Дуэль (fb2)


Настройки текста:



Барбара Мецгер Дуэль

Глава 1

Честь для мужчины – это все.

Аноним. О природе брака

Гордость для мужчины – главное. Но он ни за что не признается в этом.

Жена анонима

Серое.

Все было серым – рассвет, утро, туман. Деревья, появлявшиеся из тумана точно призрачные солдаты, тоже были серыми. Такими же, как причины этой чертовой дуэли.

Он прав. И он не прав. И разница между первым и вторым не стоит и ломаного гроша в это жуткое утро. Слишком поздно.

Дьявол, думал Йен, отсчитывая шаги и держа в руке тяжелый ментоновский пистолет. Он обязан защитить свою честь, не так ли? Но лорд Пейдж тоже должен отомстить за оскорбление, нанесенное его брачному союзу. Ну и на чьей же стороне правда?

Йен поступил нехорошо, завязав романчик с женой барона, это он готов признать. Но и Пейдж поступил нехорошо, раздув это дело и выбрав «Уайтс», чтобы бросить ему вызов, – там Йен не мог не принять вызов, поскольку считал себя джентльменом. Видит Бог, Йен был не первым любовником у этой женщины, и лорды, собравшиеся у карточных столов, знали, что он не последний. Половина этих лордов надеялась занять место Йена в сердце леди Пейдж, думал он, если они уже не насладились милостями этой роскошной красавицы. Добро пожаловать, благоуханные объятия леди Пейдж ждут вас, уже решил Йен, граф Марден, но решение его запоздало, по меньшей мере, на неделю. Именно она нарушила свои брачные обеты, и именно она поклялась, что Пейдж – покладистый муж, вполне довольный своими любовницами. Проклятие, это она должна была бы находиться здесь, на Хэмпстед-Хит, в этот ужасный час и портить свои туфельки в мокрой траве!

Но Мона скорее всего лежит, уютно свернувшись, в своей теплой постели, а рядом с ней лежит кто-то теплый. Черт бы побрал их обоих, равно как и ее невежу супруга! Йен понимал, что рано или поздно ему самому придется отправиться в ад, независимо от результатов дела, которым он занимается сегодня утром, и молил Всевышнего, чтобы это случилось попозже.

Но если говорить честно, Йен не затруднял себя молитвой. Да, он бранился, но отнюдь не молился, поскольку, даже и не думал повести дело так, чтобы потом за него расплачиваться. На запрещенную законом дуэль, возможно, и не обратят внимания, но если одного из дуэлянтов убьют или тяжело ранят, с этим придется считаться. Пейдж это тоже понимал, поэтому целился так, чтобы не попасть противнику в какое-нибудь жизненно важное место. Но даже если бы он и целился в такое место, все знали, что Пейдж на редкость плохой стрелок. К тому же для него это было не больше чем демонстрацией. Похотливая молодая супруга наставляла рога этому толстому старому дураку слишком часто, и Пейдж обязан был выразить свой протест, чтобы не стать посмешищем для всего Лондона. Йену оставалось лишь пожалеть, что этот тупоголовый барон именно его избрал своей целью и указал на него пальцем, обвиняя во всех смертных грехах, начиная от совращения его, Пейджа, жены и кончая ее похищением.

Но теперь уже поздно жалеть, что он всего-навсего расквасил баронский нос. И слишком поздно жалеть, что он положил глаз – а также и руки – на пышнотелую баронессу. Йен поклялся себе впредь не связываться с замужними дамами. За несколько мгновении наслаждения приходится платить слишком высокую цену.

А что, подумал Йен, чувствуя, как сырой утренний холод проникает под рубашку, если Пейдж окажется не таким уж плохим стрелком? Вряд ли Мона Пейдж стоит того, чтобы ради нее умереть. Ни одна женщина этого не стоит, кроме сестры Йена и, разумеется, его матери. Мужчина должен защищать свою семью – хотя, слава Богу, ни одна женщина из семьи графа не стала бы вести себя как шлюха.

Мысль о матери и сестре повергла Йена в отчаяние. Если ему суждено сегодня умереть, они останутся на попечении его кузена Найджела – человека отнюдь не мягкосердечного – и его сварливой жены, потому что Йен так и не выполнил свой долг и не оставил потомства. Проклятие, вот еще одна пометка в списке его проступков! Владелец поместья имеет одну важнейшую обязанность – родить наследника, дабы сохранить за семьей свою собственность. Земли Йена находились в хорошем состоянии, семейные сундуки были наполнены, но в детской было пусто. А он, тридцати лет от роду, путается с чужими женами, вместо того чтобы обзавестись женой, которая произвела бы на свет очередного графа Мардена. Его покойный отец, должно быть, переворачивается в гробу из-за того, что Йен, возможно, вскоре присоединится к нему на фамильном кладбище, не успев произвести на свет дитя мужского пола. Видит Бог, покойный старик был просто тираном. И одному дьяволу известно, каким злобным он стал в загробной жизни. Йену вовсе не хотелось выяснять это. Он мог лишь надеяться, что Пейдж не убьет его. Сам Йен намеревался выстрелить в воздух. В конце концов, ведь это он вторгся во владения Пейджа. Хотя Йен и не испытывал уважения к человеку, который не в состоянии уследить за собственной женой, он не имел ни малейшего желания бежать из Англии за убийство старого развратника.

Карсуэлл, друг Йена, отсчитывал шаги. Никогда еще для того, чтобы отсчитать несколько шагов, не требовалось целой вечности. Йену казалось, то будто он прохаживается под водой, то будто смотрит на себя самого в тумане, который клубится над поляной, то будто время застыло в ожидании, когда двое взрослых людей начнут валять дурака.

Он слишком стар для этой бессмыслицы. А уж если ем слишком стар, то Пейджу и вовсе не по возрасту вспыльчивость и пистолеты, шпаги и кинжалы. Ему следовало бы получше шевелить мозгами. Сто раз подумать, прежде чем брать жену на двадцать лет моложе себя.

Он все возвращался мысленно к этой женщине. Так оно всегда и бывает. Какой-нибудь дурень из кожи вон лезет, лишь бы заполучить женщину, которая станет согревать ему постель – ему, и никому другому. Согревать? Ба! Интересно, подумал Йен, согреется ли он вообще когда-нибудь, или его тело превратится в кусок льда, как у снеговика, у которого с носа свисают сосульки. Впрочем, сказал он себе, это ноябрьское утро не столь уж и холодное. Вот могила – это да.

И кто это придумал – снимать с себя фрак во время поединка? Тот, кто решил, что пуговицы – лучшая мишень, чем просто белая рубашка? Или тот, кто до такой степени был рабом моды, что велел зашить себя в облегающий фрак и не мог бы поднять руку, чтобы выстрелить? Будь он проклят, сказал себе Йен, если когда-нибудь велит своему портному подогнать фрак так плотно по фигуре, что он не сможет защитить себя, и к черту моду! Но Пейдж-то фрак снял – с помощью секунданта – и в этот момент очень напоминал толстую змею, вылезающую из кожи. Пришлось Йену последовать его примеру.

В животе у Йена заурчало. Видимо, тот же олух, который постановил, что джентльменам на дуэли полагается снимать с себя фраки, также решил, что они должны встречаться на рассвете, даже не позавтракав. Должно быть, этого безмозглого дурня природа наделила не таким телом, как у Йена, который был ростом в шесть футов и один дюйм и которому нужно было подкрепляться часто и плотно. Ранний час был выбран, должно быть, для секретности, а это еще большая бессмыслица, чем отправляться на встречу со своим противником, ослабев от голода. Господи, да ведь половина Лондона знает, что граф Марден и лорд Пейдж должны встретиться сегодня утром. В последнюю минуту они изменили место поединка, чтобы избежать публичности зрелища и не привлечь к себе внимание сыщиков. В противном случае пустое поле выглядело бы как Эпсом в дни скачек – толпа зрителей, в которой снуют продавцы пива и любители заключать пари.

Теперь же единственными свидетелями этого безумия были секундант Йена Карсуэлл, секундант Пейджа Филпотт и врач, читавший газету. Не исключено, что все они отправятся завтракать вместе после дуэли. И Йен охотно заплатит за всех.

Карсуэлл все еще отсчитывал шаги. Можно было подумать, что он отмеривает свою любимую понюшку табака, такую точность проявлял требовательный друг Йена. В следующий раз Йен выберет того, кто считает быстрее.

Нет. Следующего раза не будет. Йен впредь не намерен участвовать в дуэлях. Его правого кулака вполне достаточно, чтобы уладить любое разногласие. Он больше не станет развлекаться с замужними дамами. В ближайшее время обзаведется женой, и она родит наследника.

После нынешнего утра он намерен стать другим человеком, изменится к лучшему сразу же после завтрака.

Карсуэлл наконец кончил отмерять шаги. Филпотт скомандовал:

– Джентльмены, при счете «три» поворачивайтесь и стреляйте. Один. Два.

Бах!

Йен ощутил, как пуля пролетела мимо его уха. Пейдж оказался никудышным стрелком, каким его и считали. А еще барон оказался жалким суррогатом джентльмена. Словно трус и плебей, он выстрелил прежде времени, целясь в широкую спину Йена. Карсуэлл так разозлился, что готов был сейчас выстрелить в Пейджа, будь у него в руке пистолет. Врач с отвращением покачал головой.

Йен повернулся и поднял руку. Теперь никто не сможет упрекнуть его за то, что он выстрелит. Он, в конце концов, защищает себя. Йен прицелился в Пейджа, прямо ему в сердце. И еще никогда не бывало, чтобы Йен Мэддокс, Неистовый Марден, промахнулся.

Пейдж это понял. Еще он понял, что его лондонские денечки подходят к концу. Его больше не пригласят ни в один клуб, ни в дом его друзей, ибо у того, кто стреляет в спину, нет друзей. У него был единственный шанс отстоять свою честь, и он упустил его. Теперь ему остается надеяться на милосердие графа Мардена.

Пусть подождет, думал Йен. Пусть подождет; его рука не дрогнула, целясь в сердце этого навозного червяка, каким бы маленьким и съежившимся ни было у него сердце. С отвислых щек Пейджа сбежала краска, челюсти у него дрожали. Слеза скатилась по его щеке; впереди на панталонах расплылось темное пятно.

Филпотт плюнул на землю.

– Провалиться мне на этом месте, если он не обмочился. Я ухожу. Пусть этот презренный трус сам добирается до города.

Но Филпотт остался, чтобы посмотреть, как поступит Йен.

Граф посмотрел в глаза Пейджу, ему хотелось, чтобы этот человек понял, его жизнь в руках Йена, и жив он только по причине его, Йена, человеколюбия, а вообще-то на него не стоит тратить пулю. Йен медленно поднял пистолет выше, над головой Пейджа, прицелился влево, где росли деревья, и нажал на спусковой крючок.

Раньше время едва шевелилось, а теперь помчалось вскачь.

Грянул выстрел, потом еще один. Раздался крик. Вопль. Топот. Ржание испуганной лошади, быстрый стук копыт. Снова крик и стук копыт. Потом все смолкло.

Йен уже бежал к деревьям. Филпотт стоял на месте, сбитый с толку, а Пейдж устремился к карете своего друга. Врач подобрал свой саквояж и побежал вместе с Карсуэллом следом за Йеном.

Йен заметил на бегу двух лошадей, исчезающих в тумане. На одной всадника не было; на другой сидел грум в коричневом фраке, наклоняясь вперед, пытаясь ухватить поводья лошади, оставшейся без всадника.

Йен пытался рассмотреть в туманной дымке то, что лежало у корней дерева.

– Сюда! – крикнул он Карсуэллу, указывая на что-то темное у старого дуба. Он добежал до места первым, перевернул неподвижное тело.

Кровь. Кровь была везде, она лилась из груди человека, из его головы, лежавшей рядом с большим камнем в пятнах крови. Йен не мог понять, дышит ли человек. Он сорвал с себя шейный платок и прижал к ране на голове. Потом рядом оказался Карсуэлл, протягивая свой носовой платок. Йен, которого бросило в жар, вытер пот со лба.

Подоспел запыхавшийся врач.

– Разрешите взглянуть на результаты вашего дурачества. Отойдите, милорды. – Он приложил ухо к груди раненого. – Жив. Но долго не протянет, умрет от потери крови. Кто знает, какая из ран хуже – та, что от пули, или та, что от удара о камень. Ему нужна немедленная медицинская помощь. Здесь неподалеку есть больница Святого Иеронима.

– Мы отнесем его в карету, – заявил Йен. – Отвезем ко мне домой. Там за ним будут лучше ухаживать.

И прежде чем кто-либо успел возразить, Йен осторожно поднял на руки обмякшее тело. Карсуэлл стоял рядом, готовый прийти на помощь, но помощи не потребовалось. Человек этот весил не больше, чем мешок с зерном. Первым в карету сел врач, Йен передал ему свою ношу, потом сел сам, приказав кучеру гнать. Карсуэлл крикнул, что он позаботится о Филиотте, об исчезнувшем груме и о Пейдже.

– Мы будем всем говорить, что это были тренировочные стрельбы, Йен, – крикнул он вслед отъезжающей карете, – это был промах во время тренировки!

В противном случае, согласился Йен одной частью своего рассудка, окажется, что он хладнокровно застрелил ни в чем не повинного человека. Если тот умрет, он, Йен, окажется убийцей. Не важно, что это был несчастный случай. Дуэли запрещены законом, так что выстрел в свидетеля – еще более тяжкое преступление. Вряд ли графа повесят, но ему все же придется покинуть Англию на некоторое время. А может быть, и навсегда. Или родственники пострадавшего пожелают получить сатисфакцию. Видит Бог, они имеют на это право. Хотя его кровь – Господи, сколько там было крови! – не вернет этого человека. Мысли у Йена мчались галопом, рука прижималась к ране на худой груди, как велел врач. Другой рукой он вытирал кровь на его лбу и щеках, умоляя его открыть глаза, не умирать. Человек никак не реагировал, но то, что Йен обнаружил под запекшейся кровью, заставило его похолодеть – там не было ни бороды, ни усов, ни морщинистых щек. Он застрелил мальчика.

Господи, он застрелил мальчика! Йен едва не задохнулся, когда обнаружил истину. Мальчика лет пятнадцати-шестнадцати. У него были волнистые белокурые волосы, тонкий прямой нос. Курточка из дорогой ткани, блестящие сапоги, и то, что его сопровождал грум, свидетельствовало о том, что юноша – сын джентльмена или богатого горожанина. Это, конечно, не имеет значения, юноша из хорошей семьи обладает таким же правом на жизнь, что и сын жестянщика. Да, это не имеет никакого значения, разве что Йену придется рассказать о том, что случилось, не кому-то там, а человеку из общества.

Он застрелил мальчика. Мальчик был чьим-то любимым сыном. Был гордостью и радостью матери. Надеждой отца.

Йену захотелось взять пистолет, который он положил под сиденье, и застрелиться. Но врач велел ему зажимать рану уже обеими руками, чтобы остановить кровотечение. Если он убьет себя, мальчика этим все равно не вернуть. Его молитвы – не говоря уже о возможностях, которыми он обладал, будучи, богатым и наделенным большой властью графом, – могли все же спасти раненого. Йен поклялся, что сделает все, что сдвинет горы, если понадобится, лишь бы обеспечить своей жертве наилучший уход, самых опытных врачей – все, что потребуется, только бы тот выжил, только бы простил его, Йена.

Сам он никогда себя не простит. Он застрелил мальчика.

– Никакой нюхательной соли, – проворчал врач.

– Мне это и не требуется, – возразил Йен. Видеть кровь было мучительно, но терять сознание он не собирался.

– Я имею в виду мальчика, милорд. Я не стану пытаться привести его в сознание, пока мы не устроим его. Ни к чему, чтобы он мучился еще больше от дорожной тряски.

– Конечно, – сказал Йен, еще больше устыдившись.

Мальчик не пошевелился до тех пор, пока карета не остановилась перед Мэддокс-Хаусом на Гросвенор-сквер. Кучер Джед спрыгнул на землю, как только появился слуга, чтобы подержать тяжело дышащих лошадей, и крикнул груму, что во время состязаний в стрельбе произошел несчастный случай.

Верный Джед, подумал Йен, стараясь держать мальчика неподвижно. Джед хотел взять у него раненого, но Йен покачал головой. Он сам понесет свою жертву. Это было наименьшее из того, что он мог сделать, – а в настоящий момент и наибольшее. Юноша открыл глаза – они были цвета настоящей бирюзы, заметил Йен, – и попытался сесть.

Граф едва не заплакал от радости, что юноша пришел в сознание после того, как ударился головой. Врач предостерегал, что он может вообще не очнуться.

– Вы можете идти, юный сэр? – спросил Йен. Юноша в отчаяни и сдвинул брови, и слеза, медленно с катилась по его щеке, пробираясь между пятнами крови.

– Нет, милорд. Мне очень жаль.

– Не говорите глупостей. Это мне очень жаль. Так жаль, что и сказать нельзя. Но вы не беспокойтесь, я не дам вам упасть. Клянусь.

– Он снова потерял сознание, милорд, – сказал врач.

– Проклятие, мы не успели узнать у него ни адреса, ни имени.

– Но мы поняли, что он узнал вас – по крайней мере, признал в вас джентльмена – и что он в здравом уме. Это прекрасный знак, милорд. Прекрасный.

Казалось, вся прислуга снует вокруг, подавая полотенца и простыни, горячую воду и горячий чай; был там и семейный врач Йена. Каждый слуга, который мог объяснить, зачем он стоит и смотрит, как граф с величайшей осторожностью поднимается по витой мраморной лестнице, стоял и смотрел, и если кто-то заметил, что лицо у их господина мокрое, это приписали сырой погоде и туману.

Опытный камердинер Йена ждал у входа в комнату для гостей, и к тому времени, когда печальное шествие достигло верхнего этажа, простыни на кровати уже были откинуты, а в камине быстро развели огонь. Как только граф положил раненого на кровать, Хопкинс подал ему стакан бренди и поспешил на помощь врачу.

Йен отставил стакан в сторону.

– Боюсь, он снова потерял сознание, так что бренди ему не поможет.

– Это для вас, милорд, – возразил Хопкинс, осторожно сняв с юноши сапоги и достав ножницы, чтобы разрезать его рваную куртку, в то время как врач промывал рану на голове.

Йен понял, что помощник из него никакой, пока у него дрожат руки, поэтому он кивнул, глотнул бренди и почувствовал облегчение, когда по телу разлилось тепло.

– Что вы скажете? – спросил он спустя некоторое время. Самому ему казалось, что прошла целая вечность.

Хопкинс передал лакею несколько тазиков с окровавленной водой. Йену казалось, что прошел не один час с тех пор, как он допил свой бренди; он уже протоптал дорожку на обюссонском ковре. Больше он пить не хотел, ему хотелось сохранить ясную голову. Но он налил стакан врачу и еще один – Хопкинсу.

Врач выпрямился, вытер руки чистым полотенцем и взял стакан.

– Думаю, он выживет, милорд.

От радости у Йена подогнулись ноги. Он опустился в кресло, стоявшее рядом с кроватью, потом вскочил и снова заходил по комнате, а врач продолжал:

– Конечно, если у него не начнется лихорадка, и если он потерял не слишком много крови, и если у него нет сотрясения мозга, и если рана не загноится. Кажется, входное отверстие пули небольшое, она не задела ни легкие, ни сердце, насколько я могу судить. Конечно, есть вероятность внутреннего кровотечения. Меня больше тревожит рана на голове. Если появится отек мозга и если осколки черепа… тут уж и говорить не о чем.

– Да, я вас понял. Когда вы сможете это определить?

Врач пожал плечами:

– Скоро, если он умрет. Через неделю или около того, если он выживет. Да если он проживет эту неделю, он будет совершенно здоров. Если только у него не поврежден позвоночник и если легкие не ослабнут, а также если он не повредится в уме.

Господи, значит, если мальчик выживет, он может остаться калекой или идиотом на всю жизнь? Йен налил себе еще бренди.

– Мне нужно найти его близких.

Хопкинс подал ему бумажник с визитными карточками, который извлек из кармана юноши. Йен достал карточку и прочел:

– Камерон-стрит. – Фамилия, стоявшая на карточке, была ему незнакома, но Камерон-стрит находилась неподалеку от Мейфэра – место респектабельное, но все же это не те модные кварталы, где живут люди богатые и известные; Наличие визитной карточки у юноши свидетельствовало о том, что он джентльмен, хотя, быть может, и не принадлежит к высшему обществу. Но к какому бы кругу ни принадлежала его семья, скоро им суждено прийти в отчаяние – как только грум вернется домой без их сына. Нужно идти, решил Йен, потому что теперь ему есть что им сообщить.

Хопкинс велел одному из лакеев оставаться при пациенте, а сам привел в порядок лорда Мардена.

Но прежде чем уйти, Йен подошел к кровати и коснулся руки мальчика.

– Я скоро вернусь, мастер Ренслоу, вот только расскажу вашим близким, где вы находитесь. – Он говорил так, словно юноша мог его услышать и успокоиться. – Держитесь, Трой. Вы скоро поправитесь. Я в этом совершенно уверен.

Услышав свое имя, Трой открыл свои удивительные бирюзовые глаза, посмотрел на графа и протянул к нему руку.

– Моя… сестра… – проговорил он с трудом, еле слышно. – Эффи… Нельзя оставлять ее одну.

Значит, юноша и его сестра одни в Лондоне?

– Ну конечно, нельзя. Я предложу вашей сестре переехать сюда, в Мэддокс-Хаус.

– А Рома? Нельзя оставить… одну.

– Сколько бы сестер у вас ни было, я всех их с радостью приму у себя – или предложу им пожить здесь.

Виду юноши был смущенный; он попытался сказать что-то еще, но Йен велел ему молчать.

– Не беспокойтесь. Я позабочусь обо всем. Вам нужно просто спать и восстанавливать силы.

Глаза у юноши уже смыкались. Врач сложил свои инструменты и сказал, кивнув:

– Сон – самое лучшее лекарство. И кажется, мальчик compos mentis – в здравом уме, – так что, по крайней мере, вы сможете сообщить хоть что-то хорошее его близким.

Значит, он сможет сообщить сестрам Ренслоу, что их брат не в состоянии ходить, что ему грозит лихорадка, если он не впадет в коматозное состояние, но что он расслышал свое имя и помнит их имена? И это должно успокоить любящих родственников. Йен собрался лгать сквозь зубы. Он скажет этим женщинам, что их брат выздоровеет. Сразу же после того, как сообщит им, что в их брата попала рикошетом пуля, что он упал с лошади и ударился головой о камень, – во время тренировочной стрельбы.

Йен привык гордиться своей, честью, но теперь просто ненавидел себя.

Глава 2

Для мужчины честь – это все.

Аноним

Для женщины семья – это все.

Жена анонима

Йен, понимая, что в доме Ренслоу все крайне встревожены, торопливо привел себя в порядок. Его, не покидала мысль, что юный Ренслоу может переселиться в мир иной прежде, чем его близкие сумеют поговорить с ним в последний раз.

Он не мог допустить, чтобы это произошло. Он сорвал с себя рубашку и бриджи. Все равно их выбросят или сожгут. Они насквозь пропитаны кровью. Он не мог нанести визит дамам небритым, но слишком торопился, чтобы выдержать длительную процедуру, в которую превращал бритье Хопкинс, и побрился сам. Крови он потерял при этом не так много, как раненый юноша, но все-таки порядочно. Он торопился и поэтому не стал возиться с галстуком, так что камердинеру пришлось найти пестрый платок, который Йен повязал вокруг шеи. Провел расческой по темным кудрям, надел простой серый жилет, великолепную синюю куртку свободного покроя и сбежал с лестницы в тот момент, когда забили часы в холле.

Неужели всего девять утра? Йен вынул свои часы на цепочке. Ему казалось, словно он провел целый день в чистилище, но все равно было еще слишком рано для модного Лондона пить утренний шоколад. Вот что бывает, решил Йен, когда начинаешь день еще до рассвета. Или когда на завтрак у тебя только бренди.

Семья юноши, должно быть, уже обо всем знает, даже если они еще не встали. Слуги поднимаются наверх, ходят по дому, да и тот грум, должно быть, поднял крик, когда вернулся на поляну и не нашел своего упавшего с лошади подопечного. Если только то не был случайный знакомый, с которым юноша отправился проехаться верхом. Или если он вообще не сбежал, украв при этом лошадь. В настоящее время думать об этом было невозможно. Встреча с… как их там зовут? Эффи и Рома, вот как. Встреча с двумя сестрами и без того будет достаточно трудной. Друг Йена Карсуэлл ждал внизу у лестницы; каждый волосок у него на голове был аккуратно приглажен, на одежде – ни морщинки, ни пятнышка, несмотря на ранний час и на события этого утра.

– Как он? – спросил Карсуэлл, не тратя времени на приветствие.

– Пока что жив, – ответил Йен, уводя друга в библиотеку, подальше от ушей прислуги. – Врач и хирург совещаются насчет лечения. Хопкинс и экономка уверены, что они не дадут ему умереть.

– Превосходно. Но вид у тебя ужасный.

Йен втянул голову в плечи.

– А ты чего ждал? По крайней мере, ты выглядишь, как всегда, элегантно, если учесть, что ты был секундантом на дуэли, которая могла кончиться убийством.

Карсуэлл отвел глаза и кашлянул.

– Да, кстати, я подумал, что ты должен знать – Филиотт ничего не скажет, поскольку этот тип, Пейдж, оказался подлым трусом. С Филпотта достаточно, что соревнование в стрельбе кончилось так неудачно. Он будет рассказывать в клубах, что вы с Пейджем решили уладить свои разногласия, соревнуясь в умении стрелять, но пуля полетела не туда. Филпотт клянется, что заставит Пейджа уехать из Лондона и никогда больше сюда не возвращаться. Этот грязный тип уехал с места дуэли прежде, чем мы нашли мальчика, так что он не сможет опровергнуть версию о промахе. Твой кучер, конечно, подтвердит нашу версию, но вот врач?

Йен хрипло рассмеялся.

– За те деньги, которые зарабатывает этот костоправ, он скажет все, что угодно, даже что мальчик сам в себя выстрелил. А я вот не выношу лжи.

– Запомни, это несчастный случай! Ты вовсе не собирался ни в кого стрелять. Ты ведь даже не попытался пристрелить этого труса Пейджа. Но ты же знаешь, что из этого сделают скандальные газетенки и колонки светских сплетен. Тебе придется не одну неделю все объяснять, и чернь будет требовать, чтобы тебя вздернули на виселице, как это делали французы, когда очертя голову уничтожали своих аристократов. Принцу-регенту не нужно, чтобы с кем-то из людей его круга случались такие неприятности, да еще теперь, когда его собственная популярность упала так низко.

– Неужели ты думаешь, что слухи о сегодняшнем происшествии могут свалить правительство? Если бы Принни, – сказал он, имея в виду принца-регента, – тратил национальное богатство, кормя бедных, вместо того чтобы объедаться деликатесами, он стал бы героем в глазах простых людей.

– Мы с тобой знаем, что этого не произойдет. Но подумай, как этот скандал повлияет на законопроект, который ты хочешь провести в следующем месяце в парламенте, если увидят, что ты считаешь себя выше закона. Подумай о своей матери и сестре. Это погубит их.

Йен думал о сестрах юного Ренслоу и о его матери, если таковая у нею есть.

– Да, я понимаю: Ренслоу, конечно, знает правду. Я, подожду, пока не узнаю его мнения, до какой степени откровенно, мы можем рассказывать об этом.

– Твой дворецкий сказал мне, что он совсем еще мальчик. Разве он способен понять, чем все это может кончиться?

– Он стоит на пороге смерти… и он совершенно ни в чем; не виноват. Как магу я не отнестись с уважением к его желаниям?

Карсуэлл пнул скамейку для ног.

– Какая неразбериха!

Йен не стал возражать, но повернулся к двери.

– Мне, нужно идти рассказать все его близким.

И без того бледное лицо Карауэлла побледнело так, что приобрело оттенок его шейного платка, ниспадающего каскадом на грудь. Он судорожно сглотнул, но предложил пойти вместо Йена!

Йен хлопнул своего школьного друга по плечу.

– Ты верный друг, но это я должен сделать сам:

– Понимаю, – сказал Карсуэлл, не скрывая облегчения. – Я загляну в «Уайтс» проверить, правильно ли Филпотт! излагает всю историю, и зайду к тебе позже, узнать, как дела у мальчика. Ренслоу, говоришь? Кто-то в «Уайтс» должен знать, из какой он семьи, я уверен.

– У меня есть адрес.

– Ну ладно; желаю тебе справиться с этим нелегким делом. Ах да. Я принес твой фрак и пистолеты. Оставил все у твоего слуги.

– Можешь взять пистолеты себе. Забери их, когда уйдешь.

– Правда? – Карсуэлл не сумел скрыть своей радости, но все же сказал – Я не могу их принять. Это слишком дорогой, подарок.

– Для меня они просто мусор. Я; не хочу держать их у себя в доме.

– Ну что ж, если ты вознамерился просто выбросить их, я с удовольствием возьму их себе. Надеюсь, это наградное оружие?

Конечно. Йен не стал бы покупать эти пистолеты, без промаха несущие смерть. Он никогда больше не прикоснется к ним и никогда не захочет на них взглянуть.

– Пользуйся ими в свое удовольствие: До свидания.

Карсуэлл вместе с Йеном вышел на крыльцо и прошел до выездной дорожки, где его ждала оседланная лошадь и экипаж на тот случай, если придется доставить в Мэддокс-Хаус дам из семейства Ренслоу.

Пожав другу руку, Карсуэлл пожелал ему удачи, а потом притворился, что протирает свой монокль.

– Вот еще что, старина. Моя яхта стоит в гавани, она готова к отплытию на тот случай… если случится худшее и тебе придется ненадолго уехать отсюда.

– Хочешь сказать – если мальчик умрет, и меня обвинят в его убийстве, и я предпочту бежать, а не предстать перед судом? Надеюсь, до этого не дойдет.

– Я, может быть, зайду в собор Святого Георгия по дороге в «Уайтс», а? Помолюсь и все такое. Как я всегда говорю, это не помешает.

– Помолись за двоих, ладно? За Ренслоу и за меня. Видит Бог, это нужно нам обоим.

Дом, в котором жили Ренслоу, оказался именно таким, каким его и представлял Йен, – аккуратным, но без всяких претензий, среди других тесно стоявших домов, гораздо менее эффектных, чем те, что находятся ближе к фешенебельным кварталам. Кареты, мимо которых он проезжал, были немного хуже начищены, лошади не такие холеные.

Прохожий, к которому Йен обратился, чтобы узнать, где живут Ренслоу, никогда не слышал о семье Ренслоу. Няня, гулявшая с двумя детьми, показала ему нужный дом.

– Это родственники капитана. Пока он в море, они тут поселились. – В голосе ее звучали неодобрительные нотки. – Впрочем, это не мое дело.

Йен тоже так считал, но поблагодарил ее и направился к скромному дому. Он подождал, пока подъедет его экипаж и один из грумов спрыгнет на землю, чтобы подержать его лошадь. После этого он подошел к двери. На медной табличке было написано: «Барнаби Бичем, капитан флота его величества». Йен глубоко втянул в себя воздух и постучал. Никто не отозвался, и он постучал еще раз.

– Погодите чуток, салага вы этакий, вы же знаете, что я не могу подбежать к двери, – услышал он в тот момент, когда собрался постучать погромче или вообще выбить дверь. – А вам давно пора бы вернуться. Пока я не рассказал…

Дверь раскрылась. Перед Йеном появился низкорослый беззубый старик.

– Вы не юный Ренслоу.

Йен рассматривал представшее перед ним странное подобие дворецкого. У этого седоволосого ископаемого была повязка на одном глазу и крючок вместо руки. Возможно, капитан Бичем и служил в Королевском флоте, но этот морской волк был похож на пирата. Единственное, чего ему не хватало, так это деревянной ноги и попугая на плече.

– Нет, я определенно не мистер Ренслоу. Но я пришел сюда из-за него.

– Говорил я ему, что не следует ездить верхом. Лошади – опасные зверюги. – Старый моряк рассматривал экипаж, стоявший неподалеку. – Что, привезли его домой, да? Алфи Браун сказал, что с ним, верно, что-то стряслось и он не может ходить. Очень глупое занятие, вот что я вам скажу. Алфи следовало поехать за ним с лошадьми. Значит, с пареньком все в порядке?

– Будет все в порядке. – Йен не собирался обсуждать создавшуюся ситуацию с этим беззубым старым мореходом, и уж тем более стоя на улице, где какая-то дворняжка с клочковатой шерстью обнюхивала его сапоги с неведомыми намерениями. – Я все объясню миссис Ренслоу, если вы передадите ей мою карточку. Моряк почесал голову.

– Никакой миссис Ренслоу нету. Вам лучше поговорить с мисс Эффи.

– Или мисс Ромой.

– Хотите поговорить с Ромой?

– С любой из женщин, которая опекает мальчика. – Он нахмурился и приказал: – Поторопитесь. Она, вероятно, беспокоится.

Услышав в его голосе властные нотки, моряк посмотрел на визитную карточку.

– Слушаю, милорд. Но она не знает, что с мальчиком что-то случилось, и вроде бы оно и к лучшему.

И к худшему для Йена. Что, если эта особа нервная? Если у него нет матери, сестра могла взять на себя эту роль, и она либо трясется над братом, либо не дает ему шагу ступить, кутая в розовую вату. В конце концов, юный Трой находится в Лондоне, где его держат на коротком поводке, а не в школе, как положено мальчику его возраста. Как сможет граф сообщить его наседке, что ее цыпленок клюет зернышки у дверей смерти? Теперь Йен был рад присутствию потрепанного старого моряка, который назвал себя Макелмором – или Макэлмором? – и медленно потащился по узкому холлу.

Он был бы еще более рад, если бы собака не пошла за ним, продолжая обнюхивать его и ворчать, нерешительно покушаясь на кисточки, висящие на его высоких сапогах, или на его ноги. Должно быть, это мерзкое невоспитанное существо живет здесь, а значит, этот дом нельзя назвать жилищем порядочного джентльмена. К тому же никакой джентльмен, разумеется, не нанял бы одноглазого морского волка себе в дворецкие. Когда собака не подчинилась приказанию Йена прекратить, остановиться, сесть или идти к дьяволу, он решил просто не обращать на нее внимания и сосредоточиться на том, что он скажет сестре Ренслоу. Фразы вроде «мне очень жаль» казались мучительно, болезненно не соответствующими положению дел.

Он обдумывал, как осторожно сообщить бедной женщине о плохом состоянии ее брата, решив утаить худшее, пока она сама не увидит мальчика. Если слуги не рассказали ей о дуэли, ему придется поговорить с этим грумом, Алфи Брауном, и скорее всего заплатить за его отъезд в Вест-Индию. Сам он будет покамест говорить, что это был несчастный случай. Чем дольше он сумеет откладывать рассказ любящей сестре об истинном состоянии ее брата, тем лучше.

Они подошли к двери в конце коридора, и Макелмор толкнул ее, не постучав.

Светловолосая женщина сидела за узким обеденным столом. Она пила утренний чай и читала газету. Она не подняла головы.

– Тебе давно пора было вернуться домой, Трой, завтрак остыл, и скоро придет мистер Уиггз заниматься с тобой. Мак, принесите, пожалуйста, свежего кипятку.

Макелмор сказал:

– Это ни к чему. Мальчик еще не вернулся. Вот этот франт пришел рассказать вам, что пуля сбила его с лошади. Говорил я вам, что эти прогулки верхом не приведут ни к чему хорошему. Насколько я понял, он сломал себе шею. Алфи Браун, рыбья наживка, допустил это.

Вот тебе и осторожный способ сообщить печальную новость.

А дворецкий продолжал свой ужасный рассказ:

– Этот господин все вам расскажет. Граф Марден – вот как он себя называет. За дверью стоит модный экипаж. А собак он не любит.

Йен в общем-то собак любил, при условии, что они знают свое место – гончие и борзые на охоте, пастушеские собаки – на пастбищах. Он терпеть не мог невоспитанных дворняжек с неведомой родословной, защищающих дом от обуви джентльменов. Эта псина хотя бы прекратила нападки на его сапоги и принялась искать крошки под столом.

Макелмор же, судя по всему, еще не закончил свое вступительное слово.

– Его сиятельство мало что сказал о пареньке, что, на мой взгляд, нехороший признак.

Йен сердито посмотрел на пирата, чтобы заставить его замолчать, но, поскольку Макелмор направился к чайнику, стоявшему на боковом столике, взгляд Йена пропал даром. Женщина же ахнула, опустила газету и слегка подпрыгнула, отчего ее стул с грохотом отодвинулся.

Она была маленькая и хрупкая, в простом платье свободного покроя, белокурые волосы падали ей на спину. Господи, подумал Йен, сжимая шляпу и перчатки, которые Макелмор не потрудился принять у него, эта сестра совсем еще девочка! Матери нет, дядюшка в море, брат ранен. Понятно, почему юный Ренслоу сказал, что она не может оставаться здесь одна, если по Макелмору можно судить об остальных слугах. Но что он будет делать с этим ребенком? И потом, сумеет ли она помогать и утешать своего раненого брата? И что делать, если она обезумеет или впадет в истерику? Йен провел рукой по своим темным кудрям и сказал, хватаясь за соломинку:

– Вероятно, ваша сестра тоже здесь?

Юная мисс покачала головой, отчего ее длинные белокурые волосы взметнулись во все стороны и она показалась еще более юной.

– У меня нет сестер. Возможно вы попали не в тот дом, – сказала она, и в голосе ее прозвучала надежда.

Губы у нее побледнели, глаза наполнились влагой. Они были такого же бирюзового цвета, какой можно видеть иногда на горизонте над морем в ясный день, такие же, как у Ренслоу, так что никакой ошибки быть не могло. Но Йен все же спросил:

– Трой Ренслоу – ваш брат? А вы мисс Эффи?

Она кивнула и слегка присела.

– Я сестра Троя, Афина Ренслоу. Простите мое поведение, милорд. Прошу вас, сядьте и расскажите о брате. Мак, принесите, пожалуйста, кофе и чего-нибудь покрепче для милорда.

Йен не мог не восхититься силой ее духа. Девочка обладает стойкостью, она не разразилась гневной тирадой и не упала в обморок, слава тебе Господи. Когда слуга вышел, она снова села на стул, подождав, пока Йен сядет, и спросила:

– Скажите, прошу вас, с ним все в порядке?

– Да, – солгал Йен. – Врач надеется на полное выздоровление.

– Тогда почему он не вернулся домой, где за ним будут ухаживать?

Она к тому же еще и умница, подумал Йен, она сразу же попала в самую точку.

– Дело в том, что мы не знали, где вы живете.

– И он не мог вам сказать?

Девочка слишком умна, решил Йен, жалея, что дядюшки нет дома.

– Поначалу всех охватило такое смятение, его грум ускакал и все такое, и мы решили, что будет разумнее отвезти его в мой дом. Там он спросил о вас, и я приехал к вам так быстро, как только смог.

– Но почему вы не привезли его домой?

Йену пришли на память двое детей его кузена Найджела, которые гостили у него на прошлое Рождество. «Почему нам нельзя плавать в фонтане? Почему комнаты с оружием держат запертыми? Почему? Почему? Почему?» И теперь ему хотелось придушить мисс Афину Ренслоу точно так же, как хотелось придушить отпрысков двоюродного брата. Почему дети не могут просто принять его слова, не задавая никаких вопросов? Вопросы задают его слуги; вопросы задают его приятели – члены парламента. Он не намерен рассказывать этой полувзрослой особе, что ее брат, быть может, умрет, до тех пор пока он не передаст ее в умелые руки своей экономки. Равно как он не позволит мальчику переехать сюда, чтобы за ним ухаживала эта девочка-ребенок и старик с крюком вместо руки. Других слуг он еще не видел, хотя все еще надеялся на Рому, кто бы она ни была – кузина или компаньонка. Что еще ему оставалось? Он перейдет к этому через минуту. Пока же он сказал мисс Ренслоу:

– Мы решили, что его сон не стоит прерывать, после того как хирург прочистил рану. За ним ухаживают по меньшей мере пять человек из моей прислуги. И со мной карета, которая отвезет вас к нему.

– Я… понимаю, – сказала она, и Йен испугался, что она действительно все поняла. Но поскольку она не шевельнулась, чтобы поспешить к брату, его заверения, быть может, подействовали. Она занималась тем, что крошила кусочки поджаренного хлеба и бросала под стол собаке, – еще один признак распущенности, царящей в доме. И Йену не предложили этих поджаренных хлебцев, которые его пустому желудку могли бы показаться манной небесной. Хорошо еще, что она не спросила о дуэли.

Он почувствовал облегчение. Но оно очень быстро прошло.

– Рассказывайте, – приказала она таким тоном, словно разговаривала не с человеком старше себя, титулованным джентльменом, торопившимся домой к больному и к своему завтраку. Впрочем, сейчас это будет уже полдник, подумал он.

– Он поправится.

– Нет, расскажите, как получилось, что в моего брата попала пуля.

Черт, он мог бы выпить этот кофе. Или что-то покрепче, зачем отправился Макелмор. Но объяснить он все-таки должен. Проклятие, он должен этим детям все, что у него есть, и еще кое-что. И он начал:

– Некие джентльмены устроили соревнование по стрельбе неподалеку от Хэмпстеда.

– Не может быть, брату не разрешено ездить так далеко.

– Говорю вам, мисс Ренслоу, это было в Хэмпстеде. Кстати, сколько лет вашему брату?

– Пятнадцать.

– Это многое объясняет. Ни один мальчик в пятнадцать лет не станет подчиняться тирану в юбке. – Особенно если юбку носит особа немногим его старше.

Она нахмурилась:

– Продолжайте.

– Как я уже сказал, джентльмены стреляли из пистолетов и…

– Вы там были?

Этой девице явно нужно поучиться хорошим манерам. Йен забарабанил пальцами по столу.

– Да. Был густой туман.

– Не настолько густой, чтобы помешать стрельбе?

Он втянул в себя воздух.

– Да, не настолько. Но одна из пуль попала не в цель, а уклонилась в сторону деревьев. Никто не думал, что ваш брат едет там верхом. Быть может, он остановился, чтобы посмотреть. Я не спрашивал. Мы узнали о его присутствии, лишь когда услышали его крик.

– В него кто-то попал?

– Нет! Мы думаем, что пуля рикошетом отлетела от дерева. Поверьте мне, никто не целил в него нарочно.

– Конечно, я вам верю. С какой стати вы бы стреляли в мальчика?

– Вот именно. Как бы то ни было, его лошадь, услышав выстрел, понесла и сбросила его. – Йен не хотел говорить о камне, который разбил голову мальчику, и о падении, в результате которого его могло парализовать. Для девочки мисс Ренслоу держалась недурно. И он не хотел испытывать судьбу. – Грум – Макелмор назвал его Алфи – бросился догонять лошадь. Но у нас там были экипажи и врач, так что мы не стали ждать его возвращения.

– Вы взяли врача на тренировку?

Йен не стал отвечать на этот вопрос.

– Ваш слуга сказал, что Алфи поехал искать Троя, решив, что он, наверное, возвращается в город пешком.

– Нет, Трой не стал бы этого делать.

– Ну не важно. Он не вернулся домой. Я привез его в свой дом, где его мог осмотреть хирург, а также вызвал врача для консультации. Для его удобства и лечения делается все.

– Благодарю вас, милорд. Вы поступили необычайно любезно, открыв свой дом для постороннего человека.

Йену пришлось откашляться.

– Ничего особенного. Каждый поступил бы так же. Как бы то ни было, сейчас ваш брат у меня. Вы поедете к нему?

– Конечно. Я ждала, пока вы подкрепитесь, милорд. Судя по вашему виду, утро у вас было трудное и подкрепиться вам не помешает.

Дерзкая девчонка. Йен встал.

– Я прекрасно себя чувствую. Но вы должны собрать кое-какие вещи, на тот случай если решите остаться при брате пару дней, чтобы ему не было скучно. Он не хочет, чтобы вы оставались одна, так что он будет спать спокойнее, зная, что вы рядом.

– Вы очень великодушны, лорд Марден, и я еще раз благодарю вас. Я уйду на минутку – соберу учебники Троя и вещи.

– Я поеду верхом и предупрежу прислугу о вашем приезде, а для вас останется экипаж. Вы можете также взять с собой вашу… – он чуть было не сказал «няню», – вашу компаньонку.

– У меня нет компаньонки.

– Ну вашу горничную.

Она снова потрясла своими белокурыми локонами.

– Экономка помогает мне с моими туалетами. Во всем остальном я сама могу о себе позаботиться.

– Но Трой говорил о какой-то Роме. Он сказал, что ее нельзя оставлять одну.

– Как это похоже на него и как любезно с вашей стороны, милорд! Рома предана брату и ужасно скучала бы без него. Моя семья в долгу перед вами, дорогой сэр. – С этими словами она встала, наклонилась, обхватила руками грязную псину и сунула ее в руки Йену: – Будьте добры, отнесите Рому в экипаж.

Глава 3

Мужчины полагаются на разум; женщины полагаются на чувства.

Аноним

Что есть истина? Что говорит вам голова и что говорит вам сердце?

Жена анонима

Поднявшись наверх, Афина торопливо бросила в маленький саквояж ночную рубашку и халат, платье на смену и расческу. Потом вынула расческу. Нельзя же уйти из дома в таком виде – с волосами, похожими на мышиное гнездо. Но руки у нее дрожали так сильно, что она не смогла как следует заколоть волосы шпильками. Пряди снова упали ей на плечи, как только она стала шарить под кроватью в поисках домашних туфель.

Она заставила себя глубоко вдохнуть, прежде чем снова приняться за сборы. С Троем все будет хорошо. Лорд Марден так сказал, и приходилось верить ему, потому что о каком-то другом варианте нельзя было даже подумать. Граф, конечно, не знает, каким хилым ребенком был Трой в детстве, как много лет с ним носились, как за него боялись. Теперь брат окреп, говорила себе Афина, окреп настолько, что мог совершать далекие прогулки верхом. Он, конечно, никогда не станет таким высоким и могучим деревом, как лорд Марден, но Троя уже нельзя назвать слабым побегом. У них и семье все невысокие. Афина частенько сокрушалась из-за того, что не вышла ростом, но зато выносливости у нее было столько же, сколько у любой служанки в их доме в Дерби. Ренслоу худощавы, но не слабы.

Хватит ли у Троя сил выжить после ранения? Вот в чем вопрос. Нет, это лишь один из вопросов, которые вертелись у нее в голове, потому что в рассказе графа было больше дырочек, чем в ее серебряном чайном ситечке. Но это был самый главный вопрос. Она знала, что такие раны часто вызывают лихорадку. Что раны могут загноиться и вызвать гангрену. Куда ранен Трой? Она забыла об этом спросить.

Афина протянула руку к стопке носовых платков, и волосы снова упали ей на плечи. Она использовала один платочек, чтобы вытереть глаза и высморкаться, а остальные положила в саквояж вместе с одеждой. Хорошо еще, что она не превратилась в дырявый кувшин прямо на глазах у его сиятельства. А плохо то, что вид у нее был такой, словно ее протащили сквозь живую изгородь, хотя она и не вызвала неловкости у этого бедняги своими слезами. Ведь он был так внимателен! Афина знала, в какое смятение приходят ее братья при виде плачущей женщины, поэтому сдерживала слезы, пока не добралась до своей комнаты.

Мысль о графе снова напомнила ей о том, что он сказал, уходя, и за эти слова она уцепилась, как утопающий за соломинку. Он поклялся, что с Троем все будет хорошо. И Афина ему поверила. Лорд Марден был такой сильный, такой добрый, что не поверить ему было невозможно.

Вера в слова его сиятельства не помешала ей послать за их врачом, а также как можно скорее собрать книги и вещи брата, чтобы отправиться в путь, чтобы самой все увидеть и быть рядом с братом.

Но все-таки нужно что-то сделать с волосами. Афина выдвинула ящик комода, ища какую-нибудь ленточку, чтобы завязать волосы сзади. Вот досада! Нет у нее ни времени, ни терпения заплести их в косу. Будь у нее ножницы, она отрезала бы их, и дело с концом. Нет ничего глупее, думала она, снова вытирая глаза, чем возиться с этой непослушной гривой, когда она нужна брату. Она хотела надеть шляпку и заправить волосы под нее, чтобы причесаться как следует, когда будет время, но это огорчило бы Троя. Ему не нравилось, что она так мало внимания обращает на свою внешность, одевается просто, как служанка. Больше того, он чувствовал себя виноватым в том, что их скудные средства тратятся, на врачей, на книги и на экскурсии по городу, а не на модных портних и элегантные туалеты для его любимой сестры. Милый Трой считает, что ей следует попытаться, пока они в Лондоне, привлечь к себе внимание какого-нибудь богатого поклонника, чтобы обеспечить себе будущее.

Господи, что стала бы делать с каким-нибудь лондонским денди с утонченным вкусом она, мисс Афина Ренслоу из Дербишира? Она ведь всего-навсего деревенская, девушка, хотя и дочь титулованного джентльмена. За все свои девятнадцать лет она приехала, в столицу всего второй раз, эта юная девушка, широко открытыми глазами глядящая на лондонскую толпу, на лондонские соборы, на бесконечные соблазны. И потом, у них не было знакомств в высшем свете, они не знали ни одной дамы, пользующейся уважением общества, которая могла бы ввести в это общество Афину. Может быть, когда их дядя вернется в Англию… Нет, Афина вполне довольна тем, что может присматривать за братом и ходить по городу в сопровождении преподобного мистера Уиггза.

Но если бы она пожелала привлечь к себе внимание знатного джентльмена, то, пожалуй, выбрала бы графа Мардена. Так поступила бы любая женщина, у которой есть глаза, решила Афина. Он, наверное, один из самых представительных мужчин в Лондоне, высокий, хорошо сложен. И конечно, он самый красивый – с завитками темных волос, сильным подбородком, теплыми карими глазами. Ему было удобно в его костюме, в отличие от щеголей, с самодовольным видом расхаживающих по парку, настолько скованных облетающей одеждой, что не могли двигаться нормально. Он держится уверенно, приветливо, любезно. Что может быть более привлекательным в муже – конечно, если кто-то ищет себе мужа.

Афина мужа не ищет. Не ходит за покупками на Лондонский брачный рынок, где торгуют изысканным товаром. Но она все же собрала свои шпильки. Знал бы Трой, что она приняла лорда Мардена неприбранная, в старом платье, с ним случился бы удар. Она собиралась вымыть волосы еще утром, так зачем же было их подкалывать перед тем, как она позавтракает со своим братиком?

Но теперь волосы пришлось подколоть ради Троя, чтобы ее вид не смутил его, когда она появится в элегантном доме графа. Но Афина постаралась причесаться тщательно и ради себя самой, потому что у нее непременно будут красные припухшие глаза и платье на ней будет надето все то же, самое старое. Так хоть волосы будут причесаны аккуратно, когда она снова увидит лорда, замечательного человека, который спас ее брата.

Он стоял перед открытой дверью огромного особняка, выходившего в парк, и словно ждал ее приезда. Дворецкий в парике казался еще великолепнее; он помог ей выйти из кареты с царственным достоинством, на фоне которого ее штопаные перчатки, поношенный плащ и измятая шляпка выглядели еще более жалкими.

Афине хотелось убежать отсюда, но в этом доме находился Трой. Мак уже протянул ожидавшему лакею – одному из двух, облаченных в серебряные с серым ливреи, – ее скудный багаж. Рома выпрыгнула из кареты, взбежала по ступеням и вцепилась в сапог графа.

Афина, обогнав великолепного дворецкого, который неодобрительно покашливал, бросилась между кричавшим графом и любительницей хватать людей за лодыжки. Она похлопала Рому по носу, чтобы обратить на себя ее внимание, потом хлопнула по левому бедру. Рома тут же разжала зубы и уселась у ног девушки, тихонько рыча. Граф с изумлением смотрел на них.

– Это просто невероятно. Я пытался всеми способами заставить вашу собаку слушаться моих команд. Засунуть это существо в карету обошлось мне в пять минут времени и пару отличных перчаток. Я чуть не потерял…

– Она терпеть не может ездить в экипажах. Только Трою удается уговорить ее сесть в экипаж. Вот почему я попросила вас сделать это. Вообще же она ведет себя очень хорошо.

Лорд Марден посмотрел на свой некогда блестящий великолепный высокий сапог.

– Она просто не любит обувь. Ее бывший хозяин часто пинал ее ногами. Видимо, он носил сапоги. Да еще сапоги с кисточками.

– Не сомневаюсь, что этот человек пинал ее потому, что она не слушалась.

Афина наклонилась и почесала собаку за ухом.

– Да, этот тупица так и не понял, что она глухая.

– Да. Глухая. Ну конечно. – Он не обратил внимания на покашливание дворецкого. – Тем не менее, ей придется жить в конюшне. В Мэддокс-Хаусе находится слишком много ценных…

Дворняжка уже поднималась по ступенькам. Йен не мог позвать глухую псину и не собирался бежать за ней, как это только что проделала ее бойкая хозяйка в развевающихся юбках и съехавшей набок уродливой шляпке. Да еще на глазах у ожидающих слуг. Вместо этого Йен поклонился и сказал:

– Добро пожаловать в Мэддокс-Хаус, мисс Ренслоу. Если у собаки среди ее разнообразных предков была ищейка, она найдет спальню вашего брата. Вы, разумеется, хотите пойти вслед за ней. Моя экономка, миссис Берчфилд, проводит вас. Мы приготовили для вас соседнюю комнату, и у вас будет горничная для услуг. Ваш слуга может…

– О, Мак уже ушел. Понимаете, ему нужно найти Алфи.

– Ах, а я надеялся, что он будет держать собаку при себе. – А еще Йен надеялся, что сам отыщет пропавшего Алфи Брауна. – Ну, не важно. Все, что вам понадобится, вы можете попросить у горничной или у любого из лакеев. – Он смерил взглядом два маленьких ковровых саквояжа, которые принесли лакеи. Ей, судя по всему, понадобится очень многое. Но это уже дело миссис Берчфилд, а не его. Экономка уже кивала и улыбалась девушке, ей не терпелось взять под свое крылышко этого цыпленка. Йен сказал: – Увидимся после того, как вы навестите брата и устроитесь.

– Еще раз благодарю вас, милорд. Вы очень добры.

Йен устремился в малую столовую. Наконец-то можно позавтракать. Перед его мысленным взором был мальчик – бледный, как бинты у него на голове, утопающий в ночной рубашке Йена, чересчур большой для него, неподвижно лежащий на кровати. Он отогнал эту картину, которая тут же сменилась образом девушки с заплаканным лицом, оробевшей при виде его дома; она прятала свою тревогу, лаская собаку, и отводила глаза от него, Йена. Она не доходила ему до подбородка, на ней было надето все то же платье – его сестра постеснялась бы отдать такое платье бедным, – а завершала ее туалет кошмарная шляпка. Хорошо еще, она изящно присела перед ним в реверансе, прежде чем уйти с миссис Берчфилд. Значит, девочку все же научили, как должна держаться леди. Только не объяснили, что не следует бегать за собаками, перебивать старших и одеваться, как оборвыш. Оставалось уповать на то, что их дядюшка вскоре вернется домой. Если же нет…

Господи, сделай так, чтобы не пришлось взвалить на себя заботу о детях Ренслоу!

Аппетит у Йена пропал.

Какой он бледный, какой неподвижный! Но жара нет. Афина сдернула перчатки и пощупала ему лоб. Она сбросила шляпку на пол, чтобы наклониться ближе, послушать, как он дышит.

– Застоя в легких, кажется, нет, – сказала она стоявшей рядом миссис Берчфилд. – Это хороший признак, да?

– Прекрасный признак, мисс.

Рома вскочила на кровать и лизнула Троя в лицо.

– Его ранили в голову? – Это хуже всего, если пуля попала в голову.

– Ах нет, мисс. Пуля попала в грудь.

Афина похлопала собаку по носу и указала в изножье кровати. Рома послушно свернулась калачиком в ногах Троя, приготовившись пребывать в таком положении до Судного дня – или до обеда. Афина откинула одеяло, потом воротник тонкой ночной рубашки, но ничего, кроме бинтов, не увидела. К счастью, крови на бинтах не было.

– Его сиятельство ничего не говорил о ране на голове, – сказала она, укрывая Троя одеялом.

– Он, видимо, не хотел без надобности вас волновать, мисс Ренслоу, – объяснил, не дожидаясь ответа экономки, человек, который представился Хопкинсом, камердинером лорда Мардена. – Кажется, юный джентльмен упал с лошади прямо на большой камень.

– А его сиятельство и словом не обмолвился об этом. – В голосе Афины прозвучали неодобрительные нотки. Она не стала бы возиться с волосами и собирать вещи, если бы знала, как сильно изувечен брат. Прибежала бы сюда или заставила бы его сиятельство усадить ее на его лошадь. В крайнем случае, она украла бы его лошадь и доехала бы верхом, если бы лорд не заверил ее, что Трой всего-навсего спит после пережитого.

– Полагаю, лорд Марден сделал это просто по своей доброте, – сказала она встревоженным слугам. Теперь уверенность графа в выздоровлении Троя встревожила и ее. Если он мог не сказать всю правду о состоянии ее брата, что еще он скрывает? – Вскоре должен прибыть наш врач. Пожалуйста, проводите его сюда немедленно. И еще нужно принести сюда раскладную кровать для меня и поддерживать хороший огонь в камине, чтобы брат не озяб. Ему понадобится мясной бульон и лимонад. Ячменный отвар Трой не любит. Надеюсь, ему не давали опийной настойки? При ране на голове… И вина тоже нельзя. У него и без того будет сильно болеть голова. Оставил ли ваш доктор что-нибудь обезболивающее или…

– Это ты, моя Эффи? – хрипло прошептал Трой. Глаза у него были открыты, губы кривились. – Я знал, что ты придешь, старушка, и все возьмешь в свои руки. Не важно, что это дом лорда. Ты, наверное, стала бы верховодить даже в Карлтон-Хаусе, если бы принц тебе это позволил.

Афина снова заплакала. Трой узнал ее, несмотря на слабость. Экономка шепотом молилась, поднося к пересохшим губам Троя стакан, как заметила Афина, с лимонадом. Камердинер подал ей носовой платок, в уголке которого был вышит герб. Афина высморкалась в другой конец, где не было вышивки.

– Замолчи, противный мальчишка, – с упреком проговорила она. – Кажется, ты заставил меня волноваться попусту. Когда ты хорошенько выспишься, расскажешь мне, почему ты оказался так далеко от дома.

– Да… нужно спать. – Он закрыл глаза. Потом снова открыл их и коснулся ее руки. – Не его вина.

Афина огорчилась – так слабо брат сжал ее руку, – но все же сказала:

– Алфи? Он не должен был позволять тебе ездить верхом так долго. И уж конечно, ему не следовало оставлять тебя там!

– Нет. Граф. Граф не виноват.

Афина погладила его по руке, позволила Роме подойти и лизнуть его руку, чтобы Трой не заметил, что рука стала влажной от ее слез.

– Конечно, нет. Я даже начинаю думать, что он спас тебе жизнь, глупыш ты этакий. Ты бы истек кровью и умер, если бы там не оказалось лорда Мардена и он не был бы так сообразителен. Мы в огромном долгу перед ним, так что давай поправляйся побыстрее, чтобы мы могли уехать домой. Его сиятельство сделал для нас достаточно.

* * *

Йен не знал, что еще можно сделать. Если бы он мог послать за колдуном, за знахарем или индийским целителем, он сделал бы это. Да все, что угодно! Он вспомнил, что, кажется, лорд Абернати обратился к знатоку трав, когда занемогла его жена. Может быть… Нет, леди Абернати умерла. И если все ученые доктора Лондона не смогли вылечить бедного короля, что от них проку?

И от него самого что проку? Он сидит в малой столовой, созерцая блюда с нетронутой ветчиной, почками и копченой рыбой. Но он не может видеть мальчика, неподвижно лежащего на кровати, не может видеть и девушку, которая изо всех сил старается сдержать слезы. Не может видеть даже сердитую дворняжку, которая лижет щеки юного Ренслоу, пытаясь разбудить его. Проклятие! Йен виноват даже в том, что неправильно обошелся с глухой собакой. Но его экономка, камердинер, множество остальных слуг, не говоря уже о мисс Ренслоу и ее домашнем враче, делают все, что возможно. Йену оставалось лишь пожелать, чтобы этого дня вообще никогда не было. Или чтобы сам он не был рожден на белый свет. Нет, это уже слишком. Если бы Йен не родился на свет, у жены Пейджа был бы другой любовник, и Пейдж вызвал бы на дуэль того любовника, и он, бедняга скорее всего уже был бы убит этим мерзавцем, который стреляет, не дожидаясь знака. Или юный Ренслоу истек бы кровью и умер, потому что у того малого была бы старая карета, а лошади не такие быстрые.

Во всяком случае, Йен от всей души жалел, что познакомился с леди Пейдж, что встретился с ней в тот раз в беседке в саду позади ее дома. И в лабиринте Ричмонда. И в Дарк-Уок в Воксхолле. Господи, какую презренную жизнь он вел! И кончилось тем, что он погубил юношу.

Проклятие! Упиваться сознанием собственной вины и жалостью к себе бессмысленно. Мальчика этим не спасешь. Йен потянулся к бекону. И к поджаренному хлебу, и к доброй порции джема, и к превосходному мясу, приготовленному его поваром, и к пирогу с почками.

– Боже мой, – сказал его друг Карсуэлл, незаметно вошедший в комнату, – как можно есть в такое время? Я с трудом смог проглотить кусочек яйца.

Йен положил вилку. Есть ему тут же расхотелось. Он указал на чайник и кофейник, а также на графины с более крепкими напитками:

– Подкрепись и расскажи мне, что происходит. Отведут ли меня к мировому судье?

– Нет, если только ты не спал и с его женой тоже. – Карсуэлл сел за стол напротив Йена и налил себе кофе. Положил в чашку сахар, добавил сливок, потом взялся за сладкий рулетик, баранью котлету и тарелку с копченой рыбой.

Йен поднял брови, но не стал подвергать сомнению способность друга переварить все перечисленное, и, как подобает хорошему хозяину, вооружился вилкой.

– Как чувствует себя мальчик? – спросил Карсуэлл.

– Врачи говорят, что для оптимизма пока нет оснований. Эти коновалы пугают меня лихорадкой, застоем крови и потерей сил на долгое время.

– А у меня есть приятные новости. Пейдж уехал из Лондона.

– Как, уже?

Карсуэлл кивнул, не переставая жевать, проглотил пережеванное и сказал:

– У дома его ждала карета, вещи были собраны и уложены. Кажется, он заранее вознамерился выстрелить прежде времени и стрелять на поражение.

– Он так сильно меня ненавидел? Странно, я ничего плохого ему не сделал. Разве что спал с его женой. Еще кофе?

– Спасибо. Филпотт говорит, что этот скряга не вылезает из долгов. Застрели он тебя, это было бы удобным предлогом бежать от кредиторов и не заплатить карточные долги.

– Он предпочел, чтобы его считали убийцей, а не уклоняющимся от уплаты долгов?

– Он плыл по реке под названием Кредит прямиком в долговую тюрьму, так что ему ничего не оставалось, как бежать из страны. Поскольку он все равно собирался покинуть Англию, то решил доставить себе некоторое удовольствие перед отъездом. У него, кажется, есть наследственная собственность в Шотландии.

– Мона будет огорчена. Она обожает Лондон с его, скажем так, развлечениями.

– Значит, леди Пейдж будет счастлива, что муж не взял ее с собой.

– Хочешь сказать, что этот поганец устроил дуэль ради спасения ее чести, а потом оставил одну? – Йен подлил бренди в кофе себе и другу.

– С бейлифами на пороге. Но не беспокойся, эта шлюха найдет себе содержателя. Лучше подумай о том, какое добро Пейдж сделал тебе.

– Добро? Эта свинья Пёйдж?

– Теперь все будут обвинять Пейджа в несчастье, которое произошло с этим юношей, полагая, что именно из-за этого он уехал из Англии. Неужели не понимаешь?

– А ты хотел, чтобы я уплыл на твоей яхте.

– Я просто предлагал тебе такой выход, вот и все.

Они ели и пили, обдумывая создавшееся положение.

Спустя некоторое время Йен сказал:

– Приехала сестра. Вещей кот наплакал, прислуга распущенная. Юный Ренслоу был прав, ее нельзя оставлять одну.

– Это напомнило мне еще об одной новости, которую я услышал сегодня утром. Ты будешь доедать мясной пирог?

Йен передал другу тарелку и стал ждать. Когда Карсуэлл вытер наконец свои унизанные кольцами пальцы о льняную салфетку и изящно утер рот, Йен спросил:

– Что за новость?

– Я навел справки насчет Ренслоу у моего родственника. Помнишь виконта Ренсдейла?

– Такой низкорослый, на несколько лет старше нас, скучный и скуповатый? Если не ошибаюсь, хромой. Не помню, чтобы я видел его в Лондоне. Кажется, волокита и прескверный игрок.

– Это он. Спартак Ренслоу, виконт Ренсдейл из Дерби. Твой гость – его наследник.

Спартак, Афина, Трой… даже собаку зовут Рома – сплошной Древний Рим.

– Проклятие! – В другом мире сын какого-то виконта был бы не более важен, чем кузнец, но в этом мире все иначе. Тут Йен произвел в голове арифметические подсчеты и пришел к выводу, что такое вряд ли возможно, даже если Ренсдейл смолоду был распутником. Он не мог себе представить, чтоб этот темноволосый виконт был отцом двух молодых людей с бирюзовыми глазами, которые находятся сейчас на втором этаже его дома, особенно маленькой блондинки с развевающимися волосами. – Ты сказал, что Трой – его сын?

– Нет, единокровный брат от второй жены его покойного отца. Она умерла родами.

Йен с облегчением вздохнул.

– Значит, этот Ренсдейл не может произвести на свет собственных наследников.

– Не может. – Карсуэлл предложил Йену понюшку из украшенной эмалью табакерки. Йен отказался, но ему пришлось подождать, пока его друг вкушает наслаждение от неприятной, но модной привычки чихать до тех пор, пока на глазах не выступят слезы. – После многих лет супружества его жена так и не понесла. Она одна из дочерей Харкорта.

Йена передернуло.

– Если она хоть немного похожа на своих сестер, трудно себе представить, чтобы Ренсдейл особенно усердствовал с этим.

– По словам моего родственника, она была уродлива, и к тому же мегера. За четыре сезона в Лондоне ей никто не, сделал предложения, и Харкорту пришлось удвоить размер ее приданого. Ренсдейл ухватился за эту сделку.

– Прекрасная сделка – жена-ведьма и никаких наследников. Надеюсь, приданое стоило тех мук, которые он теперь испытывает. Неудивительно, что подростки предпочли переехать к дяде, хотя супруги Ренсдейл остаются их опекунами. К несчастью, дядя уехал – отбыл на войну. Мне придется написать Ренсдейлу.

– То-то он будет счастлив.

– Мне от всего этого тоже мало радости. Ему следовало получше присматривать за юнцом и не позволять ему самостоятельно бегать по Лондону.

– Дело в том, что мальчик – существо болезненное, как сказал мой родственник. Он приехал в Лондон, чтобы посоветоваться с врачами.

Йен вспомнил, каким легким показался ему мальчик, когда он нес его, и удивился, почему тот не в школе.

– Черт побери! Я ранил больного человека.

Глава 4

Среди превратностей судьбы гордый мужчина стоит не сгибаясь, точно дуб.

Аноним

Среди превратностей судьбы разумная женщина гнется, точно ива. Кто из них сломается первым?

Жена анонима

Лихорадка началась в ту же ночь. Йен не знал об этом допоздна, потому что Карсуэлл заставил его отправиться на званый обед к леди Уолтем, чье приглашение он получил заранее.

– На пустом месте сплетни расцветают пышным цветом, – сказал ему Карсуэлл. – Если ты не придешь туда и не опровергнешь слухи, они разрастутся, как волшебные бобы, и дотянутся до неба. Но если будешь держаться так, словно ничего не случилось, семена просто не дадут всходов.

– Ты что, занялся сельским хозяйством?

– Чтобы марать руки? Ни за что. Но я знаю высший свет и любителей сплетен. Они решат, что тебя ранил этот трус или что ты убил его и увез его тело из Англии на корабле; Одному небу известно, какие истории они состряпают, если им не за что будет ухватиться.

Йен уехал на весь вечер, послав с лакеем записку Ренсдейлу, чтобы не дожидаться почты. После обеда он отправился с другом на бал, а потом на раут, где в маленьком помещении собралось слишком много людей.

Он танцевал, пил, сыграл пару партий в карты. Ел омаров, запеченных в тесте, и расточал фальшивые комплименты хозяйкам. Поддерживал разговоры о погоде, о войне, о том, кто с кем будет танцевать очередной вальс. Если кто-то заводил речь о Пейдже или о дуэли, он доставал монокль, рассматривая собеседника с аристократическим высокомерием, и пропускал его вопрос мимо ушей. Затем, улыбнувшись, кивал и уходил.

Он не обращал внимания на намеки и подмигивания касательно будущего леди Пейдж, которые бросали мужчины за портвейном или игроки в карты, отметая их взмахом своей ухоженной руки и едва заметным порицанием в голосе:

– Джентльмен не станет трепать имя леди.

И этот джентльмен поклялся никогда не иметь дело с этой особой или с ей подобными. К счастью, делишки леди Пейдж его больше не касались. Он прекратил с ней отношения, как только Пейдж стал выказывать возмущение. К сожалению, это произошло, лишь когда этот грязный тип уже послал ему вызов, то есть слишком поздно.

Как бы то ни было, Йен порвал с женщиной, которая никогда ничего не значила для него, была просто источником поверхностных наслаждений и не вызывала ничего, кроме легкого зуда. Мона сама постелила себе постель, обзавелась будуаром в беседке, ложем в сарае, койкой за кустами. После этого ее никогда больше не будут принимать в обществе.

Если Йен слышал шепотки о Неистовом Мардене, он их тоже игнорировал. Его друзья знали, что это прозвище дали ему за дерзкие скачки с препятствиями на бегах, а не за дурной нрав. Он был хладнокровен, держал себя в узде. Он был истинным джентльменом, человеком праздным, его слегка скучающее безразличие говорило лишь о том, что он размышляет об очередном подношении в театре «Друри-Лейн».

Господи, думал граф, ему следовало бы предложить роль в новой пьесе. Мышцы лица ныли от не сходившей с него любезной улыбки, шея затекла от необходимости высоко держать голову, его тошнило от всего, что он съел и выпил за этот день, растянувшийся на половину ночи.

Наконец ему перестали задавать вопросы и шептаться у него за спиной. Теперь все перемывали косточки леди Ингерсолл, ее полнеющей талии и красивому главному садовнику. Да будут благословенны те, кто способствует всяческому произрастанию и дает Лондону возможность поболтать о чем-то, кроме неудачной дуэли!

Даже Йен уже почти поверил, что в его жизни все в порядке, если не считать несварения желудка, и верил до тех пор, пока не ступил на дорожку перед своим домом. Выйдя из кареты, он угодил ногой прямо в доказательство присутствия своих незваных, нежеланных и неизбежных гостей с их мерзкой собакой.

Босой, в отвратительном настроении, он вошел в дом и тут же повысил одного из своих лакеев до должности псаря, поручив ему заботиться о глухой как пень кусачей собаке и сопутствующей ей грязи.

Затем он отправился в библиотеку, впереди шел дворецкий Халл, который проверил, достаточное ли количество свечей горит в комнате, наполнены ли графины, разведен ли в камине огонь, поскольку вечер был весьма прохладный.

Он был предельно заботлив, и Йен понял, что дворецкий хочет что-то сказать.

– Как там мальчик? – спросил он с замиранием сердца. Проклятие, Карсуэлл был не прав, подумал Йен. Ему следовало оставаться дома, а не развлекаться, точнее, не делать вид, будто он развлекается. Нужно быть просто скотиной, чтобы отправиться на бал, в то время как его гость – его жертва, – быть может, смертельно болен.

Халл ответил:

– Хирург вернулся, и оба врача. Они не сошлись насчет методов лечения, но все согласились, что жара следовало ожидать.

Значит, между этими шарлатанами есть несогласие. Йену следовало быть здесь, а не оставлять дом без присмотра. Он надеялся, что Хопкинс и экономка знают, как ходить за больным, в то время как сам он не знает.

– И этот человек по имени Макелмор, – продолжал не без презрения дворецкий, – тоже был здесь. Вошел через парадную дверь. – Ноздри у Халла задрожали от возмущения. – Он побывал в комнате у больного, потом сказал, что вернется утром, чтобы поговорить с вами, милорд. Я все же сообщил ему, что он должен пользоваться ходом для слуг. То, что он сказал в ответ, нельзя повторить в доме джентльмена.

Йен был уверен все, что сказал старый моряк, говорилось и раньше, только не в таких красочных выражениях.

– Я приму его, какой бы дверью он ни воспользовался.

– Слушаюсь, милорд, – сказал Халл, шмыгнув носом, и повернулся, намереваясь выйти.

Ну вот, дворецкий обиделся. Йен окликнул его:

– У нас трудные времена, Халл. Мы должны поступать соответственно.

Халл наклонил напудренную голову:

– Воистину так, милорд. Я счел обоснованным беспокойство верного слуги тем, что его юный господин испытывает боль.

– Боль? Мальчик испытывает боль, и никто из этих дураков лекарей не может ему помочь?

– Я думаю, использование опия при ране на голове лежит в основе разногласий врачей. Уснет и может вообще не проснуться.

Йен потянулся за бутылкой. Все равно за какой. Боль в животе не проходила. Может, ему принять опий? Спиртное не притупляет боль. Потом он остановит часы, чтобы не тикали, по крайней мере, у него в голове. Иного способа побороть время и пережить эту ночь он не мог придумать.

Ему надо забыться… Нет, ему надо, чтобы воспоминания стерлись из памяти.

Как можно остановить время, заставить стрелки на циферблате идти в обратную сторону? Как может смертный вернуть обратно пролетевшее мгновение, или поспешно сказанное слово, или пулю, чтобы она влетела обратно в ствол пистолета? Должен быть способ, хотя бы на один час.

Афина достала Библию, которую привезла с собой, но не читала ее и не молилась. Она пела. Слегка фальшивя, напевала любимые песенки Троя, сидя у его ложа. Когда забывала слова, просто мычала, а когда кончились популярные песенки, запела рождественские гимны. Она охрипла, но сон у брата, кажется, становился легче, когда он слышал ее голос, для того она и пела. Стоило ей умолкнуть, как брат начинал метаться, кричал от боли и жар у него усиливался.

Афина исчерпала все, что могла сказать ему, еще несколько часов назад. Сколько раз можно говорить мальчику, что ты его любишь, что очень рассердишься, если ему вскорости не станет лучше, и что все будет хорошо? Она рассказала ему о героическом графе, который спас его, о великолепных лошадях, которые привезли ее сюда, и о встревоженных слугах, помогавших ухаживать за ним.

Они были так же не похожи на угрюмых, недружелюбных, перегруженных работой слуг в доме их единокровного брата в Дерби, как Дерби не похож на Лондон. В доме графа они были почетными гостями, а не бедными родственниками, которых игнорируют и просто терпят. Дома у них слуги получали указания от хозяйки, Вероники, леди Ренсдейл, которая смотрела на Троя как на постоянное напоминание о ее бесплодии, на Афину как на соперницу в смысле уважения со стороны соседей и арендаторов, хотя сама виконтесса не прилагала никаких усилий, чтобы завоевать чью-либо привязанность, и уж тем более привязанность своей молоденькой и более привлекательной золовки. Прислуга в Мэддокс-Хаусе горела желанием угодить, все явно обожали своего щедрого и спокойного господина. Как сказала Афина брату, по слугам можно судить о хозяине.

Говорить о Спартаке и Веронике не хотелось, и поэтому Афина описывала брату великолепие Мэддокс-Хауса, который видела только мельком. Гостевые комнаты, отведенные Ренслоу, были почти такими же просторными, как весь этаж, где находились спальни в доме их дяди, и все они были со вкусом убраны в мягких синих и зеленых тонах.

Трой застонал. Конечно. Какому мальчику интересно убранство дома? Поэтому Афина стала рассказывать ему истории об их матери, которые она тайком собирала из разговоров слуг, когда они с Троем были детьми. Их единокровный брат, Спартак, невзлюбил легкомысленную молодую мачеху, обвиняя ее в смерти его отца от сердечного приступа, и не желал, чтобы ее имя произносилось в их доме. Ему и дела не было, что его осиротевшая безутешная сестренка лелеяла каждое воспоминание о своей дорогой маме.

Позже эти рассказы часто повторялись у них в детской, чтобы утешать бедного болезненного брата-сиротку. Афина снова рассказывала о красивой женщине, которую Трой никогда не знал.

– Она так хотела тебя, – сказала Афина брату, который то впадал в беспамятство, то приходил в себя. – Хотя врачи и предупреждали ее, что это опасно – она ведь уже потеряла двоих младенцев. Ей хотелось осчастливить отца. Они были очень похожи со Спартаком. – Покойный виконт Ренсдейл последовал за своей второй женой в могилу через два года, за которые он ни разу не взглянул на своего сына-младенца. – Мама была красивой. У нее были глаза такого же цвета, как у нас с тобой.

Трой что-то пробормотал. Афина наклонилась к нему, чтобы лучше слышать.

– Я могу… я их вижу.

– Нет, нет! Ты видишь мои глаза, Трой, мои, а не мамины. Она на небесах. А ты должен оставаться здесь, со мной. И с Ромой. Ты нам нужен, мой дорогой! Ты не можешь уйти к маме. Если ты придешь к ней теперь, она будет несчастна. И потом, наш отец должен быть там. Я в этом не уверена, но ты ведь не хочешь встретиться с ним? Поверь, дорогой, отец будет недоволен, что ты не закончил учебу, не сделал карьеру, не обеспечил наследников нашему роду, поскольку Спартаку это не удалось сделать.

– Больно.

– Я знаю. Но ты ведь сильный.

Трой попытался улыбнуться, и сердце у Афины едва не разорвалось.

– Не… сильный, – прошептал он.

Она приподняла ему голову и поднесла к его губам стакан с водой.

– Ты будешь сильным. Я знаю. Как далеко ты сегодня ездил кататься.

– Не как Марден.

– Да. Он просто увалень, – солгала Афина ради брата. – Зачем тебе быть таким же крупным, как он? Ты будешь то и дело стукаться головой о притолоку в кухне. И никогда не сможешь побывать на корабле у дяди Барнаби. Ты же знаешь, какие низкие потолки бывают на кораблях. И… и у нас нет настолько сильной лошади, чтобы выдержать вес крупного седока.

– Марден должен. Ставит все на карту… такой ездок. Неистовый Марден.

– Нет, он не очень рассердился, когда Рома покусала его сапоги.

– Это у него такое прозвище, глупышка. – Трой начал сдвигать брови, почувствовав, как боль охватывает его. – Вот… я поехал посмотреть.

Поскольку она все равно наговорила брату множество всякой лжи, почему бы не добавить еще одну, решила Афина.

– Граф предложил нам пользоваться его конюшней. – Граф подразумевал, что она может посылать верховых посыльных, насколько она поняла, но Трою об этом незачем знать. – Уверена, он будет рад, если ты поможешь тренировать его лошадок, когда поправишься. Возможно, он даже возьмет тебя в «Таттерсоллз» с собой.

Трой снова лег, на лице его играла улыбка. Афина опять запела.

Довольно. Йен не сиделка, он понятия не имеет, что делать в комнате больного. Он ни разу в жизни ничем не болел, а когда его сестра подхватила оспу, был в школе. Его отец сломал себе шею на скачках, так что ему и здесь не пришлось сидеть у ложа больного. Но все-таки нужно пойти предложить свою помощь. Он не может отправиться спать в своей удобной кровати и не думать о том, что неподалеку от него мальчик борется за жизнь. Нужно проверить хотя бы, как его опытная прислуга справляется со своими дополнительными обязанностями. Возможно, стоит предложить нанять еще сиделок, пообещать наградные. Гром и молния, он готов носить уголь и горячую воду, все, что угодно, лишь бы почувствовать себя полезным в сложившейся ситуации. Йен поднялся наверх.

Черт побери, это, наверное, скулит собака, просит, чтобы ее выпустили. Нет, кажется, кто-то поет – если только это можно назвать пением.

Дверь в гостевую комнату была приоткрыта, поэтому Йен вошел на цыпочках – что было нетрудно, поскольку он так и остался босым. При свете огня в камине и единственной свечи он увидел девушку, сидевшую в кресле у кровати больного, напевавшую какой-то унылый гимн. Как будто бедному мальчику и без того не достаточно всяких передряг.

О его сестре Йен забыл или думал, что она уже спит. О собаке не забыл, приготовился к встрече с ней, прихватив с собой кусок курицы с тарелки, которую дворецкий принес ему в библиотеку. Но дворняга спала и, естественно, не услышала, как он вошел. Повезло глухой собачке, подумал Йен, она не слышит фальшивого пения девушки. Горничная спала в уголке, тихонько похрапывая. В комнате было жарко, уголь в камине громоздился горкой. Эффи, то есть мисс Ренслоу, то и дело отбрасывала с лица белокурые пряди, выбившиеся из длинной косы. Хорошо, что кто-то привел в порядок ее непослушную гриву, заметил Йен, и даже нашел ленточку. Щеки у нее горели, но он не понял, было ли это вызвано жаром камина или тем, что бедняжка весь день проплакала.

На мисс Ренслоу было надето то же старое платье неопределенного цвета, что и утром. Интересно, подумал Йен, удалось ли ей отдохнуть, предложили ли ей принять ванну, поесть, выпить капельку бренди. Впрочем, молодым девушкам не предлагают крепкие напитки для подкрепления сил. И конечно, его прислуга предложила этой барышне все необходимое. В противном случае он велит выбросить всех их на улицу. Она, наверное, просто боится остаться здесь в одиночестве и предпочла быть рядом с ложем брата, а не спать в незнакомой кровати.

Он подошел к ней и тихо проговорил:

– Теперь вы можете, дорогая, лечь спать. Я велю горничной спать в вашей комнате, вы не будете там одна.

Афина вскочила с кресла и быстро присела в реверансе, густо покраснев. При этом ее коса, уложенная короной на голове, упала, и девушка снова выглядела неприбранной. Поскольку уже было поздно что-то с этим делать, она просто указала рукой на горничную в углу, которая пошевелилась, услышав разговор:

– Я не одна. Софи встает, если я позову ее, и приносит все, что нужно.

– Тем не менее, я останусь присматривать за вашим братом и велю прислать другую горничную взамен этой, спящей. Вам тоже нужно поспать.

– Я должна быть рядом с братом.

Йена восхитила ее преданность, но не нравилось ее упрямство. Он граф. И ему, конечно, виднее, что лучше.

– Право, мисс Ренслоу, вы никаких услуг вашему брату не оказываете. – Одного ее пения достаточно, чтобы ускорить кончину кого угодно.

– Я не хочу, чтобы у брата открылась рана или усилился жар, милорд, и применяю для этого наилучший способ, какой мне доступен.

С этим он не мог спорить, потому что мальчик, судя по всему, спит спокойно. Он очень бледен, на веках выступают голубые вены, но он не мечется и не взмок от пота.

– Как он себя чувствует? – спросил Йен. Она повернулась к кровати.

– Иногда хорошо, разговаривает со мной, понемножку пьет воду. Иногда спит. Потом просыпается от боли. Жар усиливается. Тогда я бужу горничную, чтобы она помогла мне обтереть его прохладными салфетками. Мистер Хопкинс приходит помочь переменить на нем ночную рубашку – вашу рубашку, милорд, благодарю вас, – когда она намокает.

– А ноги?

– Ноги сейчас не имеют значения.

Они будут иметь значение для мальчика, если он выживет. Но зачем было напоминать об этом сестре, которая, кажется, знает, что нужно делать для больного, вопреки его опасениям. Иначе Хопкинс и миссис Берчфилд никогда не оставили бы ее одну, можно не сомневаться.

Жар в комнате был удушающий.

– Разве врачи сказали, что в комнате должно быть так жарко?

– Врачи много чего сказали, противореча друг другу. Я думаю, что в комнате должно быть жарко. Трою только не хватает схватить вдобавок ко всему воспаление легких.

Наверное, в этом есть смысл, решил Йен. Утром он сам поговорит с врачами, хотя следовало это сделать сразу же. Он снял с себя домашнюю куртку и расслабил узел на галстуке.

– Милорд? – спросила она несколько удивленно.

– Извините меня, но иначе я просто расплавлюсь здесь.

Афина поспешно отвела глаза от графа. Она прекрасно понимала, что хорошие манеры не имеют ни малейшего значения здесь, у ложа Троя, и ей даже стало легче, потому что ее неприбранный вид теперь соответствовал небрежному дезабилье графа, но все же ее смутило, что она обращает внимание на ширину его плеч и узость талии. Она опустила глаза и увидела его босые ноги. Этого еще не хватало!

Лицо ее вспыхнуло, и она сказала:

– Вам вовсе не для чего здесь оставаться.

– Я останусь здесь.

– Но вы и без того уже сделали так много.

Если бы она знала…

Йен подумал, что ему следует остаться здесь и пообедать вместе с девочкой. Одна среди незнакомых людей и слуг, она, конечно, не могла не испытывать страх. И конечно, она тревожится о брате.

– Я сделал недостаточно.

Девушка и горничная сидели на двух мягких стульях, и он не собирался располагаться на низкой раскладной кровати, стоявшей в дальнем углу. В гостиной он нашел стул, стоявший у стола. Стул был маленький и неудобный на вид, но под его тяжестью не должен сломаться. Он принес стул в спальню и поставил рядом со стулом мисс Ренслоу.

– Я буду сидеть здесь на тот случай, если понадоблюсь вам.

Так близко?

– Нет, – заявила Афина. – Вас ждет мистер Хопкинс. Он обещал вернуться, как только поможет вам лечь спать.

Йену уже стало надоедать, что девочка все время перечит ему.

– Я останусь. У Хопкинса есть раскладная кровать в моей туалетной. Пусть поспит еще немного.

Афина сдалась, видя такую доброту его сиятельства, и восхитилась его чувством долга. Она кивнула и отвернулась, чтобы пощупать лоб брата.

– Ну что?

– Лоб теплый, но не пылает. – Она выжала полотенце, лежавшее в тазике, и принялась обтирать им лицо и шею брата.

– Чем я могу помочь вам? – Йен понял, что сморозил глупость.

– Помочь? Ну, наверное, вы могли бы рассказать ему о ваших лошадях.

– Но ведь он спит.

– Это не совсем сон, но нечто среднее между сном и бодрствованием. Я знаю, что он меня слышит, и, кажется, его успокаивает звук знакомого голоса.

– Но мой голос ему не знаком.

– Зато лошади знакомы. Он обожает породистых лошадей и знает назубок родословные половины чистокровных лошадей, которые участвуют в скачках.

– По-моему, глупо рассказывать мальчику, находящемуся в бессознательном состоянии, о моих конюшнях.

Афина щелкнула языком.

– В таком случае вы не возражаете, если я буду петь?

– Диоген Джим произвел на свет Леди Тиффани от Сладкой Шоколадки, которая выиграла на скачках в Ньюмаркете…

Глава 5

Женщины слабы, им нужна защита.

Аноним

Женщинам нужна защита от надменных, властных, деспотичных мужчин. Обычно бывает достаточно клена, должным образом приложенного к должному месту.

Жена анонима

Жар и слабость возрастали, мальчик был теперь беспокойнее, он кричал и метался, словно пытаясь убежать от мучительной боли. Йен удерживал его на кровати. Афина вливала ему в рот, несмотря на сопротивление, ложками жаропонижающие микстуры и травяные настои. Они по очереди выжимали губки и полотенца и вытирали его пылающую кожу. Если бы у Йена была хотя бы одна минута, чтобы подумать об этом, он возгордился бы собой, потому что не ударил лицом в грязь, выполняя такую непривычную для него работу.

Он заметил, что гордится Эффи. Девушка оказалась стойкой. Он не мог бы представить себе другую женщину из всех ему известных, вне зависимости от возраста, у которой было бы столько твердости и упорства. Хорошо воспитанные женщины, которых он знал, платили наемным сиделкам, чтобы они ухаживали за больными. Они даже не кормили своих детей, но нанимали для этого кормилиц. А молоденькая девушка, даже не будучи матерью этого мальчика, трудилась до полного изнеможения. Такая преданность воодушевляла Йена.

Он тоже чувствовал себя все хуже. В горле свербело, голова болела, глаза как будто запорошило пылью, и он был готов рухнуть на узкую раскладную кровать рядом с кроватью Ренслоу – но как мог он это сделать? Тем более он не мог улечься в свою пуховую постель, пока мисс Ренслоу трудится и бодрствует. Она не отдыхала, только иногда выпивала чашку чая и съедала кусочек бисквита, половину которого скармливала собаке.

Пришел Хопкинс, чтобы сменить его, но Йен не мог показать себя менее стойким, чем эта девочка. Камердинер покачал головой, когда лорд Марден отказался уступить ему место, и пошел к себе спать. Вошла миссис Берчфилд в ночном чепце и халате, увидела хозяина в одной рубашке и едва не уронила свечу, которую держала в руке. Горничные и лакеи трудились всю ночь: приносили уголь, горячую воду, чистые полотенца и салфетки.

– Не забудьте выдать прислуге наградные, – велел Йен дворецкому, придя в себя после того, как впервые в жизни увидел его без парика. – И пусть все, кому нужно, выспятся утром. С вытиранием пыли и чисткой серебра можно подождать или нанять еще слуг. Завтра мы никого не будем принимать.

– Слушаюсь, милорд, – отозвался Халл и вышел, поклонившись так, будто этот разговор происходил в четыре часа дня, а не ночи.

Когда дворецкий ушел, Афина сказала:

– Как это любезно с вашей стороны, милорд.

– Что именно? Что я не сообщил ему, как сверкает его голый череп в красных отсветах огня?

Афина едва заметно улыбнулась, и Йен был доволен. Нужно было хоть немного развеселить бедную девочку и отвлечь ее от отчаянных тревожных мыслей, а сон у ее брата, кажется, стал немного спокойнее после последнего приступа лихорадки.

– Нет, – возразила она, – любезно с вашей стороны было вспомнить, что вашим слугам придется подниматься рано утром, чтобы приняться за повседневную работу. Многие хозяева считают, что их служащие должны быть всецело в их распоряжении днем и ночью, без дополнительной оплаты, нисколько не заботясь о здоровье этих людей. Но ваше внимание меня не удивило, милорд. За короткое время, что я знаю вас, я увидела, что вы великодушны и внимательны. Нам с Троем просто повезло.

Смутившись от этой похвалы, Йен поспешил сменить тему разговора.

– Вы говорите так, словно у вас есть опыт общения с требовательными хозяевами. Неужели в доме вашего брата горничные трудятся так, что у них грубеют руки, а у конюхов не остается времени даже поесть?

Афина поджала губы.

– Мой брат и его жена… прислуге в их доме живется трудновато. В деревне работы мало, поэтому люди не могут уволиться и устроиться на другое место. Леди Ренсдейл этим пользуется.

– Не пользуется ли она преимуществом, которым можно пользоваться при наличии бесплатных слуг, также в отношении незамужних золовок, например?

Афина улыбнулась:

– Пытается. Но я делаю все возможное, чтобы облегчить жизнь слугам, но не для того, чтобы угодить Веронике.

Хорошо, что она на стороне тех, у кого трудная жизнь, подумал Йен. А вот находиться под каблуком злобной родственницы-скопидомки – в этом хорошего мало.

– Ваши слова настораживают. Значит, вы переехали в Лондон из-за этого?

– Лишь отчасти. Мне нравится жить в деревне, где я знаю всех и чувствую себя полезной. Мы приехали навестить дядю и показать брата врачу, о котором я слышала много хорошего. Конечно, Ренсдейл был против.

– Стало быть, он знает, что вы здесь, да? – спросил Йен, встревоженный тем, что эта юная парочка могла ускользнуть из дома без разрешения. Не хватало еще, чтобы его обвинили в похищении детей.

– Конечно, знает. Или вы думаете, что мы с Троем сбежали из дома украдкой, ночью? – Она осторожно влила в рот брату ложку настоя ивовой коры. – Ничего подобного. Ренсдейл даже обрадовался, что мы уезжаем, потому что мы взяли с собой преподобного мистера Уиггза. Как я уже сказала, леди Ренсдейл и я не сходимся во взглядах на то, как следует вести хозяйство в Ренслоу-Холле, хотя я прекрасно понимаю, что хозяйка – она. Вероника никому не позволила бы забыть об этом ни на минуту. Как бы то ни было, старший брат не возражал против нашего отъезда, поскольку это ничего ему не стоило.

Йен кивнул.

– Я слышал, он стеснен в средствах. Откуда же вы взяли деньги на переезд?

– У меня было отложено немного денег – в основном из тех, что мне дарили родственники мамы, и мы с Троем не тратили их по пустякам.

Он был уверен, что эта скромная девушка не тратит свои карманные деньги на новые платья и украшения, и почувствовал отвращение при мысли о том, что человек со средствами держит своих родных в черном теле. Йен никогда не допустит, чтобы его сестра в чем-либо нуждалась.

– Забота вашего брата о тех, кто от него зависит, оставляет желать лучшего – заметил он.

Афина прикусила губу.

– Ренсдейл – мой брат, и я обязана быть ему преданной. Простите, милорд, мне не следовало рассказывать об этом. Прошу вас, извините, что я заговорила о таких личных вещах.

– Вздор! Разве мы не стали друзьями? – Йен сказал это, не покривив душой. Они вместе трудились, беседовали, даже пели вместе. Девушка казалась ему умной и интересной, когда она не дерзила.

Что же касается Афины, она чувствовала себя довольно хорошо в обществе графа теперь, когда сидела, скрестив поджатые под себя ноги, рядом с Троем на его кровати, а граф – на удобном стуле, на котором раньше сидела она.

Мысль о том, что заурядная Эффи Ренслоу может подружиться с настоящим лондонским денди, вызвала улыбку на ее губах. Граф ей нравился, но лишь тогда, когда не пытался ей приказывать. Афина усмехнулась:

– Если мы с вами друзья, ваше сиятельство, вынуждена признаться, Ренсдейл не знает, что моего дяди нет в Лондоне. Предполагалось, что капитан прибудет в этом месяце, но плохая погода заставила отложить отплытие его корабля. Мы сказали Уигги, то есть мистеру Уиггзу, что наш дорогой дядя Барнаби перенес рецидив старой болезни и теперь должен отдохнуть. Иначе Спартак все узнал бы с первой же почтой.

– Теперь он это знает.

Она посмотрела на него сквозь завесу отсыревших локонов, обрамляющих ее лицо.

– Пардон?

– Я хочу сказать, что ваш брат знает, что вы и Трой живете одни – жили одни – в Лондоне. Я написал ему.

Афина с шумом втянула в себя воздух и пробормотала какое-то слово, подозрительно похожее на одно из тех слов, которые не должна знать ни одна благовоспитанная барышня, тем более произносить его вслух. Йен сомневался, что она узнала это слово от преподобного мистера Уиггза; скорее всего в этом виноват старый моряк Макелмор.

– Пардон? – спросил он. Афина покраснела.

– Простите. Но это был необычайно дерзкий и бесцеремонный поступок с вашей стороны. К тому же властный.

Йену не понравилось, что его назвали дерзким и бесцеремонным. Что же до властности, таковы уж джентльмены. Он спустил закатанные рукава, чтобы выглядеть достойнее, чтобы эта девчонка не забывала – хотя они и друзья, он все же главный.

– Как мог я не написать виконту Ренсдейлу, когда его брат – и, насколько я понимаю, его наследник – ранен и находится у меня в доме? Что, если бы до него дошли слухи от вашего мистера Уиггза или еще от кого-то из знакомых? Он должен знать, что его брат болен, вам не кажется?

– Не думаю, чтобы это сильно его взволновало. Он никогда не заботился о нас. Иначе сам привез бы Троя в Лондон, чтобы показать его специалистам.

– Но если ранения, от которых страдает ваш брат, окажутся серьезными?

– Мы и так знаем, что они серьезные. Вы хотите сказать – если Трой умрет? У нас будет достаточно времени, чтобы сообщить Ренсдейлу, когда он уже не сможет принести еще больший вред. Но не нужно даже думать об этом, милорд. Мой родной брат будет жить, а моему единокровному брату и знать ни о чем не нужно. Вы слишком много берете на себя, милорд. Вам следовало бы сначала посоветоваться со мной.

– Вздор! Вы совсем еще ребенок!

Она посмотрела на него как-то странно, но ничего не сказала, и Йен продолжал:

– И почему бы мне было не послать сообщение вам домой? Или вы боитесь, что он примчится в Лондон и вернет вас обратно, не пожелав оставить вас на попечение чужих людей и отсутствующих моряков?

– Он опекун Троя. Если он захочет вернуть брата домой, ему придется нанять еще слуг, удобный для такого путешествия экипаж, врачей, которые станут ухаживать за больным, – не говоря уже о том, что ему пришлось бы прожить не одну неделю в лондонской гостинице. Даже ему было бы ясно, что Троя пока нельзя никуда перевозить. Что же до меня, то моим опекуном был назначен дядя Барнаби, а не Спартак, слава Богу. Ренсдейл ничего не может мне приказать.

– Ничего, кроме одного – потребовать, чтобы вы жили отдельно от вашего брата, – предположил Йен и понял, что попал в точку, потому что на лице ее отразился страх.

– Да, – прошептала Афина, – он может отобрать у меня Троя.

Только чудовище способно разлучить эту любящую пару.

– Я расскажу ему, как много вы делаете, чтобы мальчик выздоровел. Он поймет.

– Он поймет, что это повод оставить меня в Лондоне в доме дяди Барнаби и не брать меня обратно в Ренслоу-Холл.

– Чушь. Я сообщу ему…

– Вы и так сообщили ему слишком много, благодарю вас.

Сердитые голоса или боль, прозвучавшая в голосе сестры, потревожили Троя, и он попытался что-то сказать. Афина и граф наклонились к нему.

– Он скажет…

– Конечно, он скажет. Но не беспокойся, дорогой, когда Ренсдейл приедет – если он вообще сочтет нужным приехать, ведь ты знаешь, что Вероника терпеть не может поездок, – ты будешь совершенно здоров.

– Буду ездить… на лошадях Неистового Мардена.

Это было неожиданностью для лорда Мардена, но он принял вызов.

– Вы выберете себе лошадь на конюшне, после того как попробуете свои силы на Рите. Это послушная лошадка, я держу ее для сестры. Игривая, но не норовистая.

Трой улыбнулся, проглотил еще одну ложку жаропонижающей микстуры и закрыл глаза.

Граф несколько вырос в глазах Афины после данного им обещания, и она шепотом поблагодарила его. А потом пробормотала себе под нос:

– У нас все было так хорошо, что Ренсдейл ни в чем не мог нас упрекнуть. Трой чувствовал себя гораздо лучше, пока какой-то идиот не ранил его.

– Это был несчастный случай.

– Несчастный случай, который не произошел бы, если бы взрослые мужчины не играли с оружием.

Это была правда, мучительная правда. Йен отломил кусочек бисквита и протянул собаке, стремясь заслужить похвалу хотя бы от нее.

– Теперь у Ренсдейла будет еще один повод держать Троя дома, пока он действительно не угаснет от скуки. Я надеялась, что через несколько лет Трой поступит в университет, и он усердно готовился к этому. Теперь наш братец заявит, что Трой слишком слаб. А на самом деле все просто – учеба слишком дорого стоит.

– Ренсдейл, конечно, не откажет мальчику в возможности получить образование, если ему позволит состояние здоровья.

– Скорее, этот простофиля не захочет, чтобы все узнали, что кто-то из Ренслоу – неполноценный человек. Слабое здоровье Троя всегда было для него и Вероники источником стыда.

Йен знал это, подобное отношение было очень распространено в благородном обществе, которое отнюдь не отличалось благородством по отношению к своим калекам и инвалидам.

– Моя родная сестра…

Но Афина прервала его:

– Клянусь венцом Нептуна, вам следовало привезти моего брата на Камерон-стрит, где ему и следовало находиться!

– Находиться в обществе пирата, пропавшего конюха и кухарки, которая стала бы ухаживать за ним?

– Мы как-нибудь справились бы.

На это замечание не стоило даже отвечать. Вместо ответа Йен поднял бровь, но мисс Ренслоу не смотрела на него. Она опять вытирала лоб брату, жужжа что-то нескладное. Неблагодарная девчонка, лишенная всяких музыкальных способностей.

Вот неблагодарная девчонка, сказала себе Афина. Он ее хозяин, спаситель ее брата, он помогал ей всю ночь – самую темную ночь в ее жизни. Конечно, джентльмен обязан сообщить другому джентльмену о катастрофе, случившейся с членом его семьи. Лорд Марден не может знать, каково положение дел в Ренслоу-Холле, он поступил достойно и благородно. Теперь он изо всех сил старается не уснуть. Любая горничная могла бы помогать ей не хуже, чем он, но присущее ему чувство долга заставило его остаться, и оно же заставило его написать ее брату. Такой человек заслуживает уважения. А она только и делала, что упрекала его.

Афина решила извиниться перед графом, когда тот проснётся. А пока что взяла запасное одеяло и укрыла его босые ноги.

Йен проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

– Прошу вас, милорд. Мне нужна помощь.

Он мгновенно вскочил, но не сразу сориентировался в тускло освещенной комнате.

– Что я должен делать?

– Нужно погрузить его в холодную ванну. Лакеи сейчас принесут ее, но я не могу сделать это сама.

– Ну разумеется. Мы с Хопкинсом все сделаем. Сделаем осторожно, не сомневайтесь.

– Нет, мне только нужно, чтобы вы его подняли. Я много лет помогала его купать, когда у него в детстве бывала лихорадка.

– Он уже не ребенок, и уверяю вас, ему не понравится, что его купает сестра.

Афина хотела возразить, но поняла, что его сиятельство прав.

– Я велю принести ванну в вашу комнату, горячую ванну, чтобы вы хоть немного расслабились.

Это предложение представилось ей весьма заманчивым, и она поспешила в свою комнату, приняла ванну и переоделась. Когда девушка вернулась в комнату больного, Трой уже лежал в постели одетый в свежую ночную рубашку, и, потрогав его лоб, Афина почувствовала, что лоб уже не такой горячий. Граф снова сидел в кресле рядом с кроватью и тихо разговаривал с Троем, который, видимо, слушал его.

– Почему вы не поспали? – спросил лорд Марден. – Ведь я здесь.

– Мне хорошо, Эффи, – произнес Трой.

Афина представила себе, как будет спать на кровати в комнате Троя в присутствии графа, и ей стало не по себе. В то же время она опасалась, что, если ляжет спать у себя в комнате, никто ее не разбудит. Его сиятельство и без того слишком благороден, слишком великодушен. Можно было бы расположиться в другом кресле, но там спала Рома.

– Не глупите. Ложитесь спать здесь. Мы с Троем постараемся не очень шуметь, если только он не знает каких-нибудь неприличных матросских песен, которых я не слышал.

Афина улыбнулась и легла на узкую кровать, старательно спрятав ноги под юбками. Граф подошел и укрыл ее одеялом.

– Не думаю, что смогу ухаживать сразу за двумя пациентами.

Граф – самый добрый человек из всех, кого она знает, когда-либо знала, хотя и очень властный, подумала Афина и заснула, едва голова коснулась подушки.

Она не знала, позвал ли ее граф или кто-то из горничных вошел с дребезжащим подносом в руках. Услышала лишь, что Трой дышит хрипло и отрывисто, и вскочила с кровати.

– Почему вы меня не разбудили?!

– Только что с ним было все в порядке. Что я должен делать?

– Поддерживайте его так, чтобы я могла влить ему в рот побольше лекарства.

Трой никак не реагировал на лекарство, и оно вылилось у него изо рта. Не реагировал он и на призывы Афины, он был холодным и влажным на ощупь.

– Я послал за хирургом. Не послать ли также за мистером Уиггзом?

– Нет! Трой его не любит. И ему не нужен священник. Он не умирает.

Йен думал иначе. Афина схватила брата за руку и заплакала.

– Сделайте же что-нибудь! – в отчаянии воскликнула она, обращаясь к Йену.

Собака сидела у кровати, смотрела на Троя и скулила.

Он не Бог, а дьявольское дело совершил. Что он может сделать? Эффи плакала навзрыд. Нужно что-то делать. Нельзя допустить, чтобы мальчик умер. Нельзя – ради него, ради нее, ради его собственной несчастной души.

Йен стал молиться.

Впервые за много лет. Он клялся, что изменится к лучшему, если мальчик выживет. Он сделает все – откажется от женщин и станет, если понадобится, монахом, даже женится. Пусть его поразит молния, если он хоть раз сойдет с праведного пути, только бы мальчик выжил.

Йен запел гимн, все время держа Троя, а Афина снова и снова тщетно пыталась влить в рот больного лекарство. Оно выливалось на рукав Йена. Фальшивый голос девушки, давящейся слезами, присоединился к голосу Йена.

Трой поморщился, насупил брови, открыл глаза и сказал:

– Вы… поете… почти так же плохо… как моя сестрица.

Афина схватила Йена за руку:

– Он выздоровеет!

Граф чувствовал себя так, словно его лошадь победила на скачках в Дерби, словно ему сдали сразу четыре туза, словно… словно его молитвы были услышаны. Он не забыл молча послать благодарность небесам. Потом счел необходимым напомнить девушке, что опасность еще не миновала.

– Ах, я же знаю, что он поправится. Поправится! Я знала, что он гораздо сильнее, чем считают все остальные. Он никогда не сдается. Я знаю это с тех пор, как умерла наша мама, а он был такой хилый.

Афина смеялась и плакала одновременно, охваченная радостью, крайней усталостью и таким сильным возбуждением, которое могло бы свалить с ног и слона. Теперь, когда миновал кризис и ей уже не нужно было держаться, она совсем расклеилась. Она не могла сдержаться, захлебывалась от рыданий, содрогаясь всем телом.

Хирург не пришел, а миссис Берчфилд спала, и некому было ее утешить. Йену ничего не оставалось, как заключить ее в объятия. Она доставала ему до подбородка; его тонкая сорочка промокла от ее слез. Он неловко погладил ее по спине. Йен терпеть не мог женских слез, но эта девушка имела право хорошенько выплакаться.

Женские слезы?

Женские?

Йен ощущал сырость, но он также ощущал прижавшееся к его груди крепкое, нежное женское тело. Потому что, несмотря на хрупкое телосложение, фигура у мисс Ренслоу, скрытая свободным платьем, вовсе не была девичьей. Нет, он просто устал и ему представляется то, чего не может быть, – например, грудь. Внезапно он испытал потрясение, потому что вспомнил ее недавние слова, но тогда он был сосредоточен на Трое и как-то не осознал их. Она купала Троя, когда он был ребенком. Она держала его на руках, когда умерла их мать. Она называет его своим малышом.

Ее пятнадцатилетний брат – малыш. Значит, мисс Ренслоу не пятнадцать. Она старше. Сколько же ей?

– Сколько вам лет? – спросил Йен, с трудом шевеля губами.

Все еще прижимаясь к нему лицом, Афина шмыгнула носом и сказала:

– Девятнадцать. В следующем месяце исполнится двадцать. Все думают, что мне меньше, потому что я маленькая.

Девятнадцать.

Руки графа упали, ноги отступили так поспешно, что он споткнулся о собаку, которая тут же вцепилась в пальцы его голых ног.

Девятнадцать.

И она одна в этой комнате с ним. Одна в его доме, если не считать брата, находящегося в полубессознательном состоянии, и нескольких слуг. Одна в мире, если не считать отсутствующего дядюшку и двух братьев, один из которых скряга, а другой – несовершеннолетний инвалид.

Девятнадцать. В его объятиях, а на нем ни фрака, ни галстука. Гром и молния, он босой.

Возможно, никто этого не знает. Никто не знает, что она здесь, кроме слуг, и они не станут болтать, если только уже не рассказали об этом собутыльникам в пабах и слугам из соседних домов. Нет, успокаивал себя Йен, его прислуга не имеет обыкновения распускать о нем слухи. В ее прислуге он не уверен. И в тех, кто видел сегодня утром, как она приехала сюда. И не упомянул ли о ней кому-нибудь Карсуэлл? Он снова принялся молиться, но две молитвы за один час – не слишком ли это много?

Никто ничего не знает, успокаивал себя Йен. Возможно, они вывернутся из этого положения так, что ее репутация останется незапятнанной. Он напишет в Бат своей матери. И сестре в Ричмонд. Нет, он пошлет экипажи за обеими. К тому времени, когда кто-нибудь осознает, что Эффи – «Да запомни же, черт побери, что она для тебя мисс Ренслоу!» – живет в особняке известного лондонского холостяка, женщины из его семьи будут здесь и придадут всему происходящему пристойный вид. Слава Богу.

Тут он вспомнил слова, которые сказал, обращаясь к ней, дворецкий: «Принесли ваши письма, мисс».

Письма. А это значит, что она скорее всего сообщила своим друзьям, прислуге дяди и этому учителю и священнику в одном лице, где она находится.

Девятнадцать.

Он вляпался в нечто более неприятное, чем собачьи экскременты.

Глава 6

Женщины хрупки и капризны, как бабочки.

Аноним

Мужчины – жабы.

Жена анонима

Утром следующего дня семена, посеянные письмами мисс Ренслоу, принесли первые ростки, оказавшиеся горьким лимоном.

– Милорд, к мисс Ренслоу пришел преподобный мистер Уиггз, – сообщил дворецкий Йена, слегка наморщив нос, словно унюхал неприятный запах. Потому, как дрожат ноздри у Халла, граф научился определять характер визитера. – Что мне ему сказать?

Халл мог сказать учителю, что мальчику стало лучше, что утром он выпил немного мясного бульона, что мисс Ренслоу спит в своей комнате. Эти сведения Йен получил от своего камердинера, поскольку сам убежал к себе в спальню почти сразу же после своего ужасного открытия. Там он написал срочные послания матери и сестре, а потом девятнадцать раз пнул себя за свою дурость.

С тех пор он не был в комнате больного. Он велел экономке и двум горничным остаться с мисс Ренслоу во время ее бодрствования и поставил у двери лакея, но сам он не собирался подходить к этой девчонке ближе чем на девятнадцать ярдов.

Он спал несколько часов, потом встал – при этом девятнадцать молотков стучало в его больной, пропитанной бренди голове.

Девятнадцать. Проклятие!

Позавтракав и приняв ванну, он по-прежнему оставался в довольно дурном настроении, и его вовсе не радовала перспектива встречи с учителем Троя, приспешником этого жалкого лорда Ренсдейла, который явно не одобрит происходящее. Он предпочел бы побоксировать в боксерском заведении Джентльмена Джексона, где можно так отдубасить, не важно что – кожаную грушу или партнера, что тот рухнет на землю. Уигги очень даже подходит для этой цели.

– Проводите его сюда.

Йен ожидал увидеть пожилого человека, седобородого праведника, которому по ошибке поручили руководить двумя детьми – нет, юношей и юной леди, – пока они живут в Лондоне. Однако Уигги оказался молодым человеком лет двадцати пяти. Уиггз был почти одного роста с Йеном, но весил в два раза меньше. Лицо у него было худое, нос длинный и огромный кадык. Одет он был соответственно своему сану – во все черное. Прямые волосы мышиного цвета были разделены пробором, а уголки рта опущены. Он стоял, чопорно выпрямившись, и поклонился в ответ на приветствие Йена так, словно спина у него сделана из стали.

Он не понравился Йену с первого же взгляда. Он вызвал у него неприязнь еще тогда, когда Афина – мисс Ренслоу, черт бы ее побрал! – рассказывала о нем. Предчувствие не обмануло Йена. Уигги помахал в воздухе костлявыми пальцами и сказал:

– Это никуда не годится.

Йен окинул взглядом свою библиотеку – одну из лучших в Англии, как он полагал, уставленную шкафами с редкими книгами, ящиками с бесценными фамильными сокровищами; стены библиотеки были увешаны картинами, собранными членами их семьи за многие столетия. Это было приятное, располагающее помещение с мягкими кожаными креслами и толстыми обюссонскими коврами. Он выгнул бровь.

– А мне казалось, моя библиотека очень недурна.

– Не ваша библиотека, милорд, а ваш дом.

– Вам не нравится его архитектура? Или, возможно, гобелены?

– Сейчас не время для шуток, лорд Марден. Я, разумеется, говорю о мисс Ренслоу. Ваш дом абсолютно не подходит для пребывания в нем молодой незамужней женщины. Разумеется, ей следовало об этом подумать и не беспокоить ваше сиятельство.

– Уверяю вас, леди ничуть меня не обеспокоила. – Йен явно шел прямиком в ад; еще одна ложь не имела уже значения.

– Разумеется, это так. Мисс Ренслоу, как вам известно, сестра виконта. Она хорошо воспитана. Но у нее есть достойная сожаления склонность к необдуманным поступкам. Особенно когда дело касается мальчика.

– Она, без сомнения, предана ему, – согласился Йен.

– Но какой ценой, спрашиваю я? Ей ни в коем случае не следовало входить в дверь холостяцкого жилища, тем более проводить здесь ночь. Простите меня, милорд, но это особенно относится к вашему дому, как бы приятен он ни был. Ваша репутация не подходит для невинных девиц.

– Моя репутация или мое общество? Это не одно и то же, уверяю вас.

– Ишь ты! – Уиггз так и сказал – «ишь ты». Йен никогда еще не слышал, чтобы кто-то произносил эти слова в его присутствии. – Ишь ты, ишь ты! Как бы то ни было, мисс Ренслоу погибнет.

– Ничего подобного, если никто не узнает, что она здесь.

– Ишь ты, ишь ты! – Еще одно «ишь ты» – и его выбросят за дверь, подумал Йен. – Мне следовало ожидать такого поведения от мисс Ренслоу, которая является беспечной юной девушкой, но вам, милорд, следовало хорошенько все обдумать. В Лондоне ничего нельзя долго хранить в тайне, и ее присутствие здесь, без старшей компаньонки, к вечеру уже будет у всех на устах. – Собственные уста Уиггза еще больше опустились вниз, так что он стал походить на худосочного бульдога, у которого болит живот.

– К вечеру у мисс Ренслоу появится компаньонка. – Так оно и будет, даже если Йену придется отправиться в Ричмонд пешком и притащить сюда свою сестру за волосы.

– Ишь ты, ишь ты! Слишком поздно – учитывая вашу репутацию. Хотя лично я не считаю вас повесой, который увлекает невинных девиц к погибели.

– Благодарю вас, – с сарказмом в голосе произнес Иен.

– Не стоит благодарности.

Йен тоже так считал.

Наставник же продолжал, не замечая нарастающего возмущения Йена:

– Не знаю, о чем думал дядюшка, когда позволил племяннице оставить его надежный дом ради дома известного волокиты.

А, значит, мисс Ренслоу еще не сообщила ему об отсутствии дяди. Йен не стал выдавать ее этому святоше.

– Капитан, разумеется, думал о благополучии своего племянника, как это делали мисс Ренслоу и я. Сегодня утром мальчику немного полегчало после ужасной ночи, хотя вы даже не удосужились спросить об этом.

Преподобный слегка покраснел.

– Видите ли, я был весьма встревожен ситуацией с мисс Ренслоу.

Йен понял, что этого педанта совершенно не волнует состояние мальчика, для него главное – репутация Афины.

– Юная леди спит. Мы с ней провели всю ночь у кровати Троя.

Уиггз с шумом втянул в себя воздух.

– Это совершенно непристойно.

– Зато эффективно. Мы спасли мальчику жизнь.

– Но вы сказали, что он выздоравливает? Значит, мисс Ренслоу может покинуть ваш дом.

– Даже если не учитывать, что мисс Ренслоу по-прежнему нужна Трою, что она предана брату, я полагаю, что на Камерон-стрит тоже нет почтенной пожилой особы женского пола.

– Ишь ты!

Йену не нравилась эта аффектация, ему не нравился этот человек; но он стал ему просто омерзителен, когда заявил:

– Но ничего дурного нельзя будет сказать о ее пребывании там, пока она не выходит из дому и не разгуливает по городу одна. Кто мог бы упрекнуть женщину, которая гостит у своего дорогого дяди-орденоносца, в отличие от…

– Да? Что вы хотели сказать? – Йен поднял бровь, провоцируя Уиггза назвать его повесой, праздным гулякой, губителем девственниц. Возможно, так оно и есть, но не таким, как Уиггз, рассуждать об этом.

У преподобного хватило ума – или чувства самосохранения – не раскрывать свой рот с опущенными уголками. Казалось, он зашнуровал губы крепко-накрепко, как скряга – свой кошелек, и ничего не сказал.

Зато сказал Йен:

– Моя почтенная экономка постоянно находилась там, и мисс Ренслоу даже отказалась пообедать со мной. Или вы думаете, что мои несдержанные страсти позволят мне овладеть женщиной, которая бодрствует у постели больного брата?

– Дело не в том, что думаю я, милорд, а в том, что скажут другие. Я никогда…

– Я тоже. Мисс Ренслоу удалось провести ночь в Мэддокс-Хаусе так, что и ее добродетель, и репутация остались незапятнанными. Возможно, люди узколобые подумают иначе, но человек умный или сострадающий не усомнится в ее чести.

Священнослужитель еще несколько раз произнес «ишь ты», направляясь к двери и пробормотав, что намерен зайти попозже. Йен остановил его.

– Вы даже не взглянули на мальчика. Вам поручили быть его наставником, не так ли? Была ли мисс Ренслоу также вашей ученицей, и поэтому вы так заботитесь о ее репутации?

Уигги хотел взяться за дверную ручку и уйти, Йен понял это по тому, как сжались его пальцы. Но он остановился.

– Я действительно давал мисс Ренслоу время от времени уроки, – согласился он, – поскольку она чувствовала, что ее образование недостаточно. Не знаю, зачем нужна женщине геометрия, но раз уж я бывал там…

– Вы воспользовались возможностью проводить больше времени с этой юной леди.

Теперь Уиггз выпятил нижнюю челюсть, отчего еще больше стал похож на худосочного бульдога.

– Их брат отдал обоих на мое попечение.

– Насколько широко простирается данное вам поручение?

– Да будет вам известно, что виконт Ренсдейл разрешил мне ухаживать за этой молодой леди.

Эффи с ее безграничной любовью, связанная с этим ничтожеством? У Йена это не укладывалось в голове.

– И леди приняла ваши ухаживания?

Это не касалось лорда Мардена, и оба это знали. И еще оба знали, что он получит ответ, потому что он лорд Марден. Уиггз откинул назад волосы.

– Я еще не спрашивал ее. Во-первых, мне хотелось посмотреть, как она будет вести себя в Лондоне. Нельзя, чтобы у супруги прелата голова пошла кругом от столичного легкомыслия, от всех этих лавок и приемов.

– Они могли бы вызвать у женщины неприязнь к более спокойной, более скромной сельской жизни?

– Вот именно. С другой стороны, я ждал возможности поговорить с капитаном Бичемом. Дядя мисс Ренслоу является ее законным опекуном, так что было бы вполне пристойно искать и его благословения тоже.

– И возможно, обсудить брачный договор?

– Ах, я уверен, что такой светский человек, как вы, поймет меня. В настоящий момент я не имею средств к жизни, хотя сейчас рассматривается вопрос о назначении меня на должность со значительным доходом и весом. Мне очень пригодилось бы влияние лорда Ренсдейла, равно как и приличное приданое.

– Другими словами, вам очень подошла бы девушка из хорошей семьи, с хорошими связями и с хорошим приданым?

– Как нельзя более.

– Если только, ее репутация незапятнанна. Жена Цезаря и так далее.

Уиггз смотрел на него неуверенно, выдавая свое невежество.

– Понимаете, жена Цезаря должна была быть вне подозрений.

– Вот именно. Кто знает, как высоко может подняться в церковной иерархии человек, имея добродетельную жену?

– Действительно, кто знает? Сожалею, но вам придется подождать с выяснением этого вопроса, поскольку мальчик тяжело болен, чтобы мисс Ренслоу могла думать сейчас о своем будущем. Я бы рискнул сказать, что через несколько недель, необходимых для его выздоровления, она сможет подумать и о своем будущем.

Уиггз был разочарован, поняв, что его планы на архиепископский сан откладываются.

– Я знал, что это посещение Лондона неблагоразумно. И позволить мальчику ездить на норовистой лошади совершенно безответственно, так я доложу лорду Ренсдейлу. Ведь мальчишка при падении мог навсегда стать слабоумным!

Йен понял, что в письме мисс Ренслоу ничего не говорилось о выстреле, а только о несчастном случае, который произошел по вине лошади. И теперь, познакомившись с этим набитым нравоучениями прелатом, Йен никак не мог упрекнуть ее за это.

– Врачи надеются на полное выздоровление.

– До следующего несчастного случая. Все это сводит его перспективы к нулю, так я и сказал мисс Ренслоу, но она не обратила внимания на мои слова, и вот чем это кончилось. Она по-прежнему твердит этому молокососу, что он может поступить в университет. Ишь ты!

Мальчик получит образование, поклялся Йен, даже если ему придется построить собственную школу для инвалидов и астматиков.

Уиггз продолжал:

– Нет, мисс Ренслоу требуется более твердая рука, чем у виконта Ренсдейла. Она должна посмотреть правде в лицо, а потом устроить свое будущее.

– В качестве вашей жены?

Уиггз выпятил свою впалую грудь.

– Я считаю себя подходящим для нее супругом.

– Если только она не станет делать кляксы в своих тетрадях.

– Совершенно верно.

– И если ее приданое окажется достаточно солидным.

– Вы шутите, конечно, но приданое девушки – это не предмет для насмешек, если речь идет о том, кто не имеет преимуществ, которыми обладает ваше сиятельство.

Йен слегка поклонился.

– Как и женская репутация для любого, кто хочет жениться.

– Значит, вы понимаете, почему совершенно необходимо, чтобы мисс Ренслоу покинула ваш дом немедленно, милорд. Уверен, что джентльмен, занимающий столь высокое положение, как вы, поймет меня. Один вечер, проведенный под крышей холостяка, еще можно простить, учитывая сложившуюся ситуацию. Но ни часа больше. Иначе ее репутация окажется под угрозой.

– Похоже, вас больше заботит ее репутация, чем добродетель. Конечно, невинность мисс Ренслоу не подлежит сомнению, но мне представляется это любопытным.

– Ах, ишь ты! Вы славитесь как знаток женщин, вращаетесь в обществе самых блестящих, утонченных красавиц высшего света. Маленькая мисс Ренслоу не может вас интересовать, а ее приданое ничего не значит для такого богатого человека. – Он снова обвел своей костлявой рукой библиотеку, на этот раз указывая на картины, висевшие на стенах. – Повесили бы вы среди ваших шедевров работу какого-нибудь неизвестного деревенского мазилки?

Повесил бы, если бы она ему понравилась.

А Афина очень нравилась Йену, и он не желал, чтобы она стала женой этого тупоголового священнослужителя, который просто не способен ее оценить. Конечно, выбирать не ему, поэтому он предложил Уиггзу навестить мальчика. Он знал, что рана в груди будет скрыта под ночной рубашкой и что Афина услышит все эти «ишь ты» из своей спальни. Если она пожелает увидеть своего прежнего амбициозного поклонника, это ее дело.

– Я велю посмотреть, не спит ли мальчик, – сказал он, не оставляя тем самым наставнику возможности улизнуть.

Когда Хопкинс доложил, что юный джентльмен не спит, Йен поднялся с Уиггзом наверх. Он пошел отчасти из любопытства, отчасти из чувства ответственности. Гром и молния, ведь ответственность лежит полностью на нем. Он не может бросить своего раненого ягненка этому волку в обличье священника. Пусть попробует хоть разок пренебрежительно усмехнуться по адресу Троя, пусть только начнет свои нравоучения, и он даст пинка под зад этому своекорыстному зануде.

Афина оказалась в комнате мальчика, и Йен нахмурился. Ей полагалось еще спать. Но она казалась отдохнувшей, волосы у нее были уложены в прическу, которая очень шла ей, несколько светлых локонов, оставленных на свободе, обрамляли ее лицо. На ней было другое платье; он послал лакея в дом ее дяди за ее сундуком, потому что она явно не скоро покинет его дом. И еще он послал за грумом, Алфи Брауном. Алфи не появился, появился только сундук. Это платье было из желтого, как солнце, муслина, отделанное голубыми лентами, и больше соответствовало моде, чем прежнее, хотя и недотягивало до лондонских мерок. Оно было сшито по моде – с высокой талией и низким вырезом. Мисс Афина Ренслоу была женщиной, и – Йен готов был в этом поклясться – красивой молодой женщиной с красивой фигурой. Она была небольшого роста, но прекрасно сложена. Появись она в обществе, одетая в шелка и бриллианты, ее прозвали бы Карманной Венерой. Такой кусочек совершенства никак не предназначался для кармана какого-то ханжи.

Собака спрыгнула с кровати Троя и побежала к двери. Йен отступил за спину преподобного, который закричал на собаку, чтобы избежать атаки на свои сапоги.

– Собака глухая, сэр.

– Я знаю, милорд. – И Уиггз закричал еще громче. Уже научившись разбираться в замашках этой псины, Йен швырнул в нее печеньем, и они смогли войти в комнату.

– Я всегда говорил, что это животное следует утопить, – пробормотал Уиггз, пропуская лорда Мардена вперед; он проговорил это тихо, чтобы Афина не слышала.

– Потому что она глухая?

– Потому что она злая и опасная и не подходит для леди. – Переведя дух, Уиггз превратился из проповедника в Ромео. – Как поживаете, дорогая мисс Ренслоу? Я ужасаюсь тому, какое серьезное потрясение вы пережили, и жалею, что меня не было рядом, чтобы утешить и успокоить вас. Но сегодня вы выглядите очень мило.

Афина натянула на грудь брата одеяло повыше, чтобы в вороте рубашки не было видно бинтов. Она поздоровалась с Уиггзом с таким видом, словно была хозяйкой дома, предложила ему самое удобное кресло и чашку чаю.

– Как любезно с вашей стороны прийти сюда, сэр, и обеспокоиться моим благополучием! Скажите, Трой хорошо выглядит?

Уиггз, должно быть, израсходовал свои скудные таланты обожателя, потому что сказал:

– Нет. Не очень хорошо. Он выглядит так, словно лошадь растоптала его, а не так, словно он просто упал с нее.

– Ишь ты, ишь ты! – сказал Йен, заслужив мимолетную улыбку мисс Ренслоу. – Мальчику гораздо лучше. Очень скоро он начнет пускать моих скакунов аллюром.

– Скакунов? – Афина вцепилась в плечо брата.

– Скакунов? Это просто смешно. Этот щенок убьет себя. Осмелюсь заметить, лорд Ренсдейл запретит подобные вещи.

Трой подал голос:

– Скакунов? Вот здорово!

Уголки губ Уиггза почти касались подбородка.

– На месте лорда Ренсдейла я не разрешил бы подобных опасных занятий, милорд. Вы будите в мальчике неосуществимые мечты.

– Я много раз слышал, что с молитвой нет ничего невозможного. Разве это не так, сэр? – спросил Йен вызывающе, обращаясь к проповеднику.

Трой слабо улыбнулся, что еще больше рассердило Уиггза.

– Вы, милорд, именно то, что я и подозревал, – источник дурного влияния. Мисс Ренслоу, не могли бы мы с вами поговорить наедине?

– Без компаньонки? – запротестовал Йен. – Ишь ты! Это непристойно.

Прежде чем Уиггз начал распространяться о том, что он священнослужитель и поступает как опекун молодой леди и вследствие этого пользуется льготами, освобождающими его от необходимости следовать правилам высшего общества, в разговор вмешалась Афина:

– Все, что вы хотите мне сказать, мистер Уиггз, говорите в присутствии лорда Мардена. Он самый добрый, самый щедрый человек на свете, и я не хочу оказаться неблагодарной, секретничая у него за спиной.

Огромный кадык мистера Уиггза несколько раз подпрыгнул над его незатейливым галстуком, а маленькие глазки забегали. Он переводил взгляд с хозяина дома на предполагаемую невесту.

– Кстати, вы не мой опекун, сэр, – напомнила Афина.

– Прекрасно, – сказал Уиггз. – Должен признаться, что я огорчился, узнав, как далеко мой ученик находится от дома его дяди. Лорд Ренсдейл расстроится, когда я расскажу ему об этом.

– Напрасно беспокоитесь. – Афина одарила улыбкой Йена. Гром и молния, подумал он, она просто красавица, когда улыбается. Афина объяснила: – Его сиятельство уже сообщил моему старшему брату о том, что случилось с Троем.

– В самом деле? Впрочем, так и положено поступать джентльмену. Но осмелюсь заметить, его сиятельство не упомянул при этом, что вы находитесь в Мэддокс-Хаусе без надлежащего присмотра.

Афина выпрямилась во весь свой не очень внушительный рост и отвергла претензии преподобного ханжи. При этом вид у нее был величественный, как у герцогини.

– Сэр, в присмотре нуждаются только дети и животные в зверинце. Уверяю вас, я знаю, как себя вести.

Восхищенный решительностью Афины, Йен едва не зааплодировал. Его помощь не требовалась. Скрестив руки на груди, он прислонился к камину, приготовившись насладиться противоборством.

Ждать ему пришлось недолго.

– Вы неправильно поняли меня, дорогая. Я не хотел сказать, что вам требуется няня или гувернантка. Я просто озабочен тем, что вы живете в доме у мужчины без компаньонки.

Афина указала пальцем на юбку своего только что выглаженного платья:

– Миссис Берчфилд и горничные очень внимательны ко мне. Гораздо внимательнее, чем женская прислуга в доме моего брата.

– Я полагаю, вы дружески относитесь ко всем им. Не будем говорить сейчас о неподобающих отношениях, хотя, я полагаю, дорогая леди Ренсдейл и пыталась привить вам зачатки поведения, приличествующего леди. Я говорю, конечно, о том, что у вас нет компаньонки, а вы живете в доме холостого мужчины. И не просто холостого, должен добавить, но такого, чья репутация не…

Афина подняла руку.

– Я в достаточной степени леди, чтобы не желать выслушивать сплетни о хозяине этого дома после того, как сидела за его столом. – Она посмотрела на полупустое блюдо с маковым кексом, стоявшее рядом с креслом, в котором сидел ее наставник. – А лорд Марден показал себя настоящим джентльменом, не говоря уже о том, что он прекрасный хозяин.

– Тем не менее, вы здесь. Он здесь. Это вызовет кривотолки.

– Только у вас, сэр.

– Я не считаю вас глупой, мисс Ренслоу. Возможно, вы упрямы, но не глупы. Люди вас осудят.

Афина щелкнула пальцами.

– Праздная болтовня меня нисколько не волнует.

– А ваша репутация тоже не волнует? Ведь ни один приличный джентльмен не сделает вам предложения. Не возьмет недоброкачественный товар, простите мне это выражение, в жены.

– Как вы смеете?! Я никогда не была и не буду…

– Будете – в глазах общества. Поэтому вы должны покинуть этот дом немедленно. Я верну вас на попечение вашего дяди, и никто ничего не узнает.

– Я должна бросить брата?

– Вы же сказали, что ему лучше. И что прислуга его сиятельства очень внимательна.

– Я не оставлю брата на попечение слуг, какими бы опытными они ни были.

– В таком случае я не ручаюсь за последствия, сударыня. Мне придется пересмотреть мое…

Йен решил, что пришло время вмешаться, прежде чем мисс Ренслоу сожжет все мосты.

– Компаньонка для молодой леди будет здесь еще до наступления ночи.

Уиггза это обрадовало больше, чем Афину. Ему нужно было покровительство виконта Ренсдейла, если он хочет преуспеть, а также приданое этой девчонки.

– Слово чести, милорд?

Йен поднял руку.

– Бог мне свидетель.

– Хе-хе, милорд, это мне Бог свидетель. Слова джентльмена вполне достаточно.

Только что его не было достаточно, но Йен кивнул.

– Я пригласил бы вас, сэр, отобедать с нами, чтобы вы увидели мою матушку, но она едет из Бата и будет усталой. – Скорее ослы, надев балетные пачки, будут танцевать в Королевском балете, чем Йен пригласит это ничтожество к своему столу.

– Возможно, в другой раз. – Обещания отобедать с графиней, которая, возможно, введет в общество мисс Ренслоу – было достаточно, чтобы вызвать улыбку на губах Уиггза. То есть уголки его губ слегка приподнялись, а его «ишь ты» превратились в «хе-хе». – Простите резкость моих слов, милорд. Но женщина должна заботиться о своей репутации, если надеется заполучить достойного мужа. – Он выпятил свою впалую грудь, словно бентамский петух, подразумевая под достойным мужем самого себя.

«Хе-хе».

Глава 7

Мужчина, который ищет жену, должен быть осторожен.

Аноним

Женщина, которая ищет мужа, еще ни разу не была замужем.

Жена анонима

– Вы не возражаете? – спросил Йен, когда Уиггз наконец удалился. Они вместе проводили его до дверей – Афина из вежливости, а Йен – желая убедиться, что этот тупица священник действительно ушел. Горничная и лакей смотрели, как Трой просыпается, а собака отыскала старые шлепанцы Йена, схватила один и, охваченная радостью, стала рвать его на куски. Йен предложил Афине выпить чаю в маленькой столовой, нарочно оставив дверь открытой нараспашку.

Афина не стала делать вид, будто не поняла его вопроса, и никак не отреагировала на то, что. Йен оставил дверь открытой.

– Не возражаю ли я, что сплетники начнут трепать мое имя, если я останусь здесь, а ваша матушка не приедет вовремя? Меня больше беспокоит, что членам вашей семьи из-за меня придется сюда приехать.

– Моя матушка будет очень рада, что нашлась юная леди, за которой можно присматривать. Она постоянно сетует, что умирает от скуки в Бате, особенно с тех пор, как моя сестра переехала в Ричмонд. Дороти решила, что, достигнув совершеннолетия и вступив в права наследства, она может надеть стародевический чепец и поселиться самостоятельно.

– И вы ей позволили?

Йен улыбнулся:

– Вы не знаете мою сестру, если полагаете, что я могу ей чего-то не позволить. На самом деле коттедж в Ричмонде принадлежит мне, хотя я редко там бываю, поэтому никто не счел Дороти эксцентричной особой или «синим чулком». Она любит время от времени бывать в театре в Лондоне, много читает, так что не станет возражать против поездки в Лондон. Она отказывается бывать на балах и званых завтраках, считая, что тем самым выставит себя на ярмарку невест, и это раздражает матушку. Им лучше жить порознь.

– И все же вы пригласили обеих?

– Просто на случай, если та или другая не пожелает приехать.

– Но вы сочли наличие здесь моей компаньонки настолько важным, что не остановились даже перед тем, чтобы создать неудобства для обеих леди?

Йен сидел как на иголках. Ни мать, ни сестра пока не приехали. Ричмонд находится не так уж далеко, а посыльный отправился туда рано утром.

– Полагаю, это важно для мистера Уиггза.

Афина ничего не ответила, налила себе чаю, невозмутимая в своем молчании, словно какая-нибудь графиня.

Означает ли это, что девушке безразлична ее репутация? Или что ей безразличен мистер Уиггз? Взяв в руки чашку, Йен спросил:

– Простите, если я вторгаюсь в запретную область, но огорчило бы вас, если бы вы утратили расположение преподобного? Мне кажется, его… его профессия требует особого внимания к условностям.

– Разумеется, мне не хотелось бы прослыть легкомысленной, но я не пожертвую своим братом ради таких глупых подозрений, вне зависимости от того, что скажет мистер Уиггз. И я считаю, что узость его взглядов больше связана с его амбициями, чем с призванием. Настоящий служитель Божий никогда не стал бы порицать человека, основываясь только на слухах и строго соблюдая светские приличия.

– Я тоже так считаю. Но он близкий друг вашей семьи.

– А хочет стать еще ближе. Да, я знаю о его намерениях. Не беспокойтесь о том, что он может действительно решиться на борьбу. Я полагаю, мой старший брат считает именно так. Но несмотря на то, что думает мой брат, утрата мистера Уиггза не превратит меня в безнадежную старую деву. Мои возможности еще далеко не исчерпаны.

А вот возможности Йена уже исчерпались. И еще ему было любопытно. Она не сказала Уиггзу о том, что ее дядя в отъезде, о ране Троя и называла его Уигги. Йен понял, что никаких чувств Афина к преподобному не питает. Считается, что брак основан на доверии и уважении. Впрочем, Йен никогда не задумывался о браке. С другой стороны, если эта молодая леди обещана кому-то другому…

Афина и сама не знала, огорчится ли она, потеряв Уигги, или нет. Несмотря на ее смелые слова, никакого другого поклонника у нее не было и не предвиделось. На тех немногих собраниях, которые она посещала в Дерби, на нее обратили внимание только юноши, вдовцы и несколько пожилых сластолюбцев, да еще пару раз ущипнули женатые мужчины. Когда ее дядя вернется, наконец, в Лондон, он не сможет водить ее на приемы, где бывает избранное общество, – его круг знакомых состоит из моряков, а ей не хочется иметь мужем вечно отсутствующего человека или такого, кто, скорее всего, оставит ее молодой вдовой. У ее невестки Вероники нет никаких связей в Лондоне, она оттолкнула от себя всех женщин, которые выезжали вместе с ней на протяжении четырех сезонов, в том числе и собственных сестер. Они не станут утруждаться ради Афины, особенно если Афина навлечет позор на их имя. Остается только Уигги.

Афина хотела иметь мужа и семью. Хотела уехать от Ренсдейла, но все же оставаться неподалеку, чтобы воспитывать своего братика. Уиггз казался идеальным вариантом. Если только не думать о том, что придется всю жизнь прожить с этим человеком.

Она знала, что задумал Уиггз. Старший брат предупредил ее об этом. Точнее, Спартак поздравил ее с тем, что она нашла такого подходящего жениха, и без всяких на то усилий или затрат с его стороны. Довольствуясь тем, что сестра прилично пристроена, он не станет прилагать усилий к тому, чтобы найти ей другого жениха.

Граф прервал ее размышления:

– А знаете, он прав – достойный джентльмен не предложит руку падшей женщине, даже если она пала только в глазах сплетников.

– Предложит, если любит.

– А, значит, мистер Уиггз ценит вас так высоко? Он твердо намерен приложить все усилия, чтобы вы не утратили своего доброго имени.

– Сомневаюсь, что этот человек питает ко мне настоящие чувства. Если пострадает моя репутация, он первый бросит в меня камень.

– Не послать ли мне за экипажем, чтобы отвез вас в дом вашего дяди?

– Я не оставлю брата. Я должна быть здесь, когда он позовет меня. Сегодня утром он чувствует себя лучше, но вряд ли мы видели последний приступ лихорадки, вовсе нет. И хирург сказал, что его нельзя двигать с места.

– Воистину так Рана может открыться, и это причинит ему невыносимую боль.

– Значит, у меня нет выбора. Я должна остаться, конечно, с вашего разрешения, и надеюсь, что ваши родные приедут сюда. Если же нет, у меня, вероятно, в будущем будет одним выбором меньше.

Все имеют право на выбор – кроме Йена, который отказался от своих прав, когда послал пулю в эти проклятые деревья. Теперь он поклялся, что мисс Ренслоу будет иметь право выбора – будь то Уигги или кто-либо другой.

– Клянусь, у вас будет компаньонка.

Когда Афина заканчивала пить чай и готовилась пойти к брату, в столовую вошел посетитель; он вошел без доклада, как старый друг дома.

– А, Карсуэлл, – сказал Йен, – разреши познакомить тебя с мисс Ренслоу, сестрой того юного джентльмена, которому мы помогли вчера. Мисс Ренслоу, я хотел бы познакомить вас с моим другом, достопочтенным Кентоном Карсуэллом.

Афина присела в реверансе.

– Если вы, сэр, помогали доставить моего брата в Мэддокс-Хаус, примите мою величайшую признательность. – И она протянула ему руку.

Карсуэлл был так ошеломлен, что не заметил протянутой руки.

– Так за этой маленькой сестричкой ты ездил?

Афина вспыхнула. Йен почувствовал, как у него загорелись кончики ушей.

– Мисс Ренслоу мала ростом, но не годами. И у нее масса достоинств.

Карсуэлл вставил в глаз монокль и принялся рассматривать девушку.

– Прошу вас простить моему другу ненатуральность его поведения. – И, притворившись, будто хочет провести Карсуэлла в комнату, Йен обнял его за плечи и, крепко сжав их, прошептал ему на ухо: – Девятнадцать лет.

Карсуэлл выронил монокль и сказал:

– Проклятие!

– Вот именно. А теперь подойди к юной леди.

Карсуэлл подошел с безукоризненным изяществом.

– Простите, ради Бога, мисс Ренслоу, меня сбил с толку ваш возраст, то есть ваша привлекательность. Мой друг не счел нужным сказать, что у него за столом сидит ангел, иначе я пришел бы к завтраку. Впрочем, что толку в пище, когда можно наслаждаться таким прекрасным зрелищем? Но как себя чувствует молодой человек? Ваш брат, как сказал мне вчера Марден, просто молодец.

Афина вспыхнула от удовольствия. Нелепые комплименты мистера Карсуэлла мало значили, но похвала брату звучала в ее ушах как музыка. Друг лорда Мардена понравился ей, но вовсе не из-за его внешности. Хотя, конечно, у нее не было ни малейшего намерения поддаться очарованию привлекательного посетителя. Ведь он, с его дорогой одеждой и учтивыми манерами, был настолько же недоступен для нее, как и… как и граф. Он был ниже ростом, чем граф, и более строен, он был элегантным воплощением утонченного лондонского джентльмена. Галстук у него был повязан так затейливо и так высоко, что он с трудом поворачивал голову. И еще у него была приветливая улыбка, которую Афина оценила выше, чем его безукоризненно причесанные белокурые волосы и тонкие черты лица. Казалось, улыбка не сходит с его лица.

– Признательна вам за ваш интерес к моему брату, сэр. Он, кажется, идет на поправку. Врачи предупреждают, что еще рано говорить что-либо наверняка, но я настроена оптимистически. А теперь, господа, извините, я пойду к Трою, а вы побеседуйте.

Мужчины поклонились. Когда она вышла, Йен плотно закрыл за ней дверь, сел на свой стул, а Карсуэлл протянул руку к графину, стоявшему на буфете.

– Ничего не говори. Я уже выслушал лекцию от некоего велеречивого выскочки святоши.

– Девятнадцать лет?

– Я же просил тебя помолчать!

– Бог ты мой, что же ты собираешься делать?

– Я уже послал за матерью и сестрой.

Карсуэлл с облегчением вздохнул.

– А что за велеречивый святоша?

– Ухажер этой юной леди, хотя, судя по всему, лучше бы он ухаживал за какой-нибудь старой каргой. – Йен рассказал другу об Уигги, и Карсуэлл сообщил последние городские новости, в которых, к счастью, не фигурировали ни семья Ренслоу, ни лорд Марден, ни дуэль. Исчезновение лорда Пейджа упомянули между делом, но лишь когда один из членов «Уайтс» вспомнил о карточном долге, который он уже никогда не получит.

Друзья собрались обсудить планы Йена на этот день. Надо было выяснить, куда исчез грум, зайти в военно-морское министерство узнать, когда ожидается прибытие корабля капитана Бичема, и повеситься в том случае, если матушка Йена не прибудет вовремя.

Они смеялись, хотя веселость Йена была принужденной, когда вошел дворецкий Халл.

– Юный джентльмен просит ваше сиятельство, – проговорил он. – Как можно быстрее.

Йен мгновенно вскочил на ноги.

– Господи, а где же Эффи? Не послать ли за хирургом?

– Полагаю, мисс Ренслоу выгуливает собачку. А вызывать хирурга я не счел необходимым, иначе уже послал бы за ним.

– Верно, верно. Я вовсе не обвиняю вас в халатности. – Йен уже вышел за дверь и направился к лестнице. – Пошли, – позвал он Карсуэлла, – мне, может быть, понадобится помощь, если нужно его выкупать.

Карсуэлл бросил взгляд на свой шелковый жилет, вышитый изящными незабудками, и на свой светло-голубой фрак.

– Выкупать, говоришь? – Но он все же пошел следом за графом по мраморной лестнице, шагая через ступеньку.

Когда они вошли в комнату юноши, лицо у Троя горело, а бирюзовые глаза блестели, но Йену не показалось, что у него жар, хотя он понимал, что при его неопытности вряд ли он сумел бы почувствовать это, прикоснувшись к нему рукой. Горничная отложила в сторону шитье, присела перед господами в реверансе, улыбнулась и вышла. Она не стала бы улыбаться, будь мальчик в опасности, подумал Йен.

– Прошу прощения, милорд, – сказал Трой, заметив, что лорд Марден запыхался. – Я не хотел вас беспокоить, по Эффи вернется с минуты на минуту, а мне нужно с вами поговорить.

У Йена точно гора с плеч свалилась. Он отошел в сторону, чтобы представить Карсуэлла.

– Вы были на той ду…

– На учебной стрельбе, – поправил его Карсуэлл. – Как нам известно, дуэли запрещены законом.

– Конечно, – сказал Трой, гордый тем, что стал участником этого мужского обмана. Но тут же все забыл и сказал: – Но тот слабоумный действительно выстрелил раньше времени.

– Да, я видел. Но будет лучше для всех, если вы об этом забудете.

Йену не понравилось, что мальчика призывают ко лжи. Он собирался поговорить с Троем наедине, когда тот немного окрепнет. А Карсуэлл тем временем продолжал:

– Я рад, что вам стало лучше, сэр. Вы всех нас перепугали.

– Я тоже испугался, – признался Трой. – Но лорд Марлей знал, что делать. Вот почему я должен поговорить с вами прежде, чем вернется Эффи, милорд. – Он смущенно посмотрел на второго джентльмена.

– Тогда я побуду в холле и свистну, когда она появится, – предложил Карсуэлл.

Трой кивнул, а Йен посоветовал другу поискать укрытие в соседней комнате, если он услышит, как кто-то скребет когтями, и ему дороги его сапоги.

– Это что же, у тебя в доме, кроме девственницы, находится еще и злой зверь? – насмешливо спросил Карсуэлл, направляясь к двери. Но ни Йену, ни Трою его шутка не показалась забавной.

– Об этом-то я и хотел поговорить с вами, милорд. Видите ли, моя сестра ради меня от многого отказалась. Ведь она могла уже не один год проводить сезон в Лондоне. Одна ее подруга пригласила Эффи пожить у нее и выезжать вместе с ней, но Эффи отказалась – из-за меня. Она уже могла бы быть замужем и иметь детей. Мне бы не хотелось, чтобы она жила далеко от меня, но я не думаю, что ей следует оставаться в доме нашего брата. Нехорошо, когда под одной крышей живут две женщины.

Йен вспомнил ссоры между матерью и сестрой.

– Да, нехорошо.

– А Уигги хочет жениться на ней, я знаю. Я выбрал бы его в самую последнюю очередь, если уж на то пошло, но…

– Но выбирать должна она, верно?

– Я знал, что вы поймете. Вы ведь не допустите, чтобы она погибла?

– Никогда.

Но мальчик еще не был в этом уверен.

– Я помню, что просил вас, милорд, присмотреть за моей сестрой, и, пожалуйста, не думайте, что я неблагодарный. Но может быть, я прошу слишком многого?

– Не думаю, что вы просите слишком многого от человека, считающего себя джентльменом. Я восхищен вашей заботливостью по отношению к сестре, особенно учитывая ваше состояние. Вы хороший брат, Ренслоу, и станете достойным человеком.

Бледные щеки Троя покраснели от похвалы.

– Да, здесь лучше, чем в доме у нашего дяди, но репутация Эффи под угрозой, а Уигги отступится, и наш брат узнает об этом…

– С репутацией вашей сестры ничего не случится. К обеду у нее будет почтенная компаньонка, клянусь вам.

Сложность заключалась в том – точнее, одна из сложностей, – что у Йена не было достойной компаньонки, чтобы соблюсти правила этикета, потому что ни мать, ни сестра не могли к нему приехать. Он поклялся, что отречется от них обеих сию же минуту и заявит, что он сирота, у которого нет ни матери, ни сестры.

Когда Йен и Карсуэлл спустились вниз и вошли в библиотеку, там их дожидался дворецкий. Халл доложил, что посыльные вернулись на взмыленных лошадях, но леди с ними не было. Графиня в Бате занемогла – у нее лихорадка. Леди Дороти не оказалось в ее доме в Ричмонде – она уехала осматривать хлопкопрядильные фабрики, чтобы собрать материал для статьи о применении детского труда, над которой работала.

– Родная сестра больше заботится об этих безымянных детях, чем обо мне! – бушевал Йен, в то время как его друг наливал им выпить. Конечно, он же сам заинтересовал ее тем, как идет реформа, и он действительно пользовался ее ценными сведениями, пытаясь что-либо сделать в парламенте, но почему ей приспичило бороться за реформы именно теперь, когда она ему понадобилась? Что же до матери, она всегда страдала от той или иной болезни, особенно когда ее просили отказаться от карточной игры, которой она посвящала два вечера каждую неделю.

Йен плюхнулся в кожаное кресло и провел рукой по волосам.

– Дьявол, мне нужна респектабельная женщина!

– Это совсем не в твоем стиле, старина.

– Ты о моих волосах?

Прическа самого Карсуэлла была, как всегда, безукоризненна.

– Нет, о твоих женщинах. Никогда не видел тебя ближе чем в десяти футах от добродетельной женщины, если не считать, конечно, твоей матери и сестры.

– Проклятие, я сейчас говорю не о флирте. Мне нужна дуэнья для мисс Ренслоу. К обеду. Ты, конечно же, знаешь женщину, которая может изображать из себя ехидну, всего лишь день-другой, пока моя сестра не вернется из Ричмонда.

Карсуэлл пожал плечами:

– Сожалею, но мои сестры воспитываются в деревне, моя мать умерла пятнадцать лет назад, одна из моих бабок слишком стара, а другая слишком зла, чтобы помочь кому-нибудь. А главное – она тебя терпеть не может.

– Это ты разбил ту дурацкую вазу, а не я!

– Да, зато у меня всегда был вид невинного благовоспитанного маленького джентльмена. А ты был неуклюжим здоровяком и тупицей.

– Я так и остался неуклюжим здоровяком и тупицей, который вносит путаницу в жизнь окружающих. Но ты пораскинь мозгами, дружище. Конечно, среди наших знакомых есть какая-нибудь замужняя женщина, которую можно было бы попросить пожить здесь.

Карсуэлл принялся полировать ногти о свой рукав.

– Я слышал, леди Пейдж ищет новое местожительство.

– Мона? Я на пушечный выстрел не подпущу эту шлюху к мисс Ренслоу! Мне следовало бы вызвать тебя на дуэль за предложение совершить подобное преступление против невинности. Я бы и вызвал, если бы не отказался от дуэлей раз и навсегда. Мона Пейдж и Афина Ренслоу. Это все равно, что швырнуть комком грязи в чистую стену.

– Да, но соседи и прохожие увидят, как хорошо одетая женщина выходит из экипажа, который стоит перед твоим домом. А больше ничего и не требуется.

– Ты, возможно, и прав, но что это за женщина? У нее самой запятнанная репутация. Думай, дружище. От этого зависит жизнь нескольких человек.

Карсуэлл задумчиво взял понюшку табака из табакерки, украшенной синими цветами из эмали.

– Нашел, – сказал он между двумя понюшками, – нужно одеть одну из твоих горничных в хорошее платье. Твоя мать или сестра, наверное, оставили здесь какие-то туалеты на всякий случай.

– Полные шкафы. Но…

– Вот и замечательно. Горничная прячет модное платье под своим простым плащом и идет к конюшне, как будто с каким-то поручением. Выезжает твоя карета, занавески опущены. Часом позже она возвращается как будто с почтовой станции, занавески раздвинуты, а внутри сидит твоя безупречно одетая горничная. Она выходит из кареты, ты встречаешь ее с таким видом, словно она – твоя тетка Эрментруда, покрытая вуалью от дорожной пыли, и репутация мисс Ренслоу под защитой. Эта дама, естественно, никого не принимает, потому что в доме есть больной.

– Но у меня нет никакой тетки Эрментруды, что известно каждому человеку в Лондоне.

– Хм-м… Это проблема. Твоя родословная документирована не хуже, чем у какого-нибудь арабского скакуна, участвующего на скачках в Дерби.

– А Уигги наверняка знает всю родню Ренслоу. И если бы в Лондоне у мисс Ренслоу были какие-то тетки или кузины, она жила бы у них. – Йен немного подумал, потом щелкнул пальцами. – Но держу пари, семью капитана Бичема он не знает. Возможно, существует какая-нибудь кузина или жена его товарища-офицера. Да, это годится! Карсуэлл, ты гений.

– У меня всегда было ощущение, что, прожигая жизнь, я попусту растрачиваю свои таланты. Мне следовало заняться сочинительством пьес, ты так не думаешь?

– Тут есть одна сложность. Горничные не умеют ходить и сидеть как леди, А вдруг девочка решит, что это шутка, и расскажет своим подругам? Тогда меня поймают на лжи, и я окажусь в еще более затруднительном положении.

– А ты найди пожилую горничную, это надежнее. Как насчет твоей экономки, миссис Берчфилд? Она готова ради тебя на все.

– Но она низенькая и тощая, как щепка. Платья моей сестры ей не подойдут.

– Это проблема. Леди Дороти очень высокая.

– Примерно твоего роста. У Дороти, конечно, нет и половины твоего чувства стиля, как и твоей склонности к драмам.

– Да, этого у нее нет, стало быть, она тоже не годится.

– Тут нужен хороший актер.

– Нет.

– И верный друг.

– Выдавать себя за лицо противоположного пола запрещено законом.

– Дуэли тоже запрещены. И не забудь, я взял на себя вину за разбитую вазу твоей бабки.

– Мне тогда было десять лет! И тебе тоже.

– А как насчет обезьянки в постели профессора Димсуорта? Меня выгнали на целый месяц за эту твою проделку. Уж не говоря о том, сколько раз ты пользовался моим домиком в Кенсингтоне для своих танцовщиц.

– Это были актрисы, а не танцовщицы.

Йен понял, что сопротивление друга слабеет, и продолжал наступать.

– И я выкупил те письма, которые ты от большого ума писал этой мегере, леди Карадерс.

– А разве я никогда не подставлял тебе плечо в трудную минуту?

– А разве не для этого существуют друзья?

Помолчав, Карсуэлл улыбнулся:

– Помнишь гнедого, которого ты выиграл у Грэма?

– Мерина? Гром и молния, это настоящее вымогательство!

– Нет, вымогательством было бы, попроси я твою пару гнедых. Согласен?

– Если останешься обедать с мисс Ренслоу и со мной, переодетый, чтобы ей не пришлось лгать Уигги или мальчику, гнедой мерин – твой.

– Договорились.

Они пожали друг другу руки в знак заключения сделки, но тут Карсуэлл вдруг ухмыльнулся:

– Из тебя никогда не получится хороший делец. Я сделал бы это и просто так.

– Подумаешь, – сказал Йен. – Я бы отдал тебе и пару гнедых.

Глава 8

Женщине нужен муж.

Аноним

Женщине нужен богатый отец, честный банкир и хороший дворецкий.

Жена анонима

– Вот и вы, мой дорогой, мой милый, – провозгласила леди Трокмортон-Джонс так громко, что ее было слышно чуть ли не на всей Гросвенор-сквер. Она вышла из сверкающего экипажа с желтыми колесами – лучшего наемного экипажа в Лондоне. Сама леди являла собой незабываемое зрелище – атлас гиацинтового цвета, пышная грудь в мехах, широкополая шляпка, украшенная перьями, вишенками и шелковыми фиалками; на вершине этого сооружения сидело чучело птицы. – Нет слов, чтобы выразить вам благодарность за то, что вы приютили осиротевшее дитя бедного капитана!

Леди Трокмортон-Джонс привлекла Йена к себе и расцеловала в обе щеки.

– Ты переигрываешь, черт побери, – прошипел граф на ухо леди Трокмортон-Джонс.

– А гнедой-то прихрамывает на ходу, – отозвалась шепотом леди, прикасаясь к губам носовым платочком.

– Еще чего, – возразил Йен, предлагая ей руку.

– И потом, ты ведь хочешь, чтобы мой приезд все заметили?

Лакеи Йена между тем уже разгружали сундуки леди, а также шляпные картонки, ковровые саквояжи и ящички с драгоценностями.

– Хорошая мысль, – согласился граф. – Я не подумал об этом. Теперь слугам будет о чем рассказать.

– Это стоит гнедых?

– Не совсем, но у меня есть охромевшая кобылка. Но чем же набиты все эти сундуки?

– Книгами, тряпками, бельем. Я решил, что пока я здесь…

Они вошли в дверь Мэддокс-Хауса. Если кто-то и собирался доложить о чем-то лорду Ренсдейлу или Уигги, он видел достаточно. Теперь леди Трокмортон-Джонс предстояло пройти осмотр прислуги, а также молодых Ренслоу. Ноздри дворецкого раздувались от неодобрения так, что маленькая повозка могла бы въехать в любую из них, как в ворота, но Халл поклонился и сказал:

– Добро пожаловать, сударыня. Я сообщу мисс Ренслоу, что приехала ее… как вы сказали, кузина?

– Кузина дорогого капитана, с другой стороны. – Пронзительный фальцет леди был слышен, должно быть, даже на кухне.

– Это с какой же стороны? – спросил Йен, когда Халл удалился.

– С правой, дорогой мальчик, с правого борта.

Леди Трокмортон-Джонс приветствовала Афину таким же образом, каким приветствовала графа, – сердечным объятием и поцелуем в обе щеки. Объятия продолжались, пока Йен не кашлянул.

– Как приятно познакомиться с вами, душечка, я столько слышала о вас от дорогого капитана!

– Простите, миледи, но капитан никогда не говорил мне о вас.

– Как это похоже на Барнабаса!

– Барнаби, – шепнул Йен, снова притворившись, будто закашлялся.

– Мы в шутку называем его Барнабас-Барнакл. И этот глупец намеревался устроить вам сюрприз в виде моего появления, когда вы приедете в Лондон, чтобы кто-то мог водить вас по лавкам.

Афина взглянула на уснащенную украшениями шляпу леди.

– Правда восхитительно? Я знаю, где можно найти похожую для вас, милочка. Разве это не удача, что я остановилась сегодня у дома моего кузена и узнала, где вы находитесь?

– Необыкновенно удачно, сударыня, – согласилась Афина. – Удивительное совпадение.

– Да, воистину. И, услышав об ужасной трагедии, которая случилась с племянником капитана, как я могла не написать, не предложить свою помощь? Когда дорогой граф ответил мне, приглашая остановиться в Мэддокс-Хаусе, чтобы оказать вам моральную поддержку, как могла я ответить отказом на столь великодушное предложение?

– Действительно, как? – пробормотал Йен, сунув в руку леди рюмку с миндальным ликером, чтобы та отпустила мисс Ренслоу.

Леди глотнула напиток, пахнувший фруктами, и закашлялась.

– Что это за пой… То есть что это за упоительный напиток?

– Я думаю, юный Ренслоу хочет с вами познакомиться. Вы не возражаете, леди Трокмортон-Джонс? Он будет спать спокойнее, зная, что у его сестры есть такая очаровательная, опытная компаньонка. То есть если вам не трудно подняться наверх?

Леди похлопала себя по облаченной в меха груди.

– Это всего лишь минутное недомогание. Конечно, мне хочется познакомиться с этим храбрым мальчиком. Я привезла ему книгу о скачках из своей библиотеки.

– Как вы добры! – сказала Афина. – И как удивительно, что у леди нашлась подобная книга!

– Ах, я думаю, мой покойный муж взял ее у кого-то и забыл вернуть.

Йен скрипнул зубами. Теперь его драгоценная книга будет принадлежать мальчику.

– Ваш покойный муж тоже был морским офицером, как и мой дядя? – спросила Афина.

– Нет, он был просто богатым и благородным джентльменом. Именно то, что необходимо девушке.

При виде шляпки Трой прищурился, но потом приветствовал леди с серьезной любезностью:

– Благодарю вас за книгу, миледи. Здесь у меня только старые школьные учебники. И еще благодарю за то, что вы приехали присматривать за моей сестрой.

– Не стоит благодарности, мой мальчик. Это доставит мне удовольствие.

Йен никакого удовольствия не испытывал. Ему не нравилось, как леди Трокмортон-Джонс держит за руку мисс Ренслоу и наклоняется к ней. Не нравилось, как эта старая леди втягивает в себя запах сирени, исходящий от Эффи, и как протянула руку, чтобы заправить ей за ухо легкую прядку белокурых волос.

– Полагаю, обед будет подан с минуты на минуту.

За обеденным столом он поместил компаньонку на почетное место напротив себя. Справа от себя усадил мисс Ренслоу.

– О нет, нет, это не годится! – резко вскрикнула леди Трокмортон-Джонс. – Как я смогу узнать мою дорогую юную родственницу? – Она велела лакею поставить свой прибор слева от лорда Мардена. – Так будет лучше, верно? Теперь мы сможем поболтать и обсудить ваш гардероб, моя дорогая Афина.

Афина была одета в муслиновое платье с узором в виде веточек, простого, но красивого фасона. За ленту, поддерживающую ее зачесанные кверху волосы, она заткнула несколько фиалок и выглядела именно такой, какой и была, – приятной сельской барышней. Йену не хотелось бы, чтобы она изменила облик. Он сердито глянул на свою новую гостью и поднял бокал, чтобы тостом остановить этот разговор.

– За Троя и его выздоровление!

После этого он стал следить за тем, чтобы лакей постоянно подкладывал еду на тарелку леди Трокмортон-Джонс: если она будет непрерывно жевать, ей будет некогда болтать о моде и вычурных украшениях. Йен заметил, что Афина старается не смотреть на свою родственницу, занятую едой.

– Женщины, которые любят поесть, меня всегда восхищали. Вы должны согласиться со мной, леди Трокмортон-Джонс.

Жевание прекратилось, и напудренные щеки леди вспыхнули.

– Ну конечно, – сказала она, вспомнив о своем фальцете, который как-то исчез во время ее резкой обличительной речи по поводу женских декольте. – Я высоко ценю хорошую кухню. Моя кухарка отнюдь не так талантлива, как ваша, лорд Марден. Передайте от меня похвалу на кухню. А сегодня я даже не успела попить чаю, укладывая багаж.

– Понятно. Но оставьте место для взбитых сливок с вином.

– Ах, я их очень люблю.

– Почему-то я так и подумал и велел повару приготовить их.

– Милый, милый мальчик, – сказала леди, похлопав Йена по руке. – А теперь об этих пастельных тонах, которые считаются модными у молодых леди…

После обеда Афина встала, собираясь уйти. Леди Трокмортон-Джонс и лорд Марден тоже поднялись.

– Мы оставляем вас, милорд, с вашим портвейном и удаляемся в гостиную, – сказала Афина.

Йен поклонился.

– Я выпью маленький стаканчик, покурю и сразу же присоединюсь к вам.

Леди Трокмортон-Джонс с такой тоской смотрела на графин с портвейном, что Йену стало жаль друга, чья правая грудь сползла к самой талии.

– С другой стороны, мне не хотелось бы пропустить ни минуты из вашего блестящего разговора. Прихвачу-ка я бутылку с портвейном с собой в гостиную. Вы позволите, леди Трокмортон-Джонс?

– Охотно, дорогой мальчик. Вы очень внимательны. Я, право, люблю пропустить глоточек время от времени. Я научилась этому у своего дорогого покойного мужа, да упокоит Господь его душу.

– Аминь.

Афина улыбнулась:

– Я, пожалуй, пойду к брату. Не хочется оставлять его надолго. Еще раз благодарю вас, леди Трокмортон-Джонс, зато, что вы пришли мне на помощь, и вас, лорд Марден, за то, что вы такой щедрый хозяин. Увидимся за завтраком, да? Кажется, Халл сказал, что завтрак подают в восемь.

– В восемь… утра? – спросила пожилая леди, поперхнувшись. – Черта с два. То есть, видит Бог, леди должна много спать, чтобы сохранить красоту. А потом я должна приготовиться к визитам, которые мне необходимо нанести, и побывать в своем банке. Я очень люблю вздремнуть во второй половине дня. Так что мы увидимся за обедом, милочка.

Афина присела в реверансе.

– Буду с нетерпением ждать. Спокойной ночи.

* * *

– Эффи, а ты знаешь, что от твоей компаньонки пахнет табаком?

– Да, и ей нужно бриться. Она очень забавная, правда?

– Забавней некуда, – сказал Трой, посматривая на книгу, лежавшую на столике рядом с кроватью. – И почти такая же славная, как мистер Карсуэлл.

– Именно так я и подумала.

– Но не такая славная, как лорд Марден.

Афина не была уверена, что кто-то может быть таким же славным, как их хозяин, тем более в глазах Троя, который склонен идеализировать людей. Брату нужно спать, сон ему необходим; но Трой пришел в такой восторг, что и подумать не мог о сне. Хорошо еще лоб у него холодный, подумала Афина, приложив к нему ладонь. Она знала, что это может измениться через минуту, но теперь пусть поболтает немножко.

– Он тебе нравится, да? – спросил Трой.

– Лорд Марден? Конечно.

– Нет, я хочу сказать – он тебе нравится?

– Что за навязчивая мысль засела у тебя в голове, малыш? Или мозги у тебя перетряхнуло при падении?

– А может, я стал умнее?

– А может, ты стал слишком умен, на свою беду. Мои чувства к графу не имеют значения. Его сиятельство недосягаем.

– Не понимаю почему. Наш отец – титулованный джентльмен.

– Всего-навсего виконт со скромным земельным наделом. Графу нужна богатая невеста.

– Но у тебя приличное приданое. Иначе Уигги тобой не заинтересовался бы.

– Моя доля – просто крохи по сравнению с тем, что имеет половина молодых леди в кругах, где вращается его сиятельство. То, что кажется состоянием какому-нибудь викарию, для набоба – всего лишь грош. Ты не видел Мэддокс-Хауса, здесь все наилучшего качества. Шедевры и сокровища заполняют каждую нишу. Не сомневаюсь, что конюшни лорда Мардена обставлены лучше, чем Ренслоу-Холл.

– Но ты так хороша собой, что вполне можешь понравиться даже герцогу.

– И у меня есть самый лучший и преданный из всех братьев на свете. Но граф обращается со мной как с ребенком.

– Уже нет. Я видел, как он смотрел на тебя ночью, когда ты была в своем лучшем платье и красиво уложила волосы.

– Он просто удивился, что я так хорошо выгляжу, потому что считает меня жалким цыпленком.

– Не такая уж ты маленькая, Эффи, – сказал Трой. – И потом, наша матушка была гораздо моложе нашего отца, когда они поженились. Держу пари, граф моложе, чем был наш отец в то время.

– Как это мы с тобой перескочили от разговора о том, нравится ли мне граф, к возможности выйти за него замуж? После двух дней знакомства? Не нужно строить воздушные замки, в которых мы станем с тобой жить, Трой, потому что его сиятельство не согласится на меньшее, чем настоящий бриллиант. Я имею в виду его жену. Он выберет себе женщину, которая обладает титулом, необыкновенно богата, получила образование в самой лучшей школе – если только его семья уже не нашла ему достойную невесту. У ее семьи должны иметься связи среди политиков либо земли, которые граничат с землями графа. Она должна принадлежать к его кругу, быть знакомой с его друзьями, уметь в совершенстве принимать гостей.

– Просто тоска зеленая. Получается что-то вроде жены Ренсдейла Вероники.

Афина пропустила мимо ушей эти пренебрежительные слова по адресу их богатой, образованной и раздражительной невестки.

– Ты полагаешь, малыш, что лорд Марден ищет жену, и это не подлежит сомнению. В конце концов, какая женщина откажет ему, если он сделает ей предложение? Ему удалось так долго оставаться холостяком, и кажется, он наслаждается своей свободой, если хотя бы половина того, что о нем говорят, – правда. Поверь, он не изменит своего образа жизни ради такой, как я.

– Но он тебе нравится? – не унимался Трой.

– Да, глупыш. Мне нравится граф. Очень нравится. Слишком нравится, с опаской подумала она, потому что все, что она сказала Трою, правда. Однако Афине оставалось о нем только мечтать.

– Кажется, все получилось. – Йен готовился лечь спать, а камердинер Хопкинс собирал предметы его туалета, которые он разбросал где попало.

– Благородная попытка, милорд, – согласился Хопкинс. Они не могли не подключить к их представлению камердинера, поскольку нельзя было обратиться к какой-либо горничной с просьбой зашнуровать корсет на Карсуэлле или набить его лиф.

– Но все же в вашем голосе слышится сомнение.

Хопкинс проверял, нет ли на фраке его сиятельства какой-нибудь пушинки или, не дай Бог, собачьей шерсти, прежде чем повесить его в шкаф. Он рассматривал фрак и ничего не отвечал.

– Оставьте фрак, Хопкинс. Вы находились в холле для слуг. Получилось у нас или нет?

– Я сказал бы, что получилось, сэр, если бы лакей, в чьи обязанности входит выгуливать собачку, не увидел леди Трокмортон-Джонс.

– Ну и что же? Леди захотелось подышать свежим воздухом.

– Она находилась в саду, рядом с воротами, ведущими на конюшню.

– Прекрасно, она любит лошадей. Ей хотелось посмотреть, хорошо ли их обиходили на ночь.

– Простите мою вульгарность, сэр, но лакей сообщил, что эта леди пописала в саду.

– Ах, она искала туалет, но заблудилась, а ждать ей уже было невозможно. Понимаете, она ведь из деревни, там нет современных удобств, а она слишком скромна, чтобы попросить кого-нибудь принести ей ночной горшок.

– Она задрала юбки, чтобы облегчиться.

– Разумеется. Что в этом необычного?

– В стоячем положении, перед деревом? Мало того, тот же лакей рассказал всем, что пока юбки у леди Трокмортон-Джонс были подняты, он увидел сапоги. Собачка тоже их увидела, а вы знаете, что она питает отвращение к обуви джентльменов.

– Проклятие! Я же сказал Карсуэллу, чтобы он втиснул ноги в туфли Дороти, как бы они ему ни жали. Теперь я, вероятно, должен ему пару сапог?

– Не только.

– Лакей все рассказал остальным слугам.

– Это была слишком великолепная шутка, милорд.

Но Йену было не до шуток.

– Я погиб.

– Опрокинут, выброшен на мель, пошел ко дну. Да, я полагаю, что так можно обобщить положение дел, сэр. Или, если вы преследовали другую цель, вы могли бы счесть себя упавшим под откос, перевернутым, разбитым. На ринге вы могли бы…

– Да, я понял. – Йен взял у Хопкинса фрак, но сапоги не надел. – Пойду посмотрю, как там мальчик. Если мне повезло, а последнее время мне ужасно не везет, никто еще не сообщил юному Ренслоу о нашем маскараде. Если лакей все разболтал мальчику, я ему голову оторву.

– Прислуга не станет передавать сплетни молодому человеку.

– Хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы Трой подумал, будто бы я не сдержал слово.

– Хотя вы его и не сдержали? – Хопкинс считал, что имеет право задавать вопросы, поскольку прислуживал графу с тех пор, как тот учился в университете. – Впрочем, это не ваша вина.

– Вся эта путаница произошла по моей вине! Кажется, единственное крушение, в котором я не виноват, – это последнее поражение нашей армии на Пиренеях.

– А также в тумане, милорд. Никто не считает вас настолько злонамеренным.

– Благодарю вас, Хопкинс. Мне немного полегчало от ваших слов.

– Не стоит благодарности, милорд.

Афина сидела рядом с кроватью брата. Проклятие! Этого следовало ожидать. И она плакала. А юноша лежал неподвижно. Господи, только не это!

– Он не?.. – Йен не мог выговорить это слово.

– Он спит.

– Но ему не хуже? – Граф коснулся руки юноши и почувствовал, что кожа у него не горячая, не холодная и не липкая.

– Нет, кажется, он все в том же состоянии. Врачи считают, что он пошел на поправку. У него боли, но жара нет, он все понимает, поэтому они решили, что сотрясения мозга у него не было. Они разрешили ему принимать маленькие дозы опия. Теперь он будет спать лучше, нервы у него успокоятся.

– Но вы плачете? Почему?

Афина вытерла глаза носовым платком.

– Нет, я не плачу. Я никогда не плачу.

Прошлой ночью она тоже плакала. Йен видел, что у нее распухшие глаза, красные пятна на бледных щеках, покрасневший нос. Мисс Ренслоу не принадлежала к тем женщинам, которые выглядят привлекательными в горе. Выглядела она ужасно, так же ужасно, как чувствовал себя Йен.

– Если вы не плакали, быть может, у вас прилив крови?

– Нет, я прекрасно себя чувствую. Благодарю вас, – добавила она, шмыгнув носом.

– Значит, вы очень устали и переволновались из-за вашего брата. Горничные могут сидеть с ним всю ночь, если он спит так крепко. Я могу не ложиться спать, чтобы проследить, примет ли он болеутоляющее.

– Нет, я не устала. Я поспала сегодня во второй половине дня.

Он сдался.

– Значит, вы плачете потому, что наш жалкий план провалился?

– План был вовсе не жалкий. Он был великолепен!

– Но вашу репутацию он не спас, потому что слуги поняли, что это маскарад. Мне так жаль, дорогая. Моя матушка больна, сестра в отъезде, и ни Карсуэлл, ни я не могли придумать, где найти женщину достаточно приличную – то есть другую женщину, которая могла бы появиться так быстро. Завтра я найму приличную компаньонку через какое-нибудь агентство. Это единственное, что я могу сделать. Клянусь, я не хотел вас расстраивать.

– Я знаю. Именно поэтому и плачу.

– А не из-за того, что скажет Уигги, когда все узнает? Или ваш старший брат?

Она покачала головой и снова заплакала.

– Из-за того, что до сих пор никто не пытался мне помочь. Понимаете, я одна боролась за Троя, настояла на том, чтобы его показали хорошим врачам, а не деревенским лекарям. Я постоянно сражалась с Вероникой, чтобы со слугами лучше обращались, и с Ренсдейлом, чтобы он не поднимал плату арендаторам. Но никто никогда не боролся за меня. Никто не стал на мою сторону, когда жена брата уволила мою любимую гувернантку, никто не требовал, чтобы Вероника знакомила меня с подходящими джентльменами. Мой брат слишком скуп, он просто послушное орудие в ее руках. Дядя редко бывает дома – он постоянно в плавании. А Трой слишком юн.

– Значит, за вас некому вступиться?

– Некому. Вы сделали все, что могли, чтобы защитить никому не нужную репутацию почти незнакомой вам женщины. Я плачу не потому, что моя репутация запятнана, а потому что вы приняли все это так близко к сердцу.

– А как же иначе? Ведь это я во всем виноват.

– Нет, вы самый добрый человек на свете.

Добрый? Йену захотелось хорошенько встряхнуть девушку и крикнуть, что он негодяй, ранивший ее брата. Видит Бог, он во всем виноват. Его нужно вздернуть на виселице, и, может, так оно и будет. Он груб, он скотина, он настолько труслив, что боится ей все рассказать. Она станет презирать его. И оба станут в два раза несчастнее.

– Я…

– Простите, если я сказала что-то не так, милорд. Вероятно, я просто устала. Пойду посплю.

Йен был прав, опасаясь, что Афина, оставшись одна в своей комнате, будет оплакивать мечты, которым не суждено сбыться.

Глава 9

Мужчине жена не нужна.

Аноним

Мужчине жена не нужна, если у него есть повар, дворецкий, камердинер, экономка, любовница и собака. В противном случае он будет несчастен.

Жена анонима

На следующий день рано утром явился мистер Уиггз. Афина предвидела его визит. Господа завтракают, сказал ему дворецкий. Уиггз привык, что ему предлагают позавтракать с лордом и леди Ренсдейл, поэтому был оскорблен вдвойне.

В то же утро он пришел попозже. Афина знала, что так и будет, и встретила его в гостиной. Как только Уиггз уселся и ему подали чашку чая и тарелку с бисквитами, он стал читать ей нотацию. Афина и это предвидела.

Она слушала его вполуха, думая, не дать ли Трою еще одну дозу опия, приедет ли в Лондон мать графа. Позволит ли ей дядя Барнаби остаться в его в доме после того, как Трой поправится, запретит ли Спартак вернуться домой своей падшей сестре. Не придется ли ей искать место компаньонки или гувернантки.

– Говорю вам, я просто в ярости.

Афине вовсе не хотелось искать место. Но она села прямее и стала слушать внимательнее. Очевидно, Уигги уже высказал свое возмущение. Его бульдожья физиономия побагровела.

– Да?

– Любой человек с принципами пришел бы в ярость.

– Согласна с вами.

– Ложь, выдумки и нескромное поведение. Я потрясен. Не ожидал, что вы способны на это, мисс Ренслоу.

– Не ожидали? Но я же не знала, что они собираются… О чем, собственно, вы говорите, мистер Уиггз?

– Неужели вы настолько привыкли лгать, что сами этого не замечаете? – Он повысил голос. – Вы явно не та женщина, за какую я вас принимал, и явно не подходящая жена для священнослужителя. Не верю, что вы являетесь хорошим примером для юного Ренслоу, так и скажу лорду Ренсдейлу.

Терять Афине было нечего, и она спросила:

– Чего вы от меня хотите? Чтобы я покинула моего братика?

– Вашего братика? Этот юный дьяволенок заслуживает порки, и я сообщу об этом Ренсдейлу, как только юнец поправится. Вы всегда просили относиться к вам снисходительно, но на сей раз вы оба зашли слишком далеко. И я так и не узнал бы об этом, если бы не зашел нынче утром к вашему дяде.

– К моему дяде? Ах вот что вас так возмутило.

– Возмутило? Я охвачен ужасом и отвращением. Я по крайней мере убедился, что у вас в действительности имеется такой родственник. Вы сказали мне, что он болен. Он лежит в постели, сказал мне юный Ренслоу. Но его даже нет в Лондоне, вот что сообщила мне соседская служанка!

– Он скоро приедет. Военно-морское министерство ждет возвращения его корабля…

– Представьте себе мое смятение, когда я зашел посоветоваться с капитаном относительно переезда вас и вашего брата из этого дома с запятнанной репутацией. И признаюсь, я намеревался поговорить с капитаном о более личных вещах. Слава Богу, что я этого не сделал!

– Вы и не могли поговорить с дядей Барнаби, если его нет дома, не так ли?

Ее неуместная попытка пошутить вызвала еще большую ярость у Уиггза. Его кадык запрыгал, рот скривился, а голос стал громче, теперь он говорил совсем как проповедник с кафедры. Без поддержки лорда Ренсдейла он, вероятно, никогда не получит такой кафедры, равно как и приданого мисс Ренслоу. Теперь он терял и то и другое. Неудивительно, что он вышел из себя.

– Дело в том, что его вообще не было дома все это время, клянусь всем святым! Я мог бы никогда не обнаружить этот факт, если бы не служанка, которая подметала крыльцо соседнего дома. Вы лгали мне, мисс Ренслоу, – кричал он, – лгали, глядя в глаза, лгали, чтобы иметь возможность жить в Лондоне и весело проводить время!

– Весело? Я жила в Лондоне для того, чтобы проконсультироваться у хороших врачей относительно здоровья моего брата и чтобы показать Трою город, пока мы здесь. Я знала, что вы этого не одобрите, поэтому решила избежать споров и не говорить вам об отсутствии дяди. Вы говорите так, будто я гуляла по Дарк-Уок в Воксхолле или примеряла подвязки на Бонд-стрит. Я не купила ни одного романа, потому что знала, что вы их презираете. Да, Трой лгал вместе со мной, потому что мы не хотели возвращаться домой в тот же день, когда приехали, мы наконец-то обрели полную свободу и могли узнать хоть что-то об этом мире. Я не считаю это аморальным поступком, сэр. И если бы вы, мистер Уиггз, не были таким упрямым, таким бесчувственным, нам не пришлось бы выдумывать болезнь дяди Барнаби.

– Как, значит, это я виноват в том, что вы обманули и меня, и виконта Ренсдейла, который облек меня полномочиями опекать его подопечного? Хм… Это очень по-женски – клеветать на человека вместо того, чтобы признать свои ошибки.

– Я признаюсь во многих своих глупостях, но вольное поведение мне несвойственно.

– Но все же вы поселились здесь, в доме известного подвесы.

– Не по моему желанию, этого вы не можете не признать. Или вы полагаете, что я устроила ранение моего брата, чтобы привлечь к себе внимание лорда Мардена и получить возможность участвовать в его грубых и распутных оргиях или чем там занимаются распутники?

– Ни в коем случае не в грубых, дорогая, – сказал граф, входя в комнату. Его сжатые кулаки говорили о крайнем негодовании. Он поклонился мисс Ренслоу, повернувшись спиной к негодяю, осмелившемуся кричать на нее в его собственной гостиной. – Распутник, пользующийся успехом у женщин, никогда никого не обижает.

Афине было стыдно, что его сиятельство видел или слышал, что она препирается с Уиггзом, словно торговка рыбой. Лицо у нее пылало – ведь она назвала графа распутником.

– Прошу прощения, милорд. Мне не следовало выражаться столь резко.

– Никто и не ждал, что вам известно что-то о распутниках и оргиях, слава Богу. У вас какие-то проблемы?

– Хм… Да, проблемы. Мисс Ренслоу показала себя особой менее чем достойной.

Йен повернулся, чтобы посмотреть на Уиггза, который принялся презрительно хмыкать вместо того, чтобы фыркать. Йен потянул ленточку, на которой висел его монокль, и поднес его к глазу. Он медленно оглядел наставника, начиная с его волос, разделенных надвое пробором, и кончая пыльными башмаками. Под его испытующим взглядом Уиггз переминался с ноги на ногу. Не сказав ни слова, Йен добился своей цели: женщина под его крышей, под его покровительством выше подозрений и явно выше обвинений, исходящих от такого низкого образчика рода человеческого.

– Я нахожу, что мисс Ренслоу достойна восхищения во всех отношениях, начиная с ее преданности брату и кончая ее любезным обращением с моей прислугой. Леди в подобных обстоятельствах не должна подвергаться нападкам за то, что следует своим моральным принципам. – Особенно в его доме, что подчеркнула его поднятая бровь.

– Даже… хм… если она прибегает ко лжи? А что будет дальше? Воровство?

– Полагаю, мне придется поставить сторожа при моем фамильном серебре.

– Вы можете шутить сейчас, милорд, но покажется ли вам забавным, когда свет отвернется от мисс Ренслоу? В качестве ее семейного духовного наставника я считаю необходимым указать ей на ее ошибки и недостойное поведение.

– Что вы и сделали, пространно и красноречиво. Мисс Ренслоу никогда не станет мишенью общественного осмеяния.

– Будучи под защитой какой-то женщины, о которой никто никогда не слышал? Леди Трокмортон-Джонс? Хм… Насколько мне известно, это такая же выдумка, как и присутствие капитана в Лондоне.

– Уверяю вас, эта леди вполне реальна. И моя мать, как только представится возможность, приедет сюда.

– Тогда где же находится эта родственница капитана? Если она печется о репутации мисс Ренслоу, ей полагается находиться сейчас здесь, в этой комнате.

– Как, в то время, когда мисс Ренслоу принимает своего семейного, как вы выразились, духовного наставника?

– В то время, когда она пребывает одна в доме известного… – Уиггз не произнес оскорбительного слова. – Но что за компаньонку вы ей нашли?

– Вполне приемлемая дуэнья, которая знает, что ее подопечной не грозит никакое бесчестье в моем доме.

– Мне бы хотелось самому познакомиться с этой женщиной, дабы убедить лорда Ренсдейла, что его сестра не навлекла на себя позор.

Афина стала между мужчинами.

– Теперь вы перешли на грубости, мистер Уиггз. Хозяин дома прилагает все усилия, чтобы мне было удобно. У вас нет причин для столь гнусных подозрений. Возможно, моя выдумка насчет дяди Барнаби вызвала у вас недоверие ко мне, но, поверьте, его сиятельство не заслуживает вашего недоверия.

Йен шагнул к двери, дав понять Уиггзу, что ему следует покинуть комнату.

– Моя дорогая мисс Ренслоу, благодарю вас за героические попытки, но я сам могу постоять за себя. – Он подмигнул ей и прошептал: – И за вас тоже.

Уиггз хмыкнул в очередной раз, но продолжал гнуть свою линию:

– Вы не ответили на мой вопрос. Где находится леди Трокмортон-Джонс? Я должен засвидетельствовать ей свое почтение.

– Она спит, поскольку провела несколько часов у постели юного Ренслоу, тогда как вы, должен заметить, не выразили желания сделать это. Непременно внесите это в ваше донесение виконту Ренсдейлу, Уиггз.

Уиггз фыркнул и что-то пробормотал, но все же предложил, хотя и с запозданием, посетить своего подопечного в его комнате. Ведя его к лестнице, Йен предложил мисс Ренслоу пойти поспать, как это сделала ее компаньонка, и добавил:

– Нет, я ни в коем случае не хочу сказать, что вы должны лечь спать в комнате этой женщины, видит Бог! Только то, что вы сами должны отдохнуть. – После чего он громко выразил удивление, почему это мелкие умы сразу видят что-то подозрительное в любой мало-мальски необычной ситуации. Почему испытывают удовольствие, если удается запятнать чью-либо репутацию?

– Я вовсе не испытываю удовольствия, уверяю вас, – возразил Уиггз, и Йен ему поверил. Ведь на кон поставлено приданое и приход, не говоря уже о самой Афине, хотя этот губошлеп и не заслуживает такой жены.

Уиггз запыхался, едва поспевая за его сиятельством вверх по мраморным ступеням.

– Моя репутация незапятнанна, поэтому одинокие женщины могут находиться в моем обществе, не навлекая позора на свое доброе имя. Однако я узнал, что в прошлом мисс Ренслоу мне лгала. Что же я должен думать, по вашему мнению?

– Разумеется, вы должны думать о божественном спасении, совершая добрые поступки, неся веру язычникам. То есть я полагаю, что именно этим занимаются священнослужители, а не обличением невинных женщин.

И юношей.

Йен сообщил, что Трой слишком слаб и не сможет выслушать более трех предложений из речи, в которой Уиггз станет обличать ложь. Юноша несколько раз застонал, слабо улыбнулся в знак благодарности и медленно закрыл глаза. Но как только граф и преподобный вышли, снова принялся рассматривать книгу о лошадиных бегах, которую принес мистер Карсуэлл.

Афина ждала возвращения его сиятельства в гостиной, чтобы осведомиться о его намерениях. Не о тех намерениях, которых, как она знала, не существует, а о том, как он собирается поступить с мистером Уиггзом. Ей пришлось признаться в обмане и покончить с этим. Да, она живет одна в притоне разврата, где нет никого, кроме больного юноши и пройдохи в юбках. Но граф подмигнул ей и нагромоздил целую кучу вранья для Уиггза. И теперь ей хотелось узнать, какой фортель задумал он на этот раз, как говорят конюхи, и какую роль предстоит сыграть в этом ей. Она слышала, как дворецкий прощается с мистером Уиггзом, но лорд Марден не появлялся. Он вышел через садовые ворота, торопясь найти лошадь, а потом Карсуэлла.

Йен обнаружил друга в «Уайтс».

– Здесь холодно, тебе не кажется? – спросил он, садясь рядом с Карсуэллом в кожаное кресло и держа в руке бокал с вином.

Карсуэлл предложил ему сигару, от которой Йен отказался.

– Холодно? Нет, вовсе нет.

– Значит, это замерзает преисподняя. Я пригласил к обеду этого чудака Уиггза.

– Господи! Зачем?

– Потому что он чуть было не обвинил меня в том что я соблазнил мисс Ренслоу. Если я не смогу его переубедить, он решит, что она пала. Мне нужно дать обед, чтобы он увидел, что она не скомпрометирована.

Карсуэлл выпустил колечко дыма над головой Йена.

– Что ты и вознамерился сделать.

– Пожертвовав моими гнедыми.

– Ах! Но ты же сказал, что слуги все знают.

– В этом году Рождество в Мэддокс-Хаусе настанет рано.

– Шантаж? Ну-ну…

– Нет, это просто награда за все дополнительные труды, связанные с гостями. Ухаживать за больным – это тягостный труд, выходящий за рамки чувства долга.

– А у тебя так мало слуг, и они так перегружены работой.

Все знали, что Йен держит в два раза больше слуг, чем это необходимо, только чтобы у людей была работа.

– Вот именно. Если хорошо обращаться со слугами, они будут лучше служить.

– И будут тебе преданы.

– Надеюсь, черт побери.

Афина не понимала, зачем нужно пройти через такое испытание. Рано или поздно мистер Уиггз узнает об обмане. Если рано – он рассердится; если поздно – выйдет из себя. Если их не выдадут слуги, леди Трокмортон-Джонс может выругаться или поклониться вместо того, чтобы сделать реверанс. Не дай Бог, она опять забудет побриться.

– Где ваш инстинкт игрока, мисс Ренслоу? Есть шанс, что Уигги никогда не поймет, что это маскарад, – объяснил Йен. – И мы повторим представление, и когда наконец-то прибудет моя матушка, он не посмеет устроить скандал.

– А тебе следовало бы переехать в гостиницу в тот момент, когда мисс Ренслоу переступила твой порог, но ты этого не сделал, – добавил Карсуэлл. В этот вечер на нем было надето атласное платье цвета зеленого лимона, такой же тюрбан с фальшивыми локонами, прикрепленными на лбу, и огромная, тоже фальшивая, бриллиантовая брошь на груди. Стразовая булавка ранее служила пряжкой для ботинок. Изящные туфельки принадлежали сестре Йена, они жали ногу немилосердно, поэтому леди Трокмортон-Джонс была в дурном настроении.

– Но ведь это дом лорда Мардена, – сказала Афина, – и он так много сделал для моего брата.

– И был совершенно слеп, – пробормотал Карсуэлл. В этот вечер никто не принял бы Афину за ребенка. Ее новая горничная была тщеславна и мечтала пойти в услужение к какой-нибудь леди, а пока практиковалась на мисс Ренслоу. Белокурые волосы Афины были уложены на верху головы, сквозь пряди была пропущена жемчужная нитка. Ее просторное платье цвета слоновой кости было переделано так, что облегало гибкую фигуру. Вырез платья был сделан больше, кружева, оторачивающие его, отчасти были сняты; украшений на платье стало меньше, зато теперь было видно больше, тела. Когда Афина выразила свое беспокойство относительно нескромности этого выреза, горничная заверила ее, что слегка приоткрытая грудь – последний крик моды.

Афине казалось, что груди у нее совсем нет, и большая часть этой отсутствующей груди оказалась на виду. И еще ее тревожило, что мистер Уиггз, увидев ее в таком наряде, решит, что она теперь стала дамой полусвета. Но ведь он уже и так думает о ней самое дурное, так почему же ей не показаться во всей красе на обеде у графа?

Лорд Марден явился во всей своей красе. Хопкинс приложил особые усилия, чтобы его господин был одет по последней моде. Темные кудри Йена были тщательно причесаны, шейный платок завязан восточным узлом. Афина старалась не смотреть на его широкие плечи или – что еще хуже – мускулистые ноги, обтянутые панталонами. Она облизнула внезапно пересохшие губы.

Йен вздохнул. Он был слеп? Он был бы, кроме того, глухим и немым, если бы не заметил, что маленькая Афина Ренслоу – сложившаяся женщина. Она, возможно, сама не знает о силе своего очарования, но любой мужчина вполне это сознает. Йен почувствовал, что каждая капля его крови приливает к тому месту, где ей совершенно нечего делать, и разозлился на себя. Он совершенно не так должен реагировать на девушку, чью репутацию и невинность вознамерился защитить и сохранить! Ему даже не следовало бы смотреть на эти холмики цвета сливок, открываемые скромным вырезом ее лифа. И на ее язычок, высунувшийся, чтобы смочить ее мягкие губы. И на золотистый локон, падающий ей на щеку. Он снова вздохнул.

Не важно, на чем задержался его взгляд. Важно, на что смотрел мистер Уиггз. Он вошел в гостиную, где все дожидались, когда подадут обед, поклонился хозяину дома и своей бывшей нареченной, а затем сердито глянул на трепещущие ресницы и расшитый бисером бюст леди Трокмортон-Джонс.

Афина и Йен переглянулись, готовые признать свое поражение, готовые к взрыву. Уиггз отвернулся от матроны, увенчанной тюрбаном, и повернулся к Йену, выставив вперед челюсть.

– Не знаю, какую шутку вы задумали, сэр, или что вы надеялись уладить, сделав меня мишенью ваших насмешек, но у вас ничего не получится.

– Я…

Уиггз не дал лорду Мардену продолжить. Он ткнул пальцем в предполагаемую компаньонку Афины и выпалил:

– Ей-богу, никакой леди Трокмортон-Джонс не существует. Во всей Англии нет знатной семьи под такой фамилией, она не занесена в справочник Дебретта, неведома геральдической палате. Не является ли эта особа одной из ваших любовниц, или это просто актриса, которую вы наняли, чтобы сыграть этот фарс?

– Его любовниц? – переспросила Афина, пряча испуганное хихиканье за носовым платочком.

– Просто актриса? – вопросил Карсуэлл. – В моем подведении нет ничего простого.

Но тут поднял руку Йен.

– Вы разоблачили нас, сэр. – Он уже приготовился взять всю вину на себя, признаться во всем, но его остановило хихиканье Афины. Все в порядке, все дело в ней. Погибнет она. Поэтому Йен сказал: – Вы правы, вы слишком проницательны и не могли не обнаружить наш маленький обман.

Уиггз не знал, распустить ли ему хвост или начать разглагольствовать насчет «маленького» обмана. Он ограничился хмыканьем, и Йен продолжил:

– Дело в том, что я придумал леди Трокмортон-Джонс, чтобы сохранить в тайне ее настоящее имя.

– Вот как? – спросила Афина. Йен посмотрел на нее и сказал:

– Прошу прощения, но вам, моя дорогая, мы тоже не могли сказать правды, потому что ее высочество была обеспокоена тем, что вы будете относиться к ней слишком почтительно, если узнаете правду.

– Ее высочество? – Мистер Уиггз вытаращил глаза, челюсть у него отвисла.

– Ее высочество? – заморгала Афина.

– Ее… – начал было Карсуэлл, но Йен наступил ему на и без того ноющую ногу. – Я хочу сказать: ведь вы, милорд, поклялись ничего не говорить.

– Но кому же нам доверять, как не мистеру Уиггзу, священнослужителю?

– Действительно, кому? – переспросила леди Трокмортон-Джонс с пронзительным хихиканьем. – Полагаю, теперь вы можете рассказать ему и все остальное. Уверена, вы разожгли его любопытство. – Карсуэлл добавил так тихо, что его слышал только Йен: – И мое тоже.

Граф нахмурился, но поклонился – достаточно низко, как полагается кланяться особе королевской крови.

– Мисс Ренслоу, мистер Уиггз, я с большим удовольствием познакомлю вас с ее высочеством, австрийской принцессой Хедвигой Зифтцвейг. Она приехала в Англию инкогнито с секретной миссией по поручению своего брата, желающего заключить союз с нашей страной, которая борется с корсиканским чудовищем. Если сведения о ее неофициальном визите выйдут наружу, кто знает какой урон будет нанесен внешней политике и ее страны, и нашей.

– Ах, либен, не рассказывайте больше ничего. Это есть слишком опасно, если они узнают.

Афина кашлянула, и принцесса Хедвига хлопнула ее по спине.

– Wunderbar,[1] да?

– W-Wunderbar. Да. – И Афина сделала глубокий реверанс.

Уиггз торопливо расшаркался, а потом схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

– Вы хотите сказать, что… что компаньонка мисс Ренслоу – шпионка?

– Мы не употребляем этого слова, – ответил Йен. – Ее высочество собирает информацию. Она согласилась остановиться здесь, оказав мне любезность.

– Почему же шпи… Почему же австрийская принцесса согласилась играть роль компаньонки какой-то деревенской девушки?

– Как я уже сказал, из любезности. Я много лет был другом сестер ее высочества, когда они начали посещать наши прекрасные берега.

– Und лучше скрываться, чем выставлять себя напоказ, я всегда говорить. Und я сочувствую маленькой фрейлейн, такой одинокой, ja?

– Но погодите, я слышал о принцессах Зифтцвейг. Насколько я помню, одну из них светская хроника связывала с вашим именем, Марден. – Казалось, своим воинственным тоном Уиггз хотел сказать – принцесса это или нет, но он не потерпит, чтобы любовница Мардена выступала в качестве наставницы мисс Ренслоу.

– Княжество Хафкеспринк может похвастаться множеством королевских сестер. Я имел удовольствие сопровождать принцессу Хельгу по случаю ее последнего визита в Англию и устроить прием в честь принцессы Ханны. Я танцевал как-то с принцессой Хенрикой, до того как она вышла замуж за русского графа.

Уиггз переварил полученные сведения, размышляя, не переспал ли Марден со всеми тремя бабенками, прославившимися своим легкомыслием. Конечно, все они приняты в высших кругах. Он кивнул, причем ни одна прядь его волос не сдвинулась с места.

– Но я никогда не слышал о принцессе Хедвиге.

Йен придвинулся к викарию.

– Разве вы не знаете? Это внебрачный отпрыск княжеского дома. Признанный, но не узаконенный. Вот почему она подходит для этой деликатной миссии, и вы должны сразу же сделать вид, будто мы об этом вообще не говорили.

– На моих губах печать.

– А на моих печати нет. Где есть мой обед? – вопросила принцесса.

Глава 10

Слезы – признак малодушия.

Аноним

Слезы – признак печали и радости, страдания и страха… и малодушия.

Жена анонима

Трой смеялся так, что у него чуть было не разошлись швы, а потом так сильно страдал от боли, что Афине пришлось дать ему опий на час раньше. Он уснул, но улыбка так и осталась на его бледном лице.

Афина пошла к себе в спальню и переоделась на ночь, намереваясь уснуть или вздремнуть на койке рядом с кроватью брата. Вероятно, утром можно будет оставить там кого-то из горничных, но пока она не станет этого делать. Она должна сама проследить, чтобы брат принял лекарство, и убедиться, что он крепко спит, что у него нет жара.

Она надела ночную рубашку и толстый фланелевый халат, полагая, что теперь прикрыта лучше, чем когда на ней было платье. Она велела поджидавшей ее горничной распустить ей волосы и заплести вьющиеся пряди в длинную косу, которую перекинула через плечо, потом взяла книгу, чтобы читать ее ночью при свече у кровати брата. Даже если Трой и проснется ночью, она лучше почитает ему что-нибудь из Шекспира, чем из энциклопедии о скачках.

Когда она вернулась в комнату Троя, там оказался лорд Марден, который протягивал Роме мясную косточку. Он выпрямился; теперь его обуви ничто не угрожало, и он внимательно посмотрел на Троя, пытаясь определить, нет ли у него жара или озноба.

– Он спит, – сказал Йен, когда Афина подошла к кровати.

– Да, пока его не мучает боль. Но рана на голове уже заживает, и, кажется, осложнениями в будущем она не грозит, слава Богу.

– А жар? Врач предупредил, что жар – это худшее, что может быть после того, как кровотечение прекратится. Как вы думаете, жар вернется?

– Надеюсь, что нет. Тогда мы сможем вернуться домой. Трой с таким же успехом может спать в доме дяди, как и здесь, где мы причиняем такие неудобства.

– Уверяю вас, моя прислуга выдержит любые неудобства, которые может причинить выздоровление вашего брата.

– Но ведь это мое присутствие вызвало такой переполох, не так ли?

Йен посмотрел на нее, заметил девичью косу, выцветший фланелевый халат, мелкие цветочки, вышитые на изящных шлепанцах. Да, это верно, она вызвала переполох. Это больше походило на водоворот, чем на поток, который вызывает рябь на поверхности его мирного существования. Он тонет, а она даже не замечает, что он хватает ртом воздух.

Пусть и дальше остается в своем невинном неведении, решил Йен. Пока что нет надобности мучиться им обоим. Будущее и без того представляется достаточно мрачным.

Он вгляделся в лицо мисс Ренслоу, надеясь увидеть сверкающую бирюзу в ее глазах, что означало бы, что она по-прежнему считает его другом?: Но вместо этого он увидел припухшие глаза, бесцветные щеки и следы слез.

– Вы опять плакали? – спросил он, готовый немедленно покинуть комнату, вспомнив, как прижимал ее, незамужнюю женщину брачного возраста, к груди, когда она плакала. Но ведь нельзя же повесить человека дважды – да?

На этот раз она не бросилась к нему в объятия, и он порадовался этому. Однако руки у него опустились, и они казались бесполезными, безвольными.

– О нет, я никогда не плачу.

– В жизни не слыхал подобного вранья, – сказал Йен. – И, видит Юпитер, я в состоянии распознать ложь.

Она улыбнулась, и он понял, что эта глупышка просто смеялась так, что из глаз у нее потекли слезы. Конечно, они с Карсуэллом сами славно поболтали насчет принцессы Хедвиги, но им удалось ограничиться несколькими веселыми взрывами смеха и хлопаньем себя по коленкам, как и подобает таким разумным, рассудительным людям, каковыми они являются.

– Что заставило вас выдумать такую сказку? – спросила она, вытирая уголки глаз носовым платочком.

Разумеется, Йен сделал это ради нее, но не стал ей об этом говорить. Он все еще надеялся, что они сумеют выбраться из этой путаницы невредимыми.

– Я не мог допустить, – сказал Йен, – чтобы этот накрахмаленный, зашнурованный слизняк восторжествовал. Он настолько уверен в своей правоте и непогрешимости, словно сам Всемогущий шептал ему в уши.

– Хотите сказать, что он просто болван?

– Совершенно верно.

– И вы вволю потешились над ним, совсем как мальчишки, которые дразнят друг друга на школьном дворе.

– Нет, как разумные, рассудительные люди. – Йен расслабил узел галстука. – Он искажает правду, так почему же не скормить ему порцию лжи, чтобы ему было что пережевывать? И потом, то, что я рассказал Уиггзу, было не совсем выдумкой. Я действительно знал нескольких наследных принцесс Хафкеспринкл.

Афине хотелось спросить, насколько хорошо он их знал, но, будучи леди, она не могла себе этого позволить. Йен продолжал:

– Слава Богу, сейчас никого из них нет в Лондоне, но держу пари, что принцесса Хельга подтвердила бы мои слова.

Вот и ответ на вопрос Афины. По крайней мере, одна австрийская принцесса знала его очень хорошо. Уигги, возможно, и извращает правду, но он, скорее всего, прав в том, что касается любовниц лорда Мардена. Афина вздохнула.

Йен принял вздох за зевок.

– Почему бы вам не отправиться спать? Эти дни были очень трудными, и если вы свалитесь, вашему брату от этого не будет лучше. Я посижу рядом с ним, если вам кажется, что это необходимо, и обещаю позвать вас, если в его состоянии появятся какие-то перемены.

– Нет, мне совсем не хочется спать, поверьте. Я посижу подле Троя. После опия он просыпается в растерянности, и нужно, чтобы рядом с ним было знакомое лицо.

Ее лицо, несмотря на покрасневший носик, просто очаровательно, подумал Йен. Он представил себе, каково это – проснуться и увидеть рядом с собой эти прелестные улыбающиеся губы, изящные брови, белокурые завитки волос, которые постоянно выбиваются из-под лент или шпилек и касаются ее щек. Мужчина может проснуться и увидеть нечто худшее, гораздо худшее.

Йен любил спать один. Ни разу не провел ночь ни с одной из любовниц, хотя не однажды, проснувшись, видел какую-то незнакомую женщину, спавшую рядом с ним с открытым ртом или похрапывающую. Поэтому Йен считал, что Трой совершенно прав.

Йену не следовало ни при каких обстоятельствах думать о том, как он проснется рядом с мисс Ренслоу, и, уж разумеется, не думать одновременно о своих предыдущих любовницах. Почему же он это делает? Надетый на ней халат соблазнителен, как вчерашняя каша. На мгновение он представил себе, что скрыто под толстыми фланелевыми складками. Вот почему у него появляются подобные мысли относительно мисс Ренслоу – у него очень хорошая память, богатое воображение, не говоря уж о склонности к жарким порывам.

К счастью, чувства чести и самосохранения не дремали в его душе. Он понимал, что не может провести еще одну ночь в этой комнате наедине с ней. Ему не следует оставаться здесь безотносительно к тому, какую ложь он состряпал, поэтому Йен не предложил Афине составить ей компанию во время ее бодрствования. Пожалуй, ему лучше отправиться в гостиницу. Комнаты Карсуэлла в Олбани слишком тесны, а маленький домик в Кенсингтоне будет занят его последней любовницей и ее новым покровителем, пока они не приобретут собственный особнячок. Граф вздохнул.

– Вы, вероятно, устали, милорд.

– Нет, выдумывать сказки для пуритан не так уж трудно.

Она улыбнулась и сказала:

– Думаете, мы попадем в ад за все эти обманы?

– Вы слишком невинны, чтобы попасть в ад. Если же небо решит, что это непростительно, я окажусь там задолго до вас и с радостью вас встречу.

– Вы не намного старше меня.

Не намного. На одиннадцать лет. Такая же разница в возрасте, как у его родителей. Он снова вздохнул и сказал:

– Да, но я намного порочнее.

Уиггз явился на другой день к завтраку. Лорда Мардена дома не было. Не было дома и леди Трокмортон-Джонс. Афину не волновало, что придется принять Уиггза без компаньонки и без защиты. За полтора года, с тех пор как он стал наставником ее брата, Афине не раз приходилось общаться с ним наедине. Ее второго брата мало заботила репутация Афины. Он также не думал о том, что ей следует проводить сезоны в Лондоне и заводить знакомства с молодыми джентльменами.

Даже придирчивая невестка Афины не видела ничего дурного в том, что Афина и преподобный проводят время одни, если не считать слуг, которые приносят горячий шоколад и блюдо с поджаренным хлебом в малую столовую, – то, что Афина просила подать на завтрак. Конечно, Вероника не запрещала Афине беседовать с наставником наедине. Если бы в результате они поженились, Вероника избавилась бы от своей надоедливой родственницы без всяких усилий со своей стороны. При этом она не утратила бы своего более высокого положения по сравнению с женой простого священника, не имеющего прихода, а это для леди Ренсдейл значило очень много.

Подобные условности не беспокоили Афину, беспокоила лишь придирчивость Уиггза. Он, как и накануне, находился в дурном расположении духа. Афина это заметила, как только преподобный вошел в гостиную. У самой Афины настроение тоже было не безоблачное.

Она плохо спала, и виноваты в этом были не Трой и не тонкий матрас на ее раскладной кровати. Ей не давала уснуть тревога о будущем. Если ее заклеймят, кто захочет на ней жениться? Если будут считать падшей женщиной, кто возьмет ее на службу? А если даже возьмут, кто будет присматривать за Троем? Разум подсказывал ей, что Уиггз – лучшее, что ей остается.

Афина была в смятении. Встав, чтобы поздороваться с нежелательным посетителем, она принялась мерить шагами комнату, вместо того чтобы сесть за стол.

Мистер Уиггз хмуро посмотрел на нее, затем столь же хмуро на более чем скромную еду, стоявшую на буфете. Несколько раз хмыкнул, чтобы привлечь к себе внимание девушки, и наконец сказал:

– Сядьте, мисс Ренслоу, иначе я не смогу сесть. Кто-то должен помнить о хороших манерах.

– Прошу прощения, сэр. Мне не терпится пойти к брату.

Афина села и налила сердитому проповеднику шоколад.

Ей не хотелось злоупотреблять щедростью графа и просить слуг принести завтрак поплотнее, ведь она сама в этом доме на положении гостьи. Афина пододвинула к Уиггзу блюдо с поджаренным хлебом, а сама есть не стала. Аппетит пропал. Уиггз протянул руку к джему, но вспомнил о своем статусе – хотя и с опозданием.

– Ах да, ваш брат. Как себя чувствует сегодня молодой человек?

– Не так хорошо, как вчера, хотя жара у него нет, но он какой-то сонный. Это может быть результатом…

– Врачам виднее. А вот ваше положение вызывает более серьезную тревогу. Я надеялся, что мальчик будет сегодня достаточно хорошо себя чувствовать, чтобы его можно было перевезти, но вам придется уехать без него.

– Уехать?

– Вам нельзя оставаться здесь. Боюсь, что вынужден настоять на этом.

– Но почему? Вы же видели леди Трокмортон-Джонс, или ее высочество, хотя мне не следует повторять ее титул.

– Никакого титула у нее нет. Никто не знает о существовании такой принцессы.

– Конечно, не знает. Вы же слышали, что сказал лорд Марден. Она здесь инкогнито, с секретной миссией от ее брата.

– Хм… Я справился в австрийском консульстве. Никакой принцессы Хедвиги не существует.

– Вы справились в консульстве? Но ведь нам не велели говорить о том, что она находится в Лондоне! Вы подумали о том, как отразится ваше любопытство на дипломатических отношениях между нашими странами? Ведь если нельзя будет заключить союз, кто знает, чем закончится военная кампания против Франции? Англия может проиграть войну без поддержки армий Зифтцвейга, и все потому, что вы решили быть моей сторожевой собакой. Кстати, без моего разрешения.

– Ишь ты, ишь ты! У меня есть разрешение вашего брата.

– Я не стану спорить с вами относительно того, имеет ли мой брат власть надо мной. Пока вполне достаточно и того, что вы подвели лорда Мардена, который так добр к Трою и ко мне. Вы поклялись, что не станете разглашать то, что вам сообщила леди Трокмортон-Джонс.

– А вы клялись, что ваш дядя болен. Полагаю, ваше высокое мнение о его сиятельстве изменится, когда вы узнаете, что мне удалось выяснить.

– Лорд Марден доказал, что он истинный джентльмен. Ничто не заставит меня уважать его меньше, тем более непристойные сплетни.

Уиггз выпрямился.

– Я не занимаюсь праздной болтовней. Я видел это собственными глазами, точнее, я слышал собственными ушами.

– Что бы вы ни видели и ни слышали, меня это не касается. Я гость графа, а не его надзиратель.

– В этом-то все и дело. Вы его гость, и вас пометят такой же красной меткой.

Афина поднялась.

– Хватит, мне надоело вас слушать.

Уиггз тоже встал, с сожалением посмотрев на последний кусок поджаренного хлеба.

– Вы, возможно, слишком невинны, чтобы рассмотреть истинную природу мужчины, скрытую за его изысканным обаянием, и слишком доверчивы по отношению к его гостеприимству, но меня не проведешь. Неистовый Марден – неподходящее общество для любой леди. И я это докажу. Он провел ночь в гостинице.

– Да, чтобы защитить ту самую мою репутацию, о которой вы так печетесь. Как видите, он пренебрег собственными удобствами, чтобы удовлетворить вашу…

– Он был с женщиной.

Сердце у Афины едва не разорвалось отболи, но она вида не подала и опустилась на стул.

– Это меня не касается и вас тоже. А вы поступаете подло, выслеживая графа, точно крадущийся вор.

– Я не выслеживал его. Он выбрал мою гостиницу для своего непристойного свидания.

– Вздор, это простое совпадение. Знай его сиятельство, что вы живете в гостинице Маккиннона, он наверняка поселился бы в другой. А эту выбрал потому, что там его меньше знают, не желая привлекать к себе внимания.

– Вы говорите так, продолжая придерживаться самого высокого мнения об этом развратнике вопреки неоспоримым доказательствам. Я находился в соседней отдельной гостиной и все слышал.

– Вы подслушивали мужчину и его… подругу? – Афине подслушивание Уиггза показалось более отвратительным, чем распутство графа. Она не считала, что Марден должен жить как монах, но не ожидала, что будущий викарий способен подслушивать.

– Я ничего не мог поделать. Они находились в соседней комнате, окна были открыты, видите ли.

– Я не вижу ничего, кроме того, что джентльмена порочат из-за его разговора с женщиной, а другой джентльмен – тот, кому следовало бы во всем разбираться, – торопится первым бросить в него камень. Вы ничего не видели, и вам не следовало бы ничего слышать.

– Я бы не сказал, что это «ничего», узнав голос женщины, хотя она и пыталась изменить его, разговаривая басом. Этот голос звучал весьма призывно.

– Призывно?

Уиггз побагровел.

– Это было свидание. Говорить о подробностях неделикатно в присутствии леди.

– Вы и так достаточно сказали.

– Я сказал далеко не все. Ваш граф-праведник развлекался в этой отдельной гостиной с леди Трокмортон-Джонс, клянусь Юпитером.

– Его сиятельство ужинал с… леди Трокмортон-Джонс? – переспросила Афина.

– Да, и у этой женщины не было никакого немецкого акцента. Ваша так называемая компаньонка просто-напросто любовница Мардена, мисс Ренслоу. Вы должны уехать отсюда сегодня же утром, прежде чем они вылетят из своего любовного гнездышка.

Афина снова опустилась на стул.

– Я знал, что вы будете потрясены. Сожалею, что мне пришлось замарать ваш невинный слух рассказом о подобной распущенности, но мой долг перед вашим братом и моя тревога о вашем благополучии вынудили меня сообщить вам об этом.

Афина наслушалась достаточно. Более чем достаточно. Она глубоко вдохнула.

– Я потрясена. Потрясена тем, как далеко вы можете зайти, чтобы опозорить графа, которого мне и брату послал сам Бог. Да, никакой принцессы Хедвиги не существует. И не существует никакой леди Трокмортон-Джонс. Лорд Марден и его друг мистер Карсуэлл попытались оградить меня от сплетен, потому что вы всячески старались разворошить осиное гнездо.

– Не было никакой компаньонки? Только еще один негодяй в юбке?

– Не было никакой компаньонки, и не было в ней никакой нужды. Меня больше не заботит, что вы думаете обо мне, поскольку вы никогда не поймете, что моя репутация ничего не значит по сравнению со здоровьем Троя. Больше я не стану лгать.

– Не было никакой компаньонки? Леди Трокмортон-Джонс – мужчина?

– Да. И я не стану заставлять бедного графа ночевать в каких-то второсортных гостиницах.

– С меня хватит.

– Вот именно. Я больше не желаю слышать об этом деле. И не желаю больше с вами разговаривать, мистер Уиггз. – Она стала у открытой двери, ожидая, когда он уйдет. – И меня также не волнует, что вы напишете моему старшему брату.

– Вы ошибаетесь, мисс Ренслоу. Вас это взволнует, когда я напишу виконту и сообщу, что между нами все кончено.

– Поберегите ваше сообщение, сэр, между нами никогда ничего и не было. Вы никогда не поймете моей преданности брату и моей благодарности лорду Мардену. А я никогда не пойму, как может быть, чтобы человека больше заботило мнение общества, чем женщина, на которой он хочет жениться. И если уж на то пошло, не могу понять, как можно связать себя с женщиной, которая ведет себя неприлично. Я не собираюсь выходить замуж за раба приличий. Всего хорошего, сэр.

После того как дворецкий подал Уиггзу шляпу и перчатки, Афина сказала:

– Мистер Халл, впредь для мистера Уиггза меня никогда нет дома.

Дворецкий поклонился:

– Слушаюсь, мисс.

– Но он по-прежнему остается опекуном моего брата, поэтому ему нельзя запрещать видеться с Троем.

– Не повезло несчастному молодому человеку.

– Конечно, Трой очень много спит.

– Сон для него – лучшее лекарство. Я, конечно, сообщу об этом преподобному, когда он придет. Мастера Ренслоу нельзя беспокоить.

– Благодарю вас. Я знала, что на вас можно положиться.

В этот момент появился Йен.

– Я встретил Уиггза. Он казался еще больше не в себе, чем обычно. Что-нибудь случилось?

– Мисс Ренслоу вывела его из терпения, – ответил дворецкий за Афину. – И выставила за дверь.

– А, значит, вас нужно поздравить.

– Нет, – возразила Афина. – Мы решили, что не подходим друг другу.

Йен улыбнулся:

– Именно с этим и нужно вас поздравить. Принесите шампанского, Халл. В библиотеку.

Ведя ее под руку, Йен сказал:

– Кстати, вы его ударили?

– Нет, он вымазался джемом, когда завтракал.

– А жаль, что не ударили.

Оставшись наедине с Афиной, Йен наблюдал, как она смотрит в окно на сад позади дома. Он не знал, о чем она думает, поэтому ему пришлось спросить:

– Не каждый день леди выставляет за дверь своего поклонника. Вы хотите поплакать?

– Нет, скорее, запеть.

Он вспомнил о полном отсутствии у нее музыкального слуха.

– Лучше не надо.

Афина рассмеялась.

– Тогда я могу станцевать. – Она сделала поворот, раскинув руки. – Я свободна, свободна, как птица. Видимо, это был мой единственный шанс выйти замуж. Но лучше остаться старой девой, чем выйти замуж за Уиггза.

– Уиггз отвратителен, – согласился Йен. – Ему нужны были только ваше приданое и влияние, которым пользуется ваш брат.

– А мне нужно было только благополучие, которое мог принести брак с ним, так что мои мотивы были не лучше, чем его. Никто из нас не изображал любовь, которую мы не испытывали друг к другу, хотя когда-то я надеялась, что полюблю его со временем. Но не полюбила. И очень рада этому.

Йен тоже радовался – и сам этому удивлялся.

– Да, – продолжала Афина, – теперь мне не придется выходить замуж без любви.

Рука судьбы пожала руку Йену.

Глава 11

С любовницей жить интереснее, чем с женой.

Аноним

Любовнице жить интереснее, чем жене.

Жена анонима

Время – странная вещь. Сначала Йену хотелось, чтобы стрелки часов повернули вспять, чтобы все начать сначала, чтобы вернуться в дни, предшествовавшие дуэли. Теперь ему хотелось, чтобы их движение, сопровождаемое тиканьем, замедлилось, так замедлилось, чтобы завтрашний день настал через неделю. На самом деле, если тик никогда не последует за таком, очень скоро ты окажешься перед вечностью.

«У меня есть несколько дней», – сказал себе Йен. Он еще не получил ответа от ее старшего брата, а ее дяди все еще не было в городе. Поскольку он не мог посоветоваться ни с кем из ее родственников мужского пола, ему предоставили временную отсрочку. Слугу капитана по имени Макелмор он в расчет не принимал.

Йен зашел на Камерон-стрит справиться о возвращении капитана и, выходя из дома, случайно столкнулся с Макелмором. Граф кончил разговор заверениями, что ничего дурного не случилось – и не случится – с мисс Ренслоу. Тысяча чертей, теперь он готов был убеждать в своей порядочности какого-то одноглазого старого пирата, на виду у всего Лондона! Он переменил тему разговора и направил гнев Макелмора на грума – Алфи Брауна.

Макелмор сказал, сплюнув на землю совсем рядом с сапогами Йена, что этот человек появился и попросил выплатить ему причитающееся жалованье. Алфи рассказал, что он отправился за убежавшей лошадью, потому что это его работа и потому что лошадь была ему нужна, чтобы доставить домой мальчика. Найдя эту конягу, он потерял мальчика, поэтому пошел и напился, понимая, что свое место тоже потерял. Проснувшись, он обнаружил, что его ограбили и избили; к своему стыду, он больше ничего не помнит.

– Ничего не помнит о несчастном случае, в результате которого мастер Ренслоу упал с лошади?

– Алфи признался, что смотрел на господ, а не на парнишку.

Если этот человек наблюдал за дуэлью, он в точности знает, что произошло. Йен не понимал, почему Браун ничего не сообщил Макелмору. Еще больше его удивило, почему грум не появился у дома Йена, требуя денег за свое молчание. Что-то было не так в рассказе этого человека, но Йен не хотел напрашиваться на неприятности, их у него и без того хватало.

Тем временем леди Трокмортон-Джонс уехала. Уехала и принцесса Хедвига. Йен вернул себе свой дом в Кенсингтоне. И у него теперь было место, где он мог уединиться и подумать о своих грехах и о предстоящем возмездии.

Мать по-прежнему ссылалась на лихорадку; сестра еще не вернулась из поездки на север. Состояние мальчика не ухудшалось, но и не улучшалось. Он мог шевелить ногами, и Йен считал это хорошим признаком. Когда лорд Марден высказал предположение, что мальчуган окрепнет, если будет бывать на свежем воздухе и немного двигаться, Афина посмотрела на него так, словно он предложил бросить ее брата в Темзу голым, чтобы он там поплавал.

Йен знал, как чувствовал бы себя, если бы его уложили в постель, лишив всякой возможности двигаться, когда только книги нарушают монотонное чередование боли и сна. Он разбросал бы эти книги по комнате, даже свои любимые – о лошадях. Йен восхищался стойкостью молодого человека, его стоическим выполнением указаний врача, но поклялся, что, как только мисс Ренслоу повернется к ним спиной, отнесет Троя вниз по лестнице и выйдет с ним из дома.

Но Афина никогда не оставляла комнаты больного надолго. Если не считать тех нескольких минут, когда выгуливала собаку в саду. Единственное время, когда можно было не сомневаться в том, что ее нет в комнате брата, было время, когда она обедала. Но обедала она вместе с лордом Марденом. Он опасался, что в противном случае она не будет есть достаточно или что заболеет, находясь постоянно в жарко натопленной комнате, поэтому настоял на том, чтобы она обедала с ним. Во время обеда он изо всех сил старался, чтобы она чувствовала себя свободно, дверь неизменно оставалась открытой, сам он уходил сразу же после обеда, появляясь в клубах и на светских приемах. Говорили, что мисс Ренслоу и ее раненый брат находятся у него в доме. Говорили также, что сам он там не живет.

Наконец Йену удалось заставить время замедлить свой бег.

Афина тоже следила за часами. Как долго сможет она оставаться здесь, пользуясь гостеприимством графа? Его сиятельство заверил ее, что она будет желанной гостьей столько времени, сколько потребуется для выздоровления Троя, но она чувствовала себя незваной гостьей, которая вынудила хозяина покинуть его собственный дом.

Пока что ей не нужно искать себе место, решила она, во всяком случае до тех пор, пока она не поговорит с дядей. Если он захочет выдать ей ее приданое, которым распоряжается в качестве ее опекуна и которое теперь ей не понадобится, поскольку мистер Уиггз не намерен на ней жениться, она сможет снять где-нибудь маленький коттеджик или приличную квартиру здесь, в Лондоне. В том случае, если дядя Барнаби не пожелает, чтобы она жила у него в доме.

Она не вернется в Дерби к своей придирчивой невестке – в этом она поклялась. Она не была уверена, что леди Ренслоу вообще позволит ей вернуться теперь, когда ее репутация погибла окончательно. Мистер Уиггз, должно быть, умело подал свою историю, и Вероника постарается, чтобы все соседи знали, что мисс Ренслоу скомпрометировала себя, и разве она, Вероника, поступила немилосердно, не позволив этой распутнице запятнать ее собственное чистейшее имя? А если Вероника и разрешит сестре своего мужа вернуться домой, она сделает жизнь Афины невыносимой, еще невыносимее, чем раньше. Вероника решит, что падшая женщина должна скрываться от деревенского общества, что она будет благодарна за любые крохи, которые будут ей отпущены. Она решит, что Афина будет терпеть всякое проявление злобы, без жалоб, ради того, чтобы иметь крышу над головой и быть рядом с Троем.

Афина на это не способна.

Она не знала, как сумеет прожить без брата, не заботясь о нем, и сама мысль об этом приводила ее в ужас. Конечно, она хотела, чтобы брат побыстрее понравился, но при этом она считала дни до того момента, когда ей придется отослать его домой одного.

Тем временем она находила себе занятия рядом с Троем, играла с ним в карты или шахматы, когда он мог, вышивала, когда он спал. Водила Рому погулять в сад позади дома, но не дальше, ей не хотелось выходить на улицу. Не хотелось быть вдали от Троя, когда тот проснется, не хотелось встретиться с соседями графа. Леди, вероятно, будут подбирать юбки, проходя мимо нее. А джентльмены – поворачиваться к ней спиной или высказывать какие-то двусмысленные предложения. Даже соседские слуги могут проявить неуважение к женщине, которая живет под одной крышей с холостяком.

Слуги же самого графа дружелюбно и с уважением относились к Афине. Однако девушка не хотела рисковать, сталкиваясь с посторонними людьми. Не хотела, чтобы о графе продолжали распускать сплетни.

Дома, в Дерби, она занималась домашними делами, посещала арендаторов, наносила светские визиты, занималась с Троем. Часто ездила в экипаже, совершала прогулки верхом. Афина старалась проводить поменьше времени в Ренслоу-Холле, под взглядом прищуренных глаз Вероники. Здесь, в Мэддокс-Хаусе, ее жизнь была совсем иной, но она никогда не скучала. Афина поняла, что влюбилась.

Она полюбила дом графа, с его бесконечными сокровищами и шедеврами, достойными восхищения, с огромной библиотекой и ухоженным садом. Полюбила прислугу, которая постоянно предлагала сменить ее у кровати Троя или посидеть вместе с ней. Они так же радушно встречали ее на кухне и в буфетной, как и в гостиных. А главное – полюбила графа.

Она ждала тех немногих часов, которые проводила в его обществе. Улыбка графа завораживала ее. Завораживали его карие глаза, то задумчивый, то пытливый взгляд. Она запомнила его доброту по отношению к Трою, его забавные попытки завоевать привязанность Ромы. Рассматривала его сильные руки, когда он ел, восхищалась шириной его плеч и сильными ногами наездника, когда он шел рядом с ней в столовую. Для такого крупного человека он был удивительно изящен, когда подводил Афину к стулу с легкой подвижностью фехтовальщика.

Они обсуждали книги, которые оба читали, спектакли, которые Афина не видела, положение дел в правительстве и даже ход войны. Граф считался с ее мнением, чего никто никогда не делал. Он обращался с ней как с дорогой гостьей, почти как с другом, хотя она доставляла ему много хлопот. Он не стал бы относиться к ней с уважением, не будь она этого достойна.

Афина страстно любила графа, но понимала, что может только мечтать о нем, и относилась к своей влюбленности с легкостью, понимая, что граф не питает к ней никаких чувств. Она не позволяла сердцу взять верх над разумом. Не питала никаких иллюзий насчет его отношения к ней. Будучи джентльменом, он обращается с ней любезно. Он повеса и потому пускает в ход свой шарм. Только и всего.

Афина слишком скучна и не может заинтересовать его, слишком проста, чтобы привлечь его, слишком ничтожна и провинциальна, и, разумеется, не пара ему. Теперь ее даже не примут в избранном обществе, в котором вращается граф Марден. Ну и пусть. Все равно он вызывает у нее восхищение.

Ведь можно бывать в великолепном соборе или любоваться произведением искусства, не обладая им. Именно так Афина и смотрела на графа – это доставляло ей удовольствие, приносило радость, но было также недосягаемо, как прекрасная яркая радуга.

Он будет воспоминанием, которое она сохранит до конца дней своих. Как бы ни сложилась ее жизнь, будет ли она вести хозяйство в доме своего дяди, пойдет ли в услужение, будет ли жить затворницей в каком-нибудь маленьком домике, она никогда не забудет своего графа.

Живя в Мэддокс-Хаусе, Афина копила воспоминания. Слушала разговоры слуг, которые с гордостью рассказывали о детстве лорда Мардена, его мальчишеских проказах. Ей также рассказали о его положении при дворе, о том, что его считают одним из самых привлекательных холостяков в Лондоне, о его необычайной щедрости и постоянно открытом кошельке.

Афине следовало посмеяться над собой. Нелепость! Безумие! Да, из этого никогда ничего не выйдет. Не важно – она по-прежнему может наслаждаться своей первой, последней и единственной встречей с книжным героем, и не в романе, а в жизни.

В тот вечер за обедом Афина была готова наслаждаться и дальше своими переживаниями наравне с деликатесами, которые приготовил повар-француз. Она оделась тщательнее, чем обычно, надеясь заслужить одобрительную улыбку графа своим белым муслиновым платьем, отороченным лентами бирюзового цвета – цвета ее глаз. Вырез платья был слишком высок, а линия талии слишком низка для теперешней моды, но она считала, что ей это идет. На шею она надела жемчуг своей матери, одну из немногих семейных драгоценностей, на которую жена Спартака не могла претендовать. Ее наряд был немодным, но это компенсировалось ее оживленностью, потому что сегодня у нее были замечательные новости.

– Как, неужели Трою настолько лучше? Я заглянул к нему, когда он спал, и не увидел никаких перемен.

– Трой сегодня принял меньше опия, а это обнадеживающий знак. Но мои новости все равно великолепны. Я уладила проблему с компаньонкой, так что вы можете вернуться в свой дом!

Йена гораздо меньше заботило, где преклонить свою голову, чем то, что его имя вот-вот начнут склонять на все лады. Его мать полагала, что вскоре будет чувствовать себя достаточно хорошо и сможет приехать в Лондон, а его сестру со дня; на день ожидали в Ричмонде. В обоих случаях их приезда нельзя ждать вскорости. Если рядом с Афиной будет почтенная матрона, девушка сможет ходить по лавкам, наносить визиты, встречаться с другими леди из общества. Они сразу же увидят, что она всего лишь невинная милая молодая девушка, попавшая в обстоятельства, от нее не зависящие. Посмотрите на нее теперь, когда она посмеивается, как девочка, и глаза у нее сверкают, как звезды на небе. Никто не принял бы ее за его любовницу в этом девственно-белом платье и жемчугах. Ее будущее зависит от этого. Его будущее уже определено. Он попытался улыбнуться, разделить ее энтузиазм.

– Да, это действительно прекрасная новость. Где же вы нашли эту манну… то есть матрону? И, что еще важнее, вы уверены, что она почтенная?

– Конечно. Это подруга вашей сестры. Она услышала, что леди Дороти приезжает в Лондон, и зашла, чтобы оставить свою карточку. Я случайно встретилась с ней в дверях, когда вела Рому с прогулки.

– Вовсе не все подруги Доро находятся на должном уровне. Не является ли эта особа «синим чулком» или старой девой-реформаторшей? Их общество не пойдет на пользу вашей репутации. И с ними чертовски неудобно жить в одном доме.

Афина не собиралась отягощать лорда Мардена угрюмой, брюзгливой, дурно одетой особой даже ради спасения своей репутации. Кроме того, подобные женщины не одобрили бы эти обеды вдвоем, часы, проводимые у постели Троя. Афина не собиралась отказываться от немногих удовольствий ради приличия, особенно если учесть, что ее имя уже запятнано.

– Нет, эта женщина – замужняя дама, ее сын учится в школе. Она одевается по последней моде и, кажется, знает всех в Лондоне.

– И при этом она согласна пожить здесь?

– Да, она сама это предложила, когда я сказала, что предпочитаю находиться у ложа брата, а не развлекаться вне дома. Она все прекрасно поняла и призналась, что устала от светского круговорота и сама с удовольствием поживет спокойно. Она слышала о наших… наших затруднениях и выразила желание побыть моей компаньонкой, будучи другом дома.

– А что же ее муж? Разве он не будет возражать против того, что его жена переедет к кому-то в дом?

– Его нет в Лондоне, он уехал по делам, поэтому леди одиноко в пустом доме. Их загородный дом находится слишком далеко, леди Пейдж не может туда поехать, и…

– Леди Пейдж?

Афина улыбнулась:

– Ну да. Она сказала, что вы знакомы.

– Мона, баронесса Пейдж?

Улыбка Афины исчезла, и она положила вилку.

– Она вам не нравится? Она показалась мне очень любезной и обворожительной.

Йен готов был держать пари, что так оно и было. Обычная рыба на его тарелке превратилась в меч-рыбу. Заостренные побеги спаржи пронзили его внутренности. Взбитые сливки казались трясиной, кусок говядины был готов забодать его.

– Леди Пейдж? – Он поперхнулся.

– Перестаньте повторять имя этой леди, скажите, что с ней не так?

– С ней все так! – Все так с леди Пейдж, если не считать, что она явилась причиной дуэли, во время которой ранили мальчика, из-за которого в доме Йена появилась его сестра, которую он погубил. Жизнь его встала с ног на голову из-за этой лживой, неверной жены Пейджа. О да, с ней все в порядке, если не считать, что она была его любовницей, а также любовницей множества других мужчин. И теперь эта неверная жена собирается подружиться с Афиной? Ха!

Она хочет устроить новый скандал, вот чего она хочет. «Menage a trois»[2] – такие заголовки появятся в колонках светских сплетен, «Весна и лето в саду Неистового Мардена – саду радостей земных». Еще один скандал не встревожит Мону – теперь, когда она нашла спокойную гавань, где ей не грозят кредиторы мужа. Репутация мисс Ренслоу ее заботит не больше, чем заботила ревность мужа. Посмотрите только, как она заботится о своем сыне. Йен просто вскипел от злости. Он в школе? Мальчику не больше семи лет – а Йен даже не знал, что у нее есть ребенок.

Он оттолкнул от себя тарелку, не съев и половины того, что на ней лежало. Он был просто переполнен чувством своей вины, сожалениями, возмущением и отчаянием. Еще один кусок всей этой гадости он прожевать просто не в состоянии.

Только теперь Афина поняла, что произошло нечто действительно ужасное, поскольку обед еще не кончился, а граф перестал есть.

– Эта леди, она не подруга вашей сестры?

– Эта леди именуется таковой только в формальном смысле слова, но она начала выезжать в том же году, что и Дороти. Полагаю, они знакомы, но подругами я бы их не назвал. И я не назвал бы леди Пейдж приличной компаньонкой для незамужней барышни. – Это еще мягко сказано.

– Вот как. Наверное, поэтому у мистера Халла произошел приступ кашля, когда я пригласила ее на чашку чая.

Халл может укладывать свои вещи. Ему следовало захлопнуть дверь перед этой шлюхой. Как можно допустить, чтобы вертихвостка вроде этой Пейдж приблизилась к такому ангелу, как Афина? Йен представил себе их разговор, и его передернуло. Капитан приказал бы протащить его под килем. Лорд Ренсдейл убил бы его. Трой перестал бы смотреть на него как на нечто вроде идола. А он возненавидел бы себя еще сильнее, чем уже ненавидит.

– Ничего страшного не произошло, – проговорил он, судорожно сглотнув. – Вы просто напишите этой особе и скажите ей, что мы уже договорились с другой и что в ее великодушном… – Ха! Великодушие Моне несвойственно, просто по ее счетам некому платить. – В предложении нет нужды.

Афина ничего не сказала. Она скатала свою салфетку в тугой шарик.

– Вы можете ей написать, не так ли? Если вы потеряли ее карточку, я дам вам адрес.

– Я не могу, – прошептала она.

– Можете, я знаю. Но если вас так смущает необходимость отказаться от ее предложения, я могу сделать это сам. А еще лучше поручить Халлу объясниться с ней. – Поделом этому горе-дворецкому. Если этим займется Йен, он не устоит и придушит эту потаскуху.

Йен едва расслышал, как Афина пробормотала:

– В письме нет надобности.

– Вот как? Только не говорите, Бога ради, что эта женщина уже заняла одну из моих гостевых комнат!

– Я не могу этого сказать.

Слава Богу, Йен от ярости не мог выговорить ни слова, иначе Афине пришлось бы услышать такое, что не полагается слышать хорошо воспитанной девице. Ему пришлось прикусить язык, чтобы не дать этим словам вырваться наружу, но он не замарал ими уши этой самой глупой, самой пустоголовой, самой тупой, самой безмозглой, самой…

– Откуда мне было знать? – спросила Афина, в то время как лорд Марден сидел и сердито смотрел на нее. Челюсти у него двигались но он не произносил ни слова. – И я ее не приглашала. Я никогда не осмелилась бы пригласить к вам гостя, хотя вы и просили меня считать Мэддокс-Хаус своим домом. Я поблагодарила леди Пейдж за ее любезное предложение и сказала, что поговорю об этом с вами. Но она ответила, что мне никак нельзя провести здесь еще одну ночь одной и что вы непременно согласитесь. Вспомните, вы ведь весьма решительно защищали мое доброе имя.

Йен, казалось, лишился дара речи и продолжал хранить молчание.

– Ведь это так? Вы ничуть не лучше Уигги. Живете в гостинице или на какой-то жалкой квартирке вместо того, чтобы жить дома.

Ничего жалкого в его кенсингтонском коттедже не было, но Йен по-прежнему оставался нем, чтобы не разразиться непристойной бранью, которой разразился мысленно.

– Тогда леди Пейдж послала своего лакея за своими сундуками, которые уже находились у нее в карете, – продолжала Афина. – Она сказала, что собиралась поехать еще к кому-то, если леди Дороти не окажется дома. Как могла я сказать мистеру Халлу, чтобы он отнес эти вещи обратно в карету? Но вид у него был нехороший, и я отослала его отдохнуть в буфетной. Леди Пейдж поселилась в Розовой спальне, обед отнесли ей в комнату. Она пожаловалась на головную боль и сказала, что никто не станет укорять нас за то, что мы с вами еще раз пообедаем вдвоем, потому что она уже находится в доме.

Да уж, об этом теперь никто не станет говорить.

Йен ничего не мог поделать с собой. Грубое выражение сорвалось с его губ, и он даже не извинился, когда на щеках Афины вспыхнул румянец. Теперь, когда шлюзы прорвало, преград для проклятий не существовало.

– Это самое худшее из всего проклятого, паршивого, идиотского, недоделанного и я не знаю какого! Какого черта вы…

Афина уже не слушала его. Она поднялась и вышла. На губах ее играла улыбка.

Граф, в которого она влюбилась, оказался не таким уж совершенством.

Глава 12

Всякий раз, когда женщина может свалить вину на мужчину, она это делает.

Аноним

Мужчины обычно бывают виноваты.

Жена анонима

Дворецкий объявил, что увольняется. Йен предложил Халлу прибавку к жалованью, если он избавится от грызуна, воцарившегося в Розовой комнате. Халл сказал, что он лучше уйдет; граф может сам искоренить этого смущающего его хищника. Дворецкий должен остаться. Мона должна уйти.

Да, эта крыса слишком велика – не поместится в крысоловку. Йен налил себе бокал портвейна. Да и сам он слишком велик – в бокале не утонет. О, черт, эта сучка не уйдет без скандала! Он выпил второй бокал и удивился, что в свое время находил эту легкодоступную брюнетку привлекательной…

Ведь не перезрелые же выпуклости и не отвислые груди, не толстые лодыжки и не тонкие выщипанные брови привлекли Йена. Мона не удивилась, увидев его. Йен подождал, пока, по его подсчетам, Афина не окажется у ложа своего брата, а Халл не уберет бутылку портвейна. Тогда он тихо постучал в дверь ее спальни. Дверь открыла сама Мона, одетая в почти прозрачную ночную рубашку. Она вызвала у Йена столько же интереса, сколько обои на стенах, и могла бы сойти за часть меблировки этой Розовой спальни. Точнее, после изящных форм Афины баронесса напомнила ему оттоманку.

– Какого черта вы здесь делаете? – спросил он в качестве приветствия.

– Как же, жду вас, мой милый. Я знала, что вы придете, как только эта девочка ляжет спать. – Она протянула к нему свои пухлые руки. Он сунул в ее руки халат, лежавший на краю кровати.

– Эта девочка – молодая леди, как вам хорошо известно, а не ребенок.

Леди Пейдж накинула халат на плечи, села у туалетного столика и принялась вынимать шпильки из волос, глядя на свое отражение в зеркале.

– Тем больше оснований для моего пребывания здесь.

– Тем меньше оснований для вашего пребывания здесь. Какого черта вы явились сюда, хотел бы я знать? Вы же знаете, что наша связь кончилась. Вы сами выбрали этот экстравагантный бриллиантовый браслет, – он указал на ее руку, – в качестве прощального подарка.

– Ах, но мне показалось, что вы скучаете без меня, как я скучаю без вас, мой милый. Вы могли и передумать.

Он и передумал – многое передумал за это время, например каким дураком оказался.

– Если бы я изменил свое решение, я пришел бы к вам. Вы знаете, что я никогда не приглашал вас в свой дом, даже когда мы были… друзьями. – Друзьями они не были никогда, были не более чем знакомыми. Честно говоря, Йен не мог припомнить ни одного весомого разговора с этой отнюдь не невесомой женщиной.

– Подумаешь. Какая-то глупая мужская щепетильность. Он ничего не сказал.

– Ну что ж, говоря откровенно, мне просто некуда было больше деваться. Я не могла оставаться в Пейдж-Хаусе, потому что все слуги ушли. Изменники и трусы.

– Когда им в последний раз платили жалованье? – спросил Йен.

– Это дело Реджинальда. – Она пожала плечами, отчего халат соскользнул на пол, явив ему то, что она, очевидно, считала соблазнительным зрелищем, – обнаженные плечи. Потом она переменила позу, чтобы он не мог не увидеть ее соски сквозь тонкую ткань. С Йена было достаточно. Он отвернулся. Нет, так его взгляд падал на кровать. Он подошел к открытому окну, выглянул в сад. Темные дорожки освещал один-единственный фонарь, висевший на задних воротах.

– Но почему вы приехали сюда?

– Потому что вы вынудили Реджинальда уехать из Лондона. Поэтому ответственность за меня лежит на вас.

– Я вовсе так не думаю. Если бы я дал вам обещание или поклялся в вечной любви или в какой-либо подобной чепухе, тогда другое дело. Но между нами не было таких отношений. И все отношения между нами кончились еще до того, как ваш муж бросил мне вызов. Так что я не намерен рвать на себе волосы. – Она как раз расчесывала свои волосы, которые были далеко не такими блестящими, как у мисс Ренслоу, и ее расческа зацепилась за клок спутанных волос. – Вы сказали мне, что Пейджа никогда не интересовало, чем вы занимаетесь.

Она нахмурилась. Она очень долго обходилась без помощи горничной.

– Он и не интересовался до тех пор, пока я не сказала ему, какой вы замечательный любовник.

– Проклятие! Вы так сказали мужу? Неудивительно, что он не взял вас с собой, когда бежал от своих кредиторов.

Она встала и положила руки ему на плечи.

– Но ведь это правда.

Йен отодвинулся. Еще шаг – и он выпадет из окна. Мона снова принялась расчесывать волосы.

– Он плохо обеспечивал меня. Не платил по счетам моей портнихе и поставщику вина. Он мог бы, по крайней мере, постараться вызвать у меня хоть какое-то волнение, так я ему и сказала.

Что-что, а волнение Пейдж вызвал – у всех у них. А Мона продолжала:

– И потом, вы моложе и красивее, и карманы у вас поглубже. Конечно, он возненавидел вас.

– Вы были его женой. И вы ею и остаетесь, – напомнил он.

– Ах, я же не прошу вас помочь мне получить развод, чтобы мы могли пожениться.

Йен с трудом удержался, от слов, готовых сорваться с языка, – насчет того, что гусь свинье не товарищ.

– Единственное, что мне нужно, – это место, где я могла бы пожить некоторое время, не боясь, что появится бейлиф. Вы же знаете, в конце концов, Реджи пришлет за мной. Он действительно любит меня.

Йену было приятно узнать, что есть на свете дураки еще большие, чем он.

– Но здесь вы не можете оставаться.

– Из-за этой девчонки Ренслоу?

– Потому что я не хочу.

– Разумеется, хотите, милый. – И она выпятила грудь. Йен закрыл окно, чтобы она не простудилась.

– Нет, не хочу. И кроме того, я не хочу, чтобы вы находились рядом с мисс Ренслоу.

– Не понимаю почему. Ее репутацию нельзя испортить еще больше. Что же до всех этих ваших щепетильных соображений, это ведь не в моем доме живет барышня, достигшая брачного возраста.

– Возможно. Даже если ее репутацию спасти нельзя, ее нравственность уберечь можно. Вы, сударыня, неподходящее общество для любой леди. Вы неподходящее общество даже для комнатной собачки или фонарщика. И я не желаю видеть вас в моем доме.

Вот тут-то и пригодились атлетические способности Йена. Он приседал и увертывался от летевших в него предметов, которые не мог поймать. В него ничего не попало, и только одна бесценная статуэтка из розового жадеита ударилась о стену. Он подобрал щетки для волос и сунул их в еще не распакованный сундук Моны.

Когда Мона поняла, что ей не удастся воздействовать на него метательными снарядами, она прибегла к слезам.

– У меня нет денег в банке, и мне некуда идти, – заплакала она.

– Ни то ни другое меня не касается.

– Я старею и дурнею. Я никому не нужна.

К тому же она еще и толстеет, подумал он, но ему слишком нравились еще не разбитые жадеитовые статуэтки, и он промолчал.

Когда он не высказал немедленного несогласия с ее словами, которыми она хотела вызвать у него жалость, она вскрикнула:

– Значит, вы считаете меня старой и некрасивой?

На этот раз Йен не успел уклониться. Ее кулак угодил ему прямо в ухо. По крайней мере, ему не придется какое-то время слышать ее вопли. Увы, когда звон в ушах прекратился, оказалось, что она все еще шлет проклятия по адресу негодяев, которые используют женщин, а потом их бросают.

– Если вы выгоните меня, я расскажу всем, какой вы бессердечный.

Йен потер ухо и хмыкнул, совсем как Уигги, выражая свое равнодушное презрение.

– И какой вы скупой.

Йен поднял брови. Оба они знали, что этому никто не поверит, особенно когда на руке у нее надет тяжелый браслет с бриллиантами.

– И вы держите здесь мисс Ренслоу, спрятав ее от всех глаз, так что никто не может ее видеть.

Он насторожился.

– Об этой молодой леди мы говорить не будем, с вашего разрешения.

– А ее брат, он ведь никому не рассказывает, как получилось, что его ранили.

– Эта тема вообще не подлежит обсуждению.

– Или в чем обвиняют Пейджа.

– Вы можете переночевать здесь, но утром вы уедете, не поговорив с мисс Ренслоу.

– Как, я не могу поговорить о дуэли с вашим цыпленочком? Или вы хотите сказать, что она ничего не знает? – Мона издала не приличествующий леди звук. – Только тот, у кого вместо головы кочан капусты, поверит в эту напыщенную болтовню о состязании в джентльменском искусстве. Кто-то, кто временно оказался без дома и без денет, Обязан рассказать ей правду.

– Прекрасно, я оплачу ваш счет в гостинице.

Мона пошла с козыря – ведь она почти выиграла.

– Неужели вы боитесь, что эта маленькая простушка перестанет думать, что вы создали луну и звезды?

– Не понимаю, о чем вы говорите.

Она снова фыркнула:

– Да бросьте, милый мой. Я не вчера родилась на свет. Ваша маленькая девственница думает, что вы способны шествовать по водам. Мне было бы очень неприятно лишить ее этих иллюзий.

И он отдал ей ключи от своего дома, в Кенсингтоне. В гостиницу придется переехать ему самому.

– Но это не навсегда, не забывайте. У нас была связь, а не сделка, и связь эта кончилась. Я не беру вас на содержание, не оплачиваю ваши счета, не даю вам денег на жизнь. Я не стану показываться где-либо вместе с вами. Честно говоря, я вообще не желаю вас видеть, в особенности я не желаю видеть вас рядом с мисс Ренслоу. Это ясно?

Она поцеловала его в щеку, рядом с тем местом, где под ухом все еще оставалось красное пятно от ее кулака.

– Превосходно, милый.

Она обняла его в знак благодарности.

Йен был не настолько груб, чтобы оттолкнуть ее. Он слегка погладил ее по спине, посмотрел в окно через ее плечо и встретился глазами с мисс Ренслоу.

Нужно было выпрыгнуть из окна – тогда, когда у него была такая возможность.

Какое счастье, что сердце Афины не отдано безвозвратно лорду Мардену! Иначе она могла бы расстроиться. Но она не расстроилась – ничуть. Она смахнула с лица каплю ночного тумана и вошла в дом. Она отвела Рому наверх, в комнату Троя, и проверила, спит ли он. Она сняла накидку и разгладила платье, после чего спустилась вниз и сказала Халлу, что подождет ухода графа в холле. Дворецкий бросил взгляд на ее воинственную позу со скрещенными на груди руками, на ее сверкающие бирюзовые глаза и поспешно сослался на дело, которое ждет его в винном погребе.

Лорд Марден сказал, что не будет ночевать дома, чтобы заткнуть рот сплетникам. Она даст ему десять минут, не более, чтобы спуститься по мраморной лестнице. Если он за это время не уедет в гостиницу, не уйдет из комнаты этой женщины, она начнет собирать свои вещи. Она не намерена оставаться под одной крышей с похотливым повесой и его пышнотелой любовницей. Она не может этого сделать, зная, что они лежат в красивой Розовой спальне, что их тела сплелись, словно побеги вьющихся роз на трельяже. Представив себе это зрелище, Афина залилась румянцем… и ощетинилась, словно рассерженный еж.

Они взрослые, но это не имеет значения. Это не ее дело, но это не имеет значения.

Этот дом принадлежит лорду Мардену, и он имеет полное право вести себя здесь так, как ему заблагорассудится, но это не имеет значения.

Да, он сказал ей, что она может считать Мэддокс-Хаус своим домом. Но ведь ни одна леди не станет мириться с такими вещами в своем доме. Невестка Афины уволила лакея и горничную только за то, что их застали, когда они держались за руки. Граф держал леди Пейдж не за руку, а за другое место.

Это может оказать дурное влияние на ее брата. Именно так она и скажет – Трой слишком молод, чтобы жить в атмосфере распущенности. Он восхищается графом и может подумать, что столь разнузданное поведение прилично для джентльмена, что в нем есть даже некое удальство.

Но такое поведение неприлично. Афина понимала, что холостяки – а зачастую и женатые мужчины – имеют любовниц, но ведь они не держат их в собственных домах, и, уж конечно, не тогда, когда у них в доме живут благовоспитанные гости. Сквайра Дейтона обвинили в том, что он заигрывает со своей экономкой, и разразился настоящий скандал. Все соседи отказались принимать его приглашения.

Кроме того, у леди Пейдж есть муж! Афина не могла решить, лучше ли незамужняя любовница, чем замужняя, хотя женатый мужчина, изменяющий жене, вызывает гораздо больше презрения, чем холостяк. Хотя леди Пейдж могла и солгать насчет своего уехавшего супруга, как солгала она, что дружит с сестрой графа.

Не важно. Либо леди Пейдж, либо Афина должна уехать. Афина не знала, кого из них предпочтет лорд Марден: темноволосую соблазнительную красавицу или ее – слишком худенькую и причиняющую столько беспокойства. Афина могла бы отправиться к дяде, надеясь, что Троя можно будет перевезти туда утром. Ей совсем не улыбалось жить там одной в обществе Макелмора, но это все же лучше, чем общество, в котором она оказалась здесь, в Мэддокс-Хаусе.

Да, так она и сделает – уедет отсюда сегодня же. Забудет свое дурацкое увлечение. Оно было и прошло, его больше не существует. И все тут.

В этот момент появился граф. Волосы у него были взлохмачены, галстук съехал набок, на лице горело красное пятно – от поцелуев, подумала Афина. Господи, какая пылкая пара! И какая стремительность! Ведь не прошло еще и десяти минут. Она не позволила признаться самой себе, что этот человек выглядит неприлично привлекательным в таком неприличном виде.

– Я уезжаю, – сказала она.

– В этом нет необходимости. Я еду в Кенсингтон. – Снова ему придется укладывать вещи. – А леди Пейдж переедет туда утром. – Теперь у него вспыхнули обе щеки. – Она поселится там утром, когда я перееду в гостиницу.

Афина прекрасно понимала, для чего нужен графу второй дом в Лондоне. Не для того, чтобы хранить там табакерки или предаваться в одиночестве стихосложению. Джентльмену нужно иметь уютное гнездышко, чтобы помещать туда своих любовниц, вот и все. И еще она понимала, что он в любое время может упорхнуть в это гнездышко.

– Вы сказали, что леди Пейдж относится к тем людям, с которыми мне не следует знаться. Вы могли бы сказать мне, что вы с ней… близки.

– Мы не близки, между нами мили и мили. – Он с тоской посмотрел на входную дверь, которая тоже, казалось, отстоит от него на много миль, а между ним и возможностью бегства стоит эта сердитая маленькая строптивица.

– Она ваша любовница.

Он не стал отрицать.

– Была. Она была моей любовницей. Раньше. Очень недолго.

– Когда именно?

– Гром и молния! Такие вещи не обсуждают с несведущими девушками.

– Мне, милорд, почти двадцать лет, и у меня есть старший брат. Как вы полагаете, насколько я несведуща в житейских делах? Если бы я не знала о Сьюзи из «Утки и селезня» и о вдове Джонстон и ее гостях, меня просветили бы предостережения моей невестки о лондонском разврате. Она сказала, что я не должна доверять ни одному мужчине, кроме мистера Уиггза. И была права.

– Она не была права, черт побери. Вашей невестке следовало бы объяснить вам, что леди не положено знать о существовании подобных незначительных вещей.

– Незначительных? Когда они уже стоят у меня на пороге? То есть, конечно, это ваш порог, – к которому Йен постепенно приближался, – но ведь вы сказали, что я могу считать Мэддокс-Хаус своим домом.

– Так оно и есть. И будет. Произошло несчастливое стечение обстоятельств, которое нужно исправить. Приношу извинения за то, что оскорбил вашу чувствительность.

Он причинил боль чему-то большему, чем ее чувствительность, но Афина знала, что не имеет права ни на что, кроме извинений. Ведь она сама сочувствовала этой женщине.

– Это все знают? – спросила она.

Наверное, подумал Йен, найдется кто-нибудь в Лондоне – кто-то живущий уединенно, неграмотный и глухой, как ее собака, – кто не знает, что они с леди Пейдж были любовниками.

– Конечно, нет.

Афина ему не поверила. Йен скрутил свои кожаные перчатки в виде штопора, это свидетельствовало о том, что он сам не верит собственным словам.

– А слуги?

– Им платят за то, чтобы они не сплетничали о своих господах.

– Значит, они знают. Все знают. Мистер Халл так расстроен, что избегает смотреть мне в глаза.

– Этому старикану требуются очки, вот и все. И не имеет никакого значения, кто об этом знает и кто нет.

– Как вы можете так говорить? Никто не возьмет теперь меня на службу.

– На службу? Что за блажь вошла в вашу черепную коробку? – Йен попытался раскрутить перчатки и сунуть руку в одну из них. Один палец проткнул кожу. – Проклятие! Видите, до чего вы довели меня своей вздорной болтовней о какой-то службе.

– Это не вздорная болтовня. Как иначе я могу устроить свою жизнь, по вашему мнению? У женщины почти нет выбора, если никто не возьмет ее в жены. Вы же слышали, что сказал Уигги. Я уже попала в разряд старых дев.

– Будь проклят Уигги! У вас есть дядя и брат. Они позаботятся о вас. Это их долг.

– А что, если я не хочу быть чьим-то долгом, обязанностью, бременем?

– У женщины нет выбора. Ее нужно защищать. – Йен оглядел вторую перчатку, первая пришла в полную негодность.

– Ваша сестра независима. Она путешествует, живет, как ей хочется. Вы сами это сказали.

– Моя сестра на двенадцать лет старше вас. У нее есть собственное состояние. К тому же речь идет не о моей сестре.

– Видимо, мне тоже придется стать независимой. Невестка не придет в восторг от моего появления, потому что я отвергла ее фаворита. Скорее всего, она умоет руки и избавится от меня, а также умоет руки Ренсдейлу, чтобы избавиться от Уиггза. А дядя вряд ли захочет, чтобы в доме у него постоянно жила особа женского пола. Он холостяк и вряд ли захочет изменить свою жизнь.

Теперь Йен рвал в клочья рваную перчатку и ее ни в чем не повинную пару.

– Ваше будущее обеспечено. Вам нечего опасаться.

Афина, прищурившись, посмотрела на него:

– Вы ведь не думаете, что я займу место леди Пейдж?

– В качестве моей любовницы? – Йен выронил клочья перчаток. – Господи, как вам это могло прийти в голову?!

Значит, она ничуть не привлекает его, решила Афина, глядя на отвращение, отразившееся на его лице. Он даже не счел нужным солгать, сказав, что подумывал об этом, но что она слишком добродетельна, чтобы предложить ей полную свободу действий, хотя лгал ей непрестанно. Нет, Афина не стала бы терпеть никаких вольностей ни от графа, ни от какого-либо другого мужчины. Но приятно, когда тебя просят, когда ты желанна. Она вздернула подбородок и сказала:

– В таком случае моя репутация будет порвана в клочья, как ваши перчатки.

Он перестал подбирать клочья перчаток и посмотрел на нее:

– Я все исправлю. Вы верите мне?

Верить тому, чья любовница сама приглашает себя пожить у него в доме? Тому, кто на каждом шагу лжет? Она скорее поверит своему кровоточащему и измученному сердцу, которое тоже солгало ей.

Глава 13

Чтобы купить кобылку, нужно знать, из какой она конюшни, знать ее родословную, ее стати, ее аллюр и ее нрав. Пусть главный конюх проверит состояние ее здоровья, и испытайте ее, проехавшись на ней верхом, чтобы понять, подходит ли она вам. Что же касается жены, подойдет первая же, которая вам понравится.

Аноним

Чтобы купить шляпку, примерьте сотню тех, которые вам понравились, но купите ту, что больше всего вам подходит. То же самое относится и к поискам мужа.

Жена анонима

Леди Пейдж уехала утром, как и обещала. Карета графа ждала, чтобы отвезти ее, ее вещи и приставленную к ней горничную, как он и обещал. Но карете пришлось ждать с девяти часов, а Мона была готова только к полудню. После чего задержалась с выполнением своего обещания еще на десять минут. Йен же сдержал слово, назначив на должность ее горничной самую бестолковую судомойку, которая то и дело била посуду, прожигала платья и не могла найти дорогу из кухни в кладовую.

Он не стал дожидаться отъезда леди Пейдж, будучи уверен, что раскаявшийся дворецкий проследит, чтобы все было сделано. Еще Йен устроил так, чтобы Афина не присутствовала при отъезде, велев садовнику поинтересоваться ее мнением о новой цветочной клумбе, которую тот задумал. Вообще-то садовник считал, что мисс Ренслоу следовало бы выгуливать свою неравнодушную к сапогам собаку где-нибудь в другом месте, но он прикоснулся к шляпе кончиками пальцев и повел молодую леди в сад, где с радостью убедился, что молодая леди неплохо разбирается в саженцах и кустарниках.

Итак, в вестибюле находился только дворецкий, когда леди Пейдж величественно спустилась по мраморной лестнице в своей широкополой шляпе и платье лимонного цвета, надеясь произвести последнее и незабываемое впечатление на графа. Она разочарованно проплыла мимо дворецкого, который тоже был разочарован, но не удивлен, когда баронесса не сунула ему в руку монетку в благодарность за все хлопоты и неприятности, которые сопутствовали ее появлению. Высокородная высокопоставленная птица всего лишь кивнула старшему графскому слуге, что разительно отличалось от того, как приветствовала Халла мисс Ренслоу – улыбкой и приветливыми словами. Вот кто настоящая леди, подумал Халл и сказал об этом другим дворецким, сидя в соседнем пабе.

Он открыл дверь перед леди Пейдж, но не предложил поднести ни ее шляпную коробку, ни деревянный ящичек с драгоценностями, ни украшенный оборкой зонтик, который висел на шнурке на ее запястье вместе с ридикюлем. Возможно, из-за того, что поля ее шляпы обвисли под тяжестью вишен и шелковых цветов, поля эти затеняли ее лицо, или из-за того, что она несла так много вещей, или из-за того, что тщеславие не позволяло ей надеть очки на людях – или в своей комнате, где граф мог их увидеть, – леди Пейдж не видела, куда идет, и столкнулась с джентльменом, который как раз подходил к дому с другой стороны кареты графа, ждавшей у крыльца.

Мистер Уиггз отскочил от пышнотелой леди, но стукнулся коленом о шляпную коробку, а ящичек с драгоценностями выбил из него дух, и ноги его запутались в зонтике. Он упал к ногам дамы, ошеломленный.

– Ах, бедняжка, бедняжка! – воскликнула леди Пейдж, роняя шляпную картонку, но осторожно поставив ящичек с драгоценностями на землю, прежде чем опуститься перед Уиггзом. – Это я во всем виновата!

При виде красивой леди Уигги показалось, что он лежит не на земле, а на мягких подушках, и все происшедшее представилось ему весьма приятным. Он хотел было сесть, но передумал.

– Не говорите так, сударыня. Это я не смотрел под ноги.

Подошла горничная, которую лорд Марден приставил к Моне, чтобы поднять ящичек с драгоценностями и отнести его в карету. Мона схватила зонтик и с силой ударила им девушку.

– Не трогай этого, дурёха. Только я могу это трогать.

Девушка, которую звали Сьюзи, отпрянула от острого копчика зонта и уронила ящичек. Он раскрылся, рассыпав по дорожке все, что леди Пейдж припасла себе на старость. При виде этого зрелища Уигги широко открыл глаза и принялся ползать по земле, чтобы помочь даме, которой это мгновение – точнее, блеск бриллиантов – придало ей больше привлекательности.

– Позвольте представиться, сударыня, – сказал он. – Я Ренфру Уиггз, преподобный мистер Ренфру Уиггз, сказал он – я, временный опекун мастера Троя Ренслоу. Я пришел посмотреть, как себя чувствует сегодня мой подопечный.

Уиггз шел посмотреть, нельзя ли, образно выражаясь, починить изгородь – то есть наладить отношения с Афиной. Хорошенько поразмыслив ночью, он понял, что других вариантов у него нет. Видов на будущее – никаких, связи он теряет, и у него нет другой возможности улучшить свое положение. Девчонка должна быть благодарна за то, что он пожелал пренебречь ее ошибками, и с радостью встретит его возвращение. Глупышка говорила с ним в порыве раздражения, вот и все. Даже особа с полной путаницей в голове не может не видеть собственных выгод.

Теперь же эта изгородь, починить которую он вознамерился, пусть остается и дальше с дырой, через которую может пройти стадо коров.

– Прошу вас, позвольте мне помочь вам, – сказал Уиггз своей новой знакомой, этой предполагаемой щедрой благодетельнице. Он подал ей бриллиантовый браслет, стоивший столько, что на эти деньги смогла бы год кормиться семья из четырех человек.

– Ах, как это любезно с вашей стороны! Полагаю, я тоже должна вам представиться. Ничего дурного не будет в таком неформальном знакомстве, я думаю, поскольку вы – духовное лицо. Очень рада познакомиться с таким любезным, учтивым джентльменом. – Она и в самом деле была рада. Человек этот был несколько мрачноват, и уголки рта у него некрасиво обвисли, но Мона увидела, как можно восстановить свою небезупречную репутацию. Что может быть лучше, чем человек с Библией? Подняв глаза выше ее груди, он улыбнулся на ее слова и уставился на ее сапфиры. – Меня зовут Мона, леди Пейдж. – Она слегка присела в реверансе и опустила ресницы.

Леди Пейдж? Любовница лорда Мардена? Уиггз чуть было снова не упал на дорожку. Он запнулся, но сохранил равновесие настолько, чтобы не выпустить из рук рубиновую брошь, которую подобрал с земли.

Мона буквально выхватила у него брошь и крепче прижала к груди деревянный ящичек с драгоценностями.

– То есть, мистер Уиггз, я баронесса Пейдж.

– Очень рад. – Уигги вспомнил о хороших манерах и слегка поклонился. – А теперь прошу прощения. Мне нужно навестить юного Ренслоу.

В этот момент дворецкий спустился вниз посмотреть, почему леди Пейдж еще не уехала, хотя ее сундуки были погружены заранее.

– К сожалению, ваш визит несвоевременен, мистер Уиггз, – сказал Халл, кивком приказав поджидавшему груму помочь горничной положить в карету вещи леди Пейдж. Сьюзи уже собрала все, что выпало из шляпной картонки, всего дважды уронив на землю лучшую шляпку леди. И всего один раз наступив на одно из перьев. И всего лишь одна лента проволочилась по грязному колесу. – Мастер Ренслоу спит, – продолжал Халл. – И, насколько я понимаю, будет спать еще долго.

– Хм… Откуда вам это известно? – осведомился Уиггз.

– Моя работа состоит в том, чтобы знать обо всем, что происходит в доме, сэр. Готово? – И, не дожидаясь ответа, Халл повернулся, чтобы уйти в дом, как если бы уделил Уиггзу все внимание, которого тот был достоин.

– А мисс Ренслоу? – спросил Уиггз у его чопорной спины. – Не может быть, чтобы она спала в такой час.

Халл повернулся и посмотрел мимо Уиггза, подняв свой длинный нос.

– Сожалею, сэр, но молодой леди нет дома.

Уиггз понял, что Афины не будет дома постоянно – для него, где бы она ни находилась. Войти в дом, не имея на то других поводов, он не мог, и ему оставалось лишь удалиться. От дальнейших попыток войти в дом он отказался.

Но леди Пейдж не отказалась.

– Ба, сэр, если вы свободны, может быть, окажете мне любезность? Я очень не люблю ездить по лондонским улицам со своими драгоценностями и без всякой защиты.

Что с того, что во время ее поездки один грум сидит рядом с кучером, а другой едет верхом позади кареты?

– Понимаете, лишние предосторожности для женщины никогда не помешают.

Равно как не помешают они и священнику, не имеющему прихода.

– Прошу прощения, но у меня… хм… назначена встреча. – Уиггз вынул карманные часы, словно торопился вернуться в свою ужасную гостиницу и пить там жидкий чай.

– В таком случае карета может отвезти вас туда. Не приятнее ли ехать в лучшем экипаже его сиятельства, чем брать извозчика? Я поселилась в Кенсингтоне, – продолжала она, – но мне торопиться незачем. – Она теребила носовой платочек. – Никто меня не ждет, – сказала она, всхлипнув и намекая, что его сиятельство не приедет к ней туда. – Я очень не люблю входить одна в незнакомый дом. И потом, вы должны позволить мне подкрепиться, после того как я сбила вас с ног, а вы помогли собрать мои безделушки.

Уигги не мог отказаться, потому что она держала его за рукав и тянула к карете. Ничего нет дурного в том, что он бесплатно проедется за счет Мардена и бесплатно поест с этой щедрой брюнеткой, усыпанной драгоценностями.

Дворецкий смотрел им вслед.

– Ишь ты, ишь ты! – с улыбкой повторил он.

Афина сказала себе, что отсутствие лорда Мардена за обедом в тот день не имеет никакого значения. Она попросила принести ей обед в комнату. Ей не хотелось сидеть в столовой в молчаливом одиночестве. Трой спал.

Граф не обязан отчитываться перед ней, сказала себе Афина. И не обязан с ней обедать. Он и без того достаточно сделал для нее и ее брата, она должна быть ему благодарна. Он сделал все, что мог, чтобы защитить ее от сплетен.

Его любовница уехала, слава Богу.

Он тоже уехал.

Не нужно быть математиком, чтобы сложить одно с другим. Один плюс один будет двое в кенсингтонском доме.

Афина попросила унести обед, почти не прикоснувшись к еде.

Лорд Марден тоже ощущал пустоту. Он, конечно, поел. Проблема была не в этом. Но ему не везло.

Он был в Бате, сидел у ложа больной матери и просил ее поехать.

– Нет, дорогой, я слишком плохо себя чувствую и не могу поехать в Лондон, – сказала мать, прижимая ко лбу салфетку, смоченную в лавандовой воде. Горничную она отпустила, так что они могли поговорить наедине, но встать с кровати и покинуть душную, заставленную вещами комнату отказалась. Везде стояли вазы с цветами. На пологе из ситца были розы, на обоях тоже розы. Йену казалось, что он попал в оранжерею. – И потом, я ужасно выгляжу. – Мать действительно выглядела ужасно, нелюбящий сын солгал, сказав, что она по-прежнему остается одной из самых красивых женщин, которых он знает. Большую часть времени так и было – она обладала лишенной возраста, уверенной в себе красотой, недоступной более молодым женщинам, только в темных волосах выделялась седая прядь. Она была высока ростом и величава, фигура ее сохранила былое изящество, глаза оставались блестящими.

Сегодня графиня больше походила на подмокший бисквит, чем на хлебец, подрумяненный на огне, как было до болезни. Нос у нее покраснел от частых вытираний, глаза распухли и превратились в щелочки.

– Вздор, матушка. Вы красивы, как всегда.

Леди Марден чихнула и высморкалась, а потом велела ему уйти.

– Дело в том, Йен, что у меня есть зеркало. – Она снова чихнула и со стоном откинулась на гору подушек.

Йен потрогал ее лоб – он научился это делать за последнее время.

– Но кажется, жара у вас нет. Что говорит врач?

– Он говорит, что мне нужно оставаться в постели и не напрягаться. Так что возвращайтесь в Лондон к той ерунде, которая случилась с вами на этот раз. Право, Йен, вы вполне взрослый человек, чтобы не прибегать к матери из-за каких-то пустяковых трудностей.

Граф стиснул зубы. Трудности были вовсе не пустяковыми: это была настоящая катастрофа. Неужели у этой женщины нет никаких материнских чувств?

– Дороти уехала, иначе я попросил бы ее. То есть я сначала попросил ее, зная, как вы не любите поездки. Но она еще не вернулась в Ричмонд, и я в отчаянии.

Графиня вяло махнула рукой, словно попытка поднять четыре крупных кольца и два тяжелых браслета, надетых на руку, оказалась непосильной для ее слабого, хрупкого телосложения.

– Мне очень жаль, дорогой. Я просто не могу ничем вам помочь. – Она опустила влажную салфетку на глаза и попросила: – Вы не нальете мне немного этого укрепляющего, прописанного мне врачом?

– Зачем? Оно, кажется, вам не помогает. – Но он все же налил лекарство в стакан. От жидкости подозрительно пахло хересом. – Мне кажется, больше пользы вам принесла бы прогулка на свежем воздухе.

– Вы что же, знаете лучше врача?

– Просто в комнате слишком жарко, и здесь столько цветов, как будто находишься в теплице. Как можно здесь поправиться?

– Мои друзья очень любезны и каждый день присылают мне цветы. – В отличие от сына, как бы сказала она со вздохом, который не привез никаких доказательств своей любви, одно только себялюбивое желание, чтобы она погубила то немногое, что еще осталось от ее здоровья.

– Я не сомневаюсь в искренности ваших друзей, но ничего хорошего они не делают.

– Фи. Цветы всегда идут на пользу самочувствию женщины. – Она сняла салфетку с глаз, чтобы посмотреть на стоявшие у кровати розы, присланные одним из ее поклонников из его собственной теплицы. Она вынула из вазы одну розу и поднесла к носу, забыв, что он заложен и не может ощутить великолепный аромат. Тогда она провела бархатистыми лепестками по щеке и вздохнула от удовольствия. Увидев, что Йен отворил окно, мать застонала:

– Неужели вы хотите ускорить мой уход? Должна сообщить вам, что оставила все мое земное достояние Дороти, так что вы не унаследуете ни шиллинга. Вы напрасно теряете здесь время, мучая больную старую женщину.

Йен не обратил внимания на ее мольбы и открыл окно пошире.

– Я думал, вы вычеркнули Доро из вашего завещания после того, как она отказалась ухаживать за вами, когда у вас была лихорадка в прошлом году.

Графиня испустила жалобный вопль, достойный театра «Друри-Лейн».

– Мои дети – неблагодарные существа. Вот сыновья леди Монкрифф навещают ее каждый месяц и по праздникам или когда она плохо себя чувствует, а дочь постоянно находится при ней.

– Леди Монкрифф держит в своих руках завязки от семейного кошелька, и держит крепко. Ее сыновьям приходится ездить в Бат для того, чтобы получить деньги на жизнь, а дочь остается при матери, потому что ей больше некуда деваться, поскольку ее муж покинул этот мир. Их преданность куплена и оплачена. В отличие от преданности моей и Дороти – у нас она искренняя.

– И она тем искреннее, чем дальше вы находитесь от матери! Ведь я не видела вашу сестру с Рождества, а вы навещаете меня, лишь когда вам что-нибудь нужно. Как я могла воспитать таких бесчувственных, неблагодарных детей?

– Наверное, вы нанимали для нас не тех нянек, – ответил Йен, потому что его любимая мамочка ни разу и пальцем не пошевелила ради воспитания своих детей. – А знаете, вы уже лучше выглядите. Разрешите, я позову вашу горничную, чтобы она помогла вам одеться, и мы прогуляемся до Аппер-Румз. Возможно, вода пойдет вам на пользу.

– Противная вещь, я никогда ее не пью. Но по своим друзьям я соскучилась.

– Уверен, что они тоже по вас соскучились, особенно тот господин, который прислал вам этот куст комнатных роз. Они обрадуются, увидев, что вы вышли прогуляться.

– Держу пари, они не так обрадуются, как вы. Я не поеду в Лондон, Йен! Я больна, здесь мой дом, и я должна страдать здесь. Я счастлива, когда мне становится легче.

– Мэддокс-Хаус был вашим домом несколько десятков лет, и ваши апартаменты были расписаны такими же ужасными, такими же цветущими розами.

– Мэддокс-Хаус напоминает мне о вашем отце. Ведь вы же не хотите, чтобы я начала хандрить, вдобавок к этой ужасной заразной болезни?

– Вам вполне удается преодолеть ваш упадок духа, когда вы наносите визиты, тратя половину моего дохода на портних, посещая каждую вдовствующую леди в Лондоне, бывая на всех балах и на венецианских завтраках. За эти десять лет вы никогда не вели себя как горестная вдова.

– Меня лишили моего дорогого мужа девять с половиной лет назад. И это к делу не относится. Я слишком больна, чтобы предаваться удовольствиям.

– В таком случае вы можете болеть в Лондоне с таким же успехом, что и здесь. Вам не придется выходить из дома – просто находиться там!

– Не кричите, Йен. У меня болит голова. Кроме того, на самом деле я вам не нужна. В вашем письме было сказано, что эта девушка ухаживает за своим больным братом. Никто не увидит в этом ничего предосудительного.

– Увидят, если ей девятнадцать лет и она – Карманная Венера.

Леди Марден высморкалась и села, расправив ленты на своем чепце с рюшем.

– Вы говорите – девятнадцать?

Челюсти у Иена заходили.

– Девятнадцать.

– Хм-м… Оба сына леди Монкрифф выполнили свой долг и подарили ей внуков.

Йен отметил, что это высказывание никак не связано с их разговором и не походит на обычные жалобы матери.

– Я пытаюсь избежать столь крутого оборота событий, мама. Вот почему мне требуется ваше присутствие в Лондоне.

– Значит, эта девушка того не стоит? Ее происхождение не очень высокое, но не совсем уж неподходящее, – сказала графиня.

– Мисс Ренслоу необычайно хороша собой. Она очень молодая. – Он сделал ударение на слове «молодая». – Вот почему мне хочется, чтобы она как можно быстрее выпуталась из этого трудного положения. Виноват в нем исключительно я сам, так что я должен все исправить.

– Сделав то, что необходимо?

– Сделав то, что я должен сделать, – согласился он. – Если дойдет до этого. Я надеюсь, что ваше присутствие защитит ее.

– Мой приезд в Лондон не поможет мисс Ренслоу, если все знают, что она жила одна в вашем доме. Я не слышала ничего такого, но если бы такие слухи ходили, мне об этом было бы известно.

– Сплетни распространяются очень быстро, как эпидемия. Но ваше пребывание в Мэддокс-Хаусе могло бы смягчить их хотя бы отчасти.

– Да, мне ясно, почему я вам понадобилась. И мне не хотелось бы, чтобы моих внуков коснулась какая-либо клевета.

«Скоро зубы у меня сотрутся до десен», – подумал Йен, но сопротивление матери явно слабело. Или усиливалось, если учесть, какие перспективы она предвидела. Йен же предвидел новые неприятности, но выбора у него не было.

– Значит, вы приедете?

Графиня высморкалась.

– Сначала расскажите мне побольше об этой девушке. Полагаю, я могу ради нее рискнуть своим здоровьем.

И Йен рассказал, как очаровательна мисс Ренслоу, как любит своего брата, каким чувством юмора обладает, как умна и добра. Он понимал, что роет себе могилу с каждой лопатой похвал, которые он громоздил на Афину, но ему нужно было заручиться поддержкой матери. Чтобы убедить ее покинуть свое ложе болезни, он описал маленькую красавицу в восторженных тонах, начиная с золотистых локонов и заканчивая изящными ножками, делая пропуски в тех местах, которые могли бы смутить его мать.

– Она совершенно не умеет петь, и она очень упряма. Эту черту ее характера и чертой нельзя назвать – она широка, как Темза.

– Это ей пригодится, – сказала матушка лорда Мардена и вызвала звонком горничную, чтобы велеть ей укладывать вещи.

– Так вы поедете?

– Как же я могу не поехать? И потом, я уверена, что мне помогло это укрепляющее средство. – Глаза у нее были уже не такими распухшими, а нос – не так заложен.

– Уверен, ваше самочувствие улучшилось, потому что я открыл окно.

Оба понимали, что для нее нет лучшего укрепляющего, чем сватовство.

– Но сначала, – сказала она, – мне нужно в точности знать, что произошло, что поставило эту милую девушку в столь затруднительное положение.

Йен рассказал столько, сколько ей следовало знать, по его мнению. Когда он кончил, она выразила удивление, как это ей удалось вырастить такого болвана.

– Наверное, учителей вы тоже нанимали не таких, как надо.

– Вы грубиян, Йен, и глупец.

– Да, но я не окружаю себя розами, зная, что от них я чихаю.

Глава 14

Лучше любой муж, чем никакого мужа вообще.

Аноним

Только очень хороший муж лучше, чем никакого мужа.

Жена анонима

Если бы Йен получал по фартингу за каждый непрошеный, но полученный им совет, он стал бы богачом. Но он и без того богат. Советы ему не нужны.

Кажется, все, кого он знал, советовали ему, что делать, как поступить. Те, кто хорошо его знал, те, кто уважал его суждения в прошлом, совершенно незнакомые ему люди – все считали необходимым высказать свое мнение. Он ждал, что, столкнувшись с подметальщиком улиц, получит совет и от него тоже.

Первой в этом, разумеется, была его матушка.

– Вам придется жениться на ней, – сообщила леди Марден на второй день своего пребывания в Лондоне.

– Как, неужели сплетни такие злостные?

– Откуда мне знать? Я же не выходила из дома после того, как вы притащили меня сюда. Поездка меня очень утомила.

Йен отправился один, верхом, чтобы не путешествовать среди горячих кирпичей – грелок, холодного лимонада, пыли, сквозняков и непрестанных охов и ахов. Мать взяла с собой горничную, грума, кучера и двух лакеев, ехавших на запятках кареты и исполнявших все ее желания. Лошадь под Йеном была добрая, ветер дул в спину. Поездка не показалась ему утомительной, просто она была слишком долгой. Ему не терпелось вернуться в Лондон, узнать, все ли в порядке у Афины и Троя. Трой выглядел лучше, на лице его появился румянец – не лихорадочный, а, скорее, здоровый. Он сказал, что боль уже не так донимает его, поэтому он принимает меньше опия. Йен обрадовался, хотя юноша все еще не вставал с постели.

Афина показалась ему изменившейся, более сдержанной, пока он не рассказал ей, что ездил в Бат за матерью. Тут ему показалось, что солнце вышло из-за туч и он окунулся в его тепло. Черт побери, подумал Йен, с такой улыбкой и с такими бирюзовыми глазами, не говоря уже о том, что она хорошо сложена, хотя и тонка, мисс Ренслоу могла бы быть любимицей всего Лондона, будь у нее возможность блистать в обществе. Он надеялся, что мать обеспечит ей такую возможность, но теперь усомнился в этом.

– Если сплетники не распускают слухов, зачем ей выходить замуж?

– Потому что ей почти двадцать лет, глупыш. И супруг ей нужен не так, как вам, – чтобы жениться и завести детей. Я просто обожаю эту милую девочку.

Конечно, она ее обожает, подумал Йен. Афина настояла на том, чтобы дом подготовили к приезду графини, предложила составить букет и поставить его в комнату леди Марден, однако Йен запретил это. Она встретила его мать с надлежащей почтительностью, всячески угождала ей, выполняла все ее прихоти, выслушивала ее жалобы и ее мнения по поводу того, как следует лечить Троя, и забавляла и занимала ее, пока графиня оправлялась от розовой лихорадки и поездки в карете. Находясь между своим братом, собакой и матерью графа, Афиш не имела времени ни на что, в том числе и на Йена.

Ему не следовало сожалеть о ее занятости и о том, что мать отнеслась к ней с одобрением. Именно к этому он и стремился, что графиня возьмет мисс Афину под свое крылышко и поможет ей занять положение в обществе. Ему не следовало сожалеть о том, что он редко видит ее, но он сожалел. Ему не нравилось, что она оказалась теперь на побегушках у двух больных, не проводила с ним время, не делилась с ним своими мыслями и не улыбалась ему.

Йен сам себя не понимал. Он хотел положить весь мир к ногам Афины – к ее маленьким хорошеньким ножкам, – он обязан был сделать это для нее и для мальчика, хотел видеть ее хорошо пристроенной, хотел, чтобы она сделала свой выбор, но ему нравилось, когда она была рядом с ним.

Прежде чем граф успел разрешить эту головоломку, его мать продолжила:

– Да, вам придется жениться на этой бесценной девушке. Вы никогда не найдете более многообещающей невесты, клянусь. Если вы не сделаете этого шага теперь, кто знает, быть может, вам придется ждать еще десять лет, прежде чем вы женитесь. Я уже сойду в могилу и так и не увижу внуков.

Йен не понимал, почему вдруг его матери так понадобились внуки. Ее ничуть не интересовали даже ее собственные отпрыски. Он представить себе не мог, что станет делать леди Марден с мокрым, дурно пахнущим, вопящим младенцем – разве что сляжет в постель с головной болью.

– Вы проживете гораздо больше десяти лет, матушка.

– Хотелось бы надеяться, но с моим здоровьем… – Она умолкла, поскольку уплетала третье пирожное, испеченное кухаркой Йена.

– Вы – воплощенное здоровье с тех пор, как перестали носить живые розы на шляпке.

Мать пропустила его слова мимо ушей.

– Через десять лет, – продолжила она, – вам будет сорок, но люди по-прежнему будут жениться на девушках, которым не больше двадцати. Они будут казаться вам даже более легкомысленными, так что вы выберете первую попавшуюся и будете несчастны до конца дней своих. И моих тоже. Мне не хотелось бы иметь невестку, у которой ветер в голове. Мисс Ренслоу не легкомысленна, несмотря на ее молодость и неопытность.

– Да, она на редкость разумна – для женщины.

Мать и это пропустила мимо ушей.

– Я считаю ее очаровательной. Если вы не женитесь на этой славной девочке, сердце мое будет разбито, хотя вам это безразлично, неблагодарное создание.

Йену не хотелось разбивать себялюбивое сердце матери, еще меньше ему хотелось погубить мисс Ренслоу.

Йен просто не знал, куда деваться. Следующим оказался его лучший друг Карсуэлл – вероломный трус.

– А знаешь, тебе придется на ней жениться, – заявил Карсуэлл, потягивая коньяк в «Уайтс». Карсуэлл выглядел таким разодетым, таким элегантным, что Йен чувствовал себя чем-то вроде неприбранной постели в своем более простом костюме, в галстуке, хотя и безупречном, но незатейливо повязанном, и с взлохмаченными волосами. Он выглядел бы, конечно, лучше, если бы не проводил то и дело пальцами по своим кудрям, но этот жест был порождением привычки и отчаяния. Какое значение имеет его внешность, если внутри у него тоже полная неразбериха?

– Значит, слухи все еще не утихли? – спросил он. – Я думал, что приезд моей матери положит им конец. Видит Бог, в Лондоне все должны знать о ее приезде, судя по тому, что в доме не иссякает поток визитеров и все время приносят визитные карточки и приглашения. – Цветы тоже приносят, но он велел отсылать их девочкам из приюта Святой Цецилии. Йену нужно было, чтобы мать выезжала и показывалась повсюду, а не сидела дома с насморком.

Карсуэлл кивнул:

– Все знают, что графиня приехала, и это вызвало еще больше разговоров, вместо того чтобы заставить их стихнуть. Если бы все было явно, не было бы надобности в ее приезде. И потом, из пушек ведь не стреляют по воробьям, да? Нет, молодой человек привозит в Лондон свою матушку, чтобы та познакомилась со своей будущей невесткой, а не для того, чтобы та стала компаньонкой какой-то неизвестной барышни из деревни. Думаю, ты мог бы выдать эту девицу за какого-нибудь бедного второго сына или отправить ее домой без всякого шума. Но оставить ее здесь, с твоей матерью? Может быть, скандала и удалось избежать, но зато теперь сильно поднялся уровень ожиданий.

– Как высоко он поднялся?

– В книгах записей пари ставят три против одного в твою пользу. То есть в пользу мисс Ренслоу, что у нее появится на пальце кольцо еще до наступления лета.

– Клянусь Зевсом, этот брак не принесет счастья ни одному из нас!

– Но если ты не женишься на мисс Ренслоу после всего, люди будут думать, что в ней такого неподходящего. Ах, спрошу я, и прости меня за грубость, что же в ней такого неподходящего? Мы ведь друзья навек и все такое.

– Ничего в ней нет неподходящего. Ты знаком с ней, ты ее видел.

– Я бы сказал – красивый маленький сверточек.

– Лучше бы ты не говорил таких вещей, иначе наша долгая дружба, о которой ты напомнил, окажется под вопросом. Не стоит так говорить о женщине, находящейся на моем попечении.

Карсуэлл улыбнулся:

– Ну конечно. Я не хотел отзываться о мисс Ренслоу неуважительно. Я считаю ее совершенно очаровательной и прекрасной, как роза.

– И о розах не хочу слышать!

Карсуэлл одернул манжеты и смахнул с рукава пушинку.

– Полагаю, старина, что от всех этих дел ты повредился в уме. Но если ты чувствуешь, что обязан покровительствовать этой леди, и так уверен в ее достоинствах – в каковые я не буду вдаваться, чтобы ты не выплеснул мне в физиономию свое вино, – почему ты так стискиваешь зубы и ерошишь себе волосы? Не говоря уже о второй бутылке, к которой ты приступил и которая оставила ужасное пятно на моем новом жилете, так что не обижайся. Кстати, как тебе мой жилет? Не могу никак понять, не слишком ли велики эти стрекозы.

– Как можно в такое время думать о жилетах?

Карсуэлл вынул монокль и окинул Йена взглядом. Жилет у графа был темно-серого цвета, в черную полоску, как и остальные его пять жилетов.

– А ты когда-нибудь о них думаешь, хотел бы я знать? Но не в них дело. Женись на мисс Ренслоу или объясни, почему не хочешь этого сделать.

– Я уже сказал – потому что к добру это не приведет. Как сказать этой бедняжке, что у нее нет иного выхода, кроме как выйти замуж за человека десятью годами старше ее, с репутацией повесы?

– Твоя репутация ничем не хуже, чем у всякого мужчины в Лондоне, и гораздо лучше, чем у некоторых. А у женщин редко когда бывает выбор. Подумай об этом, ведь мисс Ренслоу могли заставить выйти за Уиггза.

– Сначала я пристрелил бы его.

– Значит, эта девушка тебе нравится!

– Слишком нравится, чтобы я хотел увидеть ее прикованной к Уиггзу или к моей особе.

– Ах, бедненькая, выйти замуж за знатного человека с прекрасной родословной, имеющего четыре дома и денег больше, чем у самого принца, – хотя в наше время у всех денег больше, чем у принца, – который настолько хорош собой, что это увидит даже слепая. Господи, как же она будет страдать!

– Будет, если я не тот, кто ей нужен.

– А я – двухголовая свинья, если ты не тот, кто ей нужен. Вспомни, я ведь изображал леди Трокмортон-Джонс. И я видел, как мисс Ренслоу держится с тобой. Право же, мне стоило бы самому поместить свое пари в книгу записей. – Он привстал с кресла, но тут плечо ему стиснула, словно клещами, рука Йена.

– Только попробуй что-нибудь вписать туда, и я лишу тебя возможности владеть этой рукой.

– Ты воистину вне себя, друг мой. Ты должен знать, что я никогда не сделаю ничего такого, что могло бы причинить вред этой леди. Она мне очень нравится.

Глаза у Йена прояснились, морщины на лбу разгладились, и он снова превратился в того беспечного красивого мужчину, каким был до того, как леди Пейдж и ее придурковатый муж вошли в его жизнь.

– Она тебе нравится, и ты ей нравишься. Так почему бы тебе на ней не жениться?

– Бог ты мой, я не из тех, кто наследует поместья или титул, требующий вереницы маленьких наследников. Я не компрометировал эту девушку, и я не склонен к женитьбе.

Йен снова взъерошил волосы.

– Я тоже, черт побери!

Дворецкий Йена заметил, что мисс Ренслоу – приятное добавление к остальным обитателям дома. Это замечание было бы ненавязчивым напоминанием об обязанностях Йена, если не считать, что Халл делал это замечание каждый раз, когда Йен отдавал ему свою шляпу, или брал у него хлыст для верховой езды, или просматривал груду писем на столе в холле. О какой ненавязчивости может идти речь в шестнадцатый раз?

– Да, Халл, – сказал Йен после очередного замечания по поводу великолепных качеств мисс Ренслоу. – Я знаю, что эта молодая леди украшает Мэддокс-Хаус, как украсит любой дом, которому повезет иметь ее в качестве гостьи. Гостьи, Халл. Вы меня слышите?

Халл слышал его так же хорошо, как и Рома.

Теперь Рома была отлично выдрессирована. Если Йен приносил ей лакомство, она не пыталась порвать ему сапоги, если не приносил, рычала, завидев его.

Камердинер Йена не рычал, но бормотал себе под нос, что чем скорее лорд Марден покончит с этим делом, тем скорее капризная и требовательная старая графиня отправится к себе в Бат и в доме воцарится порядок.

– Хотя, должен сказать, я никогда не видел, чтобы леди Марден была всем довольна в Мэддокс-Хаусе, – сказал Хопкинс, – она души не чает в мисс Ренслоу и почти все время проводит в ее обществе.

– Нет, Хопкинс, не говорите так. Леди Марден. – моя мать, а мисс Ренслоу… это мисс Ренслоу.

– Я хочу, чтобы сестра вышла замуж за такого человека, как вы, – сказал Трой графу. – Тогда ей не пришлось бы искать себе работу. Скорее бы я вырос, чтобы защищать ее репутацию, тогда никто не стал бы осуждать ее за то, что она переселилась сюда, чтобы ухаживать за мной. Я хочу остаться здесь навсегда.

Мальчик не брал уроков у матери Йена, но вздохнул и улыбнулся. Йен предпочел бы, чтобы юноша кусался и рычал, как его собака.

Но был человек, который, вероятно, имел право критиковать, проклинать или иным способом призвать графа к ответу. Этот человек вошел в тот вечер в «Уайтс».

– Искал вас, – сказал Спартак, лорд Ренсдейл, заметив Йена, который опускался в свое любимое кожаное кресло.

– Ждал вас, – отозвался Йен.

Карсуэлл отправился развлекаться в более приятные места, чтобы продемонстрировать свой новый жилет. Йен остался в клубе, размышляя над своим будущим и количеством вина, которое оставалось в бутылке, стоявшей рядом. И то и другое быстро таяло.

Ренсдейл сел в кресло напротив Йена, жестом подозвал официанта и велел ему принести бутылку вина и бокал.

– Такое же, как пьет он. И за его счет.

Официант посмотрел на лорда Мардена. Тот кивнул. Он должен был виконту гораздо больше. Ренсдейл старше его, у него редеющие волосы, он уже начал полнеть. У него синие глаза, но бледного оттенка, в отличие от поразительного цвета глаз Троя и Афины. Потребовалась минута, чтобы Ренсдейл уселся удобно, отпил вина и сказал:

– Вам придется на ней жениться.

– У меня уже есть особое разрешение.

– Хорошо. Мне бы не хотелось посылать вам вызов.

– Я бы не принял его.

– Хорошо. Я бы проиграл, какое бы оружие вы ни выбрали. А моя жена все равно убила бы меня.

– Страшная вещь эти жены.

Ренсдейл поднял стакан:

– Выпью за это. – Он осушил бокал почти до дна. Потом начал подниматься. – Рад, что мы это уладили.

– Это все? – поинтересовался Йен. – Вы не хотите спросить о мальчике или о том, обесчещена ли ваша сестра? Не хотите обсудить мои планы, брачный договор? Вы даже не спросили, на какой день назначена свадьба.

Ренсдейл снова сел.

– Я видел этого шкета. Он поправится. Пока не уйдет с головой в какое-нибудь новое дурачество. Вечно подхватывает какую-нибудь заразу. Видел сестру. Она не изменилась. Хвалит вас. Наша Эффи всегда сразу же говорила малому, когда он делал что-то, чего она не одобряла. Никогда не дулась, не хандрила, не переставала разговаривать с малым. – За это он тоже выпил. – Что же до ваших планов, все знают, что вы богаты, как набоб. В любом случае это не мое дело, и брачный договор тоже. Вам придется поговорить с поверенным капитана Бичема, если капитан не появится вовремя. А свадьбу лучше сыграть побыстрее. Я оставил жену дома и должен поскорее вернуться.

Йена не интересовало, на каком коротком поводке леди Ренсдейл держит виконта. У Йена мелькнула надежда.

– Капитан! Увидев вас, я забыл, что понадобится разрешение капитана Бичема. Мы не можем ничего сделать, пока он не вернется домой! – Йену захотелось сплясать джигу прямо тут же, но у него закружилась голова.

– Сделаем, как только я введу в курс его поверенного. Подождете немного, пока будет покончено с этими неприятными делами.

Йен с удовольствием ждал бы еще лет пять.

– И что может знать моряк о девушках и их репутации? Нет, причин ждать нет, это я вижу. Что говорит Эффи?

– Она… она еще не назначила день свадьбы.

Ренсдейл кивнул:

– Слишком занята мальчишкой, как всегда. О себе не думает.

– Она предана мальчику. И, честно говоря, ей не хочется жить вдали от него. Вы не будете возражать, если он останется здесь после выздоровления?

– Ясное дело, не буду. От него одно беспокойство. По крайней мере, не придется платить за его обучение и врачей.

Йен не предлагал финансировать ни того ни другого, но решил, что это тоже должен виконту. Ренсдейл между тем продолжал:

– Довольно приятный паренек, но никогда нельзя знать, собирается он дать дуба или нет. Он слабый. Моя жена считает его обузой.

Как может этот мелкотравчатый хлыщ так говорить о своем брате? Трой – прекрасный молодой человек, не по возрасту умный и настрадавшийся. Йена это вывело из себя.

– Это ваш наследник, Ренсдейл!

Виконт усмехнулся, и Йен увидел, как они с Афиной похожи.

– Уже нет, – сказал Ренсдейл, снова подняв бокал. – Точнее, ненадолго. Моя жена наконец-то забеременела.

– Поздравляю. – Йен велел принести еще бутылку, поскольку из-за праздничных тостов Ренсдейла его бутылка опустела. – Вы должны быть очень довольны.

– Так и есть, так и есть. Это просто черт знает что – женишься, чтобы произвести на свет наследника, а наследника нет. Но теперь есть основания надеяться на целый тюк наследников. Минимум один наследник и один про запас. Старшего я назову Карфагениусом.

– А что, если ваш первенец окажется девочкой?

– Тьфу на вас, я так долго ждал сына! Теперь вы понимаете, почему я хочу побыстрее вернуться домой.

– Роды скоро? – спросил Иен. Афина ничего не сказала о таком важном событии.

– Нет, через несколько месяцев. Но леди Ренсдейл страдает по утрам от тошноты, и по вечерам тоже. И обвиняет меня в том, что она не может удержать пищу. И все время плачет, когда не кричит на прислугу. Может быть, мы должны все же подождать возвращения капитана Бичема? Еще несколько дней не имеют значения, верно?

– Не будут иметь, когда станет известно, что вы одобряете брак. В присутствии моей матушки и вас мы выдержим этот шторм.

Ренсдейл рассмеялся:

– Вы думаете, что это шторм? Что значит неженатый человек! Скоро увидите, что такое настоящий циклон, очень скоро. – И он снова поднял бокал.

Йен тоже поднял, но за забытье, а не за брак.

Глава 15

Мужчина может жить без любви. Женщина не может.

Аноним

Мужчина может жить без любви, но у него есть лошади и собаки, поэтому он не чувствует, насколько он несчастен. Женщина чувствует это постоянно.

Жена анонима

Один голос высказался против.

– Нет, ей не следует выходить за этого недотепу.

Йен обрадовался бы этому голосу, но голос принадлежал его сестре, которая наконец-то прибыла в Лондон. За этим приятным заявлением последовало, к несчастью, предложение:

– Она может поселиться у меня.

Как, отослать Афину к этой старой деве с ее розами, комнатными собачками и собиранием денег на благотворительность? Этого он не мог сделать. Афина полна любви, полна жизни, она просто создана для замужества. Она заслужила, чтобы у нее был свой собственный дом, чтобы на руках у нее сидели ангелоподобные младенцы с бирюзовыми глазами, а рядом стоял муж, который души в ней не чает. Она заслужила человека, который будет лелеять ее и посвятит всю свою жизнь тому, чтобы сделать ее счастливой, потому что только ее счастье сделает его жизнь полной. Мисс Ренслоу не найдет ничего подобного, живя в Ричмонде с сестрой Йена.

Возможно, жизнь реформатора покажется ей интересной и поездки на угольные копи и шерстяные фабрики тоже покажутся ей интересными – поначалу. Она будет плакать при виде того, как живут семьи рабочих, особенно их дети, и будет из кожи лезть вон, чтобы добиться улучшения их положения, как это делает Дороти. Но такая жизнь – это выбор Дороти, принуждение здесь неуместно.

Леди Дороти Мэддокс могла бы оставаться в Лондоне как гостья ее брата и, возможно, достаточно сильно изменить политику правительства, оказывая влияние на тех, кто голосует в парламенте. Йен пытался объяснить ей, что мужчина более склонен слушать женщину, ощущая приятную наполненность желудка, чем когда он читает ее пылкие речи в газетах перед завтраком. Но мягкие уговоры были не в характере Дороти. Она была пылкой в своих убеждениях и любого, кто с ней не согласен, считала глупцом.

Она не любила также и светские ценности, которые господствовали в Лондоне, экстравагантное расточительство высшего общества в то время, когда в трущобах в пяти минутах ходьбы от Мейфэра голодают дети. Она не может получать удовольствие от роскошных обедов, говорила Дороти, зная, что многие живут впроголодь. Когда она уезжала к себе в Ричмонд, высшее общество вздыхало с облегчением.

Она могла бы поселиться в Бате, вместе со своей матерью, по крайней мере, до тех пор, пока они не придушат друг друга. Обе испытали облегчение, когда Доро решила поселиться в графском поместье в Ричмонде.

Теперь, по прошествии нескольких лет и несколько месяцев спустя после того, как они виделись, матушка Йена и его сестра принялись ссориться, едва Дороти переступила порог. Леди Марден решила, что платье дочери ей не идет, что оно старомодно и плохо сшито. Волосы у нее в беспорядке, манера держаться не подобает леди, и она целую вечность не навешала свою несчастную больную мать.

Леди Дороти решила, что ее мать слишком усердно лечится своим подкрепляющим средством, одевается как женщина в два раза моложе и преувеличивает свои недомогания, чтобы дети почувствовали, как они виноваты, не уделяя ей достаточного внимания.

– Вот видите? Вы действительно позорно пренебрегали мной.

– Мое время нужно другим людям гораздо больше, чем потакающей себе женщине, которая только и делает, что занимается сплетнями и играет в карты. Не понимаю, как вы выносите жизнь в Бате среди этих старых ведьм.

– Они не ведьмы! И они не старые. Некоторые даже моложе меня.

– Вот именно.

Нет, леди Дороти не была бы счастлива и в Бате тоже.

Йен знал, что она могла бы выйти замуж, потому что у нее был личный доход и более чем щедрое приданое, которое Йен положил на ее счет, когда она переехала в Ричмонд. Она получила несколько предложений, о которых он знал, в те годы, когда начала выезжать в свет, и неизвестно сколько еще с тех пор. Дороти заявила, что мужчины, которые сватаются к ней, хотят получить ее приданое, и отказала всем.

На взгляд Йена, его сестра была привлекательной женщиной – высокая, как все члены их семьи, но больше похожая на иву, чем на крепкий дуб. У нее были красивые карие глаза, каштановые волосы и хорошая фигура. К сожалению, у нее было несколько отметин на лице, оставшихся после того, как она в детстве переболела оспой.

Высший свет неодобрительно относится к несовершенствам. Леди Дороти, разумеется, нельзя было исключить из общества, поскольку она была дочерью и сестрой графов, но можно было не обращать на нее внимание. Доро просидела в ранние годы на большем количестве хрупких золоченых стульев, чем большинство женщин за всю свою жизнь. Мать таскала ее с одного приема на другой, заставляя улыбаться, сидеть прямо, добавить еще оборок на подол платья, всячески стараясь пристроить дочь. Йен заставлял своих друзей танцевать с ней, когда бывал в Лондоне, но в основном на балах она сидела на стульях, стоявших вдоль стен. На взгляд людей, равных ей по положению, она была обезображена и, что еще хуже, своевольна. Другие девушки боялись ее, боялись, что их увидят в ее обществе, – вдруг кто-то решит, что у них есть мысли, которыми можно поделиться. К великому разочарованию своей матери, Дороти не пользовалась успехом.

Леди Марден к двадцать пятому дню рождения Дороти обзавелась бесчисленными недомоганиями, а леди Дороти объявила себя старой девой. Она носила чепцы, переехала в Ричмонд и стала пытаться изменить мир.

В Ричмонде сестра Йена стала главным светочем местной жизни. Она содержала библиотеки-читальни, давала обеды для сбора пожертвований и устраивала политические дебаты, вечерние приемы в доме и дневные приемы для широкой публики в своем саду. Никто из соседей не отказывался от ее приглашений, и в каждом доме она была желанной гостьей, будь то коттедж фермера, поместье сквайра или особняки знати, искавшей деревенского покоя после лихорадочных лондонских сезонов.

Она прочла серию лекций, в которых учила женщин обращаться с деньгами, устроила школу для взрослых, которые хотели научиться читать и писать. По наущению Йена она стала больше интересоваться условиями труда на мануфактурах, которые Йен всячески стремился улучшить, пока рабочие не начали гражданскую войну из-за ужасающих условий своей работы.

Он радовался, что она заменяет ему глаза и уши в промышленных районах, а Доро – что может приносить пользу. Но подойдет ли это мисс Ренслоу? Йен считал, что не подойдет.

И не только Йен, судя по возгласу, который донесся из гостиной, когда его сестра предложила Афине поселиться у нее.

Они ждали, когда мисс Ренслоу спустится к обеду. Были приглашены также лорд Ренсдейл и Карсуэлл, чтобы обедающих было побольше и чтобы можно было разделить препирающихся дам Марден.

Как и следовало ожидать, матушка Йена оказалась самой громогласной.

– Вы предпочитаете жить как монахиня, – сказала она дочери, – но это не значит, что каждая женщина должна отказаться от радостей замужества и материнства.

Никто не осмелился поинтересоваться, какие радости обрела в материнстве леди Марден, но Йен и Дороти переглянулись.

– Слушайте, слушайте, – поддержал Ренсдейл графиню. – Репутация у этой девчонки все равно подмочена. Не хотелось бы мне, чтобы ее считали еще и эксцентричной особой.

Йен не знал, нужно ли встать на защиту чести сестры, но на помощь ей пришел Карсуэлл, разодетый в пух и прах, хотя к обеду были приглашены в основном члены семьи и близкие друзья.

– Не вижу ничего плохого в том, что сильная женщина живет независимо, но обстоятельства у мисс Ренслоу другие, – сказал он. – Она скорее будет вашей пансионеркой, леди Дороти, чем хозяйкой собственного дома.

– Превосходного дома, – добавил виконт Ренсдейл, окинув взглядом просторную комнату. – Графиня. На такое не начихаешь.

Леди Марден могла начихать – и чихнула, и тогда Йен убрал вазу с цветами, которую поставил на камин какой-то болван.

– Значит, женщина должна выйти замуж ради богатства и положения? – спросила Дороти, глотнув вина. – Сделает ли это ее счастливой?

– Счастливее, чем бедную женщину, которой иначе пришлось бы наниматься на работу, – возразил Карсуэлл, поднеся к глазу монокль, чтобы рассмотреть висевшую на стене картину. – Многие мужчины женятся ради денег, а женщины выходят замуж, чтобы получить свое приданое.

Ренсдейл поперхнулся – ведь он женился ради денег, о чем знали все присутствующие.

– И это тоже достойно порицания. Я бы не хотел, чтобы мой брат женился на охотнице за богатством.

Ренсдейл перестал кашлять и проговорил:

– Моя сестра не из таких. Не ее вина, что она оказалась в этом хаосе. Я считаю, что ей требуется кольцо на палец, а не кочерга в… – Он снова закашлялся.

– Йену все равно нужна жена, – вставила матушка Йена. – Чтобы обеспечить наследников. Он знает свой долг.

– Какая же женщина захочет выйти замуж из соображений долга?

– Разумная, – сказала матушка Дороти. – Та, которая не хочет водить обезьян по пеклу.

– Подарить мужчине наследников – долг каждой жены, – гордо добавил Ренсдейл. – Эффи знает, что это так.

– А вам не кажется, что следует выслушать мисс Ренслоу? – спросил Йен, когда его мать и сестра уже приготовились выпустить когти.

– Верно, Марден. Я так и скажу ей, как только она придет. – И Ренсдейл взглянул на карманные часы.

– Нет! Я поговорю с ней с глазу на глаз.

– В клубах только об этом и говорят, так что в Лондоне это ни для кого не секрет.

Карсуэлл кивнул:

– Именно поэтому мы собрались здесь.

– Девушка не может самостоятельно принять такое решение, – заявила матушка Йена. – Ей должны подсказать его старшие.

– Не согласна, – возразила сестра Йена. – Я с ней побеседовала. Она умна и может сама все решить.

Ренсдейл побагровел.

– Девушки не знают, чего хотят. Она сделает то, что ей прикажут.

– Женщина не служанка, чтобы ей приказывать, – сказала Дороти.

– Служанки не выходят замуж без разрешения, – напомнил ей Карсуэлл.

– У нее нет выбора! – рявкнул Ренсдейл.

– Вы собирались выдать ее за эту жабу Уиггза? Был ли у нее какой-нибудь выбор тогда? – спросил Карсуэлл.

– Она ведь не помолвлена с ним? – ответил Ренсдейл. Будь все так, как он хотел, мисс Ренслоу была бы уже помолвлена. Или так, как хотела его жена. – Во всяком случае, погубил ее не Уиггз.

Никто не нашелся, что на это ответить.

Йен посмотрел на часы, стоявшие на камине, а его матушка начала ворчать насчет того, что обед задерживается. Карсуэлл заявил, что мисс Ренслоу наверняка не придет к обеду, потому что еду ей приносят наверх.

Леди Дороти легонько ударила его веером.

– Здесь нет ничего смешного, мистер Карсуэлл, речь идет о будущем женщины.

– И мужчины тоже, – напомнил Карсуэлл. – Если он женится не на той женщине, он будет жалеть об этом всю жизнь.

Никто не взглянул на Ренсдейла, а тот выпалил:

– Я считаю, что у Мардена есть только один выход – просить ее руки.

Все согласились с ним. Даже дворецкий, наполняя бокалы, кивнул.

Афина поняла, что говорят о ней. Она поняла это еще до того, как подошла к полуоткрытой двери гостиной и услышала, как они анализируют ее будущее и препарируют прошлое. Граф говорил мало – во всяком случае, с того момента, когда она подошла к двери, – и от этого было еще хуже. Ему следовало сказать, что она не погибла, что он не погубил ее, что у них нет никаких обязательств друг перед другом. Он мог бы сказать, что будет очень рад, если она станет его женой. Но он не сказал ничего, кроме того, что мужества ей не занимать и она непременно явится к обеду.

Афина была в смятении. Ей не хотелось входить в эту комнату, обедать с графом и его семьей и лучшим другом – и со своим братом, который желал избавиться от нее. Ей хотелось взбежать по мраморным ступеням наверх и сидеть у постели Троя, который думал, что она – только Эффи, такая же, как всегда, а не подпорченный товар, который нужно завернуть в чистую бумагу перед тем, как вручить его, и не комок пыли, который нужно замести под ковер.

Ей хотелось крикнуть, что она взрослая, а не ребенок, и она не вещь, которую отдает тот, кому она не нужна, тому, кто не хочет ее брать.

Она знала, что они обсуждают неприятную проблему под названием «Афина Ренслоу». Леди Марден произнесла слово «внуки» с нежной улыбкой и еще с более нежной слово «приданое», чем и продемонстрировала, что предпочитает покупать детские вещицы, но жаждет и внуков, и покупок. Потом она перевела разговор на свое ненадежное здоровье, как всегда, сказав, что Марден поступит правильно. Он ведь лорд Марден, у него на плечах голова, а не кочан капусты, как у торговца каперсами, и не может ли кто-нибудь подать ей укрепляющего?

Спартак что-то проговорил насчет того, что его сиятельство – благородный человек, настоящий джентльмен, Афина искренне согласилась с этим, пока не поняла, что подразумевает ее брат под благородством. Спартак говорил не о том, как граф выступает в парламенте за реформы, не о том, как он относится к тем, кто от него зависит, и не о том, как он платит долги. Ее брат подразумевал, что лорд Марден принесет себя в жертву на алтарь приличий.

Даже горничная, приставленная к Афине помогать ей одеваться, говорила о том, как радуется вся прислуга, что мисс Ренслоу останется в Мэддокс-Хаусе.

Афина не радовалась. Афина не собиралась оставаться. Не собиралась выходить за графа. Как смеют все эти люди, начиная с посудомоек и кончая графиней, предполагать, что она примет предложение лорда Мардена, когда в этом нет никакой надобности?!

Она, естественно, откажет ему. Конечно, нельзя не принять предложение, которое тебе еще не сделали. Она не может войти в эту гостиную, заявить, что скорее выйдет за Уигги, который по крайней мере хочет жениться на ней из-за ее приданого и связей, чем за того, кто вообще не хочет на ней жениться. Она оказалась в доме его сиятельства по воле случая, словно глупая корова, забредшая на соседское поле. Это не значит, что он должен оставить ее при себе! Это не значит, что он может оставите ее при себе.

Афине хотелось громко крикнуть об этом. Но она леди, кричать ей не полагается, не полагается топать ногами, повернуться и убежать. Она вздернула подбородок и распахнула дверь. Дверь ударилась о стену – с такой силой Афина ее распахнула, – и все вздрогнули. Бутылка, из которой дворецкий наливал вино, дрогнула у него в руке, и несколько капель упало на панталоны мистера Карсуэлла. Джентльмен выбранился, а леди Дороти упрекнула его за его суетность. Это заставило леди Марден тяжело вздохнуть и заметить, что ее не удивляет, почему ее дочь до сих пор не замужем, ибо ни один мужчина не захочет иметь жену с острым язычком.

Лорд Ренсдейл, который женился, попросту говоря, на мегере, взял у дворецкого бутылку и налил себе вина.

– Кажется, обед подан, мисс Ренслоу, – сказал лорд Марден, подходя к ней и предлагая ей руку.

В этот вечер он выглядел элегантным, подумала она, словно уделил больше внимания своей внешности из-за присутствия матери и сестры, и она не могла не сравнить его с остальными мужчинами. Он был гораздо крупнее, но не только по этой причине ее взгляд устремлялся к нему.

Темно-синий фрак превосходно сидел на его широких плечах, серый, в черную полоску, жилет открывал плоский живот, в отличие от жилета ее брата, который вздувался и с трудом застегивался из-за выступающего живота, или жилета мистера Карсуэлла, вышитого серебряными колибри. И волосы у графа причесаны аккуратнее обычного, только один завиток падает ему на лоб. У Карсуэлла волосы напомажены и лежат на голове неподвижно, а у брата… брат уже начал лысеть.

Лорд Марден был единственным из всех, кто не хмурился, и Афина улыбнулась ему. Он думает, что ей не занимать мужества? Она не станет его разочаровывать. Они все уладят потом. Теперь же с нее было достаточно и того, что он ей улыбнулся в ответ. Он хотя бы не возненавидел ее за то, что она поставила его в неловкое положение. Она не жалела, что провозилась со своими волосами, но она забыла о времени, пытаясь заставить Троя выучить уроки, на тот случай если снова появится мистер Уиггз. Ее горничной удалось только связать их лентой и заколоть при помощи нескольких шпилек, которые еле-еле держались. Она надела свое любимое платье кремового цвета и жемчуг матери, так что не чувствовала себя деревенщиной, какой считала себя.

Леди Марден, сидевшая во главе стола, поведала брату Афины обо всех ощущениях, которые она пережила за время своих беременностей. Леди Дороти и Карсуэлл сидели друг против друга и долго спорили о расширении избирательных прав, о новой книге сэра Вальтера Скотта и – что гораздо уместнее – о собаках и кошках. Они могли бы завести спор даже о том, ночь сейчас или день, подумала Афина, отказавшись от попыток найти тему для разговора, которая не вызвала бы у них разногласий.

Лорд Марден не заводил никаких разговоров и не пытался примирить свою сестру со своим другом. На Афину он не смотрел.

Все были слишком хорошо воспитаны, чтобы обсуждать то единственное, о чем на самом деле думал каждый из них.

Наконец леди Марден поднялась из-за стола, поглотив необычайное количество пищи для такого болезненного создания, как она. Она сообщила, что теперь дамы оставят джентльменов с их портвейном и сигарами, а сами поболтают в гостиной.

Афине не хотелось слушать разглагольствования леди Марден о том, как ее дочери в очередной раз не удалось понравиться мужчине, или упреки леди Дороти насчет того, что, если бы матушка ела поменьше, она не страдала бы от несварения желудка. Афина решила уйти до того, как они займутся ею, сославшись на то, что ей нужно пойти к Трою, который привык к тому, что она читает ему перед сном. Это успокаивает его, и дозу опия можно уменьшить.

Трой также привык к тому, что лорд Марден заглядывает к нему прежде, чем уйти куда-нибудь на весь вечер, но об этом Афина ничего не сказала. Дамы были слишком заняты своими препирательствами и забыли о своих обязанностях охранять ее. Она надеялась дать отставку графу и раз и навсегда покончить с этими скучными разговорами насчет долга, чести и замужества. В совершенно понятных выражениях. И не грубить, как базарная торговка. И не плакать.

Брат сидел в постели, сна у него не было ни в одном глазу, и книги его вовсе не интересовали.

– Как ты думаешь, Эффи, пойдет ли граф сегодня на попятную? Спартак сказал, что он не может ждать очень долго, иначе тебя не будут принимать даже в «Олмак», после того как ты выйдешь замуж, но все равно это не показалось мне интересным. Леди Марден сказала, что возьмет меня с собой в Бат к своим врачам, когда у тебя будет медовый месяц. Я должен поехать туда? А леди Доро – разве она не стала самой уважаемой персоной в Ричмонде? Она сказала, что помнит наизусть схему лабиринта в Ричмонде и возьмет меня туда, если я не поеду в Бат. А ты видела, какой жилету Карсуэлла? Он предложил отвести меня к своему портному, когда тебя не будет в Лондоне. Что ты обо всем этом думаешь? – Я думаю, что тебе следует читать свою дурацкую книжку! – закричала она, совсем как базарная торговка, и из глаз ее брызнули слезы. Она выбежала из комнаты Троя. Она все уладит с лордом Марденом и со всеми остальными… завтра.

Глава 16

Вступив в брак, мужчина теряет свободу.

Аноним

Вступив в брак, женщина обретает свободу.

Жена анонима

«Бог мой, да она красавица!» – подумал Йен, когда Афина быстро прошла мимо него. Порозовевшая, со слегка растрепанными после ванны волосами. Йен перевидал на своем веку немало женщин, но что-то в Афине поразило, особенно когда она улыбалась – улыбалась ему.

В конце концов, это может оказаться неплохой сделкой, подумал он… по крайней мере, для него. Когда-нибудь ему придется жениться, а здесь невеста у него под рукой, его родные и прислуга ее просто обожают, и он знал, что она человек толковый и любящий. Она ему даже нравится. Ему нравится смотреть на нее, удивляясь, что она казалась ему похожей на ребенка. Она была настоящая женщина. Подойдет ли его тело к ее телу, маленькому и совершенному? Прекрасно, подойдет, решил Йен, если только он не раздавит ее. Ему придется быть осторожным, а ей – сильной, как всегда. Он знал, что Афина крепкая, несмотря на малый рост, потому что видел, как она помогает брату сесть в постели и как несет на руках собаку. Она худенькая, но изящная, проворная. Да, вот подходящее для нее слово – проворная. Оно коснулось его языка так же, как его язык мог бы касаться ее гладкой белой кожи. Он будет первым, кто прикоснется к этой коже, узнает, какова она, он…

Проклятие, либо в доме пожар, либо он подхватил лихорадку от своей матушки. Йен предложил Афине опереться о его руку и пройти в столовую, надеясь, что эта прогулка по коридору охладит его. Лорд Ренсдейл вел его мать, Карсуэлл сопровождал Доро. Порядок шествия, возможно, не соответствовал этикету, но ведь это дом Йена. Он хочет идти рядом с той, которую выбрал… черт, неужели он примирился с поражением? – и пусть этикет провалится в преисподнюю.

Но теперь он ощутил легкий запах ее цветочных духов, смешанный с лимонным запахом ее волос. Вместо того чтобы охладить его кожу, прогулка разожгла в нем желание, и он представил себе эти золотистые волосы, разметавшиеся на его подушке, запах этих духов на его простынях. Свободной рукой он оттянул галстук, надеясь, что так будет легче дышать. И еще он надеялся, что они дойдут до столовой прежде, чем его аппетит станет всем заметен. Нет, он не имел в виду, что у него бурчит в животе от голода. Да, пожалуй, сделка все-таки недурна.

Но что же Афина? Можно ли сказать, что она получит справедливую часть? Она получит титул, богатство, меха и бриллианты, все то, чего так жаждут женщины. Она сможет поселить брата рядом с собой, пока он не уедет в школу. Йен твердо решил дать мальчику самое лучшее образование, надеясь, что здоровье позволит Трою уехать. Достаточно ли этого для Эффи? Что, если она окажется одной из тех женщин, которые витают в облаках и ждут настоящей любви и пылкой страсти?

Страсть он может ей обеспечить, судя по тому, как его тело реагирует на ее близость. Черт побери, думал Йен, хорошенькое зрелище он будет представлять за обедом, если не положит на колени салфетку! Представив Афину в своей постели, в его объятиях, без одежды, он уже не мог думать ни о чем другом.

Йен смотрел, как она выпила вина и облизнула губы, и это ни к чему хорошему не привело. Равно как маленькие кусочки пищи, которые она отправляла в рот. Со своего местами мог заглянуть за вырез ее платья, если протягивал руку, притворяясь, будто ему нужна соль. Его бульон скоро превратится в рассол.

Он же взрослый мужчина, а не распутный мальчишка. Йен постарался взять себя в руки, насколько это было возможно, занялся едой и стал думать о том, как сделает Афине предложение.

Он не мог признаться ей в том, что ранил ее брата, сделав его, быть может, инвалидом на всю жизнь, что он запятнал ее репутацию своим тупоголовым присутствием и что всю жизнь будет пытаться улучшить положение и ее, и ее брата.

Он не мог сказать ей те слова, которые хотела бы услышать любая женщина. Правда, почти все женщины, с которыми он имел дело, хотели услышать, что они могут отсылать ему свои счета, но были и такие, которые ждали любовных признаний. Афина рассмеется, если он признается ей в своей вечной преданности. Она, скорее всего, пощупает его лоб, как щупает лоб своему брату, проверяя, нет ли у него жара.

Он не может сказать ей, что желает ее. Она ведь леди. Не будь она леди, он не оказался бы в столь трудном положении. Удовлетворил бы свою похоть, одарил бы девушку на прощание и направился бы к новому хорошенькому личику, к новым соблазнительным формам. И потом, оба они знают, что похоть недолговечна. Она, конечно, невинна, в этом Йен не сомневался, но она не может не понимать: то, что сегодня привлекает мужчину, завтра перестанет представлять для него интерес. Она же видела леди Пейдж.

Что же он может сказать Афине? Как убедит ее, что жизнь не кончится, если она выйдет за него замуж? Можно ли сказать, что она вольна полюбить того, на кого падет ее выбор? Ни за что. Можно ли поклясться ей в верности? Это было бы почти также противоестественно, хотя попробовать можно. Хотя бы на какое-то время.

Йен пережевывал мясо и свои возможности, и ему не нравилось ни то ни другое. Задолго до того как он составил пристойную речь, его мать встала и увела дам из столовой. Уходя, Афина пожелала всем доброй ночи, сказав, что больше не вернется, поскольку ее ждет младший брат.

Этот мальчик, возможно, довольно скоро станет братом и Йену, поэтому он тоже вскоре сможет уйти. Не значит ли это, что ему придется назвать братом и Ренсдейла тоже? Этого человека нельзя назвать неприемлемым, просто у него куриные мозги, он под каблуком у жены и скряга. У его сестры три платья, а из всех драгоценностей – всего лишь нитка жемчуга. Вскоре это изменится, а начало положит кольцо с бриллиантом, которое лежит в кармане у Йена.

Йен полагал, что у жены Ренсдейла сундуки набиты всяким добром. Он решил, что они с Афиной не будут часто видеться с этой неприятной парой. Но она может захотеть присутствовать при крещении их младенца, и Йен вынужден будет ее сопровождать. Почему никто не говорит о том, что, обзаведясь женой, мужчина также обзаводится целой кучей родственников?

Возможно, Афина и ее младший брат смогут сами поехать в поместье Ренсдейлов в Дерби. Нет, это не годится, тем более сразу после свадьбы. Это вызовет еще больше кривотолков, чем теперь, люди будут размышлять, почему это жена уезжает от мужа. Мысль о том, что эти старые сплетницы запустят когти в его жену, не понравилась Йену. Равно как и мысль о том, что она уедет в сопровождении одного только брата. Черт побери, жена – это такая ответственность!

С другой стороны, если она уже забеременеет к тому времени, когда у Ренсдейлов родится младенец, можно будет сослаться на положение Афины и не присутствовать на семейном торжестве. Йен представил себе располневшую Афину, которая носит ребенка – его ребенка, наследника или крошечную малышку с бирюзовыми глазами.

Чем скорее Йен приступит к осуществлению своего плана, тем скорее у него появится наследник. Он извинился перед гостями и поднялся, оставив Карсуэлла развлекать Ренсдейла, а сам пошел пожелать Трою приятных сновидений.

Карсуэлл поднял бокал – Йен не понял, в знак ли сочувствия или с пожеланием удачи, – а Ренсдейл посоветовал ему поторопиться, иначе леди Ренсдейл явится сюда узнать, почему откладывается бракосочетание и Ренсдейл не возвращается домой.

Эти слова заставили Йена опрометью взбежать наверх. Но Афину он уже не застал.

– Она пошла спать, – сообщил Трой. Вид у него, был не менее подозрительный, чем у Спартака. Собака лежала рядом с ним и тоже выказывала недовольство. Трой положил руку ей на загривок, чтобы она не бросилась на сапоги Йена. – Что вы ей сказали, почему она так расстроилась?

– Я ничего ей не говорил.

– Может быть, поэтому она и расстроилась? Я думал, вы знаете, как привести леди в хорошее настроение.

Трой казался таким разочарованным в своем герое, что отпустил собачий загривок.

Йен держал наготове кусочек курицы. Вытирая руку о полотенце, он сказал:

– Я умею это делать так, как вы не научитесь за всю жизнь, сопляк, так что следите за своими манерами. И потом, ни один мужчина не знает, что происходит в женской голове. Занимайтесь своим греческим или латынью, потому что ими овладеть легче. Кстати, – Йен говорил уже не о своих матримониальных планах, – насколько я понимаю, своими занятиями вы стараетесь наверстать упущенное.

Трой вздохнул и отложил на ночной столик книгу о лошадях.

– Эффи требует этого, хотя Уигги вот уже два дня не приходит.

– Она права. Иначе мозг у вас станет дряблым. Или мышцы. Поедем завтра в «Таттерсоллз»? Я обнаружил, что мне нужна новая пара для фаэтона, а вам полезно проветриться. У вас достаточно здоровый вид для короткой поездки, а вам, должно быть, зверски надоело сидеть в этой комнате. Можно запастись одеялами и нагретыми кирпичами, так что ваша сестрица не станет возражать, а потом заехать к Гунтеру съесть мороженого или выпить чашечку кофе. Вы можете побывать в «Уайтс» в качестве моего гостя, посмотреть, что вас ждет через несколько лет.

Улыбка Троя угасла, он вцепился рукой в одеяло, пряча глаза от Йена.

– Я не могу.

– Боитесь, что ваша сестра на вас рассердится? Я с ней поговорю. Ей следует перестать кутать вас в вату, иначе вы никогда не окрепнете.

Трой посмотрел на свои ноги.

– Я… я не могу как следует ходить.

– А вы пробовали?

– Разумеется. Думаете, мне нравится лежать в постели?

Йен готов был дать себе тумака.

– Нет, конечно, нет. О боги, я не хотел сказать, что вы притворяетесь больным! Подождем, когда вы окрепнете.

– Я устал, – сказал Трой едва слышно. – Пожалуй, посплю.

Йен ушел, с отвращением думая о соблазнительной невесте и предстоящем браке. Чувство вины уничтожило вспыхнувшее желание.

По его вине мальчик, быть может, останется инвалидом. Как он может думать о том, какое обручальное кольцо подойдет Афине, или о том, как они проведут первую брачную ночь?! Ведь это он искалечил юношу. И так и не признался в этом Афине. Черт побери, не может же он опуститься ниже уровня этой дурацкой собаки. К несчастью, в отличие от собаки он всегда будет слышать тот роковой выстрел.

Утро не принесло ни облегчения, ни воодушевления. Йен осознал, что труслив и малодушен. Сегодня он признает свою вину.

Он решил, что самое лучшее время для этого – завтрак. Мать не встает раньше полудня, сестре подают в ее комнату утренний шоколад и сладкую булочку, пока она обдумывает, в какого пэра ей вцепиться на предмет своего очередного любимого проекта. Йен полагал, что во второй половине дня она отправится посетить один из тех сиротских приютов, которым оказывает помощь его семья, в сопровождении Карсуэлла. Они спорили о проблеме обучения чтению уличных мальчишек, и Доро вознамерилась доказать свою точку зрения. Бедный Карсуэлл. Если Йен сможет покончить за завтраком с этим ужасающим делом, он хорошо проведет весь день. Ему нужна поездка верхом, прогулка, нужно побоксировать в тренировочном зале. Ему не нужно посещать дома призрения или присутствовать при резких разговорах своей сестрицы. Возможно, Афина захочет проехаться в коляске, чтобы отпраздновать… Нет, сначала ему нужно побывать в «Таттерсоллз».

Полный решимости, спланировав свой день и свою жизнь, Йен пил горячий черный кофе, ожидая, когда Афина спустится вниз.

– Мисс Ренслоу еще не завтракала? – спросил он Халла, несущего поднос.

Ноздри Халла неодобрительно затрепетали.

– Поскольку нет еще и семи часов, милорд, я не жду покамест молодую леди. – Он поставил перед графом горку поджаренных хлебцев, расставил на столе миски с вареньем, маслом и медом. Снял серебряную куполообразную крышку с блюда, на котором лежали вареные яйца.

– А я думал, что уже девять, если не больше, – сказал Йен, покачав головой при виде яиц. – Я… я проголодался.

Халл посмотрел на ненужные яйца, в спешке приготовленные поваром на два часа раньше положенного.

– Слушаюсь, милорд.

Он отставил яйца на сервант и пошел искать копченую рыбу, тоже под серебряной куполообразной крышкой. Граф и от рыбы отказался.

– Меня мутит от ее запаха.

Тогда Халл принес два блюда под крышками, одно с почками, другое с ветчиной. Йен оба отправил на буфет.

– Возможно, если ваше сиятельство сообщит мне, что именно вам угодно, на кухне не будут так суетиться. Почки? Филей? Булочки с маслом? Каша? Бекон? Может быть, один из бисквитов, которые леди Марден употребляет для улучшения пищеварения?

Йен взял поджаренный хлебец, ничем его не намазал и съел.

– Кофе – вот чего я хочу. Еще кофе… и одну из этих серебряных крышек.

Халл пододвинул к нему кофейник.

– Вы желаете крышку на завтрак?

– Совершенно верно, и поторопитесь, старина, пока не пришла мисс Ренслоу.

Дворецкий печально покачал головой. От всех этих дел с бракосочетанием его сиятельство повредился в уме. Скоро граф начнет бить в горшки и сковородки и маршировать вокруг обеденного стола. Конечно, жениться он все равно обязан. Приступ безумия, возможно, спасет джентльмена от виселицы, но не от брачных цепей.

Халл быстро подал сверкающую серебряную крышку на серебряном подносе – это была самая странная просьба, которую ему пришлось выполнить за все время его службы.

Поручение, данное дворецкому, было таким необычным, что за дверью столовой теснились два лакея и кухарка-кондитер, чтобы посмотреть, что будет делать дальше лорд Марден.

Йен положил куполообразную крышку рядом с тарелкой там, где обычно сидела мисс Ренслоу до приезда графини и леди Дороти. Тарелка была украшена гербом Мэддоксов, что показалось ему весьма уместным. Он вынул из кармана маленькую бархатную коробочку с кольцом, положил на тарелку и закрыл крышкой. Один из лакеев вздохнул, а кухарка вытерла глаза. Халл сердито посмотрел на них, и они вернулись к своим обязанностям.

Йен не заметил свидетелей. Он снял крышку, открыл коробочку и посмотрел на крупный бриллиант, окруженный мелкими изумрудами, и снова поставил крышку на тарелку. Потом откусил хлеба, не сводя глаз с крышки. Потом снова убрал ее, вынул кольцо из коробочки и положил так, чтобы Афина увидела его сразу, едва снимет крышку с тарелки, а коробочку сунул обратно в карман.

Халл обмахнул крышку на тарелке полотенцем, и она засияла еще ярче. Потом отодвинул тарелку, кольцо, крышку – все вместе – так, чтобы лорд Марден не мог до них дотянуться.

– Очень хорошо, милорд. Воистину очень хорошо. Не желаете ли теперь позавтракать или подождете молодую леди?

– Я умираю с голоду. Что там у нас есть? Яйца? Великолепно, и подайте немного ветчины. А копченую рыбу принесли?

Афина не была голодна, но тем не менее к завтраку спустилась. Она думала, что найдет в малой столовой графа. Большую часть ночи она провела, повторяя то, что скажет ему, после того как он выскажется, так что теперь была как никогда готова к не очень приятному разговору.

Граф сидел спокойно, расстегнув фрак, галстук был завязан простым свободным узлом. Он ел так, словно оказался за столом впервые за много дней, перед ним стояла такая груда еды, которой хватило бы, чтобы, по меньшей мере, неделю кормить обитателей сиротского приюта, о котором вчера вечером говорила леди Дороти.

«Как можно проголодаться в столь ранний час?» – удивилась Афина. Скорее всего лорд Марден мог есть потому, что брачная тема его мало интересует, не больше чем очередное дело, связанное с поместьем, с подписью документов, со словами, которые нужно произнести, а потом его жизнь вернется в обычную колею, а ее жизнь перевернется.

Он встал, чтобы поздороваться с ней, когда она вошла.

Она пожелала ему доброго утра, надеясь, что голос у нее не очень дрожит, Халл усадил ее за стол – слишком близко к графу.

Лорд Марден снова принялся за завтрак с таким видом, словно его жизнь зависела от того, чтобы доесть каждый кусочек. Афина отодвинула стоявшую перед ней тарелку.

– Я хочу только чаю, – сказала она дворецкому. Халл пододвинул к ней тарелку.

– Сегодня утром на кухне все очень старались, мисс.

Она снова отодвинула тарелку.

– Может быть, потом. Я сама схожу поблагодарю кухарку. И поделюсь с Троем пирогом с малиной. Никто не умеет испечь ничего лучшего, и вы знаете, что он обожает пироги с малиной. – Афина болтала без умолку, но не могла остановиться, потому что лорд Марден все резал и резал то, что лежало перед ним на тарелке, все подносил и подносил вилку ко рту, не переставая жевать.

Халл подал ей чашку чая и спросил со вздохом:

– Это все, мисс?

– Да, благодарю вас.

– Милорд?

– Может быть, у вас есть немного болиголова?

Афина посмотрела на графа, но он не обращал на нее внимания, а дворецкому жестом велел выйти.

– И закройте, пожалуйста, за собой дверь, – сказал он, после чего, наконец, посмотрел на девушку.

Не растрепались ли у нее волосы? – подумала Афина.

Потом он уставился на покрытую крышкой тарелку, содержимое которой Халл пытался заставить ее попробовать, набрал в легкие воздуха и сказал:

– Откройте ее.

– Но я не…

– Просто откройте.

Афина сняла крышку.

– Ах!

Какое необыкновенное кольцо! Таких крупных бриллиантов она не видела с тех пор, как побывала в королевской сокровищнице в Тауэре. Она протянула пальчик и осторожно коснулась его, перевернув камень так, чтобы на него упал свет из окна.

– Боже мой!

Она убрала пальчик и сжала руки на коленях. Это могло означать лишь одно. Джентльмен не предлагает леди безделушки за завтраком, если у него честные намерения. Она с трудом отвела взгляд от прекрасного кольца и посмотрела на лорда Мардена, который не сводил с нее глаз, словно ястреб, высматривающий мышь.

– Ах! – повторила она. – Этого-то я и боялась.

Глава 17

В браке любовь подобна глазури на пироге.

Аноним

В браке любовь – это мясо с картошкой, хлеб с маслом, и к тому же еще и десерт.

Жена анонима

– Я еще мог бы понять, если бы вы боялись пауков и змей, но неужели вы боитесь бриллиантов? Или вы боитесь колец? Я понимаю, перстень – это ужасно, это что-то вроде кандалов или кольца в носу.

– Что за чушь вы несете! – Афина накрыла тарелку с кольцом крышкой и пододвинула ее в его сторону. – Мы оба понимаем, что это значит.

– Превосходный бриллиант, один из тех, которые принадлежали нашей семье несколько столетий, но, если хотите, я могу купить современное кольцо. Вы, кажется, любите жемчуг.

– Сейчас не время для шуток, милорд. Кольцо – это просто символ.

– Символ, означающий мои чувства? Обещание заботиться о вас и вашем брате? Залог того, что вы никогда ни в чем не будете нуждаться?

– Это предложение вступить в брак.

– И кажется, не очень действенное. Полагаю, мне следовало стать на колени. Собаки здесь нет?

Афина не обращала внимания на его старания отвлечь ее. Она еще дальше оттолкнула тарелку с кольцом.

– Кольцо – это предложение, которого я ждала со страхом.

– А-а, а я было решил, что страху вас вызывает моя персона.

– Я боялась, что присущее вам чувство долга заставит вас просить моей руки.

– Так оно и есть, само собой разумеется.

– Я не согласна, что тоже само собой разумеется.

Сначала Йен почувствовал облегчение, а потом решил, что ему следует обидеться.

– Поскольку предложение не было высказано словами, полагаю, что я не могу пожаловаться на стиль вашего отказа, но женщину благородного происхождения учат поблагодарить джентльмена и сказать, что она считает его предложение честью для себя.

– Прекрасно, я вас благодарю. Вы оказали мне честь. Теперь вы удовлетворены?

– Не совсем. Вы сказали, что не согласны и это само собой разумеется. Не вижу в этом ничего само собой разумеющегося. Разумная женщина тщательно обдумала бы предложение, и особенно если у нее нет выбора.

– Но у меня есть выбор.

– Уигги? Думаю, что они поладили с леди Пейдж. Кажется, он полагает, что ее связи помогут ему найти приход с доходом. Либо это, либо он вознамерился жить на ее деньги – так же как собирался жить на ваши.

– Мистер Уиггз – и леди Пейдж?

– Я видел и более странные пары.

– Да, вроде простой деревенской девушки и лощеного лондонского джентльмена.

Йен взял кольцо и стал поворачивать его так и сяк, чтобы видеть, как играет бриллиант.

– В такой паре нет ничего плохого. Мужчине вовсе не обязательно жениться на опытной женщине.

– Скажите откровенно: в ваши планы входило взять в жены деревенскую девушку, такую простушку, как я?

– В мои планы вообще не входило жениться, клянусь вам.

– Вот видите. Вы не хотите жениться.

Он поднял кольцо.

– И все же я сделал предложение. И потом, простушка может стать не простушкой. А вот характер изменить нельзя. Только дураки женятся на хорошеньких личиках.

Афина молчала, обдумывая сказанное.

– Я не говорю, что у вас личико не хорошенькое, – поспешил он добавить, – но вы можете предложить гораздо больше. Любой мужчина, будь то герцог или ломовой извозчик, был бы счастлив назвать вас своей женой.

От этого комплимента Афина вспыхнула, но оставалась спокойной, словно ждала чего-то большего.

Йен откашлялся. Всю ночь он придумывал речи, которые казались ему недостаточно хорошими. В это утро они звучали еще хуже. По его мнению, женщина заслуживает, чтобы ей сделали предложение, не просто положив перед ней на тарелку бриллиант, а так, чтобы у нее появилось хоть какое-то основание выйти замуж, если она не жаждет этого.

– Я восхищен вашим чувством долга, – начал он, – каковое, я уверен, сделает вас достойной графиней. Вы поладили с моей матерью, а это не так-то просто, и моя прислуга вас обожает, а это еще более серьезное испытание для характера человека, Полагаю, мы с вами подойдем друг другу. Взаимопонимание и общность интересов – основы супружеской жизни.

– Но вы не сделали бы мне предложения, если бы не чувствовали себя обязанным, сделать его.

– Я бы не познакомился с вами, если бы ваш брат не оказался у меня в доме. Моя матушка не успокоится, пока я не женюсь. Никто не хочет, чтобы мой титул унаследовал мой двоюродный брат Найджел. Вместо того чтобы управлять имением, он предпочитает наблюдать за птицами на природе. А его сыновья – невоспитанные щенки.

Афина прекрасно понимала, что первейшей обязанностью титулованного джентльмена является продолжение рода. Разве ее отец, когда женился во второй раз, не взял молодую жену, чтобы на свет появился наследник?

– Вы могли бы выбрать девушку из вашего круга, раз уж решили обзавестись семьей.

– А где мне искать невесту? Да, я мог бы выбрать молодую леди из тех, с которыми меня знакомили. Ну и что? Если бы вы жили в Лондоне в доме своего дяди, может, мы и познакомились бы с вами.

– У дяди нет связей в, высшем обществе.

– Не важно. Ваше происхождение ничем не хуже, чем у половины женщин, которые посещают «Олмак». Ваш отец – виконт.

– Но моя мать происходила из нетитулованного дворянства. И у меня нет земель и большого приданого, которое я могла бы принести мужу.

– А зачем мне земли и деньги? Это такие, как Уиггз, должны учитывать подобные вещи, думая о женитьбе. Мне повезло – я могу выбрать жену по собственному желанию.

– В том-то и дело. Вы не выбирали по собственному желанию.

Да, он не выбирал. Возразить на это Йену было нечего. Афина поднялась.

– Я не приму предложения, сделанного из чувства долга, милорд. У меня тоже есть гордость.

Именно это Йену и нравилось в мисс Ренслоу больше всего. Она не была легкомысленной особой, которую волнуют только собственные интересы. Сложность же заключалась в том, что она не понимала, в чем состоят эти ее интересы. А он понимал.

– Что вы собираетесь делать? – спросил он. – Вернетесь домой с братом и станете бесплатной нянькой новорожденному племяннику или племяннице?

– Нет, этого я не сделаю, даже если моя невестка позволит мне вернуться домой.

– Тогда что же? Примете предложение Уигги, если ваш брат сможет найти достаточную сумму, которая возместила бы ущерб, нанесенный вам пребыванием в моем доме? Этот человек вам даже не нравится. От меня вы хотя бы не убегаете.

– Я уже решила, что не выйду за мистера Уиггза.

– Тогда что же? Вы же понимаете, никто не наймет вас на службу.

– Я могу вести хозяйство в доме дяди.

– Который является морским офицером в военное время. А что, если он не вернется? Вы об этом подумали?

– Я каждый вечер молюсь за него.

– И это, разумеется, поможет ему вернуться домой целым и невредимым.

– Я могу поселиться у вашей сестры. Она предложила мне.

– Чтобы стать кем – постоянной гостьей? А что, если Доро выйдет замуж? В жизни всякое случается. Понравится ли вам быть ее компаньонкой, ездить по стране, посещать угольные копи и текстильные фабрики?

– Я могла бы делать что-то полезное, как ваша сестра. Это может доставить мне удовольствие.

– Холодная вода тоже может доставлять удовольствие, но вы же не станете пить ее каждый день до конца дней своих. Ну подумайте же, Эффи! У вас нет никакого другого реального выхода, на который я мог бы согласиться.

– Милорд, речь идет не о вашем согласии.

– Господи, неужели вы хотите уморить меня этим «милордом»? Я только что сделал первое в своей жизни брачное предложение – точнее, положил его на тарелку, – и, кажется, я заслужил, чтобы ко мне обращались не так официально. Йен. Зовите меня Йен, черт побери!

Она кивнула, слегка приподняв уголки губ:

– Йен, только что доказавший, каким он станет деспотическим мужем.

Он стукнул кулаком по столу.

– Не стану! – Он встал, чтобы подхватить кольцо, покатившееся по столу. Вставая, пододвинул свой стул к ней, потом сел и взял ее за руку. Ему понравилось чувствовать ее руку в своей. – Мисс Ренслоу, Афина, дорогая Эффи, я стану хорошим мужем, обещаю. Я буду уважать вас, уважать ваши желания, вы будете пользоваться полной свободой, если только это не причинит вам вреда. Я не буду настаивать на том, чтобы мы жили круглый год в городе, если вы предпочитаете деревню, не стану заставлять вас бывать на скучных светских приемах, если вам это не нравится.

Он поднес ее руку к губам и поцеловал. Она не отняла руку, и он продолжал:

– Все, что у меня есть, будет принадлежать вам. У вас будет столько денег, сколько вы захотите, даже если вы станете тратить их на… Проклятие, я же не знаю, на что вы захотите их тратить. Одежда, меха, драгоценности, экипажи?

– На книги. Я люблю книги.

– У меня целая библиотека, но я построю еще одну, если вы захотите.

– И благотворительность. Мне всегда хотелось помогать нуждающимся.

– Я поддерживаю школы, сиротские приюты и дома престарелых, которыми вы сможете управлять. Доро и Карсуэлл собираются посетить сегодня сиротский приют, вы можете поехать с ними. Нет, лучше не ездите, иначе весь день будете говорить только об этом. Я сам вас отвезу.

– Я бы с удовольствием, но…

– Но это не изменит вашего отношения к моему предложению. Ну и пусть – я ведь не бог весть что. Юные леди то и дело растягивают лодыжки у моего порога либо падают в обморок в моих объятиях в слишком жарко натопленных бальных залах. Все говорят, что я могу заполучить любую женщину, какую захочу.

– Но меня вы не хотите.

Он наклонился и приблизил губы к ее губам. Осторожно обхватил одной рукой ее щеку и поцеловал нежно, страстно, ощутив сладость девических губ. Она ответила ему так пылко, как он и надеялся, и прильнула к нему.

– Я хочу вас, – сказал он, оторвавшись от ее губ. Афина утратила дар речи. Губы у нее дрожали, в голове от потрясения был туман. Господи, конечно, его сиятельство – то есть Йен – может заполучить любую женщину, которую захочет. Один поцелуй – и она упадет к его ногам. Афина порадовалась, что сидит, иначе рухнула бы на пол. Нет, бросилась бы в объятия графа.

Йен отдышался, ошеломленный желанием, которое расцвело от такого малого поощрения, точно полевой цветок, раскрывшийся после ливня. Черт побери, если один поцелуй может превратиться в такой цветок, даже представить себе невозможно, какой букет восторгов принесет ему женитьба.

– Обещаю, мы с вами будем счастливы, – сказал Йен.

– А вы можете обещать, что будете любить меня всегда?

Он отстранился, отпустив ее руку, которую все еще держал в своей руке.

– Никто не может этого обещать. Я верю, что любовь со временем может расцвести, особенно если начало столь многообещающее.

– А. как же леди Пейдж?

– Она ничто. Ушла, забыта. Обещаю, что из-за нее у нас никогда больше не возникнет осложнений.

Теперь, когда он не прикасался к ее руке, рука у Афины озябла.

– А как насчет остальных ей подобных? – спросила она. – Вы обещаете быть верным всегда? Честно?

Йен снова взял кольцо, ища ответ в его алмазных глубинах.

– Я постараюсь. Я твердо намерен выполнять брачные обеты.

– Этого недостаточно. Что, если я просто скажу, что попытаюсь быть верной в супружеской жизни?

О небо! Да он убьет ее любовника, несмотря на клятву никогда больше не драться на дуэли.

– Это не одно и то же.

– Для меня именно так.

– Нет, Эффи, подумайте о детях, которые могут появиться от любовной связи. Мне придется назвать их своими, даже если один из ваших сыновей должен будет стать моим наследником. Это невыносимо. Это понимает любая жена.

– Вероятно, они не думают о внебрачных детях своих мужей. Я буду думать. Вероятно, они вообще не любят своих мужей, потому что заключили удобный брак, к которому чувства не имеют никакого отношения. Я буду любить мужа. Не тайна, что я… обожаю вас. А теперь представьте себе, что я буду чувствовать, зная, что вы уделяете внимание другим женщинам. Это ужасает меня даже теперь, так что представьте себе, что я буду чувствовать, когда мы станем… станем близки. Наверное, я скорее умру с голоду под забором, чем вынесу это.

– Значит, вы отказываете мне из-за проступков, которые я, возможно, совершу в будущем?

– И из-за вашего прошлого. Вы не хотите жениться и сделали мне предложение из чувства долга, с какой же стати вы станете хранить верность обетам, данным по принуждению?

– Некоторые именно так и поступают. – Он знал очень мало таких мужчин, но они существуют, он в этом уверен.

– Если они любят своих жен.

Опять это слово. Йен уже начал надеяться, что Афина слишком уравновешенна, чтобы ей требовались цветы, стихи и вся эта мишура – вроде любви, – которая сопутствует ухаживанию.

– Любовь может расцвести, черт побери!

– И может умереть от пренебрежения.

– Опять вы беспокоитесь заранее. Вы не можете знать, что произойдет в будущем. Никто не может. Я видел браки, основанные только на одной любви, и они прокисали спустя месяц после свадьбы. Я видел, как браки по расчету превращаются в счастливые союзы. Я видел пары, которые клялись, что любят друг друга, пока не начали жить вместе. Никто не знает, что именно создает хороший брак, как вы не знаете, что будете чувствовать через десять лет. – Он снова взял ее за руку, положил ей на ладонь кольцо и сомкнул вокруг него ее пальцы. – Но я знаю, что вы созданы для брака, для того, чтобы иметь детей, а не для того, чтобы прожить всю жизнь одинокой, как никому не нужная старая дева.

Афина не разжала пальцы, ее рука, обхватившая его бесценное фамильное сокровище, оставалась в его руке. Все, что он сказал, заключало в себе столько смысла, и она уже склонялась к тому, чтобы принять его предложение, сделать ставку на то, что когда-нибудь он полюбит ее, в надежде на то, что, если она очень постарается, он не будет ей изменять. Его слова, его доводы, его желание убедить ее были весьма соблазнительны.

– Вы действительно хотите на мне жениться?

– Только в этом случае я буду счастлив. – Он никогда не будет жить в мире с собой, если позволит ей жить одной. Тогда, возможно, будут загублены еще две жизни, а не только жизнь мальчика.

– И вы искренне полагаете, что мы будем счастливы вместе?

– Почему же нет? Вы мне нравитесь, и вы сказали, что я вам тоже нравлюсь. Вам ведь понравился наш поцелуй?

Понравился ли он ей? Да еще немного, и она умоляла бы Йена жениться на ней, или взять ее в качестве замены леди Пейдж, или овладеть ею прямо здесь, целуя среди копченой рыбы и лаская над кофейными чашками. Какая непристойность!

– А вам он понравился?

Йен рассмеялся:

– Нет слов, чтобы выразить, как сильно он мне понравился. Но мне хочется большего. Разрешите.

На этот раз поцелуй длился дольше, был глубже, настойчивее, но в нем не было ничего устрашающего, если не считать страха перед возвращением дворецкого. Афина даже забыла об этом, ее бросило в жар. Поцелуев ей было мало, она хотела большего.

Йен заставил ее губы раскрыться. Коснулся языком ее языка, поначалу осторожно, как ей показалось, давая ей шанс испытать новое ощущение. Поскольку она не отпрянула, он провел языком по ее зубам, в то время как его рука… Господи, он может делать сразу две вещи, а Афина не может даже дышать и целоваться одновременно, тем более думать. Его рука гладила ее по спине, по предплечью, по шее. И каждая часть ее тела стремилась к нему, жаждая присоединиться к радости, приносимой поцелуем.

Потом его язык начал двигаться взад-вперед в волнующем ритме, который был понятен даже самой невинной барышне, а его пальцы коснулись ее груди, чего никогда не осмеливался сделать ни один мужчина. Афина обхватила голову Йена и привлекла его к себе.

А ему была необходима салфетка, чтобы вытереть кровь на щеке, оцарапанной кольцом, которое она все еще держала в руке.

– Ах, прошу прощения! – воскликнула она и опустила носовой платок в горячую воду, поданную для приготовления чая.

– А я не прошу, – сказал Йен, вытирая щеку. – Теперь вы убедились в том, что мы подходим друг другу во всем, что имеет значение. Не будь я джентльменом, я показал бы вам, как мне понравилось целовать вас, и держать в своих объятиях, и… но я джентльмен, так что подождем до свадьбы.

Соблазн был велик, но все же Афина не утратила способности соображать. Она не может поцеловать его рану, чтобы та зажила. Она не может запустить пальцы ему в волосы, чтобы привести их в порядок. Она не может тереться об него, как кошка. Она не может выйти замуж за человека, который так умеет соблазнять.

Она положила кольцо обратно на стол и встала, чтобы уйти прежде, чем она на самом деле не погибнет при собственном бездействии.

– Я буду думать о вашем великолепном кольце, о вашем жертвенном предложении и всех ваших обещаниях, так же как и о тех обещаниях, дать которые вы не можете. Но я ничего не стану решать, пока не вернется мой дядя и я не поговорю с ним. Возможно, у него есть планы на мое будущее. Это правильно?

– Это нелепо – думать, что ваш дядя-моряк может предложить вам что-то лучшее, что-то, о чем вы ничего не слышали. Я представить себе не могу, чтобы вы вышли замуж за незнакомого человека, а не за того, кого уже знаете, но я согласен ждать, если это необходимо. За исключением одной вещи, – добавил Йен, когда Афина открыла дверь столовой. – Вы ошибаетесь. Брак с вами не жертва с моей стороны. Клянусь.

Глава 18

Состоять в браке означает ласкать всю жизнь одну и ту же женщину.

Аноним

Состоять в браке означает любить всю жизнь одну и ту же женщину.

Жена анонима

Йен еще некоторое время оставался в столовой, не потому что все еще был голоден. Просто он не понимал, что произошло. Он поцеловал Эффи Ренслоу, Дважды. Господи, он чуть было не совокупился с матерью своих будущих детей между хлебницей и чайником! Не будь у нее в руке этого кольца, его отпрыск мог появиться еще до того, как он убедит эту ужасную девицу надеть этот ужасный бриллиант на свой ужасный палец. Проклятие! Девица с бирюзовыми глазами превратила его в распаленного самца – чего не удавалось сделать ни одной женщине с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать. И он не мог слишком долго ждать повторения.

Дворецкий принес горячий кофе, увидел на столе кольцо, покачал головой и вышел, унеся кофейник с собой. Завтрак был окончен.

Йен сунул отороченный кружевом носовой платочек Афины во внутренний карман, ближе к сердцу. Потом вынул. Проклятый платочек был мокрый, в пятнышках крови, а он не собирался изображать из себя безумного обожателя. Он велит выстирать и вернуть этот клочок батиста мисс Ренслоу… завтра или послезавтра, когда из платка выветрится ее запах.

Перед тем как выйти из столовой, он положил кольцо в коробочку и сунул в карман. Поднимаясь по лестнице, он думал, не найти ли другое кольцо для следующего предложения. Афине нравится жемчуг. Он посмотрит, что еще есть в несгораемом шкафу. А может, лучше купить новое кольцо, не имеющее никакой истории, чтобы начать все сначала.

Его камердинер, прилепив пластырь к порезу на щеке графа, щелкнул языком, но галстук своему господину он поправил с улыбкой. Сегодня утром он, провожая графа, не почувствовал, чтобы от того пахло цветами. Теперь же от его сиятельства пахло апрелем и маем.

Но самый недобрый удар нанесла матушка лорда Мардена. Встав на несколько часов раньше обычного, она жаждала новостей. Предупрежденная своей горничной, которая узнала все от верхней служанки, которая услышала все от лакея, который находился на кухне, когда кухарка начала швырять на пол горшки и сковороды, она знала, что ее сын завтракал с мисс Ренслоу. Она никак не думала, что чаепитие кончится кровопролитием.

– Что вы такое сделали? Напугали девочку так, что ей пришлось защищаться от вас вилкой? Я знала, что вы все испортите из-за своей бестолковости, у вас на плечах не голова, а кочан капусты. Ваш отец произнес очень приятную речь, когда делал мне предложение, конечно, стоя на коленях. Он не набросился на меня как варвар, утверждающий права на свою жену.

– Я не набрасывался на мисс Ренслоу. Я поранился во время бритья. – Он поднес руку к лицу.

– И до сих пор идет кровь? Ха! Насколько мне известно, утром с вами все было в порядке. Прислуга не сомневалась в том, что у вас все получится.

– Как видите, не получилось. Мисс Ренслоу мне отказала.

– Как? Неужели у нее тоже с головой не все в порядке? Не исключено, что она не годится вам в жены. Не хочу иметь внуков, которые не в состоянии отличить свои задницы от своих же локтей. Простите за резкость, но девочка огорчила меня. О чем она думает? Отказать такому богатому джентльмену, графу?

Йен не сказал матери, что Афина не может забыть леди Пейдж.

– Пожалуй, вам лучше не вступать в брак. Хорошо, что я в Лондоне, поговорю с друзьями, может, у них есть подходящие девушки на выданье.

Йен поспешил сказать:

– Мисс Ренслоу согласилась подумать о моем предложении.

Графиня фыркнула.

– Это делает ей честь. Возможно, она просто разыгрывает из себя скромницу. Считает, что не следует сразу принимать предложение, пусть мужчина добивается ее согласия.

Йен настолько сильно стремился к браку, насколько может стремиться к нему закоренелый холостяк.

– Мисс Ренслоу не скромница и не изображает из себя скромницу. Она хочет посоветоваться со своим дядей.

– С тем, которого она не видела несколько лет? Вы сделали все не так. Надо было поручить это мне. Мы обе женщины и уладили бы все в одну минуту. Я всегда говорила, что делать предложение должны поверенные и родственники. Кто сделает это лучше, чем люди пожилые, умудренные опытом?

– Воистину, кто? – повторил Йен. – Невеста и жених не могут знать, что для них лучше, не так ли?

– Сарказм здесь ни к чему, Йен. И потом, это ведь не брак по любви. Девушке нужен муж, вам нужна жена. Что может быть проще?

Проще может быть разве что Аристотелева метафизика.

Трой не смотрел в лицо Афине. Он смотрел на ее руки, ища кольцо. Не увидев его, он перестал приветливо улыбаться и вернулся к латинскому переводу. Из любовных стихотворений Катулла можно многое узнать. Может быть, лорд Марден найдет в них парочку завуалированных советов.

– Наверное, я должна вас поздравить. – Леди Дороти поцеловала Афину в щеку, когда они вышли в холл. – Нет слов, чтобы выразить, как я рада выбору брата, как счастлива, что вы станете членом нашей семьи.

– Но… но я не приняла благородного предложения вашего брата.

– Боже мой, вы отказали ему? – Ошеломленная леди Дороти опустилась на стул. В это утро она вышла из дома рано, чтобы купить новую шляпку для вечерней поездки с Карсуэллом, другом ее брата. Рядом с этим красивым элегантным щеголем Дороти чувствовала себя неловко в своем более чем скромном наряде. Они собрались ехать в приют, и ей не хотелось, чтобы Карсуэлл стыдился своей спутницы, если они поедут через парк. Достаточно и того, что лицо ее испорчено оспинами. Может быть, она купит новый зонтик, в тон ее любимому лиловому платью или кашмирской шали.

Она может также зайти в лавку к аптекарю, которого знает ее горничная. Он и его жена – эксперты по части театрального маскарадного грима и средств для женщин, не желающих смириться с морщинами.

При обычном, положении дел, леди Дороти: не пыталась скрыть свои оспины. Ее гордость в ее достижениях, а не во внешности. Цель ее жизни улучшить положение менее удачливых, а не набивать сундуки лавочников, пытаясь улучшить свою внешность. Леди: Дороти много лет назад поклялась никогда не быть такой, как ее мать, – праздной, тщеславной, эгоцентричной.

Но мистер Карсуэлл – это мистер Карсуэлл. Никчемный, мишурный малый, но при этом умный попутчик, с которым приятно поспорить, к тому же хорош собой, как сам дьявол. Что плохого в том, что она потратит горсть монет – у нее их гораздо, больше, чем, нужно женщине, даже если она не скупится на благотворительность, – на то, чтобы выглядеть получше, чтобы его не увидели рядом с таким чучелом?

Ничего дурного в своем плане Дороти не видела. Но она увидела много дурного в своей предполагаемой, невестке. У мисс Ренслоу на щеках горели красные пятна, губы распухли.

– Это не годится. Нужно выбрать что-то одно.

Афина едва помнила, как ее зовут.

– Что-то одно?..

– Либо не позволяйте ему целовать вас, либо выходите за него замуж. Мой брат – умелый соблазнитель, но если вы не намерены принять его кольцо, вы не должны принимать его поцелуи.

– Я не… то есть он не…

– Неужели вы думаете, что я ничего не понимаю? От куда же тогда берутся все эти сироты, как не от таких тайных свиданий? Я знаю, что происходит между мужчиной и женщиной, несмотря на то что старая дева. Повторяю, это не годится. С одной стороны, вас с вашим воспитанием будет беспокоить совесть, с другой – ваша семья станет вас стыдиться. Ни в одном приличном доме вы не будете желанной гостьей, и вам могут запретить общаться с братом. Вы очень скоро разочаруетесь в положении содержанки богатого любовника. Ваш покровитель будет находить себе все новых и новых женщин, пока красота ваша не померкнет. И тогда вы никому не будете нужны. Поверьте мне, дорогая мисс Ренслоу, жизнь куртизанки нелегка. Я видела много бывших любовниц в домах призрения для женщин и в больницах.

– Я не куртизанка!

– А как же тогда назвать женщину, которая отвечает на страсть мужчины, но отказывается носить его имя? Женщину, которая платит джентльмену за его щедрость своим телом, а не брачными обетами?

Афина пошла к себе, отпустила огорченную горничную и подошла к окну, выходившему в сад. Она была в смятении. Леди Дороти не права. Афина не женщина легкого повеления, которая не устояла перед умелым соблазнителем. Она женщина, которая хочет выбрать спутника жизни с осторожностью. Ни одна женщина не станет покупать кота в мешке. А если окажется, что поцелуи ее поклонника отвратительны? Разве не лучше узнать это до того, как она примет его предложение, чем потом, когда уже будет слишком поздно?

Кого она хочет одурачить? Она обожает поцелуи лорда Мардена – то есть Йена. Она по уши влюблена в него и наслаждалась страстью, которую он так умело возбудил в ней. И она знала, что он тоже не остался бесстрастным. Он дышал также тяжело и его рука дрожала, когда он поднес ее мокрый платочек к своей щеке. Так много искр пролетело между ними, что в столовой мог начаться пожар. Но хорошо это или плохо?

Голос сердца шепчет ей, чтобы она бросилась в его объятия, в его постель, чтобы вышла за него замуж. Голос разума говорит то же самое. Но инстинкт предостерегает ее, чтобы не прыгала в воду, потому что утонет.

Йен прав, ее дядя не может помочь ей решить проблему, но дядя Барнаби – или его отсутствие – хороший предлог отложить принятие решения. Теперь, когда его мать и сестра живут в доме, Афина не может испортить свою репутацию еще больше, сплетнями можно пренебречь, так что спешить ни к чему. Ей нужно время.

Ренсдейл рассердился и дал понять это своей единокровной сестрице в весьма четких выражениях. Он спешил вернуться домой к своим стадам и полям, а также – хотя и в меньшей степени – к своей уже не бесплодной супруге. Он выругал Афину за тупость, за позор, навлеченный ею на их имя, и за истощение его кошелька. Не важно, что она знакома с графом меньше месяца. Он ведь джентльмен, да? Он богат, да? Что еще нужно?

Трой пытался защитить сестру, сказав, что ей решать, выходить замуж за графа или не выходить. Ренсдейл считал, что не ей. Марден собирался взять щенка вместе с девчонкой, что устраивало Спартака целиком и полностью. В противном случае он будет торчать в его доме, этот болезненный недомерок, который не способен помогать в поместье, которого нельзя отправить в армию или сделать священником и траты на содержание и лечение которого будут лишь возрастать.

Без обоих отпрысков покойного отца жизнь Ренсдейла была бы гораздо легче. Его жена ревнует к Афине, стыдится Троя и презирает Спартака за то, что он держит их при себе. Если бы все было так, как хочет леди Ренсдейл, Афину выдали бы за Уиггза, а мальчишку отослали бы в какое-нибудь учебное заведение. Если он притащит обоих домой, жизнь его превратится в ад, потому что один вернется в худшем состоянии, чем был уезжая, а другую вообще изгнали из общества.

Ренсдейл, тяжело дыша, отправился в свою гостиницу, бормоча себе под нос, что брат у него – слабак, а сестра идиотка. Он уже приготовился утешиться при помощи бутылки превосходного бренди и смазливой горничной. Нет, он не желает видеть никаких мерзких сирот. Хватит с него Афины и Троя. Пусть другие сами заботятся о себе, решил он.

Эти другие, все, кроме Троя, разумеется, отправились в тот день в сиротский приют, даже леди Марден. Несмотря на свою праздность и недомогание, графиня действительно интересовалась филантропией, которой занимались ее дети. Больше того, она хотела сама решить, стоит ли мисс Ренслоу ее сына. Если да, леди Марден сделает этой девице резкое замечание насчет долга, судьбы и несомненных достоинств крупного счета в банке.

Графиня держала у носа смоченный в лавандовой воде платок, чтобы избежать заразы, и осталась в конторе сестры-хозяйки, чтобы избежать сирот.

Леди Дороти возглавляла осмотр приюта, стараясь показать Карсуэллу классные комнаты, а потом записи, чтобы продемонстрировать, как много бывших ее подопечных овладели профессией клерков, лавочников и помощников. Несколько девочек, умеющих читать, стали гувернантками, две работали секретаршами у дам-литераторш. Грамотность не дает детям грандиозных знаний, не соответствующих их скромному положению, сообщила она мистеру Карсуэллу. Но она дает им возможность подняться над теми низами, где они начали свою трудную жизнь. Умение читать дает им надежду, сказала она, а этого заслуживает каждый ребенок. Карсуэлл не мог не согласиться, что сироты, которых он видел здесь, представляют собой гораздо более жизнерадостное сообщество, нежели бездомные уличные дети. Но у этих желудки были наполнены, и спали они по ночам в кроватях, а не в канавах. Вот почему они умеют смеяться и играть, а не потому что головы у них забиты бесполезными знаниями.

– Бесполезными? Держу пари, умение читать более важно для этих беспризорников, чем для вас. Что вы читаете? Сведения о статях скаковых лошадей, счета от вашего портного, колонки сплетен?

– А иногда еще и любовные записочки. Я пошутил, леди Дороти, чтобы увидеть вашу реакцию. Этому дому следует быть образцом для всех подобных учреждений, а вас и вашего брата нужно поздравить с таким передовым образом мыслей. – Он прикоснулся пальцами к своей шляпе. – И раз уж я все равно пою вам дифирамбы, могу ли я заметить, что сегодня вы чудесно выглядите?

Лицо Дороти было густо покрыто румянами и пудрой, и она могла не бояться, что Карсуэлл заметит, как она покраснела. Конечно, он все равно всех затенял своим видом, но леди Дороти было приятно, что она потратила время – как оказалось, целое утро – на то, чтобы стать «как картинка», подвыражению ее горничной. Даже ее мать сказала что-то приятное, если только фразу «давно бы так» можно счесть комплиментом. Но услышать такое из уст графини – этого уже было много.

Однако Дороти стало легче, когда Карсуэлл вынул монокль и осмотрел ее внимательнее.

– Да, вы восхитительны, и не из-за этой прелестной шляпки или очаровательного платья. И не из-за этого легкого румянца, так искусно наложенного на ваше лицо.

Легкого? Горничная леди Дороти опустошила лавку аптекаря, но Дороти не собиралась сообщать об этом, когда самый элегантный джентльмен Лондона был так дипломатичен и так… так… Не любезен, потому что Карсуэлл был вовсе не обязан говорить сестре своего друга приятные вещи. Он говорит что думает. Он на самом деле находит ее очаровательной.

– Вот в чем дело, – наконец заключил он. – Это сияние. Просто хорошенькие девушки не идут с вами ни в какое сравнение, когда сияет ваша внутренняя красота. Хорошая работа вам к лицу, леди Дороти. Мне придется сопровождать вас в работные дома и приюты для умалишенных, чтобы защитить вас от их обитателей, и от их смотрителей, и от их братьев, и от каждого джентльмена, который пройдет мимо.

За всю жизнь никто не обращался к леди Дороти с такими неприличными словами, но об этом, она тоже не собиралась сообщать.

– Я вполне в состоянии сама себя защитить, знаете ли. Я делала это последние десять лет, а слуги у меня сильные и ловкие.

– Да, но мне было бы спокойнее, если бы я мог сопровождать вас, пока вы в Лондоне. Вы не возражаете?

Разве цветы негодуют на солнце, которое им светит?

Афина начала подумывать, что ее брат прав. Она действительно самая глупая женщина в Лондоне, а может быть, и во всей Англии. Лорд Марден не только обладает титулом и богатством, не только хорош собой и умен, силен, щедр и добр и имеет хорошие манеры, но он по-настоящему славный человек. А как он целуется! Просто сказка!

А она отказала ему из-за каких-то глупых угрызений совести. То, что честь обязывала его сделать ей предложение, все еще беспокоило ее, и то, что он записной повеса, тревожило. Но, видит Бог, никто не совершенен в этом мире. Его сестра мила, несмотря на вовсе не совершенный цвет лица, а ее брат не менее дорог ей из-за того, что он болезненный мальчик. Ее единокровный брат хромает, а его жена – мегера. Сама она до обидного маленького роста. Совершенства нет ни в ком.

Йен близок к совершенству, насколько это вообще возможно.

Он знает половину сирот по именам и всех учителей и сестер-хозяек. Он не только послал приюту чек, он сам приехал проверить, правильно ли расходуют его деньги. Когда видел в чем-то недостаток, исправлял его, вот как теперь, когда он раздал большой мешок леденцов детям, редко получающим сладости. Других людей из ее окружения нужно дубинкой заставлять делать пожертвования, и, уж конечно, они не испытывают никаких чувств к своим подопечным.

Но Йен был здесь, к щеке его прилип кусочек конфеты, на руках сидела крошечная девочка. Он усмехался сиротам и выглядел счастливым среди этой шумной толпы. Он казался младше своих лет, и малышка у него на руках не причиняла ему неудобств. Афина не могла себе представить, чтобы Спартак держал на руках младенца, не могла вообразить и мистера Карсуэлла, который смеялся, заметив детскую слюнку у себя на рукаве. Каким хорошим отцом станет Йен!

А она дуреха! Она скажет ему об этом сегодня же вечером и примет его предложение, не дожидаясь возвращения дяди Барнаби.

Теперь ей не придется чувствовать себя распутницей, жаждущей его поцелуев и того, что бывает после них. После них бывает первая брачная ночь, и теперь она может ждать ее, жалея, что ночь эта наступит еще не завтра. При мысли об этом Афину бросило в жар. Она представила Йена без одежды, и ей захотелось прикоснуться к нему. Волосатая ли у него грудь, и как это будет, когда она ощутит ее у своих голых грудей? О Господи! Соски у нее затвердели, и она поплотнее закуталась в шаль, чтобы никто ничего не заметил. Она скажет, что ей холодно, вот и все, хотя леди Марден обмахивается веером, а леди Дороти сняла накидку.

Тут Афина подумала о том, что у нее фигура не соответствует идеалу, что она явно не идет ни в какое сравнение с пышнотелостью леди Пейдж. Она была бы унижена, если бы Йен нашел ее ущербной. Хватит и того, что он получит неопытную любовницу. Хотя бы один талант у его жены должен быть.

– Вам нехорошо? – спросил он, услышав ее вздох. – Или вы устали? Хотите вернуться домой?

Ей хотелось, чтобы грудь у нее была пышнее. Она снова вздохнула и сказала:

– Нет, вовсе нет. Я обещала рассказать какую-нибудь историю старшим девочкам и не знаю, какую именно. Может быть, в следующий раз, когда мы приедем сюда, мы купим им книжки? Я видела много воспитательных книг в лавках, а развлекательного – ничего.

– Вот видите? Вы уже нашли способ тратить мои деньги. Я ведь обещал вам все книги, какие вам захочется. Мы опустошим соседнюю книжную лавку, идет? Там останутся одни голые полки.

Голые? Афина покраснела. Йен осведомился, не поднялась ли у нее температура.

– Нет, мне просто жарко.

– А я думал, вам холодно.

– Было холодно. Теперь нет. – Она отвернулась и, чтобы избежать его испытующего взгляда, принялась выяснять у старшей надзирательницы, какие именно книги лучше купить.

Пока женщина рассуждала, как опасно позволять девочкам забивать себе головы волшебными сказками и тому подобными вещами, Афина принялась размышлять. Она не может улучшить свой бюст, но может позаимствовать у леди Дороти немного румян и пудры, чтобы казаться старше, соблазнительнее, как те искушенные женщины, к которым Йен привык. Тогда, возможно, он забудет своих любовниц.

К ним подошла младшая надзирательница с сообщением от старшей. Высокая, хорошенькая, с рыжими волосами, зелеными глазами, роскошной грудью и длинными густыми ресницами, которыми хлопала, глядя на Йена, с такой силой, что могла бы произвести сквозняк. Она присела, жеманно произнесла приветствие и протянула руку.

Йен передал Афине липкий мешочек с конфетами и поднес руку женщины к губам с улыбкой, более уместной в спальне, о которой мечтала Афина.

Кажется, он не будет скучать без своих любовниц.

Афина снова засомневалась: может, все-таки стоит подождать возвращения дядюшки?

Глава 19

Чтобы создать хороший брак, будьте хорошими любовниками.

Аноним

Чтобы создать хороший брак, будьте хорошими друзьями.

Жена анонима

Йену, видимо, так и не суждено понять женщин. Однако теперь, когда у него под рукой было особое разрешение, он решил понять хотя бы одну из них.

В начале поездки Афина все время улыбалась. Восхищалась его упряжкой, восторгалась, когда он указывал ей примечательные здания и тому подобные вещи, и казалась довольной его похвалами в адрес ее простой шляпки с единственным пером бирюзового цвета, таким же, как ее глаза. Она одобрительно отозвалась о сиротском приюте и его персонале, а заодно и о нем самом. Пообещала старшей надзирательнице прийти еще раз и принести книги, а также помочь кое-кому из старших девочек найти место.

Но вдруг ее улыбка исчезла. Уголки губ опустились, как если бы она съела кислую виноградину; она не смотрела на Йена, не задавала ему вопросы, не шла рядом с ним. Она шла рядом с его матерью, болтая о других благотворительных делах их семьи.

Мороженое, которое они ели у Гунтера по дороге домой, не доставило ей удовольствия, она только пожалела, что нельзя отвезти одну порцию Трою. Когда они ехали через парк, направляясь в Мэддокс-Хаус, Афина замкнулась в себе. Карсуэлл и Доро ехали впереди в коляске Карсуэлла, чтобы выяснить, какой аллюр у его новой пары гнедых, прежде принадлежавшей Йену. Если граф не ошибся в своих предположениях, они поспорили насчет того, кто будет держать поводья, но это его не интересовало. Он никак не мог понять, почему Афина с ним так холодна.

Его мать то и дело приказывала кучеру останавливаться, чтобы поздороваться с друзьями. Йен спросил у Афины, не хочет ли она пройтись пешком. Графиня буквально вытолкнула ее из кареты, так что возможности отказаться у нее не было. Всем женщинам высшего общества хотелось познакомиться с невестой графа Мардена. При желании его жена может стать маяком общества, обладая такими, как у нее, возможностями и влиянием. Дамы то и дело останавливали их на дорожке парка, льстиво улыбались, прося их представить.

Афина держалась очень вежливо, как и следовало ожидать, но с Йеном держалась все холоднее и холоднее каждый раз, когда он останавливался, чтобы познакомить ее с той или иной женщиной. Одна из них, уже не очень молодая вдова, пригласила их на обед, который давала военным друзьям своего покойного мужа.

Возможно, вдова стояла слишком близко к Йену и ее приглашение было адресовано ему, но она явно включила в число приглашенных его мать, сестру и мисс Ренслоу. Воздушный поцелуй, который она послала Йену, когда отошла от них, был просто аффектацией, Йен это знал. Но знала ли это Афина?

«Неужели она ревнует? – подумал Йен. – Это так на нее не похоже». Он решил, что Афина просто не привыкла видеть так много незнакомых людей и, видимо, оробела.

– Вы привыкнете к толпе, – успокоил ее Йен. – И нам не нужно будет жить в Лондоне круглый год, хотя во время парламентских сессий я должен бывать в городе. Но вам следует быть знакомой с этими женщинами, хотя это кажется вам утомительным. С их помощью вам будет легче войти в общество.

– Не могу сказать, что мне очень этого хотелось бы.

– Вряд ли у вас будет большой выбор. Моя матушка намерена сделать все, чтобы вы заняли подобающее вам место в высшем обществе. Поэтому она и болтает с каждой знатной старухой в парке, не упуская при этом шанса пожаловаться, на свои недуги. Держу пари, карточки с приглашениями прибудут в Мэддокс-Хаус раньше, чем прибудем туда мы. Вы можете поспорить с матушкой относительно того, которое из них принять, но я по опыту знаю, что лучше согласиться, чем видеть, как она начнет хандрить.

– Но я…

– Нет, вы не можете ссылаться на вашего брата как на предлог для того, чтобы сидеть дома. Мальчику уже лучше, лакей Джеффри прислуживает ему, и они уже стали друзьями. Даже ваша мерзкая собака принимает этого малого, который выгуливает ее и отводит на кухню поужинать. Полагаю, Джеффри учит вашего брата браниться, плеваться и играть в кости, пока мастер Ренслоу делится своими обширными познаниями о лошадях с этим молодым человеком, который жаждет служить на конюшне.

– Понятно. Значит, я должна бывать на приемах, хочу я того или нет? И не вправе сама распоряжаться собственным временем?

– Я бы так не сказал. Но обещаю, вы будете хорошо проводить время.

– В последнее время, милорд, вы даете слишком много обещаний.

Он отметил, что она назвала его милордом, а не Йеном.

– Но все для вашего…

– Тогда как я не дала вам ни одного обещания, кроме обещания дождаться дяди.

Всякая другая женщина была бы рада узнать, что ее с радостью примут в высшем обществе, где она будет вальсировать и пить шампанское, бывать на пяти приемах за вечер. Всякая другая женщина поняла бы, что даже если она уедет в деревню, ее дочерям – его дочерям – когда-нибудь понадобятся эти связи. Всякая другая женщина улыбнулась бы ему, когда он покупает ей букетик фиалок у уличной цветочницы. Но не Афина Ренслоу.

Два часа назад она была мягкой, как мед, теплой, как бархат, такой сговорчивой нареченной, о которой Йен мог только мечтать. Теперь, судя по ее виду, она оказалась высеченной из холодного мрамора, несмотря на всю ее приветливость. Кажется, сирот она любит больше, чем свет. И больше, чем его.

Черт побери, подумал он, ему не нужна жена с неровным характером, с не поддающимися объяснению настроениями и жалобами на воображаемые обиды. Для этого существуют матери.

Нет, никогда ему не понять женщин. С мужчинами гораздо легче.

Когда они вернулись домой, их ждал лорд Ренсдейл. Он был в тревоге. Он не получил новостей касательно дяди Афины, зато получил письмо от супруги. Теперь леди Ренсдейл не требовала, чтобы он оставил своих единокровных брата и сестру и вернулся к ней. О нет, ей требовалось от него нечто большее. Точнее, Веронике нужен был новый гардероб. Она располнела, и старые платья ей стали тесны. Портниха была достаточно умелой, чтобы сшить платья, которые можно будет выпускать по мере необходимости, и к тому же леди Ренсдейл в ее положении не собиралась бывать в особенно модном обществе. Деревенская портниха вполне годилась, если учесть, что у леди Ренсдейл есть картинки с последними модами из Парижа и ткани лучшего качества из Лондона с подходящими к ним шляпками, перчатками, туфлями, веерами и шалями. Но раз уж ее муж в Лондоне, его тоже можно использовать. Чем посвящать все время недостойным отцовским отпрыскам, доставшимся ему по наследству, он может пожертвовать это время – а заодно и деньги – женщине, которая носит его наследника, испытывая при этом боли, неудобства и тошноту. И несколько безделушек будут ей весьма кстати, писала она.

– Что такое безделушки, черт побери? – спросил Ренсдейл, когда они с лордом Марденом ушли в библиотеку, чтобы пропустить по стаканчику бренди.

– Драгоценности, друг мой. Не хотите же вы сказать, что прожили столько лет в браке и не знаете, что это такое?

– Пропади они пропадом, да у нее шкатулка просто набита золотом и драгоценными камнями, перешедшими к ней от моей матери. Это фамильные драгоценности. Муж не покупает жене побрякушки.

– Покупает, если она в положении, – сказал Йен. – Все знают, что женщины в ее положении требуют особого обращения.

– Разве я что-либо смыслю в женской моде?

– Не волнуйтесь, я разбираюсь, моих познаний хватит на нас обоих. Ведь у меня есть мать и сестра. – И целый сомн любовниц, которые были у него за эти годы и чьи счета он оплачивал, но об этом он предпочел умолчать. – Чего не знаю я, знает Карсуэлл. У него хороший вкус. – Лучше бы Карсуэлл занимался своими гнедыми, а не Доро – подумал Йен, посмотрев на часы и недоумевая, почему эта пара не вернулась час назад. Он имел в виду Карсуэлла и сестру, а не гнедых, хотя о лошадях тоже беспокоился. Его друг съел собаку на шейных платках, чего не скажешь о конских поводьях.

Ренсдейл все еще пребывал в отчаянии, а его нос – во втором бокале бренди.

– Но шляпки? Больше того, она хочет, чтобы я сходил к корсетнице.

– Думаю, это можно поручить моей матушке. Больше всего на свете она любит ходить по лавкам. Моя сестра тоже выказала интерес к тому, чтобы разнообразить свой гардероб, пока живет в Лондоне – и, боюсь, в обществе Карсуэлла. Вашей сестре понадобятся новые платья, если она должна будет бывать на балах, в театрах и все такое, так что она тоже могла бы вам помочь.

– Эффи и моя жена меня разорят, черт побери!

Йен убрал часы.

– Вы, конечно, не рассчитываете на то, что я стану оплачивать приданое вашей сестры?

Ренсдейл сделал два слишком больших глотка и поперхнулся. Перестав кашлять, он выдавил из себя:

– Вы сказали – новые платья, а не все приданое!

– А разве такие вещи покупает не невеста и разве ее семья не оплачивает их?

Ренсдейл вытер лоб.

– Тьфу, пропасть! А я думал, ее дядюшка вернется богатым и сможет оплатить туалеты невесты.

– Но его здесь нет, а платья ей нужны сейчас. Кажется, у нее всего два вечерних платья.

Ренсдейл пропустил упрек Йена мимо ушей.

– Я не собираюсь покупать девчонке никаких «безделушек».

– Да я не разрешил бы вам это сделать, – сказал Йен. – Это удовольствие я доставлю себе. Разумеется, после того, как мы поженимся. Нельзя, чтобы ее видели в драгоценностях до свадьбы, хотя она их и заслужила. – Презрение, прозвучавшее в его голосе, не мог не почувствовать даже Ренсдейл. Он отвел глаза и принялся почесывать живот. – Ваше удовольствие, – продолжал Йен, – состоит в том, что вы увидите сестру одетой так, как подобает сестре джентльмена, и сделаете вашу жену счастливой.

Ренсдейл повеселел.

– Вероника становится просто другим человеком, если может надеть новую шляпку и показаться соседям, глупышка. Все они таковы.

В честь этого Йен поднял бокал.

– Да ну же, Эффи. Спартак обязан сделать тебе новый гардероб за все те годы, что ты помогала ему вести бухгалтерские книги по имению и смотрела за его арендаторами.

– Не знаю, Трой. Зачем мне столько новых платьев?

– Чтобы не выглядеть тетехой. Не обижайся. Я считаю тебя самой хорошенькой девушкой на свете.

– Более хорошенькой, чем племянница сквайра? – поддразнила она брата.

Трой вспыхнул, но не позволил себя отвлечь. Он продолжал свои упражнения, говоря при этом:

– Нельзя не сказать, что ты одеваешься не так модно, как другие. Даже я это вижу. Ведь порой сестра лорда Мардена выглядит лучше, чем ты, а она ведь старая и не стоит твоего мизинца.

– Трой! Такие вещи нельзя говорить. Леди Марден не виновата, что у нее оспины.

– Какие оспины?

– Это не важно, дорогой. Но я никогда не гналась за модой и не собираюсь делать этого в будущем.

– Это мы еще посмотрим. Джеффри сказал, что в холле на подносе лежит целая куча приглашений и на них уже стоит твое имя. Ты не можешь ходить на балы в тех же двух платьях, которые носишь дома. Будут говорить, что Ренсдейл – скряга. Так оно и есть, но никто не должен об этом знать. Скажут, что у тебя нет вкуса.

– Хотелось бы так думать.

– И потом, Марден будет сконфужен, если его увидят рядом с тобой, одетой в старые платья. Джеффри говорит, что он привык появляться с блестящими женщинами, одетыми по высшему классу.

– Джеффри слишком много говорит. Не знаю, хочу ли я, чтобы меня считали очередной пассией его сиятельства.

– Ну, это никому не придет в голову, если ты будешь выглядеть старомодной или как девчонка. Скажут, что он просто снисходит до тебя, потому что обязан. Но если ты будешь выглядеть как бриллиант, скажут, что он сражен твоей красотой. А так и будет, я уж знаю.

– Ты что же, решил заняться сватовством, да?

– Конечно, нет. Но что в этом плохого? Марден занимает высокое положение в обществе. Никого лучше ты не найдешь, даже если бы приданое у тебя было в десять раз больше. И мне здесь нравится. Он говорит, что я могу жить здесь. Спартак тоже так говорит. В том случае, разумеется, если ты будешь здесь жить.

Трой был слишком юн, чтобы обсуждать с ним ее сомнения.

– Не отрицаю, что лорд Марден – настоящий джентльмен. И побывать на одном-двух балах, возможно, будет интересно, так что я сошью себе новое платье за счет нашего брата. Я сказала, что помогу ему выбрать ткани и все нужное для Вероники, поэтому все равно пойду в лавку.

– Купи ей уродливую шляпку, хорошо. Ты можешь сказать, что это последний писк лондонской моды, она все равно ничего не поймет.

– Фу, как это зло и недостойно! Что ты скажешь о шляпке коричневато-красного цвета – цвета блошиной спинки – с оранжевыми перьями?

– Замечательно, – сказал Трой, усмехнувшись. – Особенно если добавить к нему несколько птичек на макушку. Ах, Эффи!

Она обернулась, уже стоя в дверях:

– Да, дорогой? Не принести ли тебе чего-нибудь из лавок?

– Нет, у меня есть все необходимое. Но когда будешь заказывать себе новые платья, нельзя ли сделать вот эту часть, которая закрывает тело… вот здесь сверху… ну ты понимаешь?

– Лиф?

– Ну да. Нельзя ли вырезать здесь пониже? Мужчинам нравится смотреть на женскую… ну то есть леди Пейдж наполовину вылезает из своего платья.

– Мы не будем обсуждать леди Пейдж и мои… мои качества. И где ты только набрался всего этого? Если Джеффри забивает тебе голову подобными вещами, мне придется поговорить с этим молодым человеком.

– Нет, Джеффри никогда ничего такого не говорил. Это лорд Марден.

– Граф говорил о моей… – пискнула Афина.

– Да нет же. Стал бы он говорить о таких вещах с братом леди. Неужели ты совсем не разбираешься в джентльменах? Он сказал что-то о леди Пейдж, вот и все, помоги не говорить. Я сам заметил. Вот что я пытаюсь тебе втолковать. Мы, мужчины, замечаем такие вещи.

– «Мы, мужчины» еще не начали бриться, братец, стало быть, думай, что говоришь. Думай о своих упражнениях для укрепления мускулов, а не о пополнении моего гардероба, потому что я скоро намерена танцевать с тобой. А пока леди Марден будет мне советчицей в том, насколько глубокое декольте мне полагается носить.

Матушка графа велела бы сделать вырезы на новых платьях Афины чуть ли не до талии, если бы полагала, что это может поощрить ухаживание ее безмозглого сына. Но нет, это может поощрить других мужчин бросить второй и третий взгляд на эту маленькую красавицу. А это никуда не годится, решила графиня. У ее сына-тугодума хватает забот и без соперников.

Зато она помогла Афине выбрать то, что приличествует молодой леди, не советуя носить ни девственно-белый цвет, который надевают девушки, впервые появляющиеся в свете, ни скромные фасоны, которые должна носить совсем юная барышня. Выбирая ткань для леди Ренсдейл, они увидели бирюзовый шелк такого же цвета, как и глаза у Афины, и муслин с узором из тонких веточек и мелких бирюзовых цветочков. Потом там оказался бледно-розовый атлас, от которого ее кожа казалась фарфоровой, бледно-желтая тафта, которая перекликалась с ее белокурыми локонами, и бархат кораллового цвета, в тон к ее камее. Конечно, ей были нужны туфли и перчатки, нижние юбки и подходящие к платьям мантильи; нужно было изучать модные журналы и бывать на примерках.

Неудивительно, учитывая влияние графини и доходы графа, что портнихи часто приходили в Мэддокс-Хаус, что бы подколоть, приметать и снова подколоть. В противном случае Афина отменила бы половину заказов.

Она перестала чувствовать себя виноватой в том, что тратит на себя столько денег брата, когда увидела, что куплено для гардероба леди Ренсдейл. Все эти вещи скорее всего будут отданы горничным после того, как ее невестка разрешится от бремени. В качестве подачки своей совести Афина купила кусок самого тонкого батиста, чтобы нашить крошечные платьица и шляпки для своего будущего племянника или племянницы, пока она будет сидеть подле Троя, и книг, чтобы читать ему, – разумеется, записав расходы на счет Ренсдейла.

Если бы леди Марден делала все по-своему, Афина не могла бы уделить брату и десяти минут. Несмотря на постоянные жалобы на нездоровье, графиня обладала неистощимой энергией, когда речь шла о походах по лавкам; этой энергии у нее было больше, чем у Афины, ее горничной и леди Дороти, вместе взятых.

Сестра графа ограничилась несколькими покупками и вернулась к своим визитам в сиротские приюты и другие не менее полезные заведения для нуждающихся. По ее словам, она развивала представления мистера Карсуэлла о положении этих несчастных. Он говорил, что такие уроки ему не требуются, потому что его доход едва покрывает счета от портного, но он ходил с ней, а потом помогал ей записывать ее наблюдения, так что она могла писать докладные записки в различные комитеты, занимающиеся принятием законов для улучшения условий бедных слоев населения. Дороти считала, что Карсуэлл должен баллотироваться в палату общин. Он считал, что Дороти должна отправиться с ним в Воксхолл на танцы. Она считала, что он бездельник; он считал, что она слишком часто хмурится. Оба проходили стадию обучения.

Йен не бросил своих дам. Он сопровождал их в каждую лондонскую лавку, как казалось Афине. Она никогда еще не видела такой услужливости, такого внимания, такого выбора тканей. Она не считала это истинным блаженством, ведь основано оно было на деньгах Мардена и на его прежнем покровительстве этим модисткам. Каждая портниха знала его, равно как и каждая леди, подходившая к витрине лавки или пришедшая на примерку. Некоторые из тех, с кем он обменивался приветствиями, вообще не походили наледи.

Каждый раз, когда граф, сопровождая их повсюду, наводил блеск на свой приятный облик при помощи любезности, ласкового обхождения с матерью, осторожного обдумывания мнений Афины, появлялась другая женщина, чтобы лишить блеска его доспехи. Леди Марден уверяла мисс Ренслоу, что она дева, попавшая в беду, что ее заедят светские волки, но Афина не желала, чтобы ее спасал рыцарь, который проводит каждую ночь с другой женщиной. Она была так же далека от того, чтобы принять его предложение, как от того, чтобы испытывать восторги от приветствий его бывших пассий.

Но вот к чему она испытывала близость, и близость восхитительную, так это к тканям – таким мягким и гладким на ощупь, что в сшитых из них платьях она казалась себе почти неприличной, как если бы все же была одной из любовниц Йена. Из-за новых платьев потребовалось обзавестись и новым бельем, и Афина купила белье самое шелковистое, отделанное кружевами, самое легкомысленное, какое могла найти. Впервые в жизни Афина выбирала предметы интимного туалета не потому, что они теплые, практичные или ноские. Она выбирала их просто потому, что они ничего не скрывают, и не скрывала этого от себя.

В эти лавки Йен с ней и с матерью не ходил. Но он шептал ей, когда она шла к корсетнице или к чулочнице:

– Купите что-нибудь рискованное, Эффи, на тот случай если я все же уговорю вас вскоре выйти за меня.

Она не должна учитывать мужскую реакцию на ее сорочки и чулки, говорила себе Афина, беря в руки розово-прозрачное неглиже, которое явно было сшито для соблазна. Она изо всех сил старалась прогнать мысли о том, что подумает о ней его сиятельство, увидев ее в нем, но только об этом, и думала. Чем больше она велела себе не учитывать его реакцию, тем больше думала о его улыбке, блестящих проницательных глазах, о его руках, сильных и ласковых. На этом неглиже, на ней. На кровати. Неторопливо снимавших с нее это неглиже.

– Я его возьму, – сказала Афина лавочнице. Эту покупку она оплатила из своих личных денег. С ее старшим братом случился бы удар, если бы он заплатил за этот невесомый ночной туалет. Афина была от него в восторге. Она вышла из лавки с такой улыбкой, которая могла бы расшевелить и древнего старца.

А Йен наслаждался тем, что тратил денежки Ренсдейла. Если Афина заказывала одно дневное платье, граф велел портнихе сшить два или три. Когда они с его матерью выбирали кружевные чепцы для леди Ренсдейл, он выбирал хорошенькую шляпку для Эффи, из пальмовой соломки, с шелковыми маргаритками и синим бантом. Груда покупок росла за ее спиной, перерастая расчеты Ренсдейла.

Этого скрягу следовало ущипнуть за самое чувствительное место – за его бумажник. Афина то и дело говорила его матери, что с ней никогда не обращались так хорошо, что она никогда не носила такие прекрасные ткани, никогда у нее не было столько платьев одновременно. Ну так ей полагается их иметь. С ней следует обращаться как с принцессой, а не как с бедной родственницей.

Ренсдейл жаловался, когда ему стали присылать счета, говорил, что девчонку избалуют. Ну и что? Йен в состоянии снабдить ее всеми шелками и атласами, какие ей понравятся. И потом, сказал он Ренсдейлу, его сестра никогда ни в чем не знала отказа, а она вовсе не транжирка.

А если бы Ренсдейл видел улыбку, игравшую на лице Афины, когда та вышла из этого последнего магазина, он бы решил, что каждый его шиллинг потрачен с толком. Ренсдейл мог также решить, что свадьба состоится в самое ближайшее время. Йен чувствовал, как лихорадочно начинает биться его пульс при одной мысли о том, что именно она могла купить в этой набитой кружевами лавке.

У Йена была еще одна причина поощрять мисс Ренсдейл тратить деньги ее брата, ему хотелось, чтобы она почувствовала вкус богатства, поняла, что она вполне состоятельна, чтобы купить все, что захочется. Он не считал Афину корыстной, он никогда не хотел, чтобы девушка вышли за него, польстившись на его деньги и титул. Но он решил пустить в ход все козыри.

Он хотел жениться на ней. Это было очень просто – и очень сложно. Он не знал, как или когда это произошло, но он определенно хотел жениться на этой маленькой леди. Ну пусть не определенно. Он определенно хотел любовной близости с ней, но понимал, что одно невозможно без другого. Даже если бы его сестрица не дала ему нагоняй, он не мог не уважать мораль мисс Ренслоу. Слишком ему нравилась эта мисс Ренслоу.

Но при этом ничто не могло запретить ему думать о том, как он снимет с нее все эти шелка, бархат и пенные кружева, все эти чулки, нижние юбки и ночные рубашки, которые она покупала.

Глава 20

Ах, погоня!

Аноним

Ох, выбор!

Жена анонима

Йен приносил Афине цветы и дарил всякие мелочи, не выходя за те границы, которые были установлены приличиями. Его внимание трогает ее, сказала она, но сконфузилась, когда он подарил ей носовой платок вместо того, который был испорчен пятнами его крови из порезанной щеки. Веер, букет филигранной работы, коробка конфет – все это было встречено довольными улыбками, но без особого энтузиазма. За коляску, нагруженную книгами для сирот, его клюнули в щеку, но и только. С самой большой радостью было принято его предложение вынести Троя в сад посидеть на солнышке, но тут, как нарочно, зарядил дождь.

Он ничуть не приблизился к тому, чтобы завоевать ее благосклонность, и не понимал почему. По тому, как она старательно делала вид, что не замечает его, он мог сказать, что она сознает его присутствие. Он перехватил ее взгляд, устремленный на его лосины, и если бы она смотрела на него подольше, ей воистину было бы на что посмотреть. Она всегда вовремя отводила взгляд, слава Создателю, оставаясь в счастливом неведении относительно того, как ее интерес действует на него. Даже ее присутствие в комнате начинало действовать на него, смотрела она на него или нет. Он знал, что она, возможно, будет принадлежать ему – нет, что она непременно будет принадлежать ему, – и это заставляло все его чувства стоять по стойке «смирно», и некоторые чувства доставляли ему при этом значительные неудобства. Ее запаха было достаточно, чтобы кровь его запылала, а голова стала пустой, как и руки.

Она никогда не избегала его общества, но и не искала его. Она уже давно не заводила разговора о том, чтобы найти себе работу, но о замужестве тоже не заговаривала.

Раньше Йен никогда не старался крадучись проникнуть в женское сердце. Зачем? Все его бывшие пассии сами приходили к нему, жаждая наслаждений и парочку-другую безделушек. Мысль о том, чтобы попытаться купить любовь девушки, на которой он хочет жениться, претила ему, особенно если учесть, что он был вынужден ограничиваться грошовыми подарками. Мысль о том, чтобы оставить Афину в покое, неприемлема. Он ей нравится, это ясно, он сделает все, чтобы нравиться ей все больше и больше, если даже эти старания окончательно доконают его. Вот он и ходил за ней из одной лавки в другую, проводил время с ее братьями, чтобы добиться ее благосклонности. Он даже подружился с собакой, для чего пожертвовал кисточками на своих сапогах.

Если бы только он мог обнять ее – разумеется, во время танцев, – он мог бы раздуть те искры, которые пролетали между ними. Если бы мог выскользнуть с ней на какой-нибудь далекий балкон, он напомнил бы ей о том, как они целовались. Но она пока не была готова появиться в свете. Ее гардероб еще был неполон, и она не была уверена, что ей следует позволить выставить себя напоказ, точно забавного пони. Из рассказов его сестры Афина знала, что говорят, и не желала дать посторонним людям пищу для разговоров о том, что они помолвлены. Достаточно, что она постоянно появляется в городе с его матерью. Появиться на балу под руку с ним – это уже слишком.

Раз нельзя заманить ее в Дарк-Уок Воксхолла, он мог бы увести ее в свой сад за домом, при свете фонарей и в лунном сиянии, но тут вдруг оказалось, что его мать и сестра – строгие компаньонки. Сестра посоветовала ему не играть с огнем, а мать заявила, что нельзя покупать то, что можно получить бесплатно, унизив и его, и Афину. Он, черт побери, не собирался соблазнить ее. Он просто хотел убедить ее, насколько они совместимы, показать этой неопытной девочке, какие наслаждения ждут их после того, как они поженятся. Он быстро терял уверенность в том, что завоюет ее при помощи своего богатства, титула или личного обаяния, но перед любовными ласками она не устоит. В этом Йен был уверен.

Ну ладно, пусть он хочет соблазнить ее – но не из низких побуждений, уговаривал он себя. Его намерения благородны. Он все больше и больше разочаровывался и в своем уме, и в своем теле и стал очень нетерпеливым из-за этих отсрочек. Куда, к черту, подевался ее дядюшка?!

Один его человек поселился на Камерон-стрит, другой – в гавани, где ловил каждое слово о корабле капитана Барнаби. Он дал взятку клерку в Адмиралтействе, чтобы получать сообщения о намерениях капитана. Он заплатил целое состояние этому возмутителю спокойствия Макелмору, чтобы тот убедил капитана прийти к Йену поговорить с ним прежде, чем он поговорит с племянницей, когда бы он ни прибыл.

Грум Алфи Браун словно испарился, что тоже вызывало у Йена тревогу. Он не обратился к властям, не пришел к Йену получить деньги за свое молчание, не донес Ренсдейлу, который был, по сути, его нанимателем. Почему этот человек хранил молчание о том, что можно назвать преступлением? Йену это казалось бессмысленным, Макелмору тоже, но теперь, когда Трой был, судя по всему, вне опасности, это не имело значения. К радости Йена, юноше уже не грозило остаться инвалидом, и он перестал принимать опий. Плохо, что Трой не может встать с постели без помощи Джеффри, молодого слуги. Но Йену сказали, что Трой делает упражнения, и это обнадеживало.

Лорд Ренсдейл был подавлен. Он видел, как деньги утекают с его банковского счета. Письма жены становились все более резкими и требовательными. Теперь ей понадобилась новая мебель, потому что у нее болела спина, на какой бы из сотен стульев в Ренсдейл-Холле она ни села. И еще ей нужны скамеечки для ног, подходящие к этим стульям, потому что у нее опухают лодыжки.

Что мог знать Ренсдейл о покупке мебели? Леди Марден и его сестра были очень заняты – помогая купить все, что было в списке Вероники. Ренсдейл предпочел бы побывать у мебельщика, чем у дамских портных, видит Бог, но в это время ему следует выезжать со своими гончими, объезжать поля. Ему следует посиживать в местных тавернах, обмениваться новостями со сквайром и его закадычными друзьями, играть по маленькой в вист, а не сидеть в дорогой гостинице, не играть на огромные суммы, как полагается в «Уайтс», и проигрывать.

– В таком случае перестаньте играть, – сказал ему Йен, когда они с Карсуэллом встретились в клубе с его предполагаемым шурином. – Половина присутствующих здесь – закоренелые игроки, а у другой половины денег больше, чем они в состоянии потратить.

Карсуэлл, который уже играл с Ренсдейлом, добавил:

– Вы никудышный игрок.

Это была правда, и брат Афины не мог на них обидеться.

– Черт его знает, почему мне не везет. Но чем еще я могу заняться? Театры не для меня, в опере я засыпаю. – Он вздохнул и велел лакею принести еще бутылку вина.

Йен не понимал, почему Ренсдейл жалуется. У него есть жена, которая наконец-то зачала и носит его сына – в этом он уверен – и он на какое-то время вырвался из ее коготков. Радоваться надо. С другой стороны, Йен принимал его в «Уайтс», обсуждая с ним свои матримониальные планы, вместо того чтобы заключить в объятия Афину. Он вдыхал дым, вместо того чтобы вдыхать ее пьянящий цветочный запах, и слушал отрыжку лорда Прикхерста, вместо того чтобы слушать ее милое, хоть и фальшивое пение. Нет, Ренсдейлу совершенно не на что жаловаться. Но он вскоре станет членом семьи Йена. Конечно, Йен постарается держаться от него подальше, но все равно они будут свойственниками. И Йен обязан заботиться о развлечениях этого человека.

Сложность состояла в том, как это сделать. Они не могли пойти в менее приличные игорные заведения, где Йен порой проводил время за игрой, требующей мастерства или удачи. Если Ренсдейл проиграл в клубе, он проиграет последний шиллинг шулерам в «Зеленой двери» или «Черной собаке». Йен не видел оснований сопровождать его туда и сорить собственными деньгами.

На этот вечер он не принял никаких приглашений на прием или на званый обед, не зная планов своей матери, сестры или Афины, поэтому не мог повести Ренсдейла ни в какой открытый дом. Его мать отдыхала после очередного напряженного дня, посвященного беготне по лавкам. Его сестра нашла в библиотеке новый трактат о правах рабочих.

Афина шила платьица для младенца, чтобы Ренсдейл отвез их, когда наконец отправится домой.

Йена и Карсуэлла с радостью встретили бы в любом доме, где в этот вечер принимали, не важно, были ли они приглашены или нет. Холостяки, принадлежащие к избранному обществу, везде были желанными гостями, особенно когда стало известно, что один из них, лорд Марден, ищет невесту. Йен скорее съел бы живого угря, чем вошел бы в бальный зал, полный мамаш и их невзрачных дочек на выданье.

Пойти в Воксхолл представлялось ему неинтересным, поскольку на руке у него не висела никакая блестящая леди, которой можно было бы похвастаться и с которой можно было бы смотреть фейерверк из какой-нибудь уединенной аллеи. Опера и театр Ренсдейла не интересовали, и Йен предположил, что лекция в Философском обществе его не привлечет. Амфитеатр Эстли – развлечение для детей. Йен ждал, когда можно будет сводить туда Троя. «Садлерз Уэллз» слишком простонароден, пантомима очень понравится Афине. Музеи и галереи в это время уже закрыты, хотя Йен не мог себе представить Ренсдейла, наслаждающегося произведениями искусства. Спортивные заведения тоже закрыты. Йен отказался посетить петушиные и собачьи бои, равно как и медвежью травлю, – кровавые виды спорта были исключены.

Равно как и другой вид спорта – погоня за юбками.

– Как думаешь, не отправиться ли нам в заведение Сьюки Джонстон? – предложил Карсуэлл. – Я слышат, у нее славный урожай новых… Ох!

Йен пнул его ногой.

Карсуэлл потер ушибленную ногу.

– Послушай, Марден, в этом нет никакой необходимости. А, ты не хочешь, чтобы брат твоей невесты болтал об этом? Понятно.

Ренсдейл пустился в описание собственного урожая кормовой свеклы или чего-то подобного, прежде чем понял, что Карсуэлл имел в виду совсем другое изобилие. Он выпрямился, более заинтересованный, чем был при разговоре о боксе и бильярде.

– Урожай курочек у Матушки Кэрри? Понятно. – И он начал расстегивать жилет на своем выпирающем животе.

Но ничего понятного здесь не было. Йен полагал, что посещать бордель не подобает почти что обрученному. Узнает об этом Афина или нет, сам он будет знать, что не прошла еще неделя, а он уже нарушил свою клятву верности еще до того, как были произнесены настоящие брачные обеты. Разве с этого нужно начинать семейную жизнь? Он подумал обо всех женах, которые обманывали своих мужей в его объятиях, и мысленно попросил прощения у этих мужчин, кроме тех, у кого были любовницы. Они-то заслужили неверных жен.

Вдобавок к этической стороне дела, о которой Йен раньше не думал, он вдруг обнаружил, что просто не хочет никакой другой женщины, кроме Афины, и был ошеломлен этим открытием.

– Нет, – сказал он своим собеседникам, – бывать у проституток – значит не уважать свою жену.

Карсуэлл чуть не свалился с кресла, а Ренсдейл сдержал готовый вырваться крик удивления.

– Господи, дружище, неужели ты собираешься пойти по стопам Бенедикта из шекспировского «Много шума из ничего» и сыграть роль закоренелого холостяка, который, в конце концов, все-таки женился? – осведомился Карсуэлл.

Йен поднял бокал.

– Я хочу показать своей невесте, что достоин ее. Ведь она – мать моих будущих детей.

Ренсдейл зарылся глубже в кресло, словно надеялся, что кожаные подушки поглотят его.

Карсуэлл поглаживал подбородок и думал.

– Ты, конечно, прав. Блуд – занятие для холостяков и закоренелых распутников. Порядочный человек, женатый на достойной женщине, должен покончить с разгульной жизнью. Человек с рискованной репутацией должен заранее доказать свою порядочность, отвергнув соблазны.

– Вот именно. – Правда, Йена ничто не соблазняло. – Но вы поезжайте, если хотите.

Как мог Ренсдейл отправиться к девкам после таких слов?

– Нет, нет, я тоже должен думать о своем будущем сыне. И потом, мне не хочется подцепить сифилис или еще какую-нибудь заразу.

Оба посмотрели на Карсуэлла.

– Да, я, пожалуй, тоже откажусь от этих развлечений. Воздержание принесет пользу моей душе. Буду воздерживаться пару недель, посмотрим, что из этого выйдет. Или неделю. Или до конца этой недели.

– Стать монахами – прекрасное дело, но чем же еще нам заняться? – спросил Ренсдейл с грустью в голосе.

– А чем вы занимаетесь дома? – заинтересовался Йен. – Или вы каждый день ходите в гости?

– В деревне? Мы бываем на вечерах, по воскресеньям обедаем со сквайром и его женой. Я хожу в пивную, иногда играю в карты, иногда – в «дротики». Но обычно мы сидим дома. Так спокойнее, понимаете. И дешевле. Вероника шьет, я смотрю на нее.

– Черт побери, вы смотрите, как шьет ваша жена? – Карсуэлл пришел в ужас. – С таким же успехом можно смотреть, как ваши овцы отращивают шерсть.

Ренсдейл вспыхнул.

– Мне нравится смотреть на нее, когда она погружена в свое рукоделие и не может ворчать и жаловаться. Я люблю мою старушку. Мы беседуем – о том о сем.

– Черт побери, – повторил Карсуэлл.

Йен не понял, почему его друг бранится – потому ли, что Ренсдейл любит смотреть на эту мегеру, или потому, что он ее любит. Но он понял этого человека. Он подумал о том, с каким удовольствием будет смотреть на Афину, когда она сидит с вышиванием, болтать с ней о том, как они провели день, обсуждать его будущую речь в парламенте, беседовать на самые разнообразные темы. Ее суждения обычно взвешены и разумны. Потом они лягут в постель.

Возможно, семейная жизнь не так уж и тягостна. Йен надеялся на это, поскольку воздержание слишком обременительно.

Карсуэлл пошел поискать, с кем сыграть в карты, а Йен и Ренсдейл продолжали беседовать.

– Расскажите мне об Афине, – попросил Йен, – чтобы я мог лучше понять ее.

– Вы никогда не поймете женщину, но я попытаюсь. – Ренсдейл стал рассказывать Йену не об Афине, а о второй жене своего отца, в качестве примера. – Дочка простого землевладельца, чуть ли не на двадцать лет моложе его. Между вами и Эффи разница в десять лет. Это прекрасно. А мой отец стал посмешищем для всего графства, этакий старый дурень рядом с молоденькой кобылкой.

Он хотел еще сына, этот покойный виконт, и чтобы жена согревала ему постель. Он, вероятно, любил эту женщину, рассказывал Ренсдейл, потому что стал угасать, когда она умерла родами, и озлобился. Старый виконт возненавидел мальчика, ставшего причиной ее смерти, был в ярости от того, что младенец очень слабый, худосочный, – это оскорбляло его мужское достоинство. Только маленькая Афина любила этого хилого младенца, отец ее тоже возненавидел за то, что она походила на мать и объясняла ему, как воспитывать сына. С самого детства она была упрямицей, такой и осталась. Из упрямства она отказалась принять предложение графа, хотя на лучшую партию ей надеяться нечего.

Прислуга относилась к ней как к хозяйке Ренсдейл-Холла, даже когда Ренсдейл привел в дом молодую жену, и Афина ничего не сделала, чтобы изменить это отношение. Она всегда считала, что знает, что и как нужно делать, обращалась со слугами как с членами семьи, ставила интересы арендаторов выше интересов семьи. Ренсдейла она раздражала, Афина хорошо умела считать и разбиралась в бухгалтерских книгах. Он мог всегда нанять секретаря, который не станет сердиться, если он увеличит ренту арендаторам.

Вероника сочла свою молодую золовку слишком легкомысленной, чтобы ее можно было представить в обществе. Афина была решительная, разборчивая, волевая и неучтивая и слишком молодая, чтобы с ней можно было подружиться. Она не имела ни малейшего понятия о месте женщины в мире, особенно о месте женщины со скромными средствами, зависящей от своего единокровного брата. Леди Ренсдейл считала, что Уиггз достаточно хорош для этой девушки и устройство этого брака потребует меньше всего усилий с ее стороны.

Оба были рады избавиться от нее. Мальчик же был просто неудобством, стеснительным бременем, чем-то вроде сумасшедшего члена семьи, живущего на чердаке. Так что супругов Ренсдейл очень устраивала возможность оставить мальчика на попечении Мардена. Это была единственная причина, по которой она не призывала мужа вернуться домой, чтобы утешать ее.

– Вы это понимаете, не так ли?

Йен подумал, что, выслушав брата Афины, стал понимать ее лучше. Те, кому следовало любить девушку и заботиться о ней, предали ее. Неудивительно, что она не хочет доверить свою жизнь и жизнь ее брата кому-то, кто считает, что лучше знает, как и что она должна делать. Йен тоже не захотел бы так легко сдаться, если бы ему приходилось завоевывать уважение и независимость. У него в подчинении весь мир, никто не смеет сказать ему «нет», а он еще беспокоится о том, стоит ли надеть на себя кандалы. Он никогда не собирался держать жену в узде, но как ему убедить ее в этом? Он дал себе клятву, что будет стараться. Она должна понять, что он человек чести, который лгал ей, лишь когда невозможно было не лгать.

Через пару часов Ренсдейл был готов вернуться домой. Карсуэлл все еще сидел за картами, но Йен с радостью вышел из прокуренной комнаты. Не имея в Лондоне собственного экипажа, Ренсдейл хотел сказать швейцару, чтобы нанял извозчика.

– Я вас подвезу, Марден. Нам по дороге.

– Нет, я пойду пешком. Мне недалеко, и я хочу поразмяться. Пока еще не так поздно, сейчас полнолуние. И потом, при мне трость со шпагой.

Ренсдейлу не хотелось, чтобы о нем подумали, будто ему труднее ходить, чем более молодому человеку, и он сказал:

– Я пойду с вами. – Он похлопал себя по животу. – Мне тоже нужно подвигаться.

– А как же ваши трудности? – Невежливо говорить о телесном недостатке собеседника, но ведь Ренсдейл хромает. Все же Йен пожалел, что не согласился поехать с ним вместе.

Ренсдейл топнул ногой:

– Это? Пустяки. Несчастный случай в дороге. Жену это беспокоит больше, чем меня самого.

Они вышли в ясную ночь, освещенную звездами, которые появились впервые за много дней. Без тумана воздух был свежее, улицы казались чище, черная тишина приятно контрастировала с шумом клуба. Йен шел медленнее, чем обычно, и Ренсдейл не очень пыхтел и задыхался.

Дойдя до угла, после которого им предстояло пойти каждому в своем направлении, они пожали друг другу руки, Ренсдейл пожелал удачи Йену, Йен пожелал брату Афины доброй Ночи.

Йен пошел дальше, думая об этой девушке, о том, легла ли она спать или нет, легли ли спать его мать и сестра. Вечер по-прежнему был полон возможностей и удовольствий. Он ускорил шаг.

Вдруг он услышал шум, крик, топот.

– Ренсдейл! – позвал он.

Ответа не последовало. Он повернул назад, вытащил шпагу из трости и побежал обратно. По переулку торопливо уходил какой-то человек. С какой стати было Ренсдейлу убегать? Но тут Йен увидел на земле какую-то груду и услышал стон. Ренсдейл лежал, схватившись за голову. Убегал кто-то другой.

– Господи, какой наглый вор! Он отнял у вас кошелек? – Йен опустился на корточки подле упавшего и увидел кровь. – Вот дьявол!

Это было куда хуже украденного кошелька. Кирпич лежал рядом, весь покрытый кровью.

– Вы можете говорить, дружище? Вас сильно ударили? Куда он вас ударил, этот подонок?

Ренсдейл попытался сесть.

– Кажется, по голове. Я ничего не вижу.

Йен сорвал с себя и с Ренсдейла шейные платки, чтобы попытаться остановить кровь.

– Вы ничего не видите потому, что кровь заливает вам глаза. Так бывает, когда ранят в голову.

Йен встал, пронзительно свистнул и позвал стражу. Он взял в руку шпагу и описал ею круг в воздухе на тот случай, если вор выжидает с намерением напасть еще раз.

Стража и два извозчика появились одновременно. Первый из них сразу отъехал, увидев кровь.

– Не хочу, чтобы он измазал мне сиденье.

Второй извозчик помог Йену погрузить Ренсдейла, находившегося в полубессознательном состоянии, в экипаж, в то время как стражник записал его имя и описание хромого преступника, которое сделал Йен.

– Куда везти, милорд? Вашему другу нужно зашить рану, насколько я понимаю.

В самом деле, куда? В гостиницу, где остановился Ренсдейл? Бог знает, какую помощь ему там окажут. Йен дал свой адрес и велел извозчику поторопиться, пообещав надбавить за скорость.

Он сел в экипаж, стараясь устроить Ренсдейла так, чтобы тот не бился головой о стенку, пока старый экипаж с грохотом катился по мостовой с предельной скоростью, на которую была способна тянувшая его старая кляча.

Ренсдейл время от времени стонал, но держался прямо, что казалось Йену хорошим знаком. Они уже были почти у самого дома, когда Йен понял, что придется разбудить Афину, если та уже спит. Все равно поднимется шум – нужно будет послать за врачом и на Боу-стрит и слугам придется ухаживать за новым пациентом.

Все мысли вылетели у Йена из головы, когда он увидел лицо Афины. Мертвенная бледность покрыла его. Афина вцепилась рукой в перила, чтобы не упасть. Ренсдейл едва стоял на йогах, привалившись к Йену, и под ногами у них уже натекла лужица крови. Йен посмотрел на Афину. Ему хотелось успокоить ее, сказать, что все будет хорошо. Но он только и мог сказать:

– Это не я.

Глава 21

Брак бесконечен.

Аноним

Брак – бесконечные возможности.

Жена анонима

Как он популярен! Ни одного моряка не встречали с таким нетерпением и так многолюдно, думал капитан Барнаби Бичем. Даже Одиссея, вернувшегося с войны, после того как собака опознала его среди других. Капитану Бичему сейчас не хотелось ни с кем общаться. Единственное, чего он жаждал, – это долгого сна, не прерываемого корабельными склянками, доброй английской стряпни и одежды, которая не была бы пропитана сыростью. Возвращение домой было кошмаром. То, чем встретил его Лондон, тоже было кошмаром.

Его слуга Макелмор встретил его в доках и наполнил его уши новостями, от которых капитану захотелось поднять якорь и снова уйти в море. Ливрейный лакей спросил, может ли некая важная персона посетить его. Барнаби не успел еще заново научиться ходить по суше, как на Камерон-стрит появился граф Марден. Для штатского граф оказался весьма представительным мужчиной – крупный, сильный, уверенный в себе. Барнаби понравилась его оснастка, но ему показалось, что просторная одежда Мардена могла бы сидеть на нем лучше. Граф говорил сжато, выразительно и по делу. Он не лавировал, шел прямо против ветра, это тоже понравилось Барнаби. Но вовсе не понравилось то, что сказал этот человек.

Прежде чем капитан успел оглядеться в поисках кофельнагеля, которого не увидел, хотя какая-то отвратительная ваза была под рукой, Марден принял на себя всю ответственность за спутанную снасть. Он намеревался поступить правильно и с Афиной, и с Троем, который не являлся подопечным капитана. По мнению Бичема, Марден не имел отчаянного вида человека, приговоренного пройти по доске, он, казалось, просто рвется жениться на капитанской племяннице. Ее приданое его не интересует, сказал Марден, стараясь убедить Барнаби в своих честных намерениях, и он сохранит приданое в неприкосновенности для их будущих дочерей, какова бы ни была его сумма. Своих сыновей он обеспечит сам, сказал Марден. Дальше граф сообщил, что проявит щедрость при заключении брачного контракта, так что Афина будет обеспечена, даже если он умрет молодым, не оставив после себя наследника.

Чего еще оставалось требовать холостому дядюшке? Его подопечная выходит замуж за графа. Прекрасная партия. Теперь капитану надо пожужжать в ухо морскому начальству о предоставлений ему адмиральского чина, командующего собственным флотом. Флот этот не должен быть очень большим.

Йен обещал помочь убедить Адмиралтейство, а капитан Бичем – помочь убедить Афину.

Но сначала капитан должен был усыпить бдительность леди Марден. Матушка графа подстерегла его прежде, чем он успел послать дворецкого за племянницей.

Графиня принадлежала к тому типу женщин, которые вызывали у капитана восхищение, – богато одаренных телом и духом. Такую не испугает шторм, и такая не потерпит дерзости от кого бы то ни было. Пусть она держит у виска кусочек кружева, то и дело испускает вздохи, но она крепкая, как деревянная фигура на носу его корабля, и так же прекрасна собой.

Марден разговаривал о чести, а его мать толковала о социальных факторах в лондонской жизни. Честь никак не связана с поступками девушки, объясняла она капитану, когда они сидели за крепким чаем и изысканными пирожными, и очень связана с ее планами. Именно восприятие светом ее поведения, пусть Афина и не совершила ничего дурного, сделало этот брак обязательным. В противном случае его племянница окажется обесчещенной, а его болезненный племянник останется на попечении скряги Ренсдейла. Сына графини осудят за бездумный флирт, а сама она сгорит от стыда, осознав, что вырастила такого бессовестного негодяя. Ах, она может даже умереть, поскольку состояние ее здоровья оставляет желать лучшего. События прошлой ночи повергли ее в шок, однако она спала и даже появление Ренсдейла ее не разбудило.

Эта женщина поглотила все миндальные печенья, лежавшие на блюде, прикончила все сандвичи с огурцами. Бичем не думал, что она в скором времени умрет от расстройства нервов, однако расстраивать такую замечательную женщину ему не хотелось.

Капитан решил поговорить сначала с Ренсдейлом. Единокровный брат Афины не принадлежал к его любимцам начиная с того дня, когда он повел себя невежливо с сестрой Барнаби у нее на свадьбе. Но тогда он был моложе, а теперь находился в трудном положении. Капитан решил, что не стоит устраивать ему взбучку за то, что он так плохо заботился о юных Ренслоу. То есть пока не стоит, если этот спор можно будет уладить к удовлетворению капитана.

Ренсдейл высказал свое мнение обоим капитанам. От сотрясения мозга у него еще двоилось в глазах. Он не мог ходить и не мог коснуться собственного носа. Но он ныл и скулил, обвиняя во всем Афину. Не будь она такой взбалмошной и тупой особой, он сидел бы в своем Дерби.

Капитан вышел из комнаты Ренсдейла, почесывая подбородок. Этого болвана стукнули по голове кирпичом, а Троя ранили, и его сбросила лошадь. После этого война показалась ему не такой опасной.

Трой пришел в восторг при виде дяди и книги об астронавигации, которую тот ему привез. Капитан отказался от намерений сделать мальчика моряком, но все еще надеялся расширить его познания. Он явно обогатил словарь Троя, когда услышал о планах Ренсдейла отослать его в санаторий, если Афина не выйдет за графа. Все таки, решил Барнаби, придется протащить Ренсдейла под килем. Никто не посмеет выбросить за борт его племянника только потому, что он не может ходить прямо. У самого капитана была деревянная нога, но это никогда не мешало ему на юте. Теперь настало время повидаться с племянницей. Были объятия, поцелуи, смех и слезы. Афина тоже немного всплакнула.

За те два года, что капитан был на этот раз в море, Афина из тощей девчонки превратилась в красивую молодую женщину, как две капли воды похожую на его сестру. Неудивительно, что Марден в нее влюбился.

– Нет, девочка, я не могу оставить тебя и твоего брата у себя. Палуба корабля не место для благовоспитанной барышни или паренька со слабым здоровьем, пусть даже Ренсдейл и позволит мне взять его к себе. А если бы я оставил вас в Лондоне одних на попечение Макелмора, мне было бы неспокойно. Это место хуже в смысле опасности, чем фарватер без ориентиров. Куда ни глянь, акулы и барракуды, водовороты и мертвая зыбь, а ты уже высадилась на берег. Лорд Марден мне все рассказал.

– Все?

– Да, как вы здесь оказались и все такое.

– Он рассказал вам о поцелуях?

– Нет, этот негодяй не говорил о поцелуях! Иначе я задал бы ему трепку!

– Нет, дядя. Все это пустяки. То есть поцелуи не пустяки.

– Что ты городишь? Теперь я понимаю, что имела в виду леди Марден, сказав, что тебе необходимо выйти замуж.

– А что, если я этого не хочу?

– А целоваться хочешь?

Афина рассматривала черепаховые гребни, которые ей привез дядя.

– Да.

– Ну что ж, он славный малый, хорош собой. Тебя устраивает, что он большой, точно барка, а?

– О нет, он кажется мне очень привлекательным. И он вовсе не толстый для его роста.

– И не очень старый?

– Более молодые люди кажутся мне пустыми.

– Тогда, девочка, я не вижу оснований, почему бы тебе не выйти за него. Парень богат, очень щедр. Он влиятельный аристократ, но пользуется своей властью во благо. Сказал, что постарается сделать так, чтобы было выделено побольше деньжат на ремонт кораблей и увеличение провианта. Он хорошо относится к своей матери, у него хорошая кухня, и он блюдет свою честь. Твои братья считают, что он – лучше некуда. Чего тебе еще надо?

Афина провела пальчиком по зубцам гребня, и они запели.

– Мне нужно, чтобы он любил меня.

Капитан был ошарашен. Он погладил свою бороду, потом ее руку.

– А ты уверена, что он тебя не любит? Ведь он решил жениться на тебе.

– Только потому, что он щедр и благороден и заботится о своем фамильном имени. Он не хочет жениться на мне, просто считает это своим долгом.

– Я бы не стал говорить с такой уверенностью, мисс. Он мог бы найти и другой выход из положения – с его мошной и влиянием.

– Я опасаюсь, что он будет мне изменять с любовницами. Я этого не вынесу.

– Можно пригрозить ему, что, если он будет гулять, его завербуют в армию. Мак знает команды, которые подбирают рекрутов.

Она улыбнулась:

– Нельзя же насильно отдать графа во флот.

– Но я могу избить его до полусмерти, если, он сделает тебя несчастной.

– Не знаю, удастся ли ему справиться с самим собой. – Она понизила голос, словно доверяла дяде нечто крайне важное: – Понимаете, он повеса.

Капитан знал о Мардене все – от своего слуги Макелмора. По его мнению, небольшой опыт делает мужчину лучшим любовником для молодой жены, но Барнаби привык разговаривать с грубыми матросами на борту корабля, а не со скромными молодыми леди в гостиных.

– Не думаю, что нужно укорять мужчину за его прошлое, когда вы еще не знали друг друга, – сказал он.

– Он тоже говорит, что его прошлое не имеет отношения к будущему.

– Ну тогда ступай. Он честен с тобой, а это дорогого стоит. Главное – любишь ли ты его? Сдается мне, девочка, что ты танцуешь замысловатый танец вокруг бизани. Если ты его терпеть не можешь, я найму тебе компаньонку или куплю домик в деревне для тебя и твоей компаньонки. Жизнь без мужа, без детей – я не такого хотел бы для дочери моей единственной сестры, но я не могу выйти в отставку, пока не кончится война.

– Ах, я никогда не стала бы просить вас об этом. Флот – это ваша жизнь.

– Нет, я намереваюсь подать в отставку, как только мы посадим на цепь этого корсиканского дьявола. Но до того я предпочел бы видеть тебя в руках джентльмена, а не предоставленной самой себе. Каким бы я был опекуном, если бы оставил тебя плавать среди всяких опасностей?

– Вы замечательный опекун, дядюшка. Лучший, какого только может пожелать девушка.

– Ты могла бы пожелать опекуна, живущего в Лондоне, либо джентльмена, у которого есть жена, которая могла бы познакомить тебя с уймой холостяков, из которых ты могла бы выбирать, но компас не желает поворачиваться в эту сторону. Однако ты не ответила на мой вопрос. Ты любишь этого увальня или нет?

– Я… я не знаю. То есть я считаю его восхитительным во всех отношениях и хочу быть с ним, и мне нравится, как его рот кривится в одну сторону, а потом в другую, когда он улыбается. Я люблю разговаривать с ним, и мне кажется, что его карие глаза похожи на лужицы шоколада, и меня бросает в жар, когда он смотрит на меня. От него пахнет лимоном и специями, и он притворяется, что мое пение вовсе не ужасно, и он…

Капитан поднял руку.

– Но ты не уверена, что любишь его?

Афина улыбнулась:

– Я его люблю.

Дядюшка вздохнул, откинулся на стуле и похлопал ее по руке.

– Тогда выходи за него, девочка. Ничто не заставит его полюбить тебя больше, чем твоя любовь к нему, если он уже не полюбил тебя. И потом, как ты можешь это узнать не попытавшись? Ты ведь понимаешь, что тебе будет одиноко без него, не так ли?

– Так одиноко, что я умру, если никогда больше не увижу его.

– Тогда воспользуйся шансом, Эффи. Сначала подними нос и вскочи на ноги, как я всегда говорю своим матросам, когда мы находимся в безопасной мелкой воде. Если потонешь, я тебя выловлю, но ты должна коснуться дна и снова всплыть либо плыть к какому-нибудь прекрасному берегу. Никогда нельзя знать, что упустишь, если не прыгнешь.

* * *

– Вы хотите на мне жениться?

– Почту за честь и наслаждение.

– Вы уверены? – спросила Афина.

Йен поднес к губам ее руку и поцеловал пальцы.

– Быть увереннее просто невозможно. Хотя я ждал от вас цветов и кольца, даже надеялся, что вы сделаете мне предложение, став на колени. Конечно, мне не следует жаловаться, поскольку сам я сделал вам предложение весьма немногословное. Как вы думаете, может мне сделать его еще раз? В конце концов, что вы будете рассказывать нашим детям о нашей помолвке? Что я предложил вам омлет? Или что я был настолько туп, что вам пришлось сделать это самой?

На сердце у Афины стало тепло, когда он заговорил об их детях. Ее рука согрелась в его руке. Она улыбнулась и сказала:

– Они будут думать, что их родители ротозеи, если узнают, что я отказала вам.

– Значит, я могу снова сделать вам предложение?

– Думаю, мне бы это понравилось.

Не выпуская ее руки, Йен встал с дивана и опустился на колено. Второй рукой он вынул из кармана коробочку с кольцом и подал ей.

– Моя дорогая мисс Ренслоу, примите это кольцо. Я сделаю все возможное, чтобы вы были счастливы и благополучны, я буду лелеять вас до конца наших дней и ночей. Не окажете ли вы мне честь, приняв мою руку?

Афина посмотрела на Йена, которого обожала. Этот дурачок ведет себя так, словно она не знает, что ответить, словно не приняла решения, когда попросила его поговорить с ней наедине или когда попросила его жениться на ней! Он по-прежнему предоставляет ей выбор, выражает ей свое уважение. Дядя прав. Она не упустит свой шанс, но ради счастья стоит рискнуть. Она высвободила руку и открыла коробочку.

Господи, подумал Йен, почему ей нужно столько времени, чтобы ответить? Что, если она передумала и снова откажет ему? Он сойдет с ума. Нет, он ни с чего не сойдет. Он останется здесь, будет стоять на коленях, за запертой дверью, чтобы Афина не могла убежать. Он проведет так весь день – или неделю, если понадобится, – чтобы заставить ее согласиться.

Она смотрела на кольцо, на этот раз жемчужное, подходящее к нитке жемчуга, которую она носит на шее, только жемчужины на кольце окружали рубины в виде сердечка. Она протянула ему кольцо, и на глазах у нее выступили слезы.

– Вам не нравится? Если вы предпочитаете кольцо с бриллиантом, я могу поменять. Или закажу для вас новые кольца. Я думал о бирюзе и аквамарине, чтобы кольцо было в тон ваших глаз, но это показалось мне более необычным, за ним стоит многовековая история. Оно изображено на портрете первой графини. Вам не нужно носить его для…

– Замолчите, глупый. Оно прекрасно и нравится мне гораздо больше бриллиантового. Но надеть его мне на палец должны вы. Это ведь входит в понятие «делать предложение», не так ли?

– Откуда мне знать? Я делал предложение всего раз и все испортил. Но значит ли это, что вы примете его?

Она снова подняла руку. Он надел кольцо ей на палец. Слава Богу, оно было впору.

– С этим кольцом… Нет, это для свадебной церемонии. Я уже все сказал, черт побери, Теперь ваша очередь.

– С этим кольцом на пальце, с гордостью и с радостью, зная, какую честь вы мне оказываете, я принимаю ваше любезное предложение. С этим кольцом на пальце я вверяю вам себя, обещаю быть самой хорошей женой и лелеять вас и наших детей каждый день всю жизнь.

– И ночь?

– Разумеется.

Афина опустилась на ковер, став на колени лицом к нему, и они закрепили свой обет жгучим поцелуем, который длился до тех пор, пока Йен не застонал.

– Боже мой! Вам больно? Я не хотела укусить вас за губу. Я…

– Нет, это колени. Они просто онемели. Но это легко поправить. – Он лег на спину, положил Афину на себя и снова поцеловал, крепко прижимая ее к груди, так что сердца их бились в унисон. Он поднял подол ее платья, погладил ее по ноге, по коленке и по бедру, пробираясь все выше. Потом стал гладить ее ягодицы, издавая при этом тихое довольное урчание.

Афина ощущала его возбужденную плоть под собой, и ей захотелось ощутить ее ближе, захотелось узнать, что все это означает. Она выгнулась ему навстречу, стараясь соединить свое желание с его желанием, и он застонал.

Он трогал ее везде, где было возможно, при том что она лежала на нем, но этого было недостаточно, и он перекатился на бок вместе с ней, развязал завязки на ее платье, расстегнул на себе жилет и задрал вверх рубашку, чтобы прикасаться к ее грудям. Теперь они были настолько близки, насколько это возможно для почти совсем одетых мужчины и женщины, и ближе, чем следует до свадьбы. Но ведь свадьба уже скоро. Так что он не совсем перешел все границы морали, хотя почти совсем перешел все границы рассудка. Где-то на задворках сознания у него мелькнула мысль, напомнившая ему, что их ждет первая брачная ночь, настоящая кровать. Его прекрасная, неопытная, но пылкая невеста заслуживает большего, чем поспешное соитие, а оно будет поспешным, если учесть, с какой быстротой они продвигаются к нему, на полу в комнате, куда в любую минуту могут войти. Он отодвинул ее от себя, оправил на ней платье, на себе – рубашку. Опустил ее юбку на стройные ноги – это было самое трудное.

– Боже мой, – простонал он, – мне показалось, что я сейчас умру!

– Не умрете, пока не подпишете брачный контракт, – послышался в дверях голос дядюшки-капитана.

И Йен, и капитан Бичем полагали, что затягивать со свадьбой не следует. Хорошо бы она состоялась на другой день.

Ренсдейл почти ничего не мог сказать, речь его все еще оставалась невнятной из-за сотрясения мозга, но врач заверил Афину, что его состояние скоро улучшится.

Матушка Йена желала устроить великолепную свадьбу, зрелище, достойное Марденов. Ей хотелось, чтобы венчание происходило в церкви Святого Георгия на Ганновер-сквер, а не дома в гостиной. Нельзя, чтобы их обвинили в желании сэкономить, в том, что они стесняются выбранной невесты, или в торопливости.

– Но мы действительно торопимся, матушка.

– Капитан мне так и сказал. Такая неуправляемая страсть не приличествует графу и не подобает графине.

– Я говорю о том, что Ренсдейлу нужно вернуться домой к своей беременной жене.

– Пока он не в состоянии путешествовать. Думаю, понадобится не один месяц, чтобы состояние его улучшилось. Пожалуй, месяца два. Мне с моим хлипким здоровьем понадобилось бы еще больше времени.

– В таком случае его жена родит без него.

– Не имеет значения. Он свое дело уже сделал. Вашего отца никогда не было дома, когда я разрешалась от бремени. Кстати, мы с вашим отцом были помолвлены в течение целого года.

– Год? Это нелепо!

– Больше того, для меня было бы слишком утомительно произвести все приготовления менее чем за два месяца. Ведь одни приглашения нужно написать и доставить.

Как будто эта леди хоть раз пошевелила пальцем, чтобы устроить званый обед, не говоря уже о свадебном завтраке.

– Нам не нужны сложные церемонии, и моя прислуга в состоянии управиться со всем. А Доро и Афина будут помогать.

– Прекрасно. Месяц.

– Два дня. Вот для чего я обзавелся особым разрешением.

Афина кашлянула, чтобы привлечь к себе внимание графа и его матери.

– Прошу прощения, миледи, но я не хочу, чтобы на меня глазели в переполненной церкви, не хочу развлекать толпу незнакомых людей у нас в доме. И не вынесу примерок экстравагантного свадебного туалета, который мне вовсе не нужен. Мои новые платья почти готовы, одежда для моих братьев тоже. – Афина жаждала предаться той неприличной страсти, которая вспыхнула в них перед появлением ее дяди. То, что Йен охвачен страстью до такой степени, что настаивает на свадьбе завтра же, заставило ее кровь петь, пусть слегка фальшиво, но зато с большим подъемом. – И еще, милорд. Даже вашу опытную прислугу нельзя просить испечь свадебный торт за день до свадьбы. Неделя, – заключила она.

Графиня тяжело вздохнула от такого нарушения приличий, а граф начал браниться. Афина топнула ножкой.

– Неделя, – решительно заявила Афина. – В конце концов, чья это свадьба?

Глава 22

Почему женщины плачут на свадьбах? Плакать должен жених.

Аноним

Мужчины не в состоянии распознать радость, если она не облачена в смятые простыни.

Жена анонима

Леди Марден взглянула на мисс Ренслоу с уважением. Йен, сидевший на диване рядом со своей нареченной, словно та могла убежать, если он выпустит ее руку, сказал:

– Миледи Афина мудра, как греческая богиня. Говорил же я вам, что она весьма неподатлива духом. – Он наклонился и, поцеловав Афину в щечку, шепнул: – И очень податлива телом.

Ушки у Афины порозовели, но она уже начала привыкать к двусмысленным замечаниям своего нареченного. Даже ждала их. Какая это радость – ощущать себя желанной, и какую это дает ей власть! Теперь она отчасти употребила эту власть, заявив, что капитан должен уступить ей. Леди Дороти, если пожелает, будет свидетельницей с ее стороны и подружкой невесты, мистер Карсуэлл – шафером. Мистер Уиггз может отслужить короткую службу.

Йен опустил руку.

– Уигги? Это же лицемерный дурень, отвергнутый поклонник, и вы его терпеть не можете!

– Но он превосходный учитель, к тому же единственный священник в Лондоне, которого я знаю. Уигги – то есть мистер Уиггз – друг нашей семьи, поэтому мы просто обязаны оказать ему любезность и попросить его совершить богослужение и благословить нас.

Она не смогла пригласить преподобного мистера Уиггза в течение двух дней, хотя послала записку в гостиницу, где тот остановился.

Когда мистер Уиггз наконец прибыл в Мэддокс-Хаус, чтобы дать урок Трою, он принялся издавать свои «ишь ты, ишь ты» по поводу плачевного состояния лорда Ренсдейла, плачевного состояния нравственности в городе, где мужчина не может пройти по улице, чтобы к нему не пристала уличная женщина, и о плачевной глубине выреза на новом платье Афины, когда та вошла в комнату, где лежал ее больной старший брат. Его «ишь ты, ишь ты» превратились в почти бессвязное лопотанье, когда она попросила его провести церемонию венчания в Мэддокс-Хаусе в конце недели.

– Нет-нет. Она не может выйти замуж за Мардена сейчас, – сказал он ее брату, словно Афины здесь не было.

– Конечно, может. У него есть особое разрешение. Можно обойтись и без предварительного оглашения.

Уиггз заходил по комнате.

– Но он ей не пара.

– Очень даже пара.

Уиггз стал мерить шагами комнату.

– Я имею в виду его нравственность. Ведь мисс Ренслоу – благовоспитанная леди.

– Что такое? И перестаньте ходить, Бога ради. Когда вы ходите, у меня в глазах двоится.

Одного Уигги было достаточно и для Афины, которая пожалела, что не позволила леди Марден просить епископа провести службу.

– Не думаю, что нравственность его сиятельства вас касается, мистер Уиггз. Ведь это я выхожу за него замуж.

– Хм… Но вы невинная барышня. Нужно, чтобы вами руководил человек старше и опытнее вас. Что вы знаете о повесах и распутниках?

Достаточно, чтобы знать, как они целуются.

– Достаточно, чтобы самой решить, подходим ли мы с лордом Марденом друг другу.

– Ишь ты, ишь ты! Вы не можете знать всех глубин развращенности.

– Не вам, сэр, рассуждать о нравственности. Где вы провели последние два дня, хотела бы я знать? Вы не жили в гостинице.

Уиггз хмыкнул, что-то промямлил и выпалил:

– Я ездил по делам Господа нашего.

– На самом деле вы были в любовном гнездышке господина нашего, в Кенсингтоне.

– Проклятие! – вставил ее брат. – Этот болван прав. Ты не можешь выйти за этого чокнутого Мардена. Не можешь, если он и Уиггз…

– Не нужно быть глупее, чем требуется из-за твоего сотрясения мозга, Спартак. Йен был здесь, мистер Уиггз был там, с леди Пейдж.

– С леди Пейдж? Неудивительно, что все эти дни он не заходил к нам.

Уиггз потирал руки.

– Она любовница графа, а не моя. Я… я давал леди советы, как ей устроить свою жизнь.

– Наверное, она ему не по средствам, судя по тому, что я о ней знаю, – сказал Ренсдейл Афине. Она ущипнула его за руку.

– Эта леди действительно была приятельницей лорда Мардена. Он был настолько добр, что предложил ей спокойную гавань, когда она оказалась в трудных обстоятельствах, пока она не устроится в другом месте.

Афина была слишком леди, чтобы заметить, что леди Пейдж просто ищет себе нового покровителя. Эта женщина быстро поняла, что священник без прихода не может исправить ее финансовое положение и дурную репутацию. И не намеревалась оказывать поддержку Уиггзу – с какой стати?

В леди Пейдж было много соблазнительного, но Уиггз выяснил, что влияние на архиепископа не входит в число ее достоинств. Равно как и щедрость. Эта женщина не собиралась расставаться ни с одной своей драгоценностью, особенно после жалкого впечатления, которое Уиггз произвел в Кенсингтоне. Она выразила надежду, что он лучше умеет отправлять богослужения, чем ублажать леди, и прогнала его прочь, искать удачу и женщину, которая не раскусит его так быстро.

Эта женщина – его мисс Ренслоу – оказалась гораздо более сведущей, чем была раньше, и Уиггзу это не понравилось. Он начал укорять ее в нескромности, когда Ренсдейл сказал:

– Бросьте ваши угрызения совести, вы сами написали мне, что Эффи должна обвенчаться как можно быстрее.

– Я женюсь на ней. – Уиггз, пропустив мимо ушей удивленное восклицание Афины, продолжил: – Я всегда хотел это сделать, вы же знаете. Мы с вами и с леди Ренсдейл говорили об этом перед отъездом в Лондон. Вы почти обещали мне эту молодую леди. Полагаю, у меня есть законные основания претендовать на ее руку.

Лорд Ренсдейл схватился за голову и сказал, что у него болит голова.

– Мне нужно отдохнуть.

– Дело в том, – сказала Афина, снова ущипнув его, – что у вас нет никаких прав распоряжаться моей рукой. – Она повернулась к Уиггзу. – Мой опекун – дядя Барнаби, а не Ренсдейл. Сожалею, если вас ввели в заблуждение, но, кажется, мы уже выяснили, что не подходим друг другу.

Уиггз начал издавать звуки, которые уместны скорее на голубятне, чем на кафедре проповедника.

Видя, что собеседник поеживается, Ренсдейл осмелел.

– И потом, если бы мне нужно было выбирать между священником с пустыми карманами и графом с пятью домами и шестью источниками дохода, как вы думаете, кого бы я выбрал? Поразмыслите над этим, дружище. Череп проломили мне, а не вам.

– Тут уже ничего не поделаешь, – обратилась к ним обоим Афина. – Я обещала лорду Мардену, это мой собственный выбор, и опекун меня благословил. – А дядюшка Барнаби пригрозил, что отправит ее очень далеко, если она не пойдет под венец. – Я не стану брать обратно свое обещание графу. Он достойный человек, который держит слово, и я должна быть не менее достойной.

– Достойный? А что вы скажете о дуэли и о ранении вашего брата? Он все вам лгал!

Ренсдейл хмыкнул:

– Только тот, у кого на плечах кочан капусты, поверил бы этой болтовне насчет тренировочной стрельбы.

Афина ей поверила. И ее младший брат подтвердил слова графа.

Уиггз вздохнул и выпятил губы, слово собирался выплюнуть виноградную косточку.

– Ведь дуэль была из-за леди Пейдж.

– Подумаешь. Дуэли всегда происходят из-за женщин, если только одного из ее участников не застукали на том, что у него крапленые карты. И скорее всего он сделал это, чтобы поддержать свою любовницу. Пейдж ведь бежал, да? Марден ни в чем не виноват.

– Ни в чем? – Уиггз дрожал, он был так огорчен – или так разочарован. – Ни в чем не виноват, когда дрался из-за замужней дамы? И это человек, за которого вы разрешили выйти замуж своей сестре?

– Хм… Эффи, а ведь он прав. Что ты думаешь?

Она думала о том, что гости уже приглашены, торт испечен и ждет, когда его украсят, и нанят маленький оркестр. Она думала, что ей вот-вот станет дурно.

– Я поговорю с Троем.

Трой признался, что пошел посмотреть на дуэль, о которой сказал ему грум Алфи. Сестре он ничего не сообщил, потому что знал, что она будет сходить с ума. Он не знал, подробностей, он в этом поклялся, и не помнил о нескольких последних минутах перед тем, как упал с лошади, Но он знал, что Марден – самый лучший человек на свете и никогда не мог бы поступить недостойно.

Этого Афине было достаточно.

Леди Марден устала и не могла помогать ей, но она настояла на том, чтобы ее самые близкие и самые любимые друзья – в количестве двадцати пяти человек – были приглашены на свадебный завтрак, который подадут в середине дня. Леди Дороти улаживала какую-то сложную ситуацию в сиротском приюте с помощью мистера Карсуэлла и клялась, что ничего не знает о свадьбах и приемах.

Прислуга была более чем опытна, но на хрупкие неопытные плечи Афины легла необходимость принимать множество решений. Ей не хотелось совершать какие-то светские промахи, но ей также не хотелось бегать к графу с каждым вопросом о порядке соблюдения старшинства за обеденным столом или о том, можно ли поселить его второго двоюродного брата в апартаменты Ренсдейла. Афине хотелось, чтобы Йен считал ее опытной, зрелой, подходящей на роль графини. Конечно, подобными качествами она не обладала, но могла притворяться до конца недели. А потом будет поздно лить слезы.

У Йена не было ни малейшего намерения отказаться от свадьбы, но он не хотел страдать до конца недели, как ребенок в кондитерской лавке, которому остается только глазеть на то, чего ему не дают. Поэтому Йен держался как можно дальше от невесты, обдумывая, как провести ночь после свадьбы, пока она обдумывала саму свадьбу. Йен то знал, что важнее.

Тем временем он попытался использовать часть своей бесполезной энергии, вызванной вынужденным воздержанием, занимаясь боксом и фехтованием и испытывая аллюр своей новой пары гнедых. Еще он побывал на нескольких мальчишниках, устроенных в его честь теми друзьями, которых он не побил, не отдубасил и не победил, совершая подвиги в честь своей мужественности. На таких вечеринках можно было встретить дам – ночных пташек, но он не испытывал никакого соблазна, дожидаясь дня, когда вступит во владение собственной дамой.

Он был добродетелен, он был благороден, он был в полном отчаянии.

Мэддокс-Хаус походил скорее на лечебницу, чем на дом, где вот-вот состоится свадьба. Один из братьев невесты сидел в инвалидном кресле, перед которым стояли костыли. Другой – держался на ногах только с помощью камердинера, и у него все еще двоилось в глазах. Дядя невесты был без одной ноги, а у лучшего из людей графа Мардена был подбит глаз после того, как он утром побывал в боксерском клубе Джентльмена Джексона.

Гостиная была полна цветов, совсем как комната больного, мать жениха постоянно сопела и чихала. У кузена Найджела пропал аппетит, поскольку он перестал быть наследником. Марден, обзаведясь женой, начнет обзаводиться детьми. Дворецкий клонился из стороны в сторону от усталости после поспешных приготовлений, а сестра графа клонилась в сторону лучшего из всех людей.

Кухарка, экономка и горничные толпились в задней части гостиной и рыдали, словно дом посетила чума. Рыдал и мистер Уиггз.

Слезы на свадьбе – вещь обычная, но когда плачет священник, совершающий обряд… Кто слышал о священнике, который расчувствовался во время брачной церемонии? Выглядел Уиггз так, будто совершал заупокойную службу.

Его лакомый кусочек опустился на колени другого человека. Его виды на будущее держались за руку графа. Его судно причалило не туда, куда нужно. А собака укусила его за лодыжку, когда он попытался вышвырнуть ее из комнаты.

– Дорогие возлюбленные… – шмыганье носом, – мы собрались здесь… – сопение, – чтобы соединить сию чету… – всхлип, – священными узами брака.

Новобрачный являл собой прекрасно одетый образчик мужественности; мисс Ренслоу была умопомрачительно хороша. Свидетели решили, что она совершенно не волнуется. Для такой молодой особы она выглядела удивительно спокойной – хотя, конечно, для графа она не слишком молода, – никакой бледности и выглядит великолепно.

Конечно, она была спокойна. Дядя заставил ее проглотить рюмочку рома, и щеки ее порозовели. Леди Дороти дала ей свои баночки с румянами.

Мисс Ренслоу являла собой прекрасное зрелище – платье из розового атласа с верхней юбкой из кружев; такими же кружевами были убраны ее волосы, поддерживаемые бутонами роз. Никто не мог бы заметить, что один из шипов впивается ей в голову. Никто не мог бы сказать, что ее улыбка примерзла к лицу от страха, или что она стояла совершенно прямо, чтобы не упасть в обморок, или что она изо всех сил сжимает руку графа, чтобы у нее не дрожали руки.

В горле у нее стоял комок, во рту пересохло, но она произнесла брачные обеты громко и отчетливо.

Сторонники графа единодушно решили, что мисс Ренслоу очень подходит графу и ей повезло, что она его заполучила.

Сторонники невесты, естественно, считали, что повезло ему.

Новобрачный считал, что никогда не видел женщины красивее той, которая стояла рядом с ним и улыбалась именно ему. Этот ангел с бирюзовыми глазами будет его женой.

Афина держала его за руку и улыбалась. Йен был счастлив. Его жена. Рядом с ним.

Он женится. Йен был настолько потрясен, что с трудом вспомнил очередность своих имен, повторяя их вслед за Уиггзом.

Он произнес их, надел на палец Афине кольцо – символ брачных уз – и проговорил «да» везде, где положено. Потом поцеловал молодую жену. Ее губы были холодны.

Гости зааплодировали и засмеялись. Афина отстранилась от него – иначе он так и стоял бы целую вечность, настолько был счастлив. Теперь губы у нее согрелись и порозовели. У него губы тоже стали розовыми – от ее губной помады.

После церемонии шампанское потекло рекой. С каждым веселым тостом и сердечным поздравлением забывались удары, синяки и разбитые надежды. Даже леди Марден, получившая теперь титул вдовствующей графини, перестала хлюпать носом, когда капитан повел ее из наполненной цветами гостиной.

Отдохнувший Трой с ликующим видом вертелся среди гостей на своих костылях, стараясь уклониться от друзей вдовствующей графини, норовивших ущипнуть его за щеку, – тех друзей, у которых были племянницы или внучки подходящего возраста для такого приятного юноши, протеже Мардена. Ренсдейл разъезжал в инвалидном кресле и всем повествовал о том, как на него напали, как он спас свои деньги и часы от грабителя. Или он сразился с двумя негодяями?

Уиггз решил пообщаться с леди Дороти, как только сможет оторвать ее от этого хлыща – Карсуэлла. В последнее время эта особа похорошела, к тому же она обладала независимым состоянием, а это было еще привлекательнее.

Новобрачные обошли присутствующих, получили свою долю поцелуев, объятий и представлений. Йен не отходил от Афины, а та не отпускала его руку. Она все время смотрела на кольцо, которое присоединилось к ее кольцу с жемчугом, и думала, что никогда в жизни его не снимет. А он все время смотрел на затейливую застежку ее платья и думал, когда же можно будет расстегнуть эту застежку.

Обед был долгий и изысканный, лучший, какой только могла сотворить кухня Йена. Вино было превосходное. Тосты продолжались, повторялись. По мере насыщения гостей шутки их становились громче, развязнее. Йен порадовался, что настоял на том, чтобы Афина сидела рядом с ним, а не в конце стола, как того требовало ее новое положение. Так он мог оградить ее от некоторых наиболее двусмысленных замечаний, нашептывая ей на ухо собственные двусмысленности. Молодожены думали о том, как бы улизнуть, не дожидаясь конца трапезы.

Йен считал, что его мать слишком много выпила, и приказал дворецкому не наливать ей больше вина, когда заметил, что она стала перечислять капитану все свои недуги. Он также велел лакею убрать бокал своей сестры, которая скорее сидела на коленях у Карсуэлла, чем на своем стуле. Йен также велел не наливать вино Трою, поскольку тот еще не совсем окреп и не так давно был при смерти. Йен отставил в сторону бокал Афины, когда та принялась хихикать над одним из скабрезных тостов. Ему не хотелось, чтобы утром она проснулась с головной болью, поскольку он намеревался продлить брачную ночь, по крайней мере, до обеда, а то и до ужина.

Они не могли никуда уехать на медовый месяц, потому что оба ее брата все еще не выздоровели, а дядя только что вернулся, но Йен велел перенести все вещи Афины в спальню графини, соседствующую с его спальней, в то крыло его огромного дома, где находились жилые комнаты. Его мать отказалась от этих апартаментов много лет назад, заявив, что в этих комнатах бродят призраки их прежних обитательниц. Ну что ж, он пообещал призракам, что сегодня ночью их ждет великолепное зрелище.

Но до этого нужно было пережить этот бесконечный обед. Будь Йен гостем, давно ушел бы. Но приглашенные, казалось, никуда не торопятся, даже после того, как выкатили на тележке огромный свадебный торт.

Тут Йен заметил, что Трой задремал на стуле, и попросил Афину увести дам из столовой.

– Боже мой, я и забыла! Я ждала, когда встанет ваша матушка.

Вряд ли его матушка была в состоянии подняться с места после таких обильных возлияний. Наконец дамы ушли, и Йен предложил молодому Ренслоу подняться наверх.

Джеффри, слуга Троя, ждал его с костылями.

– Я без костылей дойду.

– Я очень рад, что вы встали и вышли к гостям. – Теперь Йену не нужно было мучиться из-за того, что он превратил юношу в калеку, на всю жизнь прикованного к постели. – Но я не могу не отметить, что вы пугающе хорошо умеете обращаться с этими штуками. – Йен кивнул на костыли.

– А как же иначе, после стольких лет.

– Лет? Но вы ездите верхом. То есть ездили, когда я… когда я встретил вас.

– О, у меня отлично работают колени и верхняя часть ног. Мне нужна помощь, чтобы сесть в седло и спешиться, но потом я сижу в седле не хуже других. Эффи говорит, что скоро я смогу совершать короткие прогулки верхом, если в ваших конюшнях найдется подходящая кобылка.

– Не найдется, так я куплю.

– Я знаю, что вы благородный человек. Рад, что вы стали моим братом. – Юноша протянул руку, Йен пожал ее, думая, что в положении главы семьи есть нечто большее, чём ему представлялось раньше. Теперь у него появился брат, которого он не сделал калекой. Он с радостью наблюдал за тем, как Трой вышел в холл и начал подниматься по лестнице.

Настало время проститься с гостями, и Йен забыл о Трое и о своих обязанностях, о том, что его сестра удалилась в сад позади дома в обществе еще большего повесы, чем когда-то был сам Йен, что его мать хлопает ресницами, беседуя с капитаном – дядюшкой Афины, что кузен Найджел слишком внимательно рассматривает свадебные подарки. Он мог думать только о своей молодой жене.

О своей Афине.

Его Афине.

Глава 23

Мужчина учит жену, как предаваться любовным ласкам.

Аноним

Женщина учит мужа, как предаваться любви.

Жена анонима

«Моя!» – кричало его тело. Если этого не слышали весь мир и Афина, они могли видеть, как его звездный дирижер готовится махнуть палочкой хору, и хор запоет «Аллилуйя». Он плотнее запахнул полы халата с кашмирским узором и прошел через дверь, соединявшую его комнату с комнатой Афины, после того как она отозвалась на его стук. Большую часть свадебных букетов принесли в ее комнату, так что теперь она походила на садовую беседку, и запах в ней стоял, как в садовой беседке, а его жена была главным цветком счастливого садовника.

Садовник – это он. У него есть жена. Он женатый человек, подумать только. Сколько времени пройдет, подумал Йен, прежде чем он привыкнет к такому повороту в жизни. Год или два. Или ночь или две, с такой женой, как Эффи.

Если Афина была красива в розовом атласе и кружевах, нельзя выразить словами, как она выглядела, одетая в кремовую дымку, называемую халатом. Паутина, кажется, более весома. Йену не терпелось увидеть, что находится под этим газом, и тут он понял, что ждать ему незачем. Свеча, стоявшая на прикроватном столике, обрисовывала прекрасную фигуру Афины, не скрывая темного пятна между ног. К несчастью, свеча также осветила темные круги у нее под глазами.

– Вы устали, Афина? Может быть, ляжете спать? Все происходило в такой спешке, и вы сотворили множество чудес. Вы заслужили отдых. – Его тело запротестовало, но он предпочел вести себя как джентльмен, а не как распаленный жеребец. Он все еще держал руку на дверной ручке вместо того, чтобы протянуть ее и заключить Афину в объятия. Он знал, что ни за что не отпустит ее в эту ночь.

Афина торопливо села за туалетный столик, взяла расческу, которую ее посмеивающаяся горничная бросила там, прежде чем уйти, и принялась расчесывать волосы. Потом поняла, что они уже расчесаны, и передвинула тарелочку со шпильками, лишь бы не смотреть на его голые икры.

– Как вы добры! Я немного устала. То есть я не очень устала, если вы хотите…

– О, я хочу. А вы?

– Я… ах, Боже мой, я рассыпала шпильки!

Он вошел в комнату, наклонился и подал ей горсть шпилек.

– Вы волнуетесь?

Волнуется ли она? Она с трудом держала в пальцах тарелочку.

– Я… – Она хотела солгать, но потом передумала, потому что по ее дрожащим рукам он все равно увидел бы, что она лжет. – Да, немного.

– Это хорошо. Я тоже волнуюсь.

– Вы? О чем вам волноваться? Ведь вы знаете, что нужно делать.

– Ах, но я не знаю, как вам угодить. Я понял, что это гораздо важнее для меня, чем я полагал.

– Но я уверена, что вы во всем разберетесь. Ведь вы умеете очень хорошо целовать.

– Вот как? – Он поднял ее ногу, отчего шелковый халат сполз вниз, и поцеловал, проделав губами дорожку вверх к колену.

– О да! – Она теперь дышала чаще, а ведь он всего лишь поцеловал ее ногу. Кто бы мог подумать? – А вот я…

– Хм-м?.. – Теперь он целовал выше, в бедро.

– Я понятия не имею, как угодить мужчине.

– Вы прекрасно мне угождаете, дорогая. – Теперь его руки гладили ее выше, а за руками последовал поцелуй.

Афина вскочила, едва не опрокинув его навзничь. Он встал и положил последние шпильки на стол.

– Хотите, чтобы я подождал? Я подожду, если нужно, но мне очень не хочется ждать.

Она видела в его глазах желание, а также спереди, в выпуклой части его халата. Афина облизнула губы.

– Нет, я не хочу это откладывать. Хотя мы можем проделать все…

– В другой день? Вы побеседовали с моей матушкой, не так ли?

Она кивнула, уставившись на выпуклость на халате. Он тщетно пытался расположить складки так, чтобы скрыть выпуклость.

– Ну так выбросьте из головы все, что она наговорила вам о боли и неловкости, и думайте о хорошем, пока все не кончится. Не обращайте внимания на это. – Он посмотрел вниз. – Это лишь признак того, как я хочу нынче ночью доставить вам наслаждение. Вы ведь верите мне?

Она снова облизнула губы.

– Верю.

– Вот и хорошо. Остальное не имеет значения.

Йен обнял ее и стал целовать. Вскоре Афина забыла о страхах и сосредоточилась на новых, доселе неведомых ей ощущениях. Она чувствовала, как ее халат, а за ним и ночная сорочка соскользнули на пол. Чувствовала жар и влажность, чувствовала, как его сердце бьется рядом с ее сердцем.

Йен отнес ее на кровать и положил на простыни.

– Задуть свечи?

– Да, пожалуйста. – Хотя ей хотелось видеть его – всего целиком – и не хотелось, чтобы он оставил ее даже на такое короткое время, какое требуется, чтобы задуть одну свечу, у нее не хватило храбрости сказать это. Кроме того, тлеющие угли в камине еще давали достаточно света, чтобы она видела великолепные очертания его тела, когда он развязал пояс своего халата и сбросил его на ковер у кровати. Афина глубоко вздохнула, пытаясь думать об обещанном наслаждении, а не о боли, о которой говорила вдовствующая, графиня.

И вот он опять рядом, прижимается к ней всем телом.

– У вас холодные ноги, – посетовала Афина.

– Скоро согреются. – Он снова принялся ее целовать. Он сбросил одеяло. Она откинула простыню. Этого было недостаточно, жар исходил не от тлеющих углей, а от их трущихся друг о друга тел.

Афина почти не могла дышать. Она погладила завитки на его голове, более грубые – на груди. Потянулась, чтобы потрогать те, что находились ниже, но Йен задержал ее руку.

– Не теперь, – прошептал он, продолжая исследовать ее тело.

Афина стала возражать, пока не поняла, куда устремилась его рука, чего именно он хочет коснуться своими сильными, умелыми пальцами. Никто никогда не…

– Ах! Ах, Боже мой!

– Тише, милая. Молчите и наслаждайтесь. Я хочу показать вам, на что способно ваше прекрасное тело.

Она пальцами впивалась в его плечи, шею, спину. Его губы проделали тот же путь, что и рука. Она чувствовала его жаркое дыхание, и язык.

– Йен!

– Все в порядке, дорогая, мы ведь женаты. – Он лизнул ее самое интимное местечко. – Поднимайтесь, Эффи. Если вы упадете, я вас поймаю, но вы не упадете. Вы воспарите в небо и потрогаете луну, обещаю вам. А потом плавно спуститесь на землю, ко мне.

Йен сдержал свое обещание.

– Ах! – сказала она, снова обретя дар речи, когда луна и звезды перестали вращаться. – Никогда не думала, что любовные ласки могут быть так прекрасны.

– Это еще только начало.

– Начало?

Теперь он направил ее руку вниз.

Все еще окутанная дымкой пережитого восторга, она утратила всякий страх, всякую робость и потрогала его. Его короткие стоны наслаждения должны были означать, что она делает все правильно, поэтому она еще больше осмелела, изучая шелковистые места и мягкие места, заостренные места и твердые места. Все они казались волнующими и соблазнительными.

– Мне кажется, я люблю вас, лорд Марден.

Он рассмеялся – или это был стон? Йен откинулся назад и погладил ее по щеке.

– Нет, леди Марден. Вы любите то, что я заставляю вас чувствовать.

– Нет, Йен, я действительно вас люблю.

– Спасибо, дорогая.

Ее рука замерла.

– А вы можете полюбить меня?

Сердце у него замерло.

– Честно?

Она кивнула.

– Не знаю, Эффи. В отличие от вас до нынешнего дня я даже не знал, что у меня есть сердце.

Она погладила его там, где находится сердце, вместо того органа, который безудержно устремлялся к ней.

– Сердце у вас есть. Огромное. Клянусь, в нем найдется место для меня. Вы полюбите меня, Йен, я знаю. Я сделаю вас таким счастливым, что вы не сможете меня не полюбить.

– Вы можете сделать меня счастливым прямо сейчас, если…

– Вот увидите. Вы будете очень горды мной, очень довольны, так что вам не понадобится никакая другая женщина – никогда.

Он прижался к ней бедрами, напоминая о том, чего ему хочется.

– Эффи, я хочу вас, сейчас же.

– Я всем говорила, что Трой будет ходить, мое предсказание почти сбылось.

– При чем тут Трой?

– Я всегда права. Вы меня полюбите.

– Я полюблю вас быстрее и крепче, если сейчас смогу вас ласкать.

– Ах, а я думала, что вы отдыхаете после того, как…

– После того, как доставил вам наслаждение? Это, дорогая, средство возбуждающее, особых усилий не требует. Я могу заниматься этим всю жизнь или до тех пор, пока вы не утомитесь до такой степени, что не сможете издавать ваши замечательные удовлетворенные вздохи.

И он начал доказывать, правоту своих слов. Но на этот раз он не остановился, когда она достигла высшей точки. На этот раз он приподнялся над ней, поцеловал ее, прежде чем она успеет завести очередной дружеский разговор, и медленно, как можно осторожнее, наслаждаясь ее удивленными ахами и восторженными восклицаниями, наслаждаясь ее влажной, атласной гладкостью, начал превращать их в настоящих мужа и жену.

Он еще не вошел даже в райские врата, когда послышались колокола и свистки. Йен как раз в этот момент погрузил свой меч в ножны Афины.

Колокола? Свистки? Землетрясение?

– Черт побери, это ведь пожарный набат!

Йен вскочил. Свистками призывали стражу, чтобы та вызвала пожарную команду. А земля тряслась от того, что по коридору кто-то бежал и колотил кулаками в дверь.

– Пожар, милорд! Мы горим! Вставайте! Выходите! Он вскочил и, схватив с пола халат, помчался к двери.

Потом вспомнил о жене.

– О Господи!

Он подбежал к кровати, где сидела, моргая, Афина, схватил ее халат, потом отбросил. Пусть горит хоть весь Лондон, но ни один мужчина не увидит его жену в этом соблазнительном одеянии. Он сорвал с кровати простыню и начал укутывать в нее Афину. Она оттолкнула его.

– Мой брат! Трой не сможет сам спуститься с лестницы.

– Я выведу вашего брата, как только вы выйдете отсюда.

В комнату уже просачивался дым. Афина оттолкнула Йена и спрыгнула с кровати.

– Я могу выйти сама. Трой не может. Идите же, Бога ради! Идите.

Его дом, его прислуга, его семья, ее родные… Господи, столько всего нужно спасать! Но он только что дал клятву прежде всего защищать эту женщину. Спорить было некогда.

– Шевелитесь же, черт побери! – крикнул он, выбегая босиком и бросаясь по коридору.

На бегу он распахивал двери. В комнате его матери никого не было. В комнате сестры тоже. В комнате Ренсдейла тоже. В комнате Троя, слава Богу, тоже. Дым становился гуще, но огня Йен не видел и не чувствовал жара под босыми ногами. У него еще есть время. Он взбежал по лестнице для слуг и кричал, чтобы они выходили.

Дворецкий Халл в ночном колпаке пытался вытащить из комнаты упиравшуюся горничную.

– Все остальные вышли, милорд.

Молодую женщину вытащили за дверь, она причитала о своем новом платье. Йен выругался и сказал ей:

– Это всего лишь платье, черт побери. Жизнь гораздо дороже.

Но девушка, охваченная паническим страхом, не слушала увещеваний. Йен схватил ее в охапку и перекинул через плечо. Всю дорогу вниз по лестнице и в сад она вопила, пиналась и плакала. Ему очень хотелось дать ей по заднице, но он удовольствовался тем, что сбросил ее на цветочную грядку.

Он увидел, что мужчины передают по цепочке ведра с водой, которую черпают из фонтана, и подбежал к началу цепочки.

– Где горит, приятель? – крикнул он, перекрывая шум.

– В малой столовой. Загорелись занавеси и обои но, кажется, мы их потушили.

Прибыла пожарная команда. Все еще босой, Йен помчался к фасаду дома, чтобы пожарные, надеясь на хорошее вознаграждение, не причинили больше вреда, чем может причинить огонь. Они уже разворачивали шланг под окном библиотеки, откуда валил дым.

Он крикнул людям, чтобы действовали осторожно, обошел вокруг дома, выясняя, нет ли еще чего-то подозрительного. Было слишком темно, чтобы видеть следы или рассмотреть, не прячется ли кто-то в саду – или острые камни, к примеру, – но Йен шел, высматривая дым, тлеющие тряпки, груды листьев, в которых мог быть спрятан зажженный факел. Он ничего не увидел, крикнул лакею поискать повнимательнее снаружи, а сам вернулся в дом..

Прежде чем войти, он убедился, что Халлу удалось собрать всех, кто не боролся с огнем, на крытой подъездной дорожке.

– Все слуги здесь?

– Все, милорд.

– А мои родственники? – Йен увидел мать, сидевшую на стуле, вынесенном из холла. Ренсдейл сидел на передвижном, кресле, Трой стоял на костылях, рядом с ним – Афина, слава Богу. Он с радостью увидел, что на ней надет толстый фланелевый халат и она нашла где-то ленточку, которой связала волосы сзади. – Где Доро? – Йен не исключал, что его сестра качает насосом воду или передает ведра по цепочке вместе с мужчинами.

Ноздри у Халла затрепетали.

– После обеда леди Дороти уехала в Ричмонд.

– Уехала не простившись? Черт побери, я сам отвез бы ее утром.

– Она сказала, что скорее всего вернется до того, как вы встанете. Ей не хотелось, чтобы о ее отъезде знали вы или леди Марден. Ни одна из двух леди Марден, – добавил Халд.

– Не понимаю, какая пчела из тех, что украшают ее шляпку, заставила сестру умчаться из города еще затемно, никому не сказав.

Халл сморщил нос.

– Кажется, миледи увез мистер Кареуэлл.

– Черт знает, что вы говорите. – Йен зарекся драться на дуэли, но его распутный друг и его сестра? – Гром и молния!

– Вот именно.

К нему подошел начальник пожарной команды, и после разговора с ним Йен остался обуреваемый множеством разных мыслей – пожар, сестра-беглянка, собственные ноющие ноги, не говоря уже о крушении его личных планов. Он посмотрел на причину одного из его страданий и увидел, что она спорит с братом, а потом направляется к входной двери. Эта дурочка возвращалась в дом, где неизвестно сколько дыма, а может быть, еще где-то и горит.

Он перехватил ее в дверях.

– Куда это вы направляетесь, хотел бы я знать?

– Наверх. Кажется, Рома не пошла за Троем. Ведь она не слышала, как ее звали.

– Ничего с собакой не случится. Сейчас пожарные прочесывают дом, проверяют, не тлеют ли где-нибудь искры.

– Рома не подойдет ни к кому из них. Вы же знаете, что скорее она набросится на их сапоги.

– Значит, подождем, пока можно будет войти в дом.

– Она может задохнуться и умереть.

– Если она что-нибудь соображает, она спрячется под кроватью. Дым поднимается вверх.

– Думаете, собака это знает? И потом, она наверняка испугалась.

– Допустим. Но прошу прощения – в дом вы не войдете. Это очень опасно.

К ним подошел, ковыляя, Трой.

– Тогда пойду я. В конце концов, это моя собака. Дело принимало нелепый оборот – хилый мальчик на костылях, поднимающийся наверх в охваченном огнем доме. Это было почти так же смешно, как мысль о том, что Йен позволит своей жене пойти за этой дворняжкой.

– Не мелите вздор. Я пойду, черт побери!

– Вы босой, – заметила Афина. – У меня хотя бы хватило ума найти комнатные туфли.

– Вы не пойдете, и все тут, – сказал он, повернулся и пошел, взяв у лакея мокрую салфетку, чтобы закрывать ею лицо.

Дым по-прежнему был густым. Собака может задохнуться. Йен поспешил наверх и остановился на первой лестничной площадке, чтобы отдышаться. Вниз спускался пожарный, неся в руках ведро с водой и топор.

– Не ходите наверх, милорд, – предупредил он. – Мы нашли еще одно возгорание и открытое окно на кухне. Огонь может подняться по стенам, загорятся стенные панели или обои. Или ковры.

Йен выругался, поклявшись, что мерзавец, который все это устроил, будет вздернут на виселице. Один раз за все, что он поджег. И один раз за каждого члена семьи Йена, который мог погибнуть. И за Афину.

Он шел наверх. В коридоре было так дымно, что он почти ничего не видел, несмотря на свечу, которую держал в руке. Он кашлял, глаза жгло, ногам было больно. Он остановился у своей комнаты и обнаружил на умывальном столике кувшин с водой и таз. Налил в таз воды, погрузил в него лицо, потом носовой платок и нашел ботинки.

Он вышел из комнаты, считая на ходу двери, чтобы найти комнату Троя, – и столкнулся с Афиной.

– Проклятие, зачем вы пришли сюда?! Я вынесу вашу дурацкую псину.

– Она вас не любит.

– А я не люблю ее. Но все равно вынесу.

– Я помогу.

Поскольку она уже вошла в комнату, ему оставалось лишь последовать за ней, а потом протянуть ей мокрую салфетку:

– Прижмите к лицу.

Афина так и сделала и перестала кашлять, хотя в этой комнате дым был гуще, чем в коридоре. Должно быть, она находится как раз над тем местом, где горело, подумал Йен, пытаясь отыскать в темноте собаку. Он поймал себя на том, что зовет глухую Рому, но это проклятое создание могло находиться где угодно.

– Она под кроватью, но не шевелится! – крикнула ему Афина. – Не знаю, жива она или нет, но не могу до нее дотянуться.

– Не мешайте. – Йен лег на живот рядом с ней. Он видел темную груду, но тоже не мог дотянуться до нее. Воздух под кроватью был чище, чем наверху.

– Господи! – Афина заплакала. – Если она умрет, Трой никогда не простит себе, что оставил ее здесь.

Все эти дни Йен постоянно чувствовал свою вину. Нельзя, чтобы мальчик тоже жил с ощущением своей вины. Йен попробовал вытянуть руку как можно дальше.

– Она жива, – сказал он. Теперь из пальцев его рук шла кровь, как из пальцев ног. Он вылез из-под кровати, схватил лежавшее на ней одеяло и обмотал им руки, а потом сунул их под кровать, взял собаку за ошейник и вытащил, а та рычала, кусалась и пыталась уцепиться когтями за ковер на полу. – Глупая тварь, – кричал Йен, – если ты еще раз меня укусишь, клянусь, я брошу тебя здесь подыхать!

– Прошу вас, не делайте этого. Она просто перепугана. В таком дыму она не может распознать вас по запаху.

Йен вытащил Рому из-под кровати, а та, судя по всему, вспомнила, что именно он приносил ей лакомые кусочки, потому что перестала рычать и кусать одеяло на его руках и попыталась лизнуть его в лицо.

– Это еще хуже, чем когда ты кусаешься! – Йен взял собаку на руки, набросил ей на голову одеяло, чтобы защитить от дыма, и вынес из комнаты, держа одной рукой, а другой – крепко держал жену за запястье. И не собирался выпускать его, пока не убедится, что Афина благополучно вышла из дома, а потом можно будет ее и придушить.

Он поставил собаку у ног Троя, сказав себе, что влага в его глазах при виде этого счастливого воссоединения была лишь следствием дыма. Он принял кружку с элем, которую кто-то сунул ему в руку, и увидел, что экономка несет Афине кувшинчик с лимонадом. Нет, она наливала воду в блюдце для собаки. Но Афина выглядела прекрасно. Пускай живет, по крайней мере, до тех пор, пока он не доберется до нее.

– Как можно быть такой тупицей, сударыня? – крикнул он, схватив ее за плечи. – Клянусь, эта глухая собака умнее вас. Она хотя бы спряталась под кроватью, где можно дышать. Мы женаты меньше одного дня, а я уже готов совершить убийство, пусть даже меня за это повесят. Если это случится, я вернусь с того света и буду преследовать вас до конца дней ваших. – Он встряхнул ее. Конечно, не с такой силой, чтобы причинить ей боль, а просто чтобы она поняла, как он разъярен. – Если вы еще хоть раз проделаете что-либо подобное, Эффи, я вас задушу.

– Проделаю что? – крикнула она в ответ, наступив на его ноющие пальцы. – Не подчинюсь вам? Вы обещали, что не будете деспотом, а ведете себя как настоящий громила, потому что я не послушалась ваших приказаний.

– Не подчинитесь мне? Нет, черт побери! Можете взять мои приказания и скормить их этой чертовой псине. Но вы подвергли себя опасности, вот о чем речь. Не. Делайте. Этого. Больше. Никогда.

Афина бросилась ему в объятия и крепко обхватила обеими руками.

– Вы любите меня! Любите! Я это знала!

Глава 24

Когда мужчина решает жениться, ему следует найти такую женщину, которой он доверяет.

Аноним

Когда женщина находит мужчину, которому она доверяет, ей следует выйти за него замуж.

Жена анонима

Может быть, он действительно ее любит, думал Йен. Если любить означает ставить ее выше всех, ставить ее благополучие выше всех остальных забот, тогда да, он, наверное, любит свою бесценную жену. Если это означало, что он хочет отпраздновать их спасение и их свадьбу самым основательным образом из всех, ему ведомых, тогда да, он ее любит.

Он хочет ее, он хочет быть с ней. Он хочет, чтобы она была счастлива и благополучна, и он хотел бы умереть, если бы потерял ее в дыму, пожара. Может ли любовь на самом деле быть такой простой? Тогда почему все поэты делали из нее такую ужасную тайну? Наверное, чтобы продать побольше своих скучных стишков и чтобы заставить меньшее количество мужчин считать себя бессмысленными болванами только потому, что они не приходят в восторг от бровей своих возлюбленных. Но, поразмыслив, Йен решил, что у Афины брови действительно прекрасны: они выгнуты мягкими дугами, их коричневатые волоски золотятся на кончиках, несколько волосинок нарушают ровную линию. Раньше ему хотелось пригладить эти волосинки, но потом он обнаружил еще множество очаровательных деталей во внешности своей пленительной жены.

Он постарается проделать это вскорости, нынешней же ночью, после того как признается ей в любви. Она скорее всего заплачет, глупышка, но он осушит ее глаза поцелуями и слижет слезы языком. Нет, он не станет подражать Роме.

Он лучше запасется лишним носовым платком, вот что он сделает, после того как примет ванну, чтобы избавиться от запаха дыма и какого-то притирания, которое дала ему кухарка, чтобы утишить боль в ногах. Огонь был везде потушен, но лакеи стояли на страже, чтобы не пропустить, если снова где-то загорится. Другие обходили дом по периметру на тот случай, если поджигатель решит сделать новую попытку. Следили за домом и два сыщика с Боу-стрит. Утром они начнут искать следы, и помоги Боже будущему висельнику, если Йен найдет его первым.

Йен подумал, не переселить ли всех в гостиницу, но людей было слишком много и все очень устали. Его мать на этот раз действительно разболелась, она была бледна и дрожала, а у Ренсдейла снова двоилось в глазах. Дом, кажется, не очень пострадал, так что там было спокойно и дым проник не во все помещения. Окна открыли в холодную ночь, и хотя оставшийся запах дыма нельзя было назвать приятным, к нему можно было притерпеться.

Утром Йен все как следует осмотрит, вызовет архитекторов и инженеров, чтобы те выяснили, насколько прочно здание, и наймет работников, чтобы те вымыли стены и выбили ковры. Все это может подождать до утра. Когда Йен расплатился с пожарными, он поговорил с сыщиками и отослал слуг – тех, кто не стоял на часах, – предаться заслуженному сну.

Он же заслужил того, чтобы провести остаток ночи в объятиях жены.

Сложность заключалась в том, что Афина крепко спала в своей комнате. Он заметил, что она спит на боку, свернувшись калачиком на середине кровати. Он вполне может уместиться рядом с ней.

Йен подумал было разбудить ее, но тут же отказался от своего намерения. Всю ночь она трудилась не покладая рук – помогала горничным разносить рабочим питье, охраняла братьев от опасности, спасла его мать от апоплексического удара. Отдавала распоряжения прислуге так, словно была рождена для этого, что скорее всего так и есть. Потом отправилась с дворецким и экономкой осмотреть спальни прислуги, распорядилась поставить на время раскладные кровати, раздавала чистое постельное белье.

Она приняла ванну, это было ясно по влажным завиткам волос, обрамлявшим ее лицо, освещенное свечой у него в руке. Несмотря на пожар, от нее пахло розой. Ее и его комнаты почти не пострадали, аромат свадебных букетов перебил запах дыма.

Йену хотелось ей сказать, что он гордится ею и благодарен, но он этого не сделал. Не сегодня. Сегодня он позволит ей выспаться, как и подобает джентльмену, каковым он является, то есть джентльмену истерзанному, измученному и трепещущему.

Он укрыл ее вторым одеялом, потому что через открытое окно проникал холодный воздух, а угли в камине давно догорели. Она не проснулась, даже когда он поцеловал ее в щеку и пожелал доброй ночи. Он подбросил в камин угля и при помощи мехов раздул огонь. Афина не проснулась.

Пришлось Йену уйти, улечься в свою холодную, пустую, пропитанную дымом постель, где никто не сетовал, что у него ледяные ноги, и никого не волновало, что они болят.

Конечно, он любит жену, раз пошел на такую жертву.

Он приготовился сказать ей все утром. Ах, он приготовился многое сделать утром. Но Афина все еще спала. Надолго ли хватит его благородства? Благородства хватило, чтобы не торопиться осуществить брачные отношения на то время, пока сыщик с Боу-стрит, архитектор и маляр ждут внизу. Если он начнет ласкать жену, он не остановится, даже если внизу будут ждать принц-регент, прославленный архитектор Кристофер Рен и Микеланджело, вместе взятые.

Сначала он разбирался с делами прислуги, отдав все в опытные руки дворецкого, в том числе и тяжелый кошелек, чтобы все работы были проведены быстро, с наименьшими потерями. Потом пригласил сыщика позавтракать вместе с ним.

Сыщик уже завтракал, но пошел за лордом Марденом в большую столовую, поскольку малая была повреждена. Он выпил чашку кофе, после чего приступил к расспросам. Первым вопросом было – куда уехал лорд Пейдж. Все знают, что лорд Марден и барон Пейдж – враги, сказал он, и Пейдж мог захотеть отомстить.

Трусливое нападение поджигателя вполне было в стиле Пейджа, но Йен был уверен, что Пейдж уехал в Шотландию. Карсуэлл проверял эти сведения, а своему другу Йен доверял. То есть доверял до того, как этот негодяй соблазнил его сестру. Йен сомневался, что у Пейджа хватило бы денег нанять какого-нибудь негодяя на эту грязную работу, но сыщик сказал, что наведет справки в игорных домах и низкопробных пивных, где Пейдж был завсегдатаем. Если он нанял поджигателя, кто-то должен об этом знать. И этот кто-то заговорит за достаточно щедрое вознаграждение. Йен опустошил домашнюю кассу и решил сходить в банк.

Если не Пейдж, спросил сыщик, не думает ли лорд Марден, что с пожаром как-то связана леди Пейдж?

Мона могла обидеться и оскорбиться концом их связи, но она живет в его доме в Кенсингтоне и на его деньги. Даже у нее хватило бы ума понять, что он вряд ли станет щедрее, если его лондонский особняк сгорит дотла. И потом, она слишком ленива.

Нет ли у лорда Мардена других идей насчет того, кто может стоять за попыткой уничтожить его дом?

При этом слове по спине у Йена пробежала дрожь. Сыщик думает, что кто-то попытался убить его и его родных, а не просто пытался устроить шум и суматоху в его брачную ночь.

Его брачная ночь. Существует человек, полагающий, что он имеет первоочередное право на руку и приданое мисс Ренслоу. Уиггз мог решить, что поскольку не заполучил Афину, ее не получит никто. Йен представить себе не мог, что этот прелат способен испытывать такую жгучую, деспотическую страсть, но сообщил сыщику имя Уиггза.

– Священник, говорите? Необычный подозреваемый. Я им займусь. У вас есть его адрес? – Сыщик записал адрес, данный Йеном, затем пролистал назад две страницы своей записной книжки. Адрес Уиггза совпадал с адресом леди Пейдж.

Сыщик прищурился.

– Кажется, это не обычный священнослужитель. Вы не можете вспомнить, нет ли у вас еще врагов? Джентльменов, которые проиграли вам в карты? Другого разгневанного супруга? Кого-то, кого вы победили в бою на кулаках или на шпагах?

– Таких половина джентльменов в Лондоне. Вряд ли мои грехи так велики, чтобы я заслужил быть изжаренным заживо, а в последнее время я стал просто святым. Женатый человек, понимаете ли.

Сыщик не был уверен, что обручальное кольцо является лекарством от моральной развращенности, но продолжал листать свои записи.

– А кто-то из тех, кто живет в доме? Может ли у кого-то, живущего в доме, быть за пределами дома тот, кто хотел бы убить его?

– Например, мою мать? Вряд ли хныканье и придирки – такие страшные преступления. Моя сестра обижает всех, – включая и его самого, как выяснилось этим утром, – но ее борьба за реформы не настолько серьезна, чтобы представлять собой угрозу для кого бы то ни было. Моя жена? Кто может не любить этого ангела? Ведь это – самая любящая, самая бесценная душа, когда-либо…

Сыщик кашлянул.

– Ну да. Ее младший брат почти не выходит из дома и не мог бы никого настроить против себя. Но теперь я вспомнил, что на другого ее брата, виконта Ренсдейла, напали несколько дней назад. Тогда мне показалось это странным.

Сыщик поискал в записной книжке записи о происшествиях той ночи.

– Сказали, что у него сотрясение мозга. Кирпич. Не обычное оружие.

– И не обычный грабеж. Ничего не взяли.

Они начали говорить о Ренсдейле, который все еще спал после всех волнений этой ночи. Лорд Марден разбудил своего гостя без всяких угрызений совести, особенно если учесть, что тот был целью нападения и поставил под удар всю семью Йена.

Ренсдейл не знал никого, кто ненавидел его настолько, чтобы зажечь спичку под его ногами, тем более устроить поджог дома его новообретенного зятя. Попытка ограбления могла не иметь никакой связи с поджогом. Кучка негодяев, напавших на него, могла быть просто уличной шайкой или чем-то в этом роде.

– Он хромал, – прервал Йен рассказ Ренсдейла о его, Ренсдейла, мужестве. – Напавший побежал, когда услышал крик. Я подумал, что это вы, потому что он хромал.

Ренсдейл не любил говорить о своем физическом недостатке.

– Многие люди хромают. Это могли быть солдаты, вернувшиеся с войны, которые остались без работы и без денег.

– Вы знаете в Лондоне еще кого-нибудь, кто хромает, милорд? – спросил сыщик.

Ренсдейл задумался.

– Только один из моих конюхов. Я послал его в Лондон с Эффи и Троем. Я его видел. Вспомнил, когда вы заговорили о нем.

– Алфи Браун? – спросил Йен.

– Да. Он, наверное, нашел место получше. В нем не было нужды, потому что мои брат и сестра поселились здесь.

– Где вы его нашли? Из какой он семьи? Где он может находиться и почему ненавидит вас? – Йен был уверен, что преступник – Алфи. Он никогда не доверял этому человеку, потому что тот бросил Троя в день дуэли и больше не появился. Любой приличный плут давно бы попытался шантажировать его.

Ренсдейл запинался и мямлил, а потом признался, что семья Алфи Брауна живет по соседству с ним. Попросту говоря, в его доме. Алфи – один из незаконных детей его отца, его мать – кухарка Салли Браун. Покойный виконт поступил хорошо, с гордостью сообщил Ренсдейл. Он помогал служанке и ее сыну до самой смерти.

– Алфи не испытывает ко мне ненависти. Я дал ему работу. Он говорил, что будет присматривать за юнцом, как за родным братом. Это вполне резонно – это ведь так и есть. То есть они братья, хотя никто не говорил об их родстве. Конечно, все соседи это знают. Фамильное сходство. Например, хромота.

– Хромота? Вы же сказали, что обязаны своей хромотой несчастному случаю в дороге.

Ренсдейл натянул на себя одеяло.

– Я не хотел, чтобы жена думала, что наши дети могут оказаться с уродливой стопой.

– А Трой?

Ренсдейл кивнул:

– Он тоже, но ее пытались выправить, когда он был еще младенцем. Мой отец так горевал после смерти молодой жены, что не мог выдержать появления еще одного ребенка с физическим недостатком. Какой-то костолом сломал ребенку ногу, чтобы выправить ее. После этого он уже никогда не был прежним.

– Господи, еще бы! Матери нет, вот они и мучают дитя? Удивительно, что он вообще выжил.

Ренсдейл пожал плечами:

– Никто не предполагал такого, кроме Эффи.

Сыщик кашлянул.

– Вы говорите, этот Алфи Браун здесь, в Лондоне? Мне бы хотелось перемолвиться с ним словечком.

Йену хотелось перемолвиться с этим ублюдком не одним словечком, но он послал сыщика на Камерон-стрит узнать, не поможет ли слуга капитана Макелмор найти пропавшего конюха.

Сам он поехал в Кенсингтон на тот случай, если ошибся относительно леди Пейдж и преподобного Уиггза.

Леди спала, ведь еще не было и полудня, а мистер Уиггз отбыл примерно полчаса назад в дом лорда Мардена. Так сказал дворецкий. Лорду Мардену это было все равно, дворецкий – вот кого он хотел расспросить. В конце концов, этот человек состоит на службе у Йена, а не у леди Пейдж. Его преданность соответствовала размерам его жалованья.

– Эта… эта леди и этот… этот преподобный джентльмен – оба были дома вчера вечером, – доложил дворецкий. – Никто из них не уходил из дома, потому что окна и двери были еще заперты изнутри, когда встали слуги.

Эти-то сведения и были нужны Йену. Он отправился к капитану посовещаться с сыщиком и успокоить дядю Афины, что ни она, ни ее брат никак не пострадали во время пожара. Об Алфи не было ни слуху ни духу, но сыщик намеревался подключить к поискам побольше людей, поскольку конюх остался единственным подозреваемым. Йен предложил награду, а капитан сказал, что удвоит ее, чтобы защитить своего родственника. Они одновременно направились в свои банки.

Уиггз действительно зашел в Мэддокс-Хаус. Потрясение, которое он испытывал при виде ущерба, причиненного пожаром, было вполне правдоподобным, и еще больше его потрясло, что леди Дороти так рано ушла из дома, но больше всего его потрясли сведения, которые он должен был, по его глубокому убеждению, сообщить Афине.

– Я предупреждал вас, что не следует выходить замуж за этого развратника, – сказал он, выпятив грудь. – И я был прав. Разводы вызывают косые взгляды, но я не вижу никакой иной возможности покончить с этим губительным мезальянсом. Нет никакой вероятности, что суд решит считать брак недействительным, разве что вы назвались вымышленными именами при венчании, хе-хе. Я знаю, что вы этого не сделали, потому что сам произносил ваши имена. И вряд ли вы сможете доказать, что лорд Марден не в состоянии осуществить… э-э-э… брачные отношения, поскольку половина Лондона может доказать обратное. Лунатизм мог бы быть законным основанием. Этот человек должен быть безумцем, если считал, что вы никогда об этом не узнаете.

– Господи, да о чем же я не узнаю? – спросила Афина. Она чувствовала усталость, раздражение и тревогу из-за того, что кто-то пытается им навредить. Кроме того, у нее было очень много дел – нужно проследить, чтобы дом Йена был восстановлен во всем своем прежнем великолепии. – Скажите, сэр, все, что вам так не терпится сказать, чтобы я могла заняться своими делами и продолжать свою замужнюю жизнь, которую, уверяю вас, я совершенно не собираюсь прекращать.

И Уиггз рассказал, испытывая при этом наслаждение, совершенно не подобающее духовному лицу. Всю эту историю он слышал от леди Пейдж, которая слышала ее от своего супруга перед тем, как этот последний сбежал, не прихватив ее с собой.

– Вы говорите, что мой муж участвовал в этой дуэли? Вполне могу это допустить, поскольку было упомянуто имя леди Пейдж. Я уже сказала вам, что этот роман кончился. Он не имеет ко мне никакого отношения. – И она снова занялась своими списками. – Лорд Пейдж выстрелил преждевременно? Неудивительно, что эта женщина изменяла мужу, если этот муж – такая скотина. – В отличие от замечательного мужа самой Афины. Она и представить себе не могла кого-то другого ни в своей постели, ни в своей жизни. – Как видите, я очень занята. – Она собиралась внести в список новые комнатные туфли для Йена. Последнюю пару присвоила Рома – не для того, чтобы сжевать ее, но чтобы носить ее по следам запаха своего спасителя.

Уиггз договорил до конца все, что знал.

Блокнот упал на пол.

– Что сделал мой муж? – Карандаш сломался пополам. – Куда он выстрелил?

Афина обезумела. Она вошла в комнату Троя и закричала:

– Как же это ты не видел, кто стрелял в тебя?

– Клянусь, он не целился в меня.

Тогда она закричала на второго брата:

– Вы знали и позволили мне выйти за этого человека?

– Ясное дело, знал. Марден – человек чести, он откровенно рассказал мне, что случилось, в письме. Сказал, что берет на себя всю ответственность, в том числе и за тебя. Ясное дело, это не назовешь иначе, кроме как благородством.

Афина закричала на свою новообретенную золовку, которая пришла в ужас от того, что ее не оказалось в Мэддокс-Хаусе во время пожара, и от того, что ее уличили в ее проступке.

– Вы предостерегали меня, что я не должна позволить соблазнить себя, – кричала Афина, – посмотрите на себя! Вернуться утром домой в том же платье, в котором были вчера вечером! И не с кем иным, как с Карсуэллом! Этот человек – бесстыжий лгун! Он такой же негодяй, как и ваш брат, и вы не будете иметь с ним ничего общего, вы меня слышите?

Поскольку Афина была почти на фут ниже ростом, чем леди Дороти, и поскольку Доро явно намеревалась иметь общее с «этим человеком» и дальше, и как можно больше общего, она просто погладила Афину по щеке.

– Что бы ни сделал мой брат, что вызвало у вас такое раздражение, дорогая, уверена, что он сумеет убедительно извиниться. Если вы будете правильно разыгрывать свою карту, получите новый браслет или собственный выезд.

– Мне ничего не нужно от вашего брата! Мне не нужен ваш брат! Он лжец, он чудовище, он бабник и… чудовище, – повторила Афина, не придумав ничего нового.

Леди Марден пожурила ее за крик. От шума у старой графини начинала болеть голова, это во-первых, а во-вторых, такое поведение не приличествует леди и совершенно не подобает графине.

Посему Афина пошла наверх и накричала на глухую собаку.

Йен ожидал, что в его доме кипит бурная деятельность, как в улье, что рабочие скребут стены, выносят ковры. Он ожидал, что жена обрадуется, поскольку теперь им известно имя поджигателя, и еще он ожидал, что остаток дня они проведут в номере гостиницы, который он оставил за собой.

В холле никого не было – ни дворецкого, ни лакея, хотя двери и окна были открыты, чтобы из дома выветрился запах дыма. В гостиной никого не было, как и в библиотеке, и в столовой, хотя он знал, что его сестра вернулась – он видел, подъехав к дому, что принадлежавшие ему раньше гнедые мчатся по улице, запряженные в коляску Карсуэлла. Он знал, что мать встала, потому что капитан собирался зайти к ним через час. Ренсдейл не спал, потому что Йен сам разбудил его.

Он понял – что-то случилось. Не катастрофа, потому что тогда кто-то послал бы за ним или встретил его в дверях.

Но что-то случилось, и с замиранием сердца Йен понял, что виноват в этом он.

Юный Ренслоу только покачал головой. Собака спряталась под кроватью, даже не встретив его ритуальным рычанием. Йен ослабил воротник рубашки, внезапно ставший тесным.

Он шел в свою спальню, словно на виселицу. Все двери в коридоре были закрыты; ни одна горничная не пробежала мимо него. Эта тишина была хуже смертного приговора.

Трус ушел бы. Йен подумал было уйти, но вспомнил о медальоне с рубином в виде сердечка, который нес в руке и который купил у ювелира рядом с банком. Он еще не сделал свадебного подарка Афине, а ее брачная ночь была испорчена. Может быть, за медальон ему отпустят грех, который он невольно совершил.

Может быть, рак клешней свистнет.

– Я вам верила! – закричала его изящная, обожаемая женушка, когда Йен вошел в спальню. – Я думала, что, по крайней мере, вашему-то слову уж можно верить!

– Я…

– Я думала, что вы человек чести, несмотря на ваше распутство!

– Я…

– Вы мне лгали! – крикнула она, швырнув последнюю пару его шлепанцев ему на стол.

Он успел поймать чернильницу.

– Вы…

– О нет, нет, не получится! Вам не удастся переложить на меня ответственность за ваши грехи. Это вы лгали, это вы заставили меня поверить, что хотите жениться на мне, когда вы с Ренсдейлом уже давно решили это, намереваясь нашей женитьбой искупить ваше преступление. Это вы выстрелили тогда из пистолета, а не лорд Пейдж!

– Да, но…

– Вы выстрелили в моего маленького братика! Лучший способ защиты – хорошее оскорбление, и Йен сам пошел в наступление.

– Ну а вы солгали мне о его физических недостатках. Я думал, что сделал его инвалидом на всю жизнь, а оказывается, он уже был калекой. Вы заставили меня чувствовать себя виноватым в большей степени, чем это было на самом деле.

– Откуда мне было знать, что вы чувствует себя виноватым, когда я не знала, что вам есть из-за чего чувствовать себя виноватым? Больше того, все знают о Трое о том, что с ним сделали, когда он был младенцем. Ренсдейл должен был сказать вам, когда вы обсуждали наш брак, на случай если вы будете обеспокоены тем, что ваши дети могут нести на себе проклятие Ренслоу. Полагаю, это не имеет для вас значения, ведь вы любите вашу сестру, несмотря на ее оспины, и вашу мать, которая принимается чихать от одного-единственного цветка. Я решила, что вы сможете любить наших деток при всех условиях.

– Смогу любить и буду любить.

– Как вы можете полагать, что я в это поверю, после того как вы столько раз лгали мне?

– Это нельзя назвать ложью в полном смысле слова, и у меня были для этого веские основания.

– Для лжи не существует веских оснований!

– Существует. Будьте же разумны, Эффи. Вы были здесь, вы были в расстройстве. Я не хотел увеличивать ваше горе мыслями о том, что вы оказались рядом с тем, кто…

– Убил моего брата? Я вышла замуж за того, кто мог убить моего брата, если бы не хорошие врачи и везение?

– Я не хотел, чтобы вы меня возненавидели.

– И вам больше нечего сказать, почему вы лгали мне? Почему женились на мне, пользуясь ложными предлогами? Почему обещали мне, что я могу вам верить? Это все, что вы можете мне сказать?

Нет, не все. И он сказал:

– Я вас люблю.

Глава 25

Почему женщина выходит замуж за кого-то, а потом думает, что этот кто-то изменится?

Аноним

Почему мужчина не понимает, что в браке меняются все?

Жена анонима

Дверь, соединявшая их спальни, захлопнулась вместе с надеждой на романтическую полуденную интерлюдию. Щелканье замка прозвучало как похоронный звон его надеждам на ночь, судя по всему. Йен подумал, не подсунуть ли медальон с рубином под дверь, но усомнился, что Афину можно подкупить взяткой. И потом, медальон не пролез бы.

Он сел за письменный стол, убрал шлепанцы, которые она туда зашвырнула, и сочинил письмо. В письме он объяснял все, о чем умолчал касательно дуэли: отлетевшую рикошетом пулю, трусость и низость Пейджа, его, Йена, решение остаться дома и ухаживать за Троем, вместо того чтобы бежать за границу. Он виноват в том, что случилось с мальчиком, писал он, но он никогда не намеревался причинить зло ни ему, ни ей. Когда он понял, что по его вине рухнули ее перспективы вступить в достойный брак, он решил все поправить единственным приличествующим джентльмену способом.

Он продолжал писать, внося в письмо то, что раньше не приходило ему в голову и о чем он никогда не говорил, – что их брак не был просто делом чести. Он мог бы найти иной способ удовлетворить Ренсдейла и собственную совесть, если бы Афина ему отказала. Но, писал Йен, он рад, что она не отказала. Он женился на ней с радостью, чувствуя облегчение от того, что она приняла его предложение, гордясь, что она выбрала его, радуясь, что она будет спутницей его жизни. Он признался, что свалял дурака, поскольку понадобился пожар, чтобы он понял то, что видно даже слепому, что он обладает настоящим сокровищем и что никогда не будет счастлив, если выпустит это сокровище из рук. Он любит ее, писал он, сильнее, чем ему казалось, сильнее, чем можно выразить словами, сильнее, чем она его любит, потому что ее любовь к нему способен убить один маленький обман.

Лоб у него был влажный, рубашка прилипла к телу, настолько он разгорячился, доказывая свою правоту. Он взял перочинный нож, чтобы заострить кончик пера, размышляя, не забыл ли о чем-нибудь, вроде пережитого потрясения и ужаса перед тем, что он натворил. Или его клятвы никогда больше не поднимать оружие на другого человека. Погруженный в свои мысли, он порезал палец и задался вопросом: быть может, Афина скорее поверит ему, если он подпишет письмо кровью вместо чернил?

Нет, она решит, что он просто дурень, каковым он и является. Все равно письмо выпило из него всю кровь, и этого достаточно. Он сложил листок, запечатал воском, встал и подсунул письмо под дверь.

Минутой позже письмо снова показалось из-под двери; печать была не тронута. Само оно было разорвано в клочья, и эти клочки непрочитанных угрызений совести забили щель под дверью. Он показался себе узником, который получает хлеб и воду через прорезь в полу, узником, которого сочли виновным, независимо оттого, виновен он или нет.

Итак, он отдал свою кровь и теперь был пуст. Он не мог молить ее, стоя на коленях – она не открыла бы дверь на его стук, – и не мог вопить, как торговка рыбой (как недавно вопила его собственная жена), чтобы она услышала его сквозь деревянную дверь, а заодно вся прислуга и все члены его семьи. Выломать дверь означало бы прибегнуть к насилию, выказать себя устрашающим громилой, а он поклялся, что никогда не будет таковым. Бог свидетель, он не хотел, чтобы она его боялась. Довольно с него ее гнева.

Он мог бы, конечно, взять ключи у экономки. Но это был бы обман, это означало бы, что он пользуется своим преимуществом хозяина дома. Больше того, экономка может стать на сторону молодой графини. Тогда у него не будет ни ключей, ни жены, ни поданной вовремя еды, ни чистого белья. Нет, он не станет просить ключи.

Афина рациональна, насколько может быть рациональна особа женского пола, она одумается. Поймет, что выхода у нее нет, что раз уж они обвенчаны, ей следует примириться с неизбежным. Тогда он покажет ей, сколько хорошего в этом неизбежном.

Они снова отпразднуют свою свадьбу вином, цветами, при свечах, решил он и почувствовал, как тело его взволновалось при мысли об этом. Может быть, в… нет, леди Пейдж все еще живет в его доме в Кенсингтоне. Значит, в гостинице или в каком-нибудь славном трактире за городом. Он строил воздушные замки, его воображение въехало в эти замки, с их пуховыми перинами и пушистыми коврами на полу и с горячей, влажной кожей, блестящей от отсветов огня, пылающего в камине.

Гром и молния! Хотелось надеяться, что пройдет немного времени и ярость Афины утихнет. Афина нужна ему.

И ему нужно принять ванну. Холодную.

Позже, когда она так и не подала никаких признаков жизни, он попробовал похитить ее брата.

– Что вы скажете, Трой, если мы совершим прогулку верхом, испытаем ваши возможности? У меня славная кобылка, но она с норовом. Она вас не сбросит, но нужно, чтобы поводья держала твердая рука. Дождь, кажется, прошел, солнце пытается прорваться сквозь облака. Мне нужно размяться, и мне нужен спутник.

Трой схватился за костыли, потом остановился.

– А как же Эффи? Она сказала, что я смогу попробовать сесть в седло на будущей неделе в школе верховой езды в манеже.

– Сейчас она со мной не разговаривает, так что я не могу ни о чем ее спросить. Вы хотите поехать?

– Когда она в таком настроении? Ни в коем случае!

Настроение у Афины было черно, как сердце ее мужа. Черно, как его сапоги, стук которых она услышала, когда он спускался в холл. Черно, как грех, а грехов у него было столько, что она уже сбилась со счета.

Хуже всего была его последняя ложь. Он ее любит? Ха! Никто не станет лгать тому, кого любит. Откровенность – часть любви, а он не был с ней откровенен. Конечно, сначала он ее не знал и не питал к ней никаких чувств. Но когда он уже сделал ей предложение? Разве тогда он не обязан был быть с ней откровенным?

Еще больше ее тревожило, что, если он лгал ей в самом начале и потом, когда они уже сплетались в объятиях, он будет лгать ей и дальше. Она никогда не сможет доверять ему, верить его обещаниям, никогда не сможет положиться на его слово. Когда он скажет, что любит ее, – если вообще он когда-нибудь это скажет после сцены, которую она устроила, – она не сможет поверить ему.

А что же будет потом, когда он пойдет в свой клуб, к своим друзьям, будет играть до рассвета в карты? Сможет ли она поверить его обещаниям хранить ей верность, когда она поймала его на лжи с самого начала? Будет ли стараться выполнять свои обещания – или будет лгать снова и снова?

Он станет говорить ей то, что, по его мнению, ей хочется услышать, и не станет говорить того, что, по его мнению, ее может огорчить. Он будет обращаться с ней как с ребенком, ограждать ее от правды и кормить волшебными сказками.

Что случается, когда ребенок осознает, что не существует никаких великанов, скрывающихся в лесу и ждущих, как бы проглотить непослушную девочку или мальчика? То есть когда девочка или мальчик узнают, что родители не всегда говорят правду? Что родители не всезнающие, всесильные существа, которых нужно обожать и которых нужно слепо слушаться. Они люди, они могут ошибаться, и ребенок, взрослея, учится сам обо всем судить.

Афина была взрослым человеком, зрелой женщиной, и теперь глаза у нее открылись. Хватит с нее глупых очарований, хватит уверенности, что муж может достать для нее луну с неба, хватит позволять ему обращаться с ней как с маленькой девочкой. И хватит лить слезы.

Да, они женаты, но теперь на ее условиях. Ее дверь будет заперта до тех пор, пока она не сможет принять на свое ложе этого лживого, нечестного, калечащего детей, ненадежного человека. Сказочный великан-людоед может оставаться в своем лесу: она не позволит ему позавтракать собой.

Афина не спустилась к завтраку, не спустилась к ужину, сославшись на затянувшуюся головную боль после пожара. Она занималась делами, распределяла обязанности между слугами, чтобы они сделали необходимый ремонт и перестановки и прибрались после пожара. Она просыпалась утром и занималась делами до наступления темноты, избегая родственников, в том числе и этого предателя, Троя. Она была любезна с родственницами Йена – но держалась отчужденно. По ночам дверь ее оставалась на замке.

Старая леди Марден грозилась вернуться в Бат, но капитан Бичем упросил ее остаться.

Лорд Ренсдейл уехал бы домой, но лорд Марден отнесся к этому неодобрительно. Он предупредил Ренсдейла, что если этот конюх собрался избавиться от всей семьи Ренслоу, он поедет за Ренсдейлом в Дербии убьет его по дороге, никак не защищенного и ничего не подозревающего. Или, вставил сыщик, Алфи Браун может отправиться за леди Ренсдейл, если узнает, что та носит нового наследника имени и титула. Была выслана целая армия отставных солдат охранять поместье; естественно, леди Ренсдейл ничего об этом не сообщили.

Другой отряд днем и ночью окружал Мэддокс-Хаус. Трой не мог выбраться за пределы сада без сопровождения вооруженного эскорта или лакеев, патрулирующих поблизости. Если он выходил за пределы сада, лорд Марден сопровождал его. Ренсдейл вообще отказался выходить из дома, чтобы снова не подвергнуться нападению. Что касается Афины, она редко ходила куда-нибудь дальше парка, расположенного на другой стороне улицы, погулять с собакой и не замечала, сколько вокруг ветеранов и слуг. Мысли ее были заняты совсем другим.

Она скучала по Йену. И по брату тоже, а тот был слишком занят с Йеном и своими уроками и упражнениями и не нуждался в ее обществе. Леди Дороти тоже была слишком занята, хотя Афина не хотела знать, чем именно и с кем занята Доро. Леди Марден, если не отдыхала от чрезмерных нагрузок, выезжала с дядей Барнаби. Вдовствующая графиня рассказывала о пожаре всем своим друзьям, и это требовало от нее почти столько же усилий, сколько попытка избегать рабочих и нанятых на время горничных.

Афина закончила все организационные дела, и дом был почти восстановлен в прежнем блеске. Ее новые туалеты заполняли гардероб, но ходить ей было некуда. Она сказала Халлу, что они не будут принимать до тех пор, пока не кончится ремонт, и сама не наносила визитов. Ей было скучно, одиноко, у нее щемило сердце от того, что ее прекрасное замужество не продлилось даже одного дня. Но она права, твердила она себе. Это имело кое-какое значение, хотя не могло согреть ей постель ночью или вызвать мурашки на спине или щекотку в пальцах ног. Это мог сделать только ее муж.

Йен считал, что поступает разумно, не заставляя на Боу-стрит сообщать ему о поисках преступника, а также что поступает великодушно, позволяя жене жить так, как ей хочется, в то время как сам спит в монашеской келье. Само собой, он спал в графской спальне, но каждую ночь, когда он думал о том, что Афина находится по другую сторону проклятой двери, его спальня становилась меньше, более холодной и пустой. Он женат на женщине, которую любит и желает. Почему же он спит один?

Терпение и страсть боролись в нем три ночи. Победила гордость.

На следующий день Йен подождал в коридоре, когда уйдет горничная жены, и вошел в комнату графини.

Афина спохватилась еще до того, как на ее липе появилась приветливая улыбка. Йен был таким красивым, таким высоким, сильным и решительным. В руке он держал букет фиалок.

– Мы женаты, – сказал он, еще не переступив порога.

– Да.

– Нам нужно как-то договориться.

– Да.

– Мы не можем это сделать, пока вы меня избегаете.

– Да.

– Вы будете со мной разговаривать?

– Да.

– Могу я войти?

– Нет. Не думаю, что у нас много тем для разговора.

Она права.

– Я подумал, что мы могли бы отправиться на пикник. Погода прекрасная, ваш брат вполне привык к своем новой кобылке и хочет предпринять более долгую прогулку, а мне нужно показать вам, что произошло в день дуэли. И мне самому тоже нужно это видеть. Я был больше озабочен тем, чтобы доставить Троя домой, чем внимательно все осмотреть. Карсуэлл и Доро согласились поехать, а ваш дядя и моя матушка сказали, что с удовольствием проедутся в карете, хотя не знают, куда мы отправимся. Чем меньше об этом будут знать, тем лучше, так что не говорите вашей горничной, куда мы едем. Я не хочу сказать, что я ей не доверяю, но требуется осторожность, пока мы не узнаем в точности, что случилось. Вы поедете с нами?

Ей очень хотелось поехать, чтобы узнать правду, но вдруг он примет согласие за прощение, уступку, оправдание его поведения? С другой стороны, Афине казалось, что она уже целую вечность сидит дома. Йен выглядел таким полным надежд, таким пылким, а день был воистину прекрасным для пикника – ясный, но не жаркий. Она не знала, на что решиться.

– Если не поедете, то как узнаете, что я не использовал вашего брата в качестве мишени? – спросил он с улыбкой. Эта улыбка покорила Афину, и она тоже улыбнулась:

– Да, я с удовольствием покатаюсь, но сяду с вашей матерью и со своим дядей.

– Они, разумеется, не будут вам благодарны. Если вы предпочитаете править, а не ехать верхом, я возьму свою коляску.

– Вы позволите мне взять поводья?

– Конечно, нет, то есть, вероятно, после того, как лошадки перестанут волноваться, а на дороге никого не будет, и когда мы выедем из Лондона. И потом, это шантаж.

– Я просто хотела узнать, насколько сильно ваше желание побыть в моем обществе.

Его улыбка превратилась в усмешку, довольно плотоядную.

– Если вы позволите мне войти, я вам это продемонстрирую.

Она захлопнула дверь у него перед носом.

– Я буду готова через полчаса.

Наверное, все-таки ей следует поехать в экипаже. Она давно не сидела в седле, на таких лошадях, которые стояли на конюшне у Мардена, вообще никогда не ездила. Больше того, она не позаботилась заказать новую амазонку, и ей не хотелось стеснять ни себя, ни Йена. Теперь она сидела рядом с ним на узком сиденье, прижавшись к нему бедром, и чувствовала, как его твердые мышцы двигаются в такт с покачиванием коляски. Йен придвинулся ближе, негодяй, зная, как на нее это действует. Он усмехнулся, наслаждаясь погодой, ездой и лошадьми – и ею. Она усмехнулась в ответ и схватилась за шляпку, потому что он пустил лошадок галопом, от которого земля летела из-под копыт.

Когда выехали на лужайку, Йен велел лакеям, следовавшим за ними в другом экипаже, выгрузить припасы для пикника и рычащую собаку и расположиться вокруг, после того как они, грумы и конные стражники убедятся, что никто за ними не следовал и местность безопасна. Слуги поедят потом. Собака поест, как всегда, когда ей захочется.

Расстелили одеяла, достали корзины и стулья для леди Марден и дяди Афины. Распаковали блюда, накрытые крышками и нагретыми кирпичами, чтобы не остыли, и бутылки, закутанные в мокрые полотенца, чтобы не нагрелись. Кухарка наготовила еды, которой хватило бы на три такие компании, и Афина не могла не рассмеяться, вспоминая пикники, к которым она привыкла, с одеялом, ломтем хлеба и сыром в мешочке. Этот пикник был скорее похож на пиршество под открытым небом.

Еда, погода, общество – все было высшего качества, и Афина могла бы забыть истинную причину этой поездки и свои сомнения касательно Йена, пока он позволял Трою порассуждать о его кобылке, смеялся с членами своей семьи и с друзьями, скармливал Роме отборные кусочки, скармливал Афине самые крупные ягоды клубники. Он настоял на том, чтобы класть ягоды ей в рот, потому что ее платье слишком красиво и жаль будет его испортить, хотя она могла бы есть аккуратнее, если бы он не находился в непосредственной близости от нее.

После ленча леди Марден объявила, что ей нужно подремать под соседними деревьями. Капитан решил присоединиться к ней – чтобы охранять ее, сказал он. Трой снова сел в седло, а остальные прошли следом за ним дальше.

– Вот это место, – сказал Карсуэлл, когда они подошли к знакомой ровной площадке, где деревья росли по краю поля. – Мы стояли вот здесь.

Йен встал на свое место, а Карсуэлл – на место Пейджа. Доро послали встать туда, где стоял врач, а Афина пошла с Троем и собакой, чтобы попробовать найти то место, откуда Трой смотрел на дуэль, сидя верхом. Пока они ждали, чтобы Ренслоу криком сообщил о своей готовности, Йен поднял пистолет и направил его в сторону Карсуэлла.

– Насчет моей сестры… – начал он.

Карсуэлл рассмеялся:

– Хорошо, что пистолет не заряжен, а?

– Кто-то пытается расправиться с семьей моей жены. Неужели ты думаешь, что я стану носить незаряженное оружие?

Карсуэлл побледнел.

– Ты этого не сделаешь. Ты поклялся!

– О, я не стану целиться, чтобы убить тебя, – сказал Йен, опуская дуло. – Я просто хотел убедиться, что ты не обесчестишь достойную женщину.

Карсуэлл вскинул руки вверх:

– Клянусь, в моих намерениях нет ничего бесчестного. Я сделал ей предложение. Она его обдумывает. Ты же знаешь, каковы женщины.

Йен это знал. Он крикнул сестре:

– Если ты не выйдешь замуж за этого негодяя, мне придется его пристрелить!

– Он хочет устроить пышную богатую свадьбу, вроде тех, которые обожает мама.

– А чего хочешь ты? – крикнул он.

– Венчаться в Гретна-Грин. Без всякой шумихи.

Йен повернулся к другу:

– Ты слышал, что она сказала. Значит, Шотландия. Как только все уладится, мы с Афиной сопроводим вас. Как тебе известно, у нас не было медового месяца, так что ты не станешь возражать против нашего присутствия, зато старые сплетницы будут возражать, если нас не будет. После чего вы сможете позволить матушке закатить бал в вашу честь в Мэддокс-Хаусе, такой бал, какого высший свет никогда не видывал. Это всех удовлетворит.

– Я согласен, если ты опустишь пистолет, – ответил Карсуэлл, Доро кивнула в знак согласия. – Если только у тебя нет возражений, Йен.

– Мое единственное возражение – это проволочки с обнаружением убийцы. Трой, вы еще не нашли место?

Трой сомневался, но собака обнюхивала утоптанную землю под одним из деревьев. Прошло слишком много времени, шли дожди, Рома не могла почуять хозяина, но Афина решила, что черные пятна на голой земле – это, наверное, кровь.

– Похоже, мы нашли! – крикнула она в ответ.

Йен снова поднял пистолет, словно намереваясь выстрелить в воздух, потом опустил его ниже, на одну линию с головой Карсуэлла, и отвел влево, в сторону деревьев.

– Вот. Вот где пуля ударилась о дерево. Мои «ментоны» целят верно, не отклоняясь ни влево, ни вправо.

– Я вижу это место! – крикнула Афина, направляясь в сторону его цели.

Всё пошли за ней.

– Что мы ищем? – поинтересовалась леди Дороти. Йен смотрел на деревья.

– На стволе дерева должна быть отметина, если пуля отлетела от него рикошетом и попала в Троя.

На одном дереве отметина имелась, но не от рикошета. В стволе была дырка, и свинцовая пуля все еще торчала в коре.

– Я не попал в него, Эффи! – закричал Йен. – Я не ранил вашего брата! – Он был так обрадован, так взволнован, что подхватил ее и закружил в воздухе, и у нее все поплыло перед глазами. – Я попал в дерево!

У Афины голова пошла кругом от вращения и от поцелуя, которым Йен завершил его. Все равно он ей лгал, но теперь это казалось не важным. Его радость, его руки, обнимавшие ее, только это имело теперь значение. Все окружили Карсуэлла, наблюдая, как тот извлекает пулю карманным ножом. Афина оттолкнула Иена.

– Если вы не ранили его – случайно и не по своей воле, то кто это сделал?

– Ну конечно, ваш грум, который убежал за лошадьми. Он рассказал Макелмору историю о том, что Трой исчез, когда он вернулся обратно, но, похоже, он намеревался продолжать скрываться, пока не понял, что мальчик выживет. Тогда он стал охотиться на Ренсдейла. Когда это не получилось, попытался убить их обоих, устроив пожар в Мэддокс-Хаусе.

– Алфи Браун? Незаконный сын моего отца? Но почему?

– Это мы узнаем, когда найдем его.

Афина окинула взглядом уединенную лужайку и густую чащу, где мог прятаться любой злодей. Потом пнула Йена в голень.

– Вы знали, что он стрелял в Троя, что намеревался убить всех нас, и все же привезли сюда моего брата?

– С конными стражниками и вооруженными лакеями. И я проверял, не едет ли кто за нами, когда мы выезжали из города.

Она снова пнула его.

– Ох! Это за что же?

– За то, что не сказали мне, что все три преступления связаны и что вы подозреваете Алфи. И за то, видит Бог, что не сказали мне правду!

Глава 26

Любовь побеждает все. Неправда ли?

Аноним

Любовь не может укротить акулу, смягчить камень или остановить ветер. Ей нужно помогать.

Жена анонима

Афина спустилась к обеду и осталась после него поиграть в карты. Она обыграла Троя в шахматы и сыграла вничью с Йеном. Но дверь в ее спальню оставалась запертой.

Она спустилась к завтраку, помогла матери Йена ответить на письма, отправилась покупать свадебные туалеты с леди Дороти. Она побывала с дядей в морском госпитале, в музее с мистером Карсуэллом и на скромном приеме, устроенном двумя дамами, сообщившими, что они знали ее мать. Рано утром она поехала в парк попрактиковаться в верховой езде, а потом отправилась туда с Йеном в экипаже в тот час, когда там собирается высшее общество. Но дверь ее оставалась запертой.

Они побывали в театре, на званом обеде, в церкви. Он приносил ей цветы и книги, купил чистокровную кобылку. А когда снова попытался просить прощения, услышал в ответ, что он просто ничего не понимает. Это верно, он не понимал, но усвоил только одно – что эта чертова дверь так и будет оставаться запертой. Терпение его настолько истощилось, что стало почти прозрачным.

– Как долго, миледи? Как долго вы намерены лишать нас обоих тех наслаждений, к которым мы так стремимся? Вы же не будете отрицать, что вам хочется разделить со мной ложе, ведь я вижу, как вы краснеете, когда я задеваю вас на ходу, и как учащенно дышите, когда я сижу слишком близко. Каждый раз, когда я восхищаюсь медальоном с рубином, который висит между вашими грудями, я – клянусь – вижу, как они затвердевают, ожидая моих прикосновений. Ваше тело помнит, сколько радости я ему доставил, Эффи, и оно хочет соединиться с моим телом.

Афина отчаянно покраснела; хорошо, что они находились в опере, где никто не мог этого заметить. Иначе люди подумали бы, что она нарумянена не хуже леди Дороти. Она притворилась, будто изучает программку, и отодвинулась так, чтобы не касаться Йена плечом, чтобы ее предательское тело не выдало еще больше своих тайн.

Прежде чем она отодвинулась так далеко, что могла бы свалиться со стула, Йен взял ее за руку.

– Мы можем преодолеть то, что нас разъединяет, между простынями, потому что там нас объединяет очень многое, не так ли?

– Мы не будем разговаривать.

– Конечно, будем, рано или поздно. Вот сейчас мы разговариваем, не так ли?

– Нет, вы просто пытаетесь соблазнить меня. Это нельзя считать разговором.

Он погладил ее по руке, описал пальцем круги на ее ладони. Она почувствовала его жар сквозь перчатку и высвободила руку.

– Вы знаете, что у меня есть право требовать исполнения супружеских обязанностей.

– Вы этого не сделаете. Вы обещали.

– Но если вы не доверяете мне, если не верите моему слову, зачем мне держать свои обещания?

– Потому что вы добрый и честный, настоящий джентльмен.

– Тогда почему вы не впускаете меня в свою спальню?

Его мать стукнула его по плечу биноклем, но дама в соседней ложе хихикнула.

Оскорбленная Афина уставилась на сцену с застывшей улыбкой на лице. Что с того, что герой на сцене бродит с кинжалом в груди и распевает о своих смертных муках? Будь кинжал у нее, она тоже пустила бы его в ход и улыбалась при этом.

– Если вы не разрешаете мне выразить вам свою любовь лучшим из всех известных мне способов, скажите, как мне это сделать. Вы должны это сказать, Эффи, за то, что я так терпелив. Скажите, что я должен сделать, чтобы вернуть ваше благоволение. Клянусь, я этого не знаю.

– Вы должны доверять мне, – прошептала она громко. Йен откинулся назад и посмотрел на нее так, словно ее волосы, украшенные павлиньими перьями, закукарекали.

– Я ведь позволил вам пойти в музей с Карсуэллом?

– Я не об этом. Я поклялась хранить вам верность, и вы должны знать, что я никогда не нарушу своих клятв.

– Тогда как же мне показать, что я вам доверяю?

– Обращайтесь со мной как со взрослым человеком, как с ровней. Я не ребенок, чтобы меня нужно было защищать, и не бессловесная тварь, которую вы держите при себе. И я не любовница, которую вы тоже держите при себе и которой хочется, чтобы вы дарили ей драгоценности и объяснялись в любви. Я ваша жена.

– Неудивительно, что на свете существует так много супругов, живущих врозь. Я думал, жена может быть одновременно и любовницей.

– Конечно, может, но она должна быть не просто наложницей. Я хочу, чтобы вы ко мне относились как к другу.

Он мотнул головой в ту сторону, где в тускло освещенной задней части ложи сидели Карсуэлл и Доро.

– Друг у меня уже есть.

– Тогда как к товарищу, вместе с вами идущему по коридорам времени.

– Держу пари, в этом коридоре нет ни одной запертой двери, – пробормотал он, выходя с женой из ложи. – У Афины болит голова, – объяснил он, уходя.

– Не сомневаюсь, – тихонько фыркнул Карсуэлл, когда они проходили мимо, – каждую ночь болит.

Йену удалось наступить другу на ногу, перед тем как выйти из ложи и проводить Афину в фойе, где они могли побыть наедине несколько минут, оставшихся до антракта.

Убедившись, что их никто не слышит, Йен поведал ей о том, что намерен поймать в ловушку этого ублюдка Брауна. Раньше граф не собирался этого делать, ему в голову не пришло бы рассказывать хрупкой, нежной женщине о своем жестоком плане, но он не видел другого способа вернуть благоволение Афины. Без всякой охоты он описал, как они собираются выманить недовольного грума из его убежища в такое место, где смогут обойтись с ним так, как он того и заслуживает.

На это расследование уходит слишком много времени, сказал он ей, пока они ждут, чтобы злодей совершил еще что-нибудь.

– Но мы так бдительно охраняем его возможные жертвы, что он не может приблизиться к ним, а мы не можем его схватить.

Йен решил, что жена слишком долго пребывает в расстройстве, а дом полон гостей. Ренсдейл не может вернуться домой, пока Браун на свободе. Его сестра и Карсуэлл не могут поехать в Шотландию без сопровождения его и Афины. Они обещали не ехать одни, хотя, видит Бог, исчезали так часто, что могли бы съездить даже в Индию. Его мать не может вернуться в Бат, куда капитан предложил сопроводить ее. И нельзя послать Троя в школу, даже в качестве приходящего ученика, потому что опасность поджидает его за ближайшим углом.

В его доме не будет покоя, а сам Йен вряд ли познает брачные радости, пока Алфи Браун на свободе.

– Я решил схватить Брауна с поличным, чтобы доказать его вину. Трой не может сказать с уверенностью, что Браун стрелял в него, поскольку он не помнит, что случилось, а Ренсдейл не узнал того, кто на него напал. Никто не видел, как этот негодяй поджигает дом. Мы многое знаем об этом негодяе, но пока этого недостаточно.

– Все это правильно, но как вы заставите его показаться, когда тут полно вооруженных стражников и сыщиков с Боу-стрит?

– Я не хотел говорить вам об этом, потому что это довольно рискованно, но раз мы товарищи, придется сказать. Если мы прибегнем к обману, переодеваниям и тому подобным вещам, можно будет подумать, что вашего брата никто не охраняет. Мы сделаем так, чтобы казалось, будто мы прекратили слежку и убрали охрану.

Афина задумалась. Вывод, к которому она пришла, ей не понравился.

– Вы хотите использовать моего брата в качестве приманки! Вы собираетесь связать Троя как жертвенного агнца? Никогда! Я займу его место, вот что мы сделаем. Я почти одного с ним роста и достаточно худощава, чтобы мне подошла его одежда. Я уберу волосы под шляпу и, пользуясь его костылями, смогу…

– Никогда! – Мысль о том, что его жена появится в панталонах, была заманчива, но он не допустит, чтобы она встретилась со злобным, ожесточенным негодяем. Она ведь его жена, черт побери! – Никогда! – повторил он громче.

– А я полагала, что это вовсе не опасно, – сказала она, оглядывая пустое фойе, чтобы убедиться, что никто не слышал того, что сказал Йен.

– Элемент риска есть всегда.

Она вздернула подбородок:

– А я полагала, мы товарищи.

– Товарищи не подвергают своих жен… то есть своих товарищей, опасности.

– Но вы хотели подвергнуть ей моего брата?

– Нет. На самом деле я послал бы Ренсдейла.

– А, тогда все в порядке, – с облегчением произнесла Афина. – И насколько это опасно?

– Опасности почти никакой. Но мы выманим Брауна из засады.

– И вы уговорили Ренсдейла согласиться на это? Он ведь почти не выходил из дома после пожара.

– Я сказал ему, что написал его жене о некоей горничной, с которой он пытался встретиться в чулане. Он охотнее встретится с возможным убийцей, чем с леди Ренсдейл.

Афина кивнула:

– Прекрасно. Когда мы начинаем?

– Мы?

Она топнула ножкой, и совсем не в такт с музыкой.

– Мы товарищи, вы не забыли? К тому же я знаю, как выглядит Алфи Браун. А вы не знаете.

Он тяжело вздохнул, но согласился, что Афина может помочь. Потом спросил:

– Я вам еще нравлюсь, хоть немножко?

– Вы мне очень нравитесь, глупыш.

– Значит, вы еще любите меня?

– Я никогда не переставала вас любить, Йен, как бы ни была сердита на вас, как бы ни возмущалась вашим своеволием, и никогда не перестану.

– Это хорошо, потому что мне кажется, что я с каждым днем люблю вас все больше.

– Правда? – Она заглянула ему в глаза.

Йен смотрел на нее, потом коснулся ее губ пальцем в перчатке.

– Придется мне до конца жизни это доказывать, да? Он уже готов был начать сию же минуту, заменив палец губами, но зал разразился аплодисментами и зрители начали выходить из лож.

– Вот досада.

– Можете начать доказывать мне это завтра, после того как поймаем преступника.

Это означало, что дверь по-прежнему заперта. Слово «досада» и в малой степени не могло передать того, что он чувствует.

На следующее утро в девять часов Афина вывела собаку на прогулку в парк. Она прошла мимо поэта с блокнотом, испачканным чернилами, мимо лакея и горничной, расположившихся в кустиках, старика, спящего на скамейке, орнитолога в твидовой шапочке с оптической трубой, наведенной на деревья. Мимо прошли два джентльмена, прикоснулись пальцами к шляпам, три молодых человека в вечерних костюмах, согбенная старая карга опиралась на свою палку рядом с затейливым фонтаном, школяр в очках сидел поддеревом с раскрытой книгой, лежавшей у него на коленях. Спустя полчаса вышел из дома Ренсдейл, огляделся по сторонам, торопливо перешел улицу и уселся на чугунной скамье.

Он раскрыл принесенный с собой мешочек, вынул горсть орехов, словно собираясь покормить белок.

Афина прошла мимо с собакой, которая подобрала с земли орех. Брат мрачно посмотрел на Афину, мысль о том, что она могла бы сыграть роль Троя, импонировала ему гораздо больше. Марден отверг их кандидатуры.

Афина улыбнулась, оттащила Рому от сапог Ренсдейла и прошептала:

– Старайтесь держаться так, словно вы с удовольствием проводите время, ради Бога. Погода прекрасная, поют птицы, вы кормите ваших маленьких пушистых друзей. Вы любитель природы, который наконец-то оправился от болезни.

– Я подсадная утка, – прошептал он в ответ, ногой отталкивая воробья, который с любопытством опустился на дорожку рядом с ним. – А у вашего мужа с головой не в порядке, если он считает, что это сработает.

– Сработает. Йен знает, что делает.

– Ха, говорят, он не может даже переспать со своей женой! Я могу хотя бы это!

Афина швырнула орех, который нашла собака, в своего единокровного братца, надеясь, что белка взберется по его ноге.

Он не обратил внимания на ее возмущение и пожаловался:

– По крайней мере, я могу спать со своей женой, если я дома.

– Подождите еще немного, Спартак, – произнесла она, глядя не на него, а на коляску, которая в третий раз проезжала мимо входа в парк.

Никто не угрожал Ренсдейлу, кроме голубя, который уселся ему на шляпу. Ренсдейл закричал и вскочил, словно в него выстрелили. Старая карга, школяр и орнитолог бросились к нему. Две коляски за воротами чуть было не столкнулись, а три подвыпивших молодых человека чуть не перевернули скамейку, на которой спал старик, торопясь к брату Афины. Старик с бакенбардами пробормотал что-то, погрозил им тростью и снова задремал.

Спустя три дня Йену стало противно. Ренсдейл уже привык к голубям и белкам. Йен не любил спать в одиночестве. Жена позволяла поцеловать себя, когда он желал ей спокойной ночи, отчего ему становилось все хуже и мучительнее. Возможно, она и впустила бы его в свою комнату, но откуда ему было знать? Дверь была не заперта, хотя и не открыта, но ее горничная докладывала его камердинеру, что хозяйка «недомогает». Это не мешало ей каждое утро отправляться с собакой в парк навстречу опасности.

И каждый раз при этом сердце у него оказывалось где-то в горле, несмотря на все принятые меры предосторожности. Люди его уставали, им все надоело, особенно пареньку, который устроился на дереве и тому, кто прятался в зарослях бирючины. Пудель на украшенном драгоценными камнями, поводке, задрал лапу на эти кустики, и в доме Йена уже назревал бунт. Еще один бунт едва не произошел, когда Трой завел спор о том, что должен, в свою очередь, выйти в парк. Единственным, кто считал этот план, стоящим, был Ренсдейл, все остальные смотрели на него хмура и насмешливо.

Как-то утром появилась в парке и принцесса Хедвига с Хафкеспринк с леди Доро в качестве сопровождающего лица, чтобы скрасить ожидание. Три великих ума сменились тремя барристерами в белых париках, спорящими по поводу какого-то пункта в каком-то законе, а поэт превратился в художника с блокнотом для набросков. Старик по-прежнему спал на скамье, поставив рядом с собой палку.

Йен объехал парк верхом и в коляске, обошел пешком. Пистолет на поясе и нож за голенищем сапога придавали ему уверенности, но затянувшееся ожидание вызвало у него сомнения в правильности выбранной стратегии. Что, если после пожара Браун уехал из Лондона, удовлетворившись тем, что произвел достаточно опустошений? Возможно, они вообще его не найдут и Ренсдейл и Трой никогда не будут в безопасности. Йену оставалось только строить предположения, внес ли он в свой список членов семьи Ренслоу, подлежащих уничтожению, Афину.

Он узнал это на следующее утро.

Люди находились на своих местах, явно не обращая внимания на Ренсдейла, который целился в белок, орехами. К нему мог бы подойти кто угодно. Но никто не подходил. Со своего места на другой стороне улицы. Йен сделал ему знак, чтобы он возвращался домой, охрана может разойтись, а Афина должна приказать собаке перестать рычать на спящего, на скамье старика. Афина потянула поводок.

– Ну пошли. Давай поищем на кухне косточку для тебя, – сказала она, хотя знала, что Рома ее не слышит.

– Не так быстро, барышня. – Старик повернулся и схватил ее за руку. Другой рукой он взялся за рукоять своей палки. Рукоять выдвинулась и открыла длинный нож, который внезапно оказался у горла Афины. – Только пикните – и вам конец.

Афина была так изумлена, что даже не вскрикнула.

– Как, не может быть…

– Что я не на жалованье у вашего мужа? Думаю, графиня, теперь я начну получать от него жалованье. – Все еще крепко держа ее, Алфи Браун рукой, сжимающей нож, стянул с лица фальшивую бороду. – Думаю, он хорошо заплатит мне за ваше возвращение. Я собрался схватить вас в следующий раз, когда этот рассадник блох подойдет к моим сапогам, но так оно лучше. Свести счеты – вещь хорошая, но сыт этим не будешь. И денег, чтобы выехать из страны, это тоже не даст. Но ведь я не могу оставаться в Англии, раз ваш богатей нанял всех этих сыщиков и развесил объявления о награде, верно?

Понимая, что пройдет всего несколько минут и кто-то заметит ее трудное положение, Афина принялась тянуть время, чтобы не дать Брауну увести ее из парка.

– Не сомневаюсь, что лорд Марден купит вам место на каком-нибудь корабле. Он…

– А я вот думаю, что он заплатит гораздо больше, чтобы вы вернулись целой и невредимой. Я видел, как он смотрит на вас. Не сейчас, ясное дело. Сейчас-то он отводит свою лошадь обратно на конюшню. Породистый он тип, этот парень. Вы попали в роскошную жизнь, барышня. Подумать только, моя сестренка – графиня.

Он так крепко сжимал ее руку, что рука онемела. Но она попыталась вырваться, возразив:

– Я вам не сестра.

– Ясное дело, сестра. Такая же сестра, как Ренсдейлу, этому дураку. У нас у всех один отец – у него, у меня, у вас и у калеки.

– Трой не калека!

– К сожалению, он тоже остался жив. Лошадь понесла, иначе я не промазал бы.

– Зачем, Алфи? Я не могу этого понять. Зачем вы пытались убить Троя? Он не сделал вам ничего дурного. Он никому не сделал ничего дурного. А Ренсдейл? Он дал вам работу, нашел где жить.

– Крохи, вроде тех, что он бросал голубям. Наш папаша обещал моей матери доход и коттедж. А что она получила? Работный дом, вот и все. Как только старикан помер, Ренсдейл вышвырнул ее без гроша. У вас и у других было все. У нас – ничего.

– Я понимаю, что Спартак поступил дурно. Возможно, он не знал обещаний, данных нашим отцом. Когда мы объясним ему…

Браун расхохотался:

– Он знал, ясное дело. Я должен был жить в Ренсдейл-Холле, носить хорошее платье, ездить на лошадях – таких, как у вашего графа.

– Но вы ведь… То есть…

– Незаконный? Ублюдок? Валяйте, говорите. Я всю жизнь это слышу. И я должен поквитаться со стариком и за это тоже. Он мог жениться на моей матери, когда первая жена у него померла. А вместо того нашел смазливую девчонку, вашу мамашу, нет чтобы жениться на женщине, родившей ему второго сына. Он дал мне свою хромую ногу, а имени не дал, мерзавец! И теперь я получу то, за чем пришел.

Афина не думала, что Алфи можно как-то урезонить, поскольку он хотел отомстить за все обиды, которые ему пришлось пережить. Она знала, что Йен заплатит за ее освобождение, но не знала, удовлетворят ли деньги бывшего грума. Блеск в его глазах свидетельствовал о том, что, кроме золота, он жаждет крови.

Она бросила собачий поводок, надеясь, что Рома пойдет домой и прислуга поднимет тревогу, увидев, что хозяйки нет. Но собака заинтересовалась рваными сапогами Брауна. Он пнул ногой дворнягу, угодив ей в ребра. Собака завизжала, что привлекло внимание художника, который заканчивал рисунок. Стражник издал резкий свист, что заставило сыщика, сидевшего на дереве, буквально упасть с него. Нянька – настоящая нянька, не нанятая Йеном, – закричала и побежала к воротам, таща с собой малыша.

Барристеры обернулись, но теперь они находились в другой части парка. Один из них сбил с ног няньку, торопясь вернуться, отчего та завопила еще громче, а ребенок истошно заорал.

Алфи выругался, подтащил Афину к высокому дубу с толстым стволом и стал ждать. Ждал он недолго.

Карсуэлл и Марден уже мчались по парку, держа наготове пистолеты. Они прорвались через кольцо сыщиков и стражников, которые стояли сгрудившись и не знали, что делать. Никто не рискован стрелять, потому что Браун прикрывался Афиной.

Браун сказал:

– Ближе не подходите, Марден. Опустите пистолеты, иначе из вашей леди потечет кровь. – И в подтверждение своих слов он прижал кончик ножа к ее шее.

Йен замер на месте и протянул руку, чтобы остановить бежавшего следом Карсуэлла. Потом осторожно опустил пистолет. Его друг сделал то же самое, тихонько выругавшись при этом.

– Вы невредимы? – спросил Йен, окинув жену внимательным взглядом.

Она попыталась улыбнуться, чтобы изгнать из его глаз выражение бессильной ярости.

– Теперь, когда вы здесь, со мной все в порядке. Я знала, что вы придете.

Он посмотрел на нее, слегка растрепанную, потом на грязного, оборванного, вооруженного ножом маньяка, державшего ее, словно клещами.

– Черт побери, теперь-то вы мне доверяете, женушка?

Глава 27

Ах, любовь! Что бы я делал без своей жены?

Аноним

Ах, жизнь! Чем бы она была без любви?

Жена анонима

Браун улыбнулся, обнажив редкие зубы.

– Ясное дело, она вам доверяет, потому что вы будете ей полезны. И я тоже вам доверяю, Марден, только проследите, чтобы я получил свою законную долю.

– Я прослежу, чтобы вас повесили.

Нож вжался в шею Афины. Капля крови была красной, как медальон из рубина в форме сердца, его дар, который она носила. Йен с шумом втянул в себя воздух, пытаясь сохранить спокойствие. Показать свои чувства теперь означало бы причинить ей еще больше вреда. Он судорожно сглотнул.

– Подумай-ка, приятель. Ты же не можешь удрать с ней.

– Почему же? Меня ждет карета за углом.

Йен махнул рукой в обе стороны.

– Но между тобой и каретой десять человек, и еще больше на дороге. Они вооружены и будут в седле прежде, чем ты доберешься до своего экипажа.

– Никто из них меня не тронет, если вы им прикажете.

Йен не мог поверить в такую глупость.

– Думаешь, что я позволю тебе уехать с моей женой?

– Позволите, если не хотите стать вдовцом. Если я умру, то умру не один. Дайте мне увезти ее теперь, и она будет в целости и сохранности, пока вы не привезете мне славный тяжелый кошелечек. Потом мы поторгуемся. Конечно, вы дадите мне слово, что вы и ваши люди не пойдут за мной и не выстрелят мне в спину, когда я отъеду. Джентльменское соглашение, понимаете? – И он причмокнул от удовольствия, назвав себя джентльменом.

– Не делайте этого, Йен, – сказала Афина. – Вы сдержите слово, а Браун – нет.

Карсуэлл согласился с ней.

– Он убьет ее в любом случае, – тихо сказал он, так, чтобы слышал только Йен.

– Я должен попытаться.

Афина поняла их тихий разговор.

– Нет, Йен, даже если он меня отпустит, мы никогда не будем в безопасности. Он захочет еще денег или новой мести. Он сказал мне, мой отец обещал больше, чем получила мать Алфи, а Спартак отобрал даже эту малость. Сколько бы вы ни заплатили ему, он не будет удовлетворен.

– Ах, барышня, раньше вы не думали обо мне так плохо. – Браун встряхнул ее. – Лучше надейтесь, что ваш муж поверит моему слову, иначе мы с вами оба покойники.

Афина начала понимать, что ей, вероятно, не уцелеть, что Йен не может ее спасти. Слезы навернулись ей на глаза, но она стряхнула их. Если ей осталось пробыть на земле несколько минут, она не хотела пропустить ни одного мгновения, пока может видеть своего любимого мужа. Бедный Йен, он будет винить себя, хотя в сложившейся ситуации он бессилен. Йен был не готов признать свое поражение.

– Если ты доверяешь моему обещанию не последовать за вами, почему бы не поверить мне, не пугая при это мою жену? Отпусти ее, и я буду гораздо щедрее. Я уговорю Ренсдейла увеличить сумму.

Браун фыркнул:

– Я верю светскому щеголю, пока он может что-то получить. Действуйте, Марден. Отпустите ваших людей и поклянитесь, что дадите мне уехать с девчонкой. У меня уже рука устала держать нож.

Йен посмотрел на Карсуэлла, а тот сверкнул глазами на сапог Йена, куда был засунут нож. Он посмотрел на сыщиков, которые были готовы броситься на ублюдка, заставившего Афину плакать. Способны ли они двигаться достаточно быстро? Может ли он рискнуть? Потом он заметил, что капитан Бичем, Трой и Уиггз вышли из дома и торопятся в парк – капитан на деревянной ноге, а Трой на костылях.

Браун тоже их заметил и снова рассмеялся, и слюна потекла у него из краешка рта.

– Поглядите-ка, двое калек идут на помощь, а с ними еще и священник. Уверен, что этот трус Ренсдейл сидит в безопасности у огня, предоставив мальчишке и старику сражаться вместо себя, а этому зануде молиться за них.

Никто не выразил несогласия с такой оценкой Ренсдейла, хотя капитан пробормотал что-то насчет того, что его назвал стариком какой-то плавучий хлам вроде Брауна, а Уиггз сказал:

– Ишь ты, ишь ты!

Он остановился поодаль, а брат и дядя Афины подошли ближе.

– Уберите вашу шпагу, кэп. Вам придется проткнуть ею свою родственницу, прежде чем вы доберетесь до меня.

Трой проковылял вперед, а его дядя сунул шпагу в ножны, которые он впопыхах пристегнул к ремню. Юный Ренслоу не остановился, пока не оказался ближе всех к дубу. Собака прыгнула к нему, и он опустился на колени, уронив один костыль, чтобы погладить ее по голове. Он сердито посмотрел на Алфи, но скрестил взгляды с сестрой, бирюзовые глаза смотрели в бирюзовые глаза, и на мгновение Йен ощутил ревность к этой связи между братом и сестрой. Потом он увидел, что Афина едва заметно кивнула, и задумался, что замышляют эти двое? Он мотнул головой в сторону Карсуэлла, чтобы тот был готов действовать, и шагнул на один шаг к женщине, которая должна быть в его объятиях, а не в объятиях какого-то негодяя.

– Прекрасно, – сказал он. – Я даю слово. Я не пойду за вами, если вы поклянетесь не причинить вреда моей жене. Мы встретимся через час где тебе будет угодно. К тому времени я смогу сходить в банк и взять деньги.

Браун оглядел собравшихся.

– А ваши люди?

– Я за них ручаюсь. Они дадут вам уйти, если с леди Марден ничего не случится.

– А дядя? – спросил Браун, все еще не обращая внимания на Троя.

– Неужели ты думаешь, что я смогу угнаться за тобой, когда у меня одна нога хромая, а другая деревянная? – сказал капитан Бичем. – Радуйся, что я не могу этого сделать, недоумок, иначе ты пошел бы на корм акулам за то, что посмел угрожать членам моей семьи.

Уиггз твердил свои «ишь ты, ишь ты», стоя за спиной одного из сыщиков.

– Это совершенно никуда не годится, Браун. Да, совсем никуда не годится. Каждый злой поступок, который мы совершаем, возвращается назад и преследует нас, как тебе известно, в загробной жизни. Тебе придется отвечать перед Всемогущим после того, как ты ответишь перед своей совестью Ты непременно будешь жалеть об этом дне.

– А я вот жалею, что у меня нет ножа, я бы приставил его к вашему тощему горлу, Уиггз, даже если вы не заткнете свою пасть.

Пока внимание Брауна было сосредоточено на Уиггзе, Трой медленно двигался вперед. Йен протянул руку вниз. Карсуэлл отвел руку за спину, где за поясом у него был заткнут второй пистолет, но Йен покачал головой. Промахнуться на долю дюйма означало попасть в Афину. Риск был слишком велик.

– Значит, договорились, Марден? – поинтересовался Браун. Он торопился, пока не прибыли новые зрители и не стали между ним и его каретой, между ним и свободой, между ним и богатством.

– Договорились, – ответил Йен. – Но знай, если хоть один волос упадет с головы моей жены, я выслежу тебя даже на краю света. И когда я тебя найду, тебе не придется ждать Судного дня, чтобы испытать все муки ада.

Браун мотнул головой в знак согласия и привлек Афину ближе к себе. Потом начал отходить от дерева. Он старался держать ее между собой и графом, голову опустил так, чтобы не оказаться мишенью. На Троя он не обращал внимания.

– Вы знаете, любимая, я сделаю все, что могу, чтобы вернуть вас, – сказал Йен Афине, Йен, который мог только стоять и смотреть, как ее тащат прочь, точно мешок с мукой.

– Конечно, я знаю, любимый. Вы ведь обещали, что я буду в безопасности? А вы всегда держите обещания.

– Всегда, – сказал он, адресуя эти слова и ей, и Брауну.

– А я буду всегда верить вам. – Афина не сопротивлялась, но втыкала каблуки в землю, чтобы Брауну было труднее тащить ее.

Когда они подошли на самое близкое расстояние к тому месту, где Трой наклонялся над собакой, опираясь о костыль, она подняла брови и глянула на брата. И тогда он швырнул в Брауна собаку.

Рома рассердилась, и ей не потребовалось нового поощрения, чтобы наброситься на пнувшие ее рваные сапоги. Браун глянул вниз, намереваясь снова пнуть собаку, и его рука, державшая нож, чуть-чуть расслабилась. Афина запустила ногти в его руку и оттолкнула его. Трой бросил костыль в ногу Брауна, собака зарычала, Браун вскрикнул, граф выхватил нож. Карсуэлл выстрелил поверх их голов в дуб, отчего сверху посыпались листья и веточки. Когда Браун поднял руку, чтобы прикрыть голову, Афина крикнула:

– Вперед!

Нож Йена попал прямо в руку Брауна. Афина оттолкнула вторую его руку, вырвалась, а Йен метнулся к ножу, который Браун все еще сжимал в руке.

– Нет! – крикнула она, увидев, что ее безоружный муж бросился на разъяренного, обезумевшего от боли негодяя. Она схватила костыль Троя и принялась вертеть им в воздухе.

Карсуэлл поспешил вырвать у нее костыль, чтобы она случайно не ударила Йена. Карсуэлл и Йен зажали Брауна между собой, а кто-то третий надел на него ручные кандалы. Трой сидел на земле, обнимая собаку, дядя Барнаби с гордостью похлопывал его по спине. Уиггз прятался за стволом дуба, его тошнило, а Йен пытался отдышаться и при этом качал головой, глядя на Афину.

– Слишком рискованно, девочка. Кажется, вы обещали быть осторожной, – сурово проговорил он, но протянул к ней руки, и она бросилась в его объятия.

Браун кричал:

– Я поверил вам! Вы дали слово! Что же вы за джентльмен?!

Йен прижал Афину к себе, прижал так крепко, что ребра у нее заболели. Но это не заботило ни ее, ни его.

– Я джентльмен, для которого главное – его семья. Зачем мне честь, если я потеряю жену?

– Ах, Йен! – сказала, вздыхая, Афина. – Это самые хорошие слова, которые вы когда-либо говорили мне. Вы действительно любите меня.

– Конечно, люблю, глупышка.

Трой повернулся к дяде:

– Кажется, мне сейчас станет плохо, как Уиггзу.

Карсуэлл подал ему костыли и помог встать.

– Думаю, мой мальчик, вы заговорите по-другому лет этак через десять.

Браун все еще кричал, что его ограбили, что ему обещали состояние, что его мать должна была стать леди Ренсдейл, что лорд Марден – лживый, предательский кусок…

Он резко оборвал свои вопли, потому что капитан Бичем вытащил нож из его плеча – без особой осторожности. И Браун рухнул без сознания на руки стражников. Они опустили его на землю, тоже без особой осторожности, и никто не поспешил приложить салфетку к его кровоточащей ране.

– Что вы собираетесь с ним делать? – осведомился капитан.

Трой считал, что этого человека нужно забить до смерти его костылем за то, что тот ранил его, пнул его собаку и перепугал его сестру.

– Это противозаконно, – сказал кто-то из сыщиков, но отвернулся, когда Трой случайно наступил кончиком костыля на ногу Брауну.

– Он должен пострадать за свои преступления! – Это наконец прибыл лорд Ренсдейл – ведь опасность уже миновала. – Этого ублюдка следует зажарить в масле или утопить и четвертовать.

– Ишь ты, ишь ты! – сказал Уиггз, вытирая лицо. – Мы, милорд, разумеется, слишком цивилизованные люди для этого. Повешение – подходящее наказание для таких злодеев, как Браун.

Афина была слишком мягкосердечна:

– В половине совершенных им преступлений виноваты вы, Спартак, потому что вы непомерно скупы. Если бы вы с уважением отнеслись к обещанию нашего отца и помогли бы матери Алфи, он не стал бы таким злобным и мстительным.

– Можете теперь довести вашего мужа до разорения, если хотите. Я избавился и от вас, и от Брауна. Я еду домой, как только увижу, что этого негодяя заковали в цепи.

– А я считаю, что ему нужно дать денег и посадить на корабль, идущий в Америку, где он сможет начать новую жизнь, – заявила Афина.

– Это слишком рискованно, любимая, – сказал Йен. – Он может вернуться и попытаться опять отомстить нам. Я не смогу спать спокойно, если не буду знать, где он находится. Думаю, его нужно выслать в Австралию, где он никому не сможет досаждать.

– Если он выдержит путешествие в те края, – добавил Карсуэлл, заслужив за это хмурый взгляд Мардена, не считавшего, что Афине обязательно знать об условиях, существующих на транспортах судах.

К дискуссии присоединился ее дядя:

– Я считаю, что его нужно отдать во флот. Это единственное практическое решение вопроса – хоть какая-то польза будет от этого бездельника. Нам требуется как можно больше крепких спин, чтобы защищать нашу страну, и я навербую целую команду новобранцев, прежде чем вы скажете: «Эй, на судне!» Я прослежу, чтобы его отвели на корабль с таким капитаном, который знает, как обращаться с нарушителями закона. Он больше никогда не сойдет на берег.

– Пожизненное заключение.

– Поставить перед взводом и расстрелять.

– Суды нынче слишком снисходительны.

– Хотите, милорд, избавить Корону от хлопот, и мы устроим это прямо здесь?

– Ишь ты, ишь ты!

Пока обсуждали его будущее, Браун одержал верх над всеми спорившими. У него остановилось сердце. И спорившие стали решать, где похоронить негодяя.

Афина настаивала на погосте рядом с могилой матери Брауна и с памятником. Ренсдейл обязан сделать это для него.

Наконец ее брат согласился, после того как Йен сердито посмотрел на него. Лорд Марден предложил оплатить перевозку тела, потому что Ренсдейл не пожелал возвращаться домой со своим незаконнорожденным братом-негодяем.

– Ну вот, дорогая. Дело сделано. Теперь мы можем жить дальше. – Тут он заметил, что его рубашка становится все сырее и сырее. – Гром и молния, вы что же, опять плачете?

Она покачала головой, всхлипнула и засопела.

– Да, плачете. Вы ведь невредимы, а? – Он отодвинул ее от себя на расстояние вытянутой руки, осмотрел на предмет наличия повреждений. Волосы у нее рассыпались, платье было разорвано на плече, но маленькая царапина на шее уже не кровоточила.

Она покачала головой и взяла из его рук носовой платок.

– Только не говорите, что оплакиваете Брауна.

– Я не могу не думать о том, какой это был несчастный человек, но я об этом ничего не знала.

– А если бы и знали? Чем вы могли ему помочь? Отдали бы ему ваши карманные деньги? Предложили бы ему присутствовать на занятиях Троя? Его воспитанием и образованием должен был заниматься его отец. Ваш родитель не мог официально признать Брауна, но мог сделать его до какой-то степени джентльменом. Но предпочел не делать этого. Вы не в ответе ни за несчастную жизнь Брауна, ни за его смерть.

Она прочистила нос, отчего он стал красным. Щеки у нее тоже были в красных пятнах, глаза распухли. Йен подумал, что она самая красивая женщина из всех, кого он видел. Он решил, что будет думать так пятьдесят лет начиная с этого момента, даже когда волосы у нее поседеют, а лицо покроется морщинами. У нее все равно будут глаза, подобные летнему небу, и она все равно будет принадлежать ему.

– Не плачьте, любовь моя. Браун того не стоит.

– Но это был мой брат, такой же, как Спартак.

– Я понимаю, что вы плачете из-за вашего родства с Ренсдейлом, а не из-за потери Брауна. Он был всего лишь бешеной собакой, которую следовало убить.

– Вы никогда не поступите так, правда? Не отвернетесь ни от одного вашего сына?

Йен не мог не рассмеяться.

– Поскольку у меня никогда не будет сына, который не был бы одновременно и вашим сыном, дорогая, вам придется содействовать тому, чтобы наши сыновья росли так, как приличествует графским детям. В этом мы товарищи, не так ли?

Она снова была в его объятиях, и она улыбалась.

– Товарищи.

В тот вечер они отправились в Воксхолл, чтобы отпраздновать не смерть Брауна, а собственную свободу и радость. Вдовствующая графиня объявила, что они должны показаться в городе, чтобы положить конец слухам, которые непременно возникнут в свете. Капитан Бичем был доволен, что они поплывут туда на лодке.

Ренсдейл хотел покутить, чтобы прогнать дурные воспоминания. На самом деле ему хотелось провести одну ночь в садах наслаждений, прежде чем отправиться утром домой. Все знали, что его жена ни за что не одобрит такие фривольные развлечения, которые можно найти в Воксхолле с его музыкой, фейерверками и простецкими актерами, в Воксхолле, где чистая публика смешивается с простонародьем. Она явно не одобрила бы Дарк-Уок, где женщины с возможностями поджидали мужчин со средствами. Ренсдейл надеялся порезвиться напоследок, скрывшись от глаз сестры-цензора и шурина, внезапно ставшего воплощенной добродетелью.

Леди Дороти и Карсуэлл тоже думали не о приличиях, а только о том, как им улучить несколько минут и побыть наедине. После бесконечного количества романов Карсуэлл знал каждую уединенную ротонду и скрытую от глаз лужайку. Леди Дороти всегда очень хотела расширить свои знания, обретая новый опыт. Карсуэлл же просто очень хотел.

И Йен, и Афина предпочли бы провести вечер наедине, но Трой слишком долго сидел взаперти в четырех стенах, решила Афина, не знавшая, что Йен выходил с мальчиком из дома столько раз, сколько тому было по силам. Трой был в восторге, он шел развлекаться со взрослыми, пусть там и не будет лошадей. Уиггз решил, что ему тоже лучше пойти проследить, как бы мальчик не оказался в дурном обществе.

Оказавшись в саду, леди Дороти и Карсуэлл исчезли. Вдовствующая графиня, капитан и Ренсдейл отправились искать зарезервированный для них кабинет и заказать ужин. Афина, Йен и Уиггз вынуждены были идти медленно из-за Троя, не только потому, что он не мог быстро ходить. Мальчику хотелось посмотреть канатоходцев и жонглеров. Уиггз зацокал языком, но Афина посоветовала ему пойти и посидеть с остальными, если он не хочет помешать Трою развлекаться.

Йен улыбнулся. Он был уверен, что его жена в восторге от простых развлечений не меньше, чем ее юный брат. Когда они медленно шли к ротонде, его останавливали друзья и знакомые, которым хотелось узнать правду о слухах, распространившихся по городу. Они не обращали внимания на Троя, они не смотрели на этого увечного юношу, но Йен представлял его как героя дня, и Афину распирало от гордости за обоих своих провожатых.

Они ужинали, слушали музыку, а потом Йен и Афина впервые танцевали вальс как муж и жена. Танцевальная площадка была переполнена, и Йену не понравилось, что мужчины с вожделением посматривают на его супругу в серебристом платье с низким вырезом – он замечал это, когда ему удавалось самому отвести глаза от этого очаровательного зрелища. Он увлек ее обратно в кабинет, где они ужинали, и накинул на нее шаль.

Ренсдейл ушел, и Уиггз наслаждался прославленным араковым пуншем несколько больше, чем приличествует духовному лицу. Вдовствующая графиня дремала в своем кресле, а Трой с дядей обсуждали, где дают лучшее образование – в Оксфорде или Кембридже. Йен посмотрел на часы и на декольте своей жены.

Наконец настало время фейерверков. Они медленно прошли туда, откуда все смотрели на это зрелище. Трой устал, но был полон энтузиазма. Он опирался на костыли и смотрел как зачарованный. Йен не сводил глаз с жены, которая тоже была увлечена зрелищем. Когда оно закончилось, он взял ее за руку и шепнул на ухо:

– Я знаю, где мы можем устроить наш собственный фейерверк. Если только вы не «недомогаете», как было до сих пор.

Афина порадовалась, что темнота скрыла ее румянец, и еще больше порадовалась, что муж не меньше, чем она, жаждет возобновить их любовные ласки.

– Но мне не хотелось бы ехать в ваш кенсингтонский дом. Все время думать о других женщинах, которых вы там принимали.

Йен получше укутал Афину в кашмирскую шаль и сказал:

– Не беспокойтесь. Я подарил этот дом леди Пейдж. Полагаю, мне повезло. Я избавился и от этого дома, и от этой женщины. Еще лучше будет, если она поселит там Уиггза. Я же предлагаю апартаменты в «Кларендоне», которые заказал для нас.

– А как же Трой?

– Его мы не пригласим.

Когда она рассмеялась, он сказал:

– Сначала мы отвезем его домой. Он уже клюет носом. Другие сами доберутся. Наконец-то это будет наша ночь.

Фейерверк в Воксхолле казался просто-напросто свечой – или падающей звездой – по сравнению с очаровательной, усыпанной розами спальней, которую украсили по велению Йена и которая стала прибежищем их восторгов и волнений. Ночь воистину была их ночью, потому что никто больше не мог бы так хорошо ее использовать. Утро и вторая половина дня тоже принадлежали им, потому что они ждали так долго и потому что им нужно было слишком многому научиться, слишком многому научить.

– Боже мой, я и забыла, что сегодня утром уезжает мой брат!

– Мы увидим его, когда родится младенец. Этого недолго ждать.

Ренсдейл вполне обойдется без их прощаний, а Трой должен научиться обходиться без сестры, если намерен поступать в университет. Что же до остальных, если они наслаждаются вполовину меньше, чем Йен и Афина, должны считать себя счастливыми.

Начало получилось неловкое, точно шутиха взорвалась раньше, чем взлетела на должную высоту, и произвела скорее шум, чем прекрасное зрелище. Хорошо, что обошлось, в общем, безболезненно. Йен был уверен, что страдал большие, чем его изящная жена, когда старался не вызвать у нее лишнего потрясения.

Второй раз они ласкали друг друга медленнее, и звезды кружились, и пламя вздымалось к небу, и пламя зажгло Вселенную, и Вселенная съежилась до размеров этой комнаты, этой кровати, этого мгновения.

Третий раз… На третий раз Афина поняла, почему леди Доро и Карсуэлл то и дело куда-то исчезают. После третьего раза они сбились со счета.

Когда Йен снова обрел способность дышать, он поцеловал полуопущенные веки Афины и сказал:

– Подождите, дорогая моя. Будет еще лучше.

У Афины едва хватило сил пошевелить губами, чтобы ответить. Она плыла по морю наслаждения.

– Невозможно. Я вам не верю.

Йен оперся на локоть рядом с ней, их тела все еще не разъединились.

– Что такое? А я-то думал, вы мне верите.

Она улыбнулась и откинула с его лба влажные темные завитки волос.

– Да, но вы нарушили обещание, данное Алфи Брауну. Может, вы и мне лжете?

Так что пришлось показать ей, как бывает еще лучше, лаская каждый дюйм ее тела, и Афина обнаружила, в конце концов, что ей вовсе не хочется спать. Йен сдержал обещание, как и подобает человеку чести, каковым он был, только время от времени кое-что нарушая из своих обещаний.