Жизнь поэтов [Эдгар Лоуренс Доктороу] (fb2) читать постранично, страница - 30


 [Настройки текста]  [Cбросить фильтры]

этом платье, ниспадающем элегантными складками, снимает крошку с его галстука. Он следит взглядом за движениями ее руки, как она поднимается, чуть не задевая его за нос: жена откидывает волосы с его лба, приглаживает их.

— Женщина, ты мне мешаешь, — говорит он и исчезает в толпе.

О Лео, хотелось мне сказать, каждая книга уносит меня все дальше и дальше, в неведомое, так что сам первоначальный стимул ослабевает, это всего лишь еле слышный далекий сигнал радиомаяка, да и тот может умолкнуть.

Позвонил Рон, мой адвокат. Он подключает к разговору одного из своих партнеров, специалиста по делам об иммиграции и натурализации. Мне разъясняют: это явное нарушение закона. Федеральным законодательством предусмотрен за него штраф до двух тысяч долларов и/или тюремное заключение сроком до пяти лет.

— А ты уверен, что это нелегальные иммигранты? — спрашивает Рон. — Здесь полно легальных без средств и без крыши над головой.

— Нет, нет, они действительно без документов, — говорю ему я. — Может, это всего на несколько дней. Покуда им не подыщут безопасное местечко. — Я чувствую себя героем. Храбрецом.

— Так вот, — говорит партнер, — до настоящего времени служба иммиграции и натурализации ничего не предпринимала в отношении этих программ. Они не устраивали облав в церквах или чего-нибудь в этом роде. Но так как масштабы этой деятельности расширяются, им придется принять против нее меры: попытаться организовать парочку пробных процессов, крепко наказать кого-нибудь для острастки. В любом случае наш долг — посоветовать вам не заниматься деятельностью, уголовно наказуемой в соответствии с законом.

Звоню в ту церковь. Добрый пастор с ясным лицом изрекает:

— Я полагал, что мы с вами в этом заодно. — Боже ты мой, вот люди, дай им палец...

— Э-э, видите ли, — говорю я, — мне хотелось бы выручить вас, но, должен признаться, я имел в виду помощь поскромнее, какое-нибудь заурядное благодеяние, а не ревностное участие.

— Что же мне теперь делать? — говорит святой отец, который моложе меня. — Мы в безвыходном положении, наши возможности исчерпаны, их кровати уже заняты другими. Не это ли означает свидетельствовать о свете?

Вешает мне на уши богословскую лапшу.

Как я себя чувствую? Теперь уже все равно. Наверно, так же, как тот поэт у Йейтса, который ложится умирать перед порогом королевского чертога, потому что его изгнали из кружка правителей. Да, все так: я ложусь умирать перед порогом, и пусть обрушится проклятье на их головы, если я умру. Что еще могло бы это значить, как не то, что меня лишили моего исконного права иметь свой голос? Да, да, матери, я, бесправный, ничего не значащий литератор, снова займу свое место в государственных советах, а не то с неба низвергнется грозное и гибельное, огненным туманом пронесется над Центром мировой торговли, зальет улицы СоХо адским сверканием, грохнет в каждое треснувшее окно, оборвет пение всякой живой души и превратит в бесполезную вещь ваш портфель диверсифицированных ценных бумаг.

Звоню Энджел. Она никак не может понять. Это новый фортель, очередной сюрприз? Что еще я хочу с ней сделать? Она и меня-то повергает в сомнение.

— Не спрашивай ты меня, — говорю. — Я меньше всех знаю, на что я способен. Думай о себе, — внушаю я на профессиональном жаргоне фрау доктор, — ты — это ты, а я — это я, и тебе самой решать, что для тебя будет лучше. Можешь повременить с ответом.

— Нет, Джонатан, — говорит она, — я просто пытаюсь сказать тебе, что я рада, что ты меня спрашиваешь.

И вот, mis amigos[19], однажды рано утром он отправился на линию Ай-ар-ти подземки. Как мы теперь путешествуем. Вагон, испещренный граффити, пуст, если не считать семьи, сидящей напротив него: Отец, Мать, Трое Малышей, уставившихся на меня своими большими и черными, как черносливины, глазами, легкая складная коляска, несколько чемоданов, обмотанных бельевой веревкой, чтобы не раскрывались, один ерзающий младенец на коленях. Ему, наверно, трудно дышать: при каждом выдохе под носом у него надувается и лопается пузырь. Аккуратные, опрятные люди в чистой одежде, подаренной церковью. Реклама над головой. Читаю, практикуясь в испанском, теперь-то ясно зачем: El estar sentado todo el día es malo para mis hemorroides. Quiero una medicina que ayude a reducir la hinchazón[20]. О да, мне целый ящик потребуется, если придется сидеть на полную катушку.

Сейчас, когда я пишу это, утро; занимается новый день поздней зимы. Мать семейства готовит на кухне что-то вроде размазни из своих продуктов — они привезли с собой маисовую смесь и сушеные бобы, малыши ведут себя хорошо, но начинают обследовать квартиру, только что кокнули что-то в ванной, строгое внушение, просовывается голова, извинения, запах пеленок не из самых приятных, так мне и надо, погоди еще, что скажут ребята, когда узнают; я должен обзавестись множеством вещей, которые раньше мне не были нужны: кастрюлями, сковородами, мисками, тарелками на всех, мыльным порошком для стиральной