.

Томительно тянулись часы и дни океанского плавания. Делать на пароходе было решительно нечего, и Том думал, чем бы заняться. И вдруг ему пришла потрясающая идея! Несмотря на добытый им перечень жизненных катастроф, он начал размышлять над тем, чем тешило себя, до и после него, бесчисленное множество людей, не имеющих более интересного и дельного занятия. Том Сойер решил писать роман!

Чем дольше он думал, тем заманчивее казалась ему эта мысль. В последнее время он прочитал так много плохих романов, включая две-три книжки самого мистера Клеменса, что чувствовал: он напишет не хуже. Чем он хуже других? О чем роман? Конечно, о Томе Сойере, причем написанный самим Томом Сойером. Возможно, в соавторстве с Марком Твеном. Роман продолжит ряд книг о нем, которые мистер Клеменс давно начал под своим известным всему свету псевдонимом. Том не сомневался, что книгу расхватают, как горячие пирожки, что идея понравится мистеру Клеменсу, тот будет рад счастливой возможности заработать легкие деньги и сам предложит сотрудничество. Жаль, что он использовал название „Том Сойер за границей“, но, может быть, „Том Сойер о себе за границей“? Звучит, а? Или „Том Сойер — путешественник“ — тоже неплохо.

Пройдя пограничный и таможенный контроль, Том вместе с заметками и планом романа поспешил к новому месту жительства Марка Твена в городке Реддинг, штат Коннектикут.

В Реддинге его оглушили новые печальные известия. Незадолго до того мистер Клеменс возвратился из Флоренции, что в Италии, куда поехал с женой Оливией. Оба были нездоровы, оба страдали приступами ревматизма, оба нуждались в более благоприятном климате для поправки здоровья. Во Флоренции Оливия совсем зачахла и умерла.

Возвратившись в Америку вдовцом, мистер Клеменс поселился в Реддинге с дочерью Кларой, той самой, которая была подвержена приступам падучей. Однажды, когда она принимала ванну, с ней случился очередной припадок, она потеряла сознание и захлебнулась. Мистер Клеменс не желал никого видеть. Трое из его четверых детей умерли прежде него, и жена тоже. Зато раньше, живя в Нью-Йорке, он прогуливался по улицам в модном белом костюме. Любил, когда на него обращают внимание и узнают. Любил порисоваться старик.

Том не страдал слабоумием. Он великодушно понял и простил нежелание мистера Клеменса принять его. Ему, простодушному, и в голову не могло прийти, что Сэмюэл Клеменс, написавший „Приключения Тома Сойера“, „Том Сойер — сыщик“ и „Том Сойер за границей“, к этому времени и слышать не хотел это имя, даже возненавидел его, как возненавидел очень многое в окружающей жизни.

Том был в растерянности, его литературная экспедиция закончилась ничем, и желание сделать писательскую карьеру значительно поостыло. Поскольку уж он попал в Коннектикут, то единственно из чистого любопытства проехал дальше на север Новой Англии, в Конкорд, что в штате Массачусетс, разузнать, что удастся, еще об одном американском кумире. Он знал, что Натаниел Готорн умер здесь много лет назад. Однако он не знал, что мистер Готорн, замкнутый, угрюмый человек, тоже всю жизнь бился как рыба об лед, чтобы своими серьезными сочинениями прокормить семью и себя, и не бросал любимой работы, даже впав в немилость у публики и издателей, что последние годы он провел в трагическом одиночестве, что угасание творческих сил вызвало сдвиги в его психике, нашедшие отражение в нескольких незаконченных и неопубликованных романах.

Возвращаясь назад через Бостон, Том узнал, что к концу жизни Генри Уодсворт Лонгфелло, однокашник Готорна в Боудойнском колледже, затем профессор в Гарварде и, можно сказать, национальный поэт Америки, впал в глубокую меланхолию после того, как во время пожара в доме у него на глазах погибла его жена. Вдобавок к нему пришло осознание того факта, что другие поэты, взять хотя бы Эдгара По и Уолта Уитмена, не оценили по достоинству мерные метры его стихотворений, что долгое время приходились по душе среднему читателю. Жалко несчастного старика, с огорчением думал Том, очень жалко.

Заинтересованный разговорами о новой поэтической звезде по имени Эмили Дикинсон, он поехал в Амхерст, что в штате Массачусетс, благо городок находился недалеко от Бостона. Там он с изумлением узнал, что Эмили Дикинсон, убежденная и безмужняя затворница, умерла более двадцати лет назад и что все ее тысяча пятьсот стихотворений, которые сейчас превозносились критиками до небес, были опубликованы посмертно. Она никому их не показывала, потому что в молодости натолкнулась на пренебрежительное отношение к своим стихотворным опытам. Действительно странная женщина, она на пятнадцать с лишним лет почти наглухо заперлась в своем доме, ни с кем, в сущности, не виделась и лишь изредка выбиралась к брату и его жене, которые жили в доме по соседству. Странно и печально, размышлял Том, что она не смогла воспользоваться плодами своего незаурядного и дерзкого дарования при жизни. Мисс Дикинсон всегда ходила в белом и, хотя была предрасположена к обморокам, отчего не раз падала с лестницы, категорически отказывалась пустить в свою комнату доктора. Бедная чудачка-отшельница!

Возвратившись в Нью-Йорк, Том увидел, что там нет ни одной знаменитости, с кем можно было бы поговорить о занятиях литературой. Он с прискорбием узнал, что высокочтимый поэт, обозреватель и рассказчик Эдгар Аллан По частенько не имел ни гроша в кармане, много пил, может быть, даже употреблял опий и страдал болезненными бредовыми идеями. Его нашли в белой горячке на улице Балтимора, одетым в какое-то тряпье с чужого плеча, и три дня спустя он скончался. Никто не знал, как и зачем он попал в Балтимор. Сам По перед смертью ничего не соображал. Впрочем, это было давно.

Потом Том подумал о друге Готорна — Германе Мелвилле. Не исключено, что его можно разыскать, если он еще жив и находится в Нью-Йорке. Но мистера Мелвилла уже не было в живых. Даже если бы он был жив, Тому не удалось бы его разыскать, потому что последние годы жизни мистер Мелвилл провел в нищете и безвестности, растеряв читателей и издателей. Как это случалось с другими писателями, чьи лучшие романы приносили им только недоброжелательные, унизительные отзывы и потерю авторитета, последние замечательные творения Мелвилла принесли ему забвение и отчаяние. Бывали дни, когда жена и ее родня считали его сумасшедшим. В символической повести „Писец Бартлби“, вещи, вероятно, автобиографической, ясно прочитывается нежелание автора повторяться, переписывать свои популярные ранние романтические романы об экзотических островах Тихого океана. Мелвилл поглощен грандиозными картинами романов „Моби Дик, или Белый кит“ и „Пьер, или Двусмысленности“ и своей модернистской работой „Мошенник“. Эти внушительные творения стоили ему публики и издателей. Через тридцать лет после смерти Мелвилла была опубликована его „темная“, многозначная повесть „Билли Бадд“. Подобно Клеменсу и Гарту, Мелвилл для заработка ездил с лекциями.

Обо всем этом Том узнал в Бостоне от влиятельного редактора мистера Уильяма Дина Хоуэлса, близкого друга мистера Клеменса, который был лично знаком почти со всеми писателями, кого повидал или не повидал Том Сойер во время своего бесплодного паломничества. Он мог бы узнать еще больше преинтереснейших подробностей у мистера Хоуэлса, который в последней трети века ярким метеором вырвался в выдающиеся романисты и уютно устроился в кресле главного редактора „Атлантик мансли“. Но Том уже потерял всякий интерес к этому предмету; больше того, ему было стыдно вспоминать былое увлечение.

Его писательские амбиции угасли, его любопытство было удовлетворено ужасными открытиями. Его путешествие по местам литературной славы Америки закончилось в морге-музее, где хранились останки разбитых творческих судеб тех, кто жил, писал и страдал. Они не были античными героями наподобие Ахилла и Гектора или богами вроде Зевса и Геры. Они были обыкновенные люди, но одержимые высоким стремлением запечатлеть жизнь в слове и потому более чуткие и чувствительные, нежели мы с вами, часто — неврастеники, путавшиеся в противоречиях и сплошь глубоко несчастные.

Тому Сойеру нестерпимо захотелось домой. Хватит с него литературной жизни, сыт по горло. В Нью-Йорке он сбыл последний надписанный им экземпляр „Приключений Тома Сойера“ какому-то коллекционеру и на вырученные деньги поспешил в Миссури.


— Том?!

— Приветик, тетя Полли, приветик! Вот я и дома! — Том приветствовал тетушку, спускающуюся по лестнице.

Блин, думала тетя Полли, явился не запылился. Теперь в одном капоте по дому не пошастаешь. Надеюсь, поумнел, а ведь сочинителем хотел сделаться. Господи, только представлю, как он заставляет слушать свою писанину… Не дай Бог!

Тетя Полли быстро успокоилась. Том не имел никакого желания заниматься бумагомаранием. Как не имел желания ложиться на рельсы перед бегущим локомотивом или нырять с высокого обрыва в Миссисипи. Нет, для него найдется занятие получше. Малость получится и будет ходить по Миссисипи лоцманом, как четыре года ходил мистер Клеменс, а потом вспоминал их как самую счастливую пору в своей жизни.

Прошло несколько дней, и Том узнал, что и тут он опоздал.

После Гражданской войны пассажирские пароходы на Большой реке не выдерживали конкуренции с железнодорожными поездами. Ни лоцманы, ни матросы нигде не требовались.

Но Том, известно, предприимчивый малый и по-быстрому придумал себе другую замечательную работу. Малость получится, станет машинистом и будет разъезжать, где только рельсы проложены.

Если паровозная наука окажется не под силу, то поедет на восток, поступит в бизнесменский колледж, выучится на капиталиста и будет миллионером.

Это проще пареной репы, глянь, сколько их развелось».


Сегодня я буду говорить о писателях и писательстве, начал Юджин Порху в одной из аудиторий Университета Южной Каролины, куда его пригласили прочитать лекцию, как когда-то и куда-то приглашали Клеменса, Гарта, Мелвилла, за приличное, разумеется, вознаграждение; хотя для Порху деньги никогда не были фундаментальным фактором, они оставались тем не менее фактором. Поскольку я намереваюсь говорить о жизни в литературе, то я оптимистически назвал свою лекцию — вы, вероятно, удивитесь — «Литература отчаяния». (Порху говорил бодрым голосом, заглядывая иногда в разложенные перед ним листки и стараясь спокойно припомнить фразы и обороты, которые он мысленно репетировал две последние недели.)

Название лекции не относится к измученным, отчаявшимся персонажам знакомых произведений, таким, как Джей Гэтсби, Лорд Джим, Грегор Замза или Йозеф К. Ни к героям романов прошлого века — капитану Ахаву, мадам Бовари, Анне Карениной или Алеше Карамазову… вообще ни к одному из членов этого удивительного, обладающего повышенной активностью клана Карамазовых. (Здесь Порху умолк, словно сам удивился заключительной фразе, и держал паузу, пока не услышал прокатившийся по рядам смешок.) Нет, название лекции относится к работам о самих писателях, которые создали такие произведения, и к тем урокам, которые мы выносим из их жизни.

Идея лекции пришла ко мне после того, как, перебрав рецензии на новые книги, я подряд прочитал только что опубликованные биографии трех классиков — Ф. Скотта Фицджеральда, Чарлза Диккенса и Генри Джеймса. Они пришли ко мне в дом, так сказать, все вместе, и я был поражен трагическим сходством их судеб, особенно в последние годы.

Из предыдущих биографий Диккенса я узнал кое-что о нем. Мне, естественно, было известно и о неизменном — не будем говорить «низменном» — пристрастии Фицджеральда к спиртному. (Оживление в аудитории.) Но Генри Джеймс… признаюсь, это было для меня что-то новое. Чтобы этот человек, всегда сохранявший вид непререкаемого авторитета, привыкший к сдержанности и интеллектуальной самодисциплине, человек, который, по несравненному выражению Т. С. Элиота, «имел такой утонченный ум, что ни одна мысль не могла нарушить его спокойствия» (что оно значит, черт побери, думал Порху; они, похоже, знают, если судить по оживлению в зале, а я нет), — чтобы этот человек был подвержен душевным и телесным неудачам и приступам глубокой депрессии к концу жизни, было для меня потрясением.

Итак, три писателя, три несчастных человека.

Немного погодя, опять-таки из биографии, я с удивлением узнал, что Джозеф Конрад едва-едва зарабатывал на жизнь и последние свои годы страдал серьезным нервным расстройством.

Тогда же были опубликованы, уже посмертно, дневники Джона Чивера. Невыразимо тяжело читать исповедь этого несчастного человека, тяжело и неприятно.

Позвольте зачитать неполный список других хорошо известных писателей, к кому применимо это слово — отчаяние, по крайней мере к определенным периодам их жизни и творческого пути.

Из девятнадцатого века в этом списке значатся: Эдгар Аллан По, алкоголик и душевнобольной, Натаниел Готорн и Герман Мелвилл, едва сводившие концы с концами.

Посмотрим на тех, кто по времени ближе к нам, и заодно изменилась ли жизнь литератора к лучшему. Здесь мы видим имя Генри Джеймса, о котором я уже говорил, и другого Генри — Адамса, жившего в Вашингтоне, округ Колумбия. Адамс страдал заболеванием, которое в ту пору у мужчин называли неврастенией, а у женщин звучным словом «ипохондрия». Теперь это называют… депрессией.

Джозеф Конрад, будучи еще молодым человеком, по меньшей мере однажды пытался покончить с собой. Приставил пистолет к груди, целясь в сердце, но промахнулся. (Выдержи паузу, подумал Порху, пусть прочувствуют.)

Автор знаменитых бестселлеров Джек Лондон всю жизнь пил горькую и даже написал об этом роман. Из близкого мне поколения назову Малколма Лаури, создавшего великолепный роман «У подножия вулкана» о неисправимом алкоголике. Так вот, роман этот тоже написан в форме автобиографии.

В Америке до мировой войны закладывали за воротник, причем так усиленно, что становились инвалидами, — пойду прямо по списку, который я набросал (не повторяюсь ли я с вводными оборотами, упрекнул себя Порху):

Юджин О'Нил.

Эдмунд Уилсон.

Синклер Льюис, наш первый Нобелевский лауреат по литературе, вообще, как говорится, не просыхал. Недаром Г. Л. Менкен, и сам отнюдь не трезвенник, не мог находиться с ним рядом.

Уильям Фолкнер, давно известный своими запоями, умер после того, как в состоянии алкогольного опьянения свалился с лошади.

Теодор Драйзер — еще один романист, тоже большой любитель пропустить рюмку-другую, о котором писал Менкен.

И Ф. Скотт Фицджеральд — о нем я уже говорил.

Посмотрим, кого мы имеем в Англии:

Ивлин Во, пользующийся дурной славой алкоголика и грубияна.

Кингсли Эмис, известный выпивоха, свалившийся с лестницы, видимо, после принятия очередной дозы. Я сам как-то чуть не загремел после пары бокалов мартини.

Опять же Малколм Лаури, о котором, кажется, я уже говорил. Он был не только постоянно навеселе, но, очевидно, покушался на самоубийство, намеренно, как полагают многие, проглотив целую горсть успокоительных таблеток.

То же самое, кстати, говорят о Джеке Лондоне — что он покончил с собой в сорок лет.

Обратившись снова к Англии, видим целую когорту тех, о которых я забыл сказать или мало что знаю. Сразу приходит на ум Грэм Грин, естественно, Дилан Томас, спьяну грохнувшийся наземь на нью-йоркской улице и тут же скончавшийся, не дожив до сорока, и, конечно, Брендан Биэн, ирландец, который любому англичанину сто очков вперед даст по части выпивки.

В эту же категорию попадает Джеймс Джойс, не упускавший случая побаловаться стаканом-другим вина; его частенько находили на улицах Дублина мертвецки пьяным.

В этом же ряду стоит Трумэн Капоте со своей чрезмерной склонностью к спиртному и к так называемым успокаивающим средствам. Много пил и запивал, можно сказать, таблетками Теннесси Уильямс. Он умер от удушья, пытаясь отвинтить колпачок от пузырька с лекарством. Конечно, самоубийство таким манером не совершают, но и трезвые подобным манером не умирают.

Эрнест Хемингуэй, зашибавший по несколько дней кряду, заработал паранойю и застрелился. Джон О'Хара и Джон Стейнбек — оба пили все больше и чаще по мере того, как писалось труднее, а популярность падала.

Помимо пьянства, существуют и другие странные отклонения. Дж. Д. Сэлинджер бросил Нью-Йорк и отгородился от людей, как пустынник. Несмотря на всякие премии, которыми отмечены его романы, Томас Пинчон ни разу не показался на публике или перед фотографом.

Есть еще одна категория хороших писателей, которые, однако, считают себя неудачниками. Назову Уильяма Гаддиса, Два его романа удостоились двух престижных премий, но буквально на другой день два издателя отвергли его очередную рукопись.

У меня в списке фигурируют имена живых или покойных писателей моего поколения. Двое из них — Ежи Косинский и Ричард Бротиген покончили с собой.

Задолго до вашего времени — большинство присутствующих, как я понимаю, молодые люди — покончили с собой Росс Локридж, чей роман «Графство Дождливых Деревьев» пользовался бешеным успехом, и Томас Хегген, автор бродвейского хита «Мистер Робертс» по его же роману.

Что же заставило этих людей предпочесть смерть жизни? Говорю от чистого сердца: не знаю. А гадать не хочу. Единственное, что мне приходит сейчас в голову, это предсмертные строки застрелившегося русского поэта Маяковского: «Я с жизнью в расчете, и ни к чему перечень взаимных болей, бед и обид».

Обратимся к женщинам. Эмили Дикинсон до умопомешательства боялась людей. Вирджиния Вулф утонула, войдя в реку с нагруженными карманами, Энн Секстон и Сильвия Плат тоже сами наложили на себя руки. Впрочем, если перечислять самоубийц-поэтов, то конца не будет. Тридцатитрехлетний Харт Крейн выбросился с парохода в море. Рэндалл Джаррел был настолько не в себе, что шагнул под колеса мчащегося автомобиля. По-моему, это был именно Джаррел, хорошенько не припомню, но, может быть, кто-то другой, а может быть, оба. Не раз и не два отвозили в больницу пьяного и буйствовавшего Роберта Лоуэлла. Редактор, поэт и новеллист Делмор Шварц, которого многие считали одним из самых блестящих талантов своего времени, сошел с ума и умер в психушке. Джон Берримен, к удивлению всех, кто его знал, бросился с небоскреба в период своего творческого расцвета. Чего только не делал Джеймс Дикки, чтобы упиться до смерти, вероятно, даже не сознавая этого. Конец пришел не сразу, но все-таки пришел.

Начав эту тему, я мог бы еще долго продолжать в том же духе. Некоторые мои коллеги откровенно признаются в том, что вынуждены обращаться к психиатру (кажется, я этого еще не говорил, никаких имен не называл, подумал Порху, не прерывая речи), поэтому будет… поэтому я не открою секрета, называя имена, но я не буду этого делать. (Если придется еще выступать, решил Порху, перебирая бумаги, чтобы выиграть время, надо будет заготовить полный текст, а уж потом пускаться в импровизацию.) Среди них, между прочим, наш давний и пожизненный юморист Арт Бухвальд, умеющий подмечать смешное в чем и когда угодно.

И Марио Пьюзо не раз говорил в интервью, что последние годы живет исключительно на прозаке[3] и успехом своего нового романа обязан этому средству.

Все, кого я только что назвал, знали успех и известность, по крайней мере как творческие личности.

Можно только догадываться, в каком эмоциональном состоянии находятся, как часто болеют и умирают другие писатели, менее удачливые или совсем неудачливые, великое множество тех, кто, написав один-два романа, потом переключился на другие профессии и сгинул в неизвестности.

Каковы же причины того, спрашиваю я себя, что слишком много писательских биографий составляют корпус литературы отчаяния?

И снова отвечаю: не знаю. И думаю, что никто не знает.

Разумеется, я отдаю себе отчет, что сведения, которые я привел, и выводы, к которым подвожу, статистически некорректны.

Во-первых, не существует органа, который исчислил бы процент психически нездоровых литераторов в сравнении с другими группами населения. Очень может быть, что здесь, среди моих слушателей, есть немало тех, кто находится в состоянии алкогольного опьянения и настолько подавлен, что готов пойти на самоубийство. (Услышав неуверенные смешки, Порху тоже фыркнул.)

Во-вторых, мы имеем категорию известных и малоизвестных литераторов, чья жизнь течет без сучка без задоринки.

Тем не менее я не могу назвать другую профессиональную группу с таким высоким процентом несчастных, страдающих, больных знаменитостей.

Какое родительское сердце не похолодеет от ужаса, если сын или дочь объявляет о желании стать на тернистый путь словесности? Первая мысль отца или матери — спасти любимое чадо, остановить его, если удастся. Пусть будет барабанщиком, фокусником, кем угодно, только не литератором.

В некрологе на смерть своего доброго друга Ринга Ларднера Фицджеральд писал, что Ларднер перестал находить удовольствие в творчестве за десять лет до кончины. Ларднер считался юмористом, но пил он безбожно. Кстати, послушайте, что Фицджеральд говорит о писательстве: «Ты никогда не был удовлетворен нашим ремеслом».

По-моему, я уже говорил (говорил или нет, судорожно вспоминал Порху), что Курт Воннегут признавался в своей прозе, будто не раз чувствовал, как к нему подступает безумие, и публично поклялся, что бросает писать. По счастью, он пока не сдержал клятву, так сказать, освободился от нее, и я могу понять… (Порху мечтательно закатил глаза) и почти позавидовать ему.

Уильям Стайрон, со своей стороны, написал «Сникаю во мраке» — хорошо известную книгу о нервном кризисе. Однако и Воннегут, и Стайрон все еще с нами и продолжают активно работать — равно как и я, к слову сказать.

Но мы, все трое, понимаем и разделяем те горькие чувства, которые испытывает любой, глядя на литературу.

Нашему ремеслу сопутствует несколько неблагоприятных обстоятельств, которые, как я считаю, коренятся, первое, в самой природе художественного творчества; второе, в неприятных переживаниях до того, как человек взялся за перо; третье, в детской привычке мечтать о богатой счастливой жизни; четвертое и главное, в желании выразить себя, выделиться и преуспеть во всем, что вызовет восхищение родни, друзей, общества в целом, и писательство рисуется исполнением этого желания; и, наконец, четвертое — или я уже называл четвертое? Ну, не важно, пусть будет четвертое: в различных комбинациях этих обстоятельств или же в их совокупности.

Хороший пример — Ф. Скотт Фицджеральд. Ребенком, подростком, студентом — он постоянно мечтал выделиться, стать знаменитым футболистом, литератором, актером, кем угодно, лишь бы прославиться.

Он прославился как романист, когда ему было всего двадцать четыре года и он только что женился на красавице южанке. Прошло немного времени, и про него прокатилась дурная слава, что он заядлый алкоголик, непристойный шут и вечная обуза для друзей.

Или посмотрите на Уильяма Фолкнера. После Первой мировой войны он приезжает из Канады с английским стеком, в форме Королевских военно-воздушных сил, заказанной им у провинциального портного, и начинает травить о боевых вылетах. Хвастается, ходит петухом, недаром соседи припечатали его прозвищем «повеса без веса».

Конечно, мы знаем множество вдумчивых, погруженных в затаенные переживания, мечтательных молодых людей, которым и в голову не приходит браться за перо. Поэтому надо упомянуть еще об одном существенном моменте — о необходимости таланта, Божьего дара или хотя бы предрасположения, но скорее всего потребности преобразовать действительность в воображаемые события и ситуации и занести их на бумагу. Талант, по-моему, не является главной причиной того, что происходит впоследствии. Талант — как выхлопная труба, он позволяет выплеснуть наружу — по крайней мере на время — накопившуюся горечь или закипевшие страсти.

Далее, в жизни любого писателя возникают обстоятельства, которые неизбежно ведут к разочарованию, безысходности, отчаянию.

Это прежде всего сама работа, вечные сомнения в своей способности что-либо написать. Самый удачливый беллетрист пребывает сегодня в состоянии постоянной тревоги за свое положение. Что, если завтра его не похвалят, как хвалили вчера?

Затем, с первым литературным успехом, приходят новые сложности, которые серьезно сказываются на творческих биографиях тех, кого можно было бы назвать писателями отчаяния.

Что же происходит?

А происходит то, что первый ранний успех вселяет новые, чаще всего несбыточные надежды, а на деле рано или поздно приводит к меньшему успеху, к упадку популярности, к более взыскательной и требовательной критике, от которой никто не застрахован, и в итоге к ощущению неудачи, даже если твои достижения признаются.


Ничего удивительного: новый талант можно открыть лишь однажды, новая звезда на литературном небосклоне загорается только один раз.

Далее, деньги, точнее, убывающий доход. Даже при высоких гонорарах испытываешь ощущение, что тебе заплатили меньше, чем ты рассчитывал, и меньше, чем ты уже привык получать. Забавно и больно читать писательскую переписку, где значительную часть составляют просьбы о деньгах, иногда душераздирающие — вспомним письма Фицджеральда, умоляющего литературного агента или издателя дать ему взаймы, письма Джеймса Джойса, Конрада, даже Хемингуэя — с просьбой финансировать его очередной развод, вспомним наконец настоятельные требования Диккенса.

Третье, о чем хочу сказать — третье, я не ошибся? — перед пишущим постоянно маячит призрак, что он исписался, призрак истощения таланта и упадка сил. Никто из нас не хочет и не должен повторяться, и если возникает чувство, что ты уже писал что-то в этом роде, — тогда беда.

Четвертое — я, кажется, зациклился на четвертом, прошу прощения (Порху вторит сочувственному смеху), так вот, четвертое и последнее — это неминуемо подкрадывающаяся старость, слабость, замедленность реакций, нежелание строить честолюбивые планы, тем более если честолюбие давно удовлетворено. Преклонный возраст и все, что с ним связано, естественно, не относится к тем из названных мною, кто умер сравнительно молодым.

И наконец, самое последнее. Попробую задаться фрейдовским вопросом: что они… мы все… надеялись приобрести, когда им… нам… впервые засветила надежда стать писателем?

Что бы они… мы… ни надеялись приобрести, они… мы… не приобрели этого сполна, а то, что приобрели, было недолговечно. Дивные сокровенные желания не исполнились, несмотря на литературный успех. Сомнения, одиночество, боль, которые они… мы… пережили, остались при нас. Высокого положения и самоуважения, которые мы рассчитывали сохранить всю жизнь, на всю жизнь не хватило.

И, как это случается со всеми нами, с годами появляется чувство, что ты, твой характер, твоя личность не изменились с тех пор, как начинал, что ты — тот же самый человек, пусть ставший старше, мудрее, опытнее, но в остальном такой же, каким был, так же раним и так же нуждаешься в сочувствии.

Фицджеральд ликовал, читая хвалебные отзывы на своего «Великого Гэтсби», и пал духом, узнав, что книга расходится плохо.

Хемингуэй чувствовал себя на коне от грандиозного успеха «Колокола» и был убит уничтожающими рецензиями.

Кроме того, совершенно неожиданно для нас то тут, то там появляется новый талант, выходит новая книга, внимание критики и публики смещается в ее сторону. Луч прожектора перемещается на другого человека. Мы остаемся в тени, и тогда в душу закрадывается страшное подозрение, что ты вернулся туда, откуда начинал, и остался тем же самым человеком. Только старше.

У нас часто приводят рассказ Фицджеральда о том, как они встретились с Хемингуэем, когда тот был в зените славы, а он сам пребывал в безвестности. Хемингуэй изрекал прописные истины, как авторитет в области преуспеяния, а Фицджеральд — как авторитет в области неудачливости.

Ни Фицджеральд, ни кто другой не мог тогда предположить, что знатоку успеха Хемингуэю суждено впасть в глубочайшую депрессию и закончить жизнь самым неприглядным образом — размозжив себе голову ружейной пулей.

Готовясь к сегодняшней лекции, я случайно наткнулся на отличную книгу «Продолжая рассказ» отличного писателя Джона Барта. Ее герой-повествователь, который преподает в университете теорию и технику прозы, говорит: «Я рекомендую своим студентам читать биографии великих писателей и настоятельно советую не читать заключительные главы… не доходить до конца, до конца творческой биографии».

Почему он этого не советовал? По тем причинам, о которых я говорил. Чаще всего большие писатели плохо кончают, попадая… в литературу отчаяния.

И теперь первый вопрос, который вы мне зададите, как только я закончу: как обстоит дело со мной?

Отвечаю: пока нет, не дошел, слава Богу, до конца.

Потому что вы собрались здесь сегодня. Потому что пока есть такие люди, как вы, которые хотят послушать меня и расспросить о моей работе и обо всем прочем.

И — спасибо вам всем. Благодарю за внимание. Перейдем к вопросам и ответам.

Потом он со смешком вспоминал два вопроса. Первый был такой:

— Мистер Порху, вы пишете давно и, конечно, сталкивались со многими проблемами. Я тоже пишу, правда, недавно, вернее, пытаюсь писать. Мне интересно, что вы делаете, когда не пишется?

Порху ответил не колеблясь:

— Со мной такого не бывает!

Второй — такой:

— В ваших романах много секса. И ваши герои-мужчины часто рассуждают об этом. Вы-то сами часто думаете о сексе?

Порху не колебался:

— Каждый Божий день! Раз сто на дню! Не реже! Сто раз, каждый день!

Лекция закончилась смехом и аплодисментами. «Что они понимают, — бормотал себе под нос Порху. Он почувствовал болезненный приступ уныния и, сходя со сцены, весело помахал рукой. — Они подумали, что я шучу».


Полли была рада встретить Порху целым и невредимым. Он, возвратившись, тоже чувствовал облегчение. В холодильнике остывал стакан для его мартини.

— Лекция прошла отлично, — ответил он на ее вопрос.

— Значит, ты им понравился?

— Даже очень.

— Ты всегда нравился слушателям, правда?

— Похоже на то. У меня талант нравиться. Аудитория была хорошая, отзывчивая. Да и лекция мне самому понравилась. Надо будет ее записать, когда нечего будет делать. Может быть, даже опубликую. Все остались довольны, особенно я. Ну и, конечно, вручили чек.

Полли рассмеялась, глаза ее заблестели, щеки порозовели — в хорошем настроении она всегда была такой.

— Даже чек вручили?

— Тут же, на месте, как только кончил.

— Думаю, что это правильно. Нехорошо заставлять человека ждать.

— А человек считает дни и думает — а вдруг не придет?

— Я так беспокоилась, ведь твой самолет садился в самый дождь.

— Я и сам беспокоился, — признался Порху. — Но дорога из аэропорта была еще хуже. Таксист попался неудачный — какой-то фанатик, из правых. Пытался мне что-то рассказывать, а я сделал вид, что заснул, пока он не заткнулся. Потом, когда мы съехали с шоссе, он запутался в наших улочках и переулочках. Пришлось показывать ему дорогу. И туман был густой.

Он не сказал ей, что на большом приеме, устроенном после лекции, он игриво болтал с двумя бывшими выпускницами, теперь молоденькими дамами, годков по сорок с небольшим. Он познакомился с ними пятнадцать лет назад, когда они рискнули провести уик-энд в Нью-Йорке, вдали от мужей, а его попросили показать им город и особенно места, где собираются литераторы. Не сказал и о звонках, которые он сделал своим трем бывшим женщинам. Эти же двое давно развелись и, судя по всему, были вполне довольны своим положением. Ишь как оформились девочки, восхищенно думал он, и одеты по-модному и манеры что надо. Тогда, пятнадцать лет назад, обе посещали семинар по литературному творчеству и были в восторге от перспективы познакомиться с известными писателями и редакторами. Он повел их ужинать в одно хорошее местечко, где тусовалась издательская публика. Одна, более общительная, предпочла остаться в какой-то компании, другую же он привез к себе в мастерскую показать место, где он работает, и полюбоваться потрясающим видом ночного Гудзона и расстилающимися за ним залитыми светом далями Нью-Джерси.

— Вы, наверное, ничего не помните… — сказала она.

— Почему же, все помню, — живо возразил он.

— Предоставили мне самой решать.

— Какой чурбан! Очень некрасиво себя вел?

— Напротив, красиво, чересчур красиво. Как истинный джентльмен. Такой добрый, заботливый… словно папочка.

— Это похоже на меня. Так и должен поступать джентльмен.

— Вы еще сказали, что готовы отвезти меня в гостиницу, если я захочу, или оставить у себя на ночь.

— Конечно, помню. Вы решили уехать. Думаете, можно забыть такую интрижку?

— Я тогда до смерти испугалась, — призналась она с нервным смешком.

— Понимаю. — Ответный смешок.

— Я просто не знала, что делать. Я тогда ни с кем не целовалась, кроме мужа.

— Да-да, вы это сказали.

— Вы были первый, кто поцеловал меня на прощание. В такси, помните?

— Должен был обнять и поцеловать вас — иначе какой же я джентльмен? С моей стороны было бы некрасиво не сделать этого. Но дело в другом. Мы хорошо провели время в тот вечер, и нам было бы еще лучше вместе. Мне этого очень хотелось. Вам бы не понравилось, если бы мне не хотелось.

— Да, мне было приятно, очень приятно, хотя нервничала я страшно. А потом вы дали мне обещание, вернее, ручательство — помните?

— Я? Обещание? На меня не похоже.

— Да, я очень хорошо помню. Вы сказали, что, если я лягу с вами в постель, мы славно проведем время и я никогда об этом не пожалею. Если же не соглашусь, вы ручаетесь, что буду жалеть. И знаете что?

— Знаю, иначе вы бы не сказали.

— Я жалела.

— Естественно.

— Каждый раз жалела, когда вспоминала. И сейчас жалею, когда снова вижу вас и особенно когда слушала вашу лекцию. Вы неподражаемы.

Порху чувствовал себя на седьмом небе.

— Хотели бы снова испытать судьбу?

— Не знаю, — помедлив, ответила она и, покраснев, тихо добавила: — Может быть.

Он рассмеялся негромко, не выдавая радости.

— Увы, не поздно ли? — сказал он проникновенно, словно просил прощения, и в то же время стараясь, чтобы голос его звучал неубедительно. — Я, может быть, слишком стар и на многое не гожусь, но не прочь попробовать.

— Не такой уж вы старый, — рассмеялась она.

— Тогда в следующий раз, когда удастся. Хорошо?

Она помолчала, закусив губу, потом сказала то ли в шутку, то ли всерьез:

— Сейчас прикинем… Где вы остановились? Я могла бы отвезти вас в гостиницу… Выпили бы, поговорили.

— Жаль, но я договорился с профессором Лoy и с деканом, — солгал он, удивленный неожиданным приступом страха. — А утром сразу после завтрака они должны отвезти меня в аэропорт. Обменяемся адресами — на тот случай, если я приеду сюда или вы в Нью-Йорк.

Она поняла без слов, что он не хочет дать ей ни телефона, ни номера факса. Не похоже, чтобы он скоро снова приехал в Южную Каролину. Добравшись до гостиницы, он поклялся себе: если она приедет в Нью-Йорк, горы сворочу, лишь бы увидеть ее. Потом тут же поклялся, что не сделает этого, как бы сильно ни хотелось. Вероятно, ему еще не раз предстоит менять решения, находя для этого самые нелепые предлоги. Он клял себя за минутную слабость на чем свет стоит: «Порху, ты что, спятил? Кем ты себя считаешь? Семьдесят шесть скоро, а ты туда же. Пора, кажется, повзрослеть. Или так и будешь гоняться за каждой юбкой, если услышишь доброе слово?»

«Да, — сказал он себе, — буду…» Поздно меняться, и он был этому рад.

Он любил женщин, всегда любил, ему нравилось, как они одеваются и выглядят, нравился их запах, их голос и формы. Он знал многих женщин, в которых мог бы влюбиться хоть ненадолго, а времени оставалось все меньше и меньше. При благоприятных обстоятельствах он мог бы, не задумываясь, поддаться искушению, пусть рискуя быть застуканным и опасаясь скандала дома, зато от всей души и с чистой совестью.

Даже сознавая, напомнил он себе, что интрижка в его возрасте экономически неэффективна и он ни за что не допустит еще одного развода.

Особым бабьим чутьем Полли понимала состояние мужа. В ней заговорило женское начало, которое пробуждается, когда какая-нибудь дама в компании проявляет к нему повышенный интерес. Порху сидел, обняв ее за талию. Потом он потер большим пальцем краешек ее груди, и она тут же прильнула к нему долгим влажным поцелуем. Наверху, в спальне, без всякого побуждения с его стороны в приступе исступленной страсти Полли принялась проделывать то, от чего он постепенно отвыкал после первых дней, когда они были, по его любимому выражению, без ума друг от друга. Сейчас она была как та голландская проститутка, которую они наблюдали через окошко в амстердамском секс-шопе. В ту поездку она многое переняла у этой проститутки. Она продемонстрировала приемы массажа, которые он показал ей после посещения массажного кабинета в Бангкоке. Любовная игра длилась долго, потому что Порху и Полли никуда не спешили. Порху был наверху блаженства. Он с удовольствием поглаживал ее пышную попу, он вообще любил женское тело, любил чувствовать под рукой ее бедра, живот, грудь. Ему лучше спалось одному, но присутствие женщины рядом в постели доставляло ему наслаждение. Какая молодчина, даже лед заранее приготовила, подумал он засыпая. Он снова был влюблен — в свою жену.



В ПЕЧЕНКАХ СИДИТ
— Это что-то новое, — сказал доктор.

— Когда сидит в печенках? Я думал, это распространенное явление.

— Я такого в своей практике не встречал. Ты не падал, не ушибался?

— Нет, — сказал он. — Правда, на днях изрядно поворочался в постели. С собственной женой.

— Нет, на что-либо венерическое не похоже.

— Откуда быть венерическому? А на другой день словно что-то засело в печенках и побаливает.

— Странно. Вздутия вроде нет. А когда особенно чувствуется боль?

— Когда поворачиваюсь или нагибаюсь.

— Может быть, это мышечное?

— Раньше такого со мной никогда не было.

— М-да, плохо дело. Надо забираться внутрь и смотреть, что там.

— Как это — «забираться внутрь»? — испуганно спросил Порху.

— Существует масса способов. Например, лапароскопия. Тебе прокалывают брюшную стенку и опускают оптический прибор. Еще лучше сделать биопсию. Делается надрез, отсекается кусочек органа и — под микроскоп. Я устрою тебе прием к замечательному хирургу.

— К хирургу? Ты с ума сошел!

— Хирургическое вмешательство — самый быстрый и дешевый способ разобраться в заболевании. Можешь мне доверять.

— Сол, ты знаешь, как в Голливуде говорят «…твою мать»?

— Как?

— Можешь мне доверять.

— Спасибо, Джин, я запомню… Однако посмотри на вещи трезво. Зачем тратить время и деньги на сканирование, ангиографию и прочие методы наружного наблюдения? Если картинка что-то покажет, надо резать. Если не покажет, все равно резать, чтобы узнать, в чем там дело. Я запишу тебя к хирургу-специалисту.

— Не нужен мне твой хирург. На данный момент по крайней мере. Позволь мне поступить по-своему, если не возражаешь. Отдохну несколько деньков, а там посмотрим.

— Ну, если ты так настроен — валяй, — сказал доктор и продолжал с самым серьезным видом: — На мой взгляд, ты напрасно теряешь время. Рано или поздно все равно придется обращаться к хирургу. О'кей, будь по-твоему. А пока я пропишу тебе успокоительное и легкий глобулин. Постарайся некоторое время не спать на правом боку.

— Спасибо, Сол.

— Не за что. Дай мне знать, когда захочешь к хирургу. Они теперь нарасхват.



СВЕРХУ ДОНИЗУ
или
С головы до пят
(наброски)
Голова

Лоб — медный лоб, пулю в лоб.

Связь между «лоб» и «лобок».

Глаза — на лоб полезли, разбегаются, слипаются и т. д.

Нос — водить за…, держать по ветру, утереть…

Рот — не лезет в…, хлопот полон… См. также зубы.

Зубы — дать в зубы, язык за зубами.

Ухо — держать… востро, режет ухо.

Также хлопать ушами.


Туловище

Грудь — лучше груди, женские.

Бок — лежать на боку, выходить боком.

Спина — нож в…, спина ноет, гнуть…

Живот — надорвать…, худой живот без еды не живет.

Сердце — горячее, болит, доброе и т. д… Особо: сердце не камень.

Печень —? Печенка?

Почки — затруднительно. Разве что камни в…

Хороший оборот: набухли почки (на деревьях).

Рука — руку моет, длинная и т. д.


Низ

Зад(ница) — идти в…, старая…

Бедро — покачивала бедрами.

Член — дружок, ствол и т. д.

Кроме того — член комитета.

Яички — не яйца. Можно обыграть.

Нога — прищемить…, одной ногой в могиле.

Пятка — душа в пятки, засверкали пятки.

Nota bene: ахиллесова пята.

(Можно использовать! Кое-что вполне звучит).

Сюжет, выстраивай сюжет! Или хотя бы план, черт тебя подери!



УРОК АНАТОМИИ
Новый роман
ЮДЖИНА ПОРХУ

— Неплохо. Броско и точно.

— Ну да, поэтому я и остановился на нем. Мне понравилось.

— Как и всем другим.

— Другим? — возмутился Порху. — Кому это — «другим»?

— Которые уже его использовали. Думаешь, ты первый, кто придумал это название?

— «Урок анатомии»? Для романа?

— Угу. С ходу вспоминаю два, которые мы выпустили за время моего пребывания здесь, — сказал Пол, который почти сорок лет с редкими перерывами был редактором Порху. — Если покопаться, то еще с десяток наберу. Но ты не смущайся. Название на данном этапе не играет роли. Ты сюжет подавай.

— Ты прав, название пока не играет роли. Хорошо, что ты мне напомнил. Но я заготовил парочку других, по-моему, тоже удачных. Одно — «Сверху донизу»…

— А другое?

— Пожалуйста, не перебивай. Другое — «С головы до пят». Как — нравится? И еще одно есть — «В печенках сидит».

— Хорошо звучит. Даже смешно.

— Оно меня и подтолкнуло.

— Ну и оставь это название.

— Вряд ли. Не сочти меня за дурака, но «печенка» не звучит. Ни с чем не перекликается. У «печенки» нет литературной истории. «Живот» и то лучше. Но и он не вписывается в канву, в композиционный костяк.

— Какую канву? Какой костяк?

— Я так и знал, что ты спросишь. Структурный костяк, понимаешь? Смотри, вот моя задумка — роман, построенный как анатомический плакат, как топография человеческого тела, улавливаешь? Каждая глава соответствует какому-нибудь органу, части человеческого тела…

— Мужского или женского?

— Пожалуйста, не перебивай, сам собьюсь. Конечно, мужского, но, возможно, с комедийными выходами на женское. Эротико-комический элемент не помешает. А уж действие само по себе будет раскручиваться… Примерно то же самое, что Джойс сделал в «Улиссе» с Дублином. Только у него город, а у меня человеческое тело. В основном экстерьер, улавливаешь?

— Ты что, шутишь?

— Напрасно стараешься, не смешно. Я не шучу.

— Насколько я припоминаю, Джойс не старался охватить весь Дублин. Он взял часть города, где живут его герои, вот и все.

— Ты не прав, но об этом в другой раз. Итак, я выстраиваю композицию по форме человеческого тела. Сверху донизу, с головы до пят. На последних страницах — нога, спотыкающаяся о порог, намек на продырявленную пятку Ахилла. Это в том случае, если я настроюсь на несчастливый конец. Если же захочу закончить на оптимистической ноте, указать на возможность спасения биологического человека и человеческой цивилизации, нога перешагнет порог. Ну как? Я использую человеческое тело, как Джойс использовал «Одиссею». Это будет композиционный костяк.

— Ты с ума сошел.

— Нисколько. С чего ты взял?

— Впрочем, нет, не сошел. Это у тебя хроническое. Джойс сам талдычил, что в основе его книжицы лежит «Одиссея». Иначе никто не догадался бы об этом. Надо же было придать своему авангардистскому «эпосу» этакую снобистскую многозначность. И оправдать темные главы, которые никто не читал и читать не будет.

— Где ты понабрался подобных идей? — сухо спросил Порху.

— У тебя, дорогой, у тебя. Я лишь повторил почти слово в слово то, что ты писал в какой-то рецензии несколько лет назад. Забыл?

— Да-да, что-то было. Не думал, что ты помнишь.

— Какая хоть тема у тебя будет? Какое содержание?

— Я знал, что ты это спросишь. Ни темы, ни сюжета у меня пока нет. Но это все вторично. А содержание моего романа, как и в джойсовском «Улиссе», — это сам роман.

— Роман как действующее лицо романа — прелестно! Ну, а люди, герои?

— Потом придумаю. Это нетрудно.

— Насколько я помню, «Улисс» порядочно населен. Сам Леопольд Блум, его сыночек, умерший младенцем, папочка-самоубийца, дочка-шлюха — если вообще существует такое понятие, женушка, которую в тот день сзади ублажает Буян Бойлан, и она три раза доходит. Вообще клубнички — хоть отбавляй. Ничего этого у Гомера нет. И, конечно, Стивен Дедал, который выветрился из нашей памяти, — с ним тоже что-то происходит. А у тебя кто?

— Чего ты цепляешься?

— То и цепляюсь, что ты пришел за советом.

— Да я тебе десяток мертвых младенцев наделаю, вместе с папочками-самоубийцами. Могу даже породнить их с джойсовскими, конечно, в историко-литературном плане. Это мне раз плюнуть.

— Хорошо, наделаешь, породишь. А пока?

— Пока? Пока думаю.

— Пока ты думаешь, я тебе вот что скажу. Не знаю, как ты примешь. В конце года я ухожу.

Блин, подумал Порху.

— Как, и ты тоже? Пол, что происходит? Рак, Паркинсон, сердце?

— Ничего подобного, — ответил Пол. — По чести сказать — меня уходят. Ты не единственный, кто состарился.

— Как они узнали, что ты состарился?

— Заглянули в выплатную ведомость. Я порядочно в этом кресле просидел. Они произвели несколько простых арифметических действий и увидели, что на мое место можно нанять полсотни свежеиспеченных университетских гавриков.

— Да, но твой опыт… разве им не нужен твой опыт?

— Кому он нужен, мой опыт? Во всяком случае, не тем, которые наверху. Для них я просто винтик… Кто же еще уходит? Ты сказал: «И ты тоже?»

— А-а, — простонал Порху. — Мой шведский издатель запродал свое дело крупной компании. Теперь его потихонечку вытесняют, хотя он в этом не признается. Отправили на пенсию по возрасту моего датского редактора. В Голландии у меня прекрасный редактор; так вот, его из центральной фирмы перевели в филиал, полагаю, против его желания. Все они — хорошие и близкие мне люди. Умер граф Бомпьяни, и я не знаю, кто в Италии займется моими делами. Во Франции меня считают лучшим автором-американцем, пишущим европейские романы. Я не очень понимаю, что они под этим подразумевают, но книги таких авторов расходятся плоховато. Вряд ли меня будут издавать себе в убыток. И еще: перемерли почти все мои доктора, а где найти новых и хороших — ума не приложу.

— Да, Джин, новая генерация грядет, а старая в гроб сойдет… Но не так уж все плохо. Я вполне доволен своей пенсией, у меня большие планы. За мной сохраняют редактуру книг по договорам, заключенным с моим участием. Потом, ты знаешь, бывают рукописи, которые никто не хочет брать. Такие — тоже мне. К чему я это говорю? Пошевели мозгами, шевельни пальцем, пришли мне что-нибудь дельное в ближайшие пару-тройку месяцев, и я постараюсь пробить контракт. Таким образом мы с тобой до смерти вместе проработаем.

— Ты ведь не хочешь взять «В печенках сидит».

— У тебя же голая идея. Давай больше.

— Больше у меня нет.

— Напиши. О печенках напиши или еще о чем-нибудь, к чему тебя тянет. Накатай пару глав страниц на сорок-пятьдесят и план, которые можно представить на редсовет, а потом отразить в договоре.

— О'кей, есть такой план. Пожалуй, получше печенок. Чего-чего, а идей у меня хватает.

— Даже чересчур. Ты куда лучше писал, когда у тебя вообще идей не было.

— Послушай сюжет, — сказал Порху. — Тут тебе все: битвы, секс, семейные ссоры, счастливый конец. И помолчи, пока я не кончу. По-моему, тебе должно понравиться.

— Уже понравилось.

— Давным-давно, в незапамятные времена, жил один красивый и наивный молодой человек, назовем его условно царевичем. Идет он однажды, думает о чем-то своем и вдруг встречает трех женщин. Не молодых, не старых, как бы вообще безвозрастных, но очень привлекательных и живых, живее, чем в жизни. Чувствует он, что женщины эти какие-то особые, однако в чем их особенность — не знает. Они подзывают его и просят оказать им услугу. Хотят, чтобы он рассудил, какая из них самая прекрасная.

— Блин! — вырвалось у Пола.

— Что ты сказал?

— Нет, ничего.

— Мне показалось…

— Тебе показалось.

— Хорошо, слушай дальше.

— Я это уже слышал раньше. Его зовут Парис, и он из Трои.

— Угадал, Парис. Но ты не знаешь, как я собираюсь повернуть эту историю. Это будет как бы «Илиада», переписанная с точки зрения троянцев. У меня Парис не виноват в войне, улавливаешь? Тут и заключается самое главное. Не он ищет женщину — три богини нашли его. Взгляд изнутри поможет сделать всю историю более проникновенной, мелодраматичной, подходящей для кино или телевизионного сериала. «Мыльная опера вместо произведения высокой литературы?» — возразишь ты. Но разве плохо снова быть на виду? Нет, дорогой, я не шучу и не грежу. Послушай, что будет дальше. «Выбери меня, — шепчет Порху одна богиня, — и я сделаю тебя самым могущественным человеком». Это Гера.

— Само собой.

— Господь мне свидетель. Видя, что происходит, вторая богиня отводит Париса в сторонку и говорит: «Не слушай ее. Выбери меня, и я сделаю тебя храбрейшим из воителей». Тогда третья…

— Третья — это, конечно, Афродита, ты ее мочалкой назвал.

— Она самая. «Выбери меня, — говорит мочалка и поворачивается вполоборота, чтобы показать такие роскошные, прикрытые хитоном бедра, какие он ни наяву, ни во сне не видел, — и я дам тебе в жены самую красивую женщину на земле». «Себя?» — спрашивает Парис по своей наивности, ибо Афродита в самом деле хороша. Напомню, что по моей версии он ни в чем не виноват и не знает, с кем разговаривает. «На земле», — повторяет та, и он начинает соображать, что к чему. Парис выбирает то, что выбрали бы и мы. Мирская мощь и воинская слава — пустяки в сравнении с прекрасной женщиной. Но он не знает, что…

— Зато мы знаем.

— …что самая прекрасная женщина на земле — Елена, дочь Зевса и что она не в Трое, а в Спарте и замужем за великим царем. Не знает он и того, что этот царь заручился обещанием других царей прийти к нему на помощь, если кто-либо попытается нарушить его счастливый брачный союз. Парис похищает Елену, и это приводит, как известно, к Троянской войне. О ней мы все читали, но мне надо показать события глазами троянцев. Мы понятия не имеем, что происходит в осажденном городе. Именно об этом я хочу рассказать. О разногласиях Париса с Гектором, с другими братьями и с родителями еще до войны. Конечно, там будет и Елена, и сцены сражений, и все остальное по мифам.

— Ты, кажется, говорил о счастливом конце. Где же он?

— Как где? Парис прикончил этого выскочку Ахилла гневного, забыл? Это происходит после того, как тот убил Гектора. Аполлон направил стрелу Париса Ахиллу в пятку, его единственное уязвимое место. Так он мстит за смерть Гектора и других троянцев, с которыми расправился Ахилл.

— Потом Троя падет, — вставил Пол. — Город подожжен, ахейцы уничтожают мужчин и мальчиков, женщин берут в рабство. Ничего себе хороший конец, даже по древнегреческим меркам.

— Мой роман закончится раньше. Парис и Елена снова вместе и снова в брачной постели. Трагедия поражения, которого они не узнали, зато знаем мы, станет как бы ироническим комментарием к их празднованию победы. Ну, что скажешь? Разве под это нельзя заключить договор?

— Ты окончательно решил посвятить себя этой теме?

— Не знаю.

— Ну, и я не знаю. Напиши пару глав, посмотрим, что получится.

— Не вижу восторгов.

— Ты и сам не в восторге. За многие годы редакторства я привык откладывать восторги на потом, когда прочитаю законченную вещь. Во всяком случае, лучше переделывать «Илиаду», чем «Тома Сойера».

— В «Томе» тоже что-то есть.

— Наверное, есть, но ты этого «что-то» не нашел. Найдешь — поговорим. Кстати, как Полли? Не твеновская, а твоя? Как она, оправилась от удара из-за твоей идеи описать ее сексуальную жизнь? Правда, может быть, ты имел в виду другую, выдуманную женщину. Как она относится к тому, что ты закопался в замыслах?

— Полли в порядке, спасибо. Конечно, ей было бы приятнее, если бы я начал работать над чем-нибудь крупным. Говорит, со мной легче жить, когда я занят.

— Мне тоже было бы приятнее, и тебе тоже… Ну и что же с тем секс-романом? Ты так с ним носился… В названии было что-то соблазнительное, на него могли клюнуть. Полли сильно возражала?

— Нет, не очень. Успокоилась, когда узнала, что это не о ней.

— Справедливо. Но другие-то могли и не знать.

— Справедливо. Она, наверное, тоже так думала. Да и я тоже. Полли у меня, как ты знаешь, полненькая. А ту я мог бы сделать худенькой. Полли у меня невысокая брюнетка, ту я сделал бы высокой блондинкой. Вдобавок Полли из Небраски, а моя возможная героиня — с Юга.

— Правильно, никто бы не догадался.

— Еще как догадались бы. Я пока отложил этот проект, но полностью от него не отказался… Знаешь, Пол, что я действительно хочу сделать? По-настоящему хороший роман. Чтобы он стал бестселлером и подошел бы для экранизации.

— Джин, боюсь, что деньки наших с тобой бестселлеров уже позади. Но если ты вдруг захочешь поработать над…

— Не захочу. А если захочу, пожалуй, не смогу. А к секс-роману я кое-что подготовил, масса интересных набросков. Между прочим, давно хочется у тебя вот что спросить. Тебе приходилось слышать эти строчки из дневника герцогини Мальборо: «Вчера ночью мой господин воротился с войны и ублаготворил меня два раза, не снимая сапог»?

— Приходилось. А что?

— Понимаешь, никак не могу найти эту цитату. Она мне очень пригодилась бы. Даже у приятеля-историка спрашивал. Он тоже не нашел, хотя помнит, что такие строки есть. Впрочем, я не убежден, что он потрудился поискать.

— Ну и плюнь. Ты не нашел, историк не нашел, значит, никто не найдет. А если выищется какой-нибудь ученый буквоед и начнет придираться — оно и к лучшему. Бесплатная реклама. Так что пускай свою герцогиню в дело и делай с ней что хочешь.

Порху решил, что так и сделает.



ЮДЖИН ПОРХУ
СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ МОЕЙ ЖЕНЫ
«Вчера ночью мой господин воротился с войны и ублаготворил меня троекратно, не снимая сапог».

Герцогиня Мальборо



СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ МОЕЙ ЖЕНЫ
Новый роман
ЮДЖИНА ПОРХУ
Глава 1
«Вчера ночью мой господин воротился с войны и ублаготворил меня троекратно, не снимая сапог».

Это не про меня.

Что, черт побери, творится с моей женой, если она записывает такие вещи в своем дневнике и оставляет его открытым на этой самой странице, раздраженно размышлял человек средних лет, писатель (строчил Порху), задумавший начать и кончить современный секс-роман с интригующим названием «Сексуальная жизнь моей жены», но построенный так, что события увидены глазами сегодняшней женщины. Звали его Ллойд X. Он не был ее господином и вообще ничьим господином. Он не ходил на войну, а просидел дома почти все вечера на протяжении нескольких месяцев. У него не было сапог. Если и есть на свете женщина, которую я попытался бы ублаготворить троекратно, пробормотал он вслух, и наверняка безуспешно, добавил он про себя, то это не та женщина, на которой я женат вот уже, считай, четверть века. Может быть, именно поэтому она предается несбыточным фантазиям. Может быть… Но может быть, они не такие уж несбыточные? Может быть, вовсе не фантазии?

Для него не было секретом, что его жена, худенькая блондинка из южанок, была с приветом, как были с приветом все нормальные сегодняшние жены, судя по снисходительно-теплым отзывам их мужей. Что записи в своем дневнике или ежедневнике — пойди разберись, какая между ними разница — она вела беспорядочно, под настроение, и они были такие бестолковые, как и ее речь, не имело никакого значения. Что аккуратным своим почерком она писала обо всем, что взбредет в голову, — о прогулках и планах, о покупках и расходах наравне с выписками из книжек, надеясь блеснуть красивой цитатой, — это тоже было ему известно. Но что она услащала или перчила свои заметки эротическими фантазиями, было для него как гром среди ясного неба.

Он поднялся в спальню, чтобы убедиться, что все это ему не приснилось. Нет, все верно: на стопке ее комбинаций и трусиков лежала новехонькая тетрадь в твердом переплете. Страницы ее были чистые, за исключением этой одной-единственной записи. Что же это все-таки значит?

Молнией промелькнула в голове мысль: что, если это не пустое мечтание, излившееся на бумагу, а зашифрованная заметка на память? Не о нем, а о ком-то еще. Сердце его кольнула досада, он чувствовал, что обижен, нет, обманут. Он начал лихорадочно рыться в памяти. По вечерам, тем более ночью он всегда дома. Но нередко уезжал на целый день в город, и она всегда заранее знала об отъезде. Она тоже выезжала в город, даже чаще, чем он, и часто оставалась там на ночь одна, говорила она, в их небольшой квартире. Неужели?..

Женщина, написавшая, что ее ублаготворили троекратно, была не та добропорядочная добродушная домоседка, которую он знал как облупленную. Неужели его такая домашняя жена — вероломная изменщица? Где она нашла такого мужчину или малого, который ублаготворил бы ее троекратно? И где, черт побери, она выискала это словечко — «троекратно»? И что, если здесь задействован не один мужчина, а двое, трое?

По мере того как мысли оскорбленного до глубины души мужа катились по наклонной колее к полному унижению, постепенно извращенно-парадоксальным образом набирало градус творческое вдохновение писателя. Достоверное, из первых рук сексуальное свидетельство — это же настоящая находка, бесценный клад для застопорившегося романа! И еще одно обстоятельство заставило его улыбнуться. Неужели смирная, спокойная женушка с двадцатипятилетним стажем — это любвеобильная, но голодная цыпочка и так слаба на передок, как он и не подозревал? В таком случае не исключено, рисовалось ему в радужном свете, что она станет желанной, как чужая жена, такой вожделенной, что он поднатужится ублаготворить ее троекратно, если не загнется прямо на ней.

«Писатель Ллойд X., автор нескольких романов, имевших умеренный успех, был широко известен в узких кругах, но в последнее время…»

— У, бл-лин! — простонал Порху, вознося очи горе, и закинул руки за голову, чтобы размять спину и правое подреберье. Снова побаливала печень, ну что тут поделаешь? Да и этот парень Ллойд X. сидит в печенках. Зачем мучиться над банальным биографическим фоном? Может быть, вообще обойтись без него? Или отложить до того поворота сюжета, где он не покажется противоречащим возвышенному и чувственному строю повествования? Тогда, глядишь, и скучная предыстория прозвучит иначе, юмористически. И перо само заскользило по желтой линованной бумаге блокнота к сцене, которая обязательно должна заиграть.


«— Какого черта, хотел бы я знать? — накинулся на жену Ллойд.

— Ты о чем, дорогой?

— Милдред, ты прекрасно знаешь, о чем! О книге, которую ты специально оставила на виду.

— Какая книга? О чем ты говоришь?

— О твоем дневнике, вот о чем! Оставила открытым на виду, чтобы я прочитал?

— А, это… Ну вот что, дорогой. Во-первых, я не оставляла его открытым на виду. Он лежал в ящике вместе с моим бельем. Во-вторых, я не люблю, когда ты суешь нос куда не следует. В-третьих…

— Я не сую нос, черт побери! Ящик был наполовину выдвинут. Дневник лежал поверх белья. Ты знаешь, как бережно я отношусь к твоему белью. Я не мог не прочитать. Что с тобой происходит, Милдред?

— Ничего не происходит. Я завела новый дневник, вот и все. И пожалуйста, не кричи. Нашел из-за чего нервничать.

— Я не нервничаю. Я в ярости. И кричу я совершенно спокойно. Что тебе известно о герцогине Мальборо?

— О ком?

— Ты что, глухая? О герцогине Мальборо.

— В первый раз слышу. А что?

— В первый раз? А где ты вычитала ту цитату, которую записала? И откуда, черт побери, ты взяла это словечко — „троекратно“?

— Оттуда. Убирала у тебя, вижу — листок на столе. Ну, я и переписала. Забавной мне показалась эта фраза. Мне пришла в голову потрясающая идея.

— Какая еще идея?

— Написать книгу.

— О Господи! Какую книгу?

— Секс-книгу.

— Секс-книгу?

— Ну да, роман с точки зрения женщины, которая не утратила вкус к любви. Читатель сегодня подготовленный. Книжка пойдет нарасхват.

Голова у Ллойда пошла кругом. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь собраться с мыслями.

— Откуда ты знаешь… почему ты думаешь, что герцогине нравится заниматься любовью? Ты сказала, что первый раз слышишь о ней.

— Я и сейчас не знаю, кто она такая. Но она употребила слово „ублаготворил“. Это означает, что она была не против того, чтобы муж три раза довел ее до кондиции. Даже не потрудившись снять сапоги. Вот я и подумала, что такая женщина может стать героиней романа. Как по-твоему?

— Ты в самом деле вздумала писать роман?

— Чем я хуже других баб, которые пишут? Во всяком случае, попытаюсь. Это будет как бы описание сексуальной жизни.

— Единственное, что ты писала, это кулинарные колонки для местной газетенки. Откуда тебе пришла эта сумасшедшая мысль писать?

— От тебя.

— Опять от меня?

— Конечно. Ты же пишешь книгу под названием „Сексуальная жизнь моей жены“, правда?

— Правда, и ты это чертовски хорошо знаешь!

— Тогда что же тут сумасшедшего? Почему я тоже не могу написать книгу?

— Одновременно со мной? И такую же книгу?

— Нет, не такую же. Надо же как-то убить время. Мы даже можем издать их вместе.

— Нет, Милдред, не можем и не будем, это я тебе обещаю… Где ты возьмешь материал? Материал с неба не свалится.

— У меня есть некоторый опыт, ты же знаешь. И от других женщин кое-что слышала. Я ведь окончила среднюю школу. Была в колледже совместного обучения и жила в одном общежитии с мальчиками. Кроме того…

— Что еще?

— Могу кое-что и у тебя позаимствовать, если позволишь. Точнее, из твоей жизни в Гринвич-Виллидж, когда ты отирался с наркоманами и нимфоманками. Как звали ту девицу, которая месяцами глотала героин, а потом угодила под колеса автомобиля? Я оставила для нее свободное место.

— Ты что, уже начала?

— Ага, три главы накатала. У меня будет еще больше материала, если ты позволишь прочитать, что написал. Позволишь?

— Нет, Милдред, не позволю. Ни одной моей страницы не увидишь.

— Тогда я сама буду придумывать. Ты мне вот что скажи: когда мужчина кончает мочиться, он моет…

— Руки! — взвыл Ллойд. — Только руки, если хочет!

— А ты моешь?

— Ну, это уж слишком! Милдред, это безумие… Как ты не понимаешь?»

— Блин! — простонал Порху. — Я теряю нить повествования. Это же безумие — двигаться дальше без всякого плана, тем более что у моего писателя тоже нет никакого плана. Нет, надо сделать передышку, а потом составить подробный проспект того, куда и как пойдет действие после этого поворота.

Прогулка по пляжу сейчас не поможет. У него не хватит ни сил, ни воли. Может, подремать с устатку, подумал он и, растянувшись на кровати, вознес молитву своей счастливой звезде, что его жена Полли не собирается втайне от него писать секс-книгу и, насколько ему известно, вообще не собирается писать. Впрочем, кто ее знает?

Да, неплохая была задумка, неплохая, но стареющий человеческий интеллект не переварит такого событийного хитросплетения. Перегрузка повергнет его в хаос, в безумие. Еще бы — он пишет секс-роман, и его жена тоже пишет секс-роман, причем крадет его мысли; у него роман о писателе, который пишет секс-роман, ее роман — о том же. Понятно, такое сцепление даст неожиданный комический эффект, ради него… Порху едва поборол искушение прокрасться в спальню, посмотреть тетради и блокноты жены, убедиться, что там нет эротических записей и рукописей. Нет и быть не может. Они достигли твердой договоренности, теперь ничто ничему не угрожает.

А все-таки золотая жила, этот сюжетик, думал Порху, но увы, не для него, не сейчас и не потом.

Господи, воззвал он, не зная, про себя сказал это или вслух, куда же ты скрылась, моя замечательная и мучительная муза, столь благосклонная в былые времена?

В то же мгновение его мысли скользнули по касательной, он вскочил с кровати и схватился за перо.



СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ МОЕГО СУПРУГА
Рассказ богини Геры, записанный Юджином Порху
Роман
Глава 1. Введение
Будь у меня близкая подруга, я попросила бы ее вместе со мной описать сексуальную жизнь моего супруга, для того чтобы поколения, которые придут за нами, знали правду о его неподобающем поведении, о том, что я пережила и перестрадала ради сохранения нашего брачного союза и моего положения богини — хранительницы дома и семейного очага. О, если б я написала такую книгу! Но у меня нет верной и преданной подруги, и я не умею писать. Думаю, что не умею, не пробовала. Конечно, я вожу знакомство с Афродитой, как и с другими богинями, но мы не любим друг друга, и она отъявленная лгунья, во всяком случае, мне врет постоянно. Я попыталась было узнать, что было между ней и моим супругом Зевсом, но ничего от нее не добилась. Я знаю, что когда-то очень давно Зевс как бешеный ее преследовал. Это всем известно. Его не смущало, что Афродита была дочерью Дионы, стало быть, могла оказаться его собственной дочерью. Он, видите ли, божество, причем верховное. Может делать, что ему заблагорассудится. Он сделал своей женой Персефону, его и Деметры дочь, но об этом я расскажу в соответствующем месте этой большой книги, где собираюсь разоблачить неверного Зевса, поведать обо всех его изменах, хотя и половины их не знаю. Только увидит хорошенькую бабенку, тут же на нее лезет. Я и оглянуться не успевала. Не говорю уж о его старых любовницах или о юноше-красавце Ганимеде, которого не могу считать соперником, и о других мальчиках. Но как ни стараюсь, до сих пор не могу узнать, совокуплялся он с Афродитой или нет. Он, конечно, молчит и все больше раздражается, если я расспрашиваю. Вот я и перестала его пытать. А несносная Афродита насмешливо дерет нос и многозначительно хихикает.

— Можешь мне все рассказать, Афродита, — говорю я. — Теперь это уже не имеет значения.

— Еще как имеет! — возражает она, нагло скаля зубы и вертя задом, как последняя…

Представляете?

— Правда, не имеет, — повторяю я. — Это так давно было.

— Думаешь, давно?

— Мне просто любопытно. Я о стольких знаю, что теперь уже все равно.

— Но не все равны, милая Гера. Плохо же ты знаешь женщин — не то что я.

— Все равно, клянусь. Даю тебе честное благородное слово богини. У вас с Зевсом что-нибудь было?

А она отвечает… вы не поверите. Знаете, что она говорит?

— Одни знают, а другие гадают.

Представляете? Мочалка бесстыжая!

Я по натуре не плохая, не злопамятная, небеса мне свидетели. Но я от души ликовала, видя, как она заливается слезами по своему красавчику Адонису. Влюблена в него была как кошка, а его дикий кабан растерзал на охоте или какой-то другой зверь. Так ей и надо, говорила я себе. Но я не злая, кого угодно спросите. Только не Зевса, он несправедлив ко мне.

Знаете, ведь свою первую жену Зевс живьем проглотил. Метида была беременна, и он боялся, что она родит сына, который будет повелевать богами. Зевс, он прямой потомок титанов, которые тоже глотали своих детей мужского пола, чтобы те не свергали их. Такая вот у него наследственность. Да это, пожалуй, и у нас в генах сидит. Тупоголовые титаны не понимали, что, не будь они жестокосердные, у сыновей не было бы причины восставать против них. Так вот, Метида погибла, но выжила ее дочь. Гефесту пришлось расколоть голову Зевсу, чтобы оттуда вышла Афина. Зевс потом долго страдал сильными мигренями и стал следить за своим здоровьем.

Афина тоже богиня, как и я, и мы с ней неплохо ладим. Но я никогда не забываю, что она дочь женщины, которая спала с Зевсом до меня, стало быть, моей соперницы, хотя это было целую вечность назад. Надеюсь, вы меня понимаете и на моем месте держались бы таким же образом.

Только подумать, сколько времени у меня ушло, чтобы расквитаться — нет, не с Зевсом, он неуязвим, а с его женщинами, а иногда и с их потомством. Гераклу, например, мстила всю жизнь, естественно, всю его жизнь, за то, что его мать Алкмена была возлюбленной моего супруга. Когда он был еще младенцем, я запустила двух змей в его люльку, но он задушил их. Тогда я поняла, что он храним чьими-то чарами, еще один проклятый полубог, как и пьянчужка Дионис, кстати, тоже побочный сын Зевса. Я постоянно следила за Гераклом, терпеливо ожидая своего часа, и вот однажды, когда он был один, наслала на него безумие, и он в припадке помешательства убил жену и детей, приняв их за своих врагов. Так я расквиталась с Гераклом и Алкменой. Кто меня за это осудит?

А эта Ио — знаете, сколько времени она у меня отняла? Крепкий была орешек. Чтобы уберечь Ио, Зевс превратил ее в телку. Я была довольна: телка она и есть телка, что с нее взять? Но потом вспомнила другую Зевсову подружку, Европу, которую он похитил под видом быка. Нет, дорогой, подумала я, я тебе не девочка, меня не проведешь. Не на такую напал. Думаешь, не знаю, зачем тебе телка, если ты бычком побывал? Вот я и приставила к ней стоглазого стража Аргуса — чтобы они снова не сошлись. Но когда Гермес превратил Аргуса в павлина и рассыпал его глаза по хвосту, я поняла, что действовать надо иначе. Я наслала на Ио овода, он жалил ее, куда бы она ни пошла, до тех пор, пока она не сбежала в Ионию, а потом в Египет. Это почти все, что я о ней знаю, хотя некоторые утверждают, что в Египте ее стали почитать как богиню по имени Изида. Впрочем, мне это без разницы, коль скоро она расплатилась за свое коварство. Я не мстительна, однако никто не посмеет обвинить меня в том, что я отомстила женщине, которая завлекла моего супруга в свою постель.

Но все эти Зевсовы любовницы были земные женщины. Куда труднее оказалось справиться с небожительницами. С ними я хватила горя. Я не могла убить их, потому что они бессмертны, и ничего не могла поделать с их детьми, тоже бессмертными. И все-таки я находила разные способы навредить им. Забеременевшая от Зевса Лето долго скиталась по разным землям, ища пристанище, но я внушила народам страх перед гневом великой богини Геры, и никто не хотел ее принять. Только в Делосе, который поднялся из моря и стал островом, дали ей приют. Там она и родила близняшек Аполлона и Артемиду — они сейчас здесь, на Олимпе, со мной. Само собой, особой близости меж нами нет. Артемида знать ничего не хочет, кроме охоты, она у нас девственница и тем околдовала Ипполита, который тоже девственник, отвергший преступную любовь мачехи Федры. Зато Аполлон, наш, так сказать, солнечный бог, отнюдь не девственник, напротив, любит побаловаться с девами. Спасаясь от его притязаний, Дафна превратилась в лавр. Узнав, что его возлюбленная Коронида изменила ему с земным мужчиной, Аполлон в припадке ревности убивает ее. Об измене Корониды ему рассказала ворона, и в отместку он сменил ей цвет с белого на черный. Поскольку Аполлон и Артемида, как и Гермес, были детьми Зевса, все они взяли сторону Трои, когда разразилась большая война. Прямым предком троянских царей был Дардан, сын Зевса и еще одной моей соперницы Электры, дочери Атласа, и это послужило причиной моей нелюбви к троянцам и их городу. Были у меня и другие причины. Троянцем был Парис, которого я не забыла и не простила, потом в Трою сбежала Елена, тоже побочный отпрыск распутного Зевса. Матерью у нее была Леда, к которой он подбирался, прикинувшись прекрасным лебедем, и изнасиловал, как дикий зверь.

Без меня Елене в Трое пришлось бы совсем плохо, ей опротивел трусливый Парис. К тому же Менелай, обманутый муж, чуть не зарубил ее, но она выставила свои голые пригожие перси, которым даже Афродита завидовала да и я тоже, и он опустил меч и повез ее домой. Чего только не происходило под Троей! Сражался там и Сарпедон, плод любовного свидания Зевса и Лаодамии. Когда Патрокл заколол его копьем, он не знал, что подписывает себе смертный приговор. Помню, как Зевс полюбил Фетиду, вокруг которой увивался и Посейдон. Мне она тоже нравилась, особенно после того, как Прометей рассказал, что ей суждено родить сына, который будет могущественнее отца. Многие мужчины от страха отступились от Фетиды, она вышла замуж за земного царя и родила непобедимого Ахилла, который, как и я, помогал ахейцам. Зевс, конечно, встал на сторону Трои, но исход войны будут решать мойры, богини судьбы.

После этого Зевс держался подальше от бессмертных женщин и влюблялся, как он это называл, только в смертных.

Таких у него было не сосчитать, о многих я и понятия не имела. Знала только о Европе, которая была одной из первых. Он похитил ее обманом, превратившись в смирного белого быка. Потом была Мнемозина, мать девяти муз, хотя я не убеждена, что все они — от Зевса. Наша богиня любви Афродита знает в точности, но мне сказать не хочет. Знаете, что она говорит, когда я спрашиваю?

— Не задавай лишних вопросов, не получишь лживых ответов.

Как вам это нравится? Такое только от сучки услышишь.

Помню Фемиду, родившую не только Прометея, но и богинь времен года, и ни для кого не секрет, что их отец тоже Зевс. С ним же сошлась Майя, одна из дочерей Атланта, и родила Гермеса, который убил стоглавого стража, приставленного мной к Ио. Гермес, между прочим, заделал сына Афродите, которая с кем только не путалась. Афродита была замужем за нашим сыном Гефестом, но постоянно изменяла ему с Аресом и другими мужиками. Да, была еще Деметра, наша богиня земледелия и плодородия, — она отдалась Зевсу и родила ему Персефону, которая, в свою очередь, отдалась папеньке и родила ему Загрея. Этого я уже не вынесла и приказала титанам растерзать ублюдка Загрея на куски и пожрать. Вы меня осуждаете?

Афродита, та вечно осуждает.

— Гера, ну когда та перестанешь? — выговаривала она мне. — Нашла из-за чего расстраиваться!

— Ты думаешь? — отвечала я. — Я не только женщина, обманутая распутным супругом. Я еще и богиня, хранительница дома и семейного очага. Что подумают те, кто поклоняется мне, если я буду закрывать глаза на такие вещи?

— Кто тебе поклоняется, Гера? — засмеялась она, причем очень громко, чтобы другие услышали, как она насмехается надо мной. — Ну, может быть, старые девы и брошенные безобразные жены. Кого теперь интересуют целомудрие, верность и прочие так называемые добродетели? Любовь и голод — вот что правит миром. И потом, ты несправедлива к Алкмене. Она не сознавала, что делает. Ее обманули.

— Она спала с моим мужем. Трое суток подряд.

— Она думала, что это ее муж. Он пришел к ней в облике Амфитриона.

— Могла бы, кажется, почувствовать разницу. У меня особенный муж. Он — Зевс.

— А что она могла сделать? Драться с ним? И еще: какая земная женщина откажется перепихнуться с Зевсом и произвести на свет героя? Они не такие дуры, как некоторые. Нет, ты не права, пытаясь наказать Алкмену. Разве это справедливо — напустить на бедного малютку Геракла змей и потом преследовать его?

— Я не ее наказывала, — отвечала я, делая ударение на слове «ее». — Я Зевса наказывала.

— И это тоже неправильно. Зачем гневаться из-за пустяков? Мужчины, они все такие.

И некоторые женщины тоже такие, подумала я.

Но я не люблю спорить. Не люблю поднимать шум. Стараюсь со всеми ладить. Неужели я ошиблась? Может быть, и вправду есть что сказать в оправдание Алкмены и Геракла? Но вот Семела — совсем другое дело, и тут меня никто не упрекнет. Она прекрасно знала, кто он и на что она идет. Я обманом вырвала у нее обещание попросить у Зевса исполнить ее желание до того, как она раздвинет перед ним колени.

— Ты еще не видела его таким, каким видела я. Попроси его предстать перед тобой во всем своем божественном величии. Тогда увидишь, как он великолепен.

Она так и сделала. И он исполнил ее просьбу — явился к ней в сверкании молний и в мгновение ока испепелил ее. Зевс едва успел выхватить из огня ее недоношенного сына и зашил его в своем бедре, пока тому не пришло время родиться. Я поняла, что Дионис тоже будет бессмертным.

— Попробуй только дотронуться до него! — гремел Зевс, и я перепугалась. — В свое время он и Геракл будут обитать здесь, с нами.

Я вынуждена была повиноваться и оставила Диониса в покое. Но Зевс ничего не сказал о других, и я решила выместить обиду и гнев на семейной паре, оставленной им присматривать за его Дионисиком. Я наслала на них порчу, и в порыве душевного расстройства муж прикончил своего сына, а жена бросилась в море с другим ребенком. Такой урок они ни в жизнь не забудут. Разве я неправильно поступила?

Пока я занималась этим делом, Зевс забавлялся с Антиопой. Ниже я подробнее остановлюсь на этой истории, на том, как она родила Зевсу близнецов-братьев, а он сделал их правителями Фив. Куда ни кинь, у моего муженька всюду сыщется побочное потомство. Я не успела расправиться с сыновьями Антиопы, но она и без меня сполна расплатилась за свои проказы. Ей пришлось бежать от разгневанного отца, она долго терпела притеснения от своего дяди и особенно от его ревнивой жены. Я не держу на Антиопу зла, не хочу ей мстить. Мне довольно было видеть, как она мучается.

Зато с Каллисто я не запоздала. Зевс подкрался к ней в облике Артемиды, которой она доверяла. Но как только он отвалился от Каллисто и отправился по своим делам, я превратила ее в медведицу и затаилась, чтобы посмотреть, захочет ли он ее теперь. Он не захотел. Я вырастила ее сына охотником и послала к Каллисто. Он не знал, что охотится на собственную мать. Здорово я придумала, правда? Но мне помешал Зевс. Чтобы уберечь Каллисто от сыновнего копья, он превратил ее в звезды и закинул на небо, где она стала созвездием Большой Медведицы.

К тому времени мне уже надоело следить за Зевсом. Я была готова последовать совету Афродиты и не расстраиваться по пустякам. Я смотрела сквозь пальцы на его делишки с нимфой Эгиной — о ней я еще поговорю на страницах сочинения, посвященного сексуальной жизни моего супруга. Притворилась, будто знать не знаю, ведать не ведаю. Потом Зевс излился золотым дождем на Данаю, когда отец запер ее в башне, — я и сейчас считаю эту сцену очень романтичной. Даная родила Персея, и я втайне порадовалась, когда без моего участия их заколотили в ящик и бросили в море, где они едва не погибли. Сколько их было, только бог, великий бог Зевс знает. Я молчала, стиснув зубы, когда он вожжался с Эларой, с Эхо, с Ютурной, с Ламией. Молчала, потому что приходилось с этим мириться. Что я могла поделать? А что хотела — не могла. Не бросать же его. Я об этом и не думала. Но в один прекрасный день он приносит домой дурную болезнь.

Это было даже смешно — бог с триппером.

Мне же было не до смеха. По иронии судьбы единственный, кто мог излечить Зевса, — это Асклепий, наш бог врачевания, которого мой супруг умертвил молнией за то, что тот воскресил Ипполита. Олимпийский наш народ откровенно потешался над Зевсом, но мне, повторяю, было не до смеха, ибо потешались и надо мной тоже. Естественно, я не желала, чтобы мощный, но истекающий всякой гадостью Зевсов уд входил в меня. Поэтому я приняла решение оставить мужа. Да, в конце концов я бросила его. Под покровом ночи я тайно снялась с Олимпа, поспешила в Беотию и поселилась в пещере на горе Киферон.

Надо выждать, сказала я себе, посмотреть, как все обернется. Он будет в ярости, узнав о моем побеге. Еще бы, такой удар по его самолюбию! Его снова засмеют олимпийцы. Сначала триппер, теперь беглая богиня-жена. Он, конечно, узнает, где я прячусь, и захочет вернуть меня домой. Поначалу будет гнев, гром, молнии, но я не дрогну. Потом пойдут просьбы. Со всем своим божественным достоинством я отвечу, что не подумаю простить его и возвратиться, пока он не встанет передо мной на колени. К тому же я поставлю условия, у меня уже заготовлен список, и ему придется дать честное, благородное богово слово, что он выполнит все условия с первого до последнего.

Я ему покажу, где раки зимуют!

Сверх ожидания все пошло наперекосяк. Зевс удумал — можете себе представить! — жениться. Это при живой-то и бессмертной жене! Только через мой труп! Едва узнав, что он нашел себе земную простушку, я выскочила из пещеры и вихрем понеслась на свадебную церемонию. Никакая сила не остановила бы меня.

Прилетаю и вижу: сидят как голубки на колеснице, убранной гирляндами и венками, а вокруг танцует народ. На ней свадебное платье белее белого и такая же фата и лавровая диадема. Я — к ней. Вытянула пальцы с огнедышащими ногтями и сорвала фату. Еще рывок, и в клочьях свадебное платье. И тут меня разобрал смех. Смеюсь до упаду. Зевс тоже хохочет во все горло. Под платьем была не живая женщина, а деревянная кукла, представляете? Этот чертенок, мой муженек, такую штуковину учудил. Заливаясь смехом, мы поехали домой. С тех пор у нас счастливый брак.



ЗЕВС
Так она тогда думала и сейчас думает. Учудил я изрядно, но не так, как она поняла. С побегом Геры мне, честно говоря, стало лучше. На горе заметно разрядилась обстановка, и я почувствовал себя свободнее. Немного погодя мне пришла в голову мысль взять в жены простую земную женщину, с которой я мог бы спать, когда захочу. При моем положении это оригинально и — неплохой политический ход. Миловидная Ликра из Беотии казалась подходящей кандидатурой — хорошенькая, сладкоголосая, готовая угождать мне и рожать детей. Прелестные, привлекательные полушария спереди и сзади свидетельствовали о похвальной плодовитости. Я устроил пышную помолвку, все шло своим чередом, строго по плану. И вдруг налетела Гера.

Сначала я услышал рев урагана и только потом увидел ее мчащуюся фигуру. О Боже, подумал я в ужасе, застукала на месте! Гера оскалила зубы, глаза метали огонь, длинные ногти нацелены на бедную Ликру, как смертоносные копья. В этот критический момент я действовал незамедлительно и с такой чудесной изобретательностью, что горжусь до сих пор. Один миг — и нет моей милой Ликры. Она уже на небе среди звезд, а на ее месте сидит деревянная кукла.

Гера ничего не заподозрила. Я и теперь каждую ночь хожу к Ликре.


— Ты абсолютно убежден, что хочешь написать секс-роман? — спрашивал Пол. — И именно сейчас, на данном этапе своей творческой биографии?

— Я должен быть убежден?

— А ты как думаешь?

— А ты как думаешь?

— Тебе решать, а не мне.

— Но ты же мой редактор! — огрызнулся Порху. — Хочу с тобой посоветоваться. За тем и притащился в город… В твоем вопросе мне почудилось сомнение.

— Так хочешь или нет? Это единственное, что сейчас имеет значение. Ты ведь у нас большой оригинал. Я еще не научился угадывать твои мысли.

— Хорошо, Пол, признаюсь, если настаиваешь… Я хочу сделать книгу, которую можно продать киношникам.

— Мы таких книг не выпускаем.

— Но, конечно, надеетесь, что какая-нибудь будет экранизирована.

— Мы этого не говорим.

— Ладно, оставим, — вздохнул Порху. — Знаешь, я даже не убежден, что смогу написать. Попробовал в последнее время и понял, что невольно перешел от сексуальной жизни моей жены к сексуальной жизни Зевса, а потом к заключительным песням «Илиады», тем, где гибнет Гектор, а Приам проливает слезы над сыном.

— Да, любопытные переходы. Хотел бы взглянуть, как это выглядит на бумаге.

— Ни за что не покажу.

— Понятно. У вас, серьезных писателей, вечно нелады с сюжетами.

— Да, нелады. Но не вечно. Правда, теперь я, кажется, презираю сюжеты. Не люблю гнать действие. Оно мешает глубокой мысли, мешает идеям.

— А идеи мешают действию, верно? В этом и состоит разница между нашим добротным американским романом и твоим европейским. Но тогда на какую экранизацию ты рассчитываешь? Что получится из твоей новой книги? Серия неподвижных фотографий? Портретный альбом? Ты мне лучше вот что скажи, — продолжал Пол. — Все-таки интересно. Ну, самую малость… Может быть, ты по привычке так болезненно реагируешь? И еще потому, что я скоро ухожу?

— Не понимаю, о чем ты.

— Почему ты так настойчиво настроен писать дальше? Никто тебя не заставляет. Что, сила привычки?

— Понимаешь, мне нечего больше делать, — стыдливо произнес Порху. — Все меньше телефонных звонков, на которые я не хочу отвечать. Меньше факсов с просьбами об интервью, которые я не хочу давать. Меньше приглашений от людей, которых я не хочу видеть, на вечеринки, куда я не хочу ходить. Черт побери, мне не по себе оттого, что меня перестали отрывать от работы! Бывают дни, когда ни одного телефонного звонка. Ни одного, понимаешь? Единственный способ доказать себе и другим, что я что-то значу, — это писать. Я не знаю, кто я и что я, не знаю, зачем живу, если не работаю над книгой.

— Зачем же ты тогда упорствуешь и ищешь темы черт знает где? Зачем тебе эти божества, мифы, Библия, сочинения других авторов? Все твои новации притянуты за уши.

— Новации, говоришь?

— Говорю, потому что ты сам так считаешь. Неужели надо обязательно цацкаться с забугорными, заимствованными идеями, чтобы слыть серьезным автором? Почему ты не хочешь писать о реальных людях? О себе, например?

— Пол, реальные люди больше никого не волнуют. Ни в искусстве, ни в жизни. Мы все опошлили и сами опошлели. Ты не исключение. Когда мне приходит в голову что-нибудь реалистичное, оказывается, что я уже об этом где-то писал… или у кого-то читал… и…

— И?..

— И я уже сказал: хочу писать, потому что у меня нет другого развлечения.

— Хорошенькое развлечение, ха-ха!

— Вот тебе и «ха-ха». Конечно, я могу почаще дремать и почаще думать ни о чем. Но это не так интересно.

— Я тоже люблю прилечь днем или помечтать ни о чем. Это приходит с возрастом. Вернее, такова цена, которую приходится платить за то, что зажились на свете. Думаешь, легко, когда тебя уходят?

— У тебя все-таки будет чем себя занять — работой.

— Да. Работой над книгами, которые мне нравятся, а другие редакторы не берут. Почему бы вам с Полли не попутешествовать? Будь у нас такая возможность, мы бы непременно отправились.

— Куда? — презрительно фыркнул Порху. — Ноги моей не будет ни в музеях, ни в соборах. Путешествовать, говоришь? На вилле д'Эсте на Комо я был, в Голубом гроте на Капри был, в Позитано тоже был. Единственные места, куда можно приехать еще раз, — это Капри и Позитано. Погреться на солнышке и полюбоваться хорошенькими женщинами. Пол, ты заметил, как много развелось хорошеньких женщин? Увы, мы теперь старики, им не пара.

— Нет, Джин, меня другое привлекает… Знаешь, все-таки жаль, что ты не нажил состояния на Уолл-стрит. Мог бы сейчас играть в гольф, собирать картины, покупать дома, рассуждать о дорогих сигарах. И конечно, о деньгах, нажитых игрой на бирже.

— Спасибо.

— Мог бы написать еще одну книгу.

— Еще раз спасибо.

— И не тяни. Ты ведь знаешь — опубликуем. Даже если слабая будет. Она не повредит твоей репутации. А если повредит, то не навсегда.

— Это точно. Если и навсегда повредит, но навсегда на пару месяцев.

— Как раз на то время, когда ты будешь загорать на Капри или вилле д'Эсте и глазеть на хорошеньких женщин.

Порху тяжело вздохнул.

— Что ни говори, трудное это занятие — писать. И неблагодарное. В лучшем случае — безрассудное. Ты не слышал о моей лекции, которую я недавно прочитал?

И Порху снова подивился — об этом он когда-то писал в каком-то журнале, — куда подевался Джеймс Джойс после «Поминок по Финнегану»? Везет же некоторым, размышлял он. Этот астматик Пруст успел отдать концы до того, как ему пришлось решать, что писать.

— Как у вас с Полай, — неуверенно и как бы нехотя спросил Пол, — все в порядке?

— Лучше некуда, — удивившись, ответил Порху. — Я плачу по счетам, она ведет хозяйство. Мы давно не ждем никаких сюрпризов. Правда, в спальне бывает волнительно: откроешь ящик комода, а там опять чистое белье. А что?

Пол тоже усмехнулся.

— Плохо.

— Что — плохо?

— Плохо, когда без сюрпризов… А фразу насчет волнительности в спальне прибереги, может пригодиться. Так вот, я подумал, что семейная жизнь — неплохой материал для романа. Особенно твоя. Стареющий писатель и его жена, повествование строится попеременно: то от его лица, то от ее. Меняется точка зрения, сталкиваются взгляды… Не находишь?

— Не нахожу, — быстро возразил Порху. — Кроме того, я уже писал о семейной жизни, и не в одной книге.

— Напиши еще одну! — повысил голос Пол. — Сотни романистов пишут о браке, а мы треплем языками и попусту тратим время. Это же будет другая книга. О чем вы только думаете? Почему каждая новая книга должна отличаться от другой?

— Так уж я устроен, — с наигранной скромностью ответил Порху. — Так уж мы все устроены.

— В таком случае, — сказал Пол, театрально колеблясь, — у меня есть еще одна идея, пожалуй, даже получше. Почему бы тебе не сделать то, о чем ты толкуешь мне почти целый год? Хотя, пожалуй, не сознаешь этого.

— Ты что имеешь в виду?

— Почему бы тебе не написать портрет художника в старости?

— Что-о?!

— Не заводись! У тебя даже имя подходящее. Порху — это же готовый акроним. Пор-трет ху-дожника… ПОРХУ. Знаешь, я как будто вижу титул и броский супер. — Пол мечтательно закатил глаза. — «Портрет художника в старости». — Пол опустил глаза и сжался в кресле, увидев устремленный на него свирепый взгляд. Потом поспешил добавить: — И еще…

— Что еще?

— …и еще, может быть, прямо на титуле подзаголовок: «или Сексуальная жизнь моей жены». Публика дура и доверчива, часть обязательно клюнет. Подумают, что это автобиопорнография. Не исключено, что провернем контракт с Голливудом, которого ты так ждешь…

— И ты тоже.

— …еще до того, как они прочитают. Может, попытаешься?

— Может, покатишься к… матери?

— Ты же просил совета.

— На хрена мне твои советы, — как бы даже брезгливо отвечал Порху. — Мало ли что я говорю, ты это прекрасно знаешь. Мне нужно, чтобы меня хвалили. Это единственное, что мне нужно. Думаешь, я отличаюсь от других? Я скажу, чего действительно хочу, Пол. Скажу то, что от неловкости не говорю даже самому себе. Я хочу увенчать свою творческую биографию нетленкой, шедевром, по-настоящему большой оригинальной книгой, пусть это будет даже маленькая повесть. Я хочу, чтобы меня проводили аплодисментами, под гром оркестра. Как молодого спортсмена, который умер на финише, выиграв забег.

— А кто этого не хочет? Я бы с удовольствием с тобой побежал.

— Поэтому, — продолжал Порху, — я снова выхожу на старт. У меня полдюжины замечательных проектов, не чета твоему.

— Правда? Ты уверен? Полдюжины? Давай, выбери один — и в путь. Какого черта ты медлишь? Хоть попробуй!

Порху молча выслушал.

— И попробую! — клятвенно произнес он с таким энтузиазмом, какого не знал много месяцев. Его решимость подогревалась волнением от вызова, брошенного Полом. Он поднялся на ноги с таким чувством, будто его вытащили из болота, в котором он слишком долго барахтался. — Да, я должен начать. Обещаю тебе, я выдам кое-что совершенно новое и серьезное. Через пару недель у меня будет полный план всей вещи и полсотни первых страниц. Как когда-то, в старые добрые времена, помнишь? У меня голова уже раскалывается от мыслей и в жилах бегут живительные соки! — Улыбаясь во весь рот, Порху продолжал громче и воодушевленнее: — Наверное, я продумаю все до деталей, пока доеду домой. Процесс пошел, слышишь, Пол?

— Ну и славненько. У нас еще есть время.

— Я такое выдам!..

— Буду ждать.

— Вот увидишь!


«— Том!

Нет ответа».


— У, бл-лин, — фыркнул старый писатель. Он больше ничему не удивлялся и начал серьезно подумывать о книге, которую вы только что прочитали.

Примечания

1

Произведение, в котором под вымышленными именами выведены живые лица. — Здесь и далее примеч. ред.

(обратно)

2

Пипс, Сэмюэл (1633–1703), английский чиновник адмиралтейства. В 1659–1669 гг. вел дневник, являющийся уникальным описанием повседневной жизни того периода и его собственных интимных чувств.

(обратно)

3

Сильное болеутоляющее лекарство.

(обратно)

Оглавление

  • ~~~
  • ~~~
  • ~~~
  • ~~~
  • *** Примечания ***