КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Шумерский лугаль (fb2)


Настройки текста:



Александр Чернобровкин Шумерский лугаль

1

Песчаная буря прекратилась внезапно. Плыву себе, плыву, прищуривая глаза, чтобы в них меньше попадало песка и пыли — и вдруг понимаю, что ветер стих. Сразу стало светлее, но ненамного. Солнце уже село, начались гражданские сумерки. Освещения мне хватило, чтобы разглядеть, что берег совсем близко, метрах в двухстах. Я почувствовал прилив сил и погреб. Метрах в ста от берега скребнул сперва одной рукой, а потом и второй по дну. Встал на ноги. Глубина была до колена. Видимо, сейчас прилив, затопивший прибережную полосу кораллового рифа. Дно здесь было неровное, с острыми выступами. Пришлось двигаться осторожно, чтобы не поранить ноги, да и просто не упасть. Благо на ногах у меня башмаки на толстой подошве.

Берег оказался не так уж пустынен. Травка зеленая, кусты. Выше по склону холма — деревья, а дальше — на горном склоне — и вовсе густой лес. Мне показалось, что вдали справа по краю леса двигалось стадо баранов. Или каких-то животных, похожих на баранов. Охотиться я не собирался по той простой причине, что тетива для лука мокрая, поэтому тут же позабыл о них. Направился к деревьям на склоне холма, чтобы соорудить ложе для ночлега. Вот-вот станет темно, а спать на голой земле я отвык за последние годы.

Расположился под невысоким деревом, похожим на развесистый кедр. В отличие от кедра, у этого на ветках были листья, длинные шипы и кроваво-красные цветочки. И еще от него шел успокаивающий запах, похожий на мирру. Может быть, это и есть дерево, не знаю название, из которого вытекает эта смола. Моя жена Саманта постоянно лечилась миррой от ангины, вдыхая испарения нагретой смолы. Я разложил рядом на камнях сушиться лук, стрелы, налучь, колчан, сумку, мокрые башмаки и кепи-сар, сшитый из черного сукна и напоминающий морскую фуражку, к которой я привык в будущем. Спасательный жилет стал моей подушкой. Сняв китель и укрывшись им, я в мокрой одежде и с бутылкой вина в руке завалился на ложе из веток и травы. Китель у меня справный. Пошил форму перед самым отплытием из тонкой темно-синей шерсти. На рукавах капитанские золотые нашивки. Я сам себе в ней нравился. Женам тоже, но они замуж для того и выходили, чтобы было кому комплименты говорить. Впрочем, и без кителя было тепло, даже жарковато, но я знал, что во время муссонов здесь под утро холодно из-за густых туманов или мороси. На приличный дождь у муссона в этих краях силенок не хватает, поэтому выдает, что имеет. Если за ночь одежда немного сядет, будет даже лучше. Я опять помолодел и, соответственно, похудел. Сейчас одежда на мне болтается. Если прихватит местная полиция, можно будет сказать, что в спешке нацепил капитанский китель, висевший на ходовом мостике. Не поверят ведь, что я — капитан. Мне опять меньше девятнадцати, потому что нет перелома на ноге, а сколько точно — не знаю. И какой сейчас год, не имею понятия. Загадал, чтобы было поближе к году рождения. У меня появилось подозрение или, скорее, пожелание, что в следующий переход отправлюсь в свой день рождения или зачатия и вынырну именно в тот год, в котором оправился в путешествие по времени. Хотя не отказался бы появиться лет на двадцать раньше, если такое возможно, изменить кое-что. Или я уже в двадцать первом веке? Было бы неплохо.

Темнота навалилась неожиданно, как это бывает в тропиках. На черном небе появились мириады ярких звезд. Если ближе к полюсам кажется, что звезды прикручены к небу надежно, то возле экватора меня не покидает тревожное чувство, что при сильной тряске они могут обсыпаться и прямо на меня. Падающие метеориты — косвенное подтверждение этой теории.

За что и сделал первый большой глоток кисловатого вина из бутылки. Оно сразу вымыло соленость и сухость изо рта и вскоре наполнило тело веселым теплом, а голову — веселыми мыслями. Крепкие напитки глушат, отключают мысли и желания, кроме одного — выпить еще, а если не получится, дать кому-нибудь в рыло, а слабые сильно подталкивают к легкомыслию и словоблудию. Я начал сочинять, произнося вслух, легенду для йеменских (или кто сейчас правит этой территорией?) властей о том, кто такой и как оказался на их земле. Придумал сразу несколько вариантов на разные исторические периоды: до Второй мировой войны, когда здесь, вроде бы, правили британцы; до перестройки в СССР, когда йеменцы, насколько помню, были союзниками коммунистов; двадцать первый век, когда у них тут постоянно кто-то с кем-то воевал. Последний вариант казался мне самым вероятным и желанным. Во время войны легче объяснить, почему остался без документов и другие странности. Правда, и пулю ни за что получить тоже запросто. Понадеемся на лучшее.

На дальнейшие придумки вина не осталось. Помня, что в мусульманских странах алкоголь употреблять другим и на виду у других запрещено, я из положения лежа метнул бутылку в сторону моря. Судя по всплеску, упала в воду. Плыви, моя бутылочка, плыви. Может, найдет тебя какой-нибудь знаток старины и начнет решать ребус, как бутылка из второй половины девятнадцатого века оказалась здесь в таком хорошем состоянии?

2

К утру я озяб. Не то, чтобы сильно, но сон пропал. Влажный воздух словно бы наваливался на меня и высасывал тепло, накопленное днем. Я лежал под недосохшим кителем и следил за поединком желания встать, размяться, согреться и продолжить лежать, покемарить еще чуть-чуть. Бой был неравным, победил холод. Я встал, попрыгал на месте, помахал руками. Шелковые трусы и рубашка и носки из хлопка высохли за ночь, но брюки и китель были сыроваты в некоторых местах. Если и сели они, то совсем незаметно. Башмаки и кепи тоже не успели досохнуть, как и лук. Последнему надо еще день полежать в теплом месте в тени, чтобы пришел в норму. Стрелять я из него не собирался, даже чтобы добыть что-нибудь съестное. Может, сейчас в этих краях запрещено охотиться. Незнание местных законов не освобождает от их исполнения, а тратить время и деньги на взятки не хотелось бы. Я надел на брюки ремень, чтобы не слетали, на который повесил кинжал, помня, что в двадцать первом веке в Адене видел мужчин, разгуливающих по улицам с джамбией — изогнутым кинжалом — за поясом, считающимся частью национальной одежды. Женихи во время свадьбы и вовсе разъезжают с саблей в руках, а друзья провожают их очередями из «калашниковых». Оно и понятно — с женщиной без сабли не справишься. Против автомата кинжал — ничто, однако ситуации бывают разные, хоть какое-то оружие будет у меня под рукой. Саблю и сагайдак положил внутрь свернутого спасательного жилета, который закинул за спину и пошел вдоль берега моря навстречу восходящему солнцу. В той стороне должен быть Аден — бывшая (или еще будущая? или уже настоящая?) столица Народной Республики Южного Йемена, потом — Народной Демократической Республики Йемен, а в момент моего первого посещения этого порта — обычный город, разве что самый крупный морской порт страны.

Первый раз я посетил Йемен в понедельник второго июля две тысячи седьмого года. Запомнил дату потому, что в тот день возле храма царицы Савской террорист-смертник врезался на автомобиле в автобус с испанскими туристами и подорвал себя. Весь день по всем каналам телевизора крутили эту новость. Части тел и автобуса разметало метров на двести. Местные операторы с особым смаком показывали оторванные, окровавленные конечности и голову, выпачканную в пыли. Судовой агент первым делом предупредил меня, чтобы пореже бывал на берегу, а если уж окажусь там, не сходил с главных улиц. Иностранцев не только взрывали, но еще и воровали ради выкупа. Правда, в основном этим занимались в северных и горных районах страны. Аден в этом плане был поспокойнее. Как мне сказали, он и поцивильнее остальных городов страны. В столице Сане все женщины ходили в паранджах, а в Адене многие носили только платок, причем прикрывающий волосы не полностью. Хотя и здесь попадались закутанные с ног до головы, видны только ярко накрашенные глаза и коричневые от хны кисти рук. У таких женщин часто на голове столько поклажи, сколько не каждый осел утащит, что не мешает им останавливаться и фотографироваться с туристами. Йеменцы обожают, когда их фотографируют, особенно детвора. Я видел, как толпа их бежала за семейной парой англичан с фотоаппаратом и, судя по жестам, просто умоляла сфотографировать еще раз. Я спросил у судового агента, с чего это так? Наверное, примета хорошая? Он улыбнулся хитро и ловко ушел от ответа. В отместку я сфотографировал его мобильным телефоном.

В Адене видел на улицах женщин, жующих кат — растение, легкий наркотик, который в других районах Йемена и соседних странах считается привилегией мужчин. Жуют его в этих краях поголовно, начиная с подросткового возраста. Кат продают на каждом рынке пучками, перевязанными посередине, чтобы были видны и листья, и стебли. Он должен быть свежесрезанным, потому что по мере увядания теряет свои свойства. Хотя я видел, как делают чай из сухих листьев ката. Лучшим считается из некоторых горных районов, так называемый голубой кат. От пучка отщипывают листочки и жуют несколько часов, откладывая пережеванное за щеку, поэтому к вечеру многие йеменцы ходят с большим флюсом. Мне даже показалось, что йеменцы рождаются с защечными пазухами. Страна хомяков. Это не мешает им разговаривать, вести дела. Кстати, местный деловой этикет не возбраняет жевание ката во время переговоров, из-за чего ближе к вечеру у йеменцев пропадает желание вести какие-либо дела. Кат снимает страх, усталость, легкую боль, вызывает эйфорию и словесный понос, возбуждает. Наверное, поэтому в Йемене рождаемость одна их самых высоких в мире. Женщины говорят, что жуют его, чтобы похудеть, потому что резко снижает аппетит. Судя по примитивной национальной кухне, йеменцы, действительно, едят мало. Кат и кофе дают им почти всё, что нужно для жизни. Я как-то зашел в ресторан, по виду приличный, а там на выбор всего два блюда — курица с рисом и рис с курицей, наперченные так, будто эта курица сдохла, обожравшись перцем. Визит в ресторан оказался не совсем испорченным, благодаря поданному на десерт гышру — отвару шелухи от кофейных зерен, приправленному имбирем, кармадоном, корицей и еще чем-то. Не скажу, что напиток мне понравился, но поразил оригинальностью. Впрочем, это впечатление подпортил официант, запросивший в три раза больше, чем сказал, оглашая меню, как я позже узнал, и так завышенное втрое, и принявшийся поносить меня в спину, когда я положил на стол столько, сколько надо, плюс чаевые и пошел на выход. Одним из его пожеланий было, чтобы меня взяли в заложники дикари с гор. Себя официант считал цивилизованным.

Я шел вдоль берега моря, стараясь не удаляться от него. Впрочем, выше по склону была такая густая растительность, что соваться туда без нужды не имело смысла. Это мне показалось странным. С моря эти места казались мне пустынными, с редкой и чахлой растительностью, а близко к берегу я судно здесь не подводил, поэтому мог и ошибаться. Понявшись на очередную складку, протянувшуюся от гор к берегу, я увидел более широкую долину, на которой паслась большая отара овец. Присматривали за ней трое мужчин, которые сидели под деревом с низкой и очень широкой кроной. Все трое голые по пояс. Тела загорелые до черноты, худые и жилистые. Черные вьющиеся волосы зачесаны назад и завязаны конским хвостом. У всех троих усы и борода, довольно длинные. Из одежды только что-то, что я сперва принял за шорты песчаного цвета. Мужчины что-то ели, набирая пищу по очереди правой рукой из деревянной чаши, стоявшей между ними. Запивали из бурдюка, который передавали по кругу. Сидевший лицом ко мне, получил бурдюк, начал отклонять голову, чтобы отхлебнуть — и увидел меня. Не знаю, что больше его поразило — внезапное мое появление или мой внешний вид, но мужчина замер с открытым ртом и выпученными глазами. Это заметили два его сотрапезника и обернулись. Первый уронил бурдюк и крикнул что-то гортанно, после чего все трое вскочили на ноги и схватили короткие, метра полтора или чуть длиннее, копья и круглые щиты из кожи, натянутой на каркас из лозы, которые были прислонены к стволу дерева, я их не заметил ранее.

Они были ниже меня, как минимум, на голову, поэтому не казались опасными. То, что я принял за шорты, оказалось набедренными повязками. Совсем дикие, видать.

Я поставил на землю перед собой свернутый и перевязанный спасательный жилет, прислонив его к левой ноге, и продемонстрировал аборигенам открытые пустые ладони, после чего поздоровался с ними на арабском языке и поставил в известность:

— Я иду в Аден. Нападать на вас не собираюсь.

Мне не ответили. Скорее всего, не поняли, что странно. У горных племен в Йемене свои диалекты, которые сильно отличаются от классического арабского, но самые распространенные слова, к которым относятся и приветствия, знают и понимают все. Более того, мои жесты и слова раззадорили пастухов. Двое начали заходить с боков, а тот, что был посредине, двинулся на меня, угрожающе потрясая высоко поднятым копьем с наконечником из расколотой мозговой кости, примотанным к тонкому древку просмоленной веревкой. Времени на объяснения не оставалось, поэтому я вытащил из ножен саблю, рукоятка которой выглядывала из свернутого спасательного жилета, а левой рукой поднял его, чтобы использовать, как щит. Копьем толстый слой пробки пробить будет сложно, прикроет.

Вид оружия в моей руке сперва поубавил пыл у нападающих. Те, что заходили с боков, остановились и посмотрели на третьего. Этот подержал копье неподвижно секунд десять, после чего рванулся вперед, прикрывшись щитом, плохеньким, без умбона и металлической окантовки. Подпустив его поближе, я шагнул вперед и резким ударом перерубил древко копья сразу за наконечником, после чего быстро отступил на шаг назад, а потом сделал шаг влево, потому что с этой стороны противник был ближе. Этот не спешил тыкать в меня свою древеняку, мотылял ею в воздухе, то ли провоцируя, то ли от страха. Я сделал ложный выпад, будто собираюсь перерубить копье, которое тут же одернули, а вместо этого рассек щит, которым пастух быстро закрылся. Рассек не полностью, немного не дотянув до середины, чтобы не поранить руку. Мне не нужна кровь, из-за которой могут возникнуть непреодолимые проблемы. Этого хватило, чтобы абориген отступил метра на два. Третьего, самого молодого и хилого, отпугнул взмахом сабли. Вояками они оказались никудышными. Как говорил мне знакомый чечен, таким только баранов пасти, что они, в общем-то, и делали. Пастухи дружно начали пятиться, а затем развернулись и рванули вверх по склону, остановившись там у густых кустов.

Ели они под деревом из деревянной чаши мягкий сыр, солоноватый, наверное, хранили в морской воде. В бурдюке, сравнительно новом, еще сохранившем сильный запах кожи, была сладкая бражка с привкусом фиников. Недоброженная, еще шипела. Я приложился основательно, потому что после вчерашнего вина мучил сушняк. Напиток горячим мячом скатился в желудок, взорвался там, разметав осколки тепла по всему телу. Переведя дух, я сделал еще несколько глотков, после чего размазал ладонью стекшие на подбородок липкие капли. Что ж, встреча получилась не самая лучшая, но и совсем плохой не назовешь. Сладкая отрыжка была тому подтверждением. Я закинул в рот еще одну щепоть мягкого сыра, который крошился и лип к пальцам, запил финиковой бражкой, после чего положил бурдюк рядом с деревянной чашей. Мужикам до вечера здесь торчать, проголодаются. Достав ножны из свернутого спасательного жилета, вложил в них саблю, после чего надел на себя портупею, к которой они были прицеплены. Народ тут, оказывается, нервный, не ровен час, продырявят, пока буду оружие распаковывать.

Пастухи стояли на прежнем месте, молча наблюдая за мной. Была в их позах и выражении лиц покорность судьбе. Я таких называю людьми с севшими батарейками. У них хватило энергии, чтобы втроем напасть на одного, но, как только получили отпор, сразу потухли. Их удел — безропотно пасти баранов, пахать землю, стоять у станка, отдавая большую часть выращенного или изготовленного тем, у кого хватает энергии отнять силой или хитростью. Разве что нож в спину вгонят при удобном случае, да и то редко кто.

Глядя на старшего пастуха, который не хотел расставаться с древком без наконечника, подозвал жестом. Он продолжал стоять на месте, словно не понял. Тогда я жестами изобразил выпуклости, которые отличают мужчину от женщины, а потом трусливое бегство, тонко намекнув, с кем имею дело. После чего опять подозвал жестом. Сработало. Старший пастух медленно спустился по склону, остановился метрах в семи от меня.

Я жестами показал, что гребу на лодке, потом переворот ее, как плыву к берегу и, показав рукой в сторону, где находится морской порт, произнес его название:

— Аден!

Пастух тупо смотрел на меня черными глазами из-под кустистых бровей и явно не понимал, что я от него хочу. У меня возникло подозрение, что перемещение было коротким, что такого города и порта пока что нет, так что мучить аборигена тупыми вопросами глупо.

Я жестом обвел местность вокруг нас и перечислил, делая паузы:

— Йемен?.. Британия?.. Османы?.. Халифат?..

Судя по нахмуренному лицу пастуха, эти названия ничего не говорили ему, но смысл моего вопроса он понял и ответил:

— Тиндум.

Я еще раз описал пальцем в воздухе эллипс, как бы очерчивая окружающую местность, и повторил вопросительно:

— Тиндум?

Пастух кивнул.

Это название ничего не говорило мне. Может быть, какой-то заштатный городишко на побережье, в котором нет порта, поэтому не посещал его и даже не видел на картах. А может, и видел, но не запомнил.

Я показал жестами, что иду в ту сторону, где должен быть Аден, и задал вопрос:

— Тиндум?

Абориген кивнул во второй раз и махнул рукой в ту же сторону.

Я достал из кармана и бросил в чашу с сыром монету в одни цент, бронзово-никелевую, на аверсе которой изображен летящий белоголовый орлан — геральдический символ США. Она диаметром сантиметра два, кажется внушительной и ценной, хоть и стоит мало. Уйти просто так не позволяло воспитание, но, поскольку встреча была неласкова, хватит и этой символической платы.

От дерева к Тиндуму вела извилистая тропинка. Она проходила ниже склона, на котором паслись овцы. Отара большая, голов на пятьсот. Как с такой управляются без собак, понятия не имею. Увидев меня, овцы перестали щипать траву, уставились глазами, наполненными пустотой. Не встречал животное с более тупым взглядом, лишенным малейших проблесков интеллекта, чем овца. Интересно было бы посмотреть, как баран смотрит на новые ворота. Еще тупее невозможно, а острее не получится.

После того, как я прошел мимо отары, овцы шарахнулись вверх по склону. Тормозные, одно слово. Я оглянулся. Оказывается, испугал их самый молодой пастух, который шел за мной выше по склону и отставая метров на сто. Щит нес за спиной, а копье использовал, как посох.

Я прошел еще с полкилометра, пока не оказался на развилке. Вторая тропинка уходила, петляя, вверх по склону. Я остановился и обернулся. Пастух тоже остановился. Жестами показал ему на две тропинки. Пастух махнул, чтобы двигался вперед. Скорее всего, имел в виду тропинку, которая шла вдоль моря, но я решил, что пора освободиться от хвоста. Пройдя по второй тропинке метров десять, остановился и показал жестом, что если пастух собирается сопровождать меня до города, пусть идет впереди, а если нет, то пусть возвращается к коллегам. Смелостью он не отличался, стоял и ждал, что я передумаю, наверное. Только после того, как я положил правую руку на рукоять сабли, пастух принял правильное решение, прошмыгнув мимо меня. Первые минут десять постоянно оглядывался, но потом успокоился. Видимо, дошло, наконец-то, что убил бы его уже давно, имей я такое желание.

3

У меня были кое-какие подозрения по поводу эпохи, в какой оказался, но реальность превзошла мои самые смелые ожидания. Поселение, которое я бы назвал большой деревней, располагалось на пологом длинном холме на берегу реки и рядом с морем и издали походило на те, что я видел в глухих провинциях, особенно горных, в разных частях света в двадцать первом веке. Да, обнесено высокой стеной из камня. Может, не разрушили ее, чтобы привлекать туристов. Вот только встреченная нами повозка, которую тянул в сторону поселения длиннорогий вол, если и была из двадцать первого века, то разве что двадцать первого века до нашей эры. Все четыре колеса были сплошные и не окованные железом. Четыре обычных круга, отпиленных от ствола дерева, в которых в центре просверлили отверстие для оси. Концы осей и колеса вокруг отверстий были черного цвета, в дегте, наверное, который абсолютно не мешал скрипеть так пронзительно, словно обязаны были во что бы то ни стало удивить меня. Куда это меня занесло?! Это что, светлое будущее или темное прошлое?!

Пастух вряд ли даст мне ответ. Как и возница — похожий на него мужчина лет тридцати пяти, у которого борода была заплетена в несколько коротких тонких косичек, завязанных грязными веревочками. Аборигены, оглядываясь на меня, обменялись несколькими фразами, после чего пастух сел рядом возницей. Повозка везла шесть толстых бревен длиной метра два с половиной каждое, сложенных пирамидой — внизу три самых толстых, во втором ряду два потоньше, а сверху самое тонкое — и прихваченных сверху двумя, как мне показалось, просмоленными веревками. Я положил сзади на повозку между бортом и пирамидой спасательный жилет. Вроде бы не тяжелый, но за час, что мы шли, начал оттягивать руку. Возница посматривал при этом на меня с опаской, пока пастух не успокоил его. Наверное, пообещал защитить с помощью копья, если что.

Крепостные стены высотой метра четыре были сложены из камня-известняка и кусков кораллового рифа разного размера. Что было под рукой, тот и клали, заполняя щели раствором. По такой стене я залезу без всяких вспомогательных приспособлений. Сторожевой ход защищала снаружи стенка высотой по пояс аборигену, который стоял там. До мерлонов или зубцов, видимо, не додумались. Прямоугольный вход высотой метра два с половиной и шириной в полтора находился в башне, примерно на метр выступающей из стены и на столько же превышающий ее, и открывался-закрывался поднимаемой с помощью лебедки заслонкой гильотинного типа, сколоченной из толстых досок, вроде бы дубовых. Боковые стенки ее ходили в пазах, сделанных в башне. Сейчас заслонка находилась в верхнем положении, часть ее выглядывала над башней. Такая закрывается намного быстрее, чем ворота, и вышибить ее труднее. Надеюсь, надежно застопорена, не сорвется именно в тот момент, когда я буду проходить под ней. Впрочем, пока что было не ясно, пустят меня в поселение или нет.

Ворота охраняли три воина в чем-то типа жилетов из дубленой кожи, надетых на голое тело, и набедренных повязках черного цвета и длиной до коленей, вооруженные щитами и копьями, как у пастухов, и кинжалами или длинными ножами с костяными рукоятками в простых и прямых деревянных ножнах, которые были заткнуты за пояс под углом, чтобы не мешали сидеть. Все трое расположились в тени от башни на толстом бревне, отполированном сверху до блеска. Копья и щиты были прислонены к стене башни за их спинами. Кожа у стражников вроде бы светлее, волосы прямые, головы как бы приплюснутые и носы сильнее выпирают. Скорее всего, другой национальности, чем пастухи. Как и положено воинам, они, пользуясь мирной обстановкой, накапливали энергию для будущих сражений — сидели практически неподвижно. Завидев меня, долго молча пялились, затем обменялись парой фраз, дружно встали и разобрали копья и щиты. Роста стражники были такого же, как пастухи, но плотнее и шире. Может быть, питались лучше.

Сопровождавший меня пастух спрыгнул с повозки и скороговоркой изложил стражникам, как догадываюсь, информацию обо мне. Судя по жестам, рассказал и о том, как легко я разогнал их, не став убивать. Стражники переводили взгляд с пастуха на меня и вроде бы не хотели верить услышанному.

Я стоял у повозки, забрав с нее спасательный жилет, чтобы прикрыться в случае чего и не оставить его врагу, если придется быстро отступить. Острой необходимости заходить в это поселение у меня не было. Пойду дальше по берегу, найду следующее. Может, там примут поласковее. Живности по пути видел много, с голоду не умру. Единственное, чего мне не хватало, это огниво — кремень и кресало. Методом трения добывать огонь слишком долго, даже если использовать лук, вставив палочку в петлю вспомогательной тетивы, что резко увеличивает скорость вращения.

Стражники переговорили между собой и послали пастуха в поселение. Как догадываюсь, чтобы повторил всё начальству. Повозка поехала вслед за ним, на нее даже внимания не обратили. Стражники смотрели на меня с неподдельным интересом и опаской.

Я постарался посмотреть на себя их глазами, вспомнив реалии шестого и более поздних веков, когда человека встречали и провожали исключительно по одежке. Одет я необычно и, по их меркам, богато. По крайней мере, столько яркой одежды, обувь и перстень с драгоценным камнем на пальце в шестом веке мог себе позволить только состоятельный человек. Я вооружен. Наверняка и здесь существует деление на три касты: воюющие, молящиеся и работающие. То есть, я из высшей касты. Пусть ножны и сабли, и кинжала простенькие, но изготовлены из металла в восемнадцатом веке и покрыты блестящим черным лаком. Простой воин в их селении не смог бы себе позволить такое оружие. Судя по рассказу пастуха, владею я им на хорошем уровне. Слабый воин в той ситуации не стал бы церемониться, убил бы сразу. Плюс властный взгляд и привычка командовать, которые въелись в меня, не вытравишь уже. Итого: перед ними знатный богатый умелый воин-командир, который в силу непредвиденных обстоятельств оказался в этих краях. Его можно убить и ограбить, вероятно, понеся при этом потери, или проявить гостеприимство, что, вероятно, повлечет за собой мою благодарность. В мире, где все враги, лишних друзей не бывает, впрочем, как и лишнего оружия. Принятие такого решения было не их уровнем, поэтому и вызвали начальство.

Стоять на солнце было жарковато, и я перешел в тень у стены по другую сторону от входа, где бросил на землю спасательный жилет и сел на него, повернув ножны сабли так, чтобы рукоять смотрела вправо, в сторону стражников, которые были от меня метрах в шести. В таком положении я смогу быстро вынуть саблю и отразить нападение. Козырек кепи опустил ниже, чтобы скрывал мои глаза. Пусть не знают, куда я смотрю. Это избавит их от желания напасть внезапно.

Ждать пришлось минут пятнадцать. За это время из поселения выходили люди, в основном детвора, и, остановившись за спинами стражников, разглядывали меня, обмениваясь репликами, вызывавшими у них смех. Наверное, впервые видят такого забавного чужеземца. Маленькие дети были голые, у чуть постарше стыд прикрывала полоска ткани, висевшая на шнурке, завязанном на талии, а подростки носили набедренные повязки, более короткие, чем у взрослых. Наблюдал я за детворой периферийным зрением, делая вид, что не вижу и не слышу их. Помнил, что у некоторых азиатских народов посторонним людям запрещено дотрагиваться до детей и даже пялиться, чтобы не сглазили.

4

Командир гарнизона прибыл в сопровождение пяти воинов. Он был лет сорока пяти, с такой же более светлой кожей и прямыми каштановыми волосами, наполовину седыми, зачесанными назад и перехваченными красной узкой ленточкой в конский хвост, с прямым горизонтальным шрамом на лбу, словно собирались сделать трепанацию черепа и передумали, густой бородой, заплетенной в десяток тонких косичек, перевязанных темно-красными нитями, толще своих подчиненных, носил набедренную повязку темно-красного цвета и кожаный жилет-панцирь с оплечьями. Копье и щит ему, видимо, не полагались по уставу. Кинжал висел на кожаном ремне слева, был длиннее, чем у рядовых, костяная рукоятка заканчивалась бронзовым кольцом, а ножны из черного дерева имели серебряные кольца-скрепы. Не могу объяснить, как, но я сразу догадался, что он не знатный человек, выслужился из солдат. Скорее всего, военный комендант поселения, назначенный сюда за боевые заслуги.

Он внимательно посмотрел на меня, вставшего и поднявшего свернутый спасательный жилет, выпачканный с одной стороны рыжеватой пылью. Я встретился с его взглядом. Смотрел в карие глаза без страха и без агрессии, как человек, который привык, что все знают, кто он такой, и подчиняются ему. Я вспомнил и повторил жест индейцев, свидетельствующий о мирных намерениях: приложил правую руку к сердцу, а потом отвел право на уровень плеча, повернув к аборигенам безоружной открытой ладонью. Комендант кивнул, сообщая, что понял смысл моих жестов, тоже приложил правую руку к сердцу, а потом показал ей на вход в поселение.

Проход был короткий, но в нем все-таки было легкое эхо наших шагов. Комендант шел рядом со мной, слева. Сопровождавшие его солдаты шли за нами. За воротами начиналась улица со средней шириной метра три, потому что то расширялась, то сужалась, а в дальнем конце поворачивала вправо и скрывалась за домами. Дома по обе ее стороны были из известняка, одноэтажные, впритык друг к другу, с плоскими крышами, без окон и вроде бы без дворов, вход прямо с улицы. У некоторых тонкие двери на кожаных петлях были открыты внутрь, а кое у кого вход просто завешен куском плотной грубой ткани, что говорило об отсутствии воров. По улице бегали куры, которые были мельче, чем американские или европейские, и несколько черно-белых поросят с более длинными туловищами, чем я привык видеть. На эту улицу выходили переулки, кривые и узкие, повозка протиснется с трудом. Ребятня, завидев нас, поднимала крик и пристраивалась к колоне зевак, сопровождавших нас от ворот, а взрослые замирали и молча и с наивной простотой разглядывали меня. Подозреваю, что сегодня им будет, о чем поговорить перед сном.

Улица вывела нас на площадь в форме кривой трапеции, южную часть которой занимало здание раза в два выше и шире тех, что видел раньше, построенное на фундаменте с метр высотой, на который вели четыре ступеньки, и по бокам от него два дома немного пониже и поуже. Стены первого в нескольких местах были сложены из камней темно-серого и красноватого цвета, образуя незамысловатые орнаменты в виде мифического существа с серым толстым телом и красной головой с рогами, похожей на бычью. Вход был широкий, могли одновременно войти двое, и без дверей и даже занавески. Я решил, что это храм местного божества. Дома по бокам от него украшений не имели. Вход в них был обычный и закрытый толстыми деревянными дверьми. В дверь дома справа от храма и зашел я вслед за комендантом.

Я ошибался, подумав, что у домов нет дворов. Ввело в заблуждение продолжение крыши, которое было навесом над частью двора у входа. В дом вел узкий коридор, в котором был вход в комнаты, завешенный куском материи, сейчас поднятой и зацепленной за колышек, благодаря чему было видно, что внутри: два деревянных ложа и, видимо, широкий ларь, застеленные овечьими шкурами. Вся мебель была очень низкой, словно бы для детей. В дальней стене был ход еще в одну комнату. Окон не было даже в стенах, выходящих во двор. Зато в коридоре была деревянная загородка, в которой стояли два копья бронзовыми остриями вверх, куда зашедший вслед за мной мужчина лет двадцати, как догадываюсь, сын коменданта, поставили и свое, а на колышек, вбитый в стену, повесил щит рядом с висевшим там другим. Поскольку было еще несколько свободных колышков, я отцепил от портупеи саблю и повесил на одни из них, на второй — колчан со стрелами, налучь и сумку, на третий — китель и кепи, потому что в них было жарковато, а на два, расположенных на одном уровне, положил лук, чтобы досыхал. Больше свободных колышек не было, поэтому спасательный жилет поставил рядом с копьями. Мое хозяйское поведение в чужом доме возмущения вроде бы не вызвало. Комендант и его сын подождали, когда я закончу, и прошли во двор, а по нему в ту часть под навесом, где стоял прямоугольный стол и шесть табуреток: по одной у коротких сторон и по две у длинных. Дальше под навесом сидели две женщины, старая и молодая, и пряли шерсть, используя веретена. Рядом с каждой был воткнут шест с нацепленной на него куделью, которую женщины вытягивали в нить на палочку, оттянутую в остриё вверху и утолщенную внизу, где для утяжеления веретена и удержания пряжи на нем был добавлен костяной круг с отверстием — пряслице. Точно такие я видел в крестьянских домах в Византии и средневековой Западной Европе. Обе женщины в просторных, изготовленных из шерстяной ткани рубахах с короткими рукавами и длиной до колена, перевязанных красными лентами на уровне солнечного сплетения. Прямые волосы, причем у младшей были темно-русые, заплетены в косы, уложенные узлом на затылке. Босые. Никаких украшений и косметики, но лица показались мне ухоженными, особенно у молодой. Рядом с ними в корзине, выстеленной овчиной, спал голый грудной ребенок. Еще двое голых детей, мальчики, играли во что-то в дальнем конце двора, где была каменная отгородка, из-за которой прилетали приглушенные сортирные ароматы. Там, где заканчивался навес, располагался открытый очаг, издававший запах гари. Рядом с ним лежал кучкой сухой хворост.

Я поздоровался с женщинами почему-то на арабском языке, хотя уже сделал вывод, что его не понимают. Наверное, все еще надеялся, что меня занесло не очень далеко по времени. Они ответили на своем и вернулись к работе, но, уверен, следили за мной очень внимательно, чтобы потом пересказать товаркам. У женщин периферийное зрение развито лучше, чем у тех, на кого они охотятся, и именно для того, чтобы охота была удачной.

Отец занял место у ближней короткой стороны стола, сын сел справа от него, а мне предложили место слева, спиной к очагу и женщинам. Глава семейства что-то сказал им, и младшая ушла в дом.

Я ткнул пальцем себя в грудь и представился:

— Александр.

— Апахнан, — назвал отец себя, а потом сына: — Бнон.

Он попытался повторить мое имя, сильно исковеркав, и посмотрел, прося произнести еще раз.

Видимо, в их языке нет сочетаний «кс» и нескольких согласных подряд. Я решил не напрягать гостеприимных хозяев, назвал, объяснив жестами, короткий вариант своего имени:

— Шура.

Это имя им далось легко. Глава семейства показал на старшую женщину и назвал ее имя:

— Лувава, — а затем вышедшую из дома младшую, как я понял, невестку: — Бунене.

Последняя вернулась с круглой пресной лепешкой, тремя щербатыми глиняными чашками емкостью грамм на двести и бурдюком, из которого налила нам бражки. Лепешку положила передо мной. Семья уже позавтракала, а следующий прием пищи, скорее всего, будет вечером, после захода солнца. Вырез у ее рубашки был глубокий, и, когда Бунене наливала мне и клала лепешку, увидел в нем налитые молоком груди с темным большими сосками. В придачу от женщины шел сильный дух, который шибанул мне в ноздри, а потом вместе с увиденным — в голову, вызвав желание, животное, безумное, от которого заколотилось сердце. Не то, чтобы она очень уж мне понравилась, скорее, сказывалось долгое воздержание. Бунене почувствовала яркий и мощный импульс, придвинулась чуть ближе, чтобы раззадорить еще больше и попаразитировать на моих чувствах, а, оставив бурдюк на столе, отошла не сразу, чтобы еще подразнить. Догадывается, чем всё может закончиться, но инстинкт берет вверх над разумом. Все приходящее уходяще, и только женские ухватки вечны.

Я подождал, когда желание отхлынет, после чего оторвал глаза от неровно оструганных и отполированных долгим пользованием досок стола. Апахнан, судя по чертикам в его глазах, понял причину моей потупленности. Наверное, и его самого невестка держит в тонусе на платонике, иначе бы приревновал.

Мы выпили финиковой бражки, точно такой же, как у пастухов. Лепешка была недосоленной или не соленой вообще, но на вкус приятна, особенно со сладковатой брагой.

После того, как я утолил голод, хозяин дома спросил жестами, откуда я приплыл. Я сориентировался по тени от солнца и показал на северо-северо-запад.

— Аморей? — задал Апахнан вопрос.

Я не знал, что такое Аморей, но догадался, что это где-то по соседству. Вряд ли этот абориген знает о существовании государств за пределами Аравийского полуострова, поэтому покачал отрицательно головой и показал, что дальше.

— Хуррит? — предложил он второй вариант.

Я показал, что еще дальше, намного дальше.

На этом его познания в географии, видимо, заканчивались, поэтому подсказал ему в надежде, что знает греческое название территории, на которой я вырос:

— Гиперборея.

Это слово Апахнану ничего не говорило, из чего он, скорее всего, сделал вывод, что это не просто очень-очень далеко, а еще дальше. За что мы и выпили.

После чего спрашивать начал я. Если правильно понял, поселение называется Лухтата и является частью государства Тиднум, названного так по городу, расположенному восточнее, в трех днях пути. Народ, населяющий это государство, называет себя халафами. Они живут здесь испокон веков. Более темнокожие и курчаво-черноволосые — это пришельцы, обитавшие ранее по ту сторону гор, и рабы с противоположного, африканского берега залива. Нет, халафы не плавают туда за добычей, по крайней мере, на памяти Апахнана такого ни разу не было. Рабов оттуда и из других мест привозят сюда купцы и обменивают в первую очередь на застывшее молоко деревьев, которое имеет приятный запах, как догадываюсь, мирру и/или ладан.

Какой год у них сейчас, выяснять было бессмысленно. Даже если бы я понял цифры, надо было бы еще и знать, от какой даты идет летоисчисление. У разных народов сотворение мира произошло в разное время. Видимо, мир сотворялся по частям, по несколько лет каждая. У некоторых народов календарь вообще цикличен, повторяется через каждые шестьдесят или другое количество лет.

В том, что я влип основательно, понял, когда увидел увидев нож Бнона, который он достал из ножен, чтобы по просьбе жены перерезать кусок выделанной кожи. Лезвие было из бронзы, причем медь была смешана не с оловом, а с мышьяком. В таком виде она чаще встречается в природе. Помню, что были проблемы очистить медь от мышьяка, чтобы получить более чистый сплав ее с оловом. Последний раз я видел такую бронзу в Позднем Средневековье, но тогда она успешно вытеснялась железом, которое пока что не известно. Точнее, как мне объяснил Апахнан, они иногда находят метеоритное железо и обрабатывают его холодной ковкой, как и оружейную бронзу, изготовляя мелкие вещи типа наконечников для стрел. Стальная никелированная пряжка моего поясного ремня была аборигенам в диковинку, не говоря уже о клинке кинжала, который я им продемонстрировал, запросто перерубав ветку, заготовленную для очага.

После допроса я дал понять, что хотел бы отдохнуть. Меня отвели в дом и предложили лечь на одну из кроватей. На деревянном каркасе лежал кожаный мешок, набитый сеном. Второй кожаный мешок размером поменьше служил подушкой. Постельное белье не существовало в принципе. Одеялом служила овчина. Я использовал ее вместо постельного белья, потому что в доме было жарко. Разделся до трусов и лег.

Спать не хотел. Надо было обдумать свершившееся. Точнее, справиться с желанием удавиться. Светлое будущее, которое еще вчера было так близко, сегодня стало еще дальше. Я зашел на второй (или третий?) круг, стартовав намного дальше, чем в предыдущий раз. Теперь надо было убедить себя, что всё, что ни есть, к лучшему. Иначе в петлю.

В комнату вошла короткошерстая серая в черную полоску кошка с непривычной для меня длинной мордочкой. Я заметил, что в поселение нет ни одной собаки, но много кошек. В будущем в этих краях тоже будут больше любить кошек, чем собак. В Западной и Центральной Европе будет наоборот. Может быть, именно поэтому Запад есть Запад, Восток есть Восток. Интересно, есть ли этому научное обоснование? Кошка присела у кровати, уставилась на меня немигающими глазами. Мне иногда кажется, что в глазах кошек многовековая мудрость, что, впрочем, не мешает нам иногда считать их дурами. Я подозвал ее, опустив с кровати правую руку. Кошка обнюхала кисть, пахнущую лепешкой, после чего запрыгнула на кровать и устроилась рядом со мной, словно предлагая отдать ей грустные мысли. Я так и сделал. Буду и дальше выживать, как умею. С моим нынешним жизненным опытом это будет легче, чем на предыдущем круге.

5

Я вот думаю, что было бы с человеком двадцать первого века, если бы сразу и без огнестрельного оружия оказался в Лухтате? Такой себе офисный хомячок, начитавшийся романов о попаданцах и мечтающий попасть в прошлое. В лучшем случае его бы тут же закололи пастухи. Меньше бы мучился. В худшем случае скрутили бы и продали в рабство. Его умение считать, писать и пользоваться электробытовыми приборами здесь никому не нужны, а никакой нормальной, по местным меркам, профессией не владеет. Занимался бы каким-нибудь примитивным физическим трудом, стремительно тупея. Хотя, как знать. В таких ситуациях начинаешь думать очень продуктивно. Ничто так не улучшает сообразительность, как желание избавиться от тяжелого физического труда. Лодыри — движитель прогресса.

Не знаю, почему меня не прирезали по-тихому в первую же ночь. Я помнил по Средневековью, что одинокий путник-чужестранец — законная добыча любого, кто осмелится напасть. Может быть, сработал закон гостеприимства, хотя я не уверен, что у халафов есть такой. Вероятнее всего, спасло меня их любопытство: впервые увидели человека с такой светлой кожей и волосами, одетого так удивительно и захотели узнать, кто он и откуда. Я объяснил, что являюсь младшим сыном правителя Гипербореи, во что поверили сразу, что отправился в путешествие, чтобы посмотреть другие страны, поучиться уму-разуму, во что поверили с трудом, потому что в дальний путь сейчас отправляются или торговать, или воевать. На торговца я не был похож, но поскольку моя свита погибла во время шторма, опасности халафам не представлял. Да и вел себя прилично, если и нарушал какие-то местные запреты, то по мелочи. Может быть, во время посещения храма вел себя не так, как положено, но ведь я чужестранец.

Я не собирался заходить в него. Заметил, что после каждого посещения ритуальных помещений меня словно бы наказывают за измену атеизму. Обычно случалось что-нибудь неприятное и необязательное. Если заходил в силу обстоятельств, то наказания были легкими, а вот если лез из любопытства, то доставалось сильнее. Внутрь меня пригласил Ассис, жрец храма. Это был мужчина лет сорока. Голова выбрита наголо и прикрыта желтовато-белой фетровой шапочкой, похожей на тюбетейку, и лицо тоже выбрито, в отличие от остального мужского населения Лухтата, бородатого и лохматого. Поэтому, видимо, на мое выбритое лицо сперва посматривали с удивлением, потому что местным жрецам пользоваться оружием, а местным воинам брить лицо не положено по уставу. Носил Ассис рубаху, как женщины, с той лишь разницей, что его была из льняной ткани синего цвета и без рукавов. Я позже поинтересовался у Апахнана, не педик ли жрец, чем, видимо, и нарушил местное правило, когда все знают о чем-то, но никогда не говорят. И это при том, что, как я заметил, гомосексуализм здесь не считался пороком среди неженатых мужчин. Тренируются друг на друге.

Местным божеством была примитивная глиняная статуя толстой женщина с непропорционально большими сиськами и короткими ножками. Она вроде бы жена быка и заодно правителя этой страны. Или правитель — ее сын от быка. Точно не понял, но что-то такое, зоофильное. Находилась богиня в нише, начинавшейся на высоте метра два от глиняного пола, чтобы смертные смотрели снизу вверх и проникались ее величием. Сразу под нишей висел глиняный светильник, наполненный каким-то густым нефтепродуктом, наполнявшим помещение специфическим, «моторным» запахом, возвращавшим меня в двадцать первый век. Красноватые блики бегали по статуе, оживляя ее, что ли. Богиню звали Унана. Кто-то уже принес ей полную деревянную чашу фиников, поставив на низкий деревянный помост, который был под нишей. Поскольку монета, оставленная мною пастухам, произвела у аборигенов фурор, я показал другой однопенсовик жрецу: могу пожертвовать богине? Ассис позволил кивком. Я положил монету рядом с чашей, заодно как бы поклонившись Унане, что, войдя в храм, сделали все остальные. Жрец показал жестами, что своим поступком я завоевал уважение богини. Я помнил, что люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией склонны и к двуличью, поэтому отнесся к его словам, как к дани вежливости.

По другую сторону от храма жил, как бы сказали в будущем, мэр города с приятным для русского уха именем Апопи. Он, как и военный комендант Апахнан, ставленник правителя Тиднума, имя которого из двенадцати слогов, причем две пары повторяются, и я пока постоянно путаю, какие именно да и сами пары. Кстати, в халафском языке много слов с повторяющимися слогами. Вроде бы такие легче запоминать, но только не мне.

Местные жители вставали и ложились с курами. День начинался с завтрака. Первыми ели мужчины. Обычно это было печеное мясо или рыба с пшеном или сорго, приготовленные вечером, и что-нибудь кисломолочное с пресной лепешкой. Мясо чаще было птичье. Аборигены ловили много птиц силками да и кур разводили в большом количестве. Иногда охотники добывали антилопу, газель или онагра — дикого осла. Луки у халафов простые, слабые в сравнение с моим, поэтому крупная добыча попадалась редко. Добытое готовили и съедали в тот же день, разделив с родственниками и друзьями, потому что к следующему утру протухало. По определенным дням, которые указывал жрец, резали домашний скот: свиней, коз, баранов, бычков. Последних, правда, только по праздникам, который случались редко. Основным питьем, кроме, конечно, молока, коровьего, козьего, овечьего и ослиного, была брага, приготовленная из фиников. Мужчины употребляли ее целый день, а женщины только во время ужина. Пищу брали правой рукой из общего деревянного блюда. Ни вилок, ни ложок у них нет. Как и в будущем, туалетную бумагу в этих краях заменяет вода, а подмывание производится левой рукой, которая поэтому считается грязной, ей нельзя что-либо давать другому человеку. Кстати, по этому поводу вспоминал с улыбкой натюрморты художников-европейцев, на которых рядом с бронзовой чашей с азиатскими фруктами стоял бронзовый кумган — узкогорлый кувшин для подмывания. Смотрится он красиво, особенно, если не знаешь, для чего предназначен. Или это было зашифрованное послание Минздрава «Не ешьте незрелые фрукты». Забивший бычка или свинью отдавал часть мяса в храм, а остальное тут же реализовал среди поселенцев. Денежная система, в привычном мне смысле, отсутствовала. Сплошной бартер. Основными предметами обмена были пища, ткани и мирра и ладан. Пожалуй, благовония выполняли роль денег, потому что чаще остальных товаров участвовали в обмене. К тому же, их и льняную ткань откладывала до прибытия купцов, чтобы обменять на чужеземные вещи.

После завтрака мужчины отправлялись на работу. Кто-то пахал и сеял, кто-то ловил рыбу, кто-то — жемчуг, кто-то пас скот, кто-то охотился в горах, кто-то собирал «молоко деревьев», кто-то изготовлял предметы обихода, кто-то охранял поселение и следил за порядком в нем. Женщины, кроме тех дней, когда не хватало рабочих рук на полях, занимались изготовлением тканей и пошивом одежды. Каждая семья, за редким исключением, одевала себя сама. Ткани были шерстяные, из овечьей и козьей шерсти, и льняные. Последние носили только жрецы и очень состоятельные люди, которых в поселение было всего несколько семей, и те одевали лен только на праздники. Кстати, тогда же нацепляли и всяческие украшение, в основном бронзовые, но видел и серебряные и золотые, а женщины подкрашивались в меру способностей и возможностей, так что зря я на них грешил в первый день. В общем, жизнь у них простая, спокойная, размеренная, однообразная и здоровая. При таком образе жизни сразу понимаешь, как много человеку не надо для счастья.

Нарушали этот покой купцы, которые приплывали сюда несколько раз в год, в основном осенью, после сбора урожая. Забирали в первую очередь благовония, жемчуг и льняную ткань, а заодно выделанные шкуры, керамическую посуду темно-красного цвета с черным орнаментом, брусья и доски разной толщины и длины, излишки собранного ячменя, пшеницы, сорго, проса. Взамен оставляли бронзовую посуду, кинжалы, ножи, наконечники для копий и стрел, топоры, мотыги и рабов. Последних, правда, брали мало, в основном для ловли жемчуга, где расход рабочей силы высок, благодаря акулам. Нигде раньше я не встречал так много людей с откусанными конечностями.

Лухтат не производил впечатление города моей мечты, поэтому я решил отправиться дальше. Сперва думал посетить столицу государства Тиднум. Может, там жизнь поинтереснее, и мои способности будут более востребованы? Затем, расспрашивая Апахнана о купцах, услышал, что самые богатые приплывают из города Ур, расположенного в стране Калам, где проживает народ унсангига, что переводится, как черноголовые. Про страну Калам я ничего не знал, а вот про город Ур учил в школе и помнил, что он был столицей царства Шумер. Я даже имел шанс побывать на развалинах этого города.

В начале двадцать первого века, незадолго перед вторжением американцев, которым срочно потребовалась халявная нефть, я успел побывать в самом крупном иракском порту Басра. Привезли туда трубы для нефтепроводов, а грузиться должны были мочевиной. Название вещество получило потому, что впервые было синтезировано из человеческой мочи. Видимо, у химика кончились деньги на реактивы, решил использовать то, что бесплатно и всегда есть под рукой в большом количестве. Или над рукой? Неважно. Это мелкие белые шарики без запаха, которые используют много для чего, но в первую очередь, как азотные удобрения. Иракские грузчики работали неторопливо, были время и возможность поглядеть на местные достопримечательности. Из Басры до Багдада далековато, километров пятьсот, поэтому я спросил агента, куда можно было бы съездить на экскурсию в течение дня? Он посоветовал на развалины города Ур, одну из столиц Шумерского царства, и предложил услуги своего родственника с машиной, заломив триста долларов. Так понимаю, двести пятьдесят забрал бы себе, а остальное отдал бы родственнику. Я попробовал объяснить агенту, что платить будет не судовладелец, а я знаю, как дешев в Ираке человеческий труд, а бензин и вовсе дешевле бутилированной воды. Подействовало — скинул аж пятьдесят долларов, от сердца оторвал. После моего категоричного отказа сбавил до двухсот и, в конце концов, ушел сильно расстроенный. Арабы не понимают или, скорее, не хотят смириться, что кто-то не умеет и не хочет торговаться. Они считают, что надо биться до последнего, отстаивать свою цену, сделав день и себе, и продавцу. Иначе, зачем мы живем?!

Вот я и решил дождаться купцов из Ура и наведаться туда. Говорят, что город этот очень большой, даже больше, чем Тиднум. Не знаю, сколько будет стоить переезд в Ур сейчас, но думаю, что дешевле, чем мне предлагали в двадцать первом веке. У меня еще много монет. Халафы и их соседи, ближние и дальние, еще не достигли такого высокого уровня чеканки, поэтому делают из американских медно-никелевых центов украшения — приваривают ушко и цепляют за него к головному убору или повязке, чтобы монета лежала на лбу. Первая монета оказалась у местного богача, занимавшегося ловлей жемчуга, который выкупил ее у пастухов, вторую носит жрец Ассис, прицепив к своей фетровой шапочке, и еще две — Лувава и Бунене, которых я отблагодарил за гостеприимство. И это я еще не показывал никому серебряные и золотые монеты!

К тому же, есть много желающих приобрести мою одежду. В первые дни всё женское население поселка и часть мужского побывали в доме Апахнана, когда меня там не было, чтобы посмотреть и потрогать мои китель и штаны. Было жарко, и я ходил в трусах и рубашке. Такой хорошо изготовленной шерстяной ткани они раньше не видели, а шелковые вещи и вовсе были в диковинку. Большей диковинкой будет только, если в двадцать первом веке археологи найдут в отложениях черт знает какого века до нашей эры недотлевшие остатки этих тканей и рядом американские монеты времен Гражданской войны!

6

Под утро был плотный туман, и сейчас на листьях деревьев досыхают капли росы. Впечатление такое, будто ночью прошел дождь. Воздух насыщен влагой, из-за чего сильно потеешь. Кажется, что находишься в тропическом лесу. Вот только растительность здесь пожиже и много мест, свободных от деревьев и даже кустов. Поляны эти заросли высокой травой, часть которой успела пожелтеть, хотя самый жаркий сезон еще не наступил. Если я оказался в новой эпохе, как обычно, в начале апреля, то сейчас середина мая.

Я не знаю, как называется животное, на которое сейчас охочусь. Халафы считают его родственником осла, но больше похоже на тарпана, хотя масть гнедая, а не мышиная. Наверное, местная разновидность дикой лошади. Ее, как и осла, приручив, используют, в роли вьючного животного и запрягают в легкие повозки. Дикая лошадь крупнее местных ослов, но меньше тарпанов. Я бы сказал, что она размером с тех крупных ослов, что я встречал в Испании и на юге Франции в Средние века. У нее белые брюхо, нижняя часть шеи и передняя часть морды. На спине по хребту черная полоса, которая как бы продолжение черной гривы. Есть еще черные горизонтальные полоски на голенях. Уши короче ослиных, но длиннее лошадиных. Пасутся табуном. Этот состоял из самца, восьми самок и шести детенышей. Вели себя пугливо, постоянно вскидывали головы и прислушивались и принюхивались. Я подкрадываюсь к ним против ветра, поэтому пока не учуяли.

Самец наклоняется к растущим пучком стеблям с семенами, щиплет их. Наверное, в ушах у него стоит приятный хруст вкусной пищи. Шлепок тетивы по кожаному наручу он пропускает, настораживается только от дерганья самок. Стрела вонзается в его правый бок за передней ногой в тот момент, когда собирается рвануть вперед. С расстояния метров сто двадцать стрела легко входит в его тело, снаружи остается только самая малость древка с оперением. Самец подпрыгивает на месте, а потом взбрыкивает, словно нападают на него сзади. Вторая стрела догоняет его, когда бросается вверх по склону вслед за ломанувшимся туда табуном. Она попадает ближе к задней правой ноге, из-за чего животное заваливается влево, но все-таки удерживается на подогнувшихся ногах и пытается подняться, правда, безуспешно. Когда к самцу подбегает Бнон, тот уже лежит на брюхе, тяжело дыша и надувая у рта красные пузыри. Ловкий удар бронзового ножа прекращает мучения животного. Из раны ручьем льется алая кровь, заполняя расщелины и выемки в камне, на котором лежат голова и шея самца.

Бнон вытаскивает из туши стрелы. Одна сломана, но это уже не расстраивает меня. Я объяснил местному столяру, как делать каленые стрелы, и он изготовил четыре десятка их. Теперь у меня два полных колчана по тридцать штук в каждом. Наконечники, правда, костяные, так ведь и металлических доспехов пока что нет. Как мне рассказал Апахнан, в основном доспехи из кожи, на которую богатые воины нашивают бляхи из бронзы, у кого на сколько хватает денег, а очень богатые поддевают под такой еще и льняной многослойный, который лучше сопротивляется стрелам. Я вспомнил, что у византийцев встречались льняные доспехи, двенадцатислойные, которые замачивали в соленой воде и вине, и после высыхания они становились твердыми и непробиваемыми для стрел, но не для меча. Расплачивался я с лухтатским столяром мясом убитых животных. Часть мяса и этого самца отдам столяру, чтобы сделал еще три десятка стрел, а часть шкуры пойдет на колчан для них. Кожу для колчана изготовит кожевенник и получит за работу остальную часть шкуры, а сошьют его Лувава и Бунене. Остальную часть туши я отдаю им, и женщины распорядятся ею по своему усмотрению, обменивая на нужные продукты и вещи. Так что семья от гостя не в накладе. Впрочем, и обо мне не забывают, изготовив и приобретя для меня выбеленную шерстяную и белую льняную рубахи без рукавов, шерстяную набедренную повязку темно-красного цвета и сандалии из дубленой кожи на двойной подошве. В сандалиях ремень пропускался между большим пальцем и всеми остальными, а потом обвязывался вокруг щиколотки. В итоге во время ходьбы подошва не плотно прилегала к ноге, из-за чего там время от времени оказывались мелкие камешки, которые мне приходилось вытряхивать, останавливаясь. Аборигены умудрялись делать это на ходу. Набедренную повязку я пока не ношу, а вот рубаху уже примерял. В жару в ней так же приятно, как и в шелковой.

Бнон и еще один городской стражник подвешивают тушу, связав ей ноги, на толстую жердь, несут в сторону Лухтата. Я иду налегке. Такому меткому стрелку из такого тугого лука напрягаться не положено. Кстати, ни один из местных лучников так и не сумел натянуть мой лук, так сказать, до уха. И вряд ли сумеют, потому что зажимают тетиву и стрелу указательным и средним пальцами, изредка еще и безымянным, не пользуются зекероном и локоть держат вниз. Луки у них простые, изготовленные из тиса. Отбирают нужное дерево и вырезают лук длиной сто двадцать-сто пятьдесят сантиметров так, чтобы снаружи был твердый слой, а внутри — мягкий. Если такой лук постоянно носить в рабочем состоянии, с натянутой тетивой, то быстро теряет упругость. Тетиву свивают из навощенных льняных нитей. Убойная дальность стрельбы из такого лука метров пятьдесят-семьдесят. Я показал им монгольский способ стрельбы, когда тетиву натягиваешь большим пальцем, объяснил, что локоть должен быть направлен вверх и после выстрела уходить за голову, и продемонстрировал свой зекерон из нефрита — кольцо неправильной формы, надеваемое на большой палец, чтобы не резала тетива. С внутренней стороны пальца это кольцо шире, в виде лепестка, защищает почти весь его, включая подушечку. Халафы внимательно осмотрели, покивали, но продолжили стрелять по-своему. Лучника надо учить с детства, а взрослого халафа могила исправит. Тем более, что для их луков такое сильное натяжение и не требовалось. Точнее, разница была невелика. Делать длинные и тугие луки, валлийские, халафы тоже не захотели. Поскольку я был уверен, что воевать вместе с ними мне не придется, то и убеждать не стал.

7

Я стоял на берегу возле устья реки, общался с рыбаками, вернувшимися с уловом с Красного моря, в которое на западе уже собиралось занырнуть солнце. Они вытаскивают свои лодки на речной берег, потому что морской — это риф, затопляемый при приливе. Лодки небольшие, изготовленные из стволов толстых деревьев. Спереди и сзади делали острые носы, чтобы можно было плыть в обе стороны. Верхние процентов сорок бревна срезали. Из оставшегося выбирали середку топориками и долотами, оставляя переборки, на которые приколачивали сиденья нагелями их твердого дерева, наращивали борта одной-двумя парами досок встык, приделывали снизу киль. Конопатили овечьей шерстью плохого качества и покрывали снаружи весь корпус толстым слоем битума, который называли эсир и привозили откуда-то с востока, скорее всего, с территории будущего Омана. Битум здесь пользуется большим спросом. Его добавляют в строительные растворы, покрывают им деревянные конструкции, чтобы не гнили, и шкуры и ткани, чтобы получить что-то типа брезента, приклеивают им наконечники копий и стрел… Весла крепятся к лодкам с помощью ременных уключин. Одно служит рулем. У некоторых лодок есть мачта с одним парусом, прямым, изготовленным из шкур, сравнительно тяжелым. Наверное, поэтому мачты низкие и паруса небольшие. Рыбу ловят сетями, изготовленными из льняных нитей, причем большинство рыбаков не ставит их, а набрасывает. Заметив косяк рыб, умело швыряют собранную в пучок мелкоячеистую сеть, которая в полете разворачивается, падет на воду над рыбами. Грузики быстро тянут ее ко дну, накрывая косяк. Рыбак выбирает веревку, пропущенную по краю сети, преобразуя ее в кошель, в котором собирается попавшаяся рыба, и вытаскивает ее в лодку. Такой способ в будущем называли отцеживающим, в отличие от объячеивающего, когда сеть ставят и рыба застревает в ячейках. Первым ловят в основном мелкую рыбу, плавающую у поверхности, и требуется умение ловко набрасывать сеть. Для второго особых навыков не надо, рыба попадается крупная, по размеру ячейки, но приходится подолгу выбирать застрявшую, что особенно неприятно, когда имеет много плавников и игл, и потом распутывать сеть.

Рыбаки, реализовав улов, развешивали сети на шестах, чтобы просохли, когда в Лухтате загрохотал барабан. Били в него часто. Судя по реакции рыбаков, которые похватали весла и мокрые сети и заспешили в поселение, били набат. Со стороны полей быстрым шагом или бегом к поселению устремились все, кто там был. Быстро гнали и стадо коров.

Барабан стоял на площади возле храма. Был он диаметром с метр и высотой сантиметров семьдесят. Корпус деревянный и имеет три ножки, на которых стоит на земле. Ударная часть колотушки обмотана кожей. Где он хранился раньше, не знаю, но не видел его во время празднования новолуния, каждое из которых отмечается забоем бычка и песнями и танцами. Танцевали на празднике под простенькую мелодию, которую добывали из двух тростниковых дудочек, щипкового инструмента типа лютни с тремя струнами и маленького барабанчика, который сидящий барабанщик зажимал между ногами. На платформе перед входом в храм выстроились военный комендант Апахнан, мэр Апопи и жрец Ассис. Стояли молча, ожидая, когда на площади соберутся все жители, чтобы объявить им пренеприятное известие. Впрочем, жители уже знали, что случилось. То от одного, то от другого я слышал слово «амореи».

Как мне рассказали ранее, это не страна, а название кочевников, которые живут севернее, по ту сторону гор. У них пока нет государства. Кочуют большими родами вслед за скотом. Разводят, в зависимости от местности, баранов, коз, коров, ослов. Осенью, после сбора урожая у оседлых, приходят к ним и обменивают скот и шкуры на муку, крупы и предметы обихода. В остальное время года наведываются вооруженными отрядами, чтобы пограбить.

Апахнан махнул барабанщику и тот перестал насиловать инструмент.

— Пришли амореи. Убили двух пастухов и захватили отару баранов, — сообщил военный комендант. — Думаю, задерживаться здесь не будут, уйдут с добычей к себе, но на всякий случай пару дней всем быть настороже, далеко от поселения не отходить.

Судя по реакции лухтатцев, такое случается не первый раз, и они без командиров знают, как себя вести. Люди погомонили о погибших и разошлись по домам. Фатализм у них зашкаливает. Все решают боги, с которыми спорить бесполезно. К смерти относятся намного спокойнее, чем люди будущего. Наверное, потому, что с меньшим количеством барахла придется расставаться.

— Много амореев? — спросил я Апахнана, который спустился с платформы.

— Много, — ответил он.

Я знаю, что считать он не умеет, поэтому спрашиваю:

— Намного больше, чем у тебя гарнизон?

— Сказали, что намного, — уклончиво произнес Апахнан.

Значит, раза в полтора-два. При большем количестве ответ был бы категоричнее.

— Есть возможность опередить их и устроить засаду? — используя небольшой запас слов и жесты, интересуюсь я.

— Есть, — подтверждает военный комендант поселения, — но амореев слишком много.

— Если не перебить их сейчас, будут приходить снова и снова, пока не заберут у вас все и не уничтожат или продадут в рабство вас, — проинформировал я.

— Они не умеют захватывать поселения, — говорит в оправдание Апахнан и при этом чего-то ждет от меня.

Я догадываюсь, чего, и приказываю:

— Предупреди своих людей, выступаем на рассвете. С собой взять оружие и еды на три дня.

— Хорошо, — покорно произносит военный комендант поселения.

Ему не хочется нападать на амореев, но понимает, что рано или поздно с ними придется сразиться. Лучше уж сейчас, пока есть кто-то, кто возьмет командование на себя. Если военная удача улыбнется нам, руководство страны сочтет героем Апахнана, если нет, виновным объявят меня.

8

У нас в самом разгаре сезон, который в Индии и восточнее ее называют сезоном дождей, а здесь это, скорее, сезон сырости, туманов и коротких и скупых дождей, и я опасался, как бы утром не полило. Нет, отделались привычным туманом, густым и тяжелым, похожим на сметану, после которого камни, стволы деревьев, листья были покрыты толстым слоем росы, стекающей тоненькими ручейками по горному склону. Из-за высокой влажности сильно потеешь и устаешь во время ходьбы. К тому же, на мне кожаный доспех, коротковатый, еле живот прикрывает, и кожаная шапка, похожая на опрокинутый горшок и набитая овечьей шерстью, которая должна смягчить удар сверху по голове. Если ударят сбоку, пеняй на себя. Аборигены привыкли и к жаре, и к доспехам, им легче, а я еле плетусь, слабое звено. Если бы не был командиром, ушли бы без меня. Апахнан в утешение говорит, что амореи тоже непривычны к такому климату. По ту сторону гор намного суше. Я был уверен, что там пустыня, но халафы утверждают, что там, скорее, полупустыня или даже степь. По их словам, трава там растет, скот кормить есть чем. Наверное, поэтому до сих пор не приручили неприхотливых верблюдов.

Мы идем наперерез амореям. Халафы знают, через какой перевал пришли враги. Той же дорогой будут возвращаться. Они всегда там ходят. Я спросил, почему до сих пор не сделали в горах дозорный пост, не говоря уже о крепости? Апахнан ушел от ответа. Подозреваю, что никто не хочет служить там. За большое вознаграждение, наверное, нашлись бы желающие, но общине Лухтата не по карману содержать два гарнизона, а правителя Тиднума проблемы глухой провинции не интересуют.

Ближе к полудню мы выходим к дороге, ведущей из приморской долины на противоположную сторону гор. Это, скорее, горная тропа, по которой могут идти два-три человека в ряд. Я нахожу место, где она как бы в ложбине между сравнительно крутыми склонами, поросшими редкими пучками трав, а выше, где уклон становится меньше, заросли кустов и кривых низких деревьев. В этих зарослях я и выбираю места для лучников, которые составляют примерно две трети из сорока человек отряда. Остальные прячутся в кустах выше по тропинке, где удобный спуск к ней. Я не знаю, сколько амореев в отряде, но, думаю, раза в два больше, чем нас, и им придется разделиться, чтобы охранять добычу и спереди, и сзади. Да и на узкой тропе широким фронтом не попрешь. К тому же, как мне рассказали халафы, амореи предпочитают сражаться рассыпным строем. Они хорошие пращники, а эта военная профессия требует свободное пространство впереди и справа или слева, если человек левша.

Они появились примерно через час после нас. Меня уже начало смаривать на сон, когда дозорные донесли, что враг приближается. Как я и предполагал, амореи разделились на две части, причем впереди шла большая, человек тридцать пять. В ней был и предводитель банды. У него единственного на голове бронзовый шлем, по форме напоминающий мой кожаный, только ниже. У остальных голову прикрывали войлочные островерхие шапки с узкими полями, напоминающие колпаки западноевропейских алхимиков. Щитов не было ни у кого, даже трофейные не захватили. Защитным доспехом амореям в придачу к длинным кожаным жилеткам служили войлочные плащи наподобие бурок, сейчас свернутые и закрепленные за спиной на уровне лопаток рядом с кожаными котомками с припасами. Набедренные повязки из шерстяной ткани черного цвета. На ногах сандалии с задниками, от которых идут две кожаные полоски, завязанные спереди. Значит, подошвы плотно прилегают к ногам. В одной руке копье, короткое и тонкое. У альмогаваров дротики были такой же толщины и короче всего сантиметров на пять-десять. На широком поясе слева или ближе к середине висит нож в кожаных ножнах, а справа — праща и мешочек с камнями. Шли медленно, чтобы отара поспевала. Они захватили именно ту, которую я повстречал первой в эту эпоху. В ней с полтысячи голов. Бараны и овцы постоянно уходили с тропы, чтобы отщипнуть пучок травы. Идущие сзади амореи лупили их древками копий, возвращая на путь истинный. Нападения они не ждали.

Я пропустил предводителя вперед, чтобы был спиной ко мне, после чего выпустил в него стрелу. Целился в спину ниже свернутого войлочного плаща. Пока стрела летела, успел выпустить еще одну в самого рослого воина. Обе попали в цель. Предводитель сразу завалился вперед, а дылда успел повернуться лицом ко мне прежде, чем получил еще одну стрелу в спину с противоположного склона. Лучники-халафы начали стрелять вслед за мной. Враги заметались, ища укрытие и быстро развязывая плащи, но стрелы быстро выкашивали их. Человек пять побежали вперед. Двух снял я, остальных перебили выскочившие на тропу копейщики, которые потом прибежали к раненым и убитым амореям и покололи копьями и тех, и других на всякий случай. После чего заорали радостно, распугав баранов и вторую часть вражеского отряда. Несколько амореев достали было пращи и приготовились к сражению, но победные крики лишили их боевого задора. Развязав плащи и развернувшись, они побежали вниз по тропе. Сражение продлилось от силы минут десять. Преследовать разбежавшихся врагов никто не собирался. Наверное, чтобы те из них, кто доберется до своего племени, предупредили сородичей, что сюда лучше не соваться.

Я насчитал тридцать семь трупов. Их раздели и разули, сложив одежду и обувь на войлочные плащи и завязав в узлы. Оружие упаковали отдельно, в том числе и пращи, которыми среди халафов мало кто умеет пользоваться. Наверное, продадут купцам. В нынешнем скудном материальном мире на каждую вещь есть покупатель. Мне отдали мои стрелы, испачканные кровью. По халафской примете такие стрелы и в следующем сражении захотят напиться крови. Апахнан с важным видом преподнес мне бронзовый шлем и нож аморейского предводителя. Я с важным видом принял трофеи, сразу примеряв шлем. К моему удивлению он оказался немного великоват, но под шапочку будет в самый раз. С непривычки шлем показался мне тяжеловатым. Ничего, привыкну, и потяжелее носил когда-то. Убитых хоронить не стали, бросили на тропе. Скорее всего, и разбежавшиеся соратники не будут делать это, пойдут домой другой дорогой, так что у хищного зверья и птиц сегодня будет день живота и праздник желудка. Над нами уже кружилось несколько падальщиков.

Обратно пошли мы тем же путем, что прибыли к месту засады. Я разделил отряд халафов на три части. Впереди на удалении метров сто шли шесть человек передового дозора, в задачу которых входила и проверка кустов по обе стороны от тропы, чтобы и самим не попасть в засаду. Следом шагали остальные лучники с приготовленным к бою основным оружием. За ними, возмущенно блея, бежали бараны, овцы и ягнята. Замыкали походный строй копейщики, нагруженные добычей. Я шел вместе с лучниками. Бронзовый шлем делал меня альфа-самцом.

Все жители Лухтата стояли на крепостных стенах и приветствовали нас радостными криками. Ближайшие несколько месяцев им будет, о чем поговорить. Вечером был большой праздник. Зарезали трех быков, намочили их кровью рот богини-матери Унаны и выделили ей лучшие куски из каждой туши. Остальное запекли на кострах и съели все вместе. Оказывается, жрец Ассис еще до начала нашего похода сообщил воинам, что это богиня Унана прислала меня им в помощь. Результат сражения он не огласил на всякий случай, но теперь-то всем было ясно, что меня прислали именно для того, чтобы победить заклятого врага. Потом были пляски под примитивную музыку. Мне предлагали потанцевать с девицами, но я отказывался, ссылаясь на неумение. Мало ли, что у них значит танец с девушкой?! Ни одна из них не торкнула мое сердце, так что лезть в ловушку ни к чему. В пиршестве и танцах, затянувшихся допоздна, участвовали на этот раз и дети. Наверное, чтобы запомнили, какие халафы отважные воины, а то ведь следующая такая возможность может и не выпасть до конца жизни.

9

Урские, точнее, шумерские купцы приплыли на трех судах, которые напомнили мне русские ладьи. Длина метров пятнадцать, ширина около пяти. Нос от кормы не отличишь. Корпус из досок встык, извне жирно вымазан битумом. По восемь весел с кожаными уключинами с каждого борта. Есть съемная мачта, у которой два степа, в зависимости от того, какой оконечностью идут вперед. Парус прямой, сплетенный из тростника. Часть членов экипажа была похожи на халафов, часть на амореев, часть, включая трех купцов, отличались и от тех, и от других: волосы имели черные, но прямые, головы более вытянутые, носы приплюснутые, а глаза с легкой раскосостью. На одном из судов экипаж был заметно меньше, и у двоих, сидевших на баке, были перевязаны раненые руки. Как догадываюсь, кто-то предлагал купцу поделиться, но не хватило силенок или опыта уговорить.

Вытащив суда носами на речной берег, купцы купили у халафов трех баранов и принесли их в жертву глиняным божкам, выставленным возле костров — обмазали кровью. Остатки крови выплеснули в костры, наполнив окрестности не самым приятным запахом. В кишках долго возились, что-то рассматривая, а потом выбросили в реку. Остальное испекли на кострах и съели. После чего выгрузили на берег часть привезенного, но торговать начали только на следующе утро.

Купец и по-халафски, и по-шумерски называется дагмар. Все трое были одеты в рубахи-безрукавки из льняной ткани темно-красного цвета, а их работники — в черные шерстяные набедренные повязки, более длинные, чем у халафов, закрывающие колени. На головах серые фетровые шапки с узкими обвислыми полями. Волосы подстрижены так, что закрывают уши и шею. У одного на шее висел на льняном гайтане амулет из слоновой кости — судя по отсутствия сисек, стилизованная фигурка толстого мужика, наверное, бога, ответственного за торговлю. Как мне объяснили, сейчас богов много и у каждого узкая специализация. Именно у этого купца были потери в экипаже. Видать, неправильного бога выбрал. У второго купца левую руку обвивала тонкая змейка из металла, похожего на золото. Третий на указательном и безымянном пальцах имел по вроде бы золотому перстню с синей ляпис-лазурью, причем камни были внушительного размера, словно предназначены не для украшения, а вышибания зубов. Застежки ремней у всех троих были из бронзы, но незамысловатые. Ножны висевших на кожаных поясах, длинных, кривых ножей изготовлены из черного дерева и бронзы, а рукоятки — из рога носорога, если не ошибаюсь. Судя по украшениям, шумеры продвинутей халафов: им уже есть, чем усложнять себе жизнь. На ногах у купцов кожаные сандалии с задниками, похожие на аморейские, только завязывались по-другому: перекрещивались на подъеме, затем пропускались через петли, пришитые к подошвам по бокам примерно посередине длины, и завязывались над стопами.

Торг проходил как-то слишком спокойно, а по меркам народов, которые будут заселять эти места через энное количество веков, и вовсе скучно. Халафы Лухтата торговаться не умели и не любили. В поселение этого не требовалось, потому что каждый знал, что и сколько стоит. Купцы время от времени забывали это, пытались раскачать покупателей, но те сразу разбегались. Привезли шумеры тонкие ткани, шерстяные и льняные, выкрашенные в разные цвета, посуду, оружие, орудия труда и самые разные застежки и заколки из бронзы, битум в больших глиняных кувшинах, красное вино в бурдюках… Обменивали свои товары в первую очередь на жемчуг и благовония. Груз этот был легок и компактен. Чтобы не гнать суда в балласте, заодно скупали более дешевые и менее выгодные товары: на дно укладывали доски, брусья, шесты и посуду из разных пород деревьев, вторым слоем — выделанные кожи, третьим — овчины.

Купцы сейчас являются заодно почтальонами, журналистами и шпионами. Послания, новости и секретная информация передаются устно, хотя у шумеров уже есть клинопись на глиняных табличках. Сообщение вырезают на мягкой глине, а потом обжигают. В будущем такие таблички станут украшением музеев. Я где только не встречал их! Что удивительно, мне ни разу в Басре не предлагали купить подделку. Может быть, я не производил впечатления человека, у которого хватит денег на такое сокровище. Купцы поведали, как на них напали в двух днях пути от Лухтата. Атаковали на нескольких небольших узких лодках, по пять-семь человек в каждой. Скорее всего, это были африканские рыбаки, решившие разбогатеть по-быстрому. Купцы смогли отбиться, потеряв шесть человек. Затемрассказали, что шумеры из города Укушук разгромили напавших на них гутиев и взяли богатые трофеи и пленных. В ответ услышали о нашем разгроме амореев. Поскольку гутии не являются союзниками халафов, а амореи — шумеров, обе стороны порадовались этим победам.

Я подошел к месту торга во второй половине дня, когда основная масса покупателей уже схлынула. Возле одного судна два халафа выгружали из повозки связки шестов, которые, наверное, пойдут на древки для копий. Возле второго купец внимательно осматривал овчины, а продавшая их молодая женщина любовалась большим бронзовым блюдом, на котором по краю выступал барельеф в виде шагающих друг за другом быков. Третий купец, обладатель амулета, пересчитывал клубки черной шерстяной пряжи в большой корзине, в которую можно было бы запихнуть взрослого человека. На меня он посмотрел с интересом. Наверное, наслышан о моих подвигах. Я, в свою очередь, наслышан о постигших его бедах. Сейчас узнаем, кто лучше сумеет использовать информацию.

Я предлагаю купцу три щита, четыре копья и четыре ножа в чехлах, доставшиеся мне при разделе добычи. Еще я получил кожаные доспехи, войлочные плащи, набедренные повязки и сандалии. Из двух доспехов и плаща изготовили один доспех моего размера, усиленный войлоком. Один плащ оставил себе, а остальное ушло на оплату работы и изготовление для меня пары сандалий по аморейскому образцу, потому что трофейные оказались маловаты, и было обменено на мирру. У шумеров это благовоние в большой цене, часто служит вместо денег.

— Что ты хочешь взамен? — спрашивает купец на халафском языке, который я уже освоил на бытовом уровне.

— Ткани, — отвечаю я.

Отдам их Луваве, как договорились, а взамен получу благовония, которые занимают меньше места.

Купец называет цену каждому предложенному мною предмету, подсчитывает сумму и сообщает, сколько может дать тканей взамен. Считает хорошо, в свою пользу. Я поправляю, потому что тоже считаю хорошо. Нимало не смутившись, купец соглашается со мной.

— Мне сказали, что ты хочешь поплыть в Ур. Могу довезти за небольшую плату, — отдав мне ткани, сказал он.

— А мне сказали, что ты ищешь охранников и готов заплатить им щедро, — улыбнувшись, произнес я. — Если предложишь хорошую плату, поплыву в Ур, если нет, отправлюсь по суше в Тиднум.

— Какую плату ты хочешь? — спросил он.

— Три бурдюка вина по прибытию, — ответил я.

Проконсультироваться по этому вопросу в Лухтате было не у кого. Халафы не нанимаются к купцам ни гребцами, ни охранниками, потому что вернуться сможешь, в лучшем случае, через несколько месяцев. Только попавшие сюда из других мест и не прижившиеся или решившие поискать лучшую долю соглашаются и больше здесь не появляются. Я прикинул, что в Лухтате вино делать не умеют, да и климат для винограда слишком влажный, поэтому должно стоить здесь намного дороже, чем в Уре. Пусть купец считает, что я не знаю этого, что надует меня малехо.

Он так и подумал, поэтому сразу согласился.

— Орудие, доспехи и вещи убитых мной врагов принадлежат мне, остальное делим напополам, — предлагаю я дополнительное условие.

— Пусть так и будет, — произносит купец, взявшись правой рукой за амулет.

Решив, что это такая форма заключения договора, я повторяю его фразу, положив правую руку на рукоять сабли. Пусть думает, что мой народ именно так заключает договора. Иначе бы пришлось объяснять ему, что такое бумага и чернила и что цена такому договору — цена бумаги и чернил, потраченных на его написание.

10

Аденский залив и Аравийское море — одни из самых приятных районов для судоходства. Тайфуны бывают здесь так редко, что можно считать, что их нет вовсе. Единственное неудобство — жара. Я соорудил навес над носовой частью судна, но и под ним чувствую себя порезанной на кусочки макрелью в собственном соку. Чтобы сильно не потеть, стараюсь не пить воду, а чтобы не мучила жажда, сосу камешек. На жевательную резинку он не тянет, во рту от камешка привкус, не то, чтобы неприятный, но раздражающий, постоянно сдерживаюсь, чтобы не выплюнуть. Мне легче, чем гребцам, которых ничего не защищает от палящего солнца, и приходится налегать на весла, потому что ветер встречный. Я единственный «чистый» охранник. Остальные заменили погибших гребцов. Мне купец даже не заикнулся предложить погрести. Наверное, не произвожу впечатления человека, достойного такого привлекательного труда. Я полулежу на связке овчин в полусонном состоянии, потому что ночью охранял покой остальных. На ночь мы причаливаем к берегу возле населенных пунктов и пережидаем до утра под крепостными стенами. Район, где на караван нападали пираты, прошли без происшествий. Наверное, поэтому купец Арадму, нанявший меня, посматривает на дорогого охранника без былой радости. Мне плевать на его чувства. Как мне сказали, шумеры договор держат крепко.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть унылое лицо Арадму. Впереди большой и высокий остров. Мы проходим архипелаг с забавным для русского человека названием Куриа-Муриа. В него входят пять островов, арабские названия которых менее запоминающиеся, вытянувшихся, кроме одного мелкого страдальца, почти в линию с запада на восток. Самый большой, к которому мы приближаемся, расположен посередине. На нем и заночуем. То ли купцы срезают угол, то ли на материке в этих краях нет поселений и слишком опасно ночевать. Я замечаю двух рыбаков, которые, стоя на коленях на чем-то, похожем на узкий плот, ускоренно гребут к берегу, каждый коротким веслом со своего борта. Только когда они вытягивают свое плавсредство на берег, поднимают его и уносят в лесок, покрывающий пологий склон, догадываюсь, что плот собран из надутых кожаных мешков. Интересно, что им мешает сделать лодку-долбленку? Наверняка видели такие, так что придумывать не надо, лес на острове есть, орудия труда тоже должны быть или могли бы выменять. Прогресс разбивался вдребезги или о традицию, или о лень.

Мы заходим в бухточку возле северного берега острова, вытаскиваем носы судов на галечный пляж рядом с впадающим в море ручьем и привязываем поданные с носов канаты к вкопанным к грунт бревнам, потемневшим от времени. Морские караванные пути сейчас не сильно отличаются от сухопутных. Через примерно равные отрезки расположены места для ночевки. Иногда возле населенных пунктов, иногда в глухих местах, сравнительно безопасных. Экипажи судов привычно начинают обустраиваться на ночь: кто-то переносит с судов на берег продукты и питье, кто-то — одеяла и подушки, кто-то набирает воду в ручье, кто-то идет в лес за дровами, кто-то разжигает костер, чтобы приготовить ужин и завтрак. Если ночуем возле поселений, купцы покупают у местных жителей свежие продукты, а в глухих местах едим в основном вареный сорго с вяленым мясом или рыбой. Раньше для меня сорго ассоциировался только с вениками, теперь убедился, что его зерна можно есть. Они похожи на просяные, но крупнее. На вкус… трава она и есть трава, даже несмотря на то, что варят ее с час. Если перемешать горячую кашу с кусочками вяленого мяса, которое благодаря этому распариваются, есть можно. С вяленой рыбой получается хуже.

Я взял лук и собрался было наведаться в лесок, растущий выше по склону, чтобы добыть на ужин свежее мясо, но Арадму, догадавшись о моих намерениях, остановил:

— Не ходи туда. Дикари могут напасть из засады.

Я подумал и согласился с ним, что соваться без собаки в незнакомый лес глупо. Воткнут в спину стрелу или дротик — и не успеешь понять, откуда прилетело. По прибытию в Ур обязательно куплю собаку. Как мне сказали, у шумеров собака — одно из любимых животных.

Пока готовили ужин, я учил шумерский язык. Халафы изготовили для меня дощечку из черного дерева, мел я нашел сам, его давали курам, чтобы скорлупа была тверже. Записываю утром слова и фразы и целый день зубрю их. Что-то к следующему утру уходит, но что-то остается. Тем более, что я постоянно слышу живую речь носителей языка и тех, кому этот язык не родной и кого я понимаю лучше. На лодке, не считая меня, представители, как минимум, трех народностей, и шумерский — нынешний «лингва франка». У меня все сильнее уверенность, что он родственен тюркским языкам. Слова другие, а склад языка такой же. Я, конечно, не лингвист и давно, со времен службы в британском флоте, не говорил на тюркских языках, могу ошибаться, но вроде бы так оно и есть. Много слов заимствовано из халафского языка, причем все эти слова обозначают «мирные» предметы и профессии. Всё, что относится к войне, у шумеров своё. По преданиям они пришли сюда из своей страны, расположенной где-то за горами на северо-востоке, где жили на примерно таких же плоских равнинах возле большой реки и строили храмы на холмах или высоких платформах, чтобы были заметны издалека. Где точно находится их родина, они уже не помнят. Случилось это очень давно, много шестидесятилетних циклов назад, сколько точно, никто не знал. У шумеров календарь шестидесятилетний, как будет (или уже есть?) у китайцев. Цифра шесть у них в фаворе, система счета построена на ней. Наверное, их предки имели по шесть пальцев на руках или большой считали за два.

В двадцать первом веке я читал научное исследование, что примерно в это же время с территории Черноморско-Прикаспийских степей и полупустынь пассионарность сорвала и увлекла, в том числе, и Западную Европу (по остальным регионам было маловато данных) отряды воинов на колесницах, которые уничтожали местных мужчин и брали себе их женщин. Ученые утверждают, что, как минимум, три четверти немцев — потомки этих возничих. Становится понятно стремление западноевропейцев завоевать Россию — пытаются вернуться на историческую родину. Вполне возможно, что «черноголовые» — один из таких отрядов, ушедших на юго-запад. Я предположил, что место их исхода находилось где-то в районе между Аральским и Каспийским морями, на берегу Амударьи или Сырдарьи, откуда их сорвало пассионарным толчком и понесло через горы, пока не добрались до мест с привычным ландшафтом и климатом и стали военно-административной элитой мирных халафов, находящихся в фазе обскурации или инерционной. Эти места всегда заселены густо, в них легко раствориться, в отличие от Западной Европы, о которой в нынешних «цивилизованных» странах — Шумере, Египте, Мелуххе — пока ничего не знают. Видимо, будущие «цивилизаторы» находятся сейчас на столь низкой стадии развития, что остаются незаметными, неинтересными для соседей.

Судя по поведению купцов, истинных «черноголовых», они до сих пор избранная нация, относятся к остальным с презрением, как будут относиться рыцари-норманны к французским и английским крестьянам и ремесленникам. Ко мне, после того, как увидели, что я записываю слова, которые хочу запомнить, отношение другое. Я, конечно, не чистокровный «черноголовый», но человек знатный и очень образованный, ведь даже знаю, ни разу не побывав в Уре, как и насколько долго туда плыть.

После ужина, когда нас резко накрыла темнота и на небе включили звезды разной яркости, экипаж завалился спать. Бодрствовали только трое охранников, по одному от каждого судна. Двое, оба шумеры, сели у крайнего справа судна, а я прислонился спиной к нагретому за день валуну-ракушечнику у крайнего слева. Спать не хотелось, и я пялился на звезды, на Большую Медведицу, которую шумеры называю Большой Повозкой. Удивительным было то, что «рукоять» созвездия указывала почти на северный полюс мира, где сейчас находилась не Полярная звезда, а альфа созвездия Дракон под названием Тубан. Я не сразу в это врубился. В первую ночь обратил внимание, что созвездия вращаются не вокруг Полярной звезды. Потом вспомнил, что полюса мира постоянно смещаются. Сейчас самой близкой к северному полюсу мира была звезда Тубан. Находить ее было даже проще, чем Полярную в будущем.

За раздумьями о сложной жизни звезд и полюсов мира я не сразу услышал тихие всплески. Ожидал нападение со стороны леса, поэтому прореагировал с задержкой. Плыли два человека на плоту из надутых кожаных мешков к корме моего судна. На нем никого не было. Шумеры уверены, что по ночам на их судах и лодках катаются злые ночные демоны воды, которые могут прихватить с собой в подводное царство тех, кого найдут в лодке. Хорошо, что товары не трогают! Я заметил, что злые боги — удобное оправдание для нерадивых хозяев и подонков. Уволокло отливом или течением плохо закрепленную лодку — демоны виноваты, сделал подляну — выполнил приказ богов. Мне показалось, что плывут те самые рыбаки, что удирали от нас. Видимо, решили поживиться по-тихому. Их темнокожие тела растворялись в ночи, походили на две тени.

Я подпустил их к судну, тихо встал и быстро послал две стрелы. Бил в туловища, чтобы не смогли уклониться. Впрочем, когда стоишь на коленях, уклоняться трудно. Судя по вскрикам, обе стрелы попали в цель, а судя по всплеску, одно тело свалилось в воду. Может быть, нырнул на несколько метров, а затем незаметно поплыл к берегу, но, скорее всего, отправился кормить рыб и крабов.

— Что случилось? — громко крикнул один из бдящих охранников, разбудив остальных.

— К нам гости приплывали, — ответил я на смеси халафского с шумерским.

Купец Арадму поджег от догорающего костра факел из намотанных на конец палки сухих водорослей, смоченных в битуме, подошел ко мне.

— Где они? — спросил он.

— Там, — показал я рукой, продолжая раздеваться.

Купец посветил факелом, но так ничего и не разглядел. Если бы я не раздевался, наверняка обвинил бы во вранье.

Голяком и босиком я зашел в воду. Она показалась прохладной, освежающей. Я обожаю купаться по ночам в тропиках. Словно смываешь с себя жаркий душный день и становишься легче на несколько килограмм. Проплыл медленно до плота, схватился за его край. Кожаные мешки, теплые, не успевшие остыть, были привязаны к каркасу из жердей. Я перехватил за одну из них, сухую и теплую, и потащил плот к берегу.

Там уже собрались члены экипажей всех трех судов. Зажгли еще два факела, хотя и одного хватало, чтобы рассмотреть, кто и на чем пожаловал в гости. Один из визитеров лежал ниц и не подавал признаков жизни. Был он худ и жилист. Волосы черные и курчавые. На лице растительность жиденькая. Из одежды только лента луба, закрепленная к поясу из лианы и свисающая спереди, прикрывая стыд. Босые ноги с маленькими, детскими ступнями. Стрела попала ему в левый бок и вылезла на треть из правого. Рядом с аборигеном лежал гарпун длиной с метр. Костяной наконечник был зазубрен с одной стороны. Второй гарпун примостился во впадине между мешками там, где сидел второй гребец, исчезнувший бесследно. Если даже добавить к ним кожаные мешки, половина которых отойдет купцу, то добыча, конечно, не ахти. Зато не допустил кражу, отработал обещанные мне деньги.

Я выдернул стрелу, помыл ее в море и положил на камень сушиться.

Купец Арадму, молча наблюдавший за мной, произнес тихо:

— Сегодня больше не нападут, они трусливые. Можешь поспать, я назначу в караул другого.

— Не надо, — отказался я. — Привык уже дежурить ночью, всё равно не засну.

— Как хочешь, — сказал он и вернулся к месту своего ночлега, где потушил факел, сунув в мелкую гальку и повертев.

11

Подход к устью реки Евфрат я не узнал от слова совсем. В последний мой визит в эти края в двадцать первом веке реки Тигр и Евфрат километрах в двухстах от Персидского залива сливались, превращаясь в реку Шатт-эль-Араб (Арабский берег). Сейчас они впадают порознь. Евфрат называется Бурунуну (Река народа), а Тигр — Идигина (Бегущая вода). Между ними, ближе к устью Евфрата, большой низкий остров, поросший тростником, которого в будущем не будет, то ли уйдет под воду, то ли станет частью материка. Как по мне, лучше бы это случилось пораньше, потому что остров — рассадник комаров. Они здесь крупные и злые. За ночь, что мы провели рядом с островом на материке, выдули из каждого члена экипажа, как минимум, по литру крови. Я утром проснулся с покусанными и испачканными кровью лицом и руками, хотя прятался, несмотря на жару, под овчину. Мне сразу вспомнились днепровские плавни, где комары, выросшие на казацкой крови, тоже были безбашенными и беспощадными.

Утром продолжили путь по реке Евфрат. Оба берега поросли тростником, а дальше шли леса-не леса, но заросли деревьев. В будущем оба берега реки Шатт-эль-Араб были голыми, даже тростник встречался редко. И вообще, по пути нашего следования вдоль берега Аравийского полуострова я сделал несколько удививших меня открытий. Во-первых, песчаных пустынь не было совсем. Купец Арадму заверил меня, что нет их и дальше от берега, и по всему Аравийскому полуострову. Если бы были, он бы точно знал. Во-вторых, или как следствие из первого пункта, нет и песчаных бурь. В-третьих, худо-бедно растительность есть везде, пусть жиденькая, но ее хватает для диких животных, которых пока что много обитает в этих краях. Так что то, во что превратится Аравийский полуостров в будущем — это дело рук человеческих и потепления климата, хотя на счет второго фактора у меня большие сомнения.

Город Ур расположился на западном, более высоком, правда, всего на пару метров, берегу реки Евфрат. Шумеры в данный момент разделены на множество городов-государств, и Ур — столица одного из них, носящего название Урим. В его подчинение входят города Эреду, расположенный юго-западнее, на берегу лагуны Персидского залива, и Муру, который северо-западнее, на одном из притоков Евфрата, и несколько деревень. По меркам Средневековья, это удельное княжество или графство. Покровителем города считается бог луны Нанна. Крепостные стены с учетом зубцов высотой метров семь. Они облицованы обожженным кирпичом и вымазаны битумом. Как я заметил, битум в этих краях используют везде, где только можно, благо его в этих краях валом, причем разного, как очень твердого, так и почти жидкого, похожего по текучести на густой кисель. Внутри стен, наверное, забутовка из глины, камней и тростника, скрепленная все тем же битумом. Башни прямоугольные, всего на полметра-метр выше стен, выступают вперед всего метра на два-три и расположены на расстоянии метров восемьдесят друг от друга. Впрочем, расстояние между башнями было разное: на берегу реки больше, а с остальных сторон, которых из-за удивительной кривизны периметра можно было насчитать от трех до восьми, меньше. В городе было шесть ворот. По бокам от каждых по две башни, более мощные и выступающее вперед метров на пять. Двое ворот выходили на берег реки. Те, что были ниже по течению, назывались Морскими, а вторые — Речными. Возле ворот несли службу по десятка полтора солдат в длинных кожаных жилетах-доспехах на голое тело и набедренных повязках длиной до середины щиколоток и разного цвета, не просто обмотанных вокруг тела, а как-то замысловато, из-за чего спереди были складки. Вооружены копьями длиной метр семьдесят с лепестковыми с ребром жесткости бронзовыми наконечниками и длинными кинжалами, наверное, тоже бронзовыми. У Морских ворот на берегу реки был деревянный причал, довольно длинный, возле которого разгружалось несколько морских судов. У Речных ворот берег был пониже и более пологий, там речные плоскодонные суда вытаскивали на носами на сушу. Рядом с плоскодонками разгружались несколько странных круглых посудин, похожих на огромные щиты — на каркас из прутьев, коротких жердей и досок натянута бычья шкура. Как мне рассказал Арадму, посудины эти одноразовые. Их изготавливают в далеких горных районах на берегу реки Евфрат, где много леса. Нагрузив товарами, сплавляют вниз, подруливая одним или двумя веслами, в зависимости от количества людей на борту. После продажи груза, разбирают и продают и саму посудину и на попутных добираются домой. Рядом на отмели стоят несколько лодок с высокими, загнутыми внутрь носами, изготовленных из связок тростника, похожих на те, что мастерил Тур Хейердал, разве что поменьше. Оказывается, он все правильно делал. Возле них раскрепляли плот из сосновых бревен, тоже сплавленных с верховий реки. Во всем Шумере проблемы с деревом, камнем и полезными ископаемыми, все сырье импортное.

Мы ошвартовались к пристани около Морских ворот. К нам сразу подошел один из стражников, наверное, командир, потому что к жилету были прикреплены три бронзовых овала с растительным орнаментом: один закрывал живот, а два других располагалась на груди, из-за чего вместе походили на лицо с удивленными глазами и огромным раззявленным ртом. Примерно таким же стало и лицо их хозяина, когда увидел меня в кепи и шелковой рубашке, заправленной в брюки, подпоясанные ремнем с никелированной пряжкой, на котором и изготовленной халафами портупее висели кинжал и сабля. Если добавить, что я выше самых высоких аборигенов, как минимум, на голову, можно с уверенностью сказать, что я сделал день командиру караула.

Я так вырядился, чтобы меньше нести в руках. У меня уже накопилось неприлично много всякого барахла, несмотря на то, что я стараюсь обменивать громоздкие вещи на пряности или кусочки бронзы, серебра и золота, которые у шумеров заменяют деньги. Впрочем, пока что у меня были только кусочки бронзы весом в один, два и пять гин. Наименьшей единицей веса у шумеров является одно пшеничное зерно (шеум или коротко ше). Сто восемьдесят зерен составляют гин, который весил примерно, как французский ливр. Шестьдесят гин — мана (где-то около полкилограмма). Шестьдесят мана — гу (около тридцати килограмм). Один гин золота до отплытия судов из Ура был равен шести гинам серебра или тридцати шести гинам бронзы. Арадму предупредил меня, что курсы металлов не стабильны, и можно заработать на разнице, чем и занимаются те, у кого есть средства для игры на нынешнем варианте валютной биржи.

Мне пришлось подождать, пока заплатят командиру стражников за стоянку у пристани и выгрузят из судна дорогие товары, чтобы отнести в дом купца Арадму. Дешевыми купец начнет заниматься завтра, когда доложит о своем возвращении главному администратору храма Нанны, на которого работает, получая часть прибыли. Шумерские купцы-«международники» пока что несамостоятельные дельцы, обслуживают дворец или какой-нибудь храм, которых в городе и рядом с ним десятка два. Впрочем, международной торговлей постоянно занимаются только крупные храмы, которых всего три, а остальные — от случая к случаю. Чтобы впустили с оружием в город (оставлять на судне оружие, которое по местным меркам стоит целое состояние, я не собирался), уважаемый человек, в данном случае купец, должен поручиться за меня. Стража может счесть поручительство достаточным, а может не поверить. Во втором случае мне придется ночевать за пределами крепостных стен. С противоположной стороны города возле дорог есть несколько постоялых дворов.

Командир караула счел рекомендацию купца Арадму достаточной, меня впустили, только попросили показать саблю. Я достал ее из ножен, повертел перед их носами, но трогать не разрешил. Зато продемонстрировал возможности сабли. К башне была прислонена жердь толщиной сантиметров пять и длиной метра три, захватанная руками. Не знаю, для чего она была предназначена, но, видимо, могли обойтись без жерди, поскольку разрешили разрубить ее. Я с размаха нанес резкий косой удар с оттягом. Нижняя часть жерди упала, а верхняя воткнулась острым концом в землю. Стражники дружно ахнули от удивления. Мало того, что их кинжалы почти вполовину короче сабли, так еще и предназначены в основном для колющих ударов. Даже бронзовым топором не сумеют так разрубить, тем более, одним ударом. Упреждая их просьбы, спрятал саблю в ножны. Поскольку представление, кроме стражников, наблюдало несколько зевак, можно не сомневаться, что к ночи, которая начнется где-то через час, весь Ур будет знать о чужеземце с таким грозным оружием.

Улицы в городе кривоваты, переменной ширины, в среднем метра три-четыре, и не мощеные, из утоптанной глины. Представляю, какой непролазной будет грязь после проливного дождя. Впрочем, такие дожди здесь редки. По краям улиц, судя по вони, находились закрытые сточные канавы, ведущие к реке. Среди прохожих разгуливали, заодно улучшая санитарное состояние города, кошки, собаки, поросята, пугливые куры и голуби. Последних было непривычно много. Представляю, как тяжко местным памятникам, если таковые имеются. Дома из кирпича, обожженного или сырцового, самана и тростника, в основном одно-двухэтажные, но видел пару трехэтажек. Некоторые глухим фасадом на улицу и имели общие стены с соседними и внутренний двор, некоторые — в глубине двора и наособицу, отгороженные от улицы высоким дувалом, в котором или широкие деревянные ворота, или узкая низкая дверца, толстый человек только боком протиснется. Может, мне не повезло, но не заметил ни одного окна, точнее, отверстия в стенах, через которые во внутренние помещения поступал бы свет. Улица вела к расположенному в центре храму в виде четырехугольной усеченной пирамиды с маленькой надстройкой наверху. Я еще подумал, что пентхауз, оказывается, изобрели шумеры.

Осмотр храма отложил на следующий день, потому что Арадму завел меня в постоялый двор через открытые широкие ворота на кожаных петлях. Мне сразу вспомнилась Византия, ее города в Малой Азии. Такое же строение в два этажа и с двумя крыльями, сложенное из необожженного кирпича и самана, которое с трех сторон ограждает двор, а с четвертой дувал высотой метра два с половиной. Возле дувала по одну сторону ворот располагался полузакрытый очаг, а по другую в углу был отгорожен стенкой сортир, судя по доносящимся оттуда ароматам. Меня поразил вид кирпичей. Они были не в форме параллелепипеда, а с одной выпуклой стороной, напоминали буханку хлеба. Я бы понял, если бы из таких был сложен верхний ряд забора, но из «горбатых» были сложены стены. Возникала мысль, что они подходили во время сушки или обжига, как хлеб в печи. На первом этаже постоялого двора находились склады и вместо большой конюшни небольшой хлев, потому что лошадей еще не приручили, а много волов не требуется для перевозки грузов с берега реки, который совсем рядом. Возле хлева стояла арба, сплошные колеса которой указывали, что это все-таки другая эпоха. Второй этаж был короче, имел спереди узкую террасу, не огороженную. Наверх вела лестница из кирпича и самана.

Принадлежал постоялый двор вдове Зудиди — сухой старой женщине с повязанной черным платком головой, смуглой морщинистой кожей, черными глазами и подведенными зеленой краской веками, черными усиками под длинным носом и кажущимися чужеродными, мясистыми губами, темными, с синеватым оттенком. Вроде бы не слишком уродливая, но приснится такая — проснешься мокрым от пота. Рубаха на ней была белая, подпоясанная под плоской грудью черной лентой. Пальцы на руках и босых ногах кривые, словно срослись неправильно после многочисленных переломов. На запястье левой руки тонкий серебряный браслетик в виде изогнутой тонкой рыбки, норовившей укусить свой хвост. Вслед за старухой ходила сука палевого окраса. Темное вымя с длинными и более светлыми сосками сильно обвисло. Пока мы разговаривали, собака приблизилась ко мне и осторожно обнюхала.

Арадму объяснил Зудиди, кто я и что мне надо, сразу попрощался и пошел к своим работникам, которые ждали с грузом на улице у ворот. Я дал старухе гин бронзы.

Хозяйка постоялого двора сунула его за черную ленту и спросила жестами, не хочу ли я есть?

— Да, — ответил я на шумерском. — Дай свежего мяса, хлеба и финикового вина.

Бражку из фиников шумеры называют так же, как и виноградное вино, только уточняют, из чего приготовлено, а вот для напитка из зерна, сброженного с помощью солода, у них другое название, которое я перевожу, как пиво, хотя это, скорее, эль или крепкий творёный (сваренный) квас, какой делали на Руси во время моего княжения.

Зудиди показала жестами, что сейчас отведет меня в комнату, а потом принесет туда еду, и пошла наверх по таким низким ступенькам, что я легко шагал через три, из-за чего приходилось делать паузы, чтобы не обогнать старуху. Собака следовала за нами. Проход на втором этаже был такой ширины, что два человека не разойдутся. Вход в комнату высотой метра полтора, мне пришлось сильно согнуться, чтобы проникнуть внутрь. Вместо двери отрез старой кожи, скорее всего, воловьей. В этих безлесных краях дерево дороже кожи. Комната темная, узкая, чуть шире ложа, рассчитанного на двоих, и короткая. Я еще подумал, что мои ноги будут выпирать наружу, и за них будут цепляться другие жильцы. Значит, будет возможность вспомнить путешествие на поезде в советском и потом российском плацкартном вагоне на нижней да и на верхней полках. Надеюсь, здесь движение не такое интенсивное, как в вагоне, и пьяных меньше. Основанием для ложа служила низкая платформа из самана, на которую постелили сена, накрыв овчиной, старой, потертой, растерявшей овечьи запахи и впитавшей взамен человеческие. Подушкой служил небольшой шерстяной валик диаметров сантиметров двадцать, набитый овечьей шерстью. Одеяло не предполагались. В придачу к подушке положил под голову спасательный жилет. Так буду спокоен за свои сбережения. Кстати, в спасательном жилете в тубусе вместе со старинной картой, на которой я хотел заработать в двадцать первом веке кучу бабла, хранятся векселя на английский и американский банки. Вот никогда не доверял этим банкам! Всегда найдут способ кинуть тебя. Надеюсь, мои деньги верой и правдой послужат банкирам, которые еще не родились.

Хозяйка постоялого двора принесла на глиняном блюде половину испеченной курицы, лепешку и в большой глиняной пиале финиковую бражку. Она все еще общалась со мной только жестами. За полтора месяца перехода из Лухтата в Ур я, как мне казалось, подучил шумерский язык, но, видимо, Зудиди так не считала. Следом за ней пришла собака и осталась. Сев чуть наискось от меня, сука провожала взглядом умных черных глаз каждый кусок курицы, который я брал с блюда. Я предложил ей обглоданную кость. Взяла осторожно, за самый кончик, и, громко хрустя, быстро слопала. С остальными разделывалась так же быстро.

Ел я, сидя на кровати и поставив блюдо на колени, лицом ко двору, зацепив кусок шкуры за специально вбитый в стену колышек и наблюдая, как Зудиди вышла на улицу и громко перетерла с соседками странного чужеземца, поселившегося у нее. Затем сама, хотя видел двух слуг, старика и мальчишку, закрыла ворота на длинный деревянный засов, вогнав один конец его в нишу в дувале, обошла и проверила нижние посещения, после чего поднялась на второй этаж, забрала у меня посуду и ушла с собакой в комнату, расположенную напротив верхней лестничной площадки.

Я на всякий случай прислонил саблю в ножнах к стене у изголовья, а кинжал засунул под спасательный жилет. Судя по отсутствию крепких дверей и заверению купца Арадму, преступность в городе практически нулевая. Местные, которых в городе тысяч пять, знают друг друга и на что способен каждый, а за пришлыми особый пригляд. С преступниками расправляются быстро и беспощадно — отсекают какую-нибудь часть тела, чаще голову. Обычно первое преступление становится последним деянием в жизни. У низкого уровня цивилизации есть свои высокие преимущества.

Привыкнув охранять по ночам, долго не мог заснуть. Под дружное многоголосое пение комаров ворочался с бока на бок, думаю, чем заняться? Я уже смирился с новым витком перемещений. Двадцать первый век теперь казался навязчивой фантазией, которая с каждым новым перемещением становилась все бледнее. О предыдущей эпохе, в которой был богат и влиятелен, грустил больше. Надо было выбрать, где и как дальше коротать вечность. Остаться здесь или податься на Средиземное море, более знакомое? Вроде бы египтяне уже организовались в государство, хотя Арадму отзывался о них пренебрежительно. Вот и у меня с двадцать первого века пренебрежительное отношение к Египту и египтянам. Может быть, сейчас они совсем другие, не липкие, хлипкие, крикливые и трусливые, а может быть, и нет. Купец слышал еще и о каких-то государствах на островах в Средиземном море, наверное, на Кипре или Родосе, но на таких маленьких территориях вряд ли возникнет что-либо великое. Насколько я помню, греки достигнут пика в середине первого тысячелетия до нашей эры, римляне — в конце его, а шумеры — это третье или четвертое тысячелетие до нашей эры. Возможно, на северных берегах Средиземного моря сейчас живут дикие племена, для которых Шумер — предел мечтаний. По крайней мере, как заверил меня Арадму, многие обитатели Аравийского полуострова мечтают перебраться в шумерские города. Разочарование после исполнения идиотской мечты делает идиота человеком.

12

Утром кривые улицы города Ура полны прохожими. Все куда-то спешат, что не мешает им остановиться и попялиться на странного чужеземца. Даже если бы был одет так, как они, меня трудно было бы не заметить, потому что выше самых высоких аборигенов. Меня не покидает ощущение, что попал в начальную школу учителем. Обратил внимание, что горожане делятся на три группы: светловолосые и более светлокожие халафы, коренные обитатели этих мест; обладатели темных прямых волос на как бы приплюснутых головах, смуглые шумеры, пришедшие сюда непонятно откуда; более темнокожие и курчавые брюнеты с вытянутыми головами, которые тоже называют себя «черноголовыми», но на своем языке, картавом, напомнившем мне идиш, что вместе с тем, что они кочевники и пришли сюда с запада, наводит на мысль, что это какие-то семитские племена. Первые в основном крестьяне, ремесленники и мелкие торговцы. Вторые — военные, чиновники, священники, землевладельцы, судовладельцы, купцы. Третьи — пастухи, охотники, батраки, разнорабочие, рабы — самый низ социальной лестницы, и трудно поверить, что в будущем они станут финансовой элитой всего мира. Впрочем, менее удачливые и работящие из них станут арабами, дружно ненавидящими свою дальнюю родню. Внутринациональная конкуренция — самая жестокая. Попадались и люди других национальностей, определить которые я не смог, но в малом количестве, и это были или рабы, или купцы, или пращники и лучники. Шумеры сражаются копьями и кинжалами, а из метательного оружия предпочитают дротики, метая их с колесниц, точнее, коротких четырехколесных повозок с тремя высокими бортами, передним и боковыми, запряженных тремя-четырьмя дикими лошадями, на которых я охотился в окрестностях Лухтаты, или ослами. Одевались все по-разному, в зависимости от национальности и богатства. Бедные мужчины обходились набедренной повязкой из шерсти, выбеленной у самых нищих, и выкрашенной в другой цвет, в большинстве случаев это оттенок красного, у более состоятельных, и длиннее, чем модно в Лухтате. Бедные женщины носили приталенные, обтягивающие грудь рубахи с короткими рукавами из шерсти. Мужчины побогаче одевались в льняные рубахи без рукава или с очень коротким и могли в придачу обернуться набедренником. Богатые женщины обязательно поверх рубахи носили набедренную повязку, часто сшитую из двух и более разноцветных кусков, подвернутых сверху, что служило заодно и поясом. Голову многие повязывали ярким платком, причем как замужние, так и девочки. Жрецы и руководители храмовых мастерских ходили исключительно в льняных рубахах с рукавами порой более длинными, чем у женщин, а на выбритой налысо голове носили фетровые шапочки разных цветов, в зависимости от ранга, наверное. Пращники и лучники кожаной жилетки не имели. Вместо нее надевали две кожаные перевязи, перекрещенные на груди и скрепленные бронзовой, костяной или деревянной пластиной. На одной перевязи слева висел кинжал в ножнах, а на второй справа и чуть за спину — сагайдак или праща и мешочек с камнями. У одного пращника видел черный войлочный плащ, свернутый и закрепленный за спиной, как у амореев. Может быть, тоже аморей. Подолы рубах и набедренников часто были зубчатыми, из треугольников или прямоугольников, или с бахромой. Поражало обилие украшений, особенно у богатых. Обручи на голове, бусы, колье, ожерелья на шее, браслеты на руках и ногах, кольца и перстни на пальцах, иногда на всех сразу, причем из разных металлов и слишком разной стоимости, застежки на одежде и ремнях, заколки в волосах, богато украшенные ножны кинжалов. На одной богатой матроне, вышагивающей между четырьмя рабами, которые держали над ней тент на шестах, защищая от солнца, было столько всяких дорогих предметов, сколько не набрать во всем Лухтате. Многие женщины используют косметику: губы подкрашены чем-то красным, глаза и веки подведены почему-то зеленым цветом, а волосы у старых иссиня-черные, как у молодых, что вызывает подозрение, потому что у мужчин такого возраста уже полностью седые.

Улица привела меня к центру города, где находился зиккурат — четырехугольная усеченная пирамида, похожая на пирамиды майя, только сложенная не из камней, а из глины и тростника и облицованная обожженными кирпичами на нижнем уровне, сырцовыми — на среднем и синей глазурью — на верхнем. Скреплены кирпичи битумом. Три уровня в честь верховной троицы своего пантеона — бога воздуха Энлиля, бога неба Ану и бога вод Энки. На каждый вели три лестницы к расположенным там нишам и комнатам для жрецов и обслуги. Храм богу Нанну находился рядом, на отдельной платформе, и был довольно скромен, чуть больше лухтатского. Как мне рассказал Арадму, верховной жрицей храма (эн) является Нинбанда — жена местного царя (энси) Месаннепадда. Возле трех других сторон зиккурата находились двухэтажные храмовые мастерские и склады готовой продукции. Храмы сейчас — основные производители тканей и владельцы сельскохозяйственных угодий, на которых выращивает продукты для служителей культа и храмовых рабочих и пасутся многочисленные стада овец и коз, дающих шерсть.

Когда я обошел вокруг зиккурата, поразившись его высотой — как минимум шестиэтажный дом, и остановился перед храмом, раздумывая, стоит ли совать туда нос и удовлетворять нездоровое любопытство, ко мне подошел мужчина, судя по одежде, жрец. Было ему под пятьдесят. Выбритая голова казалась белой из-за подросшей седой щетины. Брови не совсем седые, в них проглядывали темно-русые волосины. Видимо, имеет халафские корни. Рубаха на нем новая, ярко-синяя, на голове белая фетровая шапочка, а на ногах кожаные сандалии без задников. Большие пальцы рук он засунул за тряпичный красный пояс, завязанный спереди на замысловатый узел, напоминающий модный в предыдущую мою эпоху галстучный узел аскот.

— Разреши помочь тебе, ответить на твои вопросы, чужеземец? — медленно и четко произнося слова, что говорило о навыках общения с носителями других языков, предложил он на шумерском.

— Да, — коротко ответил я и представился, задрав, как до предела свой социальный статус, чтобы не расходился с тем, что сказал купцам: — Шура, младший сын энси Гипербореи.

— Меня зовут Убартут. Я — уммия (отец) этой эдубы (дома табличек), — показал он на двухэтажное здание, расположенное слева от зиккурата.

Так понимаю, это директор единственной городской школы. Арадму учился в ней. Как догадываюсь, проявил способности в счете, но имел большие проблемы с письмом и чтением, поэтому, вопреки надеждам родителей, в чиновники не прошел, подался в купцы.

— Я готов ответить на твои вопросы, рассказать о нашем городе, а потом послушать рассказ о твоей стране, — повторил Убартут свое предложение.

— С радостью воспользуюсь твоей помощью, — помогая себе жестами, сказал я. — В первую очередь я хотел бы узнать, как устроено управление царством Урим, городом Уром и этим храмом?

— Начну отвечать на твой вопрос с конца, от простого к сложному — назидательно, как новенькому ученику, произнес уммия. — Разговор будет долгим, так что давай зайдем в эдубу, спрячемся от солнца.

— Мы не помешаем ученикам? — напомнил я.

— Эдуба пуста. Все ученики отпущены по домам до конца сбора урожая, приедут послезавтра, — проинформировал он.

Неужели и у них действует славная советская традиция отправлять школьников и студентов на уборку урожая?!

Словно угадав мой немой вопрос, Убартут разъяснил:

— Большая часть наших учеников — дети крупных землевладельцев. Они должны научиться у родителей управлять хозяйством, поэтому на время всех важных сельскохозяйственных работ мы отпускаем их. Боги привередливы, могут в любой момент лишить родительской поддержки, и тогда юношам придется самим вести дела.

Школа представляла собой несколько небольших помещений с кожаными занавесками, закрывающими вход. Мы вошли в первое. Это была прямоугольная комната метров пять длиной и четыре шириной. В ней было несколько облицованных кирпичом узких и низких платформ — мест для сидения, рассчитанных на одного, двух или трех учеников, судя по количеству кусков овчины, лежавших сверху. Никакой закономерности в расположении платформ и количестве мест на них я не заметил, как будто делал пьяный строитель по своему усмотрению. Скорее всего, это было не так, но высокий смысл пока не доходил до меня, тупого. Отдельно располагалась более высокая и широкая платформа, на которой была целая овчина, сложенная вдвое, видимо, место преподавателя. Привычная для меня школьная доска отсутствовала. Зато была ниша с деревянными полками, на которых лежали стопками глиняные таблички и несколько тростниковых палочек, а рядом стоял пучок розог — главное средство для запоминания и усвоения знаний. Свет давала масляная глиняная лампа, заправленная, судя по вони, рыбьим жиром.

Уммия занял место преподавателя, а мне указал на расположенное напротив одинарное. Наверное, место любимого ученика. Или стукача, если это не одно и то же. Оно было низковато для меня, колени задирались вверх.

— Когда-то я сидел на твоем месте и изготавливал первую тростниковую палочку с прямоугольным срезом. Годы учебы пронеслись быстро. Как лучшему ученику, мне предложили остаться в эдубе. Сперва был ответственным за рисование, потом за шумерский язык, за счет, инспектором, следящим за дисциплиной, большим братом и через двадцать восемь лет стал уммией, — начал Убартут и продолжил иронично: — Мои менее способные одноклассники заняли должности во дворце и храме, и теперь я иногда вынужден просить у них помощи!

Дальше он многословно и очень подробно перечислил, чего и как мог добиться выпускник шумерской школы, без окончания которой путь наверх мог проделать только очень одаренный человек, которому, как выразился уммия, улыбались бы боги. Путей было несколько. Неудачники устраивались к богатым землевладельцам писарями, счетоводами, управляющими или помогали родителям. Более удачливые, имеющие связи, оказывались в администрации или армии энси или храма, становились священниками или, на худой конец, преподавателями в школе. Обычно верховными жрецами храмов назначались родственники энси, обязательно получившие образование, но не обязательно в школе, а вот до поста главного администратора (санги) можно было дослужиться, только пройдя предыдущие ступени, коих имелось немало. Храм представлял собой не только духовный центр. Он был еще и крупным по нынешним меркам хозяйственным субъектом. У храма имелись свои земли, виноградники, сады, пастбища, рыбацкие лодки, морские суда, пекарни, пивоварни, винодельни, маслобойни, давильни, оружейные, ткацкие и обувные мастерские, охранники, надсмотрщики, наемные рабочие и рабы… Часть этого хозяйства отдавалась в аренду или на кормление чиновникам храма, возглавляемых сангой. Как ни странно, должность санги родственники энси не имели права занимать.

Монархия у них была очень ограниченной. Энси был исполнительной властью. Его действия контролировал местный сенат — совет старейшин, который состоял из самых богатых и пожилых горожан и принимал законы, и парламент — вече свободных граждан, имевших в собственности дом. То есть, от каждого домовладения право голоса имел только один человек. Иностранец получал права гражданина, купив в Уре дом и прожив в нем шесть лет. Когда у энси возникали непонятки с советом старейшин, он мог обратиться напрямую к вече, решение которого было окончательным и обязательным для всех. Энси не имел права отнять у кого бы то ни было собственность или лишить человека (раб таковым не считался) жизни без решения суда. У них тут все вопросы решались через суд и протоколировались на глиняных табличках. То есть, в сутяжничестве шумеры не уступали будущим янки. Самое забавное, что в суд могли обращаться и рабы, но только по имущественным вопросам, потому что некоторые шумерские рабы имеют собственность. Только во время нападения врага энси получал почти неограниченные полномочия, но при этом должен был согласовывать свои действия с лугалем («большим человеком» — командующим вооруженными силами царства и, в частности, города Ура), если таковым не являлся сам, что было распространенным явлением. Правящий сейчас Месаннепадда (Герой, Выбранный Аном (богом Неба)) совмещал обе эти должности. Поскольку верховным жрецом была его жена, все три топовые позиции царства были в руках одной семьи.

В общем, все, как у шумерских богов. У тех тоже наверху триумвират — три верховных бога и четверо чуть менее важных, все близкие родственники. Дальше идут полсотни богов среднего уровня, дети и более дальние родственники первых, и сотни божков низшего, в ряды которых могли затесаться кто угодно. У каждого бога была своя специализация. Первые обычно отвечали за судьбы царств, вторые — за города и поселения, третьи — за какую-то реку, гору, рощу, или род занятий, или какие-либо явления природы: Нидаба являлась богиней письма и счета, Нинкаси — пивоварения, Нинурт — покровителем крестьян, Лахар присматривала за скотом, ее сестра Ашнан — за злаками, а их враг Нинкилим заведовала полевыми мышами и вредителями… Каждый человек выбирал, а точнее, получал по наследству личного бога, согласно своему статусу: бедняки — из низшего уровня, богатые и знатные — из среднего, энси и лугали — из высшего. При этом боги вели себя не лучше людей. Мой вопрос, как объяснить такое поведение богов, вогнал Убартута в ступор.

— Они же боги! — после продолжительной паузы ответил уммия. — Что хотят, то и делают!

Что ж, подобная теория хотя бы не вызывала когнитивный диссонанс, когда вроде бы милостивый и любящий бог позволял твориться всяким ужасам и безобразиям.

Тут мне припомнилась теория из будущего, что шумеры получили свои знания от инопланетян, и я полюбопытствовал:

— А какой бог дал шумерам письменность и счет?

— Они получили их от халафов, когда захватили эти земли с разрешения наших богов, ставших теперь и ихними, — тихо ответил Убартут.

— Ты халаф? — спросил я.

— Мой отец из знатного халафского рода, — ответил он.

Это несколько нивелировало предыдущее утверждение, но я был склонен верить Убартуту, поскольку имел возможность наблюдать варваров-германцев, захвативших обломки Римской империи и постепенно усвоивших и присвоивших себе ее культуру, письменность и багаж знаний.

Дальше я отвечал на его вопросы, рассказывая больше жестами, чем словами, о своей далекой родине Гиперборее, где полгода холодно и с неба падает снег. Про снег уммия знал не понаслышке. Оказывается, сейчас здесь зимой иногда выпадает снег, правда, быстро тает. Его считают благом, потому что увлажняет почву, наполняет водой реки и озера. Само собой, уровень научных и технических знаний в Гиперборее был намного выше, чем в Уриме. При этом за пример я брал всего лишь Путивльское княжество. Мне даже пришлось корректировать информацию, чтобы не показаться отъявленным лгуном. Нежелание выдавать технологические процессы списывал на незнание их, потому что сына энси учили только управлять и воевать. Приберегу для себя конкурентные преимущества. Мало ли, как жизнь здесь повернется?!

Убартут делал пометки тростниковым стилусом на мягкой глиняной табличке. Рисовал пиктограммы быстро и красиво. Наверное, именно сейчас и рождается миф о стране на севере, где люди счастливы и богаты. Представляю, как удивятся шумероведы в двадцать первом веке или позже, если найдут и переведут эту табличку!

13

Нашу беседу прервали три босых воина без кожаных жилетов, в черных набедренниках и с висящими на кожаных перевязях, длинными кинжалами в кожаных ножнах. У одного на голове была кожаная шапка средней высоты из четырех кусков, которая, как я догадался, обозначала командира этого отряда.

— Вот он где! — радостно оповестил своих подчиненных командир. — По всему городу его ищем, а он рядом сидит!

— Зачем вы его искали? — поинтересовался Убартут. — Если дело не срочное, подождите, когда мы закончим.

— Срочное! — отрезал командир. — Его хочет видеть энси Месаннепадда!

— Я хотел бы пойти с вами, чтобы помочь переводить его речи, — попросил уммия.

— Это не нам решать. Пойдем с нами, а там, как скажут, — согласился командир.

— Можете остаться здесь, сам справлюсь, — сказал я Убартуту. — Зайду к вам завтра, продолжим разговор.

— Да, приходи в любое время, — как-то не очень уверенно произнес он и добавил, стараясь не глядеть мне в глаза: — Если сможешь.

Я догадался, что на чужеземцев не распространяются те же законы, что и на местных жителей, поэтому у меня могут появиться проблемы с местными властями. В то же время полного беспредела, как при тирании, здесь пока нет, так что, если сам не попрошу, крайние меры ко мне применять не будут, просто вышвырнут за пределы города или даже государства.

Правитель Урима жил в трехэтажном доме, обложенным обожженным кирпичом и вымазанным битумом. Во второй половине девятнадцатого века такой дом был бы доходным, в нем сдавали бы комнаты бедноте, перебравшейся в город из провинции и пока не заработавшей денег на приличное жилье. Первый этаж, как я понял, занимали чиновники и суточный наряд. Приняли меня на втором, в длинном и узком большом зале, который две пары тонких квадратных глиняных колонн как бы делили на части. Сперва я подумал, что в колонны вбиты большие разноцветные гвозди, белые, черные, красные, зеленые, которые располагались полосами, чередуясь именно в такой последовательности, но потом догадался, что шляпки изготовлены из глины и раскрашены. Колонны поддерживали потолок из брусьев и положенных на них досок. Освещалось помещение шестью глиняными светильниками, в которых горел, судя по запаху, битум. На третьем этаже бегала детвора, и время от времени с полотка сыпалась пыль, искрясь в свете ламп. Со двора доносились удары дерева по дереву: кто-то, наверное, солдаты, сражались то ли на деревянных кинжалах, то ли на копьях. К счастью, били они не по стенам, иначе пыли было бы еще больше. Энси восседал в дальнем конце зала на небольшом кирпичном пьедестале из двух уровней, верхний короче, каждый высотой с полметра. На верхнем, где хватило бы места на двоих, под задницей Месаннепадда была постелена тигровая шкура, а на нижнем, под его ногами, находилась затоптанная овчина. Правителю Урима было лет сорок пять, что по нынешним меркам преклонный возраст. Среднего роста и сложения. Голова круглая. Волосы черные с сединой, прямые, длинные, зачесаны назад и перехвачены алой лентой. Кожа смуглая, но не очень темная. На высоком лбу более светлый, старый шрам, почти горизонтальный. Я еще подумал, что такой можно заработать только лежа. В бою всякое бывает. Нос немного приплюснутый и свернутый, как у профессионального боксера. Усы и борода черные с сединой, короткие, недавно постриженные. Набедренник у Месаннепадда был из ярко-красной льняной ткани и очень длинный, обернутый сперва вокруг бедер, потом сложенный пополам вдоль, пропущенный спереди назад справа подмышку и перекинутый вперед через левое плечо, чтобы перекрестится со своей предыдущей частью на груди и концом очутиться под кожаным поясом с бронзовой бляхой в виде солнца. На ногах были кожаные сандалии без задников и с развязанными ремешками. На руках по три разомкнутых, тонких браслета — обычные согнутые куски круглого золотого прута. По бокам от пьедестала стояло по босому солдату в черном набедреннике, вооруженному коротким копьем и кинжалом. Еще семеро военных разного возраста, вооруженных только кинжалами и имеющих по одному или два золотых браслета на каждой руке, сидели у стен — трое слева, четверо справа — на узких и длинных платформах, сложенных из кирпича, как школьные, но накрытых цельными овчинами. Так понимаю, это старший комсостав, который пригласили для разглядывания диковинного гостя, а браслеты — знаки различия, заменяющие сейчас погоны.

Я поздоровался на шумерском языке и кивнул. При встрече здесь принято кланяться. Глубина поклона зависела от разницы социальных положений. Поскольку я купцам назвался сыном энси, поздоровался с урским, как с ровней. И почувствовал напряжение со стороны отцов-командиров, которым явно не понравилась моя вольность.

— Меня зовут Александр или коротко Шура. Я сын Василия, энси Гипербореи, расположенной за много месяцев пути на север от вашей страны, — не обращая внимание на их эмоции, продолжил я.

— Я — Месаннепадда, сын Акаламдуга, энси Урима, лугаль Ура, — важным тоном представился он в ответ. — Зачем ты пожаловал к нам?

Я рассказал ему байку, что отправлен был родителем путешествовать, чтобы людей повидал, поучился, ума-разума набрался, но мой корабль затонул во время шторма, все остальные погибли. Поскольку в одиночку проделать такой дальний и опасный путь я не смогу, а торговые караваны отсюда не ходят в мою родину, то вынужден пожить здесь, пока не найду способ вернуться домой.

— Мне сказали, что ты хороший воин. Так ли это? — поинтересовался энси Урима.

— В моей стране не принято хвастаться своими способностями. Надо демонстрировать их в деле, — ответил я.

— Хорошее правило, — согласился со мной Месаннепадда и, посмотрев на кого-то из командиров, сидевших справа от него, пожаловался: — Жаль, что среди моих подданных не все придерживаются его!

— Мой отец говорит то же самое, — ненавязчиво похвалил я.

— Подчиненные везде одинаковые, — сделал вывод энси Урима, после чего поставил меня в известность: — На нас идет походом Илишир, энси государства Мари, расположенного далеко-далеко отсюда. Говорят, его натравил на нас Мебарагеси, энси Киша, с которым мы давно уже воюем. Скорее всего, они придут вдвоем. По отдельности мы бы справились с ними, но против двоих нам будет тяжело. Нам потребуются все, способные носить оружие, а хорошие воины — в первую очередь. Если поможешь нам, я щедро вознагражу тебя.

Теперь было понятно, почему он так спокойно разрешил мне быть ровней себе. Обидев меня, он не только бы лишился союзника, но и мог бы приобрести врага, по слухам, стоящего нескольких воинов. Поскольку война — дело очень прибыльное, иногда даже и для проигравших, я решил попробовать счастье в рядах урской армии.

— Помогу, — принял я предложение, не выдвинув никаких предварительных условий.

— Я могу дать тебе доспехи и оружие, — не скрывая радости, произнес Месаннепадда. — Выберешь на моих складах то, что захочешь.

— Мне особо ничего не надо, разве что наручи и поножи из доспехов и стрелы для лука, которые у меня длиннее ваших и изготовлены по-другому. Я могу объяснить вашим мастерам, как сделать их, — сказал я.

— Я распоряжусь, чтобы тебе дали в помощь двух мастеров, изготавливающих стрелы. Они сделают всё, что прикажешь и как прикажешь, — пообещал энси Ура. — Жить будешь у меня. Тебе выделят отдельные покои и слуг.

— С удовольствием приму это твое предложение. Я как раз собирался купить слуг, мне трудно жить без них, — поделился я.

— Я даже не могу представить, что бы делал без слуг! — поддержал он.

Купец Арадму проболтался мне, что Месаннепадда — выходец из низов. Пробился на самый верх, благодаря гибели в войнах сыновей предыдущего правителя и женитьбе на его старшей дочери Нинбанде.

В сопровождение двух воинов я сходил на постоялый двор и забрал свои вещи. На обратном пути заглянули на улицу ремесленников, где я отдал двум мастерам по изготовлению стрел по одной своей и объяснил, как делать каленые. Дал им легкие стрелы. Доспехи сейчас слабые в сравнение с рыцарскими латами, поэтому пусть стрелы летят дальше.

Выделенная мне комната во дворце на третьем этаже отличалась от комнаты на постоялом дворе лишь размером — была больше. Да и сено и овчина на ложе были посвежее. Развесив на деревянных колышках, вбитых в стену, свое имущество, я прилег на овчину. От нее еще шел слабый овечий запах, показавшийся мне умиротворяющим. Наверное, он и убаюкал меня.

14

В дворцовой столовой за двумя длинными столами, поставленными параллельно, сидят по обе стороны каждого десятков семь воинов. Старшая дружина ужинает вместе со своим вождем. Месаннепадда — во главе левого. Отдельный стол на возвышении для избранных пока не в моде. Во главе правого — его старший сын Ааннепадда, восемнадцати лет от роду, похожий на отца и лицом, и телом, который вчера, по случаю вторжения врага на территорию Урима, получил титул лугаля Ура. Видимо, сделано это на случай гибели Месаннепадда, чтобы у подчиненных не было сомнений, кто должен наследовать трон. Я сижу слева от энси Урима, а справа — его второй сын Мескиагнунна — юноша лет пятнадцати, тощий для своих лет и статуса, с лицом мечтательного ботаника, явно не воин. Судя по пренебрежительным взглядам сидящих ниже нас на Мескиагнунна, догадываюсь об этом не я один.

У энси больше нет сыновей, только дочки в количестве пяти штук. С ними у Месаннепадда большие проблемы. За невесту здесь принято платить калым и получать за ней приданное примерно на такую же сумму. Дочь энси по определению стоит дорого, мало кому по карману, но и отдавать за нее придется основательно. Второй вариант — выпихнуть бесплатно и без приданого за сыновей энси соседних царств, но, видимо, среди дружественных таких больше нет.

На столах, накрытых шерстяными скатертями, вино в глиняных кувшинах и печеное мясо, говядина и баранина вперемешку, и лепешки на больших глиняных блюдах с низкими краями, больше похожих на подносы. Вся посуда очень высокого качества, намного превосходит ту, что видел в Лухтате. Говорят, что шумеры — лучшие гончары и вообще ремесленники во всей нынешней ойкумене. Впрочем, говорят так они сами и зависимые от них племена. Меня больше поразили рисунки на кувшинах и прочей посуде — крылатый бык с человеческим лицом, которого шумеры называют алад и считают духом-хранителем человека и который будет одним из символов Вавилона, пока что не существующего, но хотя бы появится в этих краях, и еще больше — рогатая бычья голова на человеческом теле, как у греческого Минотавра, а о греках пока ни слуху ни духу не только здесь, но, как мне сказали, и в Средиземноморье. Каждый за столом наливает себе сам из кувшинов вино или пиво и берет руками с ближнего блюда еду. Скатерти служат заодно и салфетками. Безмолвные слуги пополняют из бурдюков кувшины и из корзин блюда. Над столами висит громкое чавканье, напоминающее мне рыцарские застолья.

Месаннепадда поднимает полный бронзовый кубок с виноградным вином и произносит тост:

— Врагов идет на нас много, но я знаю, что вы — смелые и сильные воины, что вместе и с помощью нашего бога Нанны мы разгромим марийцев и кишцев!

Последняя часть тоста прозвучала не очень уверенно. Все-таки на нас идут армии двух царств, причем не последних в Шумере. Мари — самое северо-западное, в среднем течение Евфрата, в долине на границе с горами. Столица царства сперва была всего лишь торговой факторией. Через нее шумеры торговали с соседними народами, покупая у них сырье (дерево, обсидиан, медь, серебро…) и продавая готовые изделия (оружие, посуду, ткани…). Постепенно город разбогател на посреднической торговле, разросся и окреп. Сейчас большую часть его жителей составляли семиты, бывшие кочевники, и выходцы из не менее диких горных племен. Их армия состояла в основном из лучников и пращников. Рукопашной избегали, предпочитали обстреливать с дистанции. Покровительницей царства считалась богиня Иштар, которая приходилась дочерью Нанну, покровителю Ура, и носила здесь имя Инанна. Царство Киш находится между реками Тигр и Евфрат, на одном из притоков последней, в северной половине Шумера. В последние годы и его наводнили семиты. Может быть, именно поэтому уже лет пятьдесят Киш перестал быть главным царством шумерской цивилизации. Теперь за это звание боролись Урук и Урим. У кишцев были не только лучники и пращники, но и колесничие, и копейщики, которые сражались плотным строем. Покровитель Киша — Замама, бог победоносной войны, сын верховного бога Энлиля. Судя по имени, унаследованный от халафов, а по результатам, то ли кишцы в последние годы плохо ублажали своего бога, то ли он постыдным образом уклонялся от своих прямых обязанностей. Поскольку Мари и Киш были густонаселенными, они имели большие армии, около полутора тысяч человек в каждой, и к ним присоединились охотники за удачей из этих и других царств, а это еще около пяти-семи тысяч, как донесли наши осведомители. Население Ура около двенадцати тысяч человек. То есть, всего мужчин, даже с учетом спрятавшихся за его стенами жителей близлежащих деревень, меньше, чем нападавших. В дружине царя чуть более тысячи воинов. К ним можно добавить стражников из деревень и охранников купеческих караванов. Всего наберется тысячи полторы-две. На крепостные стены, конечно, выйдут все мужчины, но профессиональный воин стоит трех крестьян или ремесленников, не говоря уже об учителях или храмовых певцах и писарях. Жрецы мудро не участвуют в боевых действиях, поэтому их не убивают и в плен не берут. Боги-то у них общие, хотя иногда и называются по-другому. Помощи ждать неоткуда, потому что Эреду и Муру будут защищать себя, а вроде бы естественный союзник Урук был одновременно и главным соперником за первенство в Шумере.

— У города крепкие и высокие стены. Как бы много ни было врагов, быстро захватить Ур они не сумеют, а при долгой осаде их войско разбежится, потому что такому большому количеству людей уже через две-три недели нечего будет есть, — высказывая я предположение.

Моя уверенность базируется еще и на том, что ни марийцы, ни кишцы, ни обитатели других царств Шумера не имеют серьезных осадных орудий, только лестницы и сравнительно легкие тараны. Скорее всего, это будет обычный грабительский набег. Опустошат окрестности города, захватят то, что хозяева не успели спрятать, и тех, кто не успел убежать, и отправятся восвояси.

— Я тоже так думаю, — соглашается со мной Месаннепадда.

К моим словам воины Ура, даже старые и опытные, пока прислушиваются. Купцы рассказали, как я с отрядом халафов разбил двое превосходящие силы амореев. Если учесть, что шумеры считают одного аморейского воина равным двум халафским, победа и вовсе грандиозная. В придачу я потренировался во дворе дворца, где для этого созданы все условия, и продемонстрировал удивительное владения кинжалом обеими руками и двумя кинжалами одновременно. Про стрельбу из лука и вовсе молчу. Даже профессиональные лучники с трудом натягивали тетиву моего. В чем я уступал аборигенам — это в метании дротиков и во владении легким копьем одной рукой. Впрочем, от меня оба эти навыка и не требовались. Для предстоящих боев хватит и моего умения стрелять из лука и сражаться саблей, которую мои новые соратники называют очень длинным кинжалом.

Шумеры сражаются плотным строем в шесть шеренг, а количество человек в шеренге зависит от количества врагов и рельефа местности. Самая малое подразделение — десяток и его командир десятник. Шесть десятков составляют, переведя на понятный мне язык, роту, которая и образует фалангу в одиннадцать человек длиной и шесть глубиной. Шесть рот образуют батальон. Обычно у царства два-три батальона копьеносцев, по роте пращников и лучников и пара десятков колесниц, но, как мне сказали, возможны самые разные варианты. В первой шеренге стоят щитоносцы. У них большие и крепкие деревянные щиты, усиленные вареной кожей волов и бронзовыми бляхами и полосами. Задача щитоносцев — давить на врага и защищать стоящих сзади. В следующих пяти шеренгах — копьеносцы с легкими щитами. Вторая и третья колет копьями в просветы между щитами первой на разных уровнях, стараясь поразить врагов. Четвертая, пятая и шестая — замена раненым и погибшим. В первых шеренгах стоят опытные бойцы, в последней — новички. Завязывают сражение лучники и пращники, заняв россыпью место перед строем, а потом отходят на фланги. С флангов нападают и колесничие, подъезжая к вражескому строю или вражеским колесницам и метая дротики, стреляя из лука или орудую копьем. Их задача — расстроить вражескую фалангу и не дать проделать это со своей. Экипаж от одного до трех человек. Движутся повозки медленно, поэтому являются, скорее, средством более быстрой доставки воинов в нужную точку и эвакуации их оттуда.

Вторым блюдом у нас жареная рыба. Сегодня подают пресноводную, которой ловят здесь больше, чем морской. Мало того, что город на берегу такой большой реки, как Евфрат, так еще и территория царства изрезана каналами и канавами, ведущими на поля и в водохранилища разной величины и глубины. Земледелие здесь поливное. Воду просто пускают на поля, заливая их. Паводок здесь случается в апреле-мае, когда уже собран первый урожай. Речной воде позволяют заполнить естественные и искусственные водохранилища и залить поля, принести на них ил — хорошее удобрение. Потом ждут, когда она впитается, и в удобренную и подсохшую землю сажают второй урожай: зерновые, ячмень и пшеницу, или овощи. Поля с зерновые заливают, но уже слабее, еще трижды, а с овощами — по необходимости, умудряясь снять три урожая в год. В водохранилищах и каналах разводят рыбу. Когда воду из них выпускают на поля или в сады, потом ходят и собирают рыбу на грядках или под кронами деревьев. Считается, что рыба, собранная среди финиковых пальм, благословенна богами, и часть ее надо обязательно пожертвовать храму. Сетями из льняных ниток ловит мало кто. В основном используют верши, морды и разного вида вентери, сплетенные из тростника.

На десерт нам подают овечий мягкий сыр и сметану. Первый берут руками с широких мелких тарелок, а сметану, которую подают в глубоких тарелках, вымакивают кусками лепешек, пачкая пальцы и потом смачно облизывая их.

После трапезы я иду в отведенную мне комнату. Минут через пять заходит девушка не старше шестнадцати лет, с темно-русыми волосами, синими глазами и кожей более светлой, чем у шумеров. Зовут Итхи. Она субарейка, захваченная в плен маленькой девочкой и проданная в рабство. Субареи проживают северо-северо-западнее шумеров, в верховьях Евфрата среди гор, покрытых лесом. У шумеров одной пиктограммой обозначаются и слово «раб», и слово «горец», что говорит о многовековой войне между этими народами. Я еще подумал, что, будь у субареев письменность, у них одинаково писались бы слова «шумер» и «раб». Видимо, из-за похожего цвета волос, кожи и глаз ей и приказали обслуживать меня. Итхи принесла большую глиняную миску, наполненное теплой водой, а через плечо перекинуто полотенце. Ставит миску на пол у ложа и начинает мыть мне ноги. Пальцы у нее длинные, тонкие и нежные. Мне кажется, что вместе с грязью с ног стекает и все накопленные за день отрицательные эмоции.

Этот приятный обычай доживет в Азии до двадцать первого века. Причем не только в Юго-Восточной, где, допустим, в тайской массажной прием клиента начинается с мытья ему ног в воде с цветками с дерева Будды. Помню, в порту Туапсе снял я русскую проститутку в ресторане, в котором возле входа стоял цементный орел, символизируя, видимо, внутреннее содержание местных мужчин. Она успела побывать замужем за кавказцем. Рассказала, как каждый вечер мыла ноги мужу и свекру. Потом сочла это занятие слишком унизительным, нашла более престижное.

Итхи вытирает полотенцем мои ноги, после чего отставляет миску в угол, стягивает через голову рубаху, вешает ее на колышек, вбитый в стену, задувает лампу, заправленную жидкими фракциями из битума, распространявшую запах сгоревшего бензина, из-за чего мне кажется, что рядом проехал автомобиль. Итхи ложится на бок рядом со мной, прижимается теплым телом. Оно упругое, гибкое, как у гимнастки. Груди большие и с розовыми сосками, что здесь большая редкость. В первую ночь Итхи долго мыла меня и возилась с миской, подыскиваю, куда ее удобнее поставить, как будто свободного места в комнате много, а затем еще медленнее раздевалась, оттягивая момент близости. Теперь делает все быстро, иногда даже слишком, я не успеваю насладиться стриптизом. Ей, видимо, сделали внушение, чтобы не кричала громко во время занятий сексом, поэтому сразу подносит ко рту левую руку. Будет грызть ее во время слишком приятных моментов. Кусать меня, несмотря на разрешение, стесняется. Кожа у нее гладенькая, шелковистая и, когда я провожу пальцами по животу, едва касаясь ее, дергается, «стрижет», как у лошади, отгоняющей оводов. На лобке густые заросли. Брить его и подмышки пока не в моде. Промежность горячая и уже влажная. Заводится Итхи быстрее многих северных женщин и смазки выделяет столько, что у меня после процесса, высохнув, член покрывается как бы коростой и зудит. Я ложусь на Итхи, вхожу в нее, сочную и упругую. Правая ее рука хватается за мою напряженную левую ягодицу. Ногти сострижены коротко, но все равно каждый раз оставляют несколько царапин. Я завожу свои руки за спину Итхи, берусь левой за запястье правой, ладонь с растопыренными пальцами которой ложится на ее попку, чтобы задавать такт, а средний палец массирует промежность. Подчиняясь моей ладони, тело девушки движется вверх-вниз, постепенно выходя на нужный мне темп и ускоряясь перед оргазмом. Итхи кончает быстрее, успевает два-три раза. Конвульсивно дергается несколько секунд, скребя короткими ногтями мою ягодицу, грызя другую свою руку и издавая глухие протяжные утробные стоны, потом чуть дольше вяло подчиняется моей руке и, очнувшись, снова включается в процесс. Мы действуем настолько слаженно, будто прожили вместе много лет, а не несколько дней. Тяжело дыша, обессиленный, мокрый от своего и ее пота скатываюсь с Итхи. При этом тело мое кажется мне таким легким, что может взлететь от дуновения ветерка. Наверное, такая мысль приходит в голову и девушке, потому что кладет голову мне на грудь, придавливает к ложу. Всхлипывая и глотая слезы, Итхи начинает говорить быстро-быстро на своем языке. Я не понимаю слова, но знаю, что это песня любви, которую неоднократно слышал от других женщин на других языках.

15

Я стою на верхней площадке угловой башни, самой верхней по течению реки. Рядом со мной Мескиагнунна, младший сын энси. То ли этого ботаника приставили ко мне, чтобы учился воевать, то ли меня к нему, чтобы не дал убить. Позади нас три воина — вышедший в отставку профессионал и два ополченца из горожан, которые распределены на эту башню. Она вряд ли будет на острие вражеского удара, поэтому сюда назначили не самых лучших. На сторожевых ходах по обе стороны башни стоят горожане, в основном детвора. Мы с сыном энси пришли сюда, чтобы понаблюдать за врагами. Основные силы врага прибыли вчера вечером и обложили город с трех сторон, оставив свободной приречную. Что ж, мне будет, куда отступать, если что-то пойдет не так. В спасательном жилете я переплыву Евфрат даже в доспехах и со всеми вещами, которых у меня стало заметно больше. Метрах в двухстах от башни выгружают из больших речных плоскодонок длинные деревянные лестницы и еще что-то в корзинах, наверное, продукты питания. Лестницы не привычные мне из двух жердей, соединенных перекладинами-ступеньками, а из половины ствола дерева. Бревно нужной длины раскалывают напополам, получая две основы, в которых на плоской стороне делают выемки и вставляют и прибивают двумя-тремя деревянными нагелями ступеньки так, чтобы возвышались сантиметров на пять и торчали с каждого бока сантиметров на десять. Обратные стороны половинок счесывают, насколько возможно, чтобы облегчить лестницу. Такая лестница тяжелее, нести ее не так удобно и забираться по ней сложнее, зато изготовить легче. Руководит выгрузкой грузный высокий мужчина лет тридцати пяти. Он стоит на месте, спиной в пол-оборота к нам, вертит только массивной головой, покрытой густой копной черных курчавых волос. У него длинная черная борода, заплетенная в косички, завязанные разноцветными ленточками. Что-то похожее я видел у какого-то американского репера-негра. Когда нет голоса и слуха, приходится брать прикольным имиджем. Впрочем, у вражеского командира голос был соответствующий должности. И кулаки большие и, видать, тяжелые, потому что солдаты стараются обходить его подальше. Он без доспехов, только в длинном красном набедреннике, намотанном через спину, и не следит за обстановкой, потому что уверен, что находится на безопасном расстоянии. Подчиненные тоже не сомневаются в этом и даже изредка не глядят в нашу сторону, больше на командира, который, как догадываюсь, потому что много незнакомых слов, материт их.

Поскольку толковых руководителей надо уничтожать в первую очередь, я достал из колчана легкую стрелу с зазубренным костяным наконечником. Дважды несильно натягиваю тетиву с положенной на нее стрелой, разминая руки, после чего резко отвожу почти до уха и отпускаю. Стрела летит с тихим свистом-шуршанием сначала под острым углом вверх, а потом вниз. На подъеме она теряет немного скорость, но при снижении почти всё наверстывает, поэтому легко пробивает смуглую, загорелую почти до черноты кожу в районе поясницы, влезает в тело почти по оперение. Вражеский командир выгибается вперед и взвывает от боли и/или удивления, потом выдергивает спереди из-за пояса конец набедренной повязки. Я догадываюсь, что он там такое интересное увидел — окровавленный наконечник стрелы. Теперь зазубренный наконечник можно обломать и вытащить стрелу. Если бы он был внутри тела, пришлось бы извлекать вместе с кусками кишок. Впрочем, это уже не важно. Вражеский командир еще стоит на ногах, ругается, грозит кулаком в нашу сторону, но он уже мертв. Не знаю, насколько крепок его организм, на сколько часов или дней хватит. Чем крепче, тем дольше раненый будет мучиться. Раны в живот не лечатся без антибиотиков, которые еще не изобрели. Для командира наверняка найдется опий, который поможет уйти в иной мир в радужном полусне. Шумеры выращивают мак, называя его «гил хул» — веселое растение, и собирают сок коробочек, используя его, как болеутоляющее и снотворное. Ширяться и курить пока не научились.

Мескиагнунна и три воина, наблюдавшие за мной, в один голос ахают. Выстрелить из лука так далеко и так точно для них — что-то фантастическое. Еще пара таких выстрелов — и окажусь в пантеоне шумерских богов низшего уровня.

Вражеские солдаты оценили мой выстрел по-другому. Где стояли, там и побросали то, что несли, и ломанулись вдоль берега реки вверх по ее течению. Только трое кинулись к командиру и помогли ему переместиться за корпус плоскодонки. Пару шагов он сделал сам, а потом повис на их руках. Подчиненные с трудом затянули волоком его тяжелое, грузное и обмякшее тело за судно. Я не стал по ним стрелять, хотя цели были легкие. Во-первых, уважаю смелых и преданных; во-вторых, приберегу стрелы для командиров. Хотя после такого выстрела, если потребую, стрелы для меня будет делать весь город.

16

Небо затянули дождевые тучи. Не те, черные и мрачные, ползущие так низко над землей, что кажется, что зацепят ее брюхом, которые приносят на эту иссохшую землю под вспышки ярких ветвистых молний и мощный гром непродолжительные, но проливные дожди, а темно-серенькие, высокие, несерьезные. Надеюсь, если окажутся все-таки серьезными, лить из них будет не обильно и не долго. Тетива моего лука натерта воском, но, если дождь будет сильным, напитается водой и ослабнет, а у нее сейчас будет много дел. Вражеские солдаты, прикрываясь щитами, торопливо шагают к стенам Ура. Обладатели больших щитов идут перед теми, кто несет корзины с землей, охапки тростника, лестницы, прикрывают их. Бросок начали метров с трехсот пятидесяти от городских стен. До начала атаки приближаться ближе опасались. Я отучил, завалив шесть вражеских командиров.

Самым ценным оказался первый — Мебарагеси, который был три в одном: энси, лугаль и эн (верховный жрец) Киша. Бедолага промучился почти сутки. Его закопали вчера в круглой могиле на местном кладбище, насыпав над ней высокий холм. Похороненных, даже врагов, тревожить не принято, иначе, как на полном серьезе верили шумеры, могут отправить вместо себя в царство мертвых. Вечером помянули, зарезав и приготовив на вертелах огромное количество захваченного скота. Из-за этого штурм был отложен на сутки, до сегодняшнего утра.

Я стою на верхней площадке башни у самых западных городских ворот, от которых идет дорога к Муру — третьему по значимости городу царства, смотрю на идущих к городским стенам вражеских солдат. Шаг их легок и нетороплив. Сперва им придется завалить ров, наполненный водой. Он шириной метров пять и мелковат, от силы метра полтора, несмотря на то, что, узнав о приближении вражеских армий, его почистили. Река Евфрат несет много ила, который, наверное, в силу медленного течения во рву, быстро заполняет его. Затем врагу приставят к стенам лестницы и, подняв над головой щиты, полезут наверх. В этот момент они будут в самом уязвимом положении для стрелков, расположенных на башнях справа и слева от них, в том числе и для меня.

Первая атака — самая важная. Нападающие переоценивают себя, а защитники робеют перед превосходящими силами. С каждой следующей атакой обе стороны будут утверждаться в обратном. Слева и справа от меня стоят по опытному воину. В первую очередь они должны защищать меня, прикрывать щитами от стрел лучников и камней пращников и вступать в рукопашную, если придется. На другой стороне площадки находятся три лучника, которые будут отбивать атаку на городские ворота. То есть, я один стою их троих, несмотря на то, что стрелять им придется всего метров на двадцать-тридцать, и дальнобойность моего лука перестает быть важным преимуществом.

Добравшись до рва, штурмующие останавливаются. В воду полетели большие охапки тростника, перевязанные им же, и земля из корзин. Сперва старания не были заметны, но постепенно в нескольких местах из воды начали подниматься островки. Какой-то торопыга шагнул на один из островков — и провалился по пояс. Соратники протянули ему копье, чтобы помочь выбраться, а он им свое. Щит закинул за спину, не догадываясь, что для моего лука на малой дистанции это не преграда. Стрела пробила кожу щита и наполовину влезла в тело между лопатками. Судя по тому, как сразу опустились обе руки, попала в позвоночник. Вражеский солдат рухнул вперед на стенку рва и медленно сполз по ней в мутную воду, собравшуюся над притопленным им тростником. Остальные отпрянули, попрятались за обладателями больших и крепких щитов. Они еще не знают, что тяжелой стрелой с близкого расстояния я могу и такой щит продырявить. Может, не насквозь, но держащего щит раню, а при удачном попадании и убью.

Мне не до них. Чуть дальше ров засыпали быстрее и перебрались к стене. Несколько человек поднимают длинную лестницу, связанную из двух коротких. Увлеченные делом, по сторонам не смотрят. Я поражаю двух ближних, после чего лестница заваливается в мою сторону. Поднимать ее не спешат, прячутся за щитами. Я отыскиваю следующего невнимательного штурмовика, потом еще одного и еще…

Засунув руку в колчан за следующей стрелой, обнаруживаю, что он пуст. Тридцать стрел улетели за несколько минут. Один из моих телохранителей подает полный колчан. Кроме этого еще три стоят под зубцом. Я освобождаюсь от пустого колчана, беру полный. На вверенную мне куртину больше никто не лезет, и я перехожу на другую сторону площадки.

Здесь никого нет. Точнее, один из лучников пропал, второй лежит мертвый, а третий сидит на заднице в углу площадки и размазывает кровь, текущую из разбитой щеки. Угадали ему здорово: через рассеченную плоть проглядывает сломанная, белая кость. Наверное, камнем. Я занимаю место раненого лучника и нахожу трех пращников, которые стоят по ту сторону рва. Они увлеченно раскручивают пращи, уверенные, что у защитников города цели поважнее. Убиваю всех троих, после чего переключаюсь на тех, что бьют толстым бревном с черным, обожженным концом по городским воротам. Их защищают сверху толстые длинные щиты, которые держат по два человека. Воины Ура швыряют на эти щиты комки глины, смешанной с битумом и затвердевшей до состояния мягкого камня, но безуспешно. Впрочем, и таран пока не нанес воротам вреда. Тех, кто бьет им, я не вижу, а вот у держащих щиты ноги не прикрыты. Я вгоняю двоим по стреле в район колена. Такие раны очень болезненны. Два щита падают одним краем на землю вместе с ранеными, открыв тех, кто в середине. Их восьмеро. Держат бревно руками по четыре человека с каждой стороны. Этих расстреливаю в спины. Сперва четырех ближних, потом убегающих дальних, а в заключение тех, кто побросал у ворот длинные щиты. Они все остаются по эту сторону рва. Один катается по земле, истошно вопя. Из его спины, запачканной смесью крови и пыли, торчит обломленная во время перекатываний стрела.

— Возьмите все колчаны со стрелами! — приказываю своим телохранителям и быстро иду на башню по ту сторону ворот.

На ней дела идут нормально. Один лучник перетягивает запасной тетивой свою правую руку выше локтя, в которую, видимо, попала стрела, окровавленные обломки которой валяются рядом с ним, а пятеро остальных стреляют по врагам, взбирающимся по лестницам на куртину. Наверху напротив лестниц стоят готовые к бою копейщики, встречают тех, кому не досталось стрелы.

Я быстро шагаю к следующей башне, где идет бой. Два вражеских солдата, один за другим, пробираются между зубцами куртины, спрыгивают на сторожевой ход и, перескакивая через лежащие на нем трупы, бегут к этой башне. Когда они поворачиваются ко мне боком и начинают подниматься по каменной лестнице в три ступени на верхнюю площадку башни, я заваливаю обоих. После чего поднимаюсь на площадку, где стоит урский лучник с кинжалом в правой руке. Левой рукой он зажимает рану в груди, из которой обильно хлещет кровь, оставляя на мускулистом животе широкую темно-красную полосу. Увидев меня, сразу расслабляется, опускает кинжал и прислоняется спиной к зубцу.

— Перевяжи, — приказываю я идущему за мной телохранителю, а сам становлюсь на позицию на дальней боковой стороне площадки.

На сторожевом ходу возле башни лежат десятка два трупов, как защитников, так и нападающих. Чуть дальше замечаю вражеского солдата, который поднялся по лестнице, встал между зубцами и отбивается кинжалом и щитом от копья ополченца, молодого парня, оставшегося в одиночестве, который, лишившись щита, держит древко двумя руками. Я вгоняю стрелу в шею врагу. Он опускает кинжал и щит и медленно поворачивается в мою сторону всем телом. Вертеть головой ему, по-видимому, больно. Оторопевший ополченец не сразу понимает, что случилось, а затем резким движением вгоняет врагу копье под ребра и сталкивает вниз. Убитый падает на лезшего за ним, вдвоем они сбивают следующего, и только самый нижний успевает соскочить с лестницы в сторону. Там и настигает его моя стрела.

Три стрелы находят цели на второй лестнице, оголив ее, и еще две — на самой дальней. Этого хватает, чтобы скопившиеся под стеной враги, около сотни, развернулись и побежали ко рву и дальше. Четверо из них получат по стреле в спину и так и не доберутся до своего лагеря.

— Думал, он убьет меня! — растянув в улыбке нервно искривленные губы, произносит ополченец, когда я прохожу мимо него.

— Ты молодец, хорошо держался! — хвалю я, подбадривая.

Если он завтра опять выйдет на бой и выживет, то из парня получится солдат. Неумёхи погибают в первом бою, струсившие больше не идут сражаться, неудачники отсеиваются во втором, а остальные, за редким исключением, становятся воинами.

У следующих ворот, от которых идет дорога к Эреду — второму по величине и значимости городу Урима. руководил обороной сам Месаннепадда. Предполагалось, что здесь будет нанесен главный удар, поэтому были собраны лучшие воины. Они сравнительно легко отбили нападение и поспешили на помощь к старшему, а потом к младшему сыну правителя. Сам энси стоит на верхней площадке и смотрит на убегающих врагов.

— У тебя всё в порядке, — не столько спрашивает, сколько констатирует он.

— Да, отбились, — подтверждаю я и подсказываю: — Надо бы лестницы затащить к нам, чтобы сегодня не повторили атаку.

— Успеем. Сперва надо трофеи собрать, — отмахивается Месаннепадда и добавляет самоуверенно, будто несколько часов назад не был полон сомнений, что сможем отразить штурм: — Эти трусы больше не сунутся, слишком много потеряли воинов.

Не думаю, что враг потерял больше пяти-шести сотен убитыми и ранеными, но по нынешним меркам это, наверное, значительный ущерб. Как мне сказали, в небольших городах-государствах в дружине насчитывается сотен пять воинов, а то и меньше. Тем более, что первую атаку возглавили лучшие, чтобы не упустить ценную добычу. Она достается тому, кто первым врывается в город, а вражеские солдаты не сомневались, что в таком большом количестве без труда сомнут нашу оборону. Надо же, никогда такого не было — и вот опять всё пошло не так! Уверен, что сделают правильные выводы и, начиная со второй атаки, первыми будут посылать сброд, примкнувший к ним, а дружина — подгонять его и служить заградительными отрядами, чтобы своих боялись сильнее, чем чужих.

— Ты не уходи со стен. Пусть видят тебя — ты приметный, не перепутаешь! — и боятся приближаться, пока мои люди будут собирать трофеи, — скорее просит, чем приказывает энси.

По брошенным лестницам несколько молодых воинов спускаются вниз с большими корзинами, добивают раненых, собирают трофеи. Сейчас свалок мусора не существует, в дело идет всё, включая перья птиц, кости животных, золу из печей и даже человеческие экскременты, которые очень хорошее удобрение. Из трупов выдергивают стрелы. Шумеры тоже считают, что стрела, убившая врага, обзаводится магической силой. То, что я смываю кровь со своих стрел, считают незнанием замысла богов, которые пока не открыли его моему народу. Теоретически любой урский лучник мог поразить не меньше врагов, чем я, но вот вряд ли бы доказал это убедительно, потому что его стрелы такие же, как и у других, и где чья, не поймешь, а мои приметные, как и я. Их складывают отдельно, в том числе и сломанные. Все мои стрелы окровавленные, и их много. По мнению жителей Ура, очень много. И это не считая тех, что враги унесли в своих телах, а таких «счастливчиков» было несколько. Люди сейчас очень живучее. Естественный отбор, не пуганный развитой медициной, не дремлет, быстро выкашивая слабаков.

17

Первая половина ночи в этих краях наполнена писком комаров. Их так много, что воспринимаешь не по отдельности, а всех сразу — разреженную массу, генерирующую однотонный протяжный звук. Нагретая за день земля отдает тепло и насыщает комаров жизненной энергией. Аборигены привыкли и не обращают внимания, а я постоянно размазываю по лицу сразу по несколько штук, пачкая его высосанной из меня кровью. Уже ругаю себя, что ввязался в эту авантюру. Лучше бы лежал сейчас с Итхи в комнате, где чад «битумной» лампы до утра отбивает у многих комаров желание залетать туда.

Большая плоскодонная лодка бесшумно плывет вдоль левого берега реки Евфрат вверх по течению. В лодке, кроме меня, пятнадцать солдат и дополнение в виде Мескиагнунна, младшего сына энси. Юноша сам напросился в ночной рейд. Отбивая штурм, он не проявил себя. Мало того, приданные ему солдаты отступили. Если бы не подоспела помощь, присланная отцом, враг смог бы захватить город. Как догадываюсь, Мескиагнунну надо реабилитироваться, а рядом со мной, как он думает, это легче сделать. Мыслит он верно. Я постараюсь, чтобы он не погиб, иначе усложню отношения с Месаннепаддой. В отличие от старшего брата, туповатого и заносчивого, а потому более смелого и решительного, Мескиагнунна умнее, с развитой интуицией и логическим мышлением, что делает его трусливее и позволяет не наступать на одни и те же грабли во второй раз, но пока не хватает опыта, чтобы не наступать на незнакомые. Он сидит на кормовой банке рядом с кормчим, который рулит обычным веслом, придерживаясь изгибов темного контура низкого берега. Я сижу на носовой банке лицом к гребцам. Они без отбивания ритма слажено и тихо опускают обмотанные тряпками лопасти весел в воду, отклоняются ко мне, загребая, выравниваются, вынимая из воды весла, роняющие капли, заносят по-новой. Движения гребцов монотонные, убаюкивающие.

На противоположном берегу реки, вдали от нее, горит цепочка караульных костров, возле которых сидят часовые. Остальные вражеские солдаты спят на земле, подстелив трофейные овчины или одеяла. Они устали за день, изготавливая лестницы из срубленных фруктовых деревьев в окрестностях Ура, сколачивая большие и толстые щиты для защиты от стрел, в первую очередь моих, срезая и связывая в пучки тростник и насыпая в корзины землю, чтобы подновить насыпи во рву. Готовятся к третьему штурму. Первые два не убедили их, несмотря на понесенные потери, в бесполезности этой затеи. Как догадываюсь, припасы еды заканчиваются, всё, что можно было ограбить, уже обчищено, и надо или захватывать город, или уходить. Многомесячные осады, не говоря уже про многолетние, пока не в моде. Уйти — это значит, проиграть, подорвать свой авторитет. Ладно бы осаждала армия одного царства, а то сразу двух, причем считающихся самыми сильными. Если уберутся домой без победы, самым сильным станет Урим, и те, кто сейчас помогает Мари и Кишу, перебегут на его сторону. У проигравшего нет союзников.

В центре лагеря, где расположилась дружина из Мари и где горит больше всего костров, изредка слышится гавканье собак, а воины из Киша, как и прочие шумеры, не сильно почтуют этих животных, охранять свой сон доверяют редко, используют только для баловства, охоты и пастушества. Тем более, что воевать по ночам у шумеров не принято. Никто не запрещает, но шумеры — ярко выраженные «жаворонки», с темнотой не дружат, поэтому по ночам стараются не покидать жилища. Оправдываются, как обычно, злыми богами, которые обожают наказывать тех, кто шляется по ночам, помогают только ворам, покровителями которых и являются. Этим просчетом врагов из Киша я и решил воспользоваться.

— Поворачиваем, — тихо приказываю я кормчему.

Плоскодонка меняет курс влево, к правому берегу реки Евфрат. Идем под острым углом к течению, чтобы пристать выше вражеских лодок, вытащенных здесь на берег. На них подвозят в лагерь доски, жерди, продукты питания… Не то, чтобы эти поставки играли важную роль для осаждавших, просто мне стало скучно, захотелось раззадорить врага еще больше и, конечно, выпендриться перед жителями города Ур. Слаб человек на заслуженные восхваления, даже если живет слишком долго.

Лодка тихо высовывается носом на мель, замирает. Я жду, когда гребцы вытащат нос на сухое место, чтобы не замочить ноги. Не знаю, как другим, а мне не нравится ходить в мокрой обуви. Да и чавкает она, демаскирует. Часть воинов вылезает вместе со мной, достает из лодки горшки со сравнительно жидким битумом, в которые макают размочаленные концы пучков тростника — делают факела. Остальные пересаживаются на банках так, чтобы грести в обратную сторону, а кормчий с рулевым веслом переходит на другой конец лодки. У шумерских лодок и судов, и речных, и морских, как и у казачьих «чаек», корма там, где находится рулевой, а нос — с другой стороны.

Я иду первым. На мне кепи и морская форма из девятнадцатого века. Она темная, легкая, удобная и, что самое главное, привычная. На шее повязан черный платок, чтобы закрыть им светлое лицо по-ковбойски, когда доберемся до цели. На поясе висит кинжал. Сабля рукоятью вверх закреплена на спине, чтобы не била по ногам, не шумела, не мешала. Если все пойдет хорошо, она не потребуется. Лук и стрелы остались в лодке. За мной цепочкой шагают во главе с Мескиагнунном восемь человек в черных войлочных плащах. Младший сын энси идет налегке, чтобы быстрее убегать, а остальные несут охапки факелов и кувшины с жидкими нефтяными продуктами, которые я не могу классифицировать. Может быть, это нефть или какие-то ее фракции, в которых я не разбираюсь, но точно не бензин или солярка, с которыми имел дело всю свою первую эпоху, и не керосин, с которым был знаком в детстве. Я застал в двадцатом веке керосиновые лавки, лампы и примусы, а во второй половине девятнадцатого увидел, как они становились привычной частью быта.

Я замечаю впереди темные силуэты вытащенных на берег судов, останавливаюсь и шепотом приказываю идущим за мной:

— Ждите здесь.

Мескиагнунна и остальные семеро садятся на землю полукругом, спиной к речному берегу, откуда вряд ли на них нападут. Все проинструктированы еще до отправления в рейд. Они будут ждать здесь моего возвращения. Думаю, многие тоже бы справились с работой, которую предстоит мне проделать, но нет у меня доверия к бронзовым ножам. Резать они режут, только вот далеко бронзовым до стального. Так что пусть воины ждут. Если в лагере поднимется шум, прикроют мое отступление, а при необходимости придут на помощь. Если я не вернусь до навигационных сумерек, тихо отступят к лодке и поплывут в Ур, чтобы следующей ночью вернуться сюда за мной. Если попаду в плен, тогда мне будет плевать, что они будут делать дальше. Впрочем, у шумеров не принято брать в плен взрослых мужчин. Рабы из них получаются плохие. Сдался — получи топором по голове и сдохни.

Пригнувшись и стараясь идти бесшумно, я подбираюсь к ближнему речному судну, вытащенному носом на сушу. Оно широкое и длинное. Рядом лежат выгруженные жерди. Наверное, собираются изготовить из них лестницы. Я обхожу жерди и чуть не наступаю на спящего человека. Лежит на боку, подогнув ноги. Сперва принимаю его за подростка, а потом вспоминаю, что народ нынче мелок. Кожа на плече сухая и теплая, а борода и усы вокруг рта густые и жесткие. Умирает он долго. Горячая кровь из перерезанного горла хлещет фонтаном, запачкав мне левую руку. Отнимаю ее ото рта и долго вытираю о набедренную повязку трупа. Давно я не занимался этим делом, подрастерял навыки. Со следующим расправился быстрее. Начиная с третьего, вошел, так сказать, в рабочий режим. При этом думал, не убиваю ли какого-нибудь своего предка? Не случится ли «эффект бабочки» — и сорок четвертым президентом США станет белый? Умерли бы они, если бы я не появился здесь и кто был бы их убийцей? Следование основному инстинкту, как никакое другое занятие, подвигает к интеллектуальной эквилибристике.

Как мне показалось, на зачистку территории возле судов и сваленных в кучу грузов ушло часа полтора. Сколько человек зарезал — узнаю в аду, если все-таки доберусь до него, в чем у меня всё больше сомнений с каждым следующим перемещением. Может быть, вечная жизнь — это и есть ад? Выбросив из головы плоды рефлексии, направляюсь к ожидающим меня воинам. Иду в полный рост, не скрываясь. Замечаю их не сразу. Мог бы пройти мимо, если бы меня не окликнул шепотом Мескиагнунна.

— Все в порядке? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я, и мой голос звучит очень громко в сравнение с его шепотом. — Идите за мной.

Я привожу их к речным судам и сложенным в кучу доскам и жердям, ставлю перед каждым задачу, чтобы нанесли максимальный урон. Пока они выливают остатки нефтепродуктов из кувшинов на указанные мною цели и поджигают и разбрасывают факела, собираю трофеи. Самыми ценными сейчас считаются шлемы, особенно золотые или позолоченные, украшенные драгоценными камнями, но таких в этой части лагеря нет. На втором месте идут украшения из драгоценных металлов с ляпис-лазурью и сердоликом, особенно оранжево-красным, каковым этот становится после долгого нахождения на солнце. К тому же, сердолик широко используется в шумерской медицине: растертым в порошок лечат заболевания желудка, печени, раны, язвы, бесплодие… Перечень болезней, от которых он лечит, такой длинный, что меня удивило отсутствие повышения потенции. Что ж это за лекарство, если оно не дает то, с чего должно начинаться любое лечение?! Украшения мне попались возле сложенных в кучу продуктов. Там спали пять человек, наверное, купцы или чиновники, в общем, не бедные люди. С одного я снял два браслета и бусы, которые пока что украшение обоих полов, с остальных — браслеты, перстни, кольца. Третье место занимают бронзовые кинжалы. Сейчас бронза — это металл войны, а всё, что связано с ней, во все времена пользуется спросом. Этого добра было много, ия набрал их полную охапку. К тому времени уже горели все вражеские суда и лодки, а также выгруженные на берег штабеля досок, охапки жердей, груды корзин с продуктами, бурдюки с вином и пивом…

— Уходим! — приказываю я.

Хватая на ходу трофеи, урские воины идут за мной к нашей лодке. Мескиагнунна несет несколько кинжалов на перевернутом круглом щите. Так понимаю, набрал их не корысти ради, а хвастовства. Никто ведь не додумается спросить, он сам убил хозяев оружия или нет, всем и так будет ясно. За нашими спинами огонь разгорается все сильнее, подсвечивая нам путь. В лодке уже заждались, судя по тому, как дружно и радостно загомонили.

Я занимаю место на носовой банке, приказываю кормчему:

— Выходи на середину реки.

Гребцы дружно налегают на весла, лодка стремительно вылетает на середину Евфрата, где поворачивает вправо и, подгоняемая течением, еще быстрее летит к городу, мимо вражеского лагеря, в котором кричат и мечутся, выясняя, кто поджег их суда и припасы. Несколько человек пытаются вытащить из огня что-либо.

Я беру лук, встаю. Лодка качается слабо, но само ее движение создает некоторые трудности для стрельбы. У меня есть опыт стрельбы на скаку, но он другой. Первая стрела попадает не в того вражеского солдата, в которого целился, а в соседнего, который был рядом. Мои спутники решают, что именно так и задумывалось, и радостно восклицают. Я вношу поправку в прицеливание и со второй попытки попадаю верно. После четвертой моей стрелы вражеские солдаты начинают улепетывать подальше от пожара и берега реки, крича что-то про злых демонов. Их страх объясним. Когда не видишь врага, когда стрелы вылетают из темноты, черт знает кем посланные, начинаешь верить во всякую сверхъестественную хрень.

Мы пристаем к берегу у Речных ворот города. К тому времени на небе появляется молодая луна. Кстати, своего покровителя бога Нанна жители Ура изображают в виде полумесяца. Не знаю, у них ли переймут этот символ мусульмане или нет, но не удивлюсь, если это так. Нас уже ждут. Ворота, громко скрипя, открываются, на берег выбегает десятка три солдат. Они вместе с экипажем дружно хватают лодку и быстро затягивают ее внутрь.

Нас с Мескиагнунной встречают Месаннепадда и несколько старших командиров. Младший сын энси несет щит с трофеями перед собой, чтоб все видели. Умеет он пиариться. Моя добыча сложена в корзину. Впочем, мне нет нужды в хвастовстве. За меня это делают горящие вражеские суда.

18

Утром враги сняли осаду и, не солоно хлебавши, отравились восвояси. Само собой, не потому, что испугались защитников Ура, поверили в безрезультатность попыток захватить город. Они поняли и исполнили волю богов. Точнее, своего верховного бога Энлиля (буквально: Владыка-Ветер), к которому обратился за помощью Нанна, покровителя Ура. Ночью бог луны остался в подземном царстве, чтобы его свет не помешал исполнению замысла, и Энлиль послал на берег свою дочь Нанше — богиню рек, рыбной ловли, гадания и, не понятно мне, почему, справедливости. Не могу найти связь между рекой или рыбалкой и справедливостью. Слишком часто видел, как плохие люди и рыбаки, а таковыми, как нетрудно догадаться, являются все, кроме меня, ловили более крупную рыбу, чем я. Разве что гадание каким-то боком можно пристегнуть. Нанше, исполняя волю отца, сожгла суда и припасы, убила много воинов и вернулась в реку. Только после этого бог Нанна вышел на небо и осветил ее деяния. К тому же, как мне рассказали, под утро луна покраснела, словно напившись кровью.

Жители Ура тоже поняли намек бога Нанна. Они сделали вывод, что моей покровительницей является богиня Нанше, а некоторые даже высказывают крамольную мысль, что я — ее сухопутное воплощение. Недаром же я появился в этих краях из воды. Правда, из морской, но ведь рядом впадала река, а что стоит богине немного проплыть по морю?! К тому же, я слишком высок и белокож, впервые такого видят, и оружие, одежда и обувь у меня неземные, такое обычные люди изготовить не могут. То, что у меня не такой пол, как у богини — и вовсе ерунда! Боги принимают образ, какой им заблагорассудится. Исходя из этого, имя, которым я представился и которое непривычно для шумеров, забыли. Поскольку у них имена не делятся жестко на мужские и женские, меня теперь называют Нанше или Ур-Нанше, что можно перевести и как Нанше из Ура, и как почитатель богини Нашне.

Я ознакомился с их мифологией и сделал интересное открытие. И раньше подозревал, что Библия — это антология писателей-фантастов, но думал, что только иудейских. Оказывается, немалый вклад внесли шумерские писатели и/или, может быть, халафские. В том числе они сочинили сказку о Всемирном потопе. Шумерским Ноем являлся Зиусудра, царь и верховный жрец города-государства Шуруппака, расположенного выше по течению Евфрата. Кстати, шумерская версия, как по мне, более правдоподобна. Во-первых, откуда мог взять простой человек Ной столько денег на закупку материалов для ковчега? Во-вторых, где взял деньги на наем рабочих? В одиночку построить такую посудину невозможно. Шумерскому царю было легче решить оба этих вопроса. В третьих, Ной приступил к строительству в возрасте пятисот лет и закончил через сто двадцать. Правда, в этом случае у меня есть подозрение, что переводчики перепутали годы с лунными месяцами, и тогда сказка звучит малость правдоподобнее.

Вторым следствием вражеского отступления было назначение меня лугалем Ура и Урима. Я теперь второй человек в царстве в военное время и третий, после верховного жреца, в мирное. Это был жестокий удар по самолюбия Ааннепадды, старшего сына энси, но таково было решение совета старейшин, большую часть которого составляют командиры и старые опытные воины городской дружины. Наверное, парню посоветовали не спорить с богами. Что в ответ посоветовал им Ааннепадда — никто не признался.

Третьим, а может, это вытекало из второго, из нежелания упускать из семьи важный государственный пост, была моя женитьба на Иннашагге, дочери царя Месаннепадды. У шумеров вторую половину детям подбирают родители, относясь к браку, как к статусно-экономической сделке. При этом и у жениха, и у невесты есть право отказаться, что, как меня заверили, случается очень редко. Зная об этом, я отказался от старшей дочери царя, выбрал вторую, двенадцатилетнюю Иннашаггу, которая была моей дуальной парой.

Отца девочки мой выбор удивил:

— Она еще не созрела для брака. Бери старшую.

— Боги мне сказали, что старшая предназначена для другого мужчины, — объяснил я на понятном ему языке. — Я подожду, когда Иннашагга повзрослеет, а пока ее подменит Итхи. Ты ведь подаришь мне эту рабыню?

— И не только ее! — заверил Месаннепадда, которому, в принципе, было плевать, какую из его дочерей я выберу, лишь бы стал родственником.

Девушка тоже была не против. Да и кто бы на ее месте отказался стать женой прославленного воина, воплощения богини Нанше на земле?! Тем более, что женщины города Ура уверены на примере Итхи, что богиня рек, рыбной ловли, гадания и справедливости знает и то, как лучше ублажать партнерш в постели, и нашептывает мне.

Свадьба была скромной. Тут не принято как-то особо отмечать эту коммерческую сделку. Главным ее ритуалом было составление брачного контракта в двух экземплярах на глиняных табличках, в котором писец старательно перечислил, кто с кем вступает в брак и какое именно приданое у невесты, чтобы в случае развода могла это все забрать. Разводы здесь случаются редко, хотя сделать это не трудно. Основные причины — бездетность, воровство и неверность жены. Если жену ловили на воровстве, муж мог выгнать ее без возвращения приданого или сделать рабыней в своем доме. Мужской неверности не существует в принципе. Мужу разрешено иметь наложниц-рабынь и даже вторую жену, если от первой нет детей, но за связь с чужой женой может поплатиться большим отступным пострадавшей стороне и штрафом правителю, судье и писцу. Неверную жену, если муж не прощал ее, топили в реке или забивали камнями. Самое забавное, что оба эти наказания за такое преступление будут применяться здесь и в двадцать первом веке. Контракт заверяют своими печатями судья, писец, отец невесты и жених. Печати пока что цилиндрические, толщиной с палец или больше и длинной от двух до семи сантиметров, в зависимости от положения в обществе. Их «прокатывают» по табличке, выдавливая выпуклый рисунок. У царя печать длинная, толстая и красивая, из ляпис-лазури, с вырезанными, разделенными прямыми линиями четырьмя стадиями боя, в которых он скачет на колеснице и колет врагов направо и налево, а потом казнит попавших в плен. При этом враги ниже его вдвое. У судьи — меньше и из красного дерева, с атрибутами бога Иштарана, отвечающего за правосудие. У писца и вовсе из обожженной глины и маленькая, с какими-то черточками и атрибутами богини Гиштинаны, покровительницы писцов и толкователей снов. Видимо, истолковать каракули писца так же сложно, как и сон. Мне тоже предлагали сделать печать, но я объяснил, что у меня для этой цели есть перстень с «розой ветров». Её я и оттиснул на табличке, подтвердив, что получил в приданое за Иннашаггой двухэтажный дом в центре города, пять рабов, включая Итхи, ткани, ковры, самую разную посуду и участок земли, на котором до осады была финиковая роща, а теперь остались только молодые деревья и пеньки. Царю принадлежат еще семь финиковых рощ (поля под зерновые он не жалует потому, наверное, что приносят меньше дохода с единицы площади), и все постигла такая же участь. Если учесть, что плодоносить пальма начинает лет в десять, эту часть приданого можно назвать символической. Впрочем, я за невесту-принцессу тоже дал, если не считать ратные подвиги, чисто символический калым — трофейные бусы из сердолика, по цене равные дому, которые тут же были подарены моей жене, и пять кинжалов, а мог бы отделаться и вовсе одним кинжалом — цена рабыни, минимальная ставка за невесту.

Кстати, в контракте была указана точная площадь рощи в девяносто два сара (сада). Сар равен гарду (двенадцать локтей примерно в полуметра или шесть метров) в квадрате или в понятных мне единицах немного менее тридцати шести квадратных метров, что в сумме давало три тысячи квадратных метров или тридцать соток. При этом роща была неправильной формы. Шумеры разбивают участки на четырехугольники и прямоугольные треугольники, высчитывают площадь каждой фигуры и затем суммируют. Они до Пифагора научились вычислять площадь треугольника и даже круга, потому что им известно число π. У меня даже появилось подозрение, что известному греческому математику просто попался перевод на знакомый ему язык шумерской таблички, по которой здесь учат в школе, благодаря чему он и прославился. Еще шумеры знают ноль, десятичные дроби, умеют извлекать квадратный и кубический корень, решать уравнения с тремя неизвестными… Не помню уже, чему в каком классе учили меня, но предполагаю, что в математике шумеры достигли уровня шестого или седьмого класса советской школы, что приравнивалось к восьмому-девятому западноевропейской и десятому американской. Кстати, в Западной Европе до такого уровня знаний дорастут только в пятнадцатом веке и только благодаря греческим ученым, сбежавшим из захваченного турками Константинополя.

Дом находился неподалеку от дворца на сравнительно широкой улице, на которой могли разъехаться две повозки. На окраинах улицы попадаются такой ширины, что я, расставив руки, упираюсь ладонями в дувалы. По таким узким грузы перемещают на спинах людей или ослов. Во двор моего дома можно попасть через дубовые ворота по тоннелю под вторым этажом или через низкую, от силы метр сорок, деревянную дверь, оказавшись в небольшой комнате, которую я окрестил сенями. В ней стоит в нише кувшин с водой, которой рабыня моет ноги каждому вошедшему, и висит на колышке длинное и широкое полотенце из грубой шерстяной ткани, которым вытирают их. Ноги здесь моют чаще, чем руки. Вода стекает по открытому желобу в проходящую возле дома закрытую сточную канаву. Справа от входа дверь в тоннель, а по нему — во внутренний двор. Справа от тоннеля на первом этаже находятся конюшня, птичник и под кирпичной лестницей, ведущей на второй этаж, туалет с куском кожи вместо двери. Из туалета закрытый сток ведет по тоннелю к уличной канаве. Ближе к левой стороне двора находится колодец, сложенный из сырцовых кирпичей и рядом с ним овальное углубление-поилка. Ворот — кусок бревна с шестью деревянными спицами с одной стороны. Веревка из узких полос воловьей кожи. Ведро — тонкий бронзовый обруч диаметром сантиметров двадцать с прикрепленным к нему кожаным мешком. В левом крыле на первом этаже кладовые, а прямо — гостиная во всю длину крыла и шириной метра два. В ней принимают гостей, пируют. Кстати, вход в нее рядом с туалетом. Из гостиной вторая дверь ведет в маленький внутренний дворик, в котором находятся сложенный из сырцовых кирпичей стол для разделки жертвоприношений, большая глиняная чаша для сжигания их и идол — богиня Нанше с огромными сиськами и широченной задницей, а лицо выполнено очень правдоподобно. Вырезана статуя из кедра — довольно дорогого здесь материала. Рядом с идолом лаз в склеп, в котором можно хоронить родственников в закупоренных, больших, глиняных сосудах или их прах в маленьких. За городом есть кладбище, но там хоронят бедняков, могилы которых редко разоряют. Оказывается, у шумеров есть такая воровская профессия — разоритель могил, а у тех свой покровитель — Эрешкигаль, властительница подземного царства. Заодно она главная богиня города Гудуа, поэтому все шумерские разорители могил время от времени посещают этот город, чтобы попросить ее благословления. Не пойму, почему этих визитеров не берут на учет и не принимают к ним превентивные меры. Пойманного на месте преступления осквернителя связывают и закапывают рядом с потревоженным покойником. Сейчас склеп пуст, потому что предыдущий владелец увез своих мертвых родственников. Второй этаж уже, благодаря чему есть проход, защищенный полуметровым заграждением. Из заграждения торчат жерди, наклоненные во двор и поддерживающие навес из тростника, который защищает от солнца и дождя не только проход, но и часть двора, который в течение всего дня в тени. На втором этаже в крыле над тоннелем и в правом расположены спальни слуг и рабов, а над гостиной и в левом — хозяйские и гостевые. Впрочем, частенько и хозяева, и гости, и слуги спят на плоской крыше. Окон нет. Комнаты освещаются лампами, заправленными битумом, который здесь дешев, или кунжутовым маслом, которое намного дороже, для богатых. Только в одной комнате на втором этаже, где хозяйка занимается рукоделием, есть дыра в потолке, закрываемая на крыше деревянным кругом. Внешние стены побелены, а внутри гостиной и хозяйских и гостевых спален разрисовка из разноцветных полос и барельефов в виде выпуклых шляпок больших гвоздей.

Иннашагга, которую я называю привычным мне именем Инна, больше похожа на свою мать, в которой преобладают халафские, если не субарейские, крови: уж слишком светлокожая. Волосы у моей жены каштановые, лицо узкое, глаза темно-карие, нос тонкий и с маленькой горбинкой, пока что худенькая и плоскогрудая, но, судя по матери, довольно объемной женщине во всех местах, скоро наверстает недостающее. Инне нравиться быть женой: можно играть с куклами и в то же время быть хозяйкой в доме, не слушаться ни мать, ни старшую сестру, а только мужа, который к ней добр и снисходителен, разве что не позволяет чавкать во время еды, облизывать пальцы после застолья и заставляет пользоваться ложкой, десяток которых сделал по моему заказу столяр из пальмовых чурок, заготовленных врагами в теперь уже моей роще. Самые большие обиды на меня именно из-за ложек, к которым девочка никак не привыкнет.

19

Воды Евфрата медлительны и мутны. У меня подозрение, что муть не оседает по причине крайней лени. Вдоль берегов пока много тростника, а дальше — шеренги ив и других каких-то деревьев. Причем, чем выше по течению реки, тем меньше тростника и больше деревьев. Затем идут, разделенные каналами, поля, сады и рощи финиковых пальм. В двадцать первом веке, при его технических возможностях, здесь будет, за редким исключением, выжженная, пустая земля. Я пытался прикинуть, сколько человеко-дней надо затратить при шумерском уровне технического развития, чтобы нарыть столько каналов и водохранилищ? Цифра получалась фантастическая. При том количестве населения, которое проживает здесь сейчас, начать должны были сразу после Всемирного потопа. Шумерские каналы мельче и уже голландских, но их значительно больше на единицу площади. Наверное, потому, что задача у них прямо противоположная. Если голландцы осушают свои земли, то шумеры орошают. Как мне рассказали, во время весеннего паводка вода в этих каналах течет быстрыми бурными потоками, размывая берега, выплескиваясь на поля и сады, заполняя многочисленные водохранилища, из которых ее будут брать для полива в сухой сезон. Когда вода спадает, крестьяне засевают поля во второй раз, а потом принимаются ремонтировать каналы и копать новые. И так каждый год.

Пять больших плоскодонных речных лодок, конфискованных на время у купцов, движутся на веслах вверх по течению Евфрата и везут сборную роту солдат, семьдесят человек, в основном лучников. Направляемся мы к городу Урук, который осаждают ушедшие из-под Ура враги. Дела у них там идут не намного лучше. Посылают первыми на штурм примкнувших, а те не хотят умирать. Началось повальное дезертирство. Идем мы не для оказания помощи осажденным. Нет, помощь мы, надеюсь, им окажем, но не преднамеренно. Главная наша задача — взять добычу побогаче. Враги опустошили наше царство, выгребли всё, что нашли. До следующего урожая многие уримцы будут жить впроголодь. Если нам повезет, то наши семьи голодать не будут. Моя в любом случае не будет, но я решил, что денег (ценностей) лишних не бывает, их может только не хватать. Так почему бы не воспользоваться моментом и не общипать ослабевшего врага?!

Рядом со мной сидит Мескиагнунна. Сам напросился. Ночной рейд компенсировал его потери авторитета во время отражения первого штурма города, а теперь, как догадываюсь, хочет наработать задел на будущее. Роль его в отряде непонятна: то ли мой заместитель, то ли контроллер, то ли ученик, то ли все это вместе. В результате десятники выполняют только мои приказы, а солдаты — еще и младшего сына энси.

— Почему ты взял так мало солдат? — спрашивает Мескиагнунна. — Отец дал бы тебе больше, сколько попросил бы.

— Потому что для решения тех задач, которые я задумал, хватит и этого количества. Вообще-то, потребуется даже меньше, но тогда бы не хватило гребцов на лодки, увезли бы меньше трофеев, — объясняю я.

— А как ты собираешься захватить много трофеев с таким маленьким отрядом?! — недоумевает он.

— Увидишь. Но уж точно не буду нападать открыто на всю их армию, — отвечаю я и добавляю с умным видом: — Если не можешь съесть слона за один раз, ешь его по частям.

Я очень удивился, что в этих краях водятся слоны. Еще больше удивился, когда увидел их. Они меньше даже индийских, скорее, тянут на подросшего слоненка. Ноги короче, а тело гуще покрыто шерстью, словно являются промежуточным звеном между слонами и мамонтами. Их уже приучили, но пока что используют только, как вьючных животных и для перетаскивания по земле с помощью специальной кожаной упряжи стволов деревьев, больших камней…

Мескиагнунна задумывается. Наверное, прикидывает, как будет есть слона по частям и как животное позволит ему делать это.

Я поворачиваюсь, смотрю вперед. От Ура до Урука по реке километров пятьдесят-шестьдесят, скоро доберемся до границ этого царства. Наш главный конкурент в Южном Шумере, который сейчас называется Ки-Энги, расположен на левом берегу Евфрата, точнее, на большом холме неподалеку от реки, с которой его соединяют два широких и глубоких канала. Видимо, Евфрат здесь поменял течение, сместился западнее вследствие вращения земли. Может быть, в этом и причина ослабления города, который когда-то был главным в Шумере. Сейчас в нем проживает всего шесть-семь тысяч жителей. Покровителем города является Инанна, богиня плодородия и любви. В Уруке ей добавили обязанностей: присматривает еще и за семейной жизнью, правосудием, победой над врагами… Инанна — дочь Нанны, покровителя Ура, жители которого считают жителей Урука как бы своими взрослыми детьми, несмотря на то, что последние главенствовали над первыми не так давно по историческим меркам. Эта же богиня под именем Иштар покровительствует Кишу, армия которого сейчас осаждает Урук. Интересно, она не разрывается, выполняя свои обязанности?! Или обе воюющие стороны провинилась перед богиней и сейчас огребают? Второй вариант меня бы устроил больше.

— За следующим поворотом будет виден Урук, — предупреждает меня кормчий, который достался нам вместе с лодкой.

— Поворачиваем вон в тот канал, — показываю я на широкий канал впереди справа, на обоих берегах которого растут старые широкие густые ивы.

Длинные ветви деревьев свисают почти до воды. Кажется, что именно они и втягивают влагу, так необходимую дереву. Канал неровный. Пройдя по нему метров двести, мы становимся невидимы с реки.

— Здесь и остановимся, — решаю я. — Причаливай к правому берегу.

Канал всего метра на полтора шире лодок, поэтому в принципе не важно, к какому берегу мы пристанем. Кто захочет, тот перепрыгнет с дальнего берега на борт. Ловлю себя на мысли, что с возрастом становлюсь все более осторожным и предусмотрительным, стелю соломку даже там, где никто отродясь не падал.

20

Этот десяток и их командира я натаскал еще в Уре. Резать спящих — работа не сложная. Особенно, если они обленившиеся, потерявшие осторожность разгильдяи. Со стороны Урука они, конечно, выставили караулы, а вот нападения с тыла не опасаются. Их же так много — кто осмелится напасть?! Днем я присмотрел группу из пары сотен солдат, расположившуюся возле берега реки, в сторонке от остальных. В центре их лагеря большая куча из корзин, бурдюков, кувшинов и чего-то, накрытого циновками из тростника. Может быть, это все им привезли, в том числе и на двух плоскодонках, которые вытянуты носами на берег, а может быть, это трофеи, которые собираются погрузить и отправить домой. Солдаты чувствуют себя в глубоком тылу и, как следствие, относятся к службе безалаберно. Из них получится прекрасный тренажер для моих учеников.

На мне опять морская форма из будущего. Лицо ниже глаз закрыто черным платком, через который с непривычки трудно дышать. Стараюсь ступать бесшумно, как мои подчиненные, но получается неважно. Останавливаюсь возле спящего вражеского солдата, тормошу его через бурку за плечо.

— У-у-у… — тихо мычит он сквозь сон, упорно не желая просыпаться.

Когда вздрагивает, расставшись со сладким сном, зажимаю ему рот, окруженный короткими, колкими волосинами. Наверное, недавно укоротил бороду и усы. При всем своем высоком уровне развития, ножницы шумеры пока не изобрели. Изготовили для меня маленькие бронзовые для стрижки ногтей и подравнивания усов и бороды, которые пока что плохо растут на моем юном лице. Неторопливость, с которой я собирался разделаться с вражеским солдатом, чуть не спасла ему жизнь. Нутром почуяв опасность, он резко дернулся и чуть не выскользнул из-под кинжала. К счастью, не успел и не смог закричать. Распанахал ему горло от души и пару минут слушал, как булькает кровь и лопаются надуваемые из нее пузыри. Когда вражеский солдат затих, я выпрямился и жестами показал своим ученикам, что теперь их черед.

Смуглые, почти не различимые ночью тела в длинных черных набедренных повязках расходятся в стороны, каждое к своей жертве. С прискорбием делаю вывод, что выполняют работу они лучше меня. Им постоянно приходится резать скотину, а человек — самая хлипкая из животных.

Вскоре на небе появляется полная луна. Она такая яркая, что становится видно, как днем. К сожалению, в ближайшие дни она будет появляться так же рано, так что выбора у нас не было. Зато луна помогает разглядеть двоих спящих, которых пропустили мои подчиненные. Оба улеглись возле товаров, накрывшись от комаров циновками. Судя по кожаным шлемам на бронзовом каркасе, это не простые воины. У одного с окровавленной шеи я снимаю льняной гайтан с каким-то темным камнем, а второго на руке был, судя по весу и тусклому блеску, серебряный браслет, довольно широкий и с каким-то выпуклым орнаментом. Я засовываю мелкую добычу в карман штанов, а потом заворачиваю в войлочную бурку, которой укрывался убитый по соседству воин, их кинжалы в деревянных ножнах и шлемы. Под циновками обнаруживаю штуки материи. Здесь принято изготовлять ткань отрезами четыре метра длиной и три с половиной шириной. Наверное, это зависело от формы ткацкого станка, в которых не шибко разбираюсь. Видел в Уре и вертикальные, и горизонтальные, похожие на те, что встречал в Византии и средневековой Западной Европе. То ли ткацкие станки попадут туда отсюда, то ли там их изобретут во второй (или какой там?!) раз. Кстати, шерсть шумеры, за неимением ножниц, не стригут, а вычесывают и выщипывают. На ощупь ткань тонкая и дорогая. Вряд ли нашли ее в деревнях возле города. Наверное, грабанули купеческий караван. Может быть, две лодки в их лагере — призовые.

Мои подчиненные минут за двадцать зачищают весь отряд, о чем мне и докладывает шепотом десятник, низколобый и с сильно выпирающими надбровными дугами, из-за чего кажется прямым потомком обезьян.

— Пошли человека, чтобы привел сюда весь отряд, — тихо приказываю я, — а остальные пусть переносят грузы в лодки. Начните с тканей, что под циновками, и оружия и одежды убитых.

Солдаты приступают к делу, переносят оружие убитых и ткани, а потом — бурдюки, кувшины и корзины. Грузят, как попало, не заботясь об остойчивости и не боясь завалить места гребцов. На Евфрате штормов не бывает, а для сплава по течению много гребцов не надо. К ним присоединяются подошедшие воины, которые не принимали участие в зачистке.

Вскоре обе лодки нагружены по самое не балуй. Я сажаю на каждую по три человека — кормчего и двух гребцов — и отправляю в наш лагерь. Остальным приказываю оттащить трупы в реку. Пусть плывут в море, кормят рыб, раз не хотели нести службу, как положено, а их сослуживцы думают, что эти сволочи удрали с добычей. Мои подчиненные принимаются за это грязное дело, тихо бормоча какие-то слова. Мата в русском понимании у шумеров нет, а ругательства связаны с задницей и экскрементами. Половые органы и соединяющий их процесс являются обычными словами, не табуированными.

Я обхожу заметно опустевший лагерь вражеского отряда, убеждаюсь, что не осталось ни одного трупа, после чего приказываю своим подчиненным забрать оставшиеся трофеи.

— А на остальных не будем нападать?! — произносит огорченно Мескиагнунна.

— Не сегодня, — отвечаю я. — Нам надо до рассвета уйти подальше отсюда.

— Жаль! — искренне огорчается он.

— Твоя доля добычи поможет тебе пережить это горе! — шучу я, хотя догадываюсь, что юношу больше интересует возможность прославиться.

Он еще не верит, что богатые трофеи лучше всего прославляют воина.

21

Взяли мы ночью изрядно. Особенно повезло с тканями, шерстяными и льняными, часть которых оказалась выкрашенной в пурпурный цвет, именуемый у шумеров царским и разрешенный к ношению только царю и членам его семьи. Этот краситель добывается из морских моллюсков в Средиземном море и ценится очень дорого, потому что для покраски одного полотнища надо «выдоить» несколько сотен раковин. Треть этих тканей имела фиолетовый оттенок, который получается при смешивании пурпура с синим индиго и повышает цену еще процентов на десять. Этот цвет у шумеров называется божественным (предназначенным для богов), и в одежды из таких тканей облачаются только верховные жрецы и члены царских семей во время торжественных богослужений в храмах. Одна десятая часть добычи отойдет энси Месаннепадде, вторая — храму или, как здесь считают, богам, третья — мне. Оставшееся будет поделено на доли: Мескиагнунне — три, десятникам — по две, обычным солдатам — по одной. Уже сейчас на долю приходится не менее трехгодового солдатского заработка, и мы, к тому же, пополнили запасы еды и финикового вина, так что, если потребуется, можем задержаться здесь надолго. Да и свободное место есть еще для трофеев в лодках, которых у нас теперь на две больше.

Исчезновение отряда не вызвало особой реакции у командования мирийско-кишской группировки. Никто не искал их, не шел по нашим следам. Зря мы готовились отразить нападение малого отряда и дать деру от большого по реке на лодках. Может быть, случаи дезертирства стали не в диковинку, а может быть, не до того было, потому что следующим утром безуспешно штурмовали Урук.

Поняв, что погони не будет, я начал подыскивать, кого еще общипать. Зверь сам прибежал на ловца. Отряд из полсотни семитских пращников и лучников забрел в наш район в поисках добычи. Мои дозоры обнаружили врагов заблаговременно. Мы встретили их на околице деревни, оставленной жителями, спрятавшимися в Уруке, и уже разграбленной кем-то. Возле единственного двухэтажного дома лежал высохший, голый труп старухи, наверное, рабыни. Предполагаю, что сама напросилась остаться, побоявшись, что не одолеет дорогу до города, или решила умереть быстро, что и случилось. Трупы здесь высыхают быстро, за несколько часов превращаются в мумию, поэтому не определишь, как давно наступила смерть. Деревню окружала стена высотой метра два, сложенная из сырцового кирпича. В стене было двое ворот на концах главной улицы. По обе стороны от обоих ворот было что-то типа сторожевого хода длиной метров по пять, на который вели лестницы в четыре ступеньки. Наверное, чтобы смотреть, кто у ворот, потому что для защиты стены были низковаты. Перелезть через нее, как и вышибить ворота — раз плюнуть. Ворота я приказал распахнуть: заходите, здесь никого нет!

Семиты шли толпой, без передового дозор. Ни щитов, ни войлочных плащей, ни копий, только пращи и луки. Уверены, что опасаться некого. Наверное, бывали уже здесь в предыдущие дни, а теперь решили еще раз обыскать или отдохнуть в тенечке, перекусить и отправиться дальше. Может быть, именно они и убили старуху. Уже где-то поживились: несколько человек несли узлы и корзины с добычей. Солнце припекало, поэтому двигались медленно, лениво, почти не поднимая коричневатую пыль босыми ногами, покрытыми ею до середины щиколоток.

Шумеры презирают кочевников-семитов, семиты презирают землепашцев-шумеров, но обойтись друг без друга не могут. Первые покупают у вторых шерсть, кожи, сыр, скот, в том числе так необходимых для пашен волов, отдавая взамен зерно, бобы, овощи, соль, вино, пиво и самые разные изделия ремесленников. Если по каким-то причинам (падеж скота, неурожай…) обмен не возможен, одна из сторон пытается забрать нужные товары силой. Обычно с одним городом (племенем) торгуют и считают как бы союзником, а со вторым воюют и считают как бы врагом. При этом союзники и враги часто меняются местами, образуются добровольно или насильственно межнациональные браки, часть кочевников, которым не находится места в племени, интегрируется в городскую жизнь, становясь врагами своих родственников. Классический пример единства и борьбы противоположностей, напомнивший мне отношения русских и половцев.

Я слежу за врагами через щель между стеной и створкой деревянных ворот, криво повисшей на кожаных петлях, из-за чего дальний нижний угол волочется по земле, пропахав в ней борозду. Рядом со мной у стены стоят пращники, а на сторожевом ходу присели лучники. По другую сторону улицы точно так же расположилась вторая часть отряда под командованием Мескиагнунны. Замечаю, что передний семит заметил меня, или что-то другое насторожило его, и замедлил шаг.

Не дожидаясь, когда враг приготовится к бою, выхожу на дорогу рядом со створкой ворот, чтобы она частично прикрывала меня, но не мешала стрелять из лука, командуя на ходу:

— Начали!

Лучники на сторожевых ходах встают, а пращники выбегают на дорогу и все вместе начинают обстрел. К тому времени я уже успеваю выпустить две стрелы. Первая попадает в семита, который шел за насторожившимся солдатом, успевшим уклониться и что-то громко прокричать. Вторую посылаю в толпу, и она сама находит цель. Дальше бью по удирающим. Двух последних снял метрах в двухстах пятидесяти от деревни, когда они уже, наверное, думали, что повезло, выскочили из засады. Никто не должен был уйти. Скрытность и внезапность — наше главное оружие.

Я засунул лук в сагайдак, вышел за ворота. На дороге в серовато-светло-коричневой пыли в самых разных позах лежали человеческие тела, из которых вытекала алая кровь, образуя комки темной влажной массы. Мои подчиненные добивали раненых и выдергивали из тел стрелы. Затем одним ловким движением как бы вытряхивали трупы из набедренников. Оружие и дешевые украшения складывали отдельно. Грязные набедренные повязки, короткие кинжалы, пращи и луки со стрелами — не самая ценная добыча, конечно, зато сколько радости от уничтожения без потерь такого количества врагов!

— В детстве я слушал рассказы отца о жестоких сражениях и был уверен, что только так и воюют — большими фалангами, лицом к лицу, глядя врагу в глаза. В этих сражениях с каждой стороны гибло столько воинов, сколько мы перебили сейчас, а в совсем кровавых — сколько вырезали ночью. Только вот мы не потеряли ни одного воина. Получается, что мой отец воюет неправильно? — проанализировав события, задал вопрос Мескиагнунна.

— Воюют по-разному: и так, как рассказывал твой отец, и так, как я, и еще есть много других вариантов. Главное, чтобы достиг своей цели ты, а не враг, и при этом потерял как можно меньше бойцов, потому что они — твоя сила. Сначала подумай и найди у врага уязвимые места и способ с наименьшими потерями нанести как можно больший урон, и не позволь ему сделать то же. Мы воюем так, как нам позволяет противник, просто не все используют имеющиеся возможности. Если враг не оставляет выбора, тогда сражаемся лицом к лицу, глаза в глаза, как рассказывал твой отец, но это худший вариант, в котором на исход битвы может повлиять случай. Научишься находить и реализовать возможности, навязывать врагу свой выбор — станешь непобедимым полководцем, — прочел я короткую лекцию по военному искусству.

— Брат говорит, что я слишком слабый, что никогда не научусь, — сообщил юноша.

— Это он никогда не научится, будет постоянно своим толстым лбом пробивать стены, пока лоб не треснет, — утешил я Мескиагнунна. — Командир не должен быть самым сильным, самым ловким или самым лучшим стрелком. Командир должен уметь принимать правильные решения, выбирать нужных исполнителей, мотивировать их и контролировать выполнение приказов.

— Но ты как раз самый сильный и лучше всех стреляешь, — усомнился он.

— Это среди вас я лучший, а у себя на родине был середнячком, — признался я.

— Хорошо, что нам не придется воевать с твоим народом! — якобы шутливо произнес юноша.

— Не придется, — уверенно произнес я.

Насколько помню, с потомками шумеров, иракцами, русские будут на одной стороне. Впрочем, не уверен, что в жителях Ирака будет течь хотя бы капля шумерской крови. Представителей дряхлых этносов, которые превращаются в беспринципных кровососов, уничтожают все, кому не лень, и во все времена. В двадцатом веке это делали турки с армянами, немцы с евреями и цыганами, колонизаторы-западноевропейцы с неграми…

22

Этот табун из пары сотен диких лошадей и ослов пасся на очень большом, десятка в три буров (сто восемьдесят девять гектаров), поле полбы-двузернянки — окультуренной дикой пшеницы с ломкими стеблями и плотно заключенным в чешую зерном, что затрудняет обмолот, зато неприхотливой. Я застану ее в Европе в восемнадцатом веке, а возможно, и позже росла, только на глаза не попадалась. Для обработки такого поля требуются сорок человек, поэтому обычно владеют такими цари или верховные жрецы храмов. Урожайность здесь выше, чем будет в средние века в Европе, в среднем пятнадцать-восемнадцать центнеров с гектара, а если учесть, что за сезон собирают два урожая, то такое поле может прокормить уйму народа. Колосья давно срезали, но поле все еще было покрыто полегшей, высокой стерней, которую с удовольствием поедали непарнокопытные.

Охранял табун десяток солдат-семитов, которые сидели и лежали на берегу канала под раскидистой ивой, и пара собак. Они заметили приближающийся к ним по ветру отряд из тридцати человек под командованием Мескиагнунна, но сперва решили, что это свои, из армии города Киша. Униформы сейчас нет, воины одной национальности одеваются примерно одинаково, так что шумера из моего отряда не отличить от шумера из другого населенного пункта. Первыми определились собаки, выбежав навстречу и залаяв на незнакомцев. Это тоже не насторожило семитов. Собаки лают на всех чужаков, каковыми для них является любой горожанин и даже кочевник из другого племени. Только когда Мескиагнунна заколол одну из собак, вражеские солдаты почуяли недоброе. Если бы он ударил ее древком плашмя, это бы сочли необходимой обороной, попыткой отогнать, а вот уничтожение собственности союзник себе бы не позволил. Семиты вскочили на ноги, готовя оружие.

— Вперед! — крикнул младший сын царя и, подняв копье над плечом, первым побежал на врагов.

Кочевники избегают рукопашных с шумерами, потому что к строю не приучены, копьем и щитом владеют хуже, предпочитают обстреливать с дистанции из луков и пращ. Сейчас дистанции была слишком короткой — и они начали ее увеличивать. Шумеры не отставали, чтобы не попасть под обстрел. Так они и пробежали с километр, пока не оказались возле сухого канала, из которого выбралась наверх вторая половина нашего отряда под моим командованием.

Десяток семитов мы расстреляли вмиг, прикончив заодно и вторую собаку. Трупы обшмонали и оттащили в водохранилище, расположенное рядом с полем, которое оно и питало. Пусть их поищут и поломают голову, куда делся табун и охрана? Может, заподозрят в предательстве, понизив и так, по слухам, низкий боевой дух осаждающих.

— Опять мы победили, не потеряв ни одного человека! — хвастливо произнес Мескиагнунна.

— Их было намного меньше, — поубавил я его радость.

— Это неважно! — отмахнулся он. — Если бы на них напал мой брат, то обязательно потерял бы кого-нибудь.

Младший брат всегда старается утереть нос старшему, не понимая, что утирает самому себе.

— Выдели людей, чтобы гнали табун к реке возле нашей базы. Будем переправляться на противоположный берег и следовать в Ур, — приказываю я.

— Куда спешить?! — удивляется юноша. — Давай еще повоюем!

— Надеюсь, враги не скоро отсюда уйдут, а если мы вернемся в Ур два раза с богатыми трофеями, нами будут восхищаться в два раза больше, — подсказываю я основы пиара.

— Тоже верно! — соглашается Мескиагнунна и делает глубокий вывод: — А если три раза вернемся с трофеями, будет еще лучше.

— Не совсем, — не соглашаюсь я. — С третьего раза начнут привыкать и восхищаться все меньше и меньше.

Мы добираемся до наших лодок, выводим их по каналу в Евфрат. Табун, подгоняемый уколами копий, с неохотой заходит в реку. Она здесь не широкая и медленная. Оба берега низкие и удобные. Единственная опасность — крокодилы. Они меньше нильских, длиной до трех с половиной метров, светло-оливкового окраса, иногда с черными пятнами. Живут в основном в заболоченной пойме и прибережных водах Персидского залива, по ночам охотясь в том числе и на суше. Иногда подымаются выше по течению Евфрата, где их сразу же уничтожают. Во-первых, чтобы не сожрали людей или домашний скот; во-вторых, не порвали сети и не поломали ловушки, съев заодно пойманную рыбу; в-третьих, из кожи делают много чего; в-четвертых, используют в пищу.

Мясо крокодила имеет вкус того, что он ест. Те, что я ел здесь, питались рыбой, и не очень мне понравились, а в бангкокском ресторане пробовал откормленных на курятине на специальных фермах: «Лапу дракона» — зажаренную со специями ступню крокодила — и омлет из крокодиловых яиц. В США кормовую базу выяснить не удалось, а угощался пирогом с крокодиловым мясом. В Индии так много народа, что не трудно догадаться, что там едят крокодилы, а мне предложили карри из них. Блюдо было слишком острым, отключало вкусовые рецепторы, поэтому не могу ни подтвердить, ни опровергнуть их рацион. Как по мне, самое лучшее — стейк средней прожарки из верхней части хвоста.

Мы сопроводили животных во время заплыва, готовые помочь им, ели начнут тонуть. Помощь не потребовалась. Все животные были взрослыми и крепкими. Другие в армии не служат. Десять солдат погнали их по противоположному берегу к городу Уру. Остальные медленно сплавлялись по реке, стараясь не сильно обгонять, для чего время от времени приходилось приставать к берегу и ждать. Погони не было. Надеюсь, пропажу списали на дезертиров-воров.

23

Пока что шумеры не придумали триумфальные шествия, но все равно встречали нас по высшему разряду. Задолго до того, как мы добрались до городских ворот, там уже узнали о наших победах и трофеях. Детвора и зеваки высыпали за ворота, чтобы первыми увидеть все. Сказать, что Мескиагнунна и остальных солдат распирало от гордости — ничего не сказать. Как минимум, по часу славы они себе обеспечили. Пусть теперь хоть кто-нибудь заикнется, что старший брат Ааннепадда лучше, как воин! На последней стоянке мы поделили добычу, и каждый солдат пришел домой не с пустыми руками, точнее, привез добычу на осле или дикой лошади, кому что досталось по жребию. Само собой, все дорогие ткани были распределены между энси, храмом и лугалем. Взял я себе и пару ослов для домашних нужд, и четырех диких лошадей, чтобы было, кого запрячь в повозку. Лугалю не положено передвигаться пешком. Высокая должность обязывает лениться.

Кстати, колеса у шумеров не из одного куска дерева, как у халафов в Лухтате, а из нескольких частей — вытянутого шестиугольника, который насаживался на ось, двух полукружий, вырезанных внутри так, чтобы плотно прилегали к первой детали, и двух планок скрепляющих все три части. Обод оббивался толстой кожей, обычно воловьей, чтобы не деформировался и не стачивался быстро.

Вечером весь отряд был приглашен на пир к энси Месаннепадде, для чего в зал втиснули еще два стола, поставив их боком к первым двум и посадив за них простых солдат. Для них попадание на пир к энси и так великая честь. Как положено лугалю, я сидел во главе левого стола. Место справа от меня занимал Мескиагнунна. Его брат Ааннепадда перебрался на место справа от отца. Встречаться взглядами со мной старший сын энси избегал, что предвещало мне обязательные сложности, как только его отец отправиться в подземное царство.

Слева от Месаннепадды сидел некто Гильгамеш из Урука, сын верховного жреца урукского храма Ана, бога неба, который раньше возглавлял пантеон, а затем по каким-то причинам, ведомым только богам, уступил трон своему старшему сыну Энлилю, богу воздуха. Гильгамеш тайно выбрался из осажденного города и прибыл в Ур просить помощь. Гостю было лет двадцать. Высок, крепок. Волосы черные, курчавые, зачесанные назад и перехваченные широкой алой лентой, завязанной большим бантом, из-за чего напоминал мне школьницу. Борода средней длины заплетена на много косичек, завязанных алыми льняными прядями. На шее массивный золотой обруч, к которому спереди был прицеплен малюсенький золотой пастуший посох — атрибут бога Ана, который я сперва принял за стилизованный крестик. На каждом предплечье, ближе к локтю, по широкому, разомкнутому, золотому браслету с батальными сценами. На среднем и безымянном пальцах правой руки и указательном левой по золотому перстню с сочно-синей ляпис-лазурью. Набедренная повязка голубого цвета повязана, как у Месаннепадда, чтобы, наверное, если кто-то сразу не догадается по золотым украшениям, по ней понял, что имеют дело со знатным человеком. С первых же минут меня поразила в нем демонстративная самоуверенность, которой обычно страдают впечатлительные и закомплексованные люди. Имя было мне знакомо по исторической литературе. Правда, писали, что это мифологический персонаж, натворивший столько подвигов, сколько сумели совершить только три греческих героя — Геракл, Одиссей и Тезей — вместе взятые. Впрочем, не важно, на что ты на самом деле сподобился, важно, как сумел рассказать. Вот по рассказам моих воинов мы во время рейда перебили не меньше тысячи вражеских солдат. Думаю, через неделю эта цифра удвоится, а через месяц утроится, если к тому времени не появится новый объект для сочинительства. А выдумывать наш гость умел, фантазия у него была буйная. Один только его рассказ о ночном прорыве из осажденного города чего стоил. От его ударов вражеские солдаты штабелями падали направо и налево. При этом Гильгамеш постоянно повторял, как припев: «Хотите верьте, хотите нет!». После того, как он рассказал, как ударом весла уложил сразу трех вражеских солдат, я поверил, что передо мной тот самый Гильгамеш, о котором сочинят целый эпос и который будет служить примером для подражания многим поколениям романтичных прыщавых подростков и способом навариться для циничных старых поэтов. Нация начинается с мифа и превращается в миф для других наций.

Серьезные переговоры с Гильгамешем прошли на следующее утро в рабочем кабинете энси Месаннепадды. Это было сравнительно большая, прямоугольная комната, в которой вдоль трех стен были платформы для сидения, застеленные овчинами. Кроме правителя и просителя присутствовал я, как лугаль, Ааннепадда, Мескиагнунна и пятеро старых воинов, командиров батальонов. Говорили на сухую. Видимо, пьяные россказни Гильгамеша больше слушать не хотели.

— Объясни, зачем нам идти на помощь энси Думузи? Разве он помог нам, когда враг осаждал Ур? — задал вопрос Месаннепадда. — Наши боги помогли нам отстоять свой город. Вот пусть и его бог, имя которого он носит (Думузи — бог-пастух, умирающий и воскресающий бог плодородия, муж богини Инанны, покровительницы Урука, поэтому энси этого города, став заодно верховным жрецом богини, считался ее мужем и носил это имя), защитит его.

— Вас зовет на помощь не энси Думузи, а жители Урука, которые уже давно ненавидят своего правителя, в том числе и за то, что не пришел вам на помощь. Тогда бы враги не напали и на нас, — ответил Гильгамеш.

— Мы поможем вам, а вы опять станете нашим врагом, — продолжил энси Ура.

— Если вы поможете снять осаду, жители свергнут Думузи, как не справившегося со своими обязанностями. Даже велика вероятность, что он умрет еще до окончания осады. Заверяю вас, что новый энси будет вашим другом и надежным союзником, более того — младшим братом, — сообщил гость.

Младший брат — это по-шумерски означает объявление себя вассалом.

— Новый энси — это ты? — спросил в лоб Месаннепадда.

— Выбирать будет народ Урука, но уверен, что мнение верховного жреца храма Ана сыграет свою роль, — скромно произнес Гильгамеш.

— Где гарантия, что через год-два ты не откажешься от союзнических обязательств? — задал энси Ура следующий прямой вопрос.

— Мы составим договор, что я твой младший брат, и прилюдно поклянемся в храме Инанны соблюдать его, — предложил гость.

Клятвопреступников шумеры казнят мигом, уверенные, что таким образом реализуют желание обманутых богов. Причем делают это свидетели клятвы, даже если они твои родственники, друзья или соратники. Иначе становятся сообщниками преступления, за что будут наказаны, если не людьми, так богами, что, по мнению шумеров, намного страшнее. Их боги такие выдумщики!

Чтобы дорваться до власти, этот парень был готов пожертвовать интересами своего царства, по крайней мере, до тех пор, пока жив Месаннепадда, что последний понял и потребовал больше:

— Как младший брат, ты должен будешь каждый год подносить мне подарок — шестьдесят гур ячменя.

Шумеры зерно считают не на вес, а на объем. Один гур — три тысячи шестьсот сил — чуть более трех тысяч литров. Не помню, насколько ячмень легче воды, но если брать от двух третей до трех четвертей, то получается от ста двадцати до ста тридцати пяти тонн. Запросил Месаннепадда не слабо по шумерским меркам, поскольку неквалифицированный рабочий получал всего полсилы ячменя в день, квалифицированный рабочий и солдат — две-три, а десятник и рабочий самой высокой квалификации — четыре. Подарка хватит на содержание многочисленной царской прислуги и еще останется.

— Я согласен, но только со следующего года, — сказал Гильгамеш. — В этом году собрать второй урожай не получится из-за осады. Нам самим не хватит.

— Хорошо, пусть будет со следующего года, — не стал давить энси Ура, после чего обратился ко мне: — Мы сможем помочь нашим младшим братьям из Урука?

— Конечно, — подтвердил я, поняв, насколько важно Месаннепадде подчинить Урук и стать самым сильным владыкой в Южном Шумере. — Наша армия в хорошем состоянии и горит желанием отомстить врагам за то зло, что они причинили нам.

— Я сам поведу войско, — решил энси Ура.

Видимо, понял, что если поведу я и выиграю сражение, то стану слишком знаменитым и влиятельным. Если же проиграем, то виноват буду я.

— Хорошо, — произнес я, хотя ничего хорошего в этом не видел. — С твоего разрешения я буду командовать передовым отрядом, который выйдет раньше и разведает ситуацию, выберет лучшее место для нападения на осаждающих Урук.

— Возьми столько людей, сколько тебе потребуется, — разрешил Месаннепадда.

24

Этот канал шире остальных, метров тридцать. Зачем нужен именно такой широкий — никто из моих воинов объяснить не смог. Посоветовали спросить у урукцев, которые его вырыли. Возле обоих берегов полосой шириной в полметра растет тростник. Его не выводят потому, что укрепляет берега, не дает им быстро размываться. На суше рядом с каналом растут высокие и широкие ивы и густые кусты. Если забраться в середину этих зарослей, то кажется, что находишься намного севернее, на юге России, пока еще не образовавшейся. Хотя наверняка там уже кто-то живет. Интересно, как сейчас называют себя обитатели Донецкого кряжа или Среднерусской возвышенности? Ладно, мне сейчас не до них. Я лежу в кустах, у самого края их, наблюдаю за вражеским лагерем, который примерно в километре от канала. Осада Урука продолжается уже четвертую неделю. Осаждающие устали и разуверились в победе, но не уходят, чтобы не потерять лицо. Если уйдут ни с чем, Киш и Мари перестанут принимать всерьез. Так что это типичный случай «уйти нельзя остаться». Ждут подсказки судьбы, чтобы поставить в этой фразе запятую в нужном месте.

Ближе к нам солдаты из Киша. Они заняли позиции на берегу Евфрата выше и ниже города. Солдаты из Мари предпочитают держаться подальше от воды. Как и положено потомкам кочевников, в большинстве своем плавать не умеют и реки, озера и каналы не любят. Кажется, что вражеский лагерь впал в спячку. Ближе к городским стенам еще маячат часовые в тени под навесами из тростника, а дальше все возлежат в тени, созданной с помощью самых разных подручных средств. Метрах в десяти от берега Евфрата сооружена длинная хижина из тростника. Наверное, в ней проживает Агга, новый энси Киша, старший сын убитого мной Мебарагеси. Это его первое самостоятельное руководство армией. Может быть, поэтому и не хочет снимать осаду. В случае поражение его могут и не впустить в город, избрав другого правителя. Шумеры предельно рациональны, содержат только тех, кто им нужен. Впрочем, такими же будут и другие народы до тех пор, пока не станут цивилизованными. Первый признак цивилизованности — подчинение трусливым ничтожествам и подонкам.

На ближней ко мне угловой башне города зажигают костер, небольшой, но испускающий черный густой дым. Наверное, добавили в тростник твердые куски битума. Дым поднимается почти вертикально вверх вместе с нагретым солнцем воздухом, постепенно рассеиваясь. Я наблюдаю за ним минут пять, после чего перевожу взгляд на вражеский лагерь.

Из хижины вышел человек в высоком шлеме-шишаке из кожи, натянутой на каркас из бронзы, скорее всего. Такие шлемы носят командиры. У солдатского шлема кожа натянута на каркас из прутьев или это просто высокая шапка, набитая овечьей шерстью, которая смягчит удар. Человек останавливается перед низкими шалашами, что-то говорит. Из укрытий выползают несколько солдат и налегке, без оружия, идут в нашу сторону. Наверное, за тростником для костров или других нужд. Из тростника здесь делают всё, начиная от циновок и заканчивая музыкальными инструментами — дудочками — и речными судами. Одно такое плавсредство, связанное из пучков тростника моими солдатами за пару часов, ждет меня у берега. Оно длиной метра три и шириной полтора. Оба конца загнуты вверх. Возле каждого кемарит по солдату с шестом.

— Подъем! — командую я, спускаясь к воде.

Оба солдата вскакивают и, как только я ступаю на это тростниковое убожество, перемещают его к противоположному берегу, упираясь шестами в илистое дно канала. Там нас поджидает еще четверо моих подчиненных. Я схожу на берег, и они вшестером поднимают тростниковую лодку, с которой течет вода, быстро уносят в кусты, где поджидают еще четверо солдат и их десятник.

— К каналу идут вражеские солдаты, спрячьтесь, — приказываю я десятнику. — Я уезжаю, а вы продолжайте наблюдение. Если вдруг вас заметят, в бой не вступайте, убегайте на север и только потом идите в наш лагерь.

— Будет сделано! — бодро произносит десятник, мужчина лет сорока с отсеченным левым ухом, от которого осталась только нижняя часть с мочкой.

Я пересекаю заросли, выхожу на поле. Там, в тени от ив, меня ждет повозка, запряженная четверкой малорослых диких лошадей. Я отвязываю вожжи от дерева, поднимаюсь в кузов. Оси у повозки неподвижные, поэтому для поворота надо делать большую дугу. Сплошные колеса приминают сухие, полегшие стебли ячменя со срезанными колосьями. Дикие лошади на ходу скубут их, пока ударами длинного кожаного кнута не разгоняю так, что им становится не до еды. Спидометра у меня нет, точно сказать не могу, но примерно с такой скоростью я гонял на велосипеде. Поля здесь большие. Обычно близко к городу находится собственность энси, его родственников, верховных жрецов и очень богатых горожан. Беднота владеет маленькими полями, которые далеко, у некоторых километрах в пятнадцати от города и Евфрата. На каждом углу поля стоит каменный столб или стела с высеченным на нем именем владельца. Разделяют поля каналы шириной от сантиметров двадцати до метра. Через них обязательно перекинут короткий широкий мостик, изготовленный из пучков тростника, обмазанных глиной, смешанной с битумом. Меня заверили, что такой мостик выдерживает даже груженую повозку. В Уре большую часть полей составляют ячменные, а, как мне сказали, чем севернее, тем чаще появляется полба. Еще сеют много кунжута, из которого давят масло. Сорго — в небольших количествах, а просо не видел ни разу, хотя климат для него подходящий. Рядом с каналами, где легче поливать, сажали лук, чеснок, репу, огурцы, горчицу, тмин, кинзу… Второе место после зерновых занимают финиковые рощи, изрядно прореженные осаждающими. Есть и сады с яблонями, грушами, сливами, гранатами, инжиром, но небольшие, наверное, только для ублажения знати.

До лагеря армии Ура ехать пришлось минут двадцать. Она прибыла только вчера к вечеру и расположилась в километре от Евфрата, чтобы с берега не была видна. Вроде бы враг еще не знает о нашем прибытии. В мирное время утаить такое количество людей было бы невозможно, но сейчас мало кто шляется в этих местах по суше, а всех, плывущих вверх по течению, задерживают по моему приказу. Месаннепадда сидит на пеньке от финиковой пальмы под большим навесом из грубой шерстяной ткани, натянутым между двумя молодыми деревьями и двумя воткнутыми в землю шестами. Рядом с ним прямо на земле устроились сыновья, Гильгамеш и командиры «батальонов». Они утоляют жажду ячменным пивом, которое из бурдюка наливает в бронзовые кубки раб лет двенадцати.

Мальчик — шумер, отданный в рабство отцом, арендатором земельного надела у энси, чтобы погасить долг. Отец имеет право отдать своих детей в рабство, но всего на три года. Впрочем, по окончанию этого срока может отдать еще на три, пока сын не достигнет пятнадцати лет и тогда сможет сам решать, подчиняться отцу или нет. Обычно подчиняются, потому что иначе придется уйти из семьи и влачить то же рабское существование, если не удастся попасть в дружину энси. Да и за неуважение родителей здесь побивают камнями.

Мальчик-раб достает из кожаного мешка еще один бронзовый кубок, на боках которого копейщики поражают львов. Хищники изображены маленькими, из-за чего кажется, что воины побивают домашних кошек. Наполнив кубок пивом, подает мне. Напиток выдохся и впитал взамен запах кожи. Одна радость — это жидкость, которая утоляет жажду.

— Что там? — интересуется Месаннепадда.

— Костер зажгли. Значит, гонец добрался, наш план приняли, — докладываю я и добавляю: — Враг пока не знает, что мы здесь.

— Это хорошо! — радуется энси Ура. — Значит, сделаем, как ты говорил.

25

Утро выдалось пасмурным и сырым. Дождь всю ночь думал, пойти ему или нет, и решил реализоваться в виде мелкой водяной взвеси, которая, казалось, неподвижно висела в воздухе. Попав на металлические предметы, она превращалась в крупные капли. Не лучшая погода для стрельбы из лука. Это на руку, скорее, нам, потому что у врага больше лучников.

В конце ночи вся наша армия подтянулась к городу Уруку, остановившись в паре километрах от него. Когда небо посветлело, первыми тронулись в путь колесницы. Их всего двадцать две. Хотелось бы сравнить их с танком с движком в четыре лошадиные силы, но не получается. И дело даже не в том, что часть запряжена ослами.

На моей возничим Мескиагнунна. Сам напросился. На нем, скорее всего, позолоченный, иначе был бы слишком тяжелым, бронзовый шлем, алая рубаха и черная войлочная бурка с нашитыми на нее бронзовыми бляхами овальной формы с барельефом в виде морды льва, застегнутая на шее золотой булавкой, такой же, какую будут называть английской, только большого размера и с головкой в виде цветка. Сверху шлем — гладкая полусфера, наполненная овечьей шерстью и льняной подкладкой, затем идет широкое кольцо с барельефом в виде переплетающихся веток с листьями, а ниже с боков опускаются наушники с дырками напротив ушных раковин и сзади — рифленый назатыльник. Зачем на назатыльнике сделаны сверху насечки — никто так и не смог мне ответить. Наверное, чтобы вражеское копье не соскальзывало. У переднего борта повозки стоит слева от центра в специальной подставке копье длиной чуть меньше двух метров и рядом прикреплены круглый кожано-войлочный щит и два кожаных мешка с шестью дротиками острием вверх в каждом.

Шлем у меня проще, из оловянной бронзы, более твердой, чем мышьяковая. Шумеры умеют получать чистую медь и потом смешивать ее с оловом. От бурки я отказался, потому что будет мешать стрелять из лука и махать саблей, но надел изготовленный по моему заказу трехслойный панцирь: сверху и снизу воловья кожа, а внутри слой войлока. Такой не пробьет ни стрела, ни камень, выпущенный пращой. Разве что копье при ударе двумя руками и топор с хорошего замаха. Снизу к панцирю прикреплен кожаный подол длиной до коленей, разрезанный по бокам, чтобы не стеснял при ходьбе. Может, с непривычки мне кажется, что этот панцирь тяжелее стального. Мои руки до локтя защищают кожаные наручи, а выше — свободно висящие полоски войлока. Ноги до колена прикрыты кожаными поножами. Слева висит на кожаной портупее сабля, справа — кинжал. Лук и колчаны со стрелами привязаны изнутри к правому борту повозки возле щита и копья длиной два с половиной метра в специальном креплении. Еще к обоим бортам прикреплены для меня по два кожаных мешка с шестью дротиками в каждом. Вооружены мы серьезно, из расчета на три человека экипажа. Третьего я брать не захотел, чтобы не путался под ногами.

Моя колесница первой переправляется через широкий канал по арочному мосту, сооруженному из камня, обожженного кирпича, тростника и битума. Глядя на него, у меня возник вопрос, сколько раз за свою историю человечество изобретало арку? Наверное, столько же, сколько и компас. Мост находится в самом начале канала, метрах в двадцати от берега Евфрата. Его охраняла дюжина вражеских солдат, которых мои «спецназовцы» вырезали по-тихому. Трупы, наверное, отправили в плаванье, а оружие и одежда лежат кучей рядом с дорогой. После боя вернутся сюда и поделят.

На той стороне, во вражеском лагере, уже проснулись. Солдаты, потягиваясь и почесываясь, шлепают босыми ногами к другому каналу, ведущему к городу, до которого им ближе, чтобы умыться или набрать воды для приготовления завтрака. Сперва они не обращают внимания на два десятка колесниц, которые неторопливо едут по вытоптанному полю от моста в их сторону, но под острым углом, будто собираются приблизиться и потом проехать мимо. Нас слишком мало в сравнение с осаждаюшими город, поэтому разве что любопытные пялятся. Только когда по мосту начинают переходить пехотинцы, вражеский лагерь замирает, обмозговывая увиденное. Обычно в атаку здесь, как и везде, ходят с криками, бряцаньем оружия и прочими звуковыми эффектами, должными запугать противника, а мы движемся тихо. В то же время, если мы союзники, то кто такие, почему о нашем приходе не предупредили заранее? Опытные солдаты начинают вооружаться. Они задницей чуют опасность. Другие так долго не служат.

— Вперед! — кричу я.

Мескиагнунна от души стегает длинным кнутом, умудрившись одним ударом зацепить сразу двух средних диких лошадей. Колесница начинает быстро набирать скорость и медленно подворачивать в сторону вражеского лагеря. Вслед за нами такой же маневр начинают проделывать остальные колесницы. Я бессознательно тянусь к луку, но вспоминаю, что стрелять из него с трясущейся повозки — только понапрасну стрелы тратить. С улыбкой вспомнаю советские фильмы о гражданской войне, в которой герои стреляют из пулемета «максим» с несущейся тачанки. Я бы посоветовал тому, кто это придумал, хотя бы удержаться за гашетку пулемета, не говоря уже о прицельной стрельбе, во время езды на тачанке по проселочной дороге, даже со средней скоростью. При попытке прицелиться у них будет шанс остаться с разбитой мордой, а особо непонятливые еще и зубов лишатся. Я достаю из мешка дротик с бронзовым наконечником и выжженной «розой ветров» на середине древка. Все дротики «именные». Если победим, его найдут и вернут мне. В противном случае повезет кому-то из врагов. Дротик с бронзовым наконечником сейчас стоит примерно столько, сколько солдат получает за месяц.

Мы приближаемся к молодому вражескому солдату, который долго и тупо смотрел на нас, а потом до него дошло. Он бежит, забавно откидывая назад кривые короткие ноги и не петляя. Наверное, анатомия ног не позволяет ему маневрировать. Я целюсь ему между лопатками, шевелящимися под загорелой до черноты кожей, но попадаю ниже и правее, в район печени. Вражеский солдат делает еще несколько шагов, все больше клонясь к земле. Упал он или нет, не вижу, мечу следующий дротик, который пролетает мимо, потому что правым передним колесом наехали на что-то и повозка резко накренилась. Дальше препятствий становится все больше, колесница как бы переваливается с бока на бок, не давая возможности прицелиться.

— Стой! — кричу я Мескиагнунне, который продолжает подгонять диких лошадей и время от времени метать дротики, причем довольно метко.

Младший сын энси выполняет мой приказ только после того, как толкаю его в спину и кричу почти в ухо. Юноша оборачивается, смотрит на меня горящими от азарта глазами, не понимая, почему надо прекратить такое увлекательное мероприятие. Да хотя бы потому, что мы сильно оторвались от своей пехоты. Часть врагов еще убегает, но те, что были ближе к городу, уже строятся, готовясь встретить нас стеной щитов. Рядом с ними лучники натягивают тетивы, а пращники раскручивают ремни с камнями

Я достаю лук и начинаю методично расстреливать бегущих. Завалил десятка два. Остальные или спрятались за щитоносцев, или, самые умные, перебрались на противоположный берег канала, куда на колеснице не доберешься.

— Возвращаемся! Разворачивайся влево! — кричу я Мескиагнунне, который загрустил, наблюдая, как я расстреливаю убегающих врагов и не даю ему делать то же самое.

Слева от нас канал, ведущий к городу. На противоположном его берегу стоят вражеские лучники и пращники, обстреливают наши колесницы. У нас есть погибшие и раненые. Одна колесница осталась без экипажа. Испуганные ослы тянут ее прочь с поля боя. Я посылаю пару стрел в стрелков на другом берегу канала, отгоняю подальше от берега. Затем беру щит и прикрываю им себя и своего возничего, который ведет колесницу параллельно каналу к Евфрату, к нашей пехоте, которая выстроилась в фалангу, чтобы занять место на ее левом фланге. Повозка кренится, наезжая на трупы и сваленное в кучи самое разное барахло. Убитых не много, может, пара сотен, но колесницы шуганули врагов хорошо, подорвали их боевой дух.

Миновав левый фланг нашей фаланги, Мескиагнунна начинает разворачивать колесницу. Процесс этот долог и требует много места. При этом надо не сцепиться с другими колесницами, которые проделывают такой же маневр, причем половина должны занять места на правом фланге. Там я вижу украшенную большими позолоченными шляпками гвоздей, забитых ровными рядами, колесницу энси и вторую, более скромную, с Гильгамешем. Оба не принимали участие в нашей атаке. Я убедил Месаннепадду, что место полководца — с основной частью армии, с фалангой.

Вражеская фаланга уже построена. Она короче и без колесниц на флангах. Маловато и стрелков. Союзники из Мари, лагерь которых у противоположной стороны Урука, пока не спешат на помощь. Скажу честно, я не надеялся на такую удачу, предполагал, что после налета придется сражаться со всем вражеским войском. Видимо, за время топтания под стенами Ура и Урука союзнические отношения потускнели.

Зато наши союзники не подвели. Когда между фалангами оставалось метров сто пятьдесят, открылись городские ворота и из них, как и было договорено, начали выезжать колесницы. Было их всего семнадцать, но находились в тылу врага. За ними пошла легкая пехота россыпью, а затем и тяжелая принялась строиться в фалангу сразу за городским рвом. Они должны были ударить в тыл всей вражеской группировке. Видимо, поняли, что помощи вражеской фаланге не будет, или увидели то, что от нас закрывал город — отступление марийцев — и вышли раньше.

Кишцы и примкнувшие к ним охотники за военной добычей быстро смекнули, что сейчас будет с ними, зажатыми с двух сторон многократно превосходящими силами, и, побросав тяжелые щиты и копья, ломанулись, кто куда. Часть кинулась к каналу, а перебравшись через него, ко второму, вслед за теми, кто спрятался там от колесниц. Остальные, огибая фалангу, легких пехотинцев и колесницы урукцев, побежали к лагерю своих союзников. Надеюсь, их там ожидает приятный сюрприз. Впрочем, добегут не многие. Наши и урукские колесницы погнались за убегающими врагами, поражая их дротиками и копьями. Началась самая приятная часть сражения — избиение побежденных, обезумевших от страха.

Мескиагнунна обернулся, ожидая приказа начать погоню.

— Можешь гнаться за ними один, — предлагаю я, забирая на всякий случай лук и полный колчан со стрелами, — но полководцу не пристало терять голову и гоняться за разбегающимися трусами. Полководец получает удовольствия от победы, а мелкие радости отдает своим воинам.

Был бы у меня верховой конь, я бы тоже погнался, а так приходится изображать из себя умного и опытного.

Мескиагнунна читать мои мысли не умеет, поэтому тяжело вздыхает и направляет колесницу к правому флангу нашей фаланги, где едет его отец, который, кстати, тоже не бросился колоть побежденных.

Зато Гильгамеш воспользовался шансом перебить пару сотен. Нет, судя по мифам, которые о нем сохранятся, недооцениваю его таланты. Он убьет сегодня пару тысяч вражеских солдат. Сотню Гильгамеш будет накалывать на копье одним ударом. Обвинить энси и лугаля Урука во лжи вряд ли кто-то осмелится, а Гильгамеш, как освободитель города от осады, уже на следующий день занял оба эти поста, потому что предыдущий правитель Думузи погиб во время преследования убегающих врагов. Ему в спину всадили дротик кишской работы, который попал между плотно пришитыми к кожаному доспеху, бронзовыми, овальными бляхами, пронзил тело под углом сверху вниз и вылез острием бронзового наконечника немного выше пупа. Стоя на земле, нанести такой удар человеку на колеснице невозможно даже мне, более рослому, дротик вошел бы снизу вверх. Разве что метатель стоял на возвышении, а Думузи проехал мимо него, не расправившись, пропустив за спину. Вот нисколько не удивлюсь, когда узнаю, что возница этой колесницы щедро награжден Гильгамешем!

26

Урук по площади больше Ура, хотя мне показалось, что плотность населения в нем ниже. В городе очень много храмов и площадей возле них. Сказывалось, что долгое время город был столицей всего Шумера. На этих площадях, как и в других шумерских городах, собираются жители данного района для решения важных вопросов путем прямого открытого голосования. Главное вече проходит на площади возле зиккурата. Рынки располагаются в других местах. Обычно в городе несколько маленьких специализированных, типа мясного, а главный находится за городскими стенами, на берегу реки или, как в случае Урука, от которого Евфрат отдаляется с каждым годом все дальше, на берегу канала. Кстати, рынки — рабочее место проституток. Их так и называют «шляющаяся по рынку». Городских стен в Уруке две: внешняя высотой метров восемь и с башнями метра на два выше и внутренняя, оставленная, видимо, на всякий случай, высотой метров пять и с башнями почти вровень с ней, ограждающая старую, центральную часть города, в том числе и Куллабу — священный участок, где находился храмовый комплекс Э-Анна богини Инанны, покровительницы города. Поскольку Инанна считалась богиней любви, Урук еще называли «городом священных «шляющихся по рынку», причем это не шутка. Зиккурат находится на платформе высотой тринадцать метров, длиной семьдесят восемь и шириной тридцать три, сложенной из белых известковых плит. Общая высота зиккурата метров тридцать. Рядом с ним дворец энси, облицованный обожженным кирпичом. Двор защищен стеной длиной метров тридцать и шириной двадцать. Перед входом во дворец платформа с тремя приземистыми толстыми круглыми колоннами по бокам, которые поддерживали деревянный навес, защищающий от солнца и дождя. Стена изнутри, платформа с боков и колонны украшали черно-бело-красная мозаика, имитирующая циновку. Именно здесь энси общался с горожанами по самым важным вопросам, по которым не находил консенсуса со старейшинами, именно здесь и собрал их Гильгамеш, чтобы сообщить о взятых им обязательствах перед Уром.

Я на этом вече не был. При принесении клятвы Гильгамешом в Уре я не присутствовал, сославшись на отсутствие почтения к их богам, поскольку, мол, поклоняюсь своим. Мне сказали, что нарушитель клятвы должен быть убит свидетелями или обязан убить их. Не то, чтобы я боялся этого шумерского мюнхаузена, просто не хотел с ним связываться в любом виде, и как палач, и как жертва, потому что хвастовство — самая заразная болезнь. О событиях на главной площади мне рассказал Месаннепадда, который принимал в них самое активное участие. Горожанам, как и старейшинам, сообщение их нового энси и лугаля не понравилось. Они было отвергли его, но Гильгамеш заявил, что в случае одобрения его действий, он пойдет вместе с нами на Киш, запросто завоюет этот город-государство и привезет столько добычи, что хватит на выплату ежегодной дани Уру и прекрасную жизнь всего города в течение сотни лет. Столетняя халява на горизонте лишили горожан разума.

— Дэо! (Пусть будет так!) — заорали они дружно.

После чего Гильгамеш во второй раз произнес вассальную клятву Уру, но теперь уже в храме Инанны и в присутствие старейшин и верховных жрецов Урука. Это настолько понравилось Месаннепадде, что позабыл, что поход на Киш не входил в его планы. А может, и входил, был тайной частью договора с Гильгамешом, о которой мне не соизволили сообщить.

Как бы там ни было, мне идея понравилась. Киш надо было добивать, пока он, потеряв много бойцов, слаб. Иначе залижет раны, учтет ошибки и опять нападет, но уже в союзе со всеми городами северной части Шумера, которая носит название Ки-Ури. Киш ведь является неофициальной столицей этой части страны, где преобладают семиты, и мечтает стать правителем и южной, называемой Ки-Энги. У идеи объединения Шумера есть много сторонников и в Ки-Ури, и в Ки-Энги. Как минимум, это поможет покончить с междоусобицами и направить объединенные силы на борьбу с многочисленными внешними врагами, которые, как мне рассказали, в последние годы стали нападать все чаще. Только я бы хотел, чтобы столица объединенной страны находилась в Уре, в котором я служу лугалем, а для этого надо завоевать Киш. Если бы я отказался идти на Киш, наверное, всё пошло бы по-другому. Но я согласился. Вот так вот незначительная по меркам шумерской цивилизации личная выгода — вшивая должность лугаля Ура — повлияла на ход истории целого народа.

27

Два десятка урукских плотников и столяров, специально взятых в поход, заканчивают изготовление тарана. Это большое устройство с деревянной платформой на восьми сплошных колесах, на которой двускатная деревянная надстройка, оббитая сырыми воловьими шкурами, постоянно поливаемыми водой, чтобы не высохли. К коньку — толстому верхнему брусу — прикреплены шесть толстых канатов, сплетенных из полос воловьих шкур, на которых внутри надстройки висит толстой бревно с бронзовым наконечником в форме головы так любимого шумерами быка, отлитым в Уруке по моим инструкциям. Такой таран в диковинку аборигенам, поэтому следят за работами с интересом и недоверием. Они пользовались обычными бревнами, не очень толстыми, с которыми работали несколько человек против ворот. Мой же таран стоит напротив длинной куртины высотой метров восемь и толщиной метра четыре. Она сравнительно новая, поэтому защитников на ней меньше, чем на других и особенно возле ворот, которых в городе Кише семеро.

— Готово, — докладывает старший плотник.

— Идите отдыхайте, — отпускаю я мастеров и приказываю отобранным солдатам: — Двигайте его к стене. — Затем поворачиваюсь к сигнальщику с красным флагом: — Маши!

Сигнальщик начинает размахивать флагом, давая знать другим командирам, что пора вести своих солдат на штурм города. Нападать они будут расслабленно, только лишь, чтобы все защитники города не сбежались к наиболее опасному участку — нашему. Плотники отходят метров на десять и останавливаются, чтобы понаблюдать, как будет работать их детище. Вместо них у тарана становятся те, кто будет толкать его, и щитоносцы, которые будут их прикрывать. Щиты очень большие, три на два метра. Каждый несут по два человека, держа на весу с помощью специальных рукояток. За такими щитами французские рыцари прятались от английских лучников, когда шли в атаку. Нынешним лучникам далеко до английских, поэтому и щиты всего в один слой досок.

Натужно заскрипев сплошными колесами, таран неохотно сдвинулся с места и, слегка покачиваясь право-влево, медленно покатился к городской стене. Следом за толкающими и щитоносцами шагают лучники и пращники. С ними иду и я. Один из солдат несет мой щит и запасные колчаны со стрелами. Отставая метров на двадцать, идут копейщики, которым придется в случае успеха забираться в город по обломкам стены

На куртине между зубцами стоят десятка три вражеских солдат. Они с не меньшим любопытством наблюдают за непонятным устройством. С дальнего расстояния я не могу рассмотреть выражение их лиц, но на испуганных людей не похожи. Наверное, им так же интересно, как и осаждающим, узнать, на что способна эта хренотень. С башен, ограничивающих куртину, прямоугольных, высотой метров десять и, судя по бойницам, трехъярусных, начинают лететь стрелы. Большая часть — в скаты надстройки. Наверное, потому, что эта цель самая большая, не промажешь. Несмотря на то, что воловьи шкуры лежат на твердой основе из досок, редкая стрела застревает в них. Из толкающих зацепили только одного и по вине щитоносцев, которые отстали, потому что таран начал набирать скорость.

— Медленнее! — громко кричу я, но из-за скрипа колес меня не слышат.

Таран все равно замедляется, потому что добрался до засыпанного участка рва. По моему приказу насыпали с верхом, с учетом проседания земли под тяжестью устройства. Передние две пары колес прошли нормально, а остальные начали сильно проседать. Толкающие налегли дружно, таки выкатили все колеса за пределы рва — и уперлись в стену. После чего полезли внутрь надстройки под участившийся перестук вражеских стрел и камней, попадавших в ее скаты. Бревно с бронзовой бычьей головой начало раскачиваться вперед-назад.

Я занялся отстрелом вражеских солдат. В первую очередь бил по тем, что на куртине, чтобы не смогли повредить таран. Они уже уронили на него несколько шаров, слепленных из глины и высушенных на солнце. Не хитрое, вроде бы, оружие, но при падении с высоты на голову, даже защищенную бронзовым шлемом, надолго выводят солдата из строя. Для того, чтобы проломить скаты тарана, надо шары побольше и, желательно, из обожженной глины. Защитники города этого пока не знают. Как и не приготовились вылить на него битум и поджечь, чего я боялся больше всего. Заметил, что при обороне городов почти не используют огонь. Наверное, потому, что все строения в городе пропитаны битумом, а огонь — оружие обоюдоострое.

Вместе с подошедшими со мной лучниками и пращниками куртина была довольно быстро зачищена. Осталась по паре лучников в башнях, которые стреляли через бойницы и были невидимы снаружи. Замечаешь только вылетающую стрелу. Я дважды сразу после ее появления выстрелил в бойницу и один раз с упреждением, но там, видимо, остались очень опытные лучники. Вреда они нам не наносили, поэтому не стал переводить стрелы понапрасну.

После первых ударов тарана осыпалось по несколько кусков обожженного кирпича, которым обложены стены снаружи. Результат был слишком слабым. Я уже подумал, что переоценил устройство. После пятого удара по стене пошли трещины. Сперва тонкие и короткие, потом все толще и длиннее. После десятого удара от стены выше того места, куда била бронзовая голова, обвалился кусок площадью метра три квадратных, оголив внутреннюю забутовку — утрамбованную смесь глины с мелко нарубленным тростником. Дальше дело пошло веселее. Таран стал заныривать в стену все глубже, а куски отваливаться не только выше, но и по бокам от него, поднимая тучи светло-коричневой пыли. Вскоре осел самый верхний кусок куртины с зубцами, придавил таран, но потом съехал влево и рассыпался на части. Стала видна сохранившаяся, внутренняя часть сторожевого хода, на которой лежал мертвый защитник города. Еще два удара — и часть стены в том месте, где бил таран, завалилась внутрь города, а то, что было над ней, осело, привалив бревно с бычьей головой. Оно уже было не нужно. Вместо куртины перед нами лежала куча обломков высотой метра четыре и с пологими склонами, преодолеть которые не составляло труда.

Я отдаю своему помощнику лук и колчан, беру щит, достаю из ножен саблю и командую копейщикам и лучникам и пращникам:

— За мной!

Балансирую на обломках стены, чтобы не свалиться и не застрять между ними, первым перебираюсь внутрь города. Возле упавшей туда груды мусора приготовились к встрече защитники города, десятка два человек. Наметанным взглядом определяю, что это ополчение. Среди них всего один опытный солдат, и тот старый и хромой. Припадая на правую ногу, он движется на меня, прикрываясь круглым щитом и выставив вперед копье с желтовато-белым костяным наконечником. Наверное, раньше сражался в фаланге. Первым ударом я отбиваю его копье, вторым бью сверху по голове в высокой кожаной шапке, набитой овечьей шерстью и предназначенной для смягчения тупого удара. Клинок легко рассекает кожу, немного вязнет в шерсти, но преодолевает и ее, а также кости черепа и верхний край щита. Замечаю расширенные, ошарашенные, черные глаза старого солдата, которые быстро заливает темная густая кровь. С трудом выдергиваю клинок и, приняв на щит укол другого копья слева, наношу удар вправо, по поднятой, незащищенной руке с булавой, рассекаю ее чуть ниже локтя, а затем поворачиваюсь к копейщику, который настырно и без сноровки тыкает в меня своим оружием, отбиваю щитом еще один укол, делаю шаг вперед и легко сношу ему голову с копной густых черных курчавых волос и длинной бородой, завязанной внизу белой ленточкой.

Подтянувшиеся за мной копейщики, лучники и пращники убивают и разгоняют остальных защитников города. К нам от главных ворот по улице вдоль стены спешит второй отряд кишцев, человек тридцать, все профессионалы, а за ними еще один, поменьше.

— Лучники и пращники, на стену, стрелять оттуда! — приказываю я, показав им на всякий случай саблей направление движения. — Копейщики, построились слева и справа от меня!

До начала штурма долго объяснял приданному мне отряду, кто и где должен находиться, когда ворвемся в город. То ли в горячке боя у них всё вылетело из головы, то ли, что скорее, решили, что дело сделано, пора грабить и насиловать. Причем для молодых воинов второе даже важнее. Только после вторичного окрика слева и справа от меня выстраиваются копейщики в неполных два ряда, чтобы перегородить всю улицу, не пустить врага на фланги. Через разрушенный участок стены к нам постоянно прибывает подкрепление из отрядов, атаковавших соседние куртины, и занимает места в заднем ряду, сперва втором, потом третьем… Лучники и пращники уже на сторожевом ходе рядом с проломом, принялись сверху осыпать стрелами и камнями атакующих нас защитников города, правда, не долго, потому что от главных ворот по сторожевому ходу подошел третий отряд и вступил с ним врукопашную.

Первый вражеский отряд остановился и построился в фалангу. Состоял он из воинов с обычными круглыми щитами, что намного облегчало мне задачу. Вперед они не шли, ждали второй отряд. Я тоже не вел свою фалангу в бой. Время работает на нас. Чем дольше простоим, тем больше у меня будет бойцов. Командир вражеского отряда, обладатель бронзового шлема-шишака, понимает это и, как только приходит помощь, ведет в атаку свою фалангу, в которой теперь три неполные шеренги. Строй держат хорошо, тренированные. Передняя шеренга держит копья на верхнем уровне, над плечом, вторая — на среднем, от пояса. Я опускаю щит, чтобы не смогли поразить меня стоящие во второй шеренге, действия которых мне контролировать менее удобно, надрубаю саблей переднюю часть копья вместе с бронзовым наконечником, поблёскивающим, недавно заточенным, который повисает острием вниз на тонкой недосеченной части, после чего бью стоящего передо владельца. Он успевает поднять круглый щит, который не спасает. Дамасский клинок рассекает щит почти до центральной бронзовой бляхи с орлом, раскинувшем крылья — символом Забабы, бога победной войны, еще одного покровителя Киша, а заодно и тело воина в кожаном доспехе от правой ключицы до нижней части грудины. Толкаю его падающее тело от себя, делаю шаг вперед и двумя быстрыми, с короткого замаха, ударами поражаю открывшихся мне справа двух вражеских солдат. Стоявший в третьем ряду копейщик начинает опускать копье, чтобы вступить в бой, но я бью по древку сверху, надрубаю и заодно выбиваю из руки. Обезоруженный, он пытается попятиться. Сзади, вместо того, чтобы работать копьем, на него напирает юный воин, совсем еще мальчишка, наверное, ополченец, выталкивает на меня. Я убиваю обезоруженного, а затем и сопляка, чтобы, не дай бог, не оказался в моей армии после сдачи Киша, когда уцелевшие жители города станут подданными энси Месаннепадды.

Есть такая категория, не знаю даже, как их назвать, пусть будут военнослужащими, которые для своих опаснее, чем для чужих. У них всегда в запасе несколько идиотских финтов, причем проделанных, как эти придурки считают, из лучших побуждений, которые приводят к смерти их сослуживцев и странным образом сохраняют жизнь им самим. Шумеры верят, что из поземного царства мертвых можно вернуться, если предоставить вместо себя другого человека, не обязательно по его желанию. Так вот, у меня сложилось мнение, что подобные горе-вояки явно имеют связь с царством мертвых, может, даже не подозревая об этом, и поставляют туда других вместо себя.

Вклинившись во вражескую фалангу, я повернул вправо, чтобы враги были ко мне правым боком, не прикрытым щитом, не способные действовать длинным копьем на таком малом пространстве, и пошел рубить их сразу в трех шеренгах, начиная с задней. Слабое место фаланги — вклинившийся в нее противник с коротким оружием. Длинное копье сразу теряет все свои преимущества, превращается в предмет, который мешает убегать. Как только кишские солдаты, кто стоял подальше, увидели, как я секу их сослуживцев, сразу побросали копья, а кое-кто и щиты, и побежали вдоль стены до ближайшей улицы, ведущей к центру города, и дальше по ней. Кто-то спрячется в своем доме, а схроны есть во многих, на худой конец используют склеп в священном дворике, рядом с почившими родственниками, которых чужие стараются не беспокоить; кто-то найдет способ перебраться через городскую стену на участке, где мало осаждающих или им не до одиночных беглецов; кто-то отдастся под защиту богов — спрячется в храмах, в которых места мало, зато больше шансов остаться живым. Поскольку война междоусобная, все считают себя шумерами и соблюдают шумерские законы, хотя среди кишцев больше половины — потомки семитов или дети от смешанных браков, поэтому попросившего защиту богов убивать или делать рабом не принято. Впрочем, возможны варианты, но только по отношению к отдельным личностям, выпросившим благими намерениями индивидуальный ад.

Мы идем к главным городским воротам, на башнях возле которых еще кто-то сопротивляется. Всегда найдутся плохие солдаты, которые слишком поздно понимают, что пора сматываться. К ним уже подошли по сторожевому ходу лучники и пращники, начали обстреливать. Завидев мой отряд, шагающий внутри города, последние храбрецы покидают свои позиции, разбегаются, кто куда. Ворота завалены изнутри землей и связками тростника. Рядом с ними сложен горкой разобранный мост через ров. Мосты пока не поднимают, а разбирают и заносят в город, чтобы после осады вернуть на место. Я приказываю десятку солдат, последним примкнувших к моему отряду, очистить подход к воротам и открыть их. С остальными иду по сравнительно широкой и прямой центральной улице к дворцу энси. Самая ценная добыча там, потому что храмы грабить нельзя. Всё-таки атеистом быть выгоднее.

28

Агга, энси Киша, был убит во время штурма его дворца, который располагался возле зиккурата и был защищен крепостной стеной высотой метров пять и четырьмя угловыми башнями. Нам даже не пришлось подтягивать таран, ворвались в крепость на плечах отступающего противника. Такова ли традиция у шумеров, или такой приказ отдал Месаннепадда, но убили всех, кто был на территории дворцового комплекса. Думаю, что все-таки первый вариант, потому что шумеры считают, что слуги и рабы должны сопровождать энси в царство мертвых Кур (Гора; у шумеров всё, что связано с горами, имеет отрицательный оттенок). Наверное, чтобы не скучал по пути туда. Ведь ему придется шагать до этой горы, а ближайшая — за пределами шумерской цивилизации, карабкаться на нее, затем где-то внутри нее переправляться через Реку Смерти, шумерский Стикс, на лодке под управлением шумерского Харона, который назывался «человеком с противоположного берега». Как я заметил, народы, которые будут жить в Месопотамии и прилегающих районах, тупо передерут у шумеров представление о мироустройстве, богах и много что еще, поменяв лишь имена и названия. Ветхий завет — и вовсе компиляция шумерских мифов.

Грабеж города продолжался неделю. Кишу мстили за многолетнее лидерство в Ки-Ури, подчинение себе соседних городов, взимание дани с них. К нашему войску прибилось много люду из всех городов, мимо которых мы проходили по пути к Кишу. Теперь им отмщение и они воздали. Само собой, и я поправил свое материальное положение, нагрузив три речных судна всяким барахлом и отправив по широкому каналу к реке Евфрат и по ней в Ур. Суда по каналу тянут ослы или бурлаки. Движение строго правостороннее, за ним наблюдают регулировщики, которые, как и их будущие коллеги из ГАИ (ГИБДД), будут не чужды мздоимства — еще один важный вклад шумеров в развитие человечества, который укоренится лучше остальных.

Я предполагал, что из Киша пойдем или по домам, или, если захватим мало добычи, в Мари. Всё оказалось сложнее. Быстрый захват Киша шибанул Месаннепадде в голову. Энси Ура решил захватить власть во всем Шумере, стать, как здесь говорят, правителем Калама. Для этого надо было получить согласие всех городов-государств и одобрение бога Энлиля, главный храм которого находился в Ниппуре. С согласием городов проблем не было. Оно, по большому счету, ни к чему не обязывало, разве что признавать Месаннепадду правителем Калама, а судьба Киша подсказывала, что лучше сделать это побыстрее. С Ниппуром было сложнее. Этот город-государство считается священным, духовным центром Шумера. В нем есть храмы всех богов высшего уровня, почти всех среднего и кое-кого из низшего. Он был первым шумерским городом на этой земле. Здесь боги передали черноголовым знания. Против него никто, кроме, конечно, окрестных варваров, не воюет. Это единственный город, где нет ни энси, ни лугаля, а правит верховный жрец храма богу Энлилю. Вот мы и пошли всей армией к нему на поклон, оставив в разоренном городе в должности энси Ааннепадду, старшего сына Месаннепадды. Титул лугаля Киша отец присвоил себе, потому что в шумерском языке выражение «лугаль Киша», благодаря игре слов, звучит еще и как «лугаль силы» или «лугаль воинства». Ни один вменяемый правитель, а Месаннепадду трудно было назвать психом, не отказался бы от такого титула даже ради сына.

Шли дольше, чем от Урука до Киша, хотя Ниппур находился между ними, ближе к последнему. По пути принимали клятвы верности городов, мимо которых проходили. Они раньше были в зоне влияния Киша, поэтому быстро, без колебаний переходили на сторону победителя.

За один переход до Ниппура вечером в наш лагерь прибыла на повозке, запряженной четырьмя крупными ослами, делегация из трех священников в фиолетовых льняных рубахах, подпоясанных кожаными поясами с круглыми золотыми бляшками, в которые была вставлена ляпис-лазурь — царь-камень шумеров. На выбритых головах у жрецов шапочки из белого войлока, а на ногах — сандалии из дубленой кожи. Вместе с ними пришли три десятка слуг и приехали еще две повозки, нагруженные продуктами, постельными принадлежностями и тентами. Месаннепадда встретил их лично и проводил к навесу из плотной шерстяной ткани, под которой собирался отужинать со старшими командирами.

Меня на переговоры не пригласили. Если я — земное воплощение богини Нанше, то и так знаю, что будут обсуждать и до чего договорятся, а если нет, то мне и знать не положено. Я хоть и не имею никакого отношения к богине, но догадался, чем закончатся переговоры. Жрецы всегда на стороне победителя якобы потому, что без воли богов сражение не выиграешь. Обсуждаться могли только условия существования города Ниппура при новом общешумерском царе. Поскольку права на престол у Месаннепадды были слабоваты, если не считать помощь богов, а круглым дураком он не был, значит, пойдет на уступки. Ему надо продержаться на главном троне несколько лет, чтобы подданные привыкли, после чего можно будет и подзакрутить гайки.

Переговоры продолжались недолго. После чего старших командиров пригласили на пир. Меня посадили рядом с Энкиманси, верховным жрецом храма богини Нанше — пожилым человеком с обвисшей и пятнистой кожей узкого лица и глубоко посаженными, черными глазами. Судя по маленькой голове, он был из семитов.

После того, как мы выпили по бронзовому бокалу финикового вина, жрец Энкиманси произнес, неотрывно глядя мне в глаза:

— Говорят, ты связан с нашей богиней Нанше.

— Впервые услышал о ней, попав на вашу землю, — честно признался я.

Уголки тонких, синевато-черных губ жреца скривились в легкой улыбке, будто разгадал детскую хитрость.

— И еще говорят, что ты непобедимый воин, что Киш захватили только, благодаря тебе, — сказал он.

— Непобедимых воинов не бывает, — возразил я и объяснил на понятном ему языке: — Когда-нибудь богам надоест вытягивать тебя из переделок и ты погибнешь. А Киш… — теперь уже я улыбнулся краешками губ, — …да, без меня его вряд ли бы захватили.

— Ты бы мог претендовать на те почести, которые получает Месаннепадда, — подсказал Энкиманси.

— Зачем они мне?! — искренне удивился я и, посмотрев на самодовольное лицо будущего правителя Калама, который решил, что схватил за яйца сразу всех шумерских богов, включая женский пол, произнес иронично: — Он даже не догадывается, на какое наказание обрекает себя!

— Ты необычайно мудр для своего возраста, — глядя мне прямо в глаза и медленно выдавливая слова, молвил верховный жрец.

В лихие девяностые в России был у меня знакомый боксер, перековавшийся в бандюки. На ринге в начале поединка, когда рефери напоминает правила боя, боксеры смотрят в глаза друг другу. Сумеешь переглядеть — считай, победил. Поэтому их учат пропускать взгляд противника сквозь себя и смотреть так, будто перед тобой никто и звать его никак. Этот взгляд помогал ему и при вышибании денег из бизнесменов. Утверждал, что большинство ломалось еще до того, как он начинал говорить. Научил и меня так смотреть на тех, волю кого надо подавить. Я редко пользовался таким взглядом. Только когда на меня начинали давить, как сейчас.

— А ты знаешь мой возраст?! — иронично бросил я и пропустил его взгляд сквозь себя, чтобы понял, что зря тужится, что для меня он никто и звать его никак.

Заодно попытался вспомнить, сколько мне сейчас лет? После первых перемещений подсчитывал, а потом надоело. Где-то лет четыреста-пятьсот уже, наверное, оттянул. С другой стороны, если отсчитывать от года рождения, мне сейчас минус четыре-пять тысяч лет. Даже не знаю, какая цифра покажется удивительней жрецу. Впрочем, согласно шумерской мифологии, первые их цари, как и положено, потомки богов, жили и правили по несколько тысяч лет. Так что и мой возраст для их расширенного разума в пределах разумного.

Энкиманси потупился на несколько секунд, позабыв о еде и питье, после чего сменил тяжелый, буравящий взгляд на боготворящий и произнес раболепно:

— Мы готовы выполнить любую волю богов. Нам бы только хотелось точно знать их волю.

— Их воля — опять сделать Ки-Ури и Ки-Энги одной страной, лишенной междоусобиц, богатой и процветающей, способной отразить нападение любых врагов, — догадавшись, за кого меня принимают, объявил я.

Нормальные боги ведь именно об этом и должны радеть для своих слуг. Впрочем, после ознакомления с местными мифами, у меня возникли большие сомнения на счет адекватности шумерских богов. Скорее, они заботились, чтобы слуги не расслаблялись, не зажирались и вообще не скучали.

— Поэтому мы должны помогать Месаннепадде? — задал он вопрос.

— Да, — подтвердил я, помогая своему тестю, но на всякий случай сделал оговорку, потому что не все выдерживают испытание властью: — Пока он исполняет волю богов.

— Мы будет помогать ему и его непобедимому лугалю, — как догадываюсь, от лица всех верховных жрецов Ниппура и не только присягнул на верность Энкиманси.

И тут меня пробила интересная мысль. Не привык я подчиняться кому-либо, даже если это близкий родственник.

— Думаю, как лугаль, я не буду нужен Месаннепадде в ближайшее время. Я бы не отказался стать лугалем и заодно энси другого города, — высказал я пожелание, уточнив с улыбкой: — Не Ниппура, конечно же!

— Наверное, Лагаша, энси и лугаль которого Шагэнгур погиб, защищая Киш? — подсказал верховный жрец. — Кому, как ни Ур-Нанше, править в городе, которому покровительствует богиня Нанше?!

О городе-государстве Лагаш я знал только, что находится юго-восточнее Ниппура и севернее Ура, на канале, соединяющем реки Тигр и Евфрат. На востоке он граничит и постоянно воюет со страной Хэлтамти, которую шумеры называют Ниш, а ее жителей эламитами. Страна эта такая же раздробленная, как и Шумер, главным городом является Суса. Время от времени эламиты отдельными городами или по несколько сразу нападали на Шумер и одно время владели Кишем. Они считаются прекрасными, по нынешним меркам, лучниками, часто служат в армиях шумерских городов, особенно северо-восточных. У некоторых видел композитные луки, усиленные роговыми пластинами на «животе» и сухожилиями на «спине». Таким лукам, конечно, далеко до моего, но в сравнение с простыми, которыми пользуются шумеры и семиты, они были мощнее при одинаковом размере, что важно для стрельбы с колесницы и из крепостных башен. Я подумал, что приграничное положение Лагаша даст мне возможность не скучать.

— Пожалуй, Лагаш — это именно то, что мне подойдет, — сказал я таким тоном, будто Энкиманси угадал мое желание.

Больше всего нас любят те, кто уверен, что умеет угадывать наши мысли и желания.

— Уверен, что жрецы Ниппура сумеют подсказать Месаннепадде волю богов, — изрек удовлетворенный своей проницательностью верховный жрец.

После чего я сменил тему разговора, начал расспрашивать его о том, что он знает лучше всего — о переданных богами его народу научных знаниях. Меня поражала стремительность, с какой шумеры овладели таким большим массивом открытий в разных сферах. Рядом проживали точно такие же народы с примерно таким же или даже более высоким (семиты) уровнем пассионарности, но их эти знания зацепили, так сказать, по касательной. Это наводило на мысль о вмешательстве более высокой цивилизации, которых на планете Земля пока нет. Тем более, что, согласно мифу, знания им передал бог Эа, человек-рыба, у которого было рыбье тело, но под рыбьей головой (шлем скафандра?) скрывалась человеческая. Он весь день, находясь среди людей, ничего не ел (а как есть в скафандре?!) и на ночь погружался в море. Может быть, поэтому до сих пор большую часть шумерских жертвоприношений составляют рыбы.

29

Город Ниппур, точнее, его главный зиккурат богу Энки был виден издалека, за несколько километров. Зиккурат высотой метров тридцать и сверху донизу покрыт сине-зеленой глазурью. Ее получают при добавлении в заготовку какой-то темной землистой руды, содержащей медь. Кстати, шумеру умеют делать и стекло разных цветов. Их уровень изготовления стекла достигнут в Западной Европе только веке в шестнадцатом. При ярком солнце зиккурат словно бы горел сине-зеленым пламенем. Будь мой уровень образования и жизненный опыт такой же, как у нынешних обителей этих мест, я бы сразу поверил, что это жилище бога Энки, повелителя воздуха.

Нас встретили перед главными воротами верховные жрецы всех городских храмов. У каждого была внушительная свита из жрецов рангом пониже. В сумме это составляло не менее тысячи человек. Я еще подумал, что все население города — жрецы, и не понятно, кто же их обслуживает?! Оказалось, что на каждого мошенника приходилось не менее десятка обслуживающих его дураков, большая часть которых проживала за пределами городских стен, в многочисленных незащищенных деревнях. Ниппур находился в окружение шумерских государств, вдали от границ и зон грабительских набегов диких племен, а цивилизованные никогда не нападали на него. Все земли принадлежали храмам, все ремесленники и купцы города работали на храмы, каждый шумерский свободный мужчина обязан был хотя бы раз в жизни посетить Ниппур и пожертвовать его храмам что-либо. Представляю, какие богатства здесь скопились!

И придет день, когда все эти сокровища, накопленные веками и даже тысячелетиями, достанутся завоевателям. Нет такой великой империи, которую, в конце концов, не опустошили бы смелые сильные варвары. С некоторыми, включая Россию, это случалось по несколько раз. Я видел документальные фильмы о разграблении музеев Багдада и Каира, я слышал рассказы очевидцев о разграблении Константинополя, Пекина, Москвы, Парижа, я читал о разграблении Афин, Рима, Вавилона… Может быть, доживу до опустошения Нью-Йорка, включая музеи, в которых собраны сокровища, украденные из перечисленных ранее империй. Что-то мне подсказывало, что в двадцать первом веке я не дожил до этого момента всего несколько лет.

Наша армия расположилась за пределами города. В первый день внутрь пустили только старших командиров. Они вместе совершили жертвоприношения в главном храме богу Энки, потом каждый по отдельности — покровителю своего государства, своей семьи или любимому богу. Мне показалось, что храмам раздарили половину, если не больше, трофеев, взятых в Кише.

Как обладателю статуса, как минимум, полубога, от меня ничего не требовали, даже не намекали. Мне дали двух молодых жрецов из храма богини Нанше, которые часа три работали экскурсоводами — водили по городу, рассказывали истории и отвечали на мои вопросы. На ночь разместили в большой комнате двухэтажного гостевого дома, приставив трех слуг. Что им наговорили обо мне, не знаю, но мои пожелания выполняли так стремительно, что я стеснялся лишний раз побеспокоить. Ложе с периной мне согревала юная наложница с длинным именем, которое я сократил до Туту. Она не была похожа ни на шумерку, ни на семитку, ни на халафку, ни на субарейку и не имела понятия, какого роду-племени, но дело свое знала и занималась сексом творчески, на уровне французской проститутки из девятнадцатого века. Как рассказала Туту, научили ее искусству любви в храме богини Инанны, рабыней которого является. Наверное, и эти знания шумерам передал бог Эа, не снимая скафандр.

На второй день в город начали пускать солдат, чтобы и с них собрать долю от награбленного в Кише. Они заполнили все улицы, поэтому я решил отложить дальнейшее исследование города, отпустил молодых жрецов и остался в гостевом доме. Моим соседом был Мескиагнунна, с которым мы и коротали время до обеда, играя в Игру — главную настольную игру шумеров. Есть еще две, но они легкие, для детишек, поэтому имеют названия, а в эту играют почти все взрослые мужчины и многие женщины, и название ей не нужно. Сражаются двое на доске с двадцатью клетками в три ряда. Средний ряд из восьми клеток, а крайние из шести (две-вырез-четыре). У каждого игрока по семь фишек своего цвета. По очереди бросают кости — три тетраэдра (пирамиды) с двумя помеченными углами из четырех. В зависимости от количества помеченных углов вверху, делаются ходы. Надо провести свои фишки по всей доске и выйти, выкинув три непомеченных угла. Твоя фишка снимается с доски и начинает сначала, если на занятую ею клетку заходит противник. Самый кайф, когда у тебя на выходной клетке скопилось несколько фишек в ожидании выпадения трех непомеченных углов, позволяющих вывести сразу все — и противник сметает их. Это, конечно, не шахматы, но и посложнее нард или шашек.

От игры нас оторвал Месаннепадда. Он был чем-то смущен, поэтому первым делом потребовал виноградного вина, которого в Ниппуре делали больше и лучшего качества, чем в любом другом городе Шумера. Слуга подал ему вино в серебряном кубке с барельефами птицечеловеков на боках — богов низшего уровня. Выдув залпом кубок, энси Ура и со вчерашнего дня правитель Ки-Ури и Ки-Энги потребовал еще один, но сразу пить его не стал.

Поставив кубок на каменную скамью рядом с собой, Месаннепадда прокашлялся и сообщил виновато:

— Ур-Нанше, боги потребовали, чтобы я назначил тебя энси Лагаша, которому покровительствует твоя богиня.

Я сделал вид, что меня удивило это предложение:

— Зачем я тебе там нужен?!

— Я не хотел этого, ты мне нужен в Уре! — торопливо, словно боясь, что заподозрят во лжи и предательстве, выпалил он. — Я сказал жрецам, пусть еще поспрашивают богов, может, не так поняли.

— С богами спорить бесполезно, — смирено произнес я.

— Вот и я не хочу злить богов, — признался Месаннепадда, — поэтому сказал, что если ты согласишься, я возражать не буду.

— Если нужен в Лагаше, поеду туда, — согласился я, кинул кости и снес две фишки Мескиагнунна с выходной клетки, спас практически проигранную партию, после чего у меня было несколько ходов, чтобы выкинуть три непомеченных угла и выиграть, пока его фишки будут добираться до моей.

— Ты колдуешь, чтобы кости выпадали так, как надо! — в очередной раз обиженно воскликнул Мескиагнунна.

Это его типичное оправдание каждого проигрыша, которые случаются не так уж и часто, потому что играет он пока что лучше меня.

— Плохому игроку доска кривая! — насмешливо произнес я.

Доска, на которой мы играем, с золотой основой, перламутровыми, коралловыми, нефритовыми клетками и выдвижным, золотым ящичком для фишек, изготовленных из ляпис-лазури и желто-красного сердолика. Захватили ее в Кише. Раньше принадлежала энси Агге (царство ему подземное!), а теперь — мне.

— В Лагаше тебе будет скучно, — предполагает юноша, которому, видимо, не хочется расставаться со мной.

— Правителю скучно не бывает, — делюсь я жизненным опытом, потом вспоминаю, сколько мне сейчас лет по легенде, и добавляю: — Как любит повторять мой отец, подданные всегда найдут, как тебя развлечь, и чаще плохим, чем хорошим.

Месаннепадда тяжело вздыхает и говорит:

— Прав твой отец!

Видимо, шапка царя всего Шумера оказалась тяжелее, чем он предполагал.

— Значит, передать жрецам, что ты согласен? — спрашивает Месаннепадда.

— Думаю, они и без тебя знают, какое решение приму, — уверенно произношу я. — Посиди с нами, попей вина, а потом пообедаем вместе.

— Не могу, — отмахивается он, вставая. — Сейчас пойду с верховными жрецами в храм бога Ана приносить жертвоприношения по случаю закладки мной нового здания в его комплексе.

Бог неба Ан и его жена Ки (Мать-Земля) — родители всех богов высшего уровня и части среднего. Бог воздуха Энлиль — их старший сын. Почему бессмертный и не подверженный болезням и старости папаша вдруг ушел на пенсию и передал верховную власть сыну — вопрос на засыпку. Жрецы объяснить мне не смогли, сослались на непредсказуемое поведение богов. Подозреваю, что Ан и раньше был на вторых ролях, всего лишь мужем своей жены Ки, потому что тогда у шумеров был матриархат. Подкаблучник на роль верховного бога не тянул, поэтому мудрые слуги божьи после наступления патриархата отдали это место его старшему сыну Энлилю.

30

Лагаш переводится с шумерского языка, как «место, где ночуют вороны». Ворон — птица мудрая, где попало ночевать не будет. Основной покровитель города — богиня Нанше. Ей помогают брат Нинурта — бог южного ветра, счастливой войны, покровитель земледелия и скотоводства, символом которого являлась булава с двумя львиными головами, смотрящими в противоположные стороны, и его жена Гула — богиня врачевания, которую всегда сопровождала собака, считавшаяся здесь почти священным животным, что меня порадовало. По площади этот город-государство был самым большим в Шумере. Если граница других проходила в полутора-двух даннах (данна — около одиннадцати километров) от столицы, то здесь кое-где — в четырех. В подчинении Лагаша находились защищенные крепостными стенами города Гирсу, Нина, Уруа, Гуаба, Кинунир, Киэш и Энинмар и десятка три деревень разного размера. Значительную часть территории занимала заболоченная дельта Тигра, в которой проживали лишь «речные люди» на плавучих островах, слепленных из тростника и глины. Обитатели дельты были не воинственны, жили наособицу, платили небольшой налог шкурами крокодилов и снабжали лагашцев поваренной солью, вялеными и солеными рыбой и мясом, тростником в обмен на зерно, пиво, финики и вино из них, ткани, посуду, ножи и гарпуны. Когда-то Лагаш стоял на правом берегу Тигра, но постепенно, вопреки другим рекам, которые подчинялись вращению земли и сдвигались на запад, русло начало смещаться на восток. Сейчас Лагаш соединял с Тигром канал длиной полданна и шириной метров двадцать пять, который под названием Ининагена шел, подворачивая все больше на юг, к Шуруппаку, Уруку и реке Евфрат. Город был окружен пятиметровыми стенами с прямоугольными башнями такой же высоты и всего на пару метров выступающими вперед. Снаружи стены были облицованы обожженным кирпичом на битумном растворе. Главные ворота вели на юг к берегу канала Ининагена и назывались Канальными, вторые — на север к городу Гирсу вдоль канала, ведущего туда же, и носили, как и канал, его имя и последние — на северо-запад к Ниппуру и гордо именовались Священными. Улицы и дома не отличались от урских, разве что всё скромнее. И зиккурат был ниже, и дом энси меньше и не так щедро украшен росписью и мозаикой. Семья предыдущего правителя пропала бесследно. Я так и не смог допытаться, куда они делись. То ли мне не говорили, боясь, что буду преследовать жену и детей Шагэнгура, то ли не хотят сознаваться, что сами грохнули и ограбили. Скорее, второй вариант, потому что исчезло все имущество, включая слуг и рабов.

Я прибыл в город со своим имуществом, которое с трудом поместилось в пять речных барж. Рабов, которых после захвата Киша у меня стало три десятка, диких лошадей и ослов перегнали по суше. Дом и финиковый сад в Уре я сдал в аренду. Это была собственность жены Иннашагги, распоряжаться которой при жизни ее отца не имел права. Мало ли, вдруг она захочет развестись?! Пока что девочке такая мысль в маленькую симпатичную головку не приходила. Инна радовалась всему. Особенно ей понравилось путешествие по Евфрату и каналу Ининагена и прием, устроенный в нашу честь жителями Лагаша. Ее прямо распирало от счастья и самодовольства. Закроет глаза — дура дурой, откроет — жена энси и лугаля Лагаша.

Впрочем, лугалем я стал только на следующий день, когда делегация старейшин города во главе с Гунгунумом, верховным жрецом храма Нанше, предложила мне этот пост. Видимо, им передали из Ниппура волю богов, то есть, мое пожелание. Гунгунум имел длинную голову на толстой короткой шее, словно бы просевшей под тяжестью того, что поддерживала. На лице два старых, расползшихся шрама, наверное, приобретенных еще в детстве, пересекающих наискось правую щеку. Выражение лица смирённое, взгляд мягко обволакивающий. Всегда опасался таких людей, потому что они бьют только в спину и только тогда, когда уверены, что в ответ ничего не прилетит. Верховный жрец вручил мне символ лугаля — булаву с рукоятью из черного дерева и ударной частью в виде смотрящих в противоположные стороны двух львиных голов из электрума — сплава золота и серебра.

— Пусть под твоей защитой ни один враг не нападет на наш город! — высказал пожелание Гунгунум.

— Боги лучше меня защитят город, а от вас зависит их благосклонность, — напомнил я в ответ.

— Мы объединим наши усилия! — нашелся он и расплылся в англосаксонской улыбке — эталоне фальшивости.

— Нам придется сделать это в ближайшее время, чтобы решить спор с Уммой, — сказал я.

Город-государство Умма — наш северный сосед. Его земли граничат с землями жителей Гирсу. Между ними есть участок Гуэдинна, спор за который длился уже лет двадцать. Первыми освоили Гуэдинну жители Гирсу, но потом забросили, потому что земля сильно засолилась. Уммцы очистили землю и посадили там финиковые пальмы, которые более приспособлены к соленой воде и почве. Гирсцы вдруг вспомнили о праве первенства и вернули эти земли силой. Уммцы собрали войско и отбили участок. Гирсцы пожаловались в Лагаш, а те, видимо, догадались, что не справятся с Уммой и пожаловались Месилиме, тогдашнему энси Киша, под властью которого находились оба города-государства. По слухам, взятка лагашцев оказалась больше, поэтому Иштарана, бог правосудия, отвечающий в первую очередь за улаживание пограничных споров, нашептал устами жрецов его храма в уши энси Киша поддержать Лагаш. О чем и сообщала каменная стела, вкопанная в одном из углов участка возле канала. Услышав решение Месилимы, уммцы вырубили все пальмы и покинули Гуэдинну. Теперь они узнали, что энси Киша погиб, что власть над городом перешла к Месаннепадде, энси Уш, правящий ныне в Умме, вернул Гуэдинну себе, свалив стелу в пограничный канал. То, что Уш не разбил стелу на куски, я счел его неуверенностью в правильности свои действий и попробовал решить вопрос мирным путем.

— Кого бы ты посоветовал назначить руководителем делегации в Умму? — спросил я верховного жреца.

— Моего помощника Эмеша, очень способного молодого человека, — ответил он.

Эмеш можно перевести с шумерского, как Лето. Жрецу, носящему такое приятное имя, было под тридцать. Наверное, для Гунгунума он молод, но по меркам Шумера уже почти пожилой человек. Как и его руководитель, жрец источал смирение и мягкость, только с глазами не мог совладать: время от времени взгляд становился насмешливо-презрительным. Выслушав инструкции, как вести переговоры, Эмеша одарил и меня таким взглядом. Уж он-то получше каких-то там залетных правителей знает, как надо добиваться нужного результата!

— Завидую тебе, — произнес я.

— Почему? — удивленно спросил он.

— Потому что легче подчиняться дуракам, чем давать им инструкции, — ответил я.

Мне показалось, что он смутился. Не то, чтобы очень, но презрения во взгляде поубавилось.

— Если будешь следовать моим инструкциям и не добьешься результата, виноваты будем оба, а если не будешь следовать и не добьешься, виноват будешь один, — подсказал я.

— Я всё сделаю, как ты сказал, энси! — поклонившись, заверил жрец.

Второго гонца я отправил к Месаннепадде. Это был мой раб, точнее, часть приданого жены, по имени Шешкалла, тридцати трех лет, женственный и любящий наряжаться. Судя по синим глазам и темно-русым волосам, из субареев. Сам он не помнил, какого рода-племени, потому что был захвачен маленьким. Итхи посоветовала взять его, когда Месаннепадда предложил мне самому выбрать рабов. Я сперва подумал, что у нее роман с Шешкаллой, но потом узнал, что его в юном возрасте сделали педиком. Как и положено пассивному гомосексуалисту, Шешкалла отличался умом и сообразительностью. Когда тебя имеют все подряд, но при этом ты не женщина, начинаешь накапливать опыт обоих полов.

— Сначала расскажешь Месаннепадде о захвате Гуэдинны. Думаю, он и сам знает. Потом объяснишь, что, если я прощу это, завтра у меня все соседи начнут отрезать куски. Мне не нужна его военная помощь, а только политическая. Пусть проинформирует всех своих новых поданных, что разборки между Уммой и Лагашем — это наше и только наше дело, никто не должен вмешиваться, — проинструктировал я.

— А если он откажется сделать так? — задал вопрос Шешкалла.

— Скажешь, что ты не знаешь, как я отнесусь к этому, мои мысли тебе неведомы, но ты слышал, что меня считают человеком, который хорошо помнит, кто ему помог в трудную минуту, а кто нет, — ответил я.

— …и кому он помог, — подсказал раб.

— Нет, это не говори ни в коем случае. Люди не прощают тех, кому должны. Только то, что я сказал. Месаннепадда и сам помнит, чем обязан мне, — произнес я. — Если все-таки откажется помочь по любой причине, прими эту новость с пониманием, как будто именно такой ответ и ждал от него.

— Нам без его поддержки будет трудно, — сделал вывод Шешкалла.

— Зато я не буду должен помогать, когда ему потребуется поддержка, — сообщил я.

Месаннепадда все еще был в Ниппуре, строил служебные дома в храмах, благо добычу в Кише хапанул знатную. Верховные жрецы не стали сообщать ему «волю богов», выдали признание правителем всего Шумера за собственную инициативу, за которую Месаннепадде пришлось щедро заплатить. Мне было интересно, всю ли добычу у него выгребут или все-таки что-нибудь оставят?!

Мне нужна была его поддержка. Я надеялся, что она будет не только политической, но и военной, что пришлет мне пару сотен копейщиков. Мой предшественник ушел в Киш с пятью фалангами (триста тридцать человек) — почти со всей своей армией. Вернулось чуть более фаланги. Остальные или погибли в бою, или перешли на службу к победителю. В Лагаше осталась лишь сотня эламских лучников, которые выполняли функцию городской стражи. Их считали негодными для рукопашной бойцами, но, как хороших лучников, ценили при защите городов. Были еще и отряды храмов, общая численность солдат в которых превосходила армию предыдущего лугаля, но, как я догадывался, мне их не дадут всех. В лучшем случае выделят сотню-две, а в армии Уммы около семи сотен копий, не считая храмовые отряды.

31

С середины осени в этих краях начинается самое лучшее время года, когда не жарко и не холодно, нет комаров, а амбары и кладовые ломятся от собранного урожая. Война пока что не зацепила Лагаш, никто не вытоптал поля и не вырубил финиковые рощи, так что местные жители с уверенностью смотрели в завтрашний день и не горели желанием встревать в конфликт с сильным соседом, тем более, что аннексированный участок принадлежал храму богини Нанши — самому богатому землевладельцу города. Как ни странно, верховный жрец Гунгунум тоже не рвался в бой за собственность своего храма. То есть, он был не против, если я верну ему его собственность, но помогать в этом не собирался.

— Мои воины заняты охраной дорог, сопровождением караванов с собранными дарами богов, — сказал он в ответ на мою просьбу выделить четыре фаланги и десяток колесниц.

Дарами богов верховный жрец называл урожай, выращенный крестьянами-арендаторами. Обычно землевладельцы отдавали треть собранного, а жрецы Лагаша, подражая коллегам из Ниппура, сдирали половину. Такой же ответ последовал и от верховных жрецов остальных храмов, пообещав лишь защиту города, если я уйду со всем моим войском в поход. Мне дали понять, кто на самом деле правит городом. Я запомнил. И раньше не питал приязни к мошенникам, но теперь начал превращаться в воинственного атеиста.

В моем подчинении было по сотне копейщиков и лучников и одиннадцать колесниц с метателями дротиков. Помощь ждать было неоткуда. Шешкалла вернулся из Ниппура с известием, что Месаннепадда не имеет желание вмешиваться в этот конфликт никаким боком, даже политически. Мол, занят служением богам, некогда ему разбираться, кто из нас прав. Так понимаю, чувствовал шаткость своего нового положения и не хотел обострять отношения с Уммой, крепким середнячком, правитель которого был связан родственными узами с Акшаком и Исином, тоже не последними городами-государствами Шумера. Моим союзником мог бы стать Шуруппак, не ладивший с Уммой, но времени заводить личные отношения с его руководством не было, а иначе здесь дела не вели. Да и не уверен я был, что сумею им понравиться. Это сильные нравятся с первого взгляда, а к слабым принято долго присматриваться и требовать доплату за союз.

Получив ответ Месаннепадды, я не стал ждать возвращения Эмеша, начал готовить к сражению тех солдат, которые были под рукой. Уверен, что в Умме раньше меня узнали решение правителя Камала уже потому, что находятся ближе к Ниппуру, и поверили, что бояться им нечего. Пусть расслабляются, пока я стану достаточно силен, чтобы наказать их. Мне приходилось начинать и с худших позиций. Первым делом занялся лучниками-эламитами, которые при предыдущем лугале были в загоне, получали меньше копейщиков. Примерно у двух третей луки были композитными. Стрелы использовали легкие, с древками из тростника. На свои деньги я заказал изготовление для каждого из них по двадцать каленых стрел с тяжелыми бронебойными наконечниками. Переучивать со «средиземноморского» способа натягивания тетивы не стал. Этому надо учить с детства, а на переучивание уйдет больше времени, чем у меня в запасе. Натаскивал их в тактике ведения стрелкового боя на дистанции, стрельбе по прямой и навесной траекториям. Используя свой богатейший опыт, накопленный в разные эпохи и в разных странах, учил воевать против фаланги, лучников-пращников и колесниц по отдельности и когда они вместе, устраивать засаду, отбиваться от внезапного нападения на переходе… Утром уводил отряд за полданна от города, чередуя места с разным рельефом, и гонял до вечера. Эламиты ворчали, но подчинялись. Мне показалось, что держало их мое умение стрелять из лука. Так далеко и так сильно у них не получалось. Только в меткости на своей дистанции — максимум метров сто пятьдесят — не уступали мне. Видимо, надеялись, что научу их делать такие же луки, как у меня.

Через три недели, когда вернулся Эмеша с отказом Уммы вернуть захваченные земли, у меня уже была не рыхлая толпа охотников, умеющих метко на короткой дистанции стрелять из луков еще и по людям, а небольшое воинское подразделение, сплоченное общей злостью на своего командира, не дающего им спокойно нести нехлопотную службу. Утешало лучников-эламитов то, что теперь получали столько же, сколько копейщики-шумеры. Последним это не понравилось, некоторые даже перебежали в храмовые отряды. Поскольку храмы платили больше, там изначально служили лучшие, так что потеря нескольких посредственных солдат я счел несущественной.

— Я делал и говорил именно то, что ты мне приказал, — сказал в оправдание Эмеша, — поэтому вину разделим пополам, как ты говорил.

— Какую вину? — прикинулся я непонимающим.

— Что не смог договориться с Уммой, — ответил жрец.

— А у нас был хоть малейший шанс договориться?! — с усмешкой произнес я.

— Не было, — ответил он. — Тогда зачем ты меня посылал?

— Чтобы они успокоились и расслабились, пока подготовлюсь к войне, — сообщил я. — Они ведь уверены, что мы проглотим обиду, не так ли?

— Да, они не сомневаются, что мы простим им захват Гуэдинна, — подтвердил Эмеша.

— Значит, ты свою миссию выполнил правильно, — похвалил я, после чего добавил насмешливо: — Ты уж прости, что использовал тебя втемную! Был уверен, что такой умный человек сам догадается, зачем его посылают!

Судя по покрасневшим ушам, мои слова нехило подкорректировали его гордыню.

Кстати, у шумеров уши и глаза считаются путями попадания мудрости в человека, поэтому, изображая на барельефе умного правителя, делают их преувеличенно большими. Может быть, шумеры правы. Я вот не припомню ни одной блондинки с большими ушами.

32

Стела, на которой Месилим, энси Киша, хвастался тем, что разрешил многолетний спор между Лагашем и Уммой, валялась в мелком сухом оросительном канале, одновременно являвшимся ранее и пограничным. Канал так и не почистили после весеннего паводка. Видимо, обе стороны конфликта чувствовали себя временщиками и не хотели вкладываться. Я приказал вернуть стелу на место. Это была прямоугольная плита, как бы поцарапанная с одной стороны. Глядя на клинопись, я вспоминал, как учителя в школе, где я начинал с чернильной перьевой ручки и уроков чистописания, говорила мне, что пишу, как курица лапой. Наверное, кто-то из моих предков был шумером. Вот будет забавно, если мой род начнется здесь от родившихся от меня детей. А еще проследить, как они попали на Среднерусскую возвышенность!

Гуэдинну обрабатывали арендаторы, живущие в двух деревнях. Они успели собрать с полей урожай овощей, так что имели полное право заплатить за пользование чужим добром. Обе деревни окружали дувалы высотой метра полтора. Башен не было даже над воротами, и караульную службу никто не нес. Этот район находится вдали от границ Шумера, поэтому о внезапных нападениях даже старики не помнили. Местность открытая, о приближении врага узнавали заранее, за несколько дней, и успевали спрятаться в городе.

На этот раз им не повезло. Я разделил свой отряд на две части и напал на обе деревни одновременно. Одним отрядом, который захватил большую из деревень, командовал сам. Мы подошли сразу с четырех сторон. На убранном поле неподалеку от деревни паслась большая отара овец под присмотром двух подростков. Завидев нас, пацаны сперва погнали отару к деревне, но быстро сообразили, что без овец добегут быстрее, и полетели, сломя голову, позабыв закрыть за собой ворота из жердей, наверное, понадеявшись, что животные последуют за ними. На их крики из домов начали выходить люди. Завидев нас, идущих по дороге к открытым воротам, сразу спрятались в домах. Появление вооруженных людей, даже если это свои, не предвещало им ничего хорошего. Разница была только в том, что свои возьмут меньше и, скорее всего, не убьют. Сейчас в деревне идет стремительное ныканье любого более-менее ценного имущества и молодых девушек и женщин. Такая вот веселая жизнь у крестьян во все времена. Даже двадцать первый век в этом плане не был исключением.

Я въезжаю в деревню на колеснице. Она у меня двухколесная, более легкая. Колеса большего диаметра, чем у местных, и с вырезами в полукругах, благодаря чему весят столько же, если не меньше, а скорость и проходимость выше. Управляюсь ей сам, без возничего. На центральной площади, где стоит маленький храм их сырцового кирпича, посвященный теперь Шаре — воскресающему и умирающему богу плодородия, покровителю Уммы — останавливаюсь. Перед входом в храм стоит старый жрец с лицом продавца ячменного пива, одетый в линялую голубую льняную рубаху. В таком возрасте обычно становятся верховным жрецом в городском храме, хотя бы в третьеразрядном. Не знаю тонкостей продвижения по служебной лестнице у шумерского жречества, но не думаю, что отличается от любой другой, так что тут или явный случай самоотречения, послушничества, или хронический неудачник, или не менее хронический залетчик. На аскета или лоха не похож. Интересно, что именно вытворил жрец, что его сослали в такую глухомань?

— Здравствуй, Ур-Нанше! — поприветствовал он.

Я поздоровался в ответ и, слезая с колесницы, поинтересовался:

— Откуда меня знаешь? Мы встречались ранее?

— Нет, мне о тебе рассказывали. Тебя трудно перепутать, — ответил жрец. — Да и никто другой не осмелился бы злить энси Уша.

Тон, каким он произнес имя своего правителя, подсказал мне ответ на вопрос, как жрец оказался здесь.

— А чем ты его разозлил? — задал я вопрос.

— Меня предупреждали, что ты знаешь больше, чем хотелось бы твоему собеседнику. Уверен, что тебе известен и ответ на свой вопрос, — ловко вывернулся он.

— Не знаю, но догадываюсь, — признался я.

Энси Уш славился беспринципностью. Разозлить так его мог только более беспринципный человек, если у беспринципности существует градация.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Гирнисхага, — ответил жрец.

— Можешь остаться здесь жрецом, если не сильно расстроишься, что служить придется другому богу, — предложил я.

— Я готов служить любому богу! — радостно произнес он.

— Это хорошая черта для жреца, — сказал я. — Может быть, со временем у меня найдется для тебя храм получше.

— Буду рад служить верой и правдой земному воплощению богини Нанше! — поклонившись, льстиво молвил жрец Гирнисхага.

Интересно, верит ли он, что я — воплощение бога? На дурака не похож. Подозреваю, что он всего лишь верит, что я верю, что он верит.

— В храме много людей спряталось? — спросил я.

— Он маленький. В него могут поместиться только те, кто хорошо служил богу Шаре, а таких всегда единицы, — уклончиво ответил жрец.

— Хорошо, я прикажу, чтобы храм не трогали, — пошел ему навстречу.

— Спасенные будут за тебя молиться богам! — пообещал Гирнисхага.

— Если им больше нечего будет делать, — отмахнулся я и приказал ближнему лучнику охранять храм, никого не впускать внутрь, чем сильно опечалил.

Со всех концов деревни доносились крики и плач. Мои солдаты вели себя с уммскими крестьянами так же, как уммские воины обращались с жившими здесь до этого лагашскими арендаторами. Все ценное будет отобрано, молодых женщин и девушек сперва изнасилуют, а потом вместе с маленькими детьми сделают рабами, и всех, кто будут сопротивляться, убьют, хотя я приказал, чтобы с убийствами не перебарщивали. Не потому, что мне стало жалко крестьян. Я уже давно воспринимаю людей, как персонажей компьютерной игры, созданных искусственным интеллектом. Надо будет — создаст новых. Это позволяет ладить с совестью, справедливостью, гуманностью, законностью и прочими вредными излишествами из двадцать первого века. Эти крестьяне мне нужны для очистки каналов. Увидев, насколько большую площадь занимает Гуэдинна, какие здесь хорошие земли и вместительные водохранилища, я решил не возвращать это богатство храму. Раз не захотели воевать за него, значит, не нужен им.

Я отобрал самого дерзкого из крестьян, который наверняка будет мутить остальных, и сказал ему:

— Иди в Умму и передай энси Ушу, что я вернул своё. Если ему это не нравится, пусть приходит со своим войском. Я буду ждать его здесь две недели.

Отсюда до Уммы пешком идти самое большее два дня. Столько же на обратную дорогу и пара дней на сборы. Неделю я им добавил, чтобы были уверены, что смогут застать меня врасплох, придя раньше.

— Проводите его до пограничного канала, — приказал я своим солдатам.

Они проинструктированы мной, проведут крестьянина так, чтобы увидел, какое маленькое у меня войско, и вселил во врага уверенность в легкой победе. Обман порождает войну, война порождает обман, а люди — всего лишь запятая в этом высказывании.

Остальных крестьян с шанцевым инструментом повели чистить каналы и ремонтировать водохранилища. Скоро начнутся зимние дожди. Они обычно коротки, скупы на влагу, но ее хватает на полив первого урожая, когда солнце припекает не так сильно, как летом.

Добычу пересчитали. Баранов и домашнюю птицу оставили на прокорм отряда, а остальное поделили по паям. Я отобрал себе лучших рабов и ослов, взяв меньше причитающейся мне трети. Пусть солдаты думают, что в первую очередь пекусь о них. Рабов и скот на следующее утро погнали в расположенный неподалеку Гирсу — второй по величине город в государстве Лагаш. Если у нас что-то пойдет не так, будем там прятаться от врага.

33

Передовой отряд уммцев появился на пятый день. Это были три десятка лучников-эламитов. Шли налегке и беспечно: луки без тетивы, топоры закреплены на круглом кожаном щите, закинутым за спину. Эламиты, выросшие в лесистых местах, из ручного оружия предпочитают топор с длинной рукоятью, узким топорищем и обухом в виде клюва, которым легче проломить бронзовый шлем. Подозреваю, что их послали узнать, мы уже удрали или еще прячемся трусливо на Гуэдинне? Вражеские лучники даже не сразу врубились, что происходит, когда на склоне обмелевшего водохранилища, мимо которого проходили, вдруг появилась готовая к стрельбе сотня коллег из противоположного лагеря, а спереди и сзади вышли на дорогу по полсотни копейщиков. Открытым оставался только один путь — по убранному полю, ровному, голому и длинному. Вряд ли хоть кто-нибудь из них добежит до его края. Даже щит на спине не спасет от стрелы, выпущенной с такого близкого расстояния.

Командир моих лучников, которого на шумерский манер называли Тиемахта, обратился к ним с речью. Я не понимаю пока эламитский язык, перевести его речь не смогу, но Тиемахта должен был сделать вражеским лучникам предложение, от которого им будет трудно отказаться: или они переходят на нашу сторону и после победы получают свою долю от добычи, или мы забираем всё, что сочтем ценным, и после заставляем отработать на расчистке каналов, а потом отпускаем на все четыре стороны. Когда воина-эламита хотят оскорбить, его обзывают пахарем и чистильщиком каналов. Как следствие, побывавшего на полевых работах, не зависимо, по своей воле или чужой, в военные отряды не берут. Хороший воин в плен не попадает.

Вражеские лучники задали несколько вопросов, получили на них ответы, после чего Тиемахта доложил мне на довольно интересном шумерском языке, что они согласны присоединиться к моему отряду.

— Ты предупредил, что вы отвечаете за них головой? — спросил я.

— Они это и так знают, — ответил Тиемахта.

Эламиты — это местные швейцарцы времен Позднего Средневековья, воины-наемники, готовые служить любому, кто заплатит. Места у них, за исключением двух широких речных долин, малопригодны для жизни, семьи многодетны, потому что о контрацепции не имеют понятия, а времени свободного много, еды на всех постоянно не хватает, вот и вынуждены заниматься тяжким промыслом. Это заставило их, как и швейцарцев, выработать определенный кодекс чести, иначе бы их перестали нанимать. Как в этот кодекс вписывался переход на нашу сторону — не знаю. Может быть, им не заплатили вовремя, может быть, переход до сражения не считается нарушением договора, может быть, «условно убитым» разрешено всё. В любом случае я относился к ним с недоверием. Если сбегут с поля боя, горевать не стану. Плюсом было уже то, что у врага стало на три десятка лучников меньше.

— Спроси у них, где сейчас основные силы и сколько их, каков состав? — приказал я Тиемахте.

Он перетер эти вопросы с командиром вражеского отряда, после чего доложил мне:

— Идут двумя отрядами. Впереди колесницы, много (считать оба не умели), которыми командует лугаль Пабигалтука, и отряд пращников под командованием Билалы, а остальных лучников-эламитов оставили в Умме. Копьеносцы, которых очень-очень много, отстают на полдня. Командуют ими Лупада и сам энси Уш. Первый отряд будет здесь к вечеру, второй — завтра к полудню.

— Что ж, будем решать проблемы по мере их подхода, — решил я и приказал своим копейщикам, которые рытье канавок не считают позорным занятием: — Начинайте, где я показывал.

Работы у них не много. Надо вырыть три неглубокие канавки параллельно дороге. Канавки нужны не для воды, а чтобы колесницы не смогли удрать. Вряд ли они успеют развернуться, но я должен быть уверен, что после этого боя у врага их останется всего две-три штуки, которые следуют со вторым отрядом. Я решил не мудрствовать лукаво, устроить и вторую засаду на этом же месте — примерно в четверти данна (менее трех километров) от Гуэдинна, где нас не ждут. У шумеров территория плоская, холмов, оврагов и прочих мест для засад мало, поэтому, как мне рассказывали, почти не используют этот самый эффективный способ ведения войны, даже считают его зазорным. У них принято заранее договариваться о месте битвы, неспешно выстраиваться, иногда начинать с поединка двух сильнейших воинов, чтобы узнать волю богов. Окружающие их семиты, амореи, эламиты, гутии считают это придурью, нападают, когда хотят и где хотят, все чаще в последнее время побеждая шумеров, не желающих меняться, подстраиваться под новые условия ведения войны. Буду и я приучать их к мысли, что намного зазорнее проигрывать слабому противнику.

34

Я лежу на склоне чащи обмелевшего водохранилища. Светло-коричневая земля местами покрыта белесым налетом соли, выпарившейся из воды, которой осталось мало, едва по колено во впадинах. Там же собралась и рыба. Мои солдаты-шумеры ловят ее руками и запекают на кострах. Эламиты считают, что самая лучшая рыба — это кусок баранины или говядины. Впрочем, сейчас не до еды. По дороге вдоль водохранилища едут вражеские колесницы, два десятка, и шагают пращники, около полусотни. Возглавляет отряд лугаль Пабигалтука, который едет первым на покрытой позолоченными бляхами и полосами четырехколесной повозке, запряженной четырьмя дикими лошадьми редкой для них буланой масти, ценящимися поэтому выше гнедых, несмотря на то, что обычно слабее здоровьем и капризнее. На лугале кожаный доспех с нашитыми сверху, позолоченными, бронзовыми бляхами, но шлем водружён на один из штырей, торчащий из передней стенки кузова, на который обычно наматывают вожжи во время стоянки. Правит лошадьми юноша лет тринадцати в таком же доспехе и в надетом на голову позолоченном шлеме. По словам переметнувшихся лучников-эламитов, это старший сын Пабигалтука. Скорее всего, первый бой будет для юноши и последним.

Я пропускаю первую колесницу вперед метров на десять, после чего командую сигнальщику с тростниковой дудочкой:

— К бою!

Дудочка издает громкий и пронзительный, довольно мерзкий звук. Услышав его, у меня сразу появляется желание грохнуть дудочника или кого-нибудь другого. Что и делаю, встав в полный рост с луком в руке. Первая моя стрела впивается в спину Пабигалтука чуть ниже правой ключицы, чтобы не умер, но и правой рукой орудовать не мог. Вторая — в голову его сына. И юноше целил в спину, но он успел повернуться и, заметив подлетающую стрелу, пригнуть голову, правда, недостаточно низко. Дальше бил по воинам на других колесницах. Наповал. Рядовые пленники мне были ни к чему. Как я и предполагал, после короткого замешательства, вызванного неожиданной атакой, колесницы попробовали повернуть в поле и ускакать на безопасную дистанцию. Только две успели добраться до первой канавки, где застряли передними колесами, а их экипажи были нашпигованы стрелами, из-за чего стали похожи на подушечки для иголок, которые есть у каждой уважающей себя шумерской женщины. Пращникам-семитам повезло чуть больше. Привычные к внезапным нападениям, они быстрее сориентировались и кинулись врассыпную. Человек тридцать пращников, невредимыми или легкоранеными, успели добежать до противоположного края поля, где их поджидали копейщики, спрятавшиеся в оросительном канале. Схватка была короткой и жестокой. Копейщики не переваривают вооруженных любым метательным оружием, потому что те наносят им урон, оставаясь в большинстве сражений безнаказанными, а тут появился шанс вернуть все прошлые долги. Унесли ноги всего с пяток семитов, которые, побросав бурки и мешочки с камнями, сразу побежали по дороге в обратную сторону, успев проскочить до того, как им перегородили путь не такие быстрые копейщики в кожаных доспехах и с копьями и тяжелыми щитами в руках.

Раненых добили сразу. В живых оставили только лугаля Пабигалтука и командира пращников Билала, за которых я пообещал в награду на один пай больше из добычи. Второй пленник был ранен стрелами в обе ноги, его принесли на бурке и положили у моих ног рядом с первым, доставленным раньше и освобожденным от дорогого доспеха. Моя стрела прошла насквозь, и раны, залепленные какой-то пережеванной травой, но не подорожником, еще кровоточили. Побледневшее лицо лугаля выше бороды было рясно покрыто каплями пота. Черные глаза были подернуты пленкой, как у мертвой рыбы, хотя еще дышал.

— Отвезите обоих в Гирсу, — приказал я. — Пусть их перевяжут, подлечат. Они нам еще послужат.

Обоих раненых командиров положили на трофейную колесницу, запряженную булаными лошадьми. На остальные погрузили захваченное оружие и доспехи. Делить будем после генерального сражения, если, конечно, выиграем его.

35

Это поле в виде неправильной трапеции было наибольшей длины около пятнадцати эшей (девятьсот метров) и наибольшей ширины около десяти (шестьсот метров). С него собрали второй урожай зерновых и оставили высокую стерню, которую успел проредить и вытоптать домашний скот и не только. Рано утром я видел на поле табун газелей. Здесь мы и встретили врага. Предупрежденные уцелевшими пращниками, уммцы двигались осторожно, высылая разведку в подозрительные места, из-за чего добрались сюда во второй половине дня, уставшие и растерявшие кураж. Сражения еще не было, а они уже потеряли с четверть своего войска и двух старших командиров. Это при том, что гибель в сражении полусотни человек считается у шумеров большими потерями.

Мой отряд стоял на восточной стороне поля. Впереди россыпью лучники, причем переметнувшиеся занимали место в центре. На флангах у них по пять колесниц с метателями дротиков. Моя колесница расположена среди лучников ближе к нашему левому флангу. Копьеносцы стояли в центре, но на соседнем поле, за оросительным каналом, чтобы могли без проблем отступать дальше, о чем враг пока что не догадывался. Уммцы видели перед собой всего две построенные фаланги копьеносцев по шестьдесят шесть человек в каждой. Вторую привел Энкале, энси Гирсу. Ему тридцать один год, коренаст, медлителен в движениях, но не в мыслях. Энкале назначил на этот пост мой предшественник и, скорее всего, не прогадал. По крайней мере, энси Гирсу обладал присущей профессиональным воякам чуйкой на добычу. Увидев трофеи, привезенные вчера в город, он быстро собрал фалангу и пришел к нам на помощь.

У врага восемь фаланг, сведенных в одну, и три колесницы чуть позади ее правого фланга. Десяток уцелевших пращников не в счет. Даже если считать наших лучников, которых шумеры презирают, как никудышных солдат, уммцев в два раза больше. Они все еще уверены в победе и, спрятавшись за большие щиты первой шеренги, мерно чеканят шаг под звуки дудок и бой барабанов. Не добравшись и до середины поля, попадают под град стрел, которые летят по навесной траектории, поражая задние шеренги. Стрелы легкие, с тростниковыми древками, летят далеко, убойную силу на такой траектории почти не теряют, поэтому посылают их с дистанции метров двести. Эламиты стреляют быстро, по десять-двенадцать стрел в минуту. Когда первая достигает цели, еще, как минимум, пять уже несутся вслед за ней. Если смотреть сбоку, складывается впечатление, что стрелы летят сплошным потоком, образовав подвижную арку. Большая часть не попадает в цель из-за банальных промахов, потому что не сделана поправка на ее перемещение, или попадает в бронзовый шлем или щит, поднятый над головой копьеносцами задних шеренг, но некоторые наносят урон. После каждого пройденного метра кто-нибудь да выпадает из фаланги. По мере приближения ее лучники начинают отступать. Они разбиты на пары. Пока один отбегает назад шагов на двадцать, второй продолжает стрелять.

Видимо, энси Уш догадался, что если его фаланга будет двигаться с прежней скоростью, то до нашей фаланги дойдет в лучшем случае половина, а то и вовсе треть. Это он еще не знает, что наша фаланга тоже будет отступать, пока силы не сравняются. Энси Уш начал подбадривать и поторапливать своих воинов, а они наоборот замедляют шаг. Не думаю, что устали. Скорее, устала их смелость. Тучи летящих стрел, крики раненых сослуживцев и при этом невозможность схлестнуться врукопашную с противником деморализовали быстрее, чем успевал накачивать командир. Энси Уш понял это и повел все три колесницы в атаку, надеясь разогнать лучников.

Моя колесница движется сразу за лучниками-эламитами. На этот раз правит лошадьми возничий, чтобы у меня была возможность, не отвлекаясь, стрелять из лука. Пока что я им не пользовался, чтобы не спугнуть главную цель.

— Остановись! — приказываю ему.

В колесницу энси Уммы тоже запряжены дикие лошади буланой масти. Их четыре. Груди у всех защищены кожаными доспехами. На остальные части тела доспехов, видимо, не хватило. Мне все еще жалко убивать лошадей, но выбора нет. Я поражаю в голову крайнюю левую в упряжке. Она делает еще пару шагов и валится на подогнувшиеся передние ноги. Остальные продолжат движение вперед, разворачивают колесницу правым полубоком ко мне и останавливаются, испуганно пританцовывая и издавая звуки, лишь при сильной фантазии напоминающие ржание. Вот тут я выпускаю одну за другой сразу четыре стрелы. Первые две предназначены Ушу — и обе находят его. Первая втыкается в грудь между позолоченными бляхами, пришитыми к кожаному доспеху, а вторая — в шею. Третья и четвертая поражают возничего и еще одного члена экипажа, лицо которого мне не видно, но, судя по позолоченному шлему, не простому воину. Точно таким же макаром расправляюсь со второй колесницей, а третья, ехавшая в хвосте с заметным отрывом, была расстреляна моими лучниками, когда попыталась развернуться и удрать.

Потеря лидера сломила копьеносцев. Первыми, побросав щиты и копья, побежали задние шеренги. Затем к ним присоединились передние. Лучники-эламиты сразу сменили легкие стрелы на тяжелые и принялись бить ими удирающих врагов прямой наводкой в спину, защищенную кожаным доспехом.

— Помаши флагом! — крикнул я своему возничему.

К верхней части его копья приделан кусок темно-красной шерстяной материи. Это сигнальный флаг, хорошо видимый издалека. Изготовлен из подручных средств. Возница замахал им в воздухе, подавая сигнал остальным колесницам.

Увидев, что они заметили сигнал и начали преследование противника, я отдал следующий приказ:

— Догоняй!

Вот он самый сладкий миг сражения! Тебя прёт от радости, что победил, и будоражит древний инстинкт, так и не заглушенный веками просвещения и прочими отклонениями от природной нормы, который заставляет преследовать убегающую жертву. Они несутся, сломя голову, по тому же пути, что наступали, а ведь, сверни в сторону, сразу бы увеличили шансы спастись. Мы догоняем задних, начинаем разить их. Я колю налево копьем, легким, с длинным листовидным бронзовым наконечником, который запросто продырявливает кожаную броню и влезает в тело. Мой возничий мечет дротики в тех, кто справа от колесницы. Ему это оружие привычнее. Когда они заканчиваются, тоже берет копье, позабыв сорвать с него красную материю, из-за чего кажется, что в нее впитывается кровь из убитых возничим. С обеих сторон от нас то же самое делают экипажи других колесниц.

Моя колесница кренится, наехав на труп, и я чуть не вываливаюсь из нее. Это как бы выдергивает меня из азартной погони. Я замечаю, что впереди, всего метрах в пятнадцати, поле заканчивается. От соседнего его отделяет оросительный канал шириной три куша (полтора метра) и глубиной два (один метр). Если влетим в канал на скорости, угробим диких лошадей и разобьем повозку.

— Останавливайся! — кричу я возничему, а потом бью его кулаком в спину, чтобы быстрее выныривал из приятного процесса.

Мы останавливаемся в одном ги (три метра) от канала. Я подсчитываю перебравшихся на противоположный берег врагов. Везунчиков сотни полторы. Что ж, пусть бегут до самой Уммы и рассказывают своим согражданам, как лагашцы, которых было вдвое меньше, разгромили таких сильных и смелых воинов. Их рассказы помогут мне в дальнейшем побеждать врагов.

Позади нас поле усеяно человеческими телами. Среди них есть раненые, которых добивают лучники-эламиты. Им хлеба не надо, дай перерезать глотку копейщику-шумеру. Наверняка сочинят легенду об этом дне, когда все узнали, что эламиты сильнее тех, кто презирал их, считал никчемными воинами. Не удивлюсь, если в будущем прочитаю миф о великом эламитском полководце Ур-Нанше.

36

Эта мысль мне пришла еще до сражения, но принятие решения откладывал до победы. Если выиграем, так и сделаю, если нет, значит, не судьба. Я вспомнил устройство отношений донского казачества и рыцарей с властью и решил внедрить в Лагаше что-то подобное, чтобы заиметь преданных только мне солдат.

Победа досталась, благодаря лучникам и колесничим, а земли на всех не хватало, поэтому им и предложил первым:

— Я выдаю вам по участку земли, которого хватит на безбедное содержание ваших семей. Можете обрабатывать их сами с помощью рабов или наемных рабочих, можете сдать в аренду. За это с каждого малого участка выставляете по одному экипированному доспехами и оружием лучнику или метателю дротиков с колесницы, а с большого — колесницу с возничим. Служить можете сами или нанимать вместо себя равноценного бойца. Кто будет служить, тот будет получать еще и ежедневное содержание и долю в трофеях. Не выставили воина по любой причине — потеряли участок. Думайте до завтрашнего утра. К тому времени мои писцы подготовит таблички с договорами.

Возницы колесниц и метатели дротиков согласились без раздумий. Стать землевладельцем — мечта каждого шумера. Особенно это понравилось возничим, потому что у шумеров они были на вторых ролях, обслуживали остальных членов экипажа, выходцев из богатых или знатных семей. В моем войске колесница — всего лишь средство для ведения разведки, транспортировки воинов к полю боя и преследования убегающего противника. Эламиты отнеслись к предложению с подозрением. Они привыкли, что здесь их считают людьми второго сорта, решили, что в предложении кроется какой-то подвох. После долгого совещания прислали ко мне своего командира Тиемахта.

— И у меня будет такой же участок, как у остальных? — первым делом спросил он.

— Да, — подтвердил я, — но на службе, как командир отряда, будешь получать тройное содержание и три доли от добычи. Кто как воюет, тот столько и получает.

— Это справедливо, — согласился Тиемахта. — Значит, мы будем воевать, а землю пахать не должны?

— Это будет ваш выбор. Хотите — воюйте сами, а землю сдайте арендаторам. Хотите — сидите дома, пашите землю, а вместо себя наймите хорошего лучника на своей родине и экипируйте его, как следует по договору. Мне нужно, чтобы с каждого участка был выставлен подготовленный боец, а кто это будет — всё равно, — объяснил я.

— Если мы захотим вернуться на родину, сможет уйти? — задал он следующий вопрос.

— Да, — подтвердил я, — но ваши участки тогда отдам другим, тем, кто будет служить.

— Это справедливо, — повторил он.

В это время к нам подошел Энкале, энси Гирсу, и спросил:

— Мои копейщики хотят узнать, а нельзя ли им получить землю на тех же условиях?

— Можно, но количество земли у меня пока ограниченное, на всех не хватит. Если эламиты, — кивнул я на Тиемахта, — откажутся, тогда отдам эти участки вам.

— Мы не отказываемся! — торопливо заявил командир лучников. — Меня прислали уточнить условия, вот я и спрашивал.

Поняв, что интерес шумеров к моему предложению поможет эламитам справиться с подозрительностью, а лучники мне были нужнее, чем копейщики, сказал:

— Время у вас до утра. Если согласитесь, напишем договор и скрепим его клятвой в храме. Если нет, отдам участки копейщикам.

— Я бы тоже не отказался от участка, — произнес Энкале.

— У меня на тебя другие планы, — сказал ему.

— Какие? — поинтересовался он.

— Если будешь служить хорошо, не пожалеешь, — пообещал я. — Сейчас поезжай с трофеями в Гирсу и приводи оттуда всех, кто захочет рискнуть и стать богаче. Я собираюсь сходить к Умме, поискать там счастья.

— Я приведу еще одну фалангу, отряд лучников и еще добровольцев, которых будет немало, когда узнают, кого мы разгромили, и увидят, сколько взяли добычи, — сказал Энкале.

Утром началась долгая и нудная процедура оформления участков за службу именно мне и моим наследникам. Я решил использовать такую формулировку, чтобы точно знали, что служат не Лагашу или жрецам. Со мной были три писца, которые составили типичные договора с указанием площади участка и варианта службы за него. Шумеры подтверждали договор личной печатью, которая есть даже у бедняков, а эламиты, не познавшие счастья обладания таким атрибутом цивилизации, оставляли в мягкой глине отпечаток большого пальца. Отпечатки получались плохие, но это ведь не важно, боги различат, где чей. После этого на площади перед деревенским храмом произнесли общую клятву, а жрец Гирнисхага принес в жертву пять баранов, мясо которых съели все присутствующие, включая свидетелей. Кто отведал жертвенное мясо, тот становился соучастником клятвы, прямым или косвенным, и имел право спросить с любого нарушителя ее.

Вторая половина этого дня и весь следующий ушел на распределение по жребию участков и домов в деревне. По моему предложению, вместе с домом к новому хозяину переходили, как рабы, бывшие жильцы. Точнее, рабами были только женщины и дети, а мужьям я пообещал свободу по окончанию расчистки оросительных каналов. Отказаться от обещания не мог, поэтому предложил мужчинам наняться на работу к тем, чьими рабами стали их семьи. Мое предложение не только не удивило, но даже обрадовало. В жизни крестьян ровным счетом ничего не менялось, разве что отдавали землевладельцу больше, чем когда были арендаторами.

К вечеру второго дня прибыли воины и добровольцы из Гирсу. Всего их было почти две с половиной сотни. Большую часть составлял сброд, вооруженный кое-как. Это даже не псы войны, наемники, а шакалы войны, питающиеся остатками чужой добычи. Так ведь нам и не надо будет сражаться в поле с дисциплинированной и обученной армией Уммы. Эта армия осталась на поле боя. Мы сутки напролет слышали, как львы, волки, гиены, шакалы рычали и грызлись, поедая трупы, а днем к ним добавлялись птицы-падальщики, слетавшиеся со всей Месопотамии. Я разделил прибывших на отряды, назначил командиров, объяснил, кто, за что и сколько будет получать из трофеев. Другой оплаты им не полагалось.

37

Город Умма по площади равен Лагашу, но стены у него пониже и давно не ремонтированные. Ворот в городе четверо. Возле каждых по две выступающие вперед башни одного уровня с крепостной стеной. И башни, стены сложены из сырцового кирпича и только снизу, метра на два, обложены обожженным, более темным, с красноватым оттенком. На стенах собрались горожане и беглецы из ближних деревень, чтобы полюбоваться осаждающими. Нас в несколько раз меньше, чем жителей в городе, но это, наверное, наводит уммцев на грустные мысли. Если мы в таком количестве осаждаем, значит, уверены в победе. За предыдущую недооценку нашей силы они заплатили немалую цену — почти пять сотен убитыми и пленными, что по меркам шумерских войн является неслыханными потерями. К тому же, к нам каждый день прибывают добровольцы — шакалье из соседних городов-государств, почуявшее запах добычи. Среди них есть и те, кто вместе со мной штурмовал Киш. Их рассказы о том, как мы с первого штурма захватили такой большой и сильный город, подбадривают моих воинов и вгоняют в тоску осажденных. Особенно, когда смотрят на два тарана, которые изготавливают для нас пленные крестьяне из выломанных из их домов бревен и досок. Весь Шумер уже наслышан об этом чуде технике, проломившем стену Киша, как утверждают рассказчики, почти что мигом.

В это время несколько небольших отрядов опустошают окрестности. Самое ценное жители деревень или надежно спрятали, или унесли с собой в город, но крестьянин, даже бывший, всегда найдет, что украсть у собрата. К вечеру они доставляют в лагерь зерно, овощи, скот, птицу и узлы с разным дешевым барахлом. Продукты питания делятся между всеми солдатами, чтобы наедались от пуза, а остальная добыча достается тому, кто ее нашел. Я сказал, чтобы мне отдавали только металлы, которые сейчас все драгоценные. Пока никто ничего не принес, и не потому, что зажали.

Мой лагерь находится напротив главных городских ворот, которые носят название Ниппурских, потому что дорога от них ведет к этому городу. Я обитаю в шатре, захваченном среди прочих трофеев в обозе уммцев. Он сделан из плотной грубой шерстяной ткани, выкрашенной в темно-красный цвет. Местами краска выгорела или вылиняла, так что теперь шатер пятнист, представляет широкую гамму оттенков красного. Раньше в нем жил энси Уш. Дует прохладный северный ветер с далеких гор, поэтому я сижу в шатре неподалеку от открытого входа в компании Энкале и Тиемахта и вместе с ними смотрю на две башни по бокам от ворот, на которых собралось многовато народа.

— Замышляют вылазку? — отпив из трофейной бронзовой чаши, ранее принадлежавшей энси Уммы, глоток финикового вина, которое мне нравится больше местного пива, задаю я вопрос не столько своим собурдючникам, сколько самому себе.

— Вряд ли. Для атаки у них силенок маловато. Им бы крепостные стены удержать, — уверенно отвечает Энкале. — Машут флагом, наверное, хотят встретиться с тобой. Пойдем поговорим?

— Им надо, пусть они и идут к нам, — решаю я и приказываю: — Выдели караул, пусть встретят их парламентеров, скажут, что я гарантирую неприкосновенность, и приведут сюда.

— Сам схожу, — говорит энси Гирсу, ставит бронзовую чашу с недопитым финиковым вином на маленький деревянный столик, покрытый красноватым лаком, встает с раскладного стула с потертым кожаным сиденьем и выходит из шатра.

Мой покой охраняют копейщики из Лагаша и лучники-эламиты. Остальные войска, разделенные на три отряда, расположились напротив других трех ворот. Энкале берет с собой пяток лагашцев и идет с ними к Ниппурским воротам, хотя мог бы и не делать этого. В бою с уммцами у него не было возможности выслужиться, вот и старается сейчас. Осада — его последний шанс проявить себя в этой компании.

Делегация состояла из трех жрецов. Видимо, моя гарантия неприкосновенности не внушала доверия. То есть, не сдержать слово, данное врагу, шумеры не считают зазорным в принципе или позволяют только мне, а уверены в том, что жрецов никто не тронет, даже я. И то верно: если я — земное воплощение бога, зачем мне убивать своих ревностных служителей?!

Я встречаю их сидя и не предлагаю им сесть, не угощаю. Это выглядит еще более унизительным, когда Энкале садится рядом со мной и берет со столика чашу с недопитым вином. Всем троим за пятьдесят, что по нынешним меркам глубокая старость, а к старикам, тем более жрецам, принято относится с почтением.

— Расскажите мне, чем вы так прогневили богов? — вместо ответа на их приветствие задаю я вопрос.

— Не знаем, великий энси, любимец богов! — тяжело вздохнув, произносит тот из них, что стоит посередине, ухватившись двумя руками, густо покрытыми пигментными пятнами, за посох из светлого дерева с навершием из красного в виде рогатой головы быка. — Если бы знали, уже бы выпросили прощение у них!

— Я могу подсказать. Ваш правитель нарушил клятву, данную Месилиме, энси Киша, захватил не принадлежащие ему земли и даже посмел свалить священную стелу. Наверное, кто-то из вас присутствовал при принесение этой клятвы, — сказал я.

— Мы все трое слышали ее и предупреждали Уша, что за нарушение клятвы будет покаран богами. Он не послушал нас, заявил, что никаких клятв не приносил, а за других отвечать не обязан, — рассказал жрец и добавил печально: — За что и поплатился. И не только он.

— Да уж, он сильно разгневал богов, раз они помогли таким малым силам победить его войско, — согласился я, после чего спросил строго: — Зачем вы пришли?

— За миром, — ответил жрец. — Мы поняли волю богов, хотим исправить ошибки, заплатить за нанесенное им и тебе оскорбление.

— Что вы можете предложить мне ценнее своего города, который завтра будет захвачен и разграблен?! — насмешливо поинтересовался я.

На счет завтра я, конечно, загнул. Дай бог завтра закончить первый таран. Делают их не такие опытные плотники, какие были у меня под Кишем.

Жрецы, стоявшие по краям, посмотрели на стоявшего в середине, который склонил голову и сильнее сжал посох обеими руками.

— Мы сильно прогневили богов, но разорение города будет чрезмерной платой… — начал жрец.

— Ты лучше богов знаешь, какой должна быть плата?! — перебил я дерзко.

— Нет, мне не дано это знать, — смирено произнес он. — Я надеюсь, что боги услышали наши покаянные молитвы и пожалеют своих заблудших рабов, которые готовы заплатить за нанесенные обиды.

— Платой будет полное подчинение мне Уммы вместе со всеми поселениями. Отныне я буду вашим лугалем и буду назначать вам энси. За снятие осады заплатите мне десять мана (один мана — примерно полкилограмма) золота, двадцать мана серебра и тридцать мана бронзы. Моим старшим командирам, — показал я на Энкале и Тиемахта, — по десять мана серебра и двадцать мана бронзы, десятникам — по три штуки (штука — четыре метра на три с половиной) беленой ткани и тридцать шесть сила (немного более тридцати литров) ячменя, а простым воинам — по штуке ткани и двенадцать сила ячменя или, по договоренности, любой другой товар на эту цену. Каждый год вы будете выплачивать мне дань — сто гур ячменя, — потребовал я, увеличив количество запрошенного с Киша зерна Месаннепаддой, привыкшего к шестеричной системе счисления, до более приятного мне по десятичной системе.

В переводе на тонны это будет где-то от двухсот до двухсот двадцати пяти. Был готов сбавить немного, потому что даже половины этого количества мне хватит на содержание армии, которую собирался увеличить втрое. Как следствие, у Уммы будет меньше возможностей содержать большую армию, придется рассчитывать на мою защиту.

— Мы передадим твое пожелание… — начал жрец.

— Не мое пожелание, а волю богов, — опять перебил я. — Времени у вас до рассвета. Потом переговоры прекратятся и заговорят наши тараны, луки и копья. — Словно только сейчас вспомнив, я произнес, мило улыбаясь: — Забыл предупредить, боги разрешили мне ограбить и храмы. Место, где нарушили клятву, должно быть вторично и еще страшнее осквернено и только потом очищено.

Жрецы переглянулись, а затем дружно понурили головы. Теперь можно было не сомневаться, какое решение примут граждане славного города Умма.

— Энкале, проводи их, — приказал я. — Ты ведь завтра станешь энси Уммы, тебе придется держать совет с этими людьми, познакомься с ними поближе. Если кто-то не понравится, скажешь, я найду ему замену.

Энси Гирсу чуть не поперхнулся финиковым вином, которое отпивал из чаши. Энкале, наверное, посчитал, что платой за помощь мне будет выплата уммцев, которой был безмерно рад, судя по его улыбке, когда я произносил, сколько ему должны заплатить, а тут такая щедрость! Он еще не догадывается, что править придется не Гирсу, небольшим городком, где он свой, а большим и чужим, враждебным, где его будут считать соучастником убийства их родственников и друзей. Впрочем, всё будет зависеть от его умения ладить с городской верхушкой. Люди долго помнят бытовое убийство близкого человека, а гибель на войне воспринимается отстраненно. Тем более, что есть боги, на которых сваливают основную вину, а спроса с богов никакого.

38

Я помню главную заповедь любого правителя «хлеб и зрелища». Хлеба мы везем мало. Выплата дани Уммой начнется только в конце весны, после сбора первого урожая. Зато зрелище устроил запоминающееся. За образец взял римские триумфы. Первыми в город ввели трофейные колесницы, нагруженные добычей. Затем ехал я на бывшей колеснице Уша, украшенной позолоченной бронзой. За ней везли на обычной трех связанных пленников, старших командиров врага, Пабигалтука, Лупада и Билала. Я хотел провести их на буксире за своей колесницей, но двое из-за ран не могли идти самостоятельно. За пленниками шли рабы, женщины и дети, которые потом вернутся в деревни на Гуэдинне. Дальше ехали наши колесницы и шагали копьеносцы и лучники, нагруженные трофеями. Лагашцы уже знали, что мы разбили врага и взяли богатую добычу, но увидеть — это другое. Уверен, что и взрослые, и детвора, стоявшие на обочинах, будет помнить это зрелище до самой смерти. Это их энси и лугаль и солдаты их гарнизона — родственники, друзья, соседи или просто знакомые — победили превосходящего противника, значит, это и их повод для гордости и хвастовства. Теперь много лет события в своей жизни лагашцы будут отмерять от этой даты: «Это было через год (или за два года) до нашей победы над Уммой».

Пленников провезли до храма Нинурты, бога счастливой войны. Человеческие жертвоприношения пока или уже не приняты у шумеров. Я решил немного подкорректировать шумерские обряды, чтобы сильнее запомнили эту победу. Трех старших вражеских командиров поставили на колени на площади перед храмом и убили ударами булавы с двумя львиными головами.

— Нинурта, я выполнил твой приказ! — громко, чтобы слышали все на площади, произнес я, глядя на вход в храм, где в нише стояла каменная статуя бога. — Твои враги повержены! — показал я на три трупа, после чего приказал солдатам: — Увезите эту падаль и закопайте на дальнем краю кладбища.

На дальнем краю кладбища хоронят чужаков и отщепенцев.

Жрецы всех лагашских храмов уже знали, что земли Гуэдинна я раздал своим солдатам, поэтому никто даже не заикнулся о том, кому они раньше принадлежали, не предъявил права. Они надеялись, что этим и отделаются. Я тоже сперва не собирался напрягать с ними отношения, не был уверен, что меня поддержат горожане, точнее, вооруженная часть их, воинские отряды храмов. Визит командиров фаланг из этих отрядов стал для меня сюрпризом.

Их было семеро. Инициатором визита, как догадываюсь, был Нумушда, командовавший лагашскими копьеносцами, ходившими со мной в поход. Он был длинного роста, всего сантиметров на десять ниже меня, и с длинными, обезьяньими руками. Мне иногда казалось, что во время ходьбы он шлепает себя ладонями по коленям.

— Нас прислали воины со всех городских отрядов, — начал Нумушда. — Мы тоже хотим получить землю, как эти… — кивнул он куда-то себе за спину, подразумевая, наверное, лучников-эламитов, — …и служить тебе.

— Я готов взять вас всех на службу, но земли у меня нет. Она принадлежит храмам, — сказал я. — Можно отобрать ее и раздать вам, только вот жрецам это не понравится. Я их не боюсь, а вы готовы перейти на мою сторону и сразиться с ними, если придется?

— Они не будут сражаться, им нельзя, — проинформировал меня Нумушда.

— С оружием в руках не будут, — согласился я. — Ударят чужими руками и в спину, как они умеют делать. Настроят против нас горожан, поднимут смуту. Если вы не поддержите меня, один я не справлюсь.

Допустим, я буду не один, эламиты уж точно будут драться насмерть за меня и полученные участки, но их мало.

— Мы тебя поддержим, — заверил Нумушда. — Готовы поклясться прямо сейчас от имени своих отрядов.

— Клянитесь, — потребовал я, показав им на дверь во внутренний дворик, где стояла каменная статуя богини Нанше возле пустого пока склепа.

Там мы и совершили обряд. Командиры фаланг поклялись служить мне верой и правдой против всех врагов, включая внутренних, а я — дать им земельные наделы и относиться с заботой, как и положено лугалю к своей армии.

Через час у меня были верховные жрецы вместе с администраторами, которых называют санги, и писцами с табличками-описями земель всех пяти городских храмов. У шумеров все учтено и записано, так что решить, сколько у кого отнять, было не трудно. Я принял вызванных в так называемом тронном зале. Это было помещение длиной метров десять и шириной около трех, освещенное четырьмя лампами, заправленными кунжутовым маслом, к запаху которого я все никак не привыкну. В дальнем от двери конце у стены находился трон — непривычный для местных, простенький, без украшений, дубовый стул с высокой спинкой и подлокотниками, изготовленный по моему заказу, с привычной для местных подушкой, набитой овечьей шерстью. Стоит он на трехъярусной, как здесь заведено, платформе, но ступени идут только с боков. Сложена она из обожженных кирпичей и облицована глазурью. Высотой платформа около метра, так что, даже сидя на троне, я выше тех, кто стоит перед ней. По бокам, возле ступеней, несут службу по три эламита, вооруженных топорами и кинжалами, а у входной двери — четыре шумера с короткими копьями и кинжалами. Вдоль обеих стен сложены из кирпича и застелены овчинами лавки для членов моего совета, который пока в стадии формирования. Сейчас места занимают Тиемахта, Нумушда и шесть командиров фаланг, перешедших на мою сторону.

Обращаясь к Гунгунуму, как верховному жрецу главного и самого богатого городского храма, я поставил в известность деятелей культа:

— Боги сказали мне, что земля должна принадлежать тому, кто ее защищает. Этот человек будет сражаться за нее, не щадя своей жизни. Мне разрешили забрать у храмов лишнюю, оставить ровно столько, чтобы могли служить, не отвлекаясь на занятия хозяйственной деятельностью и накопительством. Жрецы должны думать только о духовном, посвящать все свое время богам, а не решать, надо защищать родную землю или нет, тем более, что в случае поражения вам ничего не грозит, вас не убьют и не отнимут у вас ничего. Ваше богатство сделало вас предателями своего народа. Вы отказали в военной помощи своему энси в тяжкое для всего народа время, но боги помогли ему и решили наказать вас. Отныне не вы будете владеть землей и солдатами и не вы будете решать, кого защищать, а кого нет. Такова воля богов!

— Нам боги ничего не говорили, а с нами они общаются в первую очередь, — возразил верховный жрец, довольно молодой, чуть за тридцать, самого бедного городского храма Нуску, бога огня и палящего зноя.

— Поскольку они тебе нчиего не говорили, значит, общаются с тобой в последнюю очередь, — произнес я насмешливо. — Сейчас мы проверим, кого из нас они поддерживают. Мои охранники попытаются убить тебя. Если я солгал и боги на твоей стороне, они спасут тебя от смерти, а если не спасут, значит, лжешь ты, не хочешь исполнять их волю, сообщенную тебе. Убейте его! — показав на верховного жреца храма Нуску, приказал я воинам-эламитам.

Жрецы не носят оружие, а санги и писцов проверили перед входом в тронный зал, так что защищаться им нечем, даже если все бросятся на помощь коллеге. Убежать тоже не смогут, потому что охрана на дверях проинструктирована, что не получит земельные наделы, если выпустит из помещения без моего разрешения хоть одного человека. Если жрецы полезут на рожон, они все должны будут покинуть тронный зал вперед ногами. Помочь им в этом должны будут не только охранники, но и командиры фаланг, чтобы повязались со мной еще и кровью.

— Не надо проверять! Я могу ошибаться! Наверное, боги не успели донести мне свою волю! — побледнев, затараторил верховный жрец.

— Остановитесь! — приказал я охранникам и добавил шутливо: — Он уже услышал волю богов!

— Да-да, я услышал! — закивал верховный жрец храма Нуску, вытирая ладонью пот со лба.

— Еще кто-то сомневается, что я выполняю волю богов? — поинтересовался я, посмотрев по очереди в глаза остальным верховным жрецам.

Они были постарше и разумнее, рисковать не захотели. Наверное, заметили, что и командиры бывших их отрядов готовы были принять участие в убийстве жреца, и сделали правильный вывод: на чьей стороне сила, за того и боги.

— Ты ближе к богам, лучше знаешь их волю, — произнес покорно Гунгунум. — Если они действительно так хотят, мы подчинимся их воле, — сделав ударение на слове «действительно», продолжил он. — Надеюсь, нам оставят достаточно, чтобы служить богам, не думаю постоянно о пропитании и содержании наших помощников.

— Я не знаю, что ты подразумеваешь под словом достаточно, но у жрецов и их слуг не будет забот о хлебе и к хлебу, — заверил я. — Тем более, что штат работников храмов будет сильно сокращен. Вам уже не надо будет управлять большим количеством полей, садов, пастбищ, каналов, водохранилищ, учитывать, хранить и распределять урожай и изготовленные в ваших мастерских ткани, командовать солдатами, торговать. Всем этим отныне будут заниматься другие, а вы сосредоточитесь на своей главной обязанности — служении богам. В последнее время вы явно недорабатывали, иначе бы они не прислали меня на помощь.

— Нам остается положиться на твою доброту и щедрость, — печально произнес верховный жрец храма Нанше.

— И правильно сделаете, — согласился я и приказал: — Тиемахта, проводи верховных жрецов и санги в соседнюю комнату. Пусть там подождут, выпьют вина, пока я с администраторами и писцами решу, что оставить храмам.

Мне надо было, чтобы они вышли из дворца только после того, как все будет закончено. Я пока не знаю, насколько граждане славного города Лагаша активны, склонны к бунтам и прочим проявлениям безмозглости. Пусть верховные жрецы и санги посидят вместе за чашей вина, обсудят случившееся, пережуют обиды, сживутся с ними. Глядишь, меньше безрассудных поступков совершат.

Писцам я первым делом объявил:

— Как вы слышали, храмам больше не потребуется такое большое количество писцов, многих уволят. Зато мне они будут нужны. Вполне возможно, что я возьму на службу тех из вас, кто докажет, что достоин занять место в моей администрации.

За исключением одного старика, писцы доказали преданность мне, выложили все секреты храмов, рассказали, какие земли лучше, а какие хуже и почему. Вместе с ними мы отобрали для храмов участки рядом с городом: поля, финиковые рощи, сады и пастбища. Ровно столько, чтобы жилось деятелям культа беззаботно, но не слишком жирно, а то задурят. Земли, расположенные у границ, были разделены на участки для раздачи солдатам моей армии, которая пока что не дотягивала и до полка. Из оставшегося самое лучшее отобрал в собственность государства, чтобы было на что содержать двор и чем выплачивать жалование солдатам на службе. Худшее будет продано любому желающему без права дарить храмам, иначе чрез пару поколений всеми плодородными землями опять будут владеть жрецы.

— Мы тоже можем купить участок? — поинтересовался один из писцов.

— Конечно, — подтвердил я. — По каждому участку будут проводиться открытые торги. Кто заплатит больше, тот и получит. Вырученные деньги пойдут на постройку новых и ремонт старых крепостных стен города.

Услышав эту новость, богатые горожане уж точно не вздумают бунтовать. Раньше рынок сельскохозяйственных земель в шумерских городах был очень узок, и, как следствие, цены зашкаливали, многим было просто не по карману стать землевладельцем, а желание такое есть у многих. Я заметил, что эта тяга к земле будет доминирующей у оседлых народов вплоть до середины двадцатого века, а у французов останется и в двадцать первом. Мне, выросшему в городе, было глубоко параллельно стремление владеть полями и садами. В этом плане мой кругозор ограничивался приусадебным участком. Да, я мог купить поле или сад, чтобы заиметь источник дохода, но без колебаний обменяю их на другой равноценный по прибыли бизнес, ту же пивоварню или ткацкую мастерскую.

— Если не хватит денег на земельный участок, займитесь внешней торговлей, — подсказал я. — Считать вы умеете, а с сегодняшнего дня торговать сможет любой, кто захочет. Надежным людям я даже дам товарный кредит на первый раз. В моей стране купцы — самые богатые и уважаемые люди, потому что платят большие налоги и делают ее богатой и сильной.

— Что, никаких ограничений на торговлю не будет?! — удивился любопытный писец.

— Совсем без ограничений нельзя, иначе разорите нас и убежите в другой город, — сказал я. — Будут ограничения на вывоз важных товаров: меди, олова, бронзы и оружия из них, зерна до определенного количества, дерева и камня, а также введу высокие пошлины на ввоз товаров, которые изготовляют и наши мастера, чтобы они не остались без работы. Если кому-то очень уж понравится заморская вещь, пусть заплатит за нее дороже.

— Пожалуй, я попробовал бы поторговать, — произнес писец таким тоном, что слышалось «попробовал бы быстро стать богатым и уважаемым».

— Всё в твоих руках! — подбодрил я. — Если поможешь довести начатое сейчас до конца, дам тебе на продажу часть трофейных ослов и оружия. Наверняка в них большая нужда в Кише.

— А можно и мне получить трофеи на продажу? — спросил другой писец.

— Могу дать каждому из вас, — ответил я. — Советую вам объединиться и торговать вместе, компанией, а прибыль делить по вкладу каждого, как делают купцы в моей стране.

Я рассказал писцам, как будут организовываться торговые компании в будущем, как будут вести дела, привлекать средства населения, захватывать рынки, бороться с конкурентами… Разглагольствовал часа два. Так сказать, Бендера понесло. Наверное, эти воспоминания о будущем помогали мне сжиться с мыслью, что если и вернусь туда, то не скоро, а даже скорее никогда не вернусь. Слушали писцы с открытыми ртами. Уверен, что их больше интересовала не прибыль, а возможность вести активную жизнь, путешествовать, преодолевать трудности. Это ведь увлекательнее, чем целыми днями, ссутулившись, тупо выцарапывать значки на глине. К концу раздела храмового имущества писцы уже были на моей стороне. От них по Лагашу разнесется весть, что новый энси хочет сделать жизнь своих подданных лучше, по крайней мере, интереснее.

39

Я теперь ужинаю вместе со своими восемнадцатью старшими и средними командирами за длинным дубовым столом, изготовленным по моему проекту. Моя армия состоит из десяти фаланг копьеносцев под командованием Нумушды, четырех сотен лучников под командованием Тиемахта, двадцати колесниц с экипажами по три человека — возничий и два метателя дротиков — в каждой под командованием Угмена и саперной ротой под командованием Лумма, в обязанности которой входит засыпка рвов и сооружение мостов через них, перевозка, сборка и применение больших таранов. Каждый солдат получил по участку земли. До нового урожая я продолжаю выплачивать им такое же жалованье, как было раньше, благо в моем распоряжении бывшие храмовые амбары, наполненные зерном, но потом перейдут на свои хлеба в прямом смысле слова.

Слуги подают нам кушанья и наливает вино и пиво. Кухня у шумеров незамысловатая. Основу ее составляют печеные на углях мясо и рыба, речная и морская, замаринованные перед приготовлением в вине, пиве, масле, уксусе с травами и специями. Иногда травы засовывают и внутрь рыбы, что после запекания придает ей неповторимый вкус. К мясу подают пресные лепешки и кашу, ячменную или гороховую, сдобренную чесноком, луком и специями. Чеснока и специй употребляют очень много, благодаря чему в жарком климате редко страдают желудочно-кишечными заболеваниями. Мягкий сыр подают вместе со сладкой выпечкой из теста с финиковой патокой. Финики, изюм, курага, сушеный инжир и моченые в морской воде фрукты — обязательный десерт круглый год, а в сезон к ним добавляются свежие фрукты и ягоды, в том числе арбузы и дыни. Кстати, дыни и виноград здесь хранят до ранней весны, подвешивая на сухих плетях в специальных помещениях так, чтобы ничего не касались, иначе начинают гнить.

Перед тем, как блюдо или напиток подается мне и моим гостям, его пробуют мои рабы. Шумеры умеют изготавливать яды. Используют их в основном для убиения тех, кто решает сопровождать покойника в подземный мир. Некоторые жены, слуги и рабы по собственному желанию выпивают чашу с ядом, чтобы не расставаться с умершим, служить ему и дальше. Они искренне уверены, что после смерти всё будет точно так же, только в менее уютном месте. Распоряжаются ядами жрецы, у которых много поводов отправить и меня в подземный мир, поэтому я и предпринял эти меры предосторожности.

— Не бойся, ты вряд ли умрешь от яда, — утешил я Шешкаллу, который проверял подаваемую мне пищу. — Отравителям нужен я, а не ты. Они знают, что, если ты умрешь, я перевешаю всех жрецов, поэтому и не будут это делать.

Не уверен, что жрецы знали, что я с ними сделаю за попытку отравить, но Шешкалла рассказал другим рабам, а те своим знакомым — и послание достигло нужных ушей, судя по тому, что пока все живы.

Помня, что лучший способ защиты — нападение, я однажды как бы невзначай встретился со жрецом Эмешой, помощником Гунгунума. После неудачных переговоров с энси Уммы жрец в общении со мной подрастерял самоуверенность и презрение, но, судя по тому, как старался не встретиться со мной взглядом, вынашивает план мести и знает, что ждать этого осталось не долго.

— Верховным жрецам очень не понравились введенные мной перемены? — спросил я в лоб.

— Мы привыкли починяться богам и их наместникам, а не обсуждать их действия, — покорно молвил он.

— Если бы ты честно сказал, что не понравились, я бы подумал, что ругать ругают, но не замышляют ничего опасного, — сказал я, улыбнувшись.

— Что опасное мы, поклявшиеся не брать в руки оружие, можем замышлять?! — почти с искренним удивлением воскликнул Эмеша.

— Умные люди никогда не делают грязную работу сами, для этого хватает дураков, — поделился я житейским опытом, после чего сменил тему разговора: — Почему такой умный человек до сих пор не верховный жрец?

За всю свою такую длиннющую жизнь не встречал человека, который бы не считал себя умным. Чем глупее человек, тем крепче уверен в обратном. Лишь изредка попадались те, кто считал, что есть еще один-два таких же умных, как он сам.

— Я слишком молод для такой должности, — ответил Эмеша.

— Встречал моложе и не из знатных семей, — возразил я.

На самом деле я таких не встречал, но и мой собеседник тоже не знает всех жрецов Шумера, поэтому не сможет опровергнуть.

— Такова воля богов, — привел он универсальный отмаз.

— На моей родине говорят: «На богов надейся, но и сам не плошай», — сказал я. — Если Гунгунум окажется втянутым в заговор против энси, его место станет свободным, и я буду решать, кто станет верховным жрецом храма Нанше.

— О каком заговоре ты говоришь?! — попробовал он изобразить удивление.

— Я думаю, заговорщики собираются в одном из помещений зиккурата на третьем уровне, куда мало кого пускают, втором или третьем от входа, чтобы даже случайно никто ничего не услышал, — предположил я.

— Гунгунуму тяжело подниматься по лестницам, он бывает на третьем уровне только во время главных праздников, — возразил Эмеша.

— Уровень не так уж и важен, но обязательно в дальнем внутреннем помещении, — произнес я.

Жрец промолчал, подтвердив тем самым мое предположение.

— Наверняка там стоят ритуальные сосуды, — продолжил я. — Если бы кто-нибудь отнес туда еще один небольшой сосуд и, когда там соберутся заговорщики, поджег фитиль в нем, я бы такого человека назначил верховным жрецом храма Нанше.

— А что будет в этом кувшине? — спросил Эмеша.

— Разные предметы с заклинаниями, которые призовут на эту встречу богов и попросят их изъявить свою волю, — ответил я. — Так что подумай и, если решишь, что достоин большего, чем прислуживать выжившему из ума старику, зайди во дворец и забери дар храму. Лучше это сделать перед самой их встречей, чтобы сосуд не привлек внимание.

Первый раз я увидел селитру в Уре в лавке, торгующей лекарствами. Это была калийная или, как ее назвали англичане, индийская, потому что возили ее из Индии для изготовления в Англии пороха. Как мне сказал продавец, к нему селитра тоже попала морем, иноземные купцы привезли. Я купил всю, что была в Уре и Лагаше, а в Кише и Умме просто забрал. Всего накопил килограмма полтора. Сера тоже входит во многие лечебные рецепты, а еще используется для окуривания храмов. Ее добывают из разных серосодержащих пород. Вкапывают в землю большой глиняный кувшин, на него ставят меньший с дыркой в днище, в который засыпают породу и нагревают. Сера легко плавится и стекает в нижний кувшин. С древесным углем, причем самым лучшим, ивовым, и вовсе не было проблем. Ива — самое распространенное и дешевое дерево в Шумере, растет по берегам рек и каналов. Ее перерабатывают в древесный уголь и используют для приготовления пищи — запекания мяса и рыбы. Беднякам уголь не по карману, готовят на тростнике. Опыт изготовления пороха у меня богатый. Сделал хорошего качества. Отливать достаточно длинные бронзовые стволы из твердой оловянной бронзы пока не умели, поэтому собирался использовать порох для гранат, наполняя им рифленые цилиндры из обожженной глины с узким входным отверстием, какие были в ходу, начиная с позднего Средневековья. Заговор жрецов подкинул мне другую идею использования пороха.

Кувшин был со стенками раза в два толще обычных. Перед обжигом стенки снаружи изрезали бороздами так, чтобы получились маленькие ромбы, а потом покрыли глазурью, сделав поверхность гладкой. Горлышко было широким, но таким толстостенным, что внутрь вело лишь узкое отверстие для фитиля. Я даже подумал, что перемудрил, потому что порох пришлось заталкивать маленькими порциями и очень долго. Пропитанный селитрой фитиль вставили в отверстие и закрепили глиной. Наружу выглядывал лишь небольшой хвостик. По моим подсчетам, фитиль должен был гореть минут десять-пятнадцать.

Жрец Эмеша пришел через день и попросил встречу лично со мной. Я принял его в личном кабинете, в котором было узкое окно, застекленное. Стекло, правда, было зеленоватое, мутное, но свет пропускало. Меня удивляло, что шумеры, давно изготовлявшие стекло, так и не додумались вставлять его в окна. Наверное, потому, что привыкли обходиться без окон.

— Твое обещание в силе? — первым делом спросил жрец.

— Да, — подтвердил я. — Если Гунгунум будет обвинен в измене, его изгонят из города. Место верховного жреца храма Нанше займешь ты. Могу назначить в другой храм на выбор.

— Нет, меня устроит мой храм, — отказался он.

— Поставишь этот кувшин так, чтобы он был рядом с заговорщиками, все видел и слышал, но не на пол и не в нишу. Когда они соберутся, подожжешь этот фитиль. Огонь быстро уйдет внутрь и будет не виден, — проинструктировал я.

— Он не потухнем? — спросил Эмеша.

— Нет, боги позаботятся об этом, — ответил я. — После чего тебе надо будет уйти оттуда, иначе кара богов может настигнуть и тебя. Не сразу, не торопись, но и надолго не задерживайся в этом помещении, перейди в соседнее и стать за выступ стены.

— Я так и сделаю, — пообещал он, с интересом разглядывая кувшин.

— Если сходка по каким-то причинам не состоится, вернешь его, — предупредил я.

Жрец взял кувшин, произнес разочарованно:

— Думал, будет тяжелее.

— С чего ему быть тяжелым?! В нем лежат не человеческие грехи, — пошутил я. — Неси осторожно, постарайся не уронить и не разбить.

Эмеша взял бомбу двумя руками и прижал к груди. Знал бы жрец, что случится, если она рванет, наверное, передал бы своим слугам, которые поджидали во дворе, болтая с караулом из десятка лучников и десятка копейщиков. Я все еще не исключал вариант нападения на дворец вооруженной толпы горожан.

40

Взрыв прозвучал, когда я ужинал со своими командирами. Тиемахта, который хмелел быстрее сотрапезников, как раз похвалялся впечатлением, произведенным на своих земляков, которые пригнали в Лагаш скот на продажу. Они долго не могли поверить, что их односельчанин стал старшим командиром и землевладельцем — по их меркам, сказочно богатым человеком. Услышав грохот взрыва, он уронил чашу с вином и испуганно пригнулся, почти нырнул под стол. Остальные тоже порядком шуганулись. По Лагашу ходили упорные слухи, что боги накажут всех причастных к отъему собственности у храмов. Кое-кто уже прикидывал, как будет делить имущество богохульников. Хочешь насмешить богов, расскажи им о своих планах.

— Это Нанше покарал тех, кто замышлял убить меня, — спокойно произнес я. — Пойдемте посмотрим, что с ними случилось.

Когда мы подошли к зиккурату, на площади возле него уже толпились зеваки. Они смотрели на нижний уровень, засыпанный обломками сырцового кирпича и пылью, боясь подойти ближе. Заговорщики заседали в кабинете санги храма Нанше — прямоугольной комнате, в которую можно было попасть через узкую низкую дверь из другой, большей площади, в которой днем работали писцы. Из передней комнаты все еще струился черный дым, пахнущий пороховой и бензиновой гарью. В ней обсыпались потолок и стены, частично завалили проход в кабинет. Рядом с входом сидел молодой жрец, присыпанный светло-коричневой пылью, из-за чего лицо было словно в маске, а выпученные от ужаса черные глаза казались чужеродными, случайно прилепленными к ней. Выбритая наголо голова дергалась. Из раны слева от темени сочилась кровь, смешивалась с пылью и, образуя темную массу, лениво сползала по виску к шее.

— Что вы здесь делали в такое позднее время? — строго спросил я.

— Что? — громко переспросил молодой жрец.

Я понял, что он контужен и приказал Нумушде:

— Прокричи ему на ухо, он плохо слышит.

Командир копьеносцев проорал мой вопрос прямо в ухо контуженному.

— Верховные жрецы и санги ужинали, — после долгой паузы громко ответил тот.

— Или скажешь правду, или боги убьют и тебя, — пригрозил я. — Они замышляли против меня?

Нумушда повторил мой вопрос намного громче, в чем, как я понял по потускневшему взгляду молодого жреца, нужды не было.

— Да, — сравнительно тише, но громче нормальной спокойной речи, молвил раненый.

Я обернулся к зевакам, который подошли вместе с нами, держась на дистанции метров десять.

— Вы слышали? — обратился я к ним. — Верховные жрецы и санги всех городских храмов собрались здесь, чтобы договориться, как убить меня. За это боги покарали их, ударив молнией и громом. Так будет с каждым, кто противится их воле!

Если кто-то раньше сомневался, что я — земное воплощение богини Нанше, то теперь таких не осталось. На меня смотрели с мистическим ужасом. Легко быть богом, когда у тебя за плечами высшее советское образование!

— Расчистите проход во вторую комнату и вынесите на площадь всех, кто там есть, — приказал я своей охране, а Нумушде и Тиемахте тихо шепнул: — Проследите, чтобы все были мертвы — довершите волю богов.

— Сделаем, повелитель! — произнесли командиры в один голос, глядя на меня с трепетом, потому что догадались, что я знал о том, что произойдет в зиккурате, а такой информацией, по их мнению, не мог владеть простой смертный.

Я был уверен, что Эмеша успел уйти, что сидит сейчас в другом помещении зиккурата, ждет, когда утихнет шумиха, чтобы прийти за наградой. Каково же было мое удивление, когда его тело, обсыпанное коричневатой пылью, вынесли из развороченной взрывом комнаты и положили на площади рядом с трупами верховных жрецов и санги. Судя по тому, как резво текла кровь из раны на шее, Эмеша выжил после взрыва. Его добили, когда откопали из-под обломков кирпичей. Что ж, такова воля богов…

Я подозвал командира колесничих и отдал приказ:

— Утром пошли колесницу в Гуэдинну. Пусть привезет сюда жреца Гирнисхага. У меня для него новое место службы.

Верховным жрецом храма Нанше теперь станет моя жена Иннашагга. Это обычная практика, если энси авторитетнее жреческой верхушки. В Лагаше теперь таковой нет, так что посягать на мой авторитет некому. Для гадюшника, каковым во всех странах и во все времена являются культовые учреждения, у моей жены пока что маловато ума, опыта и коварства, поэтому нужен был кто-то, кто не связан с местными элитами, кто обязан своим назначением только мне, а потому будет помогать проводить в массы нужную мне политику. Такой прожженный тип, как Гирнисхага, должен справиться с этой обязанностью, став верховным жрецом второго по значению городского храма богу Нинурте.

41

Взрыв в зиккурате словно выжег всяческое инакомыслие в Лагаше. К разливу Тигра, который начался, как обычно, в конце марта, на две недели раньше Евфрата, лагашцы уже забыли, что всего несколько месяцев назад судьбу города вершили жрецы, и им принадлежала львиная доля сельскохозяйственных земель. Моих подданных больше интересовало, не прорвет ли река дамбы, не зальет ли поля, на которых уже поспевал первый урожай зерновых? Зимой и в начале марта я сам проверил состояние гидротехнических сооружений общего пользования, приказал подремонтировать кое-что. Если не считать несколько мелких инцидентов с частными водохранилищами, которые вода переполнила и потекла на поля, опасный период проскочили удачно. Поняв это, я занялся планировкой новой крепостной стены. Она должна будет защитить нынешние пригороды и увеличить площадь и население города на половину, если не больше. Рабочие, освободившиеся после ремонта дамб, принялись рыть ямы под фундамент. Подземные воды здесь высоки, в некоторых местах начинали просачиваться на глубине два метра, принося с собой соль, которая разъедает даже обожженные кирпичи, поэтому на фундамент использовали камни, привозимые с гор, в основном гранит и базальт. Из них я решил сделать и нижние три метра стен, чтобы трудней было разбить тараном и размыть водой, потому что крепостные стены служат еще и для защиты города во время разлива Тигра. Как мне рассказали, бывали годы, когда уровень реки был так высок, что не спасали дамбы, каналы и водохранилища, и на данну и даже дальше вокруг Лагаша все было залито водой, жители пережидали паводок вместе со скотом на крышах домов и по улицам передвигались на лодках.

В мае Иннашагга обрадовала меня тем, что у нее случились первые месячные, и теперь она может быть моей женой. Не сказал бы, что очень обрадовался, но и причин для горести не было, потому что Итхи расхаживала с большим животом, собираясь увеличить население Шумера в ближайшие месяцы. Жена пришла ко мне в спальню в белой льняной рубахе с зауженной талией и украшенной красной вышивкой по вороту, коротким рукавам и подолу. Узоры почти не отличались от тех, что будут в моде в Путивльском княжестве в тринадцатом веке. Каштановые волосы заплетены в десяток косичек, а раньше ходила с распущенными.

— В следующий раз приходи ко мне с распущенными волосами, — сказал я.

— Хорошо, мой господин! — быстро согласилась она. — Я сейчас расплету их.

— Не надо, — остановил я. — Ты и с косичками красивая, просто с расплетенными нам будет удобнее.

На самом деле в постели мне больше нравятся распущенные женщины.

Я помог ей снять рубаху. Груди немного подросли и попку поднаела, но еще есть, куда стремиться. Чтобы ей было, что рассказывать подружкам, поднял Инну на руки, отнес на ложе, застеленное белой льняной простыней поверх перины. Простыни ввел я. Шумеры считают их придурью. Девушка была легкой, почти невесомой. Лежала с закрытыми глазами и улыбалась чему-то своему, пока я не начал ласкать, неторопливо и нежно. Отношение у меня к ней было, скорее, отцовское, поэтому завелся не сразу и не столько от вида ее голого тела с темной пенкой волос на лобке, сколько от ее яркой эмоциональной реакции на мои ласки. Вскрикивала и стонала моя жена так заразительно, что даже я загорелся по-юношески ярко. Влагалище было очень узкое, поэтому, несмотря на обильную смазку, сперва Инне было, наверное, больно, судя по тому, что затихла. Затем опять начал постанывать, увеличивая с каждым разом громкость и расширяя диапазон положительных эмоций. Кончая, сдавила меня руками так, будто я летел высоко над землей, а она боялась оторваться, упасть и разбиться, или падала сама и хотела, чтобы и я разбился вместе с ней.

Иннашагга долго лежала рядом со мной без движения, как догадываюсь, классифицируя и раскладывая по полочкам новые эмоции, после чего заявила уверенно:

— Я рожу тебе сына!

— А если бы не понравилось, родила бы дочь? — пошутил я.

— Все равно родила бы сына, но это было бы по-другому, — серьезно ответила она.

Что значит родить одно и то же по-другому — это знают только женщины. Мужчинам с их примитивными логичными мозгами не понять извилистый, эмоциональный путь женской мысли, который всегда одинаков, но каждый раз приводит в другое место.

42

В начале июля, когда на равнине созревал второй урожай, а в горах начинали собирать первый, ко мне прискакал гонец от Месаннепадды с посланием на глиняной табличке. На ней было написано, что правитель всего Калама предлагает мне, своему подданному, присоединиться к походу на гнусных жителей города Мари, в прошлом году осаждавших Ур и Урук. Так понимаю, тесть вошел во вкус своей новой роли, возомнил себя великим полководцем или, что скорее, жена в очередной раз допилила до такого состояния, когда готов умотать, куда угодно, лишь бы подальше от нее. В походе, кроме армий этих двух городов, примут участие отряды из Киша и множество добровольцев. Зная, что в дипломатии главное правило — правило взаимности, я вспомнил прошлогодний отказ Месаннепадды помочь мне и продиктовал писцу ответ, в котором сообщил, что занят строительством пусть не очень важного здания для храма, а всего лишь новой крепостной стены, и не могу оставить город без защиты.

У меня на самом деле начались трения с эламитами, которые потребовали более высокую плату за привозимый камень. Мол, запасы небольших закончились. Приходится раскалывать неподъемные, а это тяжелый труд. Я первый раз купился и пошел им навстречу. Через пару недель эламиты еще раз захотели повысить цену. Я догадался, что меня пытаются развести, и послал им гонца, передавшего на словах, поскольку читать не умел никто из эламитов, проживавших на границе с нами, что повышений не будет, а если продолжат качать права, приду и возьму всё бесплатно. То ли мои слова их обидели, то ли решили проверить на слабо, но поставки гранита и базальта резко пошли на убыль. Привозили только из одного племени, из которого была большая часть моих лучников.

Я позвал Тиемахту и спросил напрямую:

— Ты и твои лучники поддержат меня, если пойду войной на эламитов?

— А на какое из племен ты хочешь пойти войной? — ответил он вопросом на вопрос, из-за чего у меня появилось подозрение, что первыми одесситами были эламиты.

— На те племена, которые не хотят возить нам гранит по разумной цене и мешают это делать другим, — ответил я, потому что был уверен, что мутят воду одно или два племени, а остальных припугнули или наобещали им золотые горы.

— На них обязательно надо напасть! — заявил командир лучников. — Я сам проведу тебя в деревни, где живут эти смутьяны!

Подозреваю, что проведет он меня именно в те деревни, где живут исконные враги его рода и нет родственников лучников из его отряда. Меня было без разницы. Не важно, будут наказаны главные зачинщики или второстепенные, лишь бы эламиты поняли, что я слова на ветер не бросаю.

— Тогда собираемся в поход, — решил я.

Всю зиму и весну я занимался обучением своей армии. Гонял их много. Привыкшие к дисциплине шумеры относились к этому сдержано, а вот эламиты порой роптали. Некоторые, наверное, пожалели, что получили от меня участок земли. Надо было показать им, что учил не напрасно, что, благодаря новым умениям, будут побеждать и захватывать богатую добычу. Да и жителям Лагаша надо было подкинуть доказательство того, что меня все еще поддерживают боги. Сравнительно слабый противник, которым являлись горные эламиты, как никто другой, подходил на роль жертвы. Тем более, что был благовидный повод, видимый каждым жителем города — практически остановленное строительство новой крепостной стены. Ее продолжали возводить только на одном участке, где у будущих башни и куртины были сложены из камня нижние три метра и теперь выше из обожженного кирпича делали внешнюю и внутреннюю оболочки, чтобы пустоту между ними забутовать глиной с галькой, цементом и битумом. Стена должна быть высотой семь метров — на два выше существующих, а башня — десять, что и вовсе в диковинку, потому что шумеры делают их почти вровень с куртинами. Это строители еще не дошли до верхнего уровня стены, когда будут делать машикули (навесные бойницы), которые пока неизвестны шумерам. То-то горожанам будет, что пообсуждать!

Я решил не брать в поход колесницы. В горах от них толку мало. Возничих и аконтистов (метателей дротиков) с колесниц оставил охранять Лагаш. Тяжелые щиты, шанцевый инструмент, котлы для приготовления пищи и другие припасы везли на вьючных ослах. Провианта взяли с собой мало, рассчитывая на подножный корм и трофеи.

Шли медленно и осторожно, высылая вперед много разведывательных отрядов и опасаясь засад. Мне нравятся горы издалека, но жить здесь не хотел бы, даже несмотря на то, что летом не так жарко, как в долине. И воевать в горах не люблю. Не по мне принцип курятника — кто выше сидит, тот и срет на голову остальным. Местное население разбегалось при нашем приближении. Мы заходили в пустые деревни из сложенных из камня домов с плоскими крышами, прилепленных к горным склонам и друг к другу, ночевали в них, а утром сжигали всё, что горит, рушили остальное, вытаптывали поля, вырубали фруктовые деревья и двигались дальше. Горцам постоянно не хватает еды, покупают у шумеров. Моя тактика выжженной земли поможет им через желудки глубже осознать важность поддержания добрососедских отношений. Я не собирался сильно углубляться в горы, надеялся, что испуганные горцы запросят мира и примут мои условия поставки камня, но они, видимо, решили отбегаться. Раньше шумеры никогда не заходили так далеко в горы. Когда достанут их эламиты, пройдутся по предгорьям, погоняют их — и домой. Я решил выяснить с ними отношения раз и навсегда, чтобы усвоили, что с Лагашем лучше жить в мире и согласии.

Во второй половине дня мы заняли очередную опустевшую деревню. На кривых улицах резвились только воробьи. Из домов тянуло кислой вонью кизячного дыма и скисшего молока. Копченый козий сыр — национальное блюдо эламитов. Довольно вкусный, кстати. Его постоянно привозили на продажу в Лагаш. Наши разведчики успели захватить небольшое стадо коз, распределили их между подразделениями, и сейчас животных забивали и свежевали, чтобы приготовить ужин.

Я расположился во дворе большого дома в центре деревни. В жилище, слепленное из камней разного размера, из-за чего напоминало мне ласточкино гнездо, не заходил. Они здесь однотипные, из нескольких комнатушек без мебели, но с ордами вшей и клопов. Все ценное хозяева унесли или спрятали, так что делать в домах нечего. Пока слуги готовили на углях козье мясо, я позвал Тиемахта, который всегда занимал самый верхний дом в деревне и ночевал на его крыше.

— Скоро полнолуние, по ночам видно хорошо, как днем, — начал я.

— Да, луна светит ярко, — согласился со мной командир лучников, не понимая пока, куда я клоню.

— Сможешь со своим отрядом ночью тихо добраться до соседней деревни и окружить до того, как жители разбегутся? — задал я вопрос.

— Ночью? — переспросил Тиемахта.

— Да, — подтвердил я. — Или вы ночью боитесь выходить из домов?

— Мы ничего не боимся ни днем, ни ночью! — заявил он настолько самоуверенно, что я поверил в обратное. — Только вот собаки не дадут подкрасться близко. Ночью они слышат дальше. Но я знаю обходную тропу. Мы можем зайти за эту деревню и перекрыть им отступление. Тогда им придется или карабкаться вверх по отвесным склонам, или спускаться к реке и пробовать сплавляться по ней, что не каждый мужчина сможет.

— Можно и так, — согласился я. — Я с копейщиками рано утром пойду отсюда, враги побегут, а вы их встретите. Хватит твоих лучников, чтобы справиться с жителями соседней деревни, где наверняка будут и из этой, и той, что мы прошли раньше? — поинтересовался я.

— Мужчин среди них наберется меньше, чем нас, — сообщил он.

Спрашивать, насколько меньше, было бесполезно, потому что считать Тиемахта не умел.

— Никому ничего пока не говори. У гор тоже есть уши. Расположи своих людей так, чтобы быстро разбудить и собрать, когда выйдет луна. Как устраивать засаду, ты и без меня знаешь. Если мужчины пойдут на прорыв, постарайтесь перебить их побольше, но сильно не рискуйте. Нам нужны только женщины и дети. Будут вашими рабами, — проинструктировал я.

— Я сделаю так, что никто не убежит! Мы перебьем всех этих трусливых шакалов! — заверил Тиемахта.

— Было бы неплохо, — поддержал я, не очень уверенный, что лучники сумеют добраться незаметно.

Гордыня постоянно нашептывает мне, что сам сделал бы лучше. Ей возражает лень, подсказывая, что у хорошего полководца толковые подчиненные. Хорошим полководцем быть приятнее и легче.

43

В рукопашной схватке эламиты слабее шумеров. Точнее, один эламит, особенно загнанный в угол, сильнее одного шумера, но десять шумеров намного сильнее десяти эламитов, благодаря дисциплине, умению сражаться группой, в строю. Разбившись на десятки, мои копейщики широким фронтом продвигаются вглубь деревни, уничтожая всех, кто оказывает сопротивление. Отовсюду доносились крики, плач, лай собак. С противоположной стороны деревни и сверху контролируют ситуацию лучники, не давая никому убежать. Они перебили из засады большую часть пытавшихся отступить горцев, а остальных загнали в деревню. Открыт один путь — к горной реке на дне ущелья, быстрой и бурной. Даже я, превосходный пловец, рискнул бы сунуться в нее, только спасаясь от неминуемой гибели. Горцы плавать не умеют. Кое-кто попробовал сплавиться, держась за бревна или надутые бурдюки. Спаслись или нет, не знаю, потому что в бурунах исчезали из вида раньше, чем скрывались за поворотом реки.

Я вместе со свитой захожу в деревню по главной улице метра три шириной, кривой и кочковатой. К вони сгоревшего кизяка и скисшего молока добавился острый запах свежей крови. Я переступаю через исколотый копьями, лежащий в луже крови труп горца лет пятнадцати, в набедренной повязке, босого. Как представлю, что сам шагаю босиком по камням, ступни начинают ныть. Рядом с трупом валяется оружие — заостренный с одной стороны камень, насаженный на топорище длиной с полметра. «Взрослый», бронзовый, топор или кинжал не успел добыть и теперь уже не добудет. Дальше по улице валяется труп девушки с распоротым животом. Не красавица, но и не уродка. Непонятно, за что ее убили, потому что оружия рядом с трупом нет. Может быть, забрали, может быть, не имела и не сопротивлялась, а просто не понравилась кому-то из солдат. Для копейщиков-шумеров хороший горец — мертвый горец, независимо от пола. Из следующего двора молодой солдат выгоняют на улицу коз, длиннорогих и длинноухих. Судя по ушам, козы должны быть умнее своих хозяев. На лице молодого солдата кумарная ухмылка. Наверное, это его первый бой, и адреналина в крови больше, чем красных телец. Заметив меня, улыбается во весь рот, показывая ровные белые зубы. У аборигенов, не познавших радости и беды сахара, очень хорошие зубы. Солдат несет в руке узел с барахлом. В этом плане им повезло, потому что горцы, готовясь к отступлению, собрали и упаковали в дорогу все ценное, не надо обыскивать дома. Это первые более-менее серьезные трофеи, поэтому мои солдаты рады.

На центральную деревенскую площадь согнаны молодые женщины и дети. Теперь они рабы. После похода мы поделим их. Третья часть достанется мне. Я показываю на двух смазливых девиц, чтобы их отвели в мой обоз, чем избавляю обеих от многих неприятных моментов. Всех женщин и девушек будут насиловать солдаты до момента раздела добычи. Поскольку пока что солдат намного больше, каждой придется обслуживать по несколько человек в день. Этих двух буду насиловать только я. У войны есть маленькие радости.

Мы простояли в захваченной деревне дольше, чем я предполагал. Планировал два дня, чтобы солдаты отдохнули, разгрузились во всех отношениях. Также мы захватили большое стадо коз и отару овец, гнать которых по горным тропам было тяжело. За два дня количество трофейного скота должно было порядком сократиться.

На второй день ближе к вечеру на переговоры прибыли три старика с седыми бородами. Им за шестьдесят, что по нынешним меркам почти долгожители. Все трое в набедренных повязках и босы, в руках держат посохи. У одного левое плечо искривлено и со старым шрамом. Наверное, врезали топором в бою, хотя не исключено, что упал с обрыва. Переводчиком был Тиемахта, который первый делом прочел им пламенную и продолжительную лекцию.

— Что ты им сказал? — поинтересовался я.

— Что они — старые бараны, — коротко перевел командир лучников.

Слово взял старик с искривленным плечом:

— Нас прислали договориться о мире с тобой. На каких условиях ты готов покинуть наши горы?

— Во-первых, поклянётесь впредь никогда не нападать на мои земли и моих подданных. Во-вторых, мои купцы будут проходить по вашим землям бесплатно. В-третьих, я вам предлагал хорошую цену за камни, но вам все было мало; теперь будете возить камни бесплатно до тех пор, пока мы не закончим строительство городских стен. В-четвертых, заплатите каждому моему солдату по барану или козе, десятнику два, старшему командиру три, а мне сотню, — перечислил я довольно мягкие, как по мне, условия.

При этом я был готов уменьшить количество затребованных баранов и даже отказаться от них. Добавил их, скорее, чтобы было, что скостить во время торга. Меня больше интересовали первые три пункта.

— Это очень тяжелые условия для нас, — сказал старик.

— Если вы все умрете, вам не придется их выполнять, а мы получим, что хотим, — подсказал я.

Старик покивал, напоминая испорченного болванчика, и произнес тихо:

— Мы передадим твои условия нашему народу и сообщим тебе ответ.

— Жду вас завтра, — сказал я.

— До завтра не успеем, — возразил он. — Нам надо собрать старейшин всех деревень. На это уйдет завтрашний и послезавтрашний дни. Ответ дадим послепослезавтра.

Я посмотрел на Тиемахта. Тот кивнул, подтверждая неторопливость горцев в принятии важных решений.

— Хорошо, жду вас послепослезавтра, — согласился я. — Передайте остальным, что в случае отрицательного ответа я продолжу уничтожать ваши деревни, чтобы здесь не осталось моих врагов.

— Мы передадим твои слова, — пообещал старик.

Парламентеры развернулись и молча и медленно побрели в обратную сторону. Если так же быстро будут шагать гонцы, сзывающие старейшин на совет, то ответ всего лишь через три дня можно считать мгновенным.

44

Не скажу, что я предвидел действия горцев, что предполагал именно такую подляну от них. Да, я прикидывал, что поход может затянуться и оказаться не таким удачным, как хотелось бы, что они смогут собраться и дать отпор, но то, что горцы тянут время, ожидая подмогу из своей столицы Шушан, мне не приходило в голову. Я почему-то был уверен, что жители этого города относятся к обитателям гор не лучше, чем шумеры. Наверняка горцы небольшими отрядами спускались неоднократно в долину реки Керхе, на берегу которой располагалась столица Элама, и грабили деревни. Я не учел, что сукины сыны делятся на своих и чужих.

Неприятную новость принес гонец, которого я отправлял в Лагаш:

— В долине возле гор стоит лагерем шушанская армия.

Город Шушан располагался северо-северо-восточнее Лагаша, но пройти к нему напрямую не было возможности, потому что районы, прилегающие к нижнему течению реки Керхе, на правом берегу которой располагалась столица эламитов, и дельте реки Тигр, были низменными, заболоченными, становились проходимыми только к концу сухого периода и то не каждый год. Надо было сперва идти из Лагаша строго на север, в сторону ближних гор, а потом где-то в данне от них повернуть на восток, к Шушану. Именно возле поворота этой дороги и встала лагерем вражеская армия. Видимо, решили запереть нас в горах и взять измором.

На третий день ответ от горцев не последовал. Вместо старцев около деревни появился вражеский отряд численностью около пяти сотен человек. Они держались на безопасной дистанции и сразу отступали, когда мои лучники пытались сблизиться.

— Придется уходить, — объявил я свое решение, сильно огорчив воинов, которые уже в мыслях гнали домой трофейных баранов. Чтобы подбодрить их, пообещал: — Мы еще вернемся и получим больше.

Рано утром мы снялись и неторопливо пошли в обратном направлении. Впереди шагали две сотни лучников, за ними половина копейщиков, потом обоз и захваченные рабы, вторая половина копейщиков и замыкали полторы сотни лучников. Я постоянно высылал вперед дозоры, до пяти по десять лучников в каждом, чтобы не попасть в засаду. Если у наших врагов и были подобные планы, от них отказались на второй день, когда их засада или просто наблюдатели в количестве около сотни человек были заблаговременно обнаружены и частично перебиты. Горцы следовали за нами на дистанции сто пятьдесят-двести эшей (девятьсот-тысяча двести метров). Количество их постоянно увеличивалось. К концу третьего дня я поднялся по склону горы, чтобы хорошо видна была долина, которую мы только что миновали, и подсчитал, что за нами топали тысячи две горцев. На их месте я бы ударил в спину нам, когда будем сражаться с армией Шушана.

Вечером я собрал старших командиров на совет. Настроение у них было невеселое. Не надо быть большим стратегом, чтобы понять, что нас ждет.

— Что скажете? — предложил я им поделиться своими мыслями.

— Надо, бросив добычу, идти быстрее, чтобы оторваться от преследователей, — предложил командир копейщиков Нумушда.

— Зачем бросать добычу?! — возмутился Тиемахта. — Завтра к полудню мы выйдем к тропе, которая ведет в ущелье моего племени. Пойдем туда и переждем. Армия Шушана туда не сунется, а с горные племена побоятся в одиночку нападать.

— Там не хватит пропитания на всех нас! — резонно и эмоционально возразил Нумушда.

— Поживем впроголодь. Это лучше, чем погибнуть, — отмахнулся Тиемахта.

— А не лучше ли напасть на преследующих нас и разбить их? — задал я каверзный вопрос.

Судя по удивлению на лицах моих старших командиров, такая идиотская мысль не посещала их умные головы. Скорее всего, и преследующим нас горцам она кажется не менее дикой. Сегодня они шли очень расслабленно. Наверное, уже поделили наше оружие, доспехи и ослов с припасами.

45

Прохладный воздух наполнен ароматом трав. Такое впечатление, что горные растения ночью накапливают и перерабатывают чужие запахи, чтобы с восходом солнца выплеснуть их, выдавая за свои. И птицы в горах поют не так, как в долине, пронзительней и тоньше. Какая-то выводит рулады на дереве, растущем выше по склону. Может быть, хочет предупредить двуногих обитателей этих мест об опасности, но они не понимают ее.

Я сижу за густыми зарослями ежевики. Стебли с острыми кривыми шипами, без потерь не пролезешь. На некоторых еще цветки, на других ягоды зеленые, на третьих покрасневшие, на четвертых созревшие, синевато-черные. Мне нравится их кисловатый вяжущий вкус. Впервые попробовал эту ягоду в Туапсе, куда в детстве приезжал с матерью отдыхать. Вдоль узкого пляжа проходила одноколейная железная дорога, а потом начинался горный склон, на котором росло много ежевики. Мне было скучно валятся на горячей гальке по несколько часов, а мать разрешала шляться, где захочу, при условии, что в назначенное время вернусь. Я карабкался по горному склону и ел ягоды. Мне до сих пор кажется, что это самое лучшее времяпровождение.

По дороге внизу движутся толпой горцы, вооруженные луками и топорами, дубинами, кинжалами. Почти все босые. Кое у кого есть щит, висящий за спиной, или свернутый войлочный плащ. Остальные не имеют никакой защиты. Зачем она им, избегающим рукопашной схватки? У каждого за спиной или через плечо кожаная торба с припасами: пресными лепешками, вяленым мясом, копченым сыром. Идут легко и неторопливо, чтобы не приближаться на опасную дистанцию к моему войску, которое опережает их метров на пятьсот. Замыкающие лучники-эламиты постоянно оглядываются и, если замечают, что враг слишком близко, готовятся к бою. Преследователи сразу останавливаются и ждут. Вот и сейчас они остановились, давая моим людям оторваться от преследователей. Не знают, что ушли не все, что три четверти моих лучников сейчас прячутся неподалеку.

Я смотрю на Тиемахта и киваю. Он машет рукой, отдавая приказ подчиненным, после чего мы оба, а вслед за нами и остальные, встаем. Стоящие внизу горцы замечают нас, когда в них уже летят стрелы. Опешив от удивления, замирают на несколько секунд, а после того, как рядом начинают падать убитые и раненые, кто-то бросается в укрытие — под склон, за деревья и кусты, кто-то достает и натягивает тетиву на лук, но не успевает доделать это, погибнув, кто-то пытается убежать, получая стрелы в спину. Я стреляю быстро, почти не целясь, потому что цели большие и близко. Количество пораженных не подсчитываю, некогда. Стрелу из колчана — на тетиву — натянул — отпустил — сильный шлепок по левому наручу — следующая стрела… Мои обычно прошивают тело насквозь. Щит не спасает, а по буркам не стреляю. Трупов на дороге становится так много, что в некоторых местах лежат горками. Краем глаза замечаю, что с одной стороны к месту засады спешат горцы из других отрядов, а с другой бегут мои воины. По первым начинают вести навесную стрельбу мои лучники. Я тоже успеваю выпустить несколько стрел, пока горцы, угнетенные большими потерями и испуганные подбегающими копьеносцами, не разворачиваются и не начинают стремительно удирать. Вслед им летит еще пара десятков стрел, завалив несколько человек.

Пока лучники спускаются на дорогу, копейщики успевают добить раненых. Режут кинжалами, чтобы наверняка. И сразу собирают трофеи, оставляя лишь стрелы, наши и вражеские. Стрелы заберут лучники. Я предупредил, что добычу будем делить после окончания похода, но постоянно возникает грызня между лучниками и копейщиками за какую-нибудь ценную вещь. Внутри отрядов разногласий практически не бывает.

— Живее, ребята! — весело прикрикиваю я. — Шушанцы заждались нас в долине!

Еще вчера мои солдаты были уверены, что влипли в серьезную передрягу, а сейчас, обирая несколько сотен трупов, радостно смеются и выкрикивают презрительные слова в адрес врагов.

Нагруженные, они идут к той части отряда, что охраняла обоз, а потом все вместе продолжаем путь. Настроение у всех приподнятое, шаг легок и быстр. Преследователей не видно, что тоже не может не радовать. На своего командира смотрят с обожанием. Мало того, что я обхитрил горцев, так еще все видели пучки окровавленных, длинных стрел из двух колчанов. Больше никто не может похвастаться таким большим количеством убитых врагов.

46

Этот шушанец был на голову выше своих земляков, почти с меня ростом, и шире и толще меня, весил явно за центнер. Круглое лицо густо и по самые темно-карие глаза заросло черными, вьющимися волосами, которые ниже подбородка заплетены в короткие косички и перевязаны засаленными, кожаными ленточками. На нем бронзовый шлем с назатыльником, нащечниками и планкой, защищающей нос, кожаный доспех с девятью овальными бляхами спереди в три ряда, кожаные наручи, поножи и башмаки. В правой руке держит короткое копье с бронзовым лепестковым наконечником, в левой — круглый щит из толстой вареной воловьей кожи, натянутой на каркас, сплетенный из лозы. Справа на кожаном поясе с бронзовой застежкой в виде бычьей головы висит в специальной кожаной петле топор с узким бронзовым лезвием с одной стороны и трехгранным шипом с другой, слева — кинжал с желтовато-белой костяной рукояткой в кожаных ножнах с бронзовыми бутеролью (наконечником), верхним кольцом и двумя дужками для крепления. Смотрит на меня снисходительно, как и положено бойцу, до сих пор побеждавшему в поединках. Мое превосходство в росте не смущает его. Наверное, не сомневается, что компенсирует его за счет длины копья, потому что у меня в правой руке более короткая сабля. В левой держу овальный щит меньшего размера, но изготовленный из дерева и покрытый спереди воловьей кожей, а потому более надежный и тяжелый.

Мы стоим вдвоем как раз посередине между двумя приготовившимися к бою армиями. У шушанцев восемь фаланг копейщиков (на две меньше, чем у нас), но сотен семь лучников (на три сотни больше) и двадцать шесть колесниц, которых у нас нет совсем. К тому же, наши враги уверены, что во время битвы нам в тыл ударят горцы, не подозревая, что их сукины сыны в очередной раз оправдывают свою сущность, передумав участвовать в заварухе, которую сами и замутили. После попадания в засаду за нами шел на большом удалении только маленький отряд соглядатаев. Убедившись, что мы спустились в долину, одна половина их пошла назад, а вторая осталась узнать результат сражения.

Я салютую саблей в лучших традициях западноевропейских дуэлей, давая понять, что готов к бою. Мой соперник поднимает копье над плечом и с громким протяжным криком трясет его в воздухе, после чего шагает вперед и норовит выколоть мне глаза. Я отбиваю копье саблей. Древко сухое, упругое, поэтому всего лишь надрубаю его ниже наконечника. Впрочем, этого хватает. Шушанец с размаху колет копьем во второй раз, попадает в щит, и древко ломается в месте надруба. Соперник отшагивает, выбрасывает древко без наконечника и шустро выхватывает топор. Держит шипом вперед, намереваюсь пробить мой шлем или доспех. Только вот теперь преимущество у меня, потому что сабля длиннее. Когда он бросается в атаку, прикрываясь щитом по привычке от колющих ударов, а делаю шаг вправо и наношу рубящий удар елманью по незащищенному левому плечу у локтя, легко рассекаю бугрящиеся мышцы и перерубаю кость, но не полностью. Левая рука со щитом сразу обвисает и покрывается кровью, текущей ручьем из рассеченной плоти. Завопив от боли и ярости, соперник наносит удар топором, попав в щит. В этот момент я рассекаю саблей его левую ключицу у шеи и глубже, до грудины вместе с бронзовой бляхой на доспехе. Наши взгляды встречаются, и я вижу, как из темно-карих глаз как бы вытекает внутрь черепной коробки смесь эмоций, разных и ярких, и их место занимает тусклая поволока. Выдернув саблю и стряхнув с нее алую кровь, делаю еще шаг вправо и наблюдая, как безжизненное тело сгибается, будто собирается присесть, а потом неуклюже валится вперед и вправо. Я победно поднимаю саблю и щит, в котором застрял топор, и под рев своих подчиненных иду к ним. Можно было бы забрать и остальное оружие и доспехи побежденного, но я не делаю это, как бы даю понять, что все равно будут мои, потому что мы победим. Метрах в пятидесяти от первой шеренги фаланги, стоящей в центре, перепрыгиваю через канавку с полметра шириной и глубиной, которая тянется параллельно строю от края до края его. Мои саперы вырыли канавку ночью. Мой приказ удивил их. Пока что не принято подготавливать позицию перед сражением, потому что неизвестно, где оно произойдет. До простой мысли заманить врага туда, где тебе выгодней, раньше не додумывались. Надеюсь, канавка окажется неприятным сюрпризом для вражеских колесниц. Два копейщика с большими щитами из передней шеренги выходят из строя, а те, кто стоят за ними, поворачиваются ко мне боком, образуя проход через фалангу, чтобы я мог добраться до своей колесницы. Смотрят на меня с восхищением. Каким бы ты ни был хорошим командиром, но, вспоминая тебя, рассказывать будут, как справился с лучшим вражеским воином в поединке.

Колесница метрах в пятидесяти позади последней шеренги и повернута к ней, как бы давая понять, что убегать я не собираюсь. Возница стоит перед дикими лошадьми, придерживает их, чтобы не двигались. Я поднимаюсь на колесницу, оглядываю своих воинов. Они смотрят на меня, ожидая приказ. В их глазах теперь больше уверенности: моя победа — это проявление воли богов, которые дали понять, на чьей они стороне. Без богов в этом обществе никак, даже в кусты не сходишь.

— Начали! — кричу я, помахав лучникам, которые разделены на две равные группы и стоят на правом и левом флангах.

От обеих групп отделяются по полсотни стрелков, выходят вперед, смещаясь заодно к центру. Заметив их движение, выходят вперед и вражеские лучники, все сразу. Мои не отходят далеко, выпускают по несколько стрел по навесной траектории по вражеским копейщикам и сразу начинают пятиться на исходные позиции, чтобы не попасть под обстрел врага. Их действия трактуются противником, как испуг. Шушанские лучники убыстряют шаг, тем более, что по ним почти не стреляют. Они не обращают внимания, что мои стрелки отошли на фланги. Перед шушанскими лучниками такая прекрасная цель — построенная фаланга. Она большая, не промахнешься, и не отвечает.

— «Черепаха»! — кричу я копейщикам.

Командиры фаланг дублируют мою команду, и сразу слышится перестук щитов, которые, сталкиваясь с соседними, поднимают над головой. Вторая шеренга еще и наклоняет передний край своих щитов, чтобы прикрывали головы стоящих в первой. Теперь им не страшны вражеские стрелы, которые тучами летят в нашу сторону.

Когда враг начинает добивать и до моей колесницы, и нам с возничим приходится прикрывать щитами себя и диких лошадей, я отдаю третий приказ и опять лучникам:

— Стреляем!

Они бьют по своим коллегам, которые увлеклись обстрелом копейщиков и подошли слишком близко. Поскольку бьют по ним с флангов, те не сразу замечают подлетающие стрелы. Впрочем, это уже не важно. Можно уклониться от одной стрелы, двух, но, когда летит несколько десятков, какая-нибудь да найдет тебя. Я тоже посылаю несколько штук. Сперва в тех, кто стреляет в мою сторону, а потом в спины удирающим. Успевает отбежать на безопасное расстояние не больше половины вражеских лучников. Они останавливаются там, не решаясь возобновить атаку. Наверное, по их мнению, мы неправильно воюем. Обычно лучники обстреливают лучников, стоящих перед фалангой, а тут им уступили центр, а потом всыпали с флангов.

Во вражеском строе громко воют трубы и гремят барабаны. Уверен, что это не столько подбадривание идущих в атаку, сколько сигнал союзникам, что пора бы ударить с тыла. Фаланга начинает движение в нашу сторону. Идут не так красиво, как шумеры, постоянно ломают строй. Видимо, мало тренировались. Мои лучники обстреливают их сперва по навесной траектории. Шушанские копейщики пока не знают, что такое «черепаха», защищаются по-отдельности, кто как умеет, из-за чего на поле позади них остается все больше раненых и убитых. Вражеские лучники сразу уходят на фланги, а там пропускают вперед колесницы, которые ничем не отличаются от шумерских. Большая часть их, как мне рассказали, была куплена в Лагаше. Колесницы сперва следуют вровень с фалангой, а когда до нас остается менее сотни метров, ускоряются, вырываются вперед, желая разогнать с наших флангов лучников, а потом атаковать копейщиков. Как я и предполагал, канавка оказалась для них пренеприятным сюрпризом. Передние колеса влетали в нее и застревали наглухо. Из-за резкой остановки часть членов экипажа вывалилась на землю, под ноги упряжным животным. Жаль, что колесницы разогнались не сильно, а то бы дикие лошади и ослы оборвали постромки. Мои лучники не обращают на них внимания, продолжают обстреливать вражеских копейщиков, которые, поравнявшись с застрявшими колесницами, тоже ломаются, только морально, замедляют шаг. Они еще идут вперед, но уже по инерции.

Поскольку большая часть вражеской фаланги оказываются вне зоны поражения моих лучников, отдаю приказ Нумушде:

— В атаку!

Командир копейщиков дублирует мой приказ своим подчиненным — и фаланга, выставив вперед копья, идет навстречу врагу. Строй держит хорошо, что радует глаз. Она длиннее вражеской, сильно поредевшей, особенно на флангах, что радует еще больше.

Я машу лучникам, чтобы наступали, отгоняли коллег из вражеского войска и обтекали с флангов вражескую фалангу, били ей в тыл. Впочем, обтекать уже некого. Вражеская фаланга остановилась. Передние шеренги попятились, надавили на задние, и те начали как бы крошиться. Из строя выпадали отдельные солдаты и небольшие группы и, роняя щиты и копья, устремлялись к своему лагерю, сперва трусцой, а потом, по мере усиления топота за их спинами, и на максимальной скорости, догоняя удирающих налегке лучников и колесничих. Моя фаланга продолжала идти, соблюдая строй, пока не дошла до застрявших колесниц и не была остановлена мной, а вот лучники без приказа погнались за удирающими врагами. Сперва убили топорами отставших. Дальше перешли на луки. Выпустят несколько стрел, пробегут метров двадцать-тридцать, остановятся, стрельнут еще пару раз, пока не добрались до вражеского лагеря, где сразу накинулись на бурдюки с вином, виноградным и финиковым, и лепешки и вяленое мясо. Последние дни с едой у нас были проблемы, питались впроголодь.

— Разойтись! — отдал я копейщикам последний приказ в этом сражении.

Они заорали во всю глотку. Это вырывался страх, накопленный за время томительного ожидания и превратившийся в яростную радость. Они целы и невредимы, а враг удрал, оставив на поле боя сотни трупов и много трофеев.

47

Летом во время жары трупы здесь мумифицируются за несколько часов, что резко снижает распространение заразных заболеваний. На всякий случай я все-таки отвел свое войско километра на три от места сражения, предоставив шакалам и прочим падальщикам зачистить территорию. Первым делом мы наелись от пуза. После чего начали подсчитывать трофеи, собираясь разделить их. Я послал в Лагаш гонца, чтобы рассказал о нашей великой победе и передал мой приказ прислать в наш лагерь повозки и вьючный транспорт с продуктами питания и отвезти обратной ходкой добычу. Я собирался довести дело с горцами до конца. Тащиться в горы с трофеями было глупо, а бросить захваченное — еще глупее. Для меня доля в добыче — ерунда, а для воинов — чуть ли не смысл жизни.

Повозки прибыли на пятый день до полудня. После полудня, когда мы грузили трофеи, в лагерь приехали на ослах парламентеры от горцев, всё те же три старика.

— Нас прислали сказать, что мы принимаем твои условия, — объявил старик с изуродованным плечом.

— Вы отказались от тех условий, — напомнил я. — С тех пор много чего изменилось. Теперь никто вам не поможет, когда я вернусь в горы и уничтожу все ваши поселения.

— Нас сбил с толку Кутик, правитель Шушана. Пригрозил походом, если подчинимся тебе, и пообещал защиту, — признался старик.

— Теперь я буду вашей защитой, а вы — моими подданными, платящими ежегодную дань камнями и бревнами дуба, тиса и сосны. Это кроме камней, которые будете возить бесплатно, пока не построю новые городские стены. И заплатите по три барана или козы каждому воину, шесть — десятнику, девять — старшему командиру и три сотни мне, — перечислил я новые условия.

— Это будет непосильная ноша для нас, — возразил парламентер.

— Так надо был соглашаться на первые условия, — сказал я и предупредил: — Больше переговоров не будет. Или принимаете мои условия, или на ваших землях будут жить другие, более сговорчивые.

— У нас осталось слишком мало скота. Если отдать тебе, что требуешь, мы умрем от голода, — объяснил старик. — Нельзя ли отложить выплату на следующий год?

— Можно, — согласился я, потому что мне пришла в голову интересная мысль. — И еще можно присоединиться к моей армии в походе на Шушан всем, кто преследовал нас в горах. Если будут служить верно и смело, то вам не придется отдавать баранов вообще. Они станут как бы вашей долей добычи.

До этого разговора я не собирался в поход на Шушан. Как мне сказали, по размеру он не уступает Лагашу, так что с моей малочисленной армией там нечего было делать. За родные дома и под защитой крепостных стен шушанцы будут сражаться до последнего. Если же я приду с горцами, шансов на захват города будет не намного больше, но зато разорим окрестности, нанесем ущерб вражеской экономике, чтобы им больше в голову не приходило воевать с нами. И самое важное — рассорим горожан с горцами. После нашего совместного нападения жители Шушана еще много лет будут считать их кровными врагами. Мало того, что горцы не поддержали, как обещали, во время сражения, так еще и объединились с лагашцами и напали на своих союзников. Такое не прощают и помнят очень долго.

— Если наши воины пойдут с тобой на Шушан, нам не придется отдавать тебе баранов и коз? — переспросил парламентер.

— Да, — подтвердил я. — Мы там захватим добычу, поделим ее на всех. Потом вычтем из доли ваших воинов цену баранов и коз, которые вы нам должны. Тогда вам придется отдавать меньше, или, если ваших воинов будет много, вовсе ничего, или даже что-нибудь домой принесут. Всё будет зависеть от того, насколько удачно повоюем и как много добычи возьмем.

— Я уверен, что это твое условие понравится нам, — произнес старик и лизнул ненавязчиво: — Наши воины присоединятся к армии такого великого полководца.

— Сколько времени им потребуется, чтобы прибыть сюда? — спросил я.

— Три дня, — быстро ответил он.

Значит, свое войско горцы не распускали, ждали нас где-то в горах неподалеку отсюда, примерно в дне пути. Если бы переговоры не удались, выбор у них был бы невелик — погибнуть в бою или умереть от голода после нашего опустошительного похода. Наверное, выбрали бы первое, что не могло не вызвать уважения к ним.

48

Город Шушан, как мне показалось, был немного больше Лагаша. Отличался снаружи только тем, что крепостные стены высотой метров пять с прямоугольными башнями были сложены из плохо отесанного камня, а не сырцового кирпича. Внутри вместо зиккурата высилась цитадель, в которой проживал эламский энси Кутик, добавлявший к своему имени второе, бога Иншушинака, покровителя города, и по совместительству правителя подземного мира, вершителя правосудия и хранителя клятв. Совмещение правосудия с царством мертвых наводило на грустные мысли, а хранение клятв со смертью — на веселые. При нашем приближении жители города и сбежавшие в Шушан крестьяне вышли на крепостные стены, чтобы, наверное, визуально оценить опасность. Уверен, что их очень порадовали горцы-эламиты в моем войске. Я доверил жителям гор самую важную часть похода — грабеж окрестностей. Их добрые дела постучали во все дома в радиусе пары даннов от города. В некоторые стучали так настойчиво, что дома сгорели дотла. Я не мешал им. Разделяй и властвуй.

Шушан мы обложили по всем правилам осадного искусства, в котором я поднаторел в Средние века. На берегу реки выше и ниже города стояли караулы из лучников, которые не давали проплывать лодкам. Река Керхе в этом месте неширокая и с быстрым течением. Горожане переправлялись на другой берег, но вверх или вниз по течению не совались. То есть, подвоз продуктов и другого снабжения был, но в малом количестве. Дерева здесь было много, поэтому мои саперы с помощью копейщиков начали изготовлять два тарана, мостки для пересечения рва и лестницы. Мостки и лестницы предназначались для введения в заблуждение шушанцев. Посылать своих воинов на стены я не собирался.

На шестой день осады, когда жителям Шушана стало ясно, что это не грабительский налет, что уходить без добычи мы не собираемся, ко мне прибыли парламентеры. На этот раз ими были жрецы, которые хоть и молились другим богам, однако так же брили головы и носили такие же фетровые шапочки и синие льняные рубахи, как их шумерские коллеги. Их пришло пятеро. Все разного возраста: от лет тридцати до шестидесяти. Самый старый, наверное, верховный жрец храма Иншушинака, при ходьбе опирался на плечо самого молодого. Видимо, салага исполнял роль посоха или костыля и заодно поводыря, судя по катарактам на глазах старика. Я предложил руководителю посольства сесть напротив меня. Остальным пришлось стоять. В ногах правды нет, а дипломатам она ни к чему.

— Мне сказали, что ты — земное воплощение богини Нанше, — тихим скрипучим голосом начал переговоры на прекрасном шумерском языке старый верховный жрец, глаза с катарактами которого смотрели как бы сквозь меня.

Наверняка получил образование в Шумере, скорее всего, в Ниппуре. Было бы странно, если бы он начал с чего-то другого, а не с богов. Наша профессия — наши разговоры и наоборот.

— Может быть, она использует мое тело, но я об этом не знаю, — улыбнувшись, ответил я уклончиво. — Главное, что она помогает мне.

— Да, боги на твоей стороне, — согласился он. — Узнать бы, чем мы провинились перед ними?!

— Могу подсказать, — произнес я. — Нападать на вас я не собирался. У меня был конфликт с горцами, которые начали наглеть. Насколько я знаю, вам они тоже часто доставляют неприятности. Уверен, что вы неоднократно просили богов наказать горцев. И вот боги посылают наказание — меня, а вы вдруг решаете помочь своим врагам. Не знаю, как ваши боги, а я бы за такое наказал жестоко.

— Я тоже подумал, что боги наказали нас за помощь горцам, — проскрипел верховный жрец. — Нельзя было верить этим негодяям, втравившим нас в войну с тобой и сразу предавшим, но мы сделали это — и получили по заслугам. Так изощренно могли наказать нас только наши боги.

Человек сам наказывает себя, и эламским богам далеко до его изощренности. Говорить это жрецу не стал. Все равно не поверит. В его возрасте даже самому себе перестаешь верить.

— Надеюсь, ты пришел не только затем, чтобы выяснить, чем вы прогневили богов? — насмешливо поинтересовался я.

— Нет, — ответил он. — Я пришел узнать, как нам задобрить богов, заслужить прощение?

— Боги поведали мне, что я должен стать покровителем Шушана, — нимало не смущаясь, начал я. — Зерна вы собираете мало, поэтому будете каждый год дарить мне то, чего у вас много: по шесть мана (мана — полкилограмма) золота, восемнадцать мана серебра и один гу (гу — шестьдесят мана) бронзы, а также по сто двадцать бревен тиса, дуба и сосны и по сто двадцать повозок гранита и базальта. За это я буду защищать вас от внешних врагов. Если вы сами на кого-то нападете, я, может быть, поддержу, а может быть, и нет. Так что прежде чем напасть, обговорите это со мной.

— Если нападут горцы, ты нас поддержишь? — задал он уточняющий вопрос.

— Нет, они тоже под моим покровительством, — ответил я и добавил иронично: — Скажу им, чтобы не нападали на вас, как и вам говорю, чтобы не нападали на них, но боги подсказали мне, что еще не выполнили все предыдущие просьбы обеих враждующих сторон, так что бесполезно ждать вашего замирения в ближайшие годы.

На самом деле я мог бы заставить горцев не нападать на жителей равнины. Только вот в моих интересах, чтобы они и дальше враждовали, а я, в зависимости от ситуации, буду помогать той или иной стороне.

— Поскольку я потратил много средств и времени на поход, вы возместите эти расходы прямо сейчас, и тогда сниму осаду, уйду в Лагаш и до зимы буду ждать выплату ежегодной дани, — продолжил я. — Мне сейчас заплатите три мана золота, шесть серебра и двенадцать бронзы, пяти старшим командирам (три моих и два от горцев) по мана золота, три серебра и шесть бронзы, двадцати восьми младшим командирам по мана серебра и три мана бронзы и каждому солдату по мана бронзы. Металлы можно заменить драгоценными камнями, тканями, скотом… — После чего потребовал заложника: — И я слышал, что у вашего правителя Кутика два сына. Младшему не помешает получить образование в Лагаше под моим присмотром.

Знатные люди из соседних государств часто отправляют своих отпрысков на учебу в Шумер. Обычно в Ниппур, который ни с кем не воюет и гарантирует безопасность своих учеников.

— Нашему городу будет очень тяжело выплатить столько! — взмолился верховный жрец.

— Горцы тоже посчитали, что первое мое требование слишком тяжелое, и отказались. Теперь платят в три раза больше и не ропщут, — проинформировал я. — К тому же, боги нашептали мне, что храмы Шушана очень богаты, но защищены плохо, их могут разграбить горные племена, поэтому лучше, если эти сокровища будут храниться в лагашских храмах.

Судя по тому, как жрецы, словно по команде, понурили головы, намек поняли. Придется и им раскошелиться, иначе потеряют всё. Сейчас, наверное, придумывают, что сказать прихожанам, чтобы те дали больше, и храмам пришлось взносить меньше.

— Мы серьезно прогневили богов, — сделал вывод старый верховный жрец. — Придется принять их волю и, заплатив, заслужить прощение.

— Сколь времени вам потребуется для сбора отступного? — спросил я и напомнил: — Моим воинам надо есть каждый день, так что, чем дольше мы будем здесь стоять, тем больше разорим окрестности.

— Думаю, уложимся в два дня, — ответил он, вставая с помощью молодого жреца.

Верховный жрец не ошибся. На второй день мы получили все, что я потребовал. Свою долю взял золотом, серебром и драгоценными камнями. Доли горцев ушли на погашение долгов, только у старших командиров осталось немного бронзы. Остальным хватило и того, что награбили в окрестностях Шушана. Мои же воины получили сполна и от шушанцев, и от меня то, что им причиталось от горцев, только не баранами или козами, а металлами, тканями, расписной керамической посудой… Теперь я был уверен, что армия всегда будет на моей стороне, а у кого сила, у того и власть.

49

Насколько мой поход оказался удачным, настолько не повезло Месаннепадде. Марийцы, избегая рукопашной, засыпали его фалангу стрелами из луков и камнями из пращ. Армия, собранная почти со всего Шумера, сбежала с поля боя сразу после того, как предводитель был тяжело ранен. Стрела попала между бронзовыми пластинами доспеха, пробила кожу, на которую они были прикреплены, и влезла в живот сантиметров на десять. Костяной наконечник был с заусеницами, которыми зацепился за кишки. Вынули его только после смерти Месаннепадды. Умирал предводитель Калама долго, но без мучений. От них избавил опий.

Ааннепадда тут же присвоил себе все титулы отца. Вот только отцовского авторитета у него не было, поэтому отряды из других городов отказались продолжать войну с Мари, сразу разошлись по домам. Ааннепадда только со своим войском пошел в Ниппур, в надежде принять от верховных жрецов власть над всем Каламом. Пока он туда добирался, в Кише произошел государственный переворот. Всех ставленников Ура перебили, выбрали новых энси и лугаля и объявили себя независимыми. Само собой, жрецы сочли это знаком богов и отказали сопливому вояке в титулах. Более того, ему посоветовали побыстрее вернуться в Ур, а то и там появится новый энси, звать которого будут не Ааннепадда. Гильгамеш тоже решил, что покровительство Ура не по карману Уруку, и отказался платить дань. Кстати, поражения от Мари он объявил своей победой, потому что лично и незаметно для всех остальных перебил треть вражеского войска, но был вынужден отступить, потому что рука устала махать. Самое забавное, что ему верили. У шумеров о подвигах предыдущих правителей ходят такие невероятные истории, что Гильгамеш кажется жалким эпигоном. О моих подвигах и вовсе говорить нечего. В итоге Ааннепадда, возомнивший было себя новым правителем Калама, вернулся в Ур, где верховным жрецом храма бога Нанна, своей матерью, был объявлен новым энси и лугалем.

Нет бы радоваться дураку, что всё кончилось так благополучно, так он заявил, что во всех его бедах виноват я, потому что не присоединился к походу. Когда эта весть дошла до меня, я в присутствии купцов из Ура, которых переманивал в Лагаш, обещая всяческие преференции, сказал, что у моего народа есть такая пословица: «Плохому танцору яйца мешают». Кто именно плохой танцор, я не уточнил, чтобы не обидеть свою жену, его сестру, но все догадались. Судя по тому, что Ааннепадда перестал поносить меня, ему передали мои слова.

Пока я воевал с эламитами, Итхи родила сына, синеглазого, светлокожего и светловолосого. В двадцать первом веке ученые пришли к выводу, что если женщина жила с одним мужчиной, а потом рассталась с ним и через какое-то время, иногда несколько месяцев, забеременела от другого, то у ребенка будет что-то и от предыдущего. Особенно было забавно, когда белая женщина жила с негром, после беременела от белого и рожала мулата. Такая история случилось с одной моей знакомой, натуральной блондинкой во всех смыслах слова. Через полгода после расставания с негром она познакомилась с русским парнем, тоже натуральным блондином во всех смыслах слова, вышла за него замуж и родила ему девочку со смугловатой кожей и черными, вьющимися волосами. Муж увидел ребенка — и подал на развод. Теория ученых его не впечатлила. Поскольку я был не первым и единственным у Итхи, можно было ожидать забавные варианты. К счастью, если что-то чужое и было, проявилось не во внешности. Назвали мальчика в честь полумифического правителя Меркара, о котором сложено много фантастических историй. Якобы он прожил четыреста двадцать лет и основал город Урук. Вместе с именем мальчику вручают палочку — его первое оружие. Правда, большинство шумеров, как я заметил, предпочитают держать в руках стило из тростника и царапать глину, а не прокалывать копьем или кинжалом тела врагов.

Я сразу объявил сына Меркара свободным человеком. Если бы Итхи была моей рабыней, то тоже бы стала свободной. К сожалению, она рабыня моей жены, которая ни отпускать, ни продавать ее не желает. В других вопросах Инна идет мне навстречу, а тут уперлась и ни в какую. Боится, что возьму Итхи в жены. Это при том, что и сама уже беременна, и у меня нет повода разводиться. Я подумал, что так даже лучше. Итхи не будет давить на меня, чтобы женился на ней.

Тем временем продолжалось строительство крепостных стен. Эламиты, как горные, так и из Шушана, исправно везли нам камень и дерево. Помогали им все желающие, но уже не бесплатно. Деньги у меня были, не жалел, поэтому работа шла споро. Горожанам это нравилось. У шумеров есть пословица: «Строишь, как раб — живешь, как царь; строишь, как царь — живешь, как раб». Я собирался жить, как царь, поэтому, как выразились бы в двадцать первом веке, мой рейтинг стремительно рос.

50

Повод для объявления войны Ааннепадда выбрал не самый удачный — переезд в Лагаш двух купцов с семьями. Якобы они не расплатились за полученные от храмов товары. Хотел бы я посмотреть на шумера, который хоть самую малость не доплатил храмам! Жрецов здесь боялись больше, чем светскую власть. Подозреваю, что шурину война была нужна позарез, потому что не справлялся со своими обязанностями энси. Как рассказали мне перебежчики, одним из которых был мой старый знакомый Арадму, у которого я служил когда-то охранником, Ааннепадда ввел новые налоги, чтобы было на что увеличить войско, народ возроптал, поэтому срочно потребовался внешний враг. У шурина мозгов не хватило бы самому додуматься до такого. Наверное, мать подсказала, которая, как и положено теще, питала ко мне, мягко выражаясь, противоречивые чувства. Гонец привез мне глиняную табличку с оскорбительным текстом и требованием вернуть купцов.

Я не стал напрягать писаря и переводить глину, передал на словах:

— Пусть придет и возьмет, если сумеет.

Ааннепадда готовился к походу почти месяц. Он разослал гонцов ко всем соседям, предлагая присоединиться к нему, в том числе в Урук и Умму. Не знаю, что именно остановило Гильгамеша — боязнь поражения или осознание того, что эта война ослабит его соседей, и можно будет добить проигравшего — но в походе участвовать отказался. Уммцы, может, и поддержали бы Ур, если бы энси не был мой ставленник, который быстро выявил и повесил смутьянов рядом с урским подстрекателем. В итоге Ааннепадда пошел на войну только со своим войском и небольшим количеством добровольцев, которым было без разницы, с кем воевать, лишь бы было, что грабить. Пошли они по края заболоченной приморской низменности к городу Гуаба, расположенного неподалеку от впадения Тигра в Персидский залив, морские ворота моего государства. Там проживало всего пара тысяч жителей. Стены были высотой метра четыре и давно не ремонтированные. При предыдущем правителе этот город был в загоне. Наверное, Ааннепадда собирался по-быстрому захватить Гуабу или хотя бы ограбить окрестности и уйти восвояси. Если бы я не погнался за ним, Ааннепадду объявили бы крутым парнем, достойным быть энси и лугалем, а если бы я вошел на территорию Ура, у местных жителей появился бы внешний враг, который заставил бы их полюбить своего предводителя. Он не учел, что разведка у меня налажена, что, как только я узнал, куда именно направляется урская армия, сразу вышел ей навстречу.

У меня было несколько вариантов разгрома войска Ааннепадды: от самого простого — расстрелять из луков в чистом поле, как марийцы, или из засады, до иезуитского — загнать в заросли тростника на заболоченном участке и продержать там ночь, чтобы досыта накормили комаров, а потом у выживших отобрать оружие и доспехи и отправить домой, чтобы поделились позором с родственниками. Удерживала благодарность к жителям этого города. Все-таки я был их лугалем, сражался вместе с ними. Поэтому я выбрал наименее кровавый вариант.

Дел был пасмурный, но теплый. В эти края иногда осенью южный ветер приносит тучи, беременные дождем, правда, жиденьким. Сегодняшние никак не могли разродиться, а дождь не помешал бы. Второй урожай зерновых уже собрали, но кое-где на полях еще росли овощи, которые нечем было поливать. Мое войско было выстроено на одном конце длинного поля, покрытого высокой ячменной стерней, Ааннепадды — на другом. Наша встреча оказалась для него неприятным сюрпризом. Судя по тому, что урская армия была меньше нашей, как минимум, на четверть, сражаться Ааннепадда не собирался. Я послал к нему гонца с предложением поединка, причем в таких выражениях, чтобы стыдно было отказаться.

— Он согласен сражаться один на один на колесницах, — вернулся с ответом гонец.

Наверное, Ааннепадде рассказали, какая судьба постигла лучшего воина эламитов, или помнил, что я не очень хорошо метаю дротики.

— На колесницах, так на колесницах, — согласился я, — но любым оружием, если он не трусит.

Ааннепадде оставалось только принять мое предложение.

Когда мой гонец вернулся и подтвердил его согласие, я не спеша погнал свою колесницу к центру поля. Колеса приминали стерню, кочек почти не было, трясло не сильно. До центра поля добрался первым, поэтому остановился, якобы дожидаясь соперника. На самом деле мне надо было, чтобы колесница не тряслась. Я решил не выпендриваться, использовать лук. В последние дни стрелял из него часто, полностью восстановив навыки.

В колесницу Ааннепадды были впряжены четыре осла. Не знаю, чем они привлекли его. Наверное, длинными ушами, как признаком большого ума. Умный осел — это звучит оригинально, а новый энси и лугаль Ура прямо разрывался от желания быть оригиналом. Впрочем, у шумеров одно из любимых словечек — «галам-хуру», что переводится, как умный дурак. Ааннепадда, как никто другой, был олицетворением именно этого понятия, такого неоригинального. Иначе бы не напал на своего потенциального союзника.

Когда нас разделяло метров семьдесят, я выпустил первую стрелу. Целил на уровне живота, чтобы труднее было уклониться. Ааннепадда левой рукой держал небольшой легкий круглый щит из воловьей кожи, натянутой на каркас из прутьев, и вожжи, а в правой — дротик. Заметил стрелу поздно, уклониться не сумел, закрылся щитом. Только не учел, что стрела, выпущенная из моего лука, запросто пробивает не только такой щит, но и кожаный доспех. Остановить ее могла лишь бронзовая пластина, что, как я понял, и случилось, иначе бы щит пригвоздило к телу. Ааннепадде повезло защититься и от второй стрелы, зато третья вошла между бронзовыми пластинами в тело. К тому времени он был уже метрах в пятидесяти от меня. Четвертой я целил в горло. Ааннепадда наклонил голову, чтобы, наверное, полюбоваться предыдущей, и поймал последнюю головой. Она вошла в левую щеку на уровне нижнего края носа и в сантиметре от него. Мой шурин упал грудью на передний борт колесницы, а потом завалился на дно ее. Мулы продолжали бежать, замедляя ход. Остановились напротив моих диких лошадей и дружно, словно по команде, продемонстрировали им свои длинные, под стать ушам, достоинства. Мои жеребцы не ответили. Наверное, нечем было хвастаться.

Когда я подошел к колеснице Ааннепадды, он еще был жив. Пустые глаза казались чужими на залитом кровью лице. Смотрели они в серое небо, затянутое тучами. Наверное, в солнечный день было бы обидно умирать, а в пасмурный — самое то. Я привязал вожжи его колесницы к своей сзади и поехал к радостно орущей фаланге лагашцев.

— Поезжай к Мескиагнунне и скажи, что я жду его и старших командиров у себя, — приказал я гонцу и уточнил: — Без оружия.

Они приехали минут через двадцать. Не только без оружия, но и без доспехов. По правилам шумерской дипломатии это обозначало, что они сошли с тропы войны, поэтому убивать или брать в плен их нельзя. Я предложил теперь уже единственному шурину сесть напротив меня, угостил финиковым вином. Он вроде бы не питал к старшему брату сильных положительных эмоций, однако к умершим часто относятся лучше, чем к живым.

— Это он напал на меня, — произнес я, отпив сладковатой жидкости из бронзового кубка, на бортах которого были барельефы в виде прыгающих гепардов.

— Я знаю, — тихо произнес Мескиагнунна.

— Надеюсь, ты трезво оценил поступки своего брата и сделал правильные выводы, — предположил я.

— Да, — подтвердил он.

— С сегодняшнего дня ты будешь энси Ура, а я — лугалем. Ур переходит под мое покровительство. За это будете каждый год доставлять в Гуабу тридцать шесть гур (немного более ста тонн) ячменя, — решил я.

Возле Гуабы мало полей, пригодных для злаковых, в основном там выращивали неприхотливые финиковые пальмы и делали прекрасное вино, которое вместе с вяленой и соленой рыбой обменивали на зерно. Город был связан каналом с Ниной, Уруа и Лагашем. Теперь будет снабжаться еще и по морю из Ура. У меня были планы на морской порт Гуаба, а поставки зерна помогут его развитию.

— Пусть так и будет, — согласился Мескиагнунна, залпом осушив свой бокал вина.

Сопровождавшие его старшие командиры заулыбались. Видимо, ожидали более суровое наказание.

— Если кто-то начнет подговаривать тебя напасть на меня, — я специально не стал называть имя Гильгамеш, — учти, что, даже если победите меня, ты станешь следующей его жертвой. А мне Ур не нужен, и воевать с родственниками у моего народа не принято. Ты ведь брат моей жены — не забыл это?

— Нет, — ответил Мескиагнунна.

— Постарайся и в будущем помнить это и то, что мое покровительство защитит вас от нападений, — сказал я.

— Я советовал брату заключить с тобой союз, — признался он. — Ааннепадда не послушал меня. Он никогда меня не слушал.

— И зря! — искренне произнес я.

После чего мы попировали в широком кругу, вместе моими старшими командирами. Армии переночевали каждая на своей половине поля, а поутру разошлись в противоположные стороны к всеобщему удовольствию.

51

Перед зимним солнцестоянием в Лагаш приехал из Ниппура на крытой повозке, запряженной ослами, Энкиманси, верховный жрец храма богини Нанше. У шумеров в самые короткие дни года проводятся ритуалы, грубо говоря, призывающие богов пожалеть своих слуг, не уменьшать день дальше, дать пожить еще год. В том, что верховный жрец ниппурского храма богини Нанше прибыл поучаствовать в ритуалах в городе, находящемся под защитой этой богини, не было ничего удивительного. Типичным такой визит тоже не назовешь. Я догадался, что прислали Энкиманси ко мне, чтобы неофициально обсудить важные вопросы. Провели переговоры утром после завтрака в моем кабинете, в котором была привычная для меня мебель — деревянные стол, стулья, шкаф и сундук. В последнем хранился золотой запас и драгоценные камни. Я теперь самый богатый человек в Лагаше. По крайней мере, так думает моя жена, когда требует новые украшения.

— Месаннепадда погиб. Теперь место правителя Калама стало свободным. Жрецы спрашивали богов, кто станет нашим защитником, но до сих пор не получили от них ответ, — глядя мне в глаза своими черными и глубоко посажанными, начал верховный жрец после обмена любезностями.

Я понял, что это место предлагают мне. Только вот, зачем оно мне?! Правило маятника гласит: чем выше находишься, тем короче амплитуда движения. Находясь на самом низу, носишься слишком много, на самом верху — слишком мало, а посередине — самое то. Сейчас я независимый правитель, решивший проблемы с соседями. Скучать, конечно, не дадут, но и напрягаться с утра до вечера, грызясь на ковре и под ним, тоже не надо.

— Не могу сказать за богов, — начал я, — но мне показалось, что они поняли, что люди слишком слабы для такого высокого поста. Получивший его, теряет голову и начинает делать ошибки. Это место не для простого смертного.

— Это место для ставленника богов, — подсказал Энкиманси. — Я уверен, что ты не потеряешь на нем голову.

— Может быть, — уклончиво ответил я. — Только я не вечен, а боги хотят создать такую систему, чтобы она не ломалась после смерти одного человека. Будет лучше, если Каламом будет править совет верховных жрецов из Ниппура, как это было и раньше, только с большими полномочиями. Он должен активнее вмешиваться в жизнь шумерских городов, не позволять им воевать между собой, решать спорные вопросы, объединять усилия во время нашествия внешних врагов.

— Правителям многих городов это не понравится, — возразил верховный жрец.

— Еще больше им и их подданным не понравится, если будут осаждены приведенной мною армией, — сказал я.

— То есть, мы можем смело предупреждать их о такой возможности? — спросил он.

— Конечно, — подтвердил я, хотя заниматься усмирением шумерских городов у меня не было желания. — Говорите это уверенно и заодно сообщайте, что под моим покровительством находятся не только шумерские города, но и многие эламитские племена, которые с удовольствием разграбят богатых зазнаек.

Я был уверен, что хватит одной угрозы. Все уже знают, какая участь постигла Киш, Умму, Шушан и Ур. Да и судьба Ааннепадды наверняка убавит пыл многих энси.

— Это очень не понравится Гильгамешу, энси Урука. Он заявляет, что боги хотели бы видеть его правителем Калама, — поделился Энкиманси.

— Когда дело касается Гильгамеша, удивляюсь, почему он о чем-то спрашивает богов, а не они его?! — улыбнувшись, произнес я.

Верховный жрец тоже улыбнулся.

— Станет ли Гильгамеш правителем Калама или не станет, все равно будет рассказывать, что все подчиняются ему, — развил я свою мысль. — Не мешайте ему говорить это, пусть повеселит богов, но посоветуйте не переходить от слов к делу.

— Говорит он лучше, чем делает, — согласился со мной Энкиманси.

— И правильно поступает. Не важно, что ты совершил, важно, как рассказал. Потомки не смогут увидеть твой подвиг, а красивый рассказ о нем будет жить долго, — поделился я. — Так что записывайте байки Гильгамеша. Они помогут ему прослыть полубогом, а лишних богов не бывает, особенно для жрецов.

— Мы можем записать и рассказы о твоих подвигах, — предложил верховный жрец.

— Мне это ни к чему, — отмахнулся я.

Судя по завороженному взгляду Энкиманси, мой отказ был истолкован, как нежелания опускаться с позиции «бог» до позиции «полубог». Не стал его разуверять. Лучше пусть переоценивают, чем недооценивают. В первом случае тебе платят больше.

52

Главной причиной моего отказа от трона «всея Шумерии» было желание вернуться на море, обплыть ближайшие берега, посмотреть, что там сейчас происходит. Интересно будет сравнить действительность с тем, что я читал в будущем в учебниках и научных трудах. Историки, особенно пишущие о древних временах, от которых остались только руины непонятных сооружений да пара керамических черепков, всегда мне казались переводчиками с одного неизвестного им языка на другой непонятный. Главное в их профессии — соврать убедительнее коллег.

Эламиты стали привозить для строительства больше дерева, чем надо было. Я решил изготовить судно. За образец взял арабский дау. Под этим названием обычно проходят несколько типов парусных судов (багала, бателла, банья, бум, самбук, зарук…). Общим у них является узкий корпус и сетти — латинский парус с обрезанным нижним углом и наветренной шкаториной. Узкий корпус увеличивал скорость хода и возможность идти под более острым углом к ветру, но уменьшал остойчивость, особенно во время шторма, которые в этих водах бывают настолько редко, что ими можно пренебречь. Да и берег всегда рядом.

Я встречал самые разные типы дау в этих водах даже в двадцать первом веке, причем это были не яхты спортсменов-любителей, а рабочие лошадки, занятые перевозкой грузов и людей, рыбной ловлей и, куда уж без этого, пиратством. Обычно на таком судне-матке находилась боевая группа, изображавшая из себя рыбаков, а на буксире тянули пару больших быстроходных моторных лодок, и еще одна, маленькая, выискивала цель. Заметив сравнительно тихоходное торговое судно, разведчик по рации сообщал о нем на матку. Там пересаживали на моторки две абордажные группы, которые опережали жертву, а потом, растянув между лодками канат, останавливались. Торговое судно, проходя между моторными лодками, натягивало форштевнем канат и поджимало их к своим бортам. Дальше в дело шли «кошки», и обе абордажные группы оказывались на судне, если, конечно, на нем не было вооруженной охраны. Впрочем, разведчик первым делом проверял, есть ли охрана. Два опытных бойца, а других в охрану судов не брали, запросто перестреляют из укрытий обе абордажные группы на незащищенных лодках.

Я решил сделать двухмачтовый парусник с бермудскими парусами и стакселями и кливерами. С ними легче работать, не нужен большой и обученный экипаж. Для слабого попутного ветра приказал сшить геную, а для свежего — брифок. Мачты-однодеревки были из сосны. Для подводной части корпуса использовал тис, выше ватерлинии — дуб. Транцевую корму местные корабелы пока не научились делать. Усложнять им жизнь я не стал. Пусть будет острая. Палубы тоже пока не в моде, но тут я на уступки не пошел, приказал сделать из сосновых досок. Мало того, что груз защитят, так еще людей или что-либо легкое и не боящееся влаги на главной палубе можно перевезти. Сделал и порты для шестнадцати весел. В итоге получилось у меня парусно-гребное судно непонятного типа. Брало оно около ста тонн груза или, если хорошенько утрамбовать, пару сотен человек. Для отражения нападений вооружил судно двумя «дельфинами» — очень тяжелыми камнями каплевидной формы, подвешенными на канатах, которые с помощью грузовых стрел поднимались высоко, выносились за борт и сбрасывались на вражеское судно, проламывая его днище. Пока что здесь такого оружия не знают, как и тарана. Единственный способ ведения морского боя — абордаж. Для этого сделал «ворон» — поворотный переходной мостик с бронзовым «клювом» на конце, чтобы надежно зацеплялся за вражеское судно.

Строительство судна закончили в июне. К тому времени Иннашагга родила дочь, из-за чего сильно расстроилась. Наследовать титул энси может только мальчик. Если сына нет от жены, получит сын от наложницы. Я подобрал для девочки шумерское имя, которое почти полностью совпадало с именем моей матери — Лидда. Вместе с именем она получила и миниатюрную прялку. Шумерские женщины предпочитали заниматься рукоделием. Весенний паводок прошел без чрезвычайных ситуаций, чему все обрадовались. В том числе и потому, что новая крепостная стена была еще далека от завершения.

В начале июля я повел ходовые испытания нового судна, названного в честь дочери, выйдя на нем по реке Тигр в Персидский залив. По морю шло резво, при свежем ветре разгоняясь до четырнадцати узлов, руля слушалось хорошо, особенно при следовании под брифоком. Экипаж, набранный из матросов купеческих судов, сильно удивился такой скорости и обрадовался, что меньше придется грести веслами.

Во время испытаний судна я вспомнил забавный эпизод, случившийся со мной в двадцать первом веке во время следования в порт Басра. С нами связался американский эсминец и от имени ООН потребовал остановиться для досмотра. Везли мы трубы для нефтепровода, так что я не стал выпендриваться, застопорил двигатель. К нам подгреб военный катер под пиндосским флагом, с которого высадился десант в количестве восемнадцати вояк. Все в черном, и при этом больше половины спецназовцев были неграми. Черные люди в черном. Обвешены оружием так, что я почувствовал себя самым опасным террористом в мире, даже опаснее американского президента. Один из черных громил в черном, ростом за два метра и весом пара центнеров, прилепился ко мне, как черный банный лист. Куда я — туда и он. Разрешив им ползать в трюме между трубами, я понаблюдал немного, после чего пошел к себе в каюту. Негр попробовал зайти в нее вслед за мной. Тогда я сказал, мягко выражаясь, что отымею его, чернозадого предка человека, во все естественные отверстия, если он сейчас же не отправится в одно из этих отверстий сам. Представьте эту картину: я весь белый, прилетевший из зимней России и еще не успевший загореть, одетый в белую рубашку и светло-кремовые штаны, а мой, так сказать, собеседник весь черный в черном и при этом выше меня сантиметров на тридцать пять, я ему по плечо был, и тяжелее раза в два-три, но при этом я угрожаю ему. Не поверите, я остался жив и даже отстоял неприкосновенность своей каюты. Кто-то из экипажа втихаря снял этот эпизод на мобильник и смонтировал клип. Прохожу я как-то мимо дей-рума (каюты для отдыха), а оттуда гогот. Смотрели, как их капитан, глядя снизу вверх, объясняет «горилле», что сейчас сделает с ней. Типа скетч с белым и черным клоунами.

Видимо, это был сексуальный день для всего американского флота в Персидском заливе, потому что выслушали обещания не только от меня. За нами шло судно под иракским флагом. Когда и его попробовали остановить, иракский капитан на приличном английском языке объяснил пиндосам, что находится в территориальных водах своей страны и имеет полное право плыть, куда захочет, и везти, что захочет, а ООН в целом и американский эсминец в частности он имеет в извращенной форме. Иракскому капитану тоже сошло с рук. Пиндосы, как и прочие трусливые бандиты, сначала лезут буром, но как только понимают, что их не боятся, сразу падают.

В черт знает каком веке до нашей эры здесь некому было беспредельничать. Нам повстречалось лишь несколько рыбачьих лодок, которые, завидев незнакомое судно, сразу гребли к берегу. Вернувшись в реку Тигр, поставил свою новую игрушку к специально построенной, каменно-деревянной пристани ниже начала канала, ведущего к Лагашу. Отправиться в продолжительное плавание сейчас не давала весть о походе гутиев, которые опять вторглись в северные области Калама. Я ведь наобещал ниппурским жрецам, что буду защищать всех шумеров от внешних врагов.

В конце лета пришло известие, что северные города-государства, в которых преобладало семитское население, сумели отогнать гутиев. Я сразу взял на борт в придачу к двадцати членам экипажа еще сотню лучников и метателей дротиков и отправился в рейс. Специально вел судно вне видимости берега. Курс держали по магнитному компасу, изготовленному по моим указаниям. Шумерским мастерам было не трудно сделать его, потому что это вроде бы они или халафы придумали разбивать круг на триста шестьдесят градусов. Пришли они к такому числу довольно интересным способом. Дневной путь солнца они измерили его диаметрами, принимая каждый за один шаг. За день солнце делало сто восемьдесят шагов. По мнению шумерских ученых ночью оно тоже двигалось и делало столько же шагов. Вот и получилось триста шестьдесят. Потомки будут называть шаги солнца градусами. Поскольку число было кратно шести, с ним сразу согласились и объявили священным.

Курс «Лидда» держала на Дильмун. Так сейчас называется остров Бахрейн и город-государство, расположенный на нем. Во время следования из Лухтата в Ур мы останавливались на острове на ночевку. Город Дильмун размером с Урук, если не больше. Покровителем его является Энки, шумерский бог воды, бездны, мудрости. Это еще раз навело меня на мысль, что шумеры переняли пантеон у халафов. Архитектура такая же, разве что зиккурата нет. Небольшой храм расположен на платформе из сырцового кирпича. Обожженный кирпич почти не используется, потому что привозной. С топливом тут даже больше проблем, чем у шумеров. Мало не только деревьев, но и тростника. Крепостные стены высотой всего метра четыре и местами их заменяют глухие стены двухэтажных домов. Жизнь у островитян более спокойная, чем на материке, кочевники уж точно не беспокоят. Населяют Дильмун — даю по мере уменьшения — халафы, шумеры, семиты, мелуххцы и эламиты. Единственным ограничителем роста населения была нехватка продуктов питания, в первую очередь зерна, овощей, фруктов. В северной части острова имеется полоса плодородных земель, а южнее — несколько оазисов, вокруг которых располагаются поля и финиковые рощи. В центре острова с запада на восток тянется гряда темных невысоких холмов, которые видишь первыми, приближаясь к нему. В будущем на холмах будут располагаться водяные и нефтяные цистерны, видимые с большего расстояния и хорошо отбивающиеся на экране радиолокатора. Как мне рассказал купец Арадму, взятый консультантом в это плавание, с дна моря возле острова бьют пресные ключи, поэтому в этих водах добывают самый красивый и ценный жемчуг и ловят много рыбы. Остров сейчас является перевалочной базой и, как сказали бы в будущем, центром международной торговли. Здесь продают и покупают медь, олово, бронзу, серебро, золото, драгоценные и полудрагоценные камни, слоновую кость, черное и красное дерево, тис, который называют морским деревом, зерно, рабов. Еще остров ценится у шумеров, как престижное место захоронения. Считается, что на Дильмуне находится один из входов в подземное царство, и душе умершего не надо будет долго добираться до места назначения, как будто она могла устать, заблудиться или, не дай бог, опоздать. В огромном некрополе в северной части острова неподалеку от города похоронено несколько тысяч черноголовых, сумевших заранее оплатить и организовать такое мероприятие.

Я бывал в двадцать первом веке в Манаме, морскому порту и столице страны, которая располагалась восточнее нынешней. Мог бы съездить посмотреть руины Дильмуна, но таксисты заламывали непомерную цену, а автобусы, обслуживавшие только приезжих гастарбайтеров, ходили без расписания, когда вздумается, да еще и с зачуханной автостанции, которую у нас встретишь только в забытом богом райцентре. На фоне модерновых небоскребов автостанция выглядела и вовсе авангардно. Первое впечатление от Манамы — в ней собрались мелкие жулики со всей Азии и Африки. Мало того, что заламывают фантастические цены, причем даже там, где она твердая, указана на табличке, так еще и норовят не дать сдачу, стянуть что-нибудь. К нам туда прилетел на пересменку старший механик и рассказал, как проходил паспортный контроль. Надо было заплатить пять местных динаров (чуть более восьми долларов). Все банкоматы не работали, только обменный пункт, где комиссия составляла полтора процента, но не менее двух динаров. То есть, чтобы получить пять динаров, надо отдать эквивалент семи в другой валюте. Пограничник сказал, что можно заплатить ему американскими долларами. Стармех дал двадцатку. Сдачу получил только после скандала, причем всего десять долларов. Одно радует — все, как огня, боятся полицейских, которые сидят по участкам, пьют кофе и играют в нарды, а если их отвлекают, разбираются с нарушителями быстро и жестоко. Впрочем, я имел дело только с понаехавшими индусами, филиппинцами, арабами из стран, не попавших под нефтяной дождь, европейцами. Последние в большинстве своем работали менеджерами, руководили остальными. С местными арабами не общался, потому что они живут в другой вселенной: ездят только на джипах, не работают, не пересекаются с чужаками, за исключением прислуги и продавцов в магазинах. Кстати, аборигенов было меньше половины населения острова. Их бы давно передавили, если бы не американская военная база, расположенная южнее столицы и по площади, как мне показалось, больше ее, потому что, как были пастухами баранов, необразованными и неотесанными, так и остались, несмотря на выплеснувшее из земли богатство, разве что пересели с ишаков в дорогие автомобили.

В Дильмун меня привели дела купеческие. Мои подданные, приобщившиеся в этом году к международной торговле, пожаловались, что им не дают напрямую торговать с другими приезжими купцами, только через местных, которые, к тому же, снимали непомерную маржу. Поскольку дильмунские купцы в Лагаше бывали редко и в небольших количествах, зеркальные меры по отношению к ним теряли смысл. Я хотел потолковать с местным правителем Салитисом, предложить дружбу и сотрудничество, договориться о более приемлемых условиях для моих купцов.

Возле северной оконечности Дильмуна имелась бухта, защищенная низкими коралловыми островками. От берега в нее уходил деревянно-каменный пирс длиной метров сорок, возле которого сейчас разгружались четыре больших судна. Маленькие вытягивали носом на песчаный берег. К пирсу была очередь из трех мелуххских судов, стоявших на якорях на рейде. Страна Мелухха, как я понял, находится где-то на территории будущей Индии. Судя по товарам, а продают мелуххцы в основном готовую продукцию, уровень технического прогресса там даже выше, чем в Шумере.

Салитис оказался пухлым мужчиной сорока шести лет с нездоровым, отечным лицом и синевато-черной кожей на ногах ниже коленей. Он полулежал на гибриде кресла и топчана, с одной подушкой за спиной и второй под задницей. На коленях у него было бронзовое блюдо с финиками, которые правитель Дильмуна ел во время моих реплик, выплевывая косточки на пол. Принимал меня в своем дворце, большом, сложенном из сырцового кирпича и недавно побеленном, из-за чего казался нарядным, в полутемной комнате, в которую свет проникал через небольшое круглое отверстие под потолком в южной стене, возле которой он сидел. Солнечный луч, в котором постоянно вспыхивали мелкие частички пыли, образовывал полуовальное светлое пятно на полу рядом с моими ногами. Судя по знакам, выложенным разноцветными камешками на утрамбованном глиняном полу, луч был еще и «стрелкой» солнечных часов. Деревянная табуретка, предложенная мне, сперва стояла так, что луч должен был освещать сидевшего, но я отодвинул ее в тень. Когда смотришь из полумрака в полумрак через луч света, создается эффект кинотеатра, что придает беседе кинематографичность и некую нереальность и несерьезность.

— Зачем к нам пожаловал известный лугаль, покоритель эламитов? — обменявшись приветствиями, поинтересовался Салитис.

Отсутствие интернета, телевизора, радио и телеграфа абсолютно не мешает мгновенному распространению новостей в нынешнем мире. Поскольку новостей сейчас мало, они не нивелируют друг друга, как будет в двадцать первом веке, когда через интернет и телевизор хлынет такой поток помоев, что все будет казаться враньем или правдой, в зависимости от вашего настроения.

— Я бы хотел установить дружеские торговые отношения с твоей страной, — начал я и изложил претензии моих купцов и вариант их разрешения с прекрасными преференциями для дильмунских купцов.

Привлечение дильмунских купцов в Лагаш было для меня даже приоритетнее. Привозя к нам свои товары, они бы отбивали заодно и свою маржу, которую сейчас получают практически ни за что.

Видимо, я был не первым, кто предъявляет такие претензии, потому что Салитис, выплюнув на пол финиковую косточку, изрек:

— Мы не меняем наши правила ни для кого. Не нравится — отправляйтесь торговать в другое место.

— За некоторое изменение правил вы получите сильного военного союзника, — предложил я.

— Нам не нужны союзники, — выплюнув очередную финиковую косточку, высокомерно отказался правитель Дильмуна. — Нам здесь некого боятся. Все, кто приплывал к нам с войной, были разбиты.

Поблизости действительно нет никого, кто мог бы перебросить на остров Дильмун большую армию. Разве что мелуххцы имеют достаточный для этого флот, но они, во-первых, находятся далековато, а во-вторых, разделены, как и Шумер, на множество городов-государств. Это мы воспринимаем их, как одно целое, а они, может быть, ненавидят некоторых своих больше, чем нас, чужаков. О том, что мне известны другие способы ведения военных действий, говорить Салитису не стал. У шумеров и халафов не принято убивать гостя, но нет правил без исключений, особенно, если это спасет страну от многих бед.

— Оставайся у меня, попируем вместе вечером, — предложил правитель Дильмуна.

— Мне надо сейчас кое-какие вопросы решить. Если успею до вечера, приду, — сказал я.

Решить надо было только один вопрос — предупредить лагашский купеческий караван из шести больших лодок, чтобы до вечера покинули порт. Они уже продали привезенные излишки зерна и приступили к закупкам.

— Нам бы еще пару дней! — взмолился один из купцов, бывший писарь.

— Можешь оставаться, — разрешил я. — Будет шанс, что твой труп закопают в священной земле в благодарность за отнятые у тебя товары.

— Война? — задал он вопрос.

— Пока нет, — ответил я. — Всего лишь принуждение к равноправному ведению торговли, но могут сильно обидеться и совершить необдуманные поступки. Ты ведь хочешь торговать с мелуххцами напрямую, без наглых посредников?

— Конечно! — искренне воскликнул купец.

— Значит, пакуй товары и греби в Лагаш, — приказал я. — Надеюсь, к следующему твоему приходу сюда ситуация изменится в лучшую сторону.

53

В Персидском заливе даже при очень сильном ветре высоких волн не бывает. Зато они очень короткие, из-за чего при плавании на небольшой лодке кажется, что передвигаешься по стиральной доске. К счастью, мое судно большое по меркам Персидского залива, волны не делают жизнь экипажа утомительной, но сразу выявили, у кого приверженность к морской болезни.

Мы с помощью штормового стакселя держимся против ветра, перемещаясь вперед от силы пару кабельтовых в час, неподалеку от восточного берега острова Дильмун. Обогнув Катарский полуостров, купеческие суда выходят прямо на нас. Дрейфующее судно с большим экипажем наводит их на грустные мысли. Чтобы не наделали ошибок, я посылаю к ним лодку с их коллегой Арадму, который немного говорит на нескольких языках. Он рассказывал купцам, кто я такой и что планы у них изменились. Зайти в порт Дильмун не получится, если не хотят погибнуть, но могут следовать в любой другой, а если пойдут в Лагаш, то будут торговать беспошлинно. В общем, ты туда не ходи, сюда ходи. Я не хочу пока обострять отношения с другими странами, хотя и наслышан, что достойного соперника в этом регионе у меня нет. Купцы тоже не хотят проверять, насколько я силен, проходят мимо Дильмуна. Мы провожаем их до северной оконечности острова, после чего они идут к материку и дальше вдоль западного берегаПерсидского залива. В Лагаш заглянул только один караван из Мелуххи. Остальные отправились в Ур или Шушан. Наварят, наверное, меньше, чем в Дильмуне, зато без риска. Хотя, кто знает?! Надеюсь, Лагаш оправдает их ожидания.

То ли кто-то из купцов обманул меня, вернулся в Дильмун, о чем обязательно пожалеет, то ли рыбаки, которые постоянно вертелись неподалеку от нас, понаблюдали и сделали правильные выводы, но вскоре в Дильмуне догадались, почему к ним не заходят иноземные купеческие караваны, подрывая тем самым экономику страны. Для решения этой проблемы к нам отправили дюжину парусно-гребных беспалубных судов, в каждом из которых по тридцать-сорок человек, включая гребцов. Они идут к нам на веслах почти против ветра, рассекая форштевнями волны и разбрасывая брызги.

На «Лидде» все на постах по боевому расписанию: кто-то стоит у мачт, чтобы поднять главные паруса; кто-то сидит на веслах, втянутых внутрь судна, ожидая команду опустить их на воду и грести; кто-то рядом с грузовыми стрелами, на которые вооружены «дельфины»; кто-то у «ворона»; кто-то разминается, натягивая и отпуская тетиву лука. Они еще не знают военный потенциал моего судна, поэтому большое количество врагов наводит членов экипажа на грустные мысли. Время от времени поглядывают на меня, спокойного и расслабленного, чтобы подзарядиться уверенностью в победе.

Первая пара вражеских судов приближается к нам. Одно мостится к левому борту, другое — к правому. Шкипера на них толковые, подходят грамотно, вовремя дают команду убрать весла с того борта, которым поджимаются к нам. Мы намного выше. Даже встав на планширь своего судна, вражеские воины не смогут дотянуться до нашего. Мне становится интересно, как они будут забираться к нам, не имея «кошек»? Сидящие на банках воины прикрывают щитами себя и гребцов, хотя никто по ним не стреляет. Это почему-то не настораживает дильмунцев.

Услышав, как об оба борта ударились подошедшие суда, и увидев багры, которыми зацепились за наши планшири, я приказал:

— Оба «дельфина» за борт!

Работать с «дельфинами» мой экипаж умеет. Я потренировал их, угробив четыре речные плоскодонки. Потопив каждую, матросы радовались, как дети. Но одно дело учения, а совсем другое сражение.

Грузовые стрелы вываливаются за борт. Тяжелые каплевидные камни, висящие на них, слабо, будто лениво, покачиваются.

— Над целью! — докладывают наводчики.

— Отпускай! — даю я команду.

«Дельфины» падают не с тем грохотом, с каким проламывали пустые плоскодонки. Здесь им попались прокладки из человеческих тел, точнее, частей тел, скорее всего, ног. Что не помешало выполнить задачу. Я слышу треск дерева и вопли боли и испуга. Каплевидные камни быстро поднимаются вверх, к нокам грузовых стрел, где зависают мокрые, слегка покачиваясь и роняя капли. Лучники выскакивают из укрытий и начинают поражать врагов, мечущихся по судну с продырявленным днищем.

— Поднят фок! — приказываю я, подхожу к правому борту своего судна, гляжу, как, постепенно отставая и стремительно набирая воду, тонет вражеское, как члены его экипажа, многие из которых наверняка не умеют плавать, скидывают с себя доспехи и выбрасывают оружие, не обращая внимания на стрелы, которые быстро выкашивают их.

Может быть, гибель от стрелы кажется им предпочтительнее, чем утонуть или быть сожранным акулами. Зубастых бестий пока что мало, но кровь уже попала в море, так что примчатся сюда быстро. Читал в бытность курсантом, что акулы чувствуют кровь в море по одним сведениям за два-три кабельтова, по другим — за восемь миль. В Персидском заливе акул столько, что хватит и первой цифры, чтобы на каждого, бултыхающегося сейчас в воде, приходилось по несколько штук.

После поднятия паруса на фок-мачте «Лидда» отдаляется от тонущих судов, но не настолько быстро, чтобы ее не догнали другие. Вторая пара мостится к нашим бортам. Действуют так же, как и предыдущие. Наверное, уверены, что им-то уж точно повезет захватить нас. Видимо, им пообещали офигенные наградные — и чуваки офигели. «Дельфины» проламывают днища и у этих двух судов, причем у подошедшего к правому борту только со второй попытки. Оставив их тонуть, проходим вперед неспешно, ожидая следующих.

Скорость, с которой мы отправили на дно две пары судов, производит впечатление на остальных. Они передумали догонять нас. Одна пара вытаскивает из воды членов экипажей первых потопленных нами судов, а остальные разворачиваются в сторону своего острова.

— Право на борт! — командую я рулевому, а матросам: — После поворота ставим грот!

«Лидда» делает поворот оверштаг и, быстро набирая ход, гонится за удирающими врагами. При таком свежем ветре и только под главными парусами судно разгоняется узлов до десяти, что раза в два быстрее, чем движутся враги на веслах.

Первыми мы нагоняем пару, что спасала тонущих товарищей.

— Бить в первую очередь по гребцам! — приказываю я лучникам.

Что они и делают. Стрелять моим лучикам удобно, потому что расположены выше и могут спрятаться за фальшборт в случае ответа. Впрочем, врагам не до ответных действий, унести бы ноги. Стоит поразить одного гребца, как у остальных цепляются весла, сбивается ритм, судно рыскает и замедляет ход.

Мы проходим мимо остановившихся вражеских судов с наполовину или даже больше перебитыми экипажами, пока не настигаем самое резвое. К этому подходим вплотную. Мои лучники продолжают обстреливать уцелевших, которые прячутся за щитами, утыканными стрелами, а метатели дротиков готовятся к абордажу. Работавших с «дельфинами» я проверил в деле, теперь надо тем, кто поставлен на «ворон», и метателям дротиков приобрести боевой опыт.

— Завести «ворон» на вражеское судно! — командую я.

Бронзовый «клюв» тяжело падает на носовую часть, где есть палуба, и не просто втыкается в нее, но и частично разламывает. Я первым пробегаю по мостку и оказываюсь на вражеском судне. Оставшиеся в живых члены его экипажа, не более трети, сбились в кормовой части, закрываясь щитами от моих лучников. Я перепрыгиваю на банку, на которую прилег грудью дильмунец с курчавой черной головой, пронзенной стрелой, вошедшей в левый висок и вышедшей позади правого уха. Из обоих отверстий вытекала темная тягучая кровь и скапливалась на отполированной задницами банке. Между банками лежал на трупах воин, раненный стрелой в грудь, и смотрел на меня без страха и даже без интереса. У меня промелькнула мысль, что душа уже покинула его тело, но раненый еще не знает об этом. Я рассек саблей почти до середины кожаный щит на каркасе из прутьев, за которым прятался один из уцелевших дильмунецев. Щит, потеряв целостность, разошелся, образовав в повернутой вверх части широкий просвет, через который на меня смотрели из под надвинутого почти до бровей шлема расширенные от страха, светло-карие глаза. В тот момент, когда лезвие сабли приблизилось к шее этого воина, он сильно зажмурил глаза, из-за чего возле внешних уголков образовались лучики морщин. Я зарубил еще одного, после чего отшагнул, давая возможность метателям дротиков показать себя в деле. Они не метали дротики, а кололи ими в просвет между щитами и незащищенные части тела. Как только дильмунцы пытались защититься от дротиков, прикрываясь щитами, в них попадала стрела. Активного сопротивления не было, поэтому расправа длилась всего пару минут.

Оставив на захваченном судне двух человек, чтобы собрали трофеи и выкинули за борт трупы, мы взяли его на буксир, после чего сделали поворот фордевинд и пошли в обратную сторону. Следом за нами устремился косяк акул. Как только за борт буксируемого судна падал очередной раздетый труп, хищницы налетали на него все сразу и, взбаламучивая голубую воду, жадно рвали на части. Их становилось все больше, а драки между ними — всё ожесточеннее, несмотря на то, что трупов выкинули в море много. Мы расправились с остатками экипажей на всех вражеских судах. Я хотел, чтобы ни один дильмунец не добрался до берега и не рассказал, как именно мы разгромили превосходящего в несколько раз противника. Пусть мое оружие останется тайной для них. Неизвестное пугает сильнее.

54

Восемь трофейных судов в связке стоят на якорях неподалеку от острова Дильмун. К крайнему со стороны моря ошвартована «Лидда». Ветер убился, волны низкие, еле заметны. Солнце только поднялось на востоке, поэтому не очень жарко. Я в набедренной повязке сижу в кресле-качалке, сплетенном для меня лагашским умельцем, на корме в тени от грот-мачты. Тень узка, поэтому то левая часть моего тела, то правая оказываются на солнце. В руке у меня бронзовый кубок с финиковым вином. Я отпиваю маленькими глотками сладковатый напиток, напоминающий забродивший компот, и смотрю на четырех дильмунских купцов, которые только что подплыли на лодке и поднялись на борт судна. Они без оружия, но на всякий случай справа и слева от меня стоят воины с короткими копьями. У всех четверых набедренные повязки длинные, пропущенные под руку назад, а потом через плечо вперед, как в Шумере носят только энси, лугали, старшие командиры и очень богатые горожане. Видимо, в Дильмуне купцы и есть главная власть, потому что за их счет и живут почти все остальные обитатели острова. У старшего среди послов кожа темно-коричневая, как у раба, работающего под палящим солнцем с утра до вечера. Такая частенько встречается у мелуххцев, за что черноголовые презрительно называют их чернокожими. При этом негров величают просто черными людьми. Губы у старшего посла пухлые, словно накачанные гиалуроновой кислотой, и иссиня-черные, словно кислота оказалась паленой. Волосы на голове, брови, усы и борода черные, густые, кустистые и как бы растрепанные. Такое впечатление, что купца недавно возили мордой по мокрому столу, разлохматив волосяной покров, который так и высох по пути сюда.

Он первым приветствует меня на приличном шумерском языке витиевато и многословно, после чего сообщает о цели визита, как будто их может быть несколько:

— Салитис прислал нас узнать, чем мы прогневили великого лугаля, земное воплощение богини Нанше, и заключить с ним мир.

— Как будто ты не знаешь, чем вы меня прогневили! — иронично произношу я. — Именно вы, купцы, а не один только Салитис, исполняющий вашу волю. Всем уже надоело платить вам ни за что. Отныне мои купцы будут торговать у вас напрямую с любым, с кем захотят. Платить будут только обычные пошлины с продаж и портовые сборы.

— Тебе надо было сразу обратиться к нам, а не к Салитису, и мы бы сделали для твоих купцов исключение, — сказал купец.

Это он, конечно, загнул. Они бы поступили не умнее своего правителя, потому что тоже не поверили бы, что одно судно сможет отбиться от их могучего флота.

— Это было единственным моим требованием, когда я приплыл на переговоры. Мне отказали и посмели напасть на меня. Теперь условия будут тяжелее. Каждый год, начиная с нынешнего, вы будете платить мне металлами и жемчугом за то, что я не буду мешать вам торговать с другими странами, — сообщил я и перечислил, чего и сколько хочу.

В первую очередь меня интересовало олово. Его возили сюда из Мелуххи. Во вторую — медь, диорит и слоновая кость из Магана, который как я понял, находится где-то в Африке. Диорит — это твердый камень. Шумерские мастера изготовляют из него вазы, столешницы, статуи и инструменты для колки и обработки гранита, который менее твердый. Инструменты из диорита продают, в том числе, эламитам, которые возят нам гранит для строек. В третьих — красивый и дорогой жемчуг, выловленный возле Дильмуна, который стоит дорого и занимает мало места. Меня не покидает мысль, несмотря на очень прочное положение, что мое самозванство вдруг раскроют, что придется удирать налегке. К тому же, надо было наполнить тайник в спасательном жилете. Кто его знает, что ждет меня в следующей эпохе?! Может быть, все места лугалей будут заняты или народ окажется менее легковерным.

Затребованное мною количество жемчуга приняли дильмунские купцы почти без торга, а вот за олово и медь боролись долго, причем все четверо: как только один из них замолкал, в дело вступал второй, продолжая ровно с того места и на том эмоциональном накале, с каким закончил предыдущий. Даже с моим огромным опытом трудно было выдерживать их напор. В итоге сошлись всего на шести гу (около ста восьмидесяти килограмм) олова и восемнадцати гу (около пятисот сорока килограмм) меди в год. В этом году всё доставят на «Лидду», после чего я покину эти воды, а со следующего года привозить в Лагаш металлы и жемчуг будут мои купцы. Заодно дильмунские купцы выкупили захваченные нами суда. Тащить их в Лагаш было тяжело, а потопить — жалко, поэтому уступил суда по дешевке. Из полученного за суда взял себе треть, а из других трофеев только два бронзовых шлема. Остальное поделил между членами экипажа. Повоевали они славно, потерь не понесли, а врагов перебили много. Пусть станут богаче и вернее мне. Уверен, что желающих отправиться со мной в море в следующий раз будет больше. Пиратство — очень заразная болезнь, но часто со смертельным исходом.

55

У правителя, который выигрывает войны, не бывает проблем с подданными, даже если он тиран, а после проигранной войны в стране обязательно начинаются перемены, вплоть до смены власти. Я умудрился выиграть несколько сражений, поэтому у меня солидный запас прочности. Пользуясь им, я принялся внедрять новшества.

Во-первых, ввел единую денежную систему. Вместо трудных в изготовлении монет, до которых шумеры и окружающие их народы еще не докатились, использовал принятые здесь кольца, которые носили на пальцах или при больших количествах нанизывали на шнурок. Я приказал изготовить кольца весом один, три, шесть и двенадцать гин из бронзы, серебра и золота. Золотое кольцо весом в один гин, не зависимо от цен на металлы, было равно шести серебряным такого же веса или тридцати шести бронзовым. Кольца мог изготовлять кто угодно, но за меньший вес на первый раз отрубали правую руку, а на второй — голову. Для контроля на каждом из трех больших рынков Лагаша и по одному в меньших городах сидел назначенный мною чиновник из бывших храмовых писцов с точными весами, а рядом дежурил патруль стражников. Дела по «фальшивоколечникам» судьи рассматривали вне очереди и быстро, приговор приводился в исполнение сразу. Кстати, семиты называют гин сикелем. Не отсюда ли пойдет шекель?

Во-вторых, улучшил планировку города, выровняв, насколько это было возможно, улицы и расширив узкие, чтобы могли разминуться две повозки. В новой части города, между старой и новой крепостной стенами, улицы были шириной десять кушей (пять метров) и пересекались под прямыми углами. Застраивать или загромождать проезжую часть запретил, за чем следили городские стражники, получая за бдительность половину штрафа с нарушителя.

В-третьих, заставил сделать там, где не было, канализационные стоки, а существующие углубил так, чтобы по ним протекала вода из канала, смывая нечистоты. В городе сразу уменьшилось количество крыс, и вонять стало слабее. Для набора питьевой воды вырыли дополнительные общественные колодцы. Поскольку грунтовые воды здесь близко, пожертвовал несколько длинных жердей на «журавли» и показал, как их сделать и как ими пользоваться. Это нововведение очень понравилось горожанам.

В-четвертых, все населенные пункты государства Лагаш, включая деревни, были соединены судоходными каналами. Водный транспорт — самый дешевый, а возить тут есть что. Мое разрешение торговать любому, кто хочет, нашло отклик в массах. Кто-то отправлялся в дальние страны, кто-то развозил заморские товары по другим шумерским городам, а кто-то — всякую дешевую мелочь по деревням. В итоге в Лагаш перебрались те, кто не смог реализовать свои торговые наклонности в других городах, и резко повысились поступления от пошлин и налогов на продажи.

Параллельно с этим занимался строительством нового дворца. Скорее, это была цитадель, защищенная каменно-кирпичными стенами высотой пять и шириной три метра с четырьмя угловыми башнями семиметровой высоты и мощной надвратной десятиметровой. Внутри, у дальней от ворот стены находился трехэтажный дом энси с большим залом для пиршеств на первом этаже, господскими покоями на втором и для слуг на третьем. Справа и слева от него прилепились к крепостным стенам казармы, в которых в мирное время использовался только первый этаж, и разные служебные помещения. В середине был прямоугольный плац, вымощенный каменными плитами и размеченный белыми полосами. На этом плацу каждое утро проходит развод суточного наряда, и время от времени я собираю личный состав перед выходом на учения или для объявления своих воинственных планов на будущее. Я все еще занимаюсь военной подготовкой своего войска, делясь с солдатами знаниями и умениями, собранными в разных странах в разные эпохи. Уверен, что моя армия — самая продвинутая во всем нынешнем цивилизованном мире.

56

Конец третьего года моего пребывания в стране черноголовых и первая половина четвертого прошли в мирных трудах и заботах. Весеннее наводнение было сильнее и разрушительнее, чем в предыдущие. Размыло две большие плотины и залило много полей, в том числе и два моих. Поскольку у меня завелись лишние деньги, прикупил несколько больших полей и финиковых рощ для младших детей. Старший сын унаследует должность энси и прилагающиеся к этой должности владения, а вот остальным детям достанется только из того, что будет моей личной собственностью. Я обеспокоился этой мыслью, когда Итхи забеременела во второй раз. В конце марта она, к великому огорчению Иннашагги родила мальчика, получившего имя Мебарагеш в честь другого полумифического шумерского правителя. Впрочем, имя, полученное в детстве, всегда можно поменять. Обычно это делают, когда поднимаются по социальной лестнице, как бы оставляя со старым именем и старые проблемы. После этого моя жена и наложница стали чаще ссориться. Повод для ссоры у двух баб и так всегда найдется, но отсутствие сына у Иннашагги помогало находить чаще. Да и ссора сама по себе — это же столько эмоций! Прям именины сердца и праздник души для любой нормальной женщины!

В мае-июне Гильгамеш успел сходить к Кишу и, по его словам, разгромить врага в пух и прах. Жители Киша так и не узнали об этом. То есть, осаждавшую город урукскую армию они, конечно, увидели и кое-какие убытки понесли, но продолжили жить независимыми и под управлением своего энси. Как донесла мне разведка, некоторые жители Уммы, прослышав об этой блистательной победе, побывали в гостях у Гильгамеша и попросили его заодно разгромить и Лагаш. Видимо, запасы пуха и праха у урукского энси и лугаля закончились, поэтому отказал им. По возвращению в Умму эти предатели были казнены, их имущество конфисковано и продано на торгах, а деньги поступили в мою казну.

Основными моими разведчиками были купцы. За интересную информацию я освобождал их от налогов и пошлин. По прибытию в Лагаш, купцы первым делом шли ко мне с докладом. Рассказывали все, что видели и слышали, потому что я порой платил за то, что казалось им ерундой, и наоборот. В итоге я был в курсе всего, что творится в шумерских городах и соседних странах. За что всячески помогал купцам и отстаивал их интересы.

В начале июля ко мне заявился один из купцов по имени Аллой, бывший храмовый писарь, один из тех, кого я направил на путь торговый, дав на раскрутку часть трофеев. Он быстро поднялся, купил вскладчину судно среднего размера, сделал пару ходок на Дильмун, а потом замахнулся на Мелухху, резонно рассуждая, что там можно продать дороже и купить дешевле.

— Энси, мелуххцы меня избили и ограбили только потому, что я продавал товары дешевле, чем их купцы! — полным трагизма голосом пожаловался Аллой. — Мне пришлось добираться на судах других купцов до Дильмуна, работая гребцом, а оттуда довезли наши!

Судя по слишком высокой тональности трагизма, купец что-то недоговаривал.

— Расскажи подробно, как все произошло, — потребовал я.

Оказалось, что избили и конфисковали имущество за попытку продать товар мимо налогового инспектора. По заверению Аллоя, это была чистая подстава, на которую он, весь такой неопытный и щедрый, попался случайно. В общем, жадность фраера сгубила. В Лагаше за такое фортель полагался большой штраф и конфискация товара, на котором хотели сэкономить. Мелуххцы отобрали весь товар и судно, что было, так сказать, немного чересчур.

К тому времени мне уже порядком осточертело сидеть дома, потянуло в море, поэтому я с радостью воспользовался предлогом проветриться. Взяв на борт «Лидды» тот же экипаж, что и в прошлом году, и купца-неудачника Аллоя, я отправился в далекую страну.

57

Я примерно представлял, где находится Мелухха. Сперва подумал, что город находится на месте будущего Карачи, но мне объяснили, что он в глубине длинного залива. Я помнил, что в той части полуострова Индостан есть два залива, соответствующие довольно бестолковым описаниям купца Аллоя и его шкипера Урабу — Кач и Камбейский. Я бывал в обоих по несколько раз. Из-за обилия лодок и более крупных плавсредств самой разной конструкции, многим из которых, по моему мнению, место в морских музеях было забронировано несколько веков назад, прохождение этих проливов превращалось в игру «Кто не спрятался — я не виноват!». Мы постоянно подавали звуковые сигналы тифоном, предупреждая всех этих лодочников о своем приближении. Иногда они реагировали. В общем, ситуация напоминала хождение по улицам индийских городов: если начинаешь лавировать и уступать дрогу, тебя все толкают, а если прешь напролом, пространство перед тобой в самый последний момент расчищается, никого не задеваешь. Я повел «Лидду» напрямую к расположенному севернее заливу Кач, чем удивил купца и его шкипера. Они добирались вдоль берега.

По мере следования по Аравийскому морю мы перемещались из сухого климата во влажный. С каждым днем все сильнее становился попутный юго-западный ветер и все чаще приносил дождевые тучи, благодаря которым у нас постоянно была свежая вода. Кстати, мелуххцы называют море Зеленым. Таки да, вода в море в солнечный день кажется зеленоватой. Изредка здесь случаются тайфуны с сильным ветром и высокой волной. Нам повезло проскочить без приключений. Я не знал точный курс, поэтому вышел южнее залива Кач, что оказалось к лучшему. Шкипер Урабу узнал берег и сказал, что нам надо дальше на юг, а потом, огибая полуостров, будущее название которого я забыл, на северо-северо-восток в Камбейский залив, на северном берегу которого и располагался город-государство Мелухха.

У меня довольно противоречивое отношение к Индии. Наверное, это взгляд завоевателя: мне нравится территория, пейзажи, животный мир, но раздражают люди, населяющие эту землю. И не то, чтобы мне не нравились именно индусы. В Индии меня бесят все, включая русских, которых там в начале двадцать первого века было, как мне казалось, всего лишь чуть меньше, чем аборигенов. Наверное, раздражение возникает из-за жуткого скопления людей. В Индии надо постоянно смотреть, куда ставишь ногу, иначе наступишь на кого-нибудь, порой на голову, потому что спать могут прямо на тротуаре и даже на краю проезжей части. Я не умею жить, касаясь локтями других. Мне нужно пространство, физическое и духовное. С последним в Индии тоже проблемы, потому что все, кто там обитают, заболевают миссионерством, причем не напористо-агрессивного толка, американского, а липко-вкрадчивого. Янки без церемоний лезут тебя поучать, поэтому так же бесцеремонно посылаешь их, а вот с индусами по национальности или подхваченному менталитету, льстивыми и якобы желающими тебе добра, у меня не получалось расстаться запросто. Я подолгу не могу найти повод послать их туда, куда меня хотят заманить по глупости или наивности, что часто одно и то же, из-за чего злюсь на себя и еще больше на проповедников всего того, что им самим не в радость. Если тебе хорошо, не остается ни времени, ни сил, ни желания привлекать на свое место кого-то. Вот мой командир роты в мореходке капитан-лейтенант Васильев по кличке Чмыренок, командовавший до нас севастопольской гауптвахтой, никого из курсантов не заманивал в военно-морские офицеры. Наоборот — говорил, что мы, бестолочи, никогда не научимся ходить строем.

Мелуххцы внешне похожи на будущих индусов. Впрочем, в Индии будет проживать столько разных народностей, что легко найти похожего на любого обладателя смуглой кожи. Зато внутренне заметно отличались. Особенно склонностью к организации пространства и поступков, с чем у индусов будут неразрешимые проблемы. Если бы структурная логика материализовалась, то превратилась бы в город Мелухха.

Располагался он на правом берегу реки, несущей мутную, светло-коричневую воду, и был больше Лагаша и даже Урука. Пристани были сооружены на берегу канала, под северной и западной крепостными стенами. Канал был шириной метров двадцать, отходил от реки под прямым углом, шел вдоль северной крепостной стены, а потом поворачивал на юг, в большой затон с верфью и длиннющим пакгаузом у западной, поворачивал еще раз под прямым углом и, сузившись метров до восьми, возвращался к реке вдоль южной крепостной стены. На естественном холме в паре километрах от города находилось какое-то странное сооружение, наверное, храм, похожее на Стоунхендж, только камни были намного меньше.

Чиновник, приплывший на лодке с одним гребцом — бодрячок с мясистым рязанским носом-картошкой, скорее всего, таможенник, узнав, что пришли в балласте, предложил стать на якорь на реке.

— Я — энси и лугаль Лагаша, прибыл с государственным визитом, — проинформировал его. — Мне будет удобнее, если мое судно станет к причалу.

— Там нет мест, — сказал таможенник.

— Вижу, как минимум, два, — поймал я его на лжи и показал свободные места.

— Там нельзя стоять, — упрямо повторил таможенник.

Это навело меня на мысль, что не так уж и неправ был купец Аллой, обзывая мелуххцев тупыми ослами.

— Хорошо, постоим на реке, — согласился я. — Доложи своим правителям, что я прибыл по важному делу, жду встречи с ними.

Правил в Мелуххе совет верховных жрецов, что на практике значит — секретари выживших из ума стариков.

— Обязательно доложу, — пообещал таможенник и уплыл на лодке.

До вечера я так и не дождался приглашения. На следующее утро собрался нанести визит без предупреждения, приказал приготовить катер, когда увидел направляющуюся к «Лидде» лодку с тремя гребцами и двумя пассажирами в льняных красных рубахах с рукавами по локоть, как здесь одеваются служители культов. Оба не рискнули подняться на борт по штормтрапу, прокричали с лодки приглашение прибыть в цитадель и сразу устремились в обратную сторону, будто экипаж страдал заразной болезнью, и боялись подхватить ее.

— Поплывешь со мной, — сказал я купцу Аллою.

— А нельзя ли мне остаться на судне?! — испуганно взмолился он.

— Нельзя, — отказал я. — Без тебя мои слова будут звучать неубедительно.

Третьим взял купца Арадму, который владел мелуххским языком. Купцов храмы готовили в эдубе, отбирая из способных к языкам. Арадму владел семью. Русского языка он не знал и не догадывался, как много теряет, особенно, когда случайно роняет что-нибудь тяжелое себе на ногу.

Судовой катер отвез нас к пристани у городских ворот, выходивших к каналу. Возле ворот несли службу — сидели в тени на выступе стены — десятка полтора солдат в набедренных повязках, без доспехов и шлемов, но с небольшими прямоугольными деревянными щитами и изогнутыми бронзовыми кинжалами с длинными рукоятками, какие подошли бы двуручным мечам. Мне подумалось, что оружие больше декоративное, чем боевое, хотя в руках умелого мастера могло быть грозным. Впрочем, хороший боец даже без оружия опасен. Только вот охранявшие ворота на бойцов были мало похожи, напоминали ленивых базарных торговцев. На нас посмотрели с сонным любопытством, после чего один соизволил встать и проверить, нет ли у нас оружия, небрежно похлопав по частям тела, прикрытым одеждой.

Условно город можно было разделить на три части: цитадель, жилую зону и торгово-промышленную. Цитадель располагалась на холме, может быть, искусственном. Она была защищена стенами пятиметровой высоты и восемью шестиметровыми башнями, сложенными из хорошо обработанного камня. Делилась внутренней каменной стеной на две части — верхнюю, где проживали жрецы, руководившие городом, и нижнюю, где они встречались с народом по праздникам и другим важным случаям. К холму примыкали жилая и торгово-промышленная зоны, защищенные стеной такой же высоты, только башен было девятнадцать, включая пять надвратных. Жилая зона была ближе к холму, торгово-промышленная, лавки и мастерские — к реке. Обе состояли из кварталов одно-двухэтажных домов с плоскими крышами, сложенных из камня и сырцового и обожженного кирпича и расположенных на прямоугольных платформах примерно двухметровой высоты, сложенных из обработанного камня и отделенных от соседних улиц, вымощенных каменными плитами и ориентированных строго север-юг и восток-запад. Центральная улица, идущая с севера на юг, была шириной метров десять, остальные — в два раза уже. Как догадываюсь, платформы уберегали дома при разливе реки. Одну из платформ занимал бассейн глубиной чуть более метра, окруженный широкими арками, причем часть его была вполовину мельче, для детей. Мелуххцы очень чистоплотны, моются по несколько раз в день. Этим они напоминают мне индийцев, с той лишь разницей, что, в отличие от своих потомков, следят и за чистотой одежды, домов и дворовых и придворовых территорий. У индийцев в порядке вещей будет, помывшись, облачиться в грязные лохмотья и отправиться по засранной улице в неприбранный дом. Кстати, англичане, колонизировавшие Индию, будут страдать обратной болезнью — ходить в чистой одежде и жить в ухоженных домах, но мыться редко. Уровня чистоплотности мелуххцев англичане достигнут только во второй половине двадцатого века, что абсолютно не помешает им считать себя самыми цивилизованными людьми. На платформы вели пандусы, по одному с каждой из четырех сторон, а с платформ — стоки канализации, причем с отстойниками, в которых оставались тяжелые частицы. На каждой улице с двух сторон шли закрытые канализационные каналы, заделанные битумом так, что вони не было слышно. Может быть, не воняло из-за дождей, ливших каждый день так яростно, что улицы казались вылизанными. Мне припомнилось, что до такой идеальной планировки и ухоженности лишь некоторые западноевропейские города доберутся только в восемнадцатом веке. При всем при этом меня не покидало чувство, что Мелухха умирает. Вроде бы пока все хорошо, да только город казалась нарумяненным стариком, который боится сделать шаг, иначе рухнет и рассыплется.

Может быть, так казалось из-за того, что правили здесь жрецы. По опыту СССР я знал, к чему приводит их правление. Любая религия тяготеет к жесткому консерватизму, перемены губительны для нее, а природа не терпит состояния покоя. Если перестаешь двигаться, становишься пищей для других.

Население города не догадывалось об этом. Они просто жили, как умели. Взрослые занимались своими делами, отвлекаясь на несколько секунд, чтобы проводить нас взглядом. Дети долго бежали за нами следом, выкрикивая насмешливые прозвища иноземцев, как перевел мне Арадму. Взрослые, особенно бедные, одеты так же, как шумеры. У богатых одежда щедро украшена пришитыми разноцветными бусами, изготовленными из разных материалов, включая жемчуг. Некоторые бусины диаметром с миллиметр. Как и чем просверлили в них отверстие — никто не смог мне объяснить. Технологию держат в тайне.

На входе в цитадель службу несли воинственные стражники, рослые и более светлокожие. Все в кожаных шлемах и нагрудных доспехах и с небольшими прямоугольными щитами, которые стояли в ряд у крепостной стены. На красновато-коричневых щитах нарисованы черные восьмихвостные свастики, направленные против солнца. Вооружены стражники короткими копьями и прямыми кинжалами. Мне показалось, что эти стражники другой национальности, чем те, что у городских ворот, и даже не мелуххцы, но не поручусь. Они еще раз и более дотошно проверили, нет ли у нас оружия, после чего пропустили внутрь цитадели.

Нижняя часть цитадели представляла собой ровное поле, вымощенное плитами. Лишь перед воротами в верхнюю часть была платформа высотой метра три, типа широкого крыльца без ограждения, на которую с боков вели пандусы и лестницы. Как догадываюсь, с этого крыльца жрецы вешали горожанам волю богов и прочие неприятные сообщения. На крыльце тусовались четыре стражника, более рослые, чем все, увиденные мною ранее. Третья проверка была самой тщательной. Я еще подумал, что это предки будущих израильтян, хотя совсем не похожи. Проверки усилили мою уверенность, что Мелухха загибается. Ее постигнет та же судьба, что и Израиль. Я не дожил в двадцать первом веке до этого момента, но был уверен, что страна, в которой одна половина населения занята обыском другой, долго не протянет.

На входе в верхнюю часть цитадели нас встретил тощий юноша с усохшей правой рукой, которая висела тонкой плетью вдоль тела, облаченного в красную льняную рубаху, застиранную, из-за чего обзавелась более светлыми фрагментами в разных местах. Он повел нас к самому большому зданию, расположенному у стены напротив ворот, по широкой мощеной улице между двумя, как сказали бы в будущем, таунхаусами. Это были двухэтажные дома с более широким вторым этажом, нависающим над частью улицы и опирающимся на арки, которые заодно делили их на секции. В тени под нависающим вторым этажом кое-где стояли или сидели люди в красных рубахах, а между ними сновали молчаливые мужчины в набедренных повязках из беленой шерстяной ткани, как догадываюсь, слуги или рабы. Увидев нас, и жрецы, и слуги отвлекались от своих дел, пялились на меня молча, словно от удивления лишались дара речи. Наверное, впервые видят такого рослого и светлокожего. И это я еще загорел малость. Представляю, как бы удивились, увидев меня зимой.

Большое здание тоже было с более широким вторым этажом, опирающимся на арки. В тени под ним сидели на деревянных табуретках перед низкими маленькими деревянными столиками несколько писцов и что-то карябали на глиняных табличках тростниковыми палочками. Я притормозил и заглянул через плечо одного из писцов. Писал он справа налево, что мне кажется таким же диким, как и левостороннее движение в Англии и некоторых других странах. Пиктограммы были не такие, как у шумеров, более округлые и абстрактные, что ли. Глядя на шумерское письмо, я иногда угадывал, что значат некоторые пиктограммы, а здесь был полный отрыв от реальности. Скорее всего, мелуххская письменность, как более сложная, более ранняя.

Кстати, идеографическое письмо — это совершенно другой способ передачи информации, я бы сказал, более объемный. Китайские иероглифы, пару сотен которых я успел осилить, обозначают обычно не один предмет или понятие, а сразу несколько, ассоциативно связанных между собой. Допустим, иероглиф «любовь» состоит из четырех частей — когтя, крыши, сердца и многоногого непонятного существа, что можно истолковать по-русски, как «коготь впился под моей крышей в сердце, из-за чего шкандыбаю непонятно кем и непонятно куда». В сравнение с этой фразой слово из шести букв выглядит убогим, недорасшифрованным.

В здание вел широкий вход без двери. Внутри было прохладней, из-за чего у меня сразу выступила испарина на лице и теле, и темновато, из-за чего я не сразу перестроил зрение и заметил, что находится в глубине помещения. Там, у дальней стены, располагалась на каменном помосте бронзовая статуя, надраенная до блеска — сидящее на подогнутых ногах, человеческое тело со слоновьей головой. Наверное, именно так выглядит слонопотам из сказок моего детства. Это чудо селекции как бы парило над пьедесталом, но видны были три бронзовые трубчатые подпорки высотой сантиметров десять и толщиной пять, на которых он удерживался. Так будет выглядеть один из индийских богов. Как его звали, не помню. В индийском пантеоне будет несколько тысяч богов, чтобы хватило на непомерное население страны. Не уверен, что даже индийские жрецы могли без подсказки озвучить имя и род занятий каждого. Этот отличался от будущего тем, что у него было два бивня, а не один, и всего одна пара рук, а не несколько. Перед ним на низких длинных деревянных лавках занимали места жрецы разного возраста и тихо бубнили, перебирая руками четки. Наверное, молились. Арадму не смог перевести, потому что бубнеж сливался в тихий гул, на слова не дробился. Сухорукий провел нас к переднему ряду в правой части, которая была под углом к центральной, где жестом здоровой руки предложил сесть.

С наших мест были хорошо видны сидевшие в центре и слева, как и мы им. Я заметил, что за мной ненавязчиво, но цепко наблюдают, поэтому придал лицу равнодушный вид и сосредоточился на таком же изучении присутствующих на мероприятии, как догадываюсь, устроенном именно для меня. Не зря же сухорукий поторапливал нас. В первом ряду в центре занимали места старые жрецы, некоторые совсем уже дряхлые. В отличие от шумерских, они не брили лица, но бороды имели короткие, больше похожие на многодневную щетину. Четки у старых жрецов были из слоновой кости, а у более молодых — из самых разных материалов и, видимо, обозначали место в храмовой иерархии.

Еще я обратил внимание, что от статуи и самого пьедестала исходило тепло, как от печки. Не сильное, но в жару чувствуешь каждый градус изменения температуры в любую сторону. Поэтому сразу понял, что произошло, когда у слонопотам вдруг начал подниматься хобот и послышалось гудение, которое становилось все громче. Поскольку я знал, что должен увидеть, то разглядел в полумраке пар, выходивший из хобота. Мои спутники не были знакомы с действием паровых машин, пялились на слонопотама с выпученными от страха глазами. Их испуг был настолько ярок, что я не удержался от ухмылки.

Мне вспомнился рассказ отца о том, как он впервые побывал с родителями и братьями в кинотеатре, открытом в Путивле незадолго до Второй мировой войны. В то время каждый советский фильм начинался с того, что прямо на зрителей летел паровоз, который громко стучал колесами, гудел и испускал пар. Часть зала, сшибая стулья, сразу ломанулась на выход. Некоторые оцепенели от страха и обоссались. Те, кто смотрел не первый раз, дружно ржали над испугавшимися. Мой отец во время второго посещения тоже долго хохотал.

Все жрецы, встав, начали радостно скандировать нараспев:

— Ганапати! Ганапати!..

Наверное, это имя слонопотама, который порадовал своих слуг, благословив ревом на будущие дела. Интересно, как этот спектакль воспринимали те, кто был посвящен в секрет фокуса? И что происходило с человеком во время посвящения, продолжал ли он слепо верить и как мирился со своей совестью? Впрочем, у мошенника совести нет по определению, его мучают только угрызения жадности.

Рев начал стихать, хобот опустился. Жрецы подождали еще минут пять, словно надеялись, что будет продолжение, после чего, тихо переговариваясь, начали покидать помещение.

К нам подошел сухорукий жрец и жестом здоровой показал моим сопровождающим, чтобы подождали здесь или во дворе, а мне предложил следовать за ним. Повел не вслед за основной массой жрецов, которые, выйдя из помещения, разбились на небольшие группы и принялись что-то обсуждать, а за старыми жрецами к деревянной лестнице, широкой, ведущей на второй этаж. Я уже привык к тому, что в Шумере дерево почти на вес золота, а тут такая расточительность! Мелуххцы могли себе позволить, потому что джунгли начинались в нескольких километрах от города. Обратил внимание, что лестница, как и лавка, на которой мы сидели, сделаны из тика, так любимого английскими кораблестроителями и мебельщиками после того, как дорвались до богатств Индостана и Индокитая. Золотисто-коричневая тиковая древесина ядовита и тверда, поэтому несъедобна для древоточцев и не гниет.

Комната, в которую меня привели, освещалась с помощью бронзового зеркала, прикрепленного на стене под потолком возле наклонного отверстия в нем. Скорее всего, отверстие направлено на юг и расширяется в верхней части, чтобы солнечные лучи попадали в него большую часть светового дня. Непосвященный человек подумал бы, что свет льется из самого бронзового овала. Простенько, но, уверен, воздействует на необразованные умы. От этой мысли я ухмыльнулся еще раз.

Это не ускользнуло от старых жрецов, которые сидели полукругом на стульях с низкими спинками и подлокотниками. Их было девять. Как по мне, все на одно лицо. Только средний выделялся золотым обручем на маленькой голове с остатками седых курчавых волос. Видимо, верховный жрец и правитель города-государства. Светская власть здесь была только исполнительной. Слева от них стоял у стены, сложив руки на животе, мирянин лет сорока трех в набедренной повязке из полосатой, красно-желто-зеленой, льняной ткани, полноватый, с подвижным лицом торгаша. Скорее всего, это толмач, который не просто переводит, а еще и объясняет недоговоренное. Стул для меня не приготовили, поэтому я показал жестом сухорукому, чтобы принес еще одни, и место, куда поставить — туда, где я буду видеть сразу всех старых жрецов и переводчика. Не нравится мне, когда атакуют с флангов и тыла.

Моя манера вести себя в чужом доме по-хозяйски не удивила и не расстроила жрецов. Смотрели они на меня спокойно, с какой-то рассеянной сосредоточенностью, если такое возможно в принципе. Угрозы от них я не чувствовал, хотя непоняток было много. Если бы меня хотели пленить или убить, не стали бы откладывать приглашение на следующий день и сделали бы это, как только вошел в цитадель, даже несмотря на то, что с безоружным гостем не принято так вести себя. Для хорошего человека не грех сделать исключение. С другой стороны они понимали, что я приехал не лясы точить, а с конкретной предъявой, но зачем-то устроили представление. И тут меня пробила мысль.

— Вы ограбили моего купца, чтобы я приехал к вам. Зачем я вам нужен? — садясь на принесенный мне стул, начал я.

Я заметил, как после того, как толмач перевел мои слова, у многих жрецов дернулись головы, потому что хотели переглянуться с верховным, но сдержались. Значит, я правильно угадал.

— Тебя не удивил наш бог Ганапати? — ответил верховный жрец вопросом на вопрос.

— Если будет надо запугивать подданных, я сумею объяснить мастерам, как сделать такого же, — ответил я. — Только меня пока и так уважают и боятся.

— Да, нам говорили, что ты — непобедимый полководец и мудрый правитель, — медленно цедя слова, произнес он. — Слишком мудрый для такого возраста и обычного смертного.

— Моя мать говорила, что я был дарован ей богами, но она так говорила обо всех своих детях, — отшутился я.

— Поэтому мы и хотели убедиться в этом сами, — словно не слышал мою последнюю фразу, продолжил верховный жрец. — Теперь мы знаем, что слухи о тебе соответствуют истине. У нас освободилось место главного военачальника или, как говорят шумеры, лугаля…

— Меня это место не интересует, — перебил я.

Старики поморщились синхронно, как по команде «все вдруг». Видимо, не привыкли, чтобы кто-либо перебивал их.

— Я так и подумал, — невозмутимо произнес верховный жрец. — Поэтому мы предлагаем тебе оказывать нам помощь, когда она потребуется. Тебе будут подчиняться все наши воины. Будет лучше, если ты привезешь еще и своих. За это каждый год, не зависимо от того, была нужда в твоей помощи или нет, мы будет присылать тебе в Лагаш или любой другой город щедрые дары, а за одержанные победы над нашими врагами награждать дополнительно.

Предложение было заманчивое. Видимо, дела у мелуххцев идут неважно. Не знаю, с кем они воюют, но то, что святое место лугаля пусто, говорило о многом.

— Мне бывает скучно в Лагаше, так что смогу помогать и вам, — сказал я. — Мне надо знать, кто ваши враги и как они воюют.

— А их количество тебя не интересует? — задал вопрос верховный жрец.

— Нет, — ответил я и объяснил: — Если бы их было намного больше, они бы уже смяли вас. Значит, их силы сопоставимы с вашими, но воюют они лучше. Я думаю, они смелее ваших воинов, поэтому и побеждают.

— Так и есть, — печально согласился он. — Часто наши воины сбегают с поля боя, даже когда их больше, чем врагов.

— Откуда приходят ваши враги? — спросил я.

— Со стороны восхода солнца, — ответил верховный жрец

— Они воюют в строю? — задал я следующий вопрос.

— Нет, — ответил верховный жрец. — Они не знают строя и единого командира. Налетают толпой и, если выдержать первый натиск, сразу отступают, чтобы опять атаковать при более выгодных условиях. Любят нападать из засад и по ночам.

— Какое предпочитают оружие? — продолжил я допытываться.

— Копья, топоры, кинжалы и тонкие дротики, которые они мечут при помощи специальных палок намного дальше, чем наши воины, — рассказал верховный жрец.

— Луки у них не в почете? — задал я уточняющий вопрос.

— У курухов нет, но к ним часто присоединяются живущие южнее каннадига, которые хорошие лучники, — поведал он.

Что ж, враг вроде бы не самый сильный. Осталось уточнить размер оплаты.

— Какие дары и в каком количестве вы будете присылать мне? — спросил я напрямую.

— Мы слышали, что черноголовые нуждаются в металлах, дереве, слоновой кости. Готовы дарить тебе столько же олова и меди, сколько Дильмун и еще пять гу (сто пятьдесят килограмм) слоновых бивней и три судна бревен. Если ты выберешь какой-то другой товар, давай обговорим, — предложил верховный жрец.

— Я бы хотел получать все бревна из этого дерева, — постучал я по своему стулу, изготовленному из тика.

— Пусть будет так, — согласился он.

— Как будем делить трофеи? — задал я последний важный вопрос.

— Десятую часть отдашь нам, а все остальное дели между солдатами, как сочтешь нужным, — предложил верховный жрец. — Подойдут тебе такие условия?

— Вполне, — согласился я и предупредил: — В этом году я не смогу помочь вам. У меня сейчас мало судов, чтобы перевезти сюда достаточное количество своих солдат. Мне нужна древесина и время, чтобы изготовить их.

— В этом году и не надо, — произнес он, — а на следующий мы пришлем в Лагаш наши суда с дарами, и они перевезут сюда твоих солдат.

Видимо, в этом году заплатили дань и спят спокойно. Опыт мне подсказывал, что размер дани каждый год будет расти. Предполагаю, что уже приближаются к пределу, дальше идет полная капитуляция, и мелуххцы решили, что выгоднее покориться мне, как более цивилизованному, чем их враги.

— Древесина мне нужна сейчас. Это будет компенсация за отобранное у моего купца. Загружу ее в свое судно и в его, — потребовал я.

— Пусть так и будет, — повторив традиционную шумерскую фразу, обозначавшую заключение договора, согласился верховный жрец.

Подозреваю, что эту фразу шумеры позаимствовали у халафов, а вот взяли ли ее халафы у мелуххцев или наоборот — вопрос на засыпку. Что-то мне подсказывало, что сперва были халафы. Мелуххцы переняли у них знания и продолжили развиваться, пока халафы, покорившись диким шумерам, деградировали, и только недавно по историческим меркам, цивилизовав своих завоевателей, начали возвращаться на путь прогресса.

58

Купцу Арадму так понравилось мое судно, особенно малое время, затрачиваемое им на переход из Лагаша в Мелухху и обратно, что уговорил меня сдать «Лидду» ему в аренду. Я подумал и согласился. Все равно до следующей весны оно простоит у пристани, а так деньги будет возить мне и купцу. Тем более, что не боюсь теперь потерять это судно, потому что заложил на верфи еще два такого типа, благо древесины на их постройку привез из Мелуххи в достаточном количестве.

На подвластных мне территориях все было спокойно, поэтому занимался до весны строительством судов. В феврале Иннашагга родила сына, получившего имя Акургаль. Роды прошли легко. У мальчика были светлая кожа, серые глаза, белые волосы на голове и черные брови.

Жена была безмерно счастлива, что наконец-то выполнила свой долг — родила наследника. Расстраивал ее только цвет волос Акургаля.

— Он родился седым — это дурной знак, — печально сообщила она.

— У меня в детстве были такие же волосы, с возрастом они потемнеют, — успокоил я. — В моей стране сочетание белых волос и черных бровей считается знаком богов, которым они отмечают своих избранников.

— Это хорошо! — сразу успокоилась Инна.

Зато Итхи погрустнела. У нее, видимо, была надежда, что старший сын Меркар станет энси Лагаша.

— Акургаль станет энси Лагаша, а наши с тобой сыновья — энси Гирсу, Нины, Уруа или Гуабы, — пообещал я, чтобы утешить ее, но предупредил на всякий случай: — Это случится только в том случае, если они будут дружить. Если вырастут врагами, твоим сыновьям придется уехать отсюда.

Половодье в пятый год моего пребывания в этой эпохе выдалось средним. Благодаря ему, мы без проблем спустили оба новых судна на воду и перевели в Гуабу, чтобы не зависели от прихоти разбушевавшейся реки.

Строительство новых крепостных стен, перестройка старых и возведение дворца энси подходили к концу, поэтому я приказал начать перестройку зиккурата и храма богини Нанше. В казне теперь было много денег, благодаря налогам и пошлинам с размножившихся в городе купцов, и камня, который исправно поставляли эламиты, и я решил потратить часть и того, и другого на мошенников, которые теперь служили мне верой и правдой. Это поможет им быстрее забыть, что когда-то были богаче энси и фактически являлись правителями страны. Заодно обеспечил работой несколько сот горожан, в основном пришлых.

Лагаш стремительно разрастался, обзаводился новыми жителями. Дав волю купцам, я превратил город в перевалочную базу международной торговли. Благодаря льготам, полученным в Дильмуне, мои купцы вытеснили оттуда большую часть коллег из других шумерских городов, а с прошлого года начали торговать напрямую с Мелуххой. Арадму успевал за два-три месяца смотаться туда и обратно, распродавая привезенное крупным оптом и давая заработать другим лагашским купцам, которые развозили заморские товары по всему Каламу и дальше, вплоть до берега Средиземного моря. Кстати, оттуда мне привезли длинные стволы ливанских кедров, из которых получились прекрасные мачты-однодеревки для новых судов.

В середине мая, как и обещал мелуххским жрецам, я посадил на три своих судна шестьсот воинов и два десятка собак и повез их к берегам Индии. По пути остановились на два дня на рейде Дильмуна. Пополнили воду и заодно напомнили о себе. Мои купцы начали жаловаться, что их пытаются потихоньку зажимать в Дильмуне. Я вызвал на борт «Лидды» тех самых переговорщиков, с которыми подписывал договор. Они сразу начали оправдываться, валя вину на своего энси Салитиса. Я пообещал им, что если лагашские купцы еще раз пожалуются мне, захвачу город, разграблю его, вырежу всех мужчин, а женщин и детей продам в рабство. Силенок на такое мероприятие у меня пока что не было, но дильмунцы ведь не знают об этом. Впрочем, если кинуть по Шумеру и Эламу клич, позвать добровольцев на захват Дильмуна, наверняка набежит больше, чем надо. Их можно привести по суше к проливу, отделяющему материк от острова, и за пару дней тремя моими судами и несколькими купеческими перевезти через него. Не думаю, что разучившиеся воевать дильмунцы продержатся долго.

59

Опыт войны в джунглях у меня небольшой, но все-таки есть. Да и от опыта войн в северных лесах в принципе не шибко отличается. Разве что достает влажная жара и крылатые насекомые. Как дополнительный бонус можно назвать еще и змей, которые могут наведаться ночью в лагерь. Днем они стремительно расползаются с нашего пути.

Впереди идут местные проводники в сопровождение небольшого отряда мелуххских копейщиков с собаками. Друзья человека лучше чуют врагов и оповещают о них громким лаем. Мелуххские собаки, взятые нами в поход, короткошерстые, окраса разного, высокие (сантиметров семьдесят), мощного сложения, с тупыми мордами и обвисшими ушами, у многих купированными. Их используют в первую очередь, как гончих и борзых, но бывают сторожевыми и даже пастушьими. Есть еще более мелкая (сантиметров тридцать-сорок) и изящная порода, тоже короткошерстая, белого или бело-палевого окраса, остромордая и с длинными стоящими ушами, которую держат, как охранника дома, точнее, как сигнальную систему, и еще для забавы. У шумеров собаки по большей части длинношерстые и пород больше: отдельно борзые и гончие, пастушьи, сторожевые, мелкие декоративные. Взятые нами с собой пастушьи псы примерно такой же стати, как и мелуххские охотничьи, но кажутся крупнее из-за густой длинной шерсти. Поскольку в походе участвуют в основном кобели, местные постоянно грызутся с понаехавшими, а также и те, и другие — между собой. Поскольку есть и сучки, надеюсь, произойдет улучшение обеих пород.

За передовым дозором шагают мелуххские копейщики и пращники. Их сотен восемь. Подчиняются мне. Предупреждены, что за бегство с поля боя будут повешены. Подозреваю, что это их не остановит, но тогда им придется прятаться еще и от меня. В центре и арьергарде шагают мои копейщики-шумеры и лучники-эламиты. Последних можно уже считать шумерами, хотя и не прожили еще положенные шесть лет в Лагаше.

Я еду на повозке в центре. Запряжена она тремя ослами. Диких лошадей здесь нет. Зато есть слоны, которые плетутся в хвосте вместе с ослами, навьюченные едой на все войско. Индийские слоны больше тех, что сейчас проживают на Аравийском полуострове. Мне предлагали и боевых слонов, но я невысокого мнения о них. В Византии в шестом веке слышал, что эти животные бывают непредсказуемыми, а при виде огня и вовсе теряют голову и затаптывают больше своих, чем чужих. Если бы слоны были таким грозным оружием, как выглядят, мелуххцам не пришлось бы нанимать меня.

Мы приближаемся к очередной курухской деревне. Они состоят из трех-четырех десятков круглых домов на сваях, сооруженных из бамбука и крытых пальмовыми листьями. В центре деревни большой дом для мужчин, в котором они под видом решения важных общедеревенских вопросов прячутся от жен. Защитных стен нет. Их заменяют джунгли, подступающие к домам со всех сторон. Мужчины пасут скот, охотятся, рыбачат, а женщины выращивают овощи и бобы на небольших делянках возле деревни. При нашем приближении курухи уходят в джунгли, уводя скот. Мы сжигаем деревню и дальше преследуем их. Сопротивления пока нет. За последние годы они привыкли, что мелуххцы слабы, откупаются, поэтому расслабились. Как раз перед моим прибытием присылали гонцов в Мелухху, требовали увеличение дани. Жрецы пообещали рассмотреть это требование и дать ответ после сбора урожая. Мол, не знают пока, смогут ли потянуть такое тяжкое бремя. Теперь я несу курухам ответ на их требование — сжигаю деревни, убиваю мужчин, делаю рабами женщин и детей. Тактика выжженной земли должна или разозлить их, или запугать. Мне нужен первый вариант. Пусть соберутся все вместе и нападут на нас. Отлавливать малые отряды по джунглям — дело утомительное и неблагодарное.

К полудню мы выходим к деревне. Она большая, домов на семьдесят, располагается на берегу реки шириной метров сто. Вода в реке мутная, коричневатая, течет сейчас медленно, потому что два дня не было дождей. За деревней поля и большой луг. Пожалуй, лучшего места для сражения в этих краях не найдешь. Углубляться дальше в джунгли рискованно. Там нас ждут в удобном для врага месте. Подождут и придут сюда. Это не они вторглись к нам и разорили наши дома, а мы к ним, поэтому терпение у курухов должно лопнуть раньше. Я показываю своим старшим командирам, где кто должен расположиться и чем заняться. В первую очередь надо сделать засеки в джунглях возле деревни и завалы по берегу реки, чтобы было трудно подобраться к нам незаметно. Удобным будет подход только с одной стороны — со стороны луга. Там мы их и встретим.

60

Ночью и рано утром изрядно лило. Из-за дождей вода в реке поднялась где-то на полметра и стала такой мутной, что кажется темно-коричневой, почти одного цвета с берегами. Быстрое течение несет литься, ветки, иногда труп какого-нибудь дикого животного или птицы. Мои ноги скользят на размокшей земле деревенской улицы. К сандалиям быстро прилипают килограммы красновато-коричневой грязи. Я выхожу на участок, покрытый зеленой травой, вытираю об нее обувь и с завистью смотрю на босых воинов, сопровождающих меня.

Ко мне подходит Сарама, командир мелуххского отряда. Вообще-то, он командир храмовой стражи, которая состоит из выходцев из племен, живущих где-то севернее этих мест. Они более рослые и светлокожие, чем аборигены, волосы у многих темно-русые и глаза синие или серые. Сарама самый высокий из них, но все равно сантиметров на десять ниже меня, чему он до сих пор не перестает удивляться. Я бы тоже удивился, увидев здесь человека длиннее себя. На голове у него бронзовый островерхий шлем из четырех сваренных частей, каждая из которых украшена барельефом в виде свастики в четыре хвоста, закрученной против хода солнца. Кожаный доспех, почти полностью покрытый бронзовыми прямоугольными бляшками, надет на голое тело. Набедренная повязка из плотной шерстяной ткани длиной до середины голени. Ступни размера сорок пятого, если не больше, и широкие, «растоптанные». На двух кожаных портупеях, перекрещивающихся на груди и скрепленных там бронзовой бляхой с барельефом в виде слоновьей головы, висят слева полуметровый кинжал в ножнах из красного дерева, скрепленного бронзовыми кольцами, и справа в кожаной петле топор двусторонний, напоминающий датский, только с намного меньшими лезвиями. Его прямоугольный щит, на котором на красном фоне нарисована желтая свастика с восемью хвостами, несет молодой воин из храмовой стражи. Сараму сопровождают в походе десять соплеменников. Держатся отдельно от мелуххцев, всячески демонстрируя презрение к ним. Подозреваю, что подобное поведение поощряют жрецы, чтобы стража не спелась с горожанами.

— Курухи идут сюда, их очень много, — докладывает Сарама через переводчика-мелуххца и внимательно следит за моей реакцией.

— Это хорошо, — спокойно произношу я. — Надоело уже ждать их.

Мы торчим в деревне девятый день. Жара, повышенная влажность и комары порядком измотали не только меня и моих воинов, но и мелуххцев. Вроде бы в городе все то же самое, но почему-то переносится легче.

— Как договаривались, строй мелуххцев в центре, а потом со своими воинами переходи ко мне на левый фланг, — приказываю я.

— Без меня они продержатся не долго, побегут, — предупреждает Сарама.

— Пусть бегут. Мне трусливые воины не нужны, — небрежно говорю я и добавляю с улыбкой: — Если они нужны тебе, можешь остаться с ними.

Я не обвинил его в трусости напрямую, но командир храмовой стражи намек понял. Лицо Сарамы стало непроницаемым, лишь плотно сжатые зубы говорили о решимости припомнить мне мои слова. Теперь он будет сражаться лучше моих воинов.

Я поворачиваюсь к сопровождающим меня Тиемахту и Нумушде, отдаю приказ:

— Стройте своих людей на флангах. Будем действовать, как договаривались. Вы оба командуете отрядами на правом фланге.

Мелуххцы строятся в четыре шеренги, чтобы фронт был шире. Первые три шеренги имеют прямоугольные щиты средней величины и вооружены копьями длиной около двух метров и кинжалами, а третья — легкими дротиками, которые мечут с помощью копьеметалки — палки с выступом на одном конце. В этот выступ упирается задний конец дротика, придерживаемого рукой во время замаха. Запущенный так дротик летит метров на сто-сто пятьдесят. Он тяжелее стрелы, поэтому даже на средней дистанции запросто прошибает нынешние доспехи. Точность, правда, ниже, зато не надо бояться, что отсыреет тетива.

На флангах строятся разделенные на две части мои копейщики фалангами в шесть шеренг, а дальше — лучники-эламиты. Последние с тревогой посматривают на небо, затянутое тучами. Если хлынет тропический ливень, намокнут не только тетивы, но и плечи лука потеряют упругость.

Я занимаю место на левом фланге, который дальше от берега и выше, поэтому могу видеть все своей войско, а оно — меня. Последнее очень важно. В трудную минуту воины будут поглядывать на меня. Если я на месте, значит, деремся дальше. Если исчезну из вида по любой причине, слабые дрогнут, а за ними побегут и остальные. Рядом со мной полсотни лучников-эламитов. Это резерв на тот случай, если курухи попробуют обойти нас и ударить с тыла. На их месте я бы так и поступил. Правда, им придется делать изрядный крюк, потому что в джунглях возле деревни много засек. Времени на подготовку у нас было достаточно.

Из джунглей напротив нас начинают выходить вражеские воины. Сначала появляется один отряд человек на сто. Они останавливаются на опушке, внимательно всматриваются в наше построение. Наверное, курухи знают, что против них выступили не только мелуххцы, и теперь решают, где стоят приплывшие, и прикидывают, насколько мы опасны. Вскоре выходит второй отряд, третий… Курухи растекаются вширь, чтобы освободить проход идущим следом. Судя по одинаковому вооружению — прямоугольные дощатые щиты, копья, топоры и короткие кинжалы — каннадига среди них нет или очень мало. Видимо, курухи решили, что справятся без союзников. У них были для этого основания, потому что сражаться с нами прибыли тысячи две-две с половиной воинов. Точно сказать не могу, потому что отряды постоянно переходили с места на место. Единого командира я не обнаружил. Если таковой и был, то старательно маскировался.

Момент, когда они пошли в атаку, я не заметил. Сперва думал, что это очередные перемещения отрядов, которым не дает покоя попавший в кровь адреналин. Только когда услышал гортанные протяжные крики курухов, понял, что сражение началось.

Они бежали толпой, размахивая над головой копьями и топорами. Фронт атаки сперва был широк, вровень с нашим, но тут в дело вступили лучники-эламиты. Они целенаправленно и быстро выкашивали бегущих на флангах. Нападающие падали десятками, что не остановило их, лишь начали уплотняться к центру. Так, плотным строем, осыпанные дротиками, и врезались в мелуххцев. Мои лучники сразу перенесли обстрел на замыкающих, а копейщики начали разворачивать левую фалангу вправо, а правую влево, к врагу, продавливающему наших союзников.

Мелуххцы продержались недолго. Может быть, минут десять, точно не скажу, потому что во время боя время идет по другим законам, то убыстряясь, то замедляясь. Первыми побежали метатели дротиков. Видимо, растратив боезапас, они решили, что свою задачу выполнили. Следом за ними ломанулись копейщики, которых догоняли быстроногие курухи и рубили топорами. Уверен, что наши враги решили, что уже выиграли сражение.

Я обернулся к Сараму. Командир храмовой стражи старался казаться невозмутимым, но по лицу как бы проносилась бегущая строка «Я же предупреждал, что так и будет!».

Чтобы меньше умничал, с серьезным видом задаю ему вопрос:

— Побежишь с ними или останешься сражаться?

— Я побегу только вместе с тобой, — дерзко отвечает он.

— Как хочешь, — спокойно говорю и командую сигнальщику с большим красным флагом: — Маши «атаку»!

Заметив сигнал, мои фаланги начинают двигаться навстречу друг другу, сдавливая с флангов курухов, которые все еще увлеченно добивают пытающихся удрать мелуххцев. Лучники-эламиты в рассыпном строю обходят врага с тыла, но не вступают в рукопашную, расстреливают с дистанции. Остававшимся до этого в резерве, я приказываю обстреливать врагов, которые вырвались из клещей, преследуя удирающих.

— Бейте всех бегущих, без разбора, — разрешаю я.

Курухи поняли, что влипли, но не дрогнули, развернулись и начали отбиваться от фаланг. Получалось у них плоховато. В фаланге сразу трое сражаются против одного неорганизованного бойца: щитоносец давит, лишая маневра, а два копейщика колют на разных уровнях. К тому же, зашедшие с флангов лучники помогали копейщикам, выкашивая врагов с близкой дистанции. Вопрос полного разгрома курухов был теперь делом времени, весьма короткого.

Мне можно было бы оставаться на месте и наблюдать за действиями своих подчиненных, но по телу пошел знакомый предбоевой мандраж, требующий действий, да и захотелось повыпендриваться перед храмовой стражей. Они ведь все до мельчайших подробностей перескажут жрецам. Народ здесь с мозгами, хитро закрученными на почве религии, поэтому какая-нибудь маленькая деталь может произвести большее впечатление, чем сама победа.

Я беру свой щит у оруженосца, достаю из ножен саблю, приказываю своим охранникам:

— Построились клином!

Они занимают места за мной, образуя треугольник. Их задача — обеспечивать мои фланги.

— Можете нападать правее меня, — говорю я командиру храмовой стражи и иду к курухам, выдавленным фалангами, словно зубная паста из сдавленного тюбика, и вознамерившимся напасть на моих копейщиков с фланга.

В ближней группе человек двадцать. Доспехами им служат шапки и куртки, изготовленные из козьих шкур мехом вверх. Если добавить к экстравагантному одеянию еще и поросшие густой курчавой растительностью и перекошенные злобой лица, персонажи и вовсе кажутся зверьми. Может быть, волками в козьих шкурах, потому что воняло от них явно не козлами.

Я закрываюсь щитом от копья с кремниевым наконечником и темным, наверное, прокопченным древком, который надрубаю и сбиваю вниз ударом сабли, а вторым ударом рассекаю козью шапку и голову под ней. Потом бью его соседа справа по плечу у шеи и успеваю заметить, как из раны прямо таки брызгает кровь. Дальше секу на автомате. Влево-прямо-вправо-прямо-влево… Замах короткий, удар с оттягом. Булатная сталь легко рассекает слабенькие доспехи и тела под ними. Шагая вперед, стараюсь не наступать на упавших, чтобы не потерять равновесие и не упасть, если вдруг зашевелятся. Устоять на ногах — самое важное в свалке. Иначе затопчут свои и чужие.

Была у меня знакомая, которая оказалась в Минске на концерте группы «Манго-Манго». Она вместе с толпой побежала прятаться от грозы с градом в подземный переход возле метро «Немига». Давка была такая, что многие падали. Остальные шли по ним. Знакомая была обута в туфли с тонкими длинными шпильками. Делая шаг, она чувствовала, как шпилька медленно вонзается в чье-то шевелящееся тело, слышала стоны и крики, но не могла остановиться, потому что сзади напирали. Она пыталась переносить вес тела на переднюю часть туфли и боялась, что из-за этого упадет и будет сама исколота, отшатывалась назад… С тех пор постоянно шлялась по монастырям и лаврам, замаливая грехи, панически боялась грозы и не носила обувь со шпильками.

Сражение закончилось как-то вдруг. Я догнал пытавшегося убежать куруха, разрубил ему козлиную шкуру на спине и нанес неглубокую рану, после чего он, бросив щит, рванул так резво, что у меня пропало желание гоняться. Я огляделся по сторонам и понял, что больше сражаться не с кем. Человек десять курухов, залитые кровью, еще стояли зажатые между двумя фалангами, но было ясно, что продержатся недолго, а остальные или валялись мертвыми и тяжелораненными на земле, или мчались со всех ног к джунглям и дальше.

Я сорвал пучок травы, стер им кровь с лезвия сабли. Доспех спереди тоже был испачкан кровью так, будто макал в нее макловицу (кистью для побелки) и размашистыми жестами красил стену, заляпывая все вокруг, но чистить его будет слуга. Спрятав оружие в ножны, я развернулся и пошел вверх по склону к дереву с широкой кроной, на многих ветках которого были привязаны разноцветные ленточки и веревочки. По пути мне попался Сарама. В сравнение со мной командир жреческой стражи выглядел чистюлей. Дерзость в его взгляде исчезла.

— Ты победил! — произнес Сарама с малой толикой заискивания.

— Странно, что вы не сделали этого сами с таким слабым врагом, — небрежно молвил я.

— Я пошлю гонца в Мелухху, чтобы сообщил о нашей победе, — сказал он.

— Не надо, — отмахнулся я. — Сейчас соберем трофеи и пойдем все вместе.

— Разве мы не будем преследовать курухов?! — удивился командир жреческой стражи.

— Гоняться всей армией по джунглям за маленькими отрядами?! — изобразил и я удивление. — Мы потеряем из-за болезней и несчастных случаев больше солдат, чем уничтожим врагов.

На самом деле я не собирался уничтожать всех курухов. Тогда у мелуххцев пропадет нужда во мне и, как следствие, желание платить дань. К тому же, продолжительное пребывание шумеров в джунглях, действительно, приводило к небоевым потерям. Это была не их страна, не их климат.

Мы уничтожили около двух тысяч вражеских воинов. Наши потери составили сто сорок человек. Из них шумеров и эламитов было всего шестнадцать. К моему большому удивлению, сбежали не все мелуххцы, на поле боя остались около сотни. Правда, у меня было подозрение, что они сперва пробежались до джунглей, посмотрели оттуда, как мы рубимся, а когда поняли, что побеждаем, вернулись. Доказательств у меня не было, так что сочли их героями и выдали полагающиеся доли от добычи. С курухов нечего было брать по большому счету. Мне принесли всего одну ценную вещь — золотой медальон в виде сидящего тигра с рубиновыми глазами. Цепочка была тонкая, изящная, явно мелуххской работы. Наверное, раньше принадлежала богатому горожанину. Прочее барахло меня не интересовало. Трофеи разделили быстро, отложив десятую часть козлиных шкур, щитов, копий, топоров и кинжалов, самые плохие, для жрецов. Уверен, что жрецов, как и меня, они не заинтересует, но договор есть договор.

Погибших шумеров, согласно их обряду, похоронили в круглых ямах в позе эмбриона, а эламитов и мелуххцев — сожгли в деревенских хижинах, в которые добавили валежника. По слухам, курухи своих покойников поедали. Может быть, это фейк, детище информационной войны бронзового века. Солнце уже садилось, но я приказал отправляться в путь. Хоронить трупы курухов я не собирался, а оставаться рядом с ними было опасно. Своим воинам сказал, что из-за злых духов. На самом деле боялся инфекционных заболеваний. Здесь не сухой климат Аравийского полуострова, где труп превращается в мумию за несколько часов, а сырая Индия, в которой покойник гниет долго, заражая все вокруг, пока не сожрут падальщики. Они уже трудились на поле боя, но трупов было так много, что работать им, не покладая клювов и желудков, несколько дней.

61

Оказывается, сбежавшие мелуххцы сообщили жрецам, что сражение проиграно, что мы все погибли, а кто спасся, тот прячется в джунглях, опасаясь расправы. Увидев идущее к городу войско, крестьяне разбегались в разные стороны, уводя скот и унося ценное добро. Да и в Мелуххе началась паника. Гонцу из храмовой стражи пришлось долго доказывать, что он не лазутчик и даже не дух погибшего воина, а несет благую весть. Когда мы добрались до города, там уже успокоились и поверили в чудо.

Меня вместе со старшими командирами приняли в верхней части цитадели. Опять было представление с бронзовым слонопотамом. Устроили, как понимаю, для моих подчиненных. После чего каждому из нас поднесли по длинной набедренной повязке, щедро украшенной разноцветными бусинами, и по золотому браслету в виде слона, ухватившегося хоботом за свой хвост. Это атрибуты местной гражданской администрации. То есть, нас приравняли в правах с лучшими жителями города.

— Нам бы хотелось, чтобы вы разбили еще и каннадига, — высказал пожелание верховный жрец, которого звали Укан.

— Не в этом году, — отклонил я. — Ваш климат непривычен для моих воинов, многие заболели, их надо срочно отвезти домой, чтобы выздоровели. Давайте подождем, когда каннадига нападут — и тогда я приплыву и накажу их. Это будет выглядеть и как кара богов.

На самом деле причина была та же: не станет у мелуххцев врагов — незачем будет платить нам.

— Да, так будет лучше, — сразу согласился Укан, хотя по его глазам было видно, что так будет очень даже хуже.

Может быть, поэтому нас не пригласили на пир в цитадель, по которой прямо таки растекался аромат мыса, запеченного со специями. Впрочем, говорят, что жрецам запрещено делить трапезу с мирянами, даже с земным воплощением какого-либо бога.

Поляну всему моему войску накрыли на лугу между городом и холмом со странным храмом. На холм привели стадо быков, зарезали там, что-то сожгли в каменных чашах, а остальное отдали нам. По всему лугу горели костры, над которыми на деревянных толстых жердях запекались большущие куски мяса. К мясу нас наносили лепешек, специй и финикового вина. Шумеры, эламиты, не струсившие мелуххцы, которым уже пообещали повышение по службе, и храмовые стражники, участвовавшие в походе, гужбанили до полуночи. На всякий случай я приказал выставить охрану. Сказал, что опасаюсь мести уцелевших курухов, но на самом деле опасался подвоха от жрецов. Они ведь еще не расплатились с нами.

Награждение прошло утром. Из цитадели привезли несколько возов с кожаными мешками, в которых лежали бусины — мелуххские деньги. Обычным воинам выдали по одной дюжине, десятникам — по полторы, сотникам — по три, старшим командирам по шесть. Кто хотел, тут же обменивал бусины у местных купцов на разные товары. Мне поднесли дюжину дюжин бусин из самого ценного, оранжево-красного сердолика и золотую цепь со слонопотамом, у которого глаза были из черных жемчужин — неплохая прибавка к ежегодной дани. После чего мне передали слова верховного жреца Укана, что нам разрешается покинуть город Мелухха следующим утром. В переводе с дипломатического это обозначало, что нас боятся и просят уплыть поскорее. Что мы и сделали.

62

Следующие три года я провел в трудах праведных. В основном занимался строительством городских стен вокруг всех крупных населенных пунктов, а также храмов, плотин и водохранилищ, ремонтом старых и прокладкой новых каналов. Благодаря регулярно поступающей дани и доходам от резко расплодившихся купцов, у меня были для этого деньги и строительные материалы. Теперь многие морские торговые пути шли через Гуабу и Лагаш, а не через Дильмун. Все города-государства Двуречья, причем не только шумерские, входили в зону действия лагашских купцов, к которым относились предельно корректно, потому что знали, к чему может привести осложнение отношений со мной. Увядание Дильмуна служило им наглядным примером. Да и жрецы из Ниппура, которым я время от времени посылал подарки в виде ценной заморской древесины, не забывали напоминать простым смертным, что я — не простой и не смертный. Мои суда тоже вносили лепту в процветание Лагаша. Я отдал все три в аренду купцу Арадму. Теперь они работали на линии Гуаба-Мелухха, делая богаче всех, начиная от матроса, получавшего не только зарплату, но и имевшего возможность провозить двенадцать мана (шесть килограмм) груза.

Девятый год моей жизни в стране черноголовых начался с приятного события — рождения второго сына у Иннашагги, названного Мескиаггашером в честь какого-то легендарного предка. Я не собирался его заводить, чтобы не опасаться рождения четвертого ребенка, но так уж вышло. Инна была буквально заряжена на рождение сыновей. Именно так она воспринимала роль жены энси. У Мескиаггашера волосы были черные, кожа смугловатая, а глаза серые.

В августе пришли тревожные вести из земель гутиев. Этот народ жил в горах северо-западнее Лагаша. Время от времени гутии вместе с луллубеями и субареями нападали на северные шумерские города. До Лагаша пока не добирались, слишком далеко, поэтому я мог бы не напрягаться, но больно уж мне понравилось получать дань. Да и армия засиделась без дела и добычи, а она, если не воюет с кем-либо, начинает воевать сама с собой.

На этот раз взял с собой и колесницы. Застоялись они без дела. Да и хотелось проверить некоторые идеи, пришедшие в мою голову во время тренировок личного состава. На учениях получалось превосходно, а вот как будет в бою — вопрос на засыпку. Колесницы ехали по суше, по левому берегу реки Тигр. Следом за ними шагали пехотинцы налегке. Припасы, щиты, копья везли на речных плоскодонных судах. Я поменял щиты у своих копейщиков из второй и последующих шеренг. Теперь у них были прямоугольные меньшего размера и более легкие, чем те, что у первой, наподобие римских, которые я видел в Музее римской цивилизации в двухтысячном году нашей эры, на рубеже двух веков и двух тысячелетий. У лучников щит остался небольшим и легким, но добавились еще и доспехи из двенадцати слоев льняной ткани, замоченных в вине и морской воде. Такие доспехи надежно защищают от стрел, почти хорошо от камней, выпущенных из пращи, и плохо от удара копья, топора или дубины. Так ведь лучникам и не надо будет сражаться врукопашную. Разве что дела пойдут совсем уж плохо.

Следом за армией брели толпой добровольцы, вооруженные, чем попало. Они набежали не только из городов и сел Лагаша, но и из соседних государств, даже из Уммы. Во все времена есть люди, которые не хотят служить в армии, зато не прочь рискнуть и поживиться во время боевых действий. Питание они добывали сами, так что меня их проблемы не интересовали. Единственное — мои воины следили за ними, чтобы не грабили крестьян, когда шли по Лагашу. Пришлось несколько человек повесить, после чего остальные усвоили, что в своем государстве граблю только я. Когда вышли за границы его, я перестал следить, где и как добывают пропитание добровольцы. Тем более, что с каждым днем их становилось все больше. К моменту подхода к месту боевых действий добровольцы по численности раза в три превышали мою армию. Глупо было не воспользоваться ими.

Город-государство Эшнунна был самым северным из шумерских. Точнее было бы назвать его шумеро-семитским, причем с большим вкраплением выходцев с гор. Как и многие пограничные, был большим по площади и имел в подчинении с десяток поселений, в том числе три, защищенные крепостными стенами. Столица располагалась в долине реки Диялы, левого притока Тигра, которая судоходна только в нижней части. Покровитель города — Ниназу, бог подземного царства, способный исцелять и омолаживать — мечта женщин. Его символ — посох, обвитый двумя змеями, похожий на тот, который в будущем, после того, как одна змея удавит другую, так думаю, отвечающая за исцеление отвечающую за омоложение, станет символом всего врачебного дела. Эшнунна защищена каменными стенами высотой метров пять и с прямоугольными башнями на полметра выше. У меня сложилось впечатление, что планировали и строили стены не шумеры или халафы. Интересно, кто? Поблизости больше нет цивилизаций, способных на такое. Может быть, их перебили или ассимилировали шумеры. Городские ворота были накрепко закрыты, а горожане толпились на стенах Я посылал вперед гонца, предупреждал эшнуннцев, с какой целью прибыла сюда моя армия, но все равно пялились они так, будто пытались найти ответ на вопрос, кто это к ним приперся, такой не похожий на гутиев, которые сейчас опустошают их земли?

Я подъехал на колеснице к главным городским воротам, точнее, ко рву шириной метров восемь, заполненному мутной речной водой, моста через который не было, остановился перед мостовой опорой, сложенной из камней, прокричал стоящим на двух привратных башнях:

— Я — Ур-Нанше, энси и лугаль Лагаша, хочу поговорить с вашим энси Энтеной!

Имя эшнуннского правителя можно перевести, как Зима. За что его назвали так, никто не смог мне объяснить.

— Я слушаю тебя, — громко высоким голосом сказал юноша, которому было от силы лет десять-одиннадцать, облаченный в великоватые, не по росту, бронзовый шлем и кожаный доспех с нашитыми, прямоугольными, бронзовыми пластинами.

Как мне рассказали купцы, отец нынешнего энси умер зимой после непродолжительной болезни. Ходили слухи, что он был отравлен. Выиграли от этой смерти жрецы, у которых он пытался, следуя моему примеру, отнять землю.

— Я пришел изгнать гутиев с земель Калама, — еще раз проинформировал я на тот случай, если эшнуннцы не поверили моему гонцу. — Можешь присоединиться ко мне со своей армией.

— Мы уже сами изгнали их, твоя помощь нам не нужна, — быстро, не задумываясь, сказал он.

Видимо, говорит, согласно инструкции старших товарищей.

— Я рад, что вы сумели изгнать гутиев, даже не выходя из города. Теперь буду знать, что это они испугались вас, а не моей армии, — насмешливо произнес я и еще язвительнее порекомендовал: — Можете и дальше трусливо отсиживаться за крепостными стенами, пока мы будет отбивать у гутиев то, что они награбили у вас.

После чего приказал возничему разворачивать колесницу и везти меня к войску. Задерживаться возле города не имело смысла. Надо было догонять гутиев, нагруженных добычей.

63

Ночи здесь не такие жаркие и душные, как в южной части Шумера, и комаров меньше. Не могу сказать точно, но вроде бы местность эта выше уровня моря метров на двести-триста, что и сказывается. Плюс по широкому ущелью, на дне которого протекает река Дияла, постоянно дует освежающий ветер. Я лежу на овчине. Под головой вторая, поменьше, свернутая рулоном. Спать не хочется, поэтому пытаюсь найти правильные ответы на неправильные вопросы типа «В чем смысл жизни?». Фишка в том, что любой ответ будет выглядеть убогим в сравнение с вопросом.

Я слышу шум в той стороне ущелья, откуда мы пришли. На ночь выставляю два кольца караульных с собаками, ближнее и дальнее, не считая высланных вперед патрулей. Если бы было нападение, уже бы подняли тревогу. Значит, случилось что-то менее значительное. Может быть, заблудились в темноте и вышли на мой лагерь сопровождающие нас, как говорили на Руси, охочие люди. Голоса и шаги слышатся все четче — идут в мою сторону.

Я встаю и приказываю двум караульным, которые сидят возле костра неподалеку от меня:

— Подкиньте хвороста. Сюда кого-то ведут.

Ночным гостем оказался юный энси Энтена в сопровождении двух пожилых воинов, Игмиля и Эрибама. Все трое в доспехах, но без оружия, которое, три кинжала, несет командир внешнего кольца караулов.

Он подходит ко мне первым и докладывает:

— Приехали на двенадцати колесницах. Хотят поговорить с тобой. Сказали, что по важному делу. Я повел этих, а за остальными присматривают.

— Все правильно сделал. Оставь их оружие караульным у костра и возвращайся, — приказал ему, а потом обратился к рабу Шешкалле, сопровождающему меня в походе: — Постели им овчины и налей нам всем вина.

Гости, поздоровавшись и представившись, усаживаются на камни, застеленные овечьими шкурами, и терпеливо ждут, когда я начну разговор. Я в свою очередь жду, когда раб подаст нам вина, и прикидываю, за каким чертом они приперлись сюда ночью?! Если на вопрос существует несколько ответов, то наиболее простой наиболее вероятен.

Шешкалла подает нам бронзовые чаши с финиковым вином, и я произношу тост:

— Давайте выпьем за то, чтобы нам всем и в будущем удавалось обмануть врагов и незаметно ускользнуть от них!

Гости переглядываются, после чего Игмиль, который сидит справа от юного энси, произносит:

— Незаметно не получилось, пришлось убить двух человек.

— Видимо, боги решили отрезать вам путь к отступлению, повязать кровью, — предполагаю я и пью вино.

— Нам пришлось принять их волю, — соглашается со мной Эрибам, сидящий слева от энси, который скромно помалкивает, даже не попытавшись вставить хоть слово.

Судя по именам, оба помощника Энтена семиты, а он сам, скорее всего, шумер. Ночные гости тоже прикладываются к чашам. Пьют жадно. Наверное, передвигались быстро и нервничали сильно.

— Как догадываюсь, вам нужна помощь, чтобы вернуть власть в городе, — произнес я.

— Да, именно за этим мы и прискакали к тебе, — признался Игмиль. — В нашем городе вся власть теперь у жрецов. Его отец, — показывает на юношу, — муж моей сестры, пробовал с ними бороться и был отравлен. Такая же судьба ждет и Этнену, если не будет выполнять их приказы.

— Я могу захватить Эшнунну, но вы же знаете, что будет, когда армия ворвется в город, особенно, если сопротивление было ожесточенным, погибло много моих воинов. Я не смогу их остановить, даже не захочу это делать, потому что их преданность важнее мне, чем жители Эшнунна. Не уверен, что после этого горожане будут рады вам, — предупреждаю я.

— Это не лучший вариант, — соглашается Игмиль. — Мы бы хотели, чтобы ты осадил город и принудил к сдаче, а не штурмовал его. Мы бы щедро заплатили тебе и твоим воинам. У наших жрецов накопилось много чего ценного.

— Вы не побоитесь забрать сокровища у богов?! — насмешливо интересуюсь я.

— Богам они не нужны, у богов и так всё есть, — богохульствует Эрибам.

Я заметил, что верующие делятся на два вида: одни считают, что бог должен быть богатым и красивым (католики, православные…), а вторые — что простым и бедным (протестанты, буддисты…). Неверующим в этом плане тяжелее, лишены выбора.

— Что ж, предложение интересное. Только вот осада может продлиться несколько месяцев. Чем я буду кормить свое войско так долго? Все съестное в окрестностях города забрали гутии, — сказал я.

— Можно будет взять в долг в Тутубе и Неребтуме, а мы потом оплатим, — подсказывает Игмиль.

— Ты уверен, что жрецы этих городов захотят навредить вашим?! — засомневался я. — Они ведь понимают, что, если у вас получится, энси Тутуба и Неребтума сделают так же.

Ночные гости знают это не хуже меня, но очень уж им хочется вернуться домой, а для этого нужна победа любой ценой. Я смотрю на их насупленные лица, по которым пробегают красноватые отблески от пламени костра, и думаю, что вот так, ночью в горах при свете костра, кучкой людей решаются судьбы нескольких тысяч, повинных разве что только своим существованием. Они погибнут ради того, чтобы тем, кто и так живет хорошо, жилось еще лучше. Стоит ли мне ради их интересов расходовать свою армию? Впрочем, любая война — это обмен человеческих жизней на неодушевленные предметы, которые почему-то считаются более ценными.

Тут меня осеняет интересная идея:

— Если вы присоединитесь к моей армии и отправитесь в поход против гутиев — вы ведь именно ради этого убежали из города, не так ли?! — а в это время на Эшнунну нападет кто-нибудь и перебьет жрецов, то вы будете не виновны. Вернувшись с победой, вы восстановите порядок в городе и введете свои правила.

— А кто, кроме тебя, сможет захватить Эшнунну?! — удивленно спрашивает Эрибам.

— Было бы, что захватить, а желающие всегда найдутся! — радуясь своей сообразительности, весело говорю я. — Давайте ложиться спать. Как говорит мой народ, утро мудрее вечера. Завтра всё узнаете.

Утром я приказал привести ко мне командиров всех отрядов охочих людей. Их набралось около сотни. У кого-то в отряде было несколько человек, у кого-то — несколько десятков. Они все надеялись вернуться из похода с богатой добычей, но уже поняли, что вряд ли захватят много, если вообще что-нибудь достанется. Если бы мы прихватили гутиев в окрестностях Эшнунны, то можно было бы поживиться и за счет собранной ими добычи. Теперь уже ясно, что большая часть добычи переправлена в горы и растаскана по селениям, откуда выцарапать ее будет трудно. Тем более, что шумеры горы не любят и боятся, многие уже собрались возвращаться домой.

Зная это, я предлагаю им заманчивый вариант:

— Жрецы Эшнунны отравили своего энси и попытались проделать это и с его сыном, — показываю на Энтену, стоящего рядом со мной вместе со своими советниками, — которому пришлось бежать, искать у меня защиты. Этими поступками жрецы прогневили богов. Ночью, во сне, ко мне пришел покровитель города Ниназу и потребовал, чтобы виновные были наказаны. Теперь каждый может напасть на жрецов, убить их и отобрать сокровища. В храмах города скопилось много ляпис-лазури, сердолика, золота, серебра, дорогих тканей. Все это достанется тому, кто выполнит волю богов.

— Мы пойдем за тобой, куда прикажешь! — выкрикнули сразу несколько командиров.

— В том-то и дело, что я сперва обязан выполнить волю старших богов — покарать гутиев — и только потом заняться Эшнунной, — объясняю я. — Но пока я буду гоняться за гутиями по горам, вы можете захватить город и поделить добычу между собой. Мне отдадите треть. Если не успеете до моего возвращения, тогда самое ценное перепадет моему войску, а вам — что останется. Так что решайте сами: или ждите здесь, когда я вернусь, и нападем вместе, или атакуйте одни.

— А нам ничего не будет за разорение храмов? — с испугом в голосе спрашивает кто-то из стоявших в задних рядах.

— Вы что, не верите мне?! Тогда убирайтесь прочь, чтобы я вас здесь не видел! — наезжаю я. — А если верите, тогда делайте, что говорю. И поспешите, пока жители Эшнунна не догадываются, что вы собираетесь напасть на них, постарайтесь захватить врасплох. Если вас кто-нибудь обвинит в святотатстве, сошлетесь на меня. Так и заявите: «Ур-Нанше сообщил нам приказ богов — и мы его выполнили!». Вы обязаны соблюсти только одно условие: не убивать и не грабить невиновных. Кого нельзя трогать, вам подскажет вот он, — показываю я на Эрибама.

Сомневаюсь, что все агнцы уцелеют, но это уже не мое дело и не моя вина.

64

Денек выдался жарким во всех отношениях. Часа через три после рассвета мы догнали хвост колонны гутиев — стадо коров голов на сто под охраной десятка воинов. Коровы не умеют ходить быстро и любят разбредаться. Военизированные пастухи сразу сдрыстнули, помчались догонять своих. Мы погнались за ними, не остановившись, как обычно, в полдень на отдых. Часа через два после полудня передовой дозор донес, что впереди широкая долина, на которой гутии готовятся к бою. Наверное, узнали, что большая часть моего войска осталась осаждать Эшнунну, и решили проверить на крепость остальных. Они ведь не знают разницу между регулярной армией и охочими людьми, оценивают только по количеству. Теперь их раза в два больше — почему не попробовать?!

Долина была шириной метров восемьсот и длиной километра три. Ближняя к нам часть ровная, а дальше поднималась полого. В верхней части ее и ждали нас гутии, растянувшись во всю ширину долины. Строя они не знают, стоят россыпью, чтобы удобнее было использовать метательное оружие. Гутии вооружены в основном пращами. В местах их обитания растет мало деревьев, а с камнями проблем нет. Примкнувшие к ним луллубеи и субареи живут в лесистых местах, поэтому предпочитают луки, хотя и пращами не брезгуют.

Я приказал своему войску построиться в ровной части долины. В центре встали копейщики, на флангах, чуть отступив — лучники, а за их спинами — колесницы. Враги, видимо, ожидали, что мы атакуем их, попремся вверх по склону, устав еще больше. Я не спешил, давал своим воинам отдохнуть после перехода. Было понятно, что гутии поверили в свою силу, что сражение состоится при любой погоде, что нашу медлительность принимают за нерешительность или даже трусость. Эта уверенность заставит их напасть первыми, покинув выгодную позицию.

Так и случилось. Где-то с час они ждали, а потом, видимо, посовещались, потому что было заметно бурление в их рядах, и двинулись в нашу сторону. Сперва шли плотной толпой, но по мере приближения к нам начали расходиться. Или так просто казалось. У гутиев многие воины были в бронзовых шлемах и кожаных доспехах с нашитыми бронзовыми бляхами. Скорее всего, носят трофейное, отбитое у шумеров, хотя могли и купить. Шумерским купцам запрещено продавать горцам и прочим дикарям хорошие доспехи и оружие, но истинный купец за хорошие деньги родную мать продаст. Ничего личного, только бизнес.

— «Черепаха»! — скомандовал я, когда передние гутии остановились метрах в ста от первой шеренги фаланги и приготовили пращи.

Гулко загремели новые прямоугольные щиты, сталкиваясь друг с другом. Фаланга надежно закрылась спереди, с боков и сверху, став похожей на постройку с черепичной крышей. По этой крыше сразу же застучали камни, выпущенные из пращей. Большая часть, правда, попадала в передние щиты. Зато стрелы летели и по наклонной траектории, попадая в верхние.

Я дал гутиям время насладиться бесполезной стрельбой. Уверен, что они впервые видят такой способ защиты и не знают, насколько он надежен. Пусть приобретут опыт, сын ошибок трудных.

— Лучники, начали! — приказал я.

Эламиты, не выдвигаясь вперед, начали вести обстрел врага по наклонной траектории. Стрелы летели с обоих флангов очень густо, так сказать, пакетами. Не каждая находила цель, но уже минут через пять ряды гутиев поредели настолько, что уцелевшие начали пятиться, выходить из зоны поражения.

— Фаланга, вперед! — командую я.

Все еще закрываясь сверху щитами, копейщики медленно идут на врага. Лучники быстро нагоняют их и даже вырываются вперед, чтобы остановиться, выпустить несколько стрел и вновь пробежать вперед.

Гутии отступают все быстрее, лишь изредка стреляя по нам. Они уже дрогнули, но еще не сломались.

— Колесницы, вперед! — отдаю я следующий приказ и толкаю в спину своего возничего.

Моя колесница была за левым флангом фаланги. Она объехала лучников-эламитов и понеслась по долине так, чтобы зайти во фланг отступающим гутиям. Следом за мной едет еще шестнадцать колесниц. На одной из них юный Энтена, энси Эшнунна, и Игмиль, его дядя по матери и заодно лугаль. Столько же колесниц под командованием Угмена устремилось к врагу с правого фланга.

Увидев летящие на них колесницы, гутии решили, что навоевались вдоволь, что пора по домам. У них не нашлось командира, который бы остановил отступление, организовал обстрел упряжных животных, которых защищали только кожаные доспехи. Попадания стрелы или камня в одну из диких лошадей упряжки хватило бы, чтобы эта боевая единица выпала из сражения. Раненое животное перестало бы слушать возницу, понесло бы, увлекая остальных за собой.

Моя колесница догоняет бегущих врагов. Я колю их копьем, которое длиной два с половиной метра. Короткий, резкий удар. Бронзовый наконечник в виде лепестка легко протыкает кожаный доспех между шевелящимися лопатками бегущего гутия, влезает в тело сантиметров на пятнадцать. Я быстро выдергиваю копье, чтобы не вывернулось из руки, потому что повозка продолжает двигать вперед, а убитый падает, поражаю другого врага…

— Бери правее! — кричу я своему вознице, имя которого постоянно вылетает из моей головы во время боя.

Мы уже далеко от своих лучников, не попадем под дружеский обстрел. Гутии оборачиваются на бегу, отшатываются от скачущих на них лошадей и попадают под удар моего копья. Я бью механически, не думая и ничего не чувствуя, монотонно выполняя своя работу. Есть такая профессия — чужую родину защищать.

65

Я сижу под раскидистым инжирным деревом, ем его плоды, полные мелких семян. Свежим инжиром наедаюсь быстро, а вот сушеный могу есть долго. Может быть, потому, что сушеный ем, когда нет свежих фруктов. Дерево растет во дворе дома самого богатого человека деревни. Сложен дом из камня, одноэтажный, с плоской крышей, без окон, дверной проем арочного типа, низкий и узкий, завешен куском бычьей шкуры. Когда входишь в дом, в нос шибает сильная вонь, смесь самых разных запахов. Самое интересное, что одинаково воняет во всех домах деревни. Во дворе легче дышится. Здесь воняет только гарью из открытого очага и овечьим пометом из кошары. Ни овец, ни кур, ни какой-либо другой живности в деревне нет. Жители увели и унесли всех с собой вместе с ценным барахлом. Они знают, что в деревне все будет разграблено, разрушено и сожжено, как в тех, через которые мы прошли раньше. Генерал Ермолов гордился бы мной.

Передо мной стоят три старых гутия. У всех троих волосы на голове и бороды длинные и седые. Узкие лица с загорелой, темно-коричневой кожей, черными глазами под седыми кустистыми бровями и длинными носами. У одного нос в красных прожилках, как у конченого алкаша. Кстати, алкоголиков пока не встречал ни разу. Спиртные напитки сейчас слишком слабые, надо хлестать ведрами, чтобы допиться до синьки. Да и стоят немало. Не у каждого хватит денег. Одеты в набедренные повязки из беленой шерстяной ткани и кожаные жилетки, зашнурованные спереди. Оружия нет, только посохи простенькие, без резьбы и лака. Старики смотрят на меня с тем равнодушием, которое появляется, когда смерть уже не кажется наказанием.

Доев очередной плод инжира, я перечисляю условия, на которых прекращу карательную экспедицию:

— Каждая деревня даст по одному мальчику из влиятельной семьи в заложники. Они будут находиться в Эшнунне или любом другом городе. Если вы опять нападете на земли Калама, заложники будут повешены.

Смерть через повешение считается у горцев позорной. Так расправляются только с клятвопреступниками и насильниками, причем последних сперва вешают вверх ногами за причинное место, а когда оно оборвется, за шею.

— Каждый год каждая деревня будет отправлять мне на круглом судне из новой бычьей шкуры кипу вычесанной, овечьей шерсти, — продолжаю я.

Камни возить отсюда на легких суденышках тяжко, а больше с гутиев брать нечего.

— Если я не получу дань до осеннего равноденствия, приду сюда и продолжу уничтожать ваши деревни. Остановлюсь только тогда, когда в этих местах не будет ни одного гутия. Здесь поселятся мои союзники эламиты, — заканчиваю я.

Эламиты, конечно, те еще союзники, но для припугивания сойдут.

— Мы согласны, — коротко произносит старик с носом алкоголика.

— Я сейчас пойду в Эшнунну и подожду там две недели, пока вы соберете и доставите туда шерсть за этот год и заложников, — ставлю их в известность. — Поторопитесь, чтобы у меня не было повода вернуться сюда.

Старики молча кивают, разворачиваются и неторопливо выходят со двора. Я смотрю на их согбенные спины и прикидываю, что они сейчас думают? Хватает ли у них ума материть тех, кто повел гутиев в поход на шумеров, который закончился уничтожением половины их войска? Думаю, что нет. Виноваты боги и только они. Для этого богов и придумали.

66

Охочие люди так и не смогли захватить Эшнунну. Мне сказали, что просто не успели до моего возвращения, но, как я догадался по многим признакам, начиная с упаднического настроения в их рядах, шансов на победу не было. Оставленный с ними Эрибам обзывал добровольцев всякими нехорошими словами за нежелание идти на штурм. Точнее, они сходили пару раз, получили по самое не балуй и сосредоточились на поиске легкой поживы. Эшнуннцы дрались отчаянно, понимая, что их ждет в случае поражения. Лучше уж погибнуть в бою.

— Иди к своим согражданам и расскажи им, что я вместе с их энси Энтеной и лугалем Игмилем победил гутиев и пришел сюда, чтобы по воле богов наказать жрецов, — предложил я Эрибаму. — Только жрецов и больше никого. Если горожане выдадут мне тех, кто, забыв заветы богов, покусился на власть энси, их ставленника на земле, и отдадут все сокровища храмов, я не буду захватывать город, уведу свою армию в Лагаш, а в Эшнунне оставлю заложников-гутиев, и тогда горцы больше не будут нападать на вас. Храмовые земли будут розданы воинам, как в Лагаше, а остальные проданы любому, кто сможет купить. Купцы будут работать только на себя, и все долги храмам будут прощены. Если решат не выполнять волю богов, я захвачу город и накажу всех богохульников. Расправа будет жестокой. Скажи им это так, чтобы слышало как можно больше горожан. Дай время на раздумье до следующего полудня. После полудня переговоры закончатся. Дальше будут говорить копья, кинжалы и луки.

— Я знаю, что и как им сказать. Не сомневайся, я уговорю их, — пообещал он.

Эрибам ушел к главным городским воротам и проторчал там с час. Что он говорил горожанам, я не стал выяснять. Он — лицо заинтересованное в том, чтобы эшнуннцы сдались мне. Вернувшись в лагерь, Эрибам долго обсуждал что-то с Игмилем.

Лугаль Эшнунны пришел ко мне и сообщил:

— Ночью мы должны встретиться кое с кем. Нам надо, чтобы никто не мешал и не нападал на город, если откроют ворота.

— Если я отведу людей ото всех ворот, это покажется подозрительным. Выбери одни, я поставлю возле них надежных воинов, которые не будут совать нос в ваши дела, — предложил я.

Так мы и сделали. Я долго не мог заснуть ночью, бродил с малой охраной по лагерю, в том числе и неподалеку от тех ворот, и видел возле них темные тени, двигавшиеся и от города, и к городу. Видимо, мое предложение оказалось заманчивым для эшнуннских воинов. На их месте я тоже предпочел бы участок земли вместо гибели за жрецов. Тем более, что и боги советуют поступить так.

Утром ворота открылись и из города вывели тридцать одного жреца со связанными за спиной руками. Были они все немолоды, самому младшему за сорок, что по нынешним меркам пожилой человек. Все босые, и выбритые головы не покрыты шапочками. Одетый головной убор у шумерских жрецов обозначает исполнение обязанностей. То есть, они сейчас, так сказать, не при делах. Их подвели ко мне и стоящим рядом со мной Энтену, Игмилю и Эрибаму, заставили опуститься на колени. Этих троих прямо таки распирает от удовлетворенной мести.

Лугаль Эшнунны подошел к верховному жрецу храма Тишпака, дряхлому старику, согбенному, с кожей морщинистой и густо покрытой темно-коричневыми пигментными пятнами, схватил его за седую бороду и, дергая за нее, сказал со злобной радость:

— Ты не забыл свои обещания, старый козел?! Или напомнить?!… По глазам вижу, что не забыл! А помнишь, что я тебе тогда сказал?!… Вижу, что память у тебя хорошая, не по годам! Оказалось, что врал ты про волю богов! Не на твоей они стороне!… Больше ничего не хочешь мне сказать?

Старик решил промолчать. Тем более, что Игмиль тянул за бороду так, что нижняя челюсть отвисла, слова не вымолвишь.

— Оставь его, — сказал я лугалю Эшнунны. — Ему скоро в путь, в подземное царство шагать, пусть соберется с силами.

Тот плюнул старику в лицо, после чего отпустил бороду.

Я махнул рукой, и всех жрецов подняли на ноги и повели к виселицам — четырем столбам, вкопанным в землю в ряд и соединенным сверху перекладинами. Столбы вкопали на разную глубину, получилось немного кривовато, но так не на века же делали. Заготовку для этого приспособления привезли из земли гутиев, соорудили на рассвете, когда стало ясно, что шоу состоится при любой погоде. У шумеров не принято вешать преступников. Наверное, из-за того, что мало дерева. Предпочитают топить, благо водоемов здесь много, или убивать дубинкой из твердого дерева. Среди них есть мастера, которые одним ударом раскалывают голову, как переспелый арбуз. К тому же, при повешенье расслабляются мышцы и опорожняется всё, что они сдерживали. Зрелище не из самых приятных, особенно, если человек голый. Именно такими и повесили жрецов. Их рубахи из голубой льняной ткани пошли в уплату палачам. Дольше всех отплясывал джигу с петлей на шее верховный жрец храма Тишпака. Его душа цепко держалась за одряхлевшее тело, не хотела расставаться с ним. Один из палачей схватил старика за ноги и повис на них, сократив мучения.

За казнью наблюдали не только мои воины, но и жители Эшнунны. Они стояли молча на городских стенах. Может быть, ждали, что грянет гром, сверкнет молния и поразит палачей — боги заступятся за жрецов, ведь те всю жизнь внушали мирянам, что доят их не по своей воле. Чуда не случилось. До атеизма эшнуннцы вряд ли додумались, но поверили в то, что боги явно не на стороне жрецов.

— Назначь свою жену верховным жрецом храма Тишпака, пока Энтена не женится, а потом передай этот пост его жене, — посоветовал я Игмилю.

— Вот я как раз и хотел поговорить с тобой по поводу его женитьбы, — произнес он. — Я слышал, у тебя дочь есть. Было бы неплохо поженить их.

— Она еще маленькая, — возразил я, — рано ей о замужестве думать.

— Так и Энтена еще слишком молод, мы подождем, пока подрастут, — сказал Игмиль. — Лишь бы уговор был.

Я догадался, что ему надо, чтобы все узнали о сговоре. Тогда Энтенастанет без пяти минут (пяти лет) родственником самого влиятельного энси Калама, и вряд ли кто-нибудь осмелится нападать на Эшнунну.

— Я в принципе не против. Дочь когда-нибудь придется выдавать замуж, а Энтена — хороший кандидат. Но ей еще несколько лет до замужества, за это время много чего может произойти, поэтому не хотел бы связывать словом ни себя, ни вас, — поделился я своими соображениями.

— Тогда пока скажем, что ты не против выдать дочь за моего племянника, а когда подрастут, встретимся и обсудим еще раз, — предложил лугаль Эшнунны.

— Можешь говорить, — разрешил я.

Уверен, Игмиль объявит, что свадьба на мази, осталось подождать, когда повзрослеет невеста. Пусть говорит. Есть свидетели, которые слышали, что крепкого слова я не давал, так что спроса с меня не будет никакого.

Затем началась самая приятная часть нашего похода — перевозка в мой лагерь сокровищ эшнуннских храмов. Мои воины взяли добычу в походе на гутиев, в основном оружие и доспехи с убитых врагов, но она ни в какое сравнение не шла с тем, что получили здесь. Целые повозки были нагружены драгоценными камнями, золотом, серебром, бронзой, оловом, свинцом, оружием, доспехами, дорогой расписной посудой, статуэтками, мехами, льняными и шерстяными выбеленными тканями… И это я еще разрешил эшнуннцам оставить себе большую часть храмового зерна, овощей, фруктов, пива и вина, выделить моей армии съестных припасов только на неделю. Кстати, самыми ценными камнями у шумеров считаются ляпис-лазурь и сердолик. Им придают не только материальную, но и некую духовную ценность. К алмазам, рубинам, сапфирам и изумрудам относятся намного спокойнее, поэтому я всегда беру свою долю добычи в первую очередь именно этими камнями. Глядя на свезенные в мой лагерь сокровища, я подумал, что Лагаш больше и богаче Эшнунны, и храмов в нем больше, не говоря уже о Мелуххе или Дильмуне…

Десятая часть добычи, в основном ляпис-лазурь и культовая расписная посуда, были отложены для жрецов Ниппура. Это поможет им пережить факт ограбления их коллег и сделает моими соучастниками, поскольку не сомневаюсь, что не устоят перед соблазном и заграбастают подаренное. Третью часть досталась мне. Я взял все алмазы, корунды, бериллы, а остальное — золотом, льняными тканями пурпурного цвета и статуэтками из поделочных камней, которые так нравятся Иннашагги и Итхи, и красивым доспехом с позолоченными бронзовыми овальными пластинами с барельефами в виде львиных голов. Пластины слегка перекрывали друг друга, напоминая рыбью чешую. Так понимаю, это один из первых чешуйчатых доспехов, которые станут очень популярны в будущем у состоятельных воинов. Впрочем, воин бывает бедным только до первой серьезной победы его армии. Оставшиеся шестьдесят процентов добычи были поделены между воинами моей армии, согласно их званию. В том числе получили, как старшие командиры, и Энтена, Игмиль и Эрибам. Судя по довольному выражению лиц последних двух, это была самая богатая добыча в их жизни. Энтене пока что не с чем сравнивать, поэтому просто обрадовался. Охочим людям я отстегнул от щедрот своих только выбеленные шерстяные ткани: командирам отряда по рулону, простым солдатам — один на троих.

— Надо было самим захватывать город, а не ждать моего прихода, — сказал я им и в утешение проинформировал: — Энси Эшнунны будет пополнять армию. Зачисленный получит участок земли. Так что у кое-кого из вас есть шанс стать богаче. Дерзайте!

Это я посоветовал Игмилю пополнить свое войско охочими людьми. Во-первых, поход по своей воле идут пассионарии, которые более стойкие солдаты. Во-вторых, они разбавят местных, уменьшат возможность бунта. В моей армии шумеры постоянно конфликтуют с эламитами, поэтому я не боюсь, что сговорятся и выступят против меня, если им что-нибудь не понравится. В-третьих, это обычно холостяки, так что женятся на местных женщинах, вольют свежую кровь, потомство будет лучше. Эшнуннцам пригодятся сильные воины, потому что гутии лет через десять восстановят численность своего войска и опять полезут к богатым соседям за добычей. Только сильный достоин быть богатым.

67

Какими бы грязными не были твои руки, священники все равно возьмут из них подношения и придумают убедительную отговорку, почему торгуют совестью и принципами. Религия для того и создана, чтобы превращать красивые призывы к другим в красивые вещи для себя. Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не взнесешь. То есть, чем больше грешат миряне, тем толще морды у священников. Я помню, как православные попы обожали, когда братва, прожженные бандиты и убийцы, дарила им колокола для церквей и деньги на строительство новых. А как не взять у покаявшихся на пару часов грешников?! Жрецы Ниппура тоже без колебаний забрали привезенное мной, хотя уже знали, что это всё захвачено в храмах Эшнунны. Дешевое трофейное оружие и доспехи гутиев я не стал предлагать, хотя не сомневался, что, поморщившись, и их заберут.

Чтобы прояснить непонятные моменты, меня навестил Энкиманси, верховный жрец храма богини Нанше. Я жил в шатре за городскими стенами, ссылаясь на то, что здесь воздух чище, чем в городе, не так воняет. Как ни удивительно было для меня, в духовной столице Калама санитария была на более низком уровне, чем во многих других городах. Оно и понятно: не жреческое это дело — в говне ковыряться. За годы, что мы не виделись, Энкиманси сильно сдал. Его вели под руки два молодых жреца. Только глаза все еще смотрели живо, молодо. Опустившись в шезлонг, изготовленный лагашскими столярами по моему чертежу, поерзал, устраиваясь поудобней, после чего взмахом истонченной руки приказал своим помощникам удалиться.

Выпив виноградного вина, захваченного нами в Эшнунне, Энкиманси начал издалека:

— Я слышал, что твой поход на гутиев оказался очень удачным.

— Да, боги пока что на моей стороне, — подтвердил я, после чего, догадывая