КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Фантастика 2009. Выпуск 1 (fb2)


Настройки текста:



Фантастика-2009 (сборник)

Рассказы

Людмила Макарова Теоретик

Прохладный ветерок обвевал голову. Настойчивый такой ветерок.

– Продолжайте, пожалуйста.

Придав лицу крайне заинтересованное выражение, Олег Шатилов откликнулся на вызов ментофона. Контакт с пациентом идеальный. К тому же пациент на поверку оказался кандидатом номер один на прием к психиатру, и Олег с чистой совестью ответил на «звонок», продолжая время от времени кивать собеседнику.

«Я слушаю».

«Олег, это Серов. Можешь общаться?»

«Недолго, Алексей Вадимович».

«Мне твоя помощь нужна. У меня здесь такой фрукт сидит... Боюсь, без психолога я его вежливо за дверь не выставлю. Как бы дело жалобой в Минздрав не кончилось».

«Через пять минут».

– ...а на балконе – лиса, – возбужденно говорит в это время пожилой мужчина, сидящий в кресле напротив, – вертихвостка рыжая! Это она стеклопакет изодрала, понимаешь? И у меня, и у соседки с тридцать шестого этажа. Прыгает по балконам, сволочь этакая! То сигнализацию перекусит, то стеклоочистители погнет... И ведь хитрая тварь какая! Только я к ментам – нет ее! – Мужчина с досадой хлопает рукой по подлокотнику кресла. – Только они сканеры включат – она на крышу! А я за ней гоняться не могу – годы не те. Сердце, понимаешь, прихватывает... Вы мне, главное, направление дайте. И чтоб к доктору хорошему. А то с лисой этой, стервой рыжей, даже спать плохо стал. И все перебои в сердце-то, перебои... До инфаркта так можно допрыгаться. Понимаешь?

– Конечно.

Олег еще что-то участливо спрашивает, соглашается и делает вид, что заносит в компьютер приметы лисы, пока на пороге не появляются санитары психиатрического отделения.

– Вот вам направление. Молодые люди вас проводят. Это у нас студенты на практике. Они вас к доктору определят, а дальше уж – что он скажет. Поможете, ребята?

– Не вопрос, Олег Геннадьевич! – дружно улыбаются дюжие молодцы. Виктор и не соврал почти. В самом деле студенты. Подрабатывают. Пациент благодарно кланяется.

– Ребята, а вы часом, не охотники? – спрашивает он в дверях. – А то тут такая история, понимаешь...


Для тех, кто находится внутри космического корабля, звездный коридор подпространственного перехода невидим. Говорят, что за бортом тянутся хрустальные полосы, и переливаясь, течет расплавленное стекло...

Капитан первого ранга Евстафьев обычно наблюдал тщательно прорисованную бортовым компьютером траекторию и пестрые колонки символов, обозначавших звездные системы, мимо которых проходил его пассажирский звездолет «Истра». Колонки и в самом деле текли по экрану сверху вниз, но к романтическому восприятию преодоления пространства не имели никакого отношения. В этот раз символы на обзорном экране сделали плавный поворот и вдруг ссыпались в кучу, мгновенно превратившись в нечитаемую массу.

– Михалыч, ну что там?!

– Сейчас... Похоже... Ускоритель накрылся! Выходи из тоннеля, капитан!

«Значит все-таки ускоритель», – подумал Евстафьев с каким-то нездоровым облегчением. Еще секунду назад от одной мысли о неисправности подпространственных ускорителей у него внутри все замерзло. А сейчас – ничего. Ускоритель, так ускоритель. Только спина стала мокрой. Как будто растаял комок льда в животе и протек под воздействием искусственной гравитации. Ну и высох сразу же – хороший комбинезон, новый: влагопоглотители, вентиляция...

– Похоже, в момент разгона нас и крутануло, – сказал капитан.

Капитан оказался прав. Звездолет действительно потерял ориентацию на входе в тоннель. И возможно, уже вышел из границ разрешенного перехода, с каждой секундой увеличивая риск влететь в какой-нибудь объект. Вселенная не настолько пуста, чтобы пропустить корабль к месту назначения, любезно раздвинув весь космический мусор, не говоря уже о звездных системах, попадись они на пути.

Романтик бы сказал: «За бортом царило звездное месиво».

– Твою мать. Куда выходить-то... – тихо сказал Евстафьев, не отрывая взгляд от обзорного экрана пилотажной рубки.

Звездолет начало раскачивать.

– Ты чего делаешь, командир? – ошарашенно спросил второй пилот, наблюдая как «звездное месиво», выраженное свалкой цифр и символов, размашисто закачалось на экране.

– Это единственный вид движения, который я стопроцентно контролирую, – сказал Евстафьев, – есть еще один тоннель подпространственного перехода на этом маршруте. Повезет – провалимся в него. Вероятность столкнуться с другим звездолетом внутри параллельного тоннеля намного ниже, чем с астероидом или звездой при аварийном выходе в открытый космос.

– А если не повезет?

– Выйдем, куда глаза глядят. Как ты и предлагал.

– Н-ну... – Второй пилот облизнул пересохшие губы. – Тогда я с пассажирами, что ли, поговорю. Уже нервничают...

– Поговори.

Через двенадцать минут по стандартному счету времени бортовой компьютер выдал на обзорный экран убогие кособокие колонки цифр и надпись: «Ориентация затруднена. Расхождение с исходными параметрами тоннеля перехода». Космос помиловал «Истру». Звездолет несло по параллельному разрешенному переходу прямо на резервный сортировочный узел, куда диспетчеры заводили корабли в случае перегрузки направления. Гигантский маятник Вселенной качнулся в последний раз и остановился, повинуясь обезумевшему от осознания своей удачи капитану первого ранга.

– Экстренный выход! – заорал Евстафьев.

– Беру маршевые! – заорал Михалыч. И еще через четыре минуты аварийный пассажирский звездолет, вынырнувший в родное обычное пространство, ткнулся в причал резервного узла. Команда спасателей рванулась в пассажирский салон.


В кабинете главного врача центра «Семейной медицины» сидел сухонький старичок. Нос крючком, глаза маленькие черные. Картину дополняли седая бородка и аккуратная круглая лысина.

– Добрый день, Алексей Вадимович, – сказал Олег, – вызывали?

– День добрый. – Начальник обернулся к старичку. – Позвольте представить: Олег Геннадьевич Шатилов. Психолог. В данный момент исполняет обязанности заведующего отделением психологии. А это...

– Крантц, – резво вскочил старичок, протягивая руку, – Франц Францевич. Изобретатель.

«Еще один кандидат, – подумал Олег, отвечая на пружинистое нервное рукопожатие, – а мужских мест в психушке у нас только два осталось...»

– Очень приятно. Нечасто к нам инженеры-изобретатели заглядывают, – улыбнулся он.

– Пятьдесят лет медицине отдал, – пожевав губами, сказал старичок, – что же это вы, молодой человек, психолог, а коллегу не разглядели.

– Уработался, Франц Францевич, – честно сказал Олег, – а в какой области вы работали?

Изобретатель несколько смягчился, услышав свое тщательно-уважительно выговоренное имя-отчество. Фамилию Шатилов толком не расслышал и побоялся, что будущий пациент вконец расстроится и не пойдет на контакт, если «молодой психолог» ее переврет.

– Организация профилактической помощи, – с достоинством произнес господин Крантц, – районное управление. Проект «Озеленим город», книжная серия «Чем мы раньше болели». Это из последнего. Перед пенсией, так сказать. В региональной прессе довольно широко освещалось. В разработке «Правил санитарного поведения для жителей многоэтажных жилых комплексов» я в качестве соавтора участвовал вместе с профессором Лужвинским. Жаль, этот труд носит лишь рекомендательный характер. Если бы статью «О правилах пользования окнами» удалось закрепить законодательно, количество самоубийств существенно снизилось бы. Будьте уверены!

«Ага. И лисы бы там не заводились, – подумал Олег, – бедный Вадимыч... И наорать-то не может – коллега, уважаемый человек».

– Тем не менее, Алексей Вадимович, я предпочел бы пообщаться с заведующим отделением психологической помощи. Именно с заведующим! – Крантц сделал эффектную паузу и обернулся к начальнику. – Степень есть степень, согласитесь.

– Разумеется, – прохладно сказал Алексей Вадимович, – но к сожалению, он в отпуске. Изложите вкратце суть вашего изобретения Олегу Геннадьевичу.

Начальник выразительно посмотрел на часы.

– Да-да, – быстро согласился господин Крантц, оценив перспективу быть выставленным из кабинета, – но прежде чем представить вам проект нано-турбо-спермодвижителя Крантца, я бы хотел обратить ваш взгляд на здравоохранение в целом, коллеги. Вы ведь не имеете возможности отслеживать некоторые тенденции, будучи погруженными в частные клинические случаи. А между тем картина вырисовывается преинтереснейшая! Пять минут, – торопливо добавил изобретатель первого в мире нано-турбо-спермодвижителя, глядя на сжавшего зубы Алексея Вадимовича.

«Может, не мучиться? Сразу санитаров? – спросил Олег в ментофон. – Сверхценная идея как показание к госпитализации...»

«Куда там! – отозвалось руководство. – Ты про этого самого профессора Лужвинского слышал?»

«Слышал, конечно. Идиот же законченный!»

«Ты поосторожней в выражениях. Лужвинский сейчас в Москве, в Министерстве. Может, он этого Кранта Францевича и не вспомнит, но если туда жалоба уйдет... Так что поработайте, коллега. Чтоб без скандала».

– ...психологов посадили на первичный прием, а между тем, если углубиться в историю медицины, раньше больных по специалистам распределял простой фельдшер! О чем это говорит? – Франц Францевич вскочил и приготовился продолжать стоя, едва сдерживаясь, чтобы не начать бегать по кабинету.

– О том, что медицина шагнула вперед, – вдруг сказал Олег. Удивленный сопротивлением, Франц Францевич на секунду замолчал. Вопрос, по его мнению, был риторическим.

– Справившись с недугами на физическом уровне, медики обратили свой взгляд на то, что может заболевания провоцировать, – добавил Олег, рассчитывая, если не заткнуть собеседника, то хотя бы заставить говорить тезисами, чтобы получилось короче, – это совершенно естественно.

– Вот. – Крантц многозначительно поднял палец вверх. – Вот здесь вы и ошибаетесь, молодые люди. Мы все ошибаемся. Обратимся к истории!

Олег мысленно плюнул и сматерился. Алексей Вадимович закатил глаза.

Франц Францевич как будто стал выше ростом.

– Людям свойственно переоценивать значение своих открытий. Когда в двадцатом веке появились антибиотики, казалось, что лекарство от всех болезней найдено. Но микроорганизмы быстро научились приспосабливаться и проявляли просто чудеса устойчивости к их воздействию! Человечество не сдавалось. На смену антибиотикам пришли нано-технологии и генная инженерия. Доктору нужен конкретный враг: микроб, дефектный ген, испорченная клеточная мембрана. Пусть даже на атомном уровне, но врач все равно борется с конкретным возбудителем. А между тем предложения рассматривать наш организм как гармоничное целое, известны с древности. В свою очередь я предлагаю, – Крантц приподнялся на носки и чуть порозовел от гордости, – рассматривать как гармоничное целое... саму Болезнь. Болезнь плюс человек есть гармоничная система, регулирующая численность населения естественным путем. И Болезнь подобна человеку. Пойдем от частного к целому. Весьма сложно устроенный организм в сочетании с ментальной надстройкой дает нам понятие человек. Если смотреть шире – есть Человечество, со своими составными частями и общими психологическими тенденциями. А есть Болезнь, и тут мы идем наоборот: от целого к частному. Болезнь, как целое, состоит из отдельных форм, отдельные ее формы – из возбудителей, и так далее. Система равновесна. Как только человек каким-то образом начинает ее нарушать, тут же со стороны Болезни запускается стабилизирующий механизм. Вам понятна суть моей концепции, господа? Есть масса исторических примеров, я могу доказать...

– Понятно, – хором сказали Олег Геннадьевич и Алексей Вадимович.

– Тогда задумаемся вот о чем. Мы увеличили продолжительность жизни и истребили все известные проявления Болезни на физическом уровне. Почти истребили. Означает ли это победу человечества? Нет, нет, и еще раз нет! Мы загнали Болезнь в ментальный план и все еще не поняли этого. Даже посадив психологов на первичный прием вместо врачей, мы отказываемся смотреть правде в глаза. В связи с этим я прогнозирую лавинообразный рост психических расстройств в ближайшие десять—пятнадцать лет. И во имя спасения человечества призываю вас отказаться от глобального излечения всех от всего, особенно на генетическом уровне. Ибо здесь Болезнь уже почти не в силах сопротивляться нам. Чтобы сохранить психическое здоровье человечества, достаточно вернуться к традиционному для медицины прошлого индивидуальному подходу. Заметьте, говоря об индивидуальности, я подразумеваю человеческое тело. Ему надо немедленно разрешить болеть! Я подчеркиваю: не-мед-лен-но. Возьмем к примеру бесплодие. Только не думайте, что я преследую здесь какие-то частные цели. У вашего покорного слуги, между прочим, трое детей. Старший мальчик недавно ушел из камерного оркестра и начал сольную карьеру. Гарольд Францевич Крантц. Очень талантлив, очень. Я ему давно говорил, что эта дама никогда не доверит ему сольную партию. Так... о чем это я? – Отец юного дарования окинул аудиторию торжествующим взглядом самца, гордящегося произведенным на свет потомством.

– О бесплодии, – дружно вздохнули Олег и Алексей Вадимович.

«Сколько лет мальчонке-то?» – спросил Олег.

«Да уж за сорок, наверное», – донесся до него мысленный стон начальства.

– Да! Благодарю. Я немного отвлекся. Но если вы интересуетесь камерной музыкой – не пропустите. Гарольд Францевич Крантц. «Настроение осени». Зачем женщине столько здоровых яйцеклеток? – вдруг спросил господин Крантц-старший и выбросил вперед правую руку, словно обвиняя собеседников в этой вопиющей природной нерациональности. – Они вырабатываются в ее организме чуть ли не всю жизнь, а в моем случае вполне хватило бы трех, помноженных на три здоровых сперматозоида. В наше время с задачей естественного отбора прекрасно справляются высокие технологии. И протестировать половую клетку не составляет труда. Специалисты все равно постоянно занимаются этим, заказывая пол будущего ребенка... О технологиях стоит поговорить отдельно, но я умею ценить чужое время, молодые люди. И потому – суть! – торжественно объявил Франц Францевич, сверкнув глазами и лысиной.

«И не надейтесь, Алексей Вадимович, – предупредил Виктор, поймав вопросительный взгляд руководителя, – это никогда не кончится. Мои ребята уже за дверью».

– Итак, как вы знаете, проблема бесплодия в современном обществе решена полностью. Мы победили, так сказать, на всех фронтах, начиная от банальных воспалительных процессов, и кончая дефектными генами. Все половые клетки всех людей стопроцентно здоровы. И это значит, – старичок многозначительно поднял палец вверх, – согласно моей теории о Болезни, не сегодня – завтра мы станем свидетелем качественного скачка. Болезнь уйдет из физического плана в ментальный. Куда ж еще ей деваться! Вы готовы бороться с абсолютным психическим бесплодием в масштабах всего человечества, господа? Вот здесь сидит психолог, который упорно называет меня инженером. Ответьте мне, Олег... э-э-э... запамятовал ваше отчество.

– Геннадьевич.

– Да! Так вы лично готовы?

– Я работаю в области практической психологии, – осторожно сказал Олег, взвешивая каждое слово. Старичок раскраснелся. Давление явно подскочило. Не хватало еще, чтобы он свалился тут с каким-нибудь приступом, и целых два Минздрава: местный и московский во главе с профессором Лужвинским, обвиняли сотрудников Клиники в том, что довели уважаемого человека до цугундера.

– К сожалению, мне не хватает времени для анализа. Но тема, безусловно, заслуживает внимания, – серьезно сказал он.

– Вот! Я не виню вас, молодой человек, – великодушно произнес Франц Францевич, – это беда нашего здравоохранения. Если бы мне дали возможность заниматься научными разработками в том направлении, которое я здесь представил, я бы включил вас в свою группу.

«Поздравляю, – сказал Алексей Вадимович, – заканчивай это, Олег. Немедленно».

– Но человечество не вымрет от психического бесплодия! – словно почувствовав облаву, повысил голос господин Крантц. – Достаточно снабдить всего лишь один жизнеспособный сперматозоид изобретенным мной турбо-нано-движителем – и мы получаем беременность на самом настоящем физическом уровне, независимо от того, как свирепствует в этот время Болезнь в ментальном плане! И более того! Мы ее не провоцируем. Что такое одна клетка по сравнению со вселенским равновесием, которое мы так необдуманно нарушили? Я закончил.

И наступила благословенная тишина. Франц Францевич достал носовой платок, интеллигентно промокнул им кончики губ, махнул рукой, и с наслаждением вытер лицо и лысину, после чего затолкал скомканный платок в карман брюк.

«Ребята, пока отбой, – послал Олег ментальный сигнал. – Но далеко не уходите».


– Мне кажется, я сошел с ума. Говорят, психически больные люди этого не осознают, а я вот осознаю, – грустно улыбнулся пациент в ответ на стандартный вопрос «Что вас беспокоит». С виду – вполне адекватный. Уверен в себе. Космолетчик. Все тесты недавно пройдены в плановом порядке.

– Почему вы так решили, Валерий Михайлович? – мягко спросил Олег, пролистав карту, идеальную как с медицинской, так и с психологической точек зрения.

– Даже не знаю, с чего начать... Мы с женой решили завести второго ребенка. У нас уже есть один, девочка.

– Прекрасно. Теперь сына хотите? – улыбнулся психолог. Пока он не увидел проблему. Пол будущего ребенка легко программируется на генетическом уровне. Этот Валерий Михайлович не может об этом не знать. Ну хочет мужик сына – да ради бога! Видимо, с женой договориться не может. К семейному консультанту его?

– Уже три года прошло. – Мужчина на секунду прикусывает губу и продолжает. – Ничего не получается. За это время мы несколько раз обследовались. Мы оба здоровы.

«Стоп. Такого быть не может, – подумал Олег, – темнишь ты, Михалыч. Приврал жене, наверное. Ну как же! Покоритель пространства, второй пилот, и вдруг – к сексопатологу. Не ходил? Признайся – и дело с концом».

– А как вы сами думаете, в чем причина? Наверняка вы как-то пытались проанализировать ситуацию. – Олег сделал ободряющий жест, как бы приглашая пациента поучаствовать в поиске.

– Мы только с женой поговорили, я ушел в рейс, – нехотя начал Валерий Михайлович, – у нас аварийная ситуация была... Как бы вам объяснить... Капитан раскачал звездолет внутри тоннеля перехода и вывалился на «параллельную линию». Все благополучно закончилось. Евстафьев у нас признанный ас... Но я потом еще долго этот маятник вспоминал. Мне кажется – причина в этом. Не знаю почему. Не могу объяснить. – Он поморщился и устало покачал головой.

«Э-э, мужик! Да у тебя психотравма, – с облегчением подумал Олег, – детей у него нет... Артист! Не переживай, не спишут. Сейчас отправлю к Анечке Ситенко, она у нас тоже признанный ас... в таких делах. Муж у нее – командир патрульного крейсера, вся грудь в орденах. Так что Анечка наша на работе – круглосуточно».

Пациент взял направление, поблагодарил и вышел за дверь. Рабочий день закончился, Олег потянулся, встал из-за стола, обошел его и сел обратно, перебирая в уме текущие дела. Что-то он упустил. А иначе откуда взялось такое ощущение, что домой идти рано. Не просто рано – нельзя идти домой! Ошибся где-то? Где? Лицо космолетчика стояло у него перед глазами. Олег сделал еще круг по кабинету, снова включил компьютер, рассеянно просмотрел запись разговора и принялся изучать копию медицинской карты пациента с первого слова до последнего. Был этот Валерий Михайлович у сексопатолога! Запись есть: «Маятникообразное движение сперматозоидов. Бесплодие. Проведена генетическая коррекция. Диагноз: здоров». А детей нет. А ведь кто-то когда-то говорил, что генетическая коррекция ничего не даст и человечеству грозит вымирание. Где-то он уже это слышал... Олег Шатилов зарылся в справочную систему, нашел номер аварийного рейса, списки пассажиров звездолета «Истра», изучил их обращения за медицинской помощью за последние три года... Жаль, статистику рождаемости по конкретным пациентам глобальная сеть ему выдать не могла. Но этого уже и не требовалось. Как он сегодня сказал, второй пилот «Истры»? «Мне маятник этот потом еще долго снился»?

– Алексей Вадимыч! – Олег ворвался в кабинет.

– А ты не преувеличиваешь? – недоверчиво спросил главный врач, второй раз на своем веку выслушав невероятную теорию. Но теперь уже из уст своего коллеги, который до сих пор не давал повода усомниться в здравомыслии.

– Нет! Ни в коем случае. Здесь просто очень четкая связь с конкретной аварийной ситуацией. Не каждый из нас попадал в аварию на звездолете, но у каждого есть свои психологические зажимы! И если они лавинообразно сработают на ментальном уровне... И в глобальном масштабе... Хорошо, если дело ограничится бесплодием. А вы представьте себе психически обусловленный заворот кишок!

– Где-то у меня его визитка болталась, – пробормотал побледневший начальник, – но ты все-таки займись статистикой... нужна доказательная база... Я тебя с приема снимаю с завтрашнего дня. Подключи кафедру и практикантов всех возьми!


– Алло! Франц Францевич?!

– Нет. Это Гарольд Францевич говорит. Чем могу помочь?

– Меня зовут Олег Шатилов. Я психолог. Мне нужно с ним срочно переговорить!

– Вы знаете, в последнее время он... очень плохо себя чувствовал... – Олег похолодел, представив себе торжественные похороны и свежую могилу. – Все говорил о какой-то теории, беспокоился. И профессор Лужвинский (мы все очень ему признательны) помог с госпитализацией в психиатрическое отделение...

– Какая больница?! – перебил Олег.

– Да что случилось, Олег... э-э-э простите, не знаю вашего отчества?

– Мудак ваш Лужвинский – вот что, – тихо сказал Шатилов, – скоро вымрет. Вы можете начинать гордиться своим отцом, Гарольд Францевич. Давайте адрес.

Александр Зорич Похороны крокодила

Было утро. Марина Сергеевна, уборщица, явилась на работу с опозданием – подвел троллейбус, сел, голуба, на ледовую мель.

С жестяным упорством покорителей восьмитысячников брела она через сугробы к родному супермаркету. Ночной снег только начали кое-как чистить. Шаркали об асфальт сонные еще дворничьи лопаты.

Опасливо поглядывая на часы, она выкатила телегу с инвентарем на середину секции рыбы и морепродуктов и принялась оглядывать витрины, стойки, холодильники – все ли в порядке.

Вообще-то ее сменщица Нона по вечерам убирала на совесть. Но все может статься – тут на стекле сверкнет беглая чешуйка, там жирная полоса перечеркнет хромированный прилавок...

Старший менеджер Богдан будет с инспекцией ровно через три минуты. К моменту его появления все должно быть идеально. Марина Сергеевна беспокойно вертела седой головой. Что за день?! Сначала этот снег, потом ревматизм разыгрался, тут оказалось, из подсобки исчезли ее персональные совок и веник... С тяжелым вздохом она сняла с тележки химически синюю бутыль распылителя со средством для мытья стекол, вынула чистую сухую тряпку – с ними она чувствовала себя увереннее.

Сладенькая музыка полилась, потекла из динамика – до открытия «Сытый-сити» осталось десять минут.

Хлопотливый взгляд Марины Сергеевны скользнул по длинному стеклянному саркофагу с рыбой горячего копчения, он плавно перетекал в холодильник, загруженный филе и нарезками. Поднялся к стене с аквариумами. В самом большом из них серела грозовой тучей обреченная община зеркальных карпов. Едва ли сыщется более унылое и в плохом смысле слова более экзистенциальное зрелище, нежели это.

Невольничий рынок уже проснулся и шамкал ртами, а вот черные угри по соседству еще видели речные сны, свернувшись кольцами на мутно-желтом донном стекле своей выгородки, в то время как длинномордый крокодил... А вот крокодила не было.

«Неужто вчера-таки купили?»

Но сердце Марины Сергеевны подсказывало ей: что-то неладное произошло, неправильное.

Она принюхалась, вдумчиво втягивая воздух, как делают в фильмах следопыты.

В секции пахло тоской, скандалом, горем – как в домах престарелых или гримерных некоторых сто лет не ремонтировавшихся театров.

Нервно сжав губы, она пшикнула распылителем в пространство перед собой. Зачем – не понятно.

– Ну-с, что тут у нас? – мягкой поступью к Марине Сергеевне приближался Богдан, в респектабельном пиджаке, дивной с широким воротом итальянской рубашке и дешевом галстуке-приблуде. Его красивые голубые глаза глядели хищно, но как бы через силу, хотелось даже сказать «торчали» – перед выходом из дома он выпил слишком много кофе, силясь сменить ночную рифму «пабы-клубы-бабы» на какую-нибудь к слову «порядок».

– Чистота, Богданчик. Только вот крокодил... Куда подевался-то?

На лбу менеджера образовались две озабоченные складки.

Он достал из кармана мобильный, набрал номер. Долго не отвечали. Богдан чертыхнулся и набрал еще раз. Наконец повезло.

– Ариша? Спишь? Чего? Ах, простудилась... Плохо... Лечись там... Слушай, у меня тут вопросик один. Куда зеленого девали? Ну, крокодила. Что? А-а... Ты это серьезно? Ну ничего себе! Жжёте! А я подумал, что сбежал... – Богдан гаденько хохотнул.

Он спрятал трубку в карман и растерянно уставился в пол – мысль нехотя распихивала добытые сведения по дырявым карманам мозга.

– Что там сказали? – поинтересовалась Марина Сергеевна, подобострастно заглядывая в кое-как выбритое лицо начальника. – Продали голубу?

– Умер. Представляете?


Труп обнаружили вечером.

Зеленые глисты цифр электронных часов акробатически изгибались, показывая начало двенадцатого – «Сытый-сити» был пятнадцать минут как закрыт.

По-гусиному вытянувшись к складному зеркальцу, поставленному на витрину – там, в морозных глубинах, зернилась разновсяческая икра – прехорошенькая Галинька, она была уже в дубленке, возила по верхней губе восковым пальцем гигиенической помады.

Она дожидалась Женю, которая сдавала отчетность, чтобы вместе с ней идти к автобусу.

Не то чтобы идти в одиночку было опасно – микрорайон слыл приличным, хорошо освещался, да и улица производила впечатление людной, но такова была традиция. Галинька и Женя считались подругами.

Увлажненные губы призывно заблестели и Галинька удовлетворенно сложила помаду в косметичку.

Женя все не шла.

«Опять опоздала, копуша. Небось теперь там очередь на сдаче. А может Богдан решил проповедь прочесть, чтобы потом ему в кабаке веселей гулялось...» – вздохнула Галинька, извлекая из косметички голубой карандаш.

Раз есть время, можно и глаза накрасить.

Зачем прихорашиваться на ночь глядя (Галинька незаконно жила в женском общежитии Текстильного техникума, сразу по возвращении с работы она смывала косметику и, даже не поужинав, ложилась спать), было непонятно. Но Галинька привыкла доверять своей интуиции, а она, голосом старшей сестры – та еще в начале девяностых перебралась в Москву и теперь служила в салоне красоты – говорила: так правильно.

«Вероятно, она красится, чтобы осимволить Великое Освобождение, с которым у нее ассоциируется всякий конец рабочего дня. Это как пострижение новобранцев или молодых монахов, только наоборот...» – подумал проходящий мимо разнорабочий Саша. Он медленно грохотал тележкой, полной мороженых минтайных обрубков.

Смугленькое веко Галиньки послушно замерло, голубой карандаш прочертил длинную жирную стрелку.

Теперь левое.

Галинька примерилась... Как вдруг в карманном зеркальце, двустворчатая раковина которого как будто затаилась, чтобы вот-вот цапнуть девицу за нос, мелькнул желтый аквариум, точнее, акватеррариум, с единственным в экспозиции крокодилом. Одну третью часть составляла сухая пластиковая площадка, куда крокодил кое-как выбирался по ночам, чтобы порычать, поскрести когтями. Привычным взглядом Галинька окинула датчики – фильтр работает, температура воды 24, воздух – 35 градусов... Как во Вьетнаме.

Хозяин вольеры, молодой вьетнамский крокодил, лежал на дне, как обычно.

Нет, не как обычно.

Брюхом вверх!

Галинька громко вскрикнула, вскочила со своего вертящегося стула.

– Ты чего, Галка? – встревоженно поинтересовалась Женя, трогая ее за плечо.

– Посмотри же! Там, вон! Что ли, сдох?

Женя повернулась к аквариуму.

– Ну... да. Ужас какой...

– И что теперь?

– Наверное, похороны, – пожал плечами Саша, его крупной лепки ироничное лицо, обросшее двухдневной щетиной, блестело от трудового пота.

Но в этой Сашиной шутке не оказалось никакой шутки.


В секции рыбы и морепродуктов собрался народ.

Все еще в дубленках, Галинька и Женя походили на жен-мироносиц из баптистской брошюры. Они стояли ближе всех к аквариуму, излучая скорбное спокойствие.

За ними, оплывая от усталости как большая новогодняя свеча, расположилась продавщица из кондитерского Серафима, немолодая, неповоротливая женщина, всяким торговавшая на своем веку. Эпоха обэхаэсэса, с ее редкими, но оттого втройне грозными расстрельными делами, борьбой против несунов, «особо крупными размерами» и прочим народным контролем наложила на Серафиму печать непроходящего испуга. Выражение ее увядшего лица наводило Сашу на мысли о гримасах гибнущих внезапной насильственной смертью – оно было недоумевающим и одновременно мазохистически-радостным.

Серафиму придерживала за талию уборщица Нона – бесправное существо родом из грузинского села. Когда-то их названия завораживали даже диавольски требовательного поручика Лермонтова, теперь же не умели запомниться картографу.

С той же стороны витрины, что и Саша, стоял, поигрывая брелоком от машины (он никогда не упускал случая уточнить – «иномарки»), охранник, отставной майор Молоштанов. Крючковатый нос, мелкие бесцветные глаза, волосы в ушах.

Поодаль теребила пачку дамских сигарет Арина, менеджер этажа. Время от времени она изменяла позу, чтобы дать отдохнуть своим натруженным ногам, переобутым уже для улицы в теплые сапожки на высоком каблуке.

Остальных Саша, работавший в «Сытый-сити» только четыре месяца, совсем не знал.

Все по-разному молчали, вглядываясь в мутную воду аквариума с покойником.

«Гражданская панихида», – усмехнулся Саша.

– Товарищи, что делать будем? – воззвала Серафима, оборачиваясь. На собраниях трудового коллектива супермаркета она всегда что-то предлагала – сказывалась советская выучка.

– Ну... как это что? Закопаем!

Галинька зачем-то всхлипнула.

– А по ведомости проведем как «браковку», – задумчиво заметила старший кассир.

– Не получится. При браке нужно оформлять возврат, – сказала очкастая девушка из бухгалтерии. – А эта «Гортензия-альфа», которая нам животное поставила, уже месяц как самоликвидировалась, директор вообще в розыске...

– Тогда оформим как «порченый».

– Теоретически можно. Только если будет проверка, с меня за «порченого крокодила» снимут премиальные... Скажут, неправильные у тебя, Шарова, шутки.

– Можно сделать, чтобы его купили, – предложила Женя.

– Да кто его дохлым купит? Его и живым-то никто не покупал...

– Почему, предыдущего же купили, – возразила Галинька.

– То случайность была. Такие фраера, с фантазией, нынче редкость... – Молоштанов улыбнулся своему воспоминанию, сверкнул золотой зуб.

Эту популярную историю – про фраера с фантазией – Саша уже слышал. Некий бизнесмен привез купленного в «Сытый-сити» крокодила на стрелку с контрагентами, думал удивить. Поскольку он приехал раньше, сдал спортивную сумку с тварью в гардероб ресторана. Пока то да се, крокодил выбрался, довел до апоплексического удара лысого метрдотеля и принялся за сонную кухонную челядь... Его ловили габардиновым чехлом от дивана под улюлюканье и свист официантов, а потом, озлобившись, палили в болотно-серую тушку из газовых пистолетов, пока она не затихла на фальшивых булыжниках декоративного камина. Происшествие попало в газеты.

– Вы не поняли, – настаивала Женя. – Можно в складчину его купить, а потом похоронить. И тогда проблем не будет в отчетностью.

– Ты что! Такие деньги... Я лично возражаю! – заявила Серафима. – По справедливости, пусть начальство покупает. Завтра надо Богдану сказать.

Все промолчали, соглашаясь с Серафимой.

– Он, кажется, уже вонять начал...

– По-любому похоронить надо. Все-таки зверь... И, между прочим, антисанитария! А то как инспекция?!

– Похоронить, говорите? Имейте в виду, фройляйн, температура за бортом минус двадцать два! – возвестил Молоштанов. – За три часа яму не выроешь! Когда мы в Ямало-Ненецком...

– В контейнер с мусором – и вся недолга, – сказал Саша.

На него посмотрели так, будто он только что предложил испражниться в директорский сейф. Нет, хуже. Коллеги глядели на Сашу, как древние индийские отшельники-аскеты, живущие одними пранаямами, должно быть, глядели на лесных дикарей, питающихся сырым мясом – со смесью отвращения и жалости.

– Вы что, Александр! – взвизгнула Галинька.

– Об этом не может быть и речи! – поддержала ее Женя. – Мы его страшно любили! Я лично ему давала птицу, особенно он непотрошеную любил, и чтобы неощипанную... Рыбу ему давала, даже крысу один раз, ничего для него не жалела... Он такой был маська! Нет, его обязательно надо похоронить. По-нормальному. В земле! Разве это не понятно?

«Может, еще и место на четвертом кладбище приобретем? Скинемся на мраморное надгробие. Или, чего там, сразу на бронзовую фигуру – рептилия присела на задние лапы, напряглась для рывка в Вечность...» – но на этот раз Саша благоразумно промолчал.

– Оно-то, может, и правильно. Только где взять эту землю при минус двадцать два? А снега-то, снега, между прочим, полметра!

– Да вот хотя бы на «Заре», возле теплиц, – предложила кассир. – Я заметила, там земля всегда теплая, черная, трубы везде проходят.

«Зарей» назывался тепличный комбинат, им владел тот же холдинг, что держал «Сытый-сити». Там выращивали помидоры, огурцы и перцы, которыми круглый год торговала овощная секция. Овощи с «Зари» приходили бледные и плюгавенькие, какие-то недоношенные, не чета турецким и особенно египетским, глянцевым и мясистым. Но девчонки из овощной, с подачи Богдана, принялись рекламировать их как «экологически чистые», «без химии». Продажи пошли – ничто так не тешит русского человека, как подражание европейским бзикам.

– Значит решено: надо похоронить! – подвела черту под дискуссией Серафима. – Вот вы бы, красавицы, и занялись.

– Я не могу, – виновато проблеяла Галинька. – Сегодня в общежитие после двенадцати пускать не будут... На улице, что ли, мне ночевать?

– У Дениски завтра утренник, а мне еще подшивать костюмчик Кота-в-Сапогах. Знакомые дали, но размер большой. – Женя в отчаянии заломила руки.

– Ну, обо мне и речи быть не может. – Охранник со значением хлопнул пятерней по кобуре. – На посту! Вчера, понимаешь, шпана какая-то пыталась залезть в отдел сертификатов по пожарной лестнице... Пришлось вызывать усиленный наряд!

И, как видно, для усугубления произведенного впечатления, Молоштанов напел: «Как много их, друзей хороших... Лежать осталось в темноте... У незнакомого поселка...»

– «...На безымянной высоте», – зачем-то подтянул Саша. – Мой папа эту песню очень любит.

На Сашу вновь посмотрели осуждающе. Будто, в соответствии с неписаным кодексом Молоштанову петь было можно, а ему, Саше – нельзя.

– Вот пусть Саша его похоронит, – предложила Серафима, сурово сдвинув нарисованные брови. – Все-таки мужчина...

– И на «Зарю» ему легче съездить.

– Да вы что – половина двенадцатого! – попробовал отбояриться Саша, хотя и понимал: решение уже принято где-то там, на заоблачной вершине, куда ведут все ниточки. – Нет, ну подумайте... Вот приезжаю я на эту «Зарю», хватаю за грудки в дупель пьяного сторожа и ору: «Пропустите меня, мне надо крокодила похоронить!»

Саша обвел присутствующих красноречивым взглядом. Но сочувствия не встретил.

– Между прочим, Константин Петрович не пьющий, – с непроницаемым лицом заметил Молоштанов. Как и все отставники, он был фанатичным поборником цеховой солидарности.

– Кто такой Константин Петрович?

– Охранник «Зари». Сейчас его смена.

– Ладно, я поеду, – покорился Саша. – Если мне, во-первых, дадут денег на такси. А во-вторых, если мне гарантируют, что этот Константин Петрович откроет ворота!

– Деньги дадим. А вот насчет гарантий – кто вам такое вообще гарантирует? – возмутилась Женя. – Между прочим, есть телефон у этой «Зари»?

– Телефон знаю, – пробасил Молоштанов. – Только охрана к телефону не подходит. Не обязана.

– Имейте в виду, если меня не пустят на «Зарю», я выброшу этого крокодила в сугроб и поеду домой, – решительно заявил Саша.

«У меня вообще жена беременная!» – хотел добавить он, но почему-то не добавил.

– Выбросишь? Да ты что, ирод! – Серафима агрессивно подбоченилась.

– Мы его как человека любили! Как маленького! – всхлипнула Женя. – Когда фильтр чинили, он у меня в ванной жил, мы ее оргстеклом сверху накрывали! Он меня через стекло узнавал! И Галку тоже!

– Съездите с ним кто-нибудь! – воззвала Галинька. – Для подстраховки!

– Ладно. Я съезжу, – проронила менеджер этажа Арина.

Саша не был с ней знаком лично, но, конечно, часто видел проворно шагающей через кассовый зал. Одевалась она без традиционных для местных девушек молодежных затей, но, пожалуй, со вкусом. Носила неотличимые друг от друга серые шерстяные юбки до колена и белые блузки с корпоративным шейным платком. Некоторые блузки были прозрачнее других и под ними, особенно когда Арина наклонялась, виднелся лифчик, случалось что черный. Разнорабочим и грузчикам Арина никогда особенно не нравилась – проигрывала Снежане из моющих средств сразу по всем существенным пунктам, а Кисе из чая-кофе – по высоте каблуков и обхождению.

– Только вы, Галина и Евгения, пожалуйста, выловите этого крокодила сначала, – велела Арина. – А потом сходите в упаковочную и заверните в пищевую пленку. Лучше несколько раз, покрепче. Это ясно?

Никто не шелохнулся.

– Галина, Евгения, я к вам обращаюсь, – с ледовитой мягкостью королевы повторила Арина.

Вполголоса причитая, продавщицы принялись исполнять.

Разбредалась панихида...

Шаркая в подсобку за вещами, Саша размышлял о том, сколько же, должно быть, неизрасходованной любви и сострадания неприкосновенно хранится в душах этих людей, если они заботятся даже о мертвом крокодиле.


Арина была менеджером продуктового этажа. В рамках внутренней иерархии «Сытый-сити» – большой шишкой.

В рамках Сашиной внутренней иерархии хомо сапиенсов – ...Саша затруднялся назвать место Арины в ней. Ясно, что на Олимпе – Карамзин и Шпенглер, Блок и Ключевский, пониже – профессора истфака и отец с матерью, плюс, наверное, Леля, если спуститься еще на уровень – друзья и собутыльники, раньше там квартировали и университетские коллеги. А в придонном песочке копошатся трудящиеся, случайные прохожие, говорящие головы из телевизора, и вот интересно, куда поместить менеджера зала? На песочек или выше, к бывшим коллегам... но додумывать эту мысль Саше стало лень.

Ловить такси не пришлось – грузовому фургону с рекламным ярлыком супермаркета на крутом лбу было по пути. Водитель, коренастый мужичок в кепке как у французских жандармов и высоких валенках согласился подбросить. Вошел, так сказать, в положение. Это была заслуга Арины.

Свет в фургоне не горел. Они сели на лавку для грузчиков.

Крокодила положили у ног – поверх пищевой пленки. Он был замотан в отрез белой ткани с выделяющимися синтетическими волокнами, пропечатанной кое-где фиолетовыми надписями на немецком. Саван был перетянут скотчем, причем довольно умело, так, что получалась как бы ручка для переноски – на славу постарались в секции доставки.

«Это у вас что – елка?» – поинтересовался водитель.

Сверток оказался довольно увесистым.

«Надо же... А с виду такой тщедушный крокодилишко...» – удивился Саша, не без усилия забрасывая тушку в черную утробу фургона. Следом полетел сверток с инструментами – совком, лопатой и зачем-то веником.

Машина тронулась. Выезжая с территории супермаркета, фургон заложил вираж вокруг исполинского сугроба и Арина едва не упала. Если бы не Саша, по-дружески поддержавший ее за талию, упала бы наверняка.

Отняв руку, Саша почувствовал томительную неловкость. Все-таки малознакомая женщина, да еще и начальница...

Крокодилу тоже досталось на вираже – сверток стремительно проскользил в сторону дверей и глухо о них бахнул.

Пришлось Саше, держась за стену, подобраться к нему и возвратить на место. Можно было, конечно, так и оставить. Что ему теперь, крокодилу, до человеческих представлений о благолепии последнего пути? Но Саша постеснялся Арины.

Итак, крокодил вновь простерся у ног – Сашиных, обутых в грубые, с осени не мытые башмаки, и Арининых, в элегантных замшевых сапожках.

«Сорок третий размер плюс тридцать седьмой дают при сложении восьмидесятый размер...» – Сашины мысли блуждали.

Устроив подбородок на упертых в сведенные колени руках, Арина пристально смотрела на сверток. Ее слабо освещенный профиль казался значительным и печальным, как у барышень со старинных камей.

«Надо бы развлечь ее».

– А я, знаете, о чем думаю? Что мы с вами похожи на жрецов египетского бога-крокодила Себека. В Древнем Египте был такой город, в Ливийской пустыне – Шедит, греки называли его Крокодилополем. Там рептилии жили вольготно... При храмах. И всюду им был почет и слава – воплощения Себека! Считалось, что мистическое тело бога-крокодила состоит из обычных, рядовых крокодилов, точнее, что рядовые крокодильчики его составляют, ну, все равно как, допустим, совокупность всех влюбленных на земле отчасти составляет то, что мы называем «любовь»... Вообще, конечно, там была посложнее теория, но сейчас это не важно. В общем, крокодилов там хорошо кормили, даже поили вином, а после смерти бальзамировали. Археологи нашли такие кладбища... Мумии крокодилов по всем стоящим музеям пылятся, разве только в Саратове нету. По свидетельству современников, крокодилы там расхаживали по храмам совершенно свободно, увешанные золотыми украшениями. И если хотели кого-нибудь скушать из прислуживающих рабов, им, конечно, дозволялось... Так что нынешние мы, когда готовим крокодилье мясо, лишь восстанавливаем историческую справедливость по канонам Ветхого Завета. Зуб за зуб... Или вот еще вспомнил забавное: если родители-крокодилы умирали и оставляли без присмотра кладку яиц, добрые египтяне выковыривали яйца из навоза, пропитывали их бальзамической смолой и тоже хоронили... Чтобы папа и мама на том свете без чад не скучали.

– Вот это да... Откуда вы все это знаете?

– Я историк.

– Любитель?

– Почему? Дипломированный. После университета, даже аспирантуры. Хотя и любитель, конечно, тоже.

– Извините за глупый вопрос, ради бога, – смутилась Арина. – Я всю жизнь проработала в торговле... Просто успела забыть, что ведь и в наши дни бывают где-то еще университеты... Чувствую, скоро начну носить свитера с люрексом, слушать певицу Валерию и певца Киркорова... Как все у нас...

– Неужели нигде не учились? Речь у вас интеллигентная.

– Не велика заслуга. У меня родители преподаватели, дедушка даже проректором был. В машиностроительном институте. Так что корни.

– А почему не учились?

– Знаете, в 1991 году, я еще девочка совсем была, я вдруг очень остро поняла такую истину... Низкую... Как бы вам объяснить... Что все равно придется собой торговать. Ну, в переносном смысле, конечно... Родители нищие мечтатели, квартира – однокомнатная, конфеты мне позволялись только по воскресеньям, джинсы покупали «на вырост», с расчетом на целый год. Вот я и решила, лучше начинать зарабатывать сразу – большего достигнешь, пока все это тебе не опротивит. Вот вы – вы же, в конечном счете, тоже работаете в супермаркете, а не, допустим, учителем истории.

– Я бы, может, и не против учителем. Это, в сущности, так... своеродно. Недавно читал книгу про географа, который глобус пропил. Душа моя сначала развернулась, широко-широко, а потом завернулась, то есть свернулась в такой вот изящный вензель, какие, знаете, раньше гнули, чтобы украшать кованые ограды помещичьих парков, по-моему, что-то похожее было в Летнем саду... Ну, врать не стану, про школу я всерьез не думал, а вот в аспирантуре три года отучился, собирался защищаться, все по-настоящему. Но потом жена забеременела. Стало не до вензелей.

– Надо же! И когда срок? – с детской, ясноглазой улыбкой поинтересовалась Арина. Все в ее облике вмиг переменилось. Она стала похожа на Фею Орешника, приводящую в боевую готовность волшебную палочку, мановением которой все оживут, разбогатеют, укрепятся духом. Саша заметил, женщины всегда встречают весть о чужой беременности по-детски искренне, на необычайно возвышенной сестринской ноте.

– Кажется, в марте. Черт... Или в апреле?

– Ну и ну! Весной! Славно-то как! УЗИ делали?

– Леля почему-то не хочет. Она такая суеверная... Кажется, мать ей какое-то объяснение привела такое, оккультное. Что вроде как до седьмого месяца нельзя.

– А-а, ясно, – кивнула Арина, посерьезнев. – А почему разнорабочим пошли?

– А кем еще?

– Ну не знаю... Хоть кассиром.

– Тоже мне, должность. Сидишь целый день перед этим ползущим обочь конвейером, слушаешь, как машина чеки пробивает. Сдачу из выдвижного ящика вылущиваешь... «Это бананы из уцененки? Почему морковь не взвесили?! У вас что-то со штрих-кодом, почему-то не соответствует. Покажите, пожалуйста, ваш рюкзачок...». Безвыходуха, Арина! Вот как у этого несчастного крокодила в аквариуме... – Саша легонько пнул белый сверток носком.

– Вы поосторожней. Вдруг он и правда египетский бог. Еще обидится. Нашлет на нас какую-нибудь гадость...

– Уже наслал. Тащимся на другой конец города ночью...

– Нет, нельзя так говорить! Какое ни есть, а приключение, – назидательно сказала Арина. – Хоть что-то новое. У меня от этой схемы дом-работа-дом-работа скоро начнется эта самая, как в старых романах... инфлюэнца.

– А дома-то небось волнуются.

– Так позвоните.

– Уже позвонил, пока вы с шофером договаривались.

Разговор угас. Саша рассматривал сверток. Ему даже начало казаться, что он начал под складками ткани различать, где у тушки лапки, а где мордка. И даже какое у этой мордки выражение.

Машина вновь заложила крутой поворот. Однако на сей раз Арина удержалась на месте, крепко вцепившись в лавку обеими руками. Саша досадливо взглянул на нее – у Арины была такая тонкая, сильная талия, чувствовалось даже сквозь подбитое ватой твидовое пальто. Вот и упорхнуло счастье за эту чудо-талию подержаться. Одной ночной фантазией больше. Или меньше. Не понятно.

Между тем Арина перехватила его взгляд. И по тому, как она искривила губы, Саша вдруг понял, что она прочла его последнюю мысль точно, буква в букву. Может, в темноте обостряются телепатические способности? Его прошибла испарина.

Он хотел замять неловкость рассказом про жрецов Себека, поинтересоваться, известно ли ей про распространенное египетское имя, которое на русский переводится как «Себек радуется» или «Себек доволен», но язык не послушался, спросил совсем другое.

– Извините, Арина... У вас мужчина есть? Ну там муж, или что...

– Есть, конечно. Он работает в «Интерфуд плюс», мы через них фрукты закупаем, финдиректором. Про таких говорят «хороший человек». Больше добавить практически нечего. Мы поженимся следующим летом. Или осенью. Когда достроят дом, где мы проплатили двухкомнатную. Если бы меня кто-нибудь спросил, счастлива ли я, я сказала бы «почти да». Только сейчас никто не задает таких вопросов. Как будто слово «счастье» – оно...

– ...Табуированное, – подсказал Саша. Недавно он уже размышлял об этом, когда листал в гостях у племянницы брошюру «Темы для сочинений, 10 класс». Абстрактные темы вообще куда-то подевались, вместе с большими красивыми словами «добро», «правда», «справедливость». Может, схоронились на время, а потом, через десяток лет, вылезут, исхудавшие, но непобежденные, из своих катакомб?

Побуксовав не для виду, машина встала – водитель заглушил двигатель.

«Приехали! Там она – ваша „Заря“. Дальше дороги нет!»

Узенькая полоска света между створками дверей превратилась в широкое бледно-золотое полотнище.


Сугробы сменялись ледяными скользанками, но идти было в охотку.

Они быстро миновали спящий микрорайон, который, припомнил Саша, назывался Печники. Двухэтажные дома послевоенной застройки дышали уютом, будто и впрямь в сердце каждого из них топилась белая русская печь, а на ней бил баклуши Емеля.

Местные жили наполовину сельским укладом – тут и там виднелись прирезанные к балконам первого этажа огородики в квадратных скобках смородиновых кустов, на дверях подъездов не водилось домофонов, самосадом росли гаражи и на грибные поросли смахивали вентиляционные выходы погребов, снабженные мухоморными шляпками.

Жильцы уже спали – только в одном незашторенном окне спорили о футболе хмельные хари, да еще, пожалуй, кое-где темнота комнат была подсинена телевизионными отсветами.

Указатель «На „Зарю“» обещал триста метров. И Саша с радостью отметил, что вот еще целых триста метров перед ним будет законно вышагивать красивая и почти незнакомая женщина.

Арина молчала. Но молчание это было не отчуждающим, а напротив – каким-то хорошим, светлым. Саша с удовольствием вообразил, что она сейчас думает про него.

Остановились у ворот «Зари». Арина нажала на кнопку звонка. Со двора донесся звон цепи, совсем уже деревенский – это сторожевой кабыздох высунул башку из будки.

Но вот звон стих и воцарилась ночная, лесная тишина.

Обоим вдруг показалось: никто и никогда не выйдет на их зов.

И Саша со всей остротой ощутил, насколько же шизанутой была затея хоронить горемычного крокодила именно здесь, именно сейчас. Не говоря уже о том, насколько все это вообще ненормально.

Неожиданно Арина сняла меховую рукавицу и протянула Саше руку.

– Давайте вы будете звать меня Аришей, – предложила она.

– Легко! – Саша заметил, у нее крепкое рукопожатие.

– И еще... Давайте перейдем сразу на «ты». Я обычно против всего такого... Мое правило – никаких брудершафтов. Но с вами... я и так уже два раза ошибалась.

– Я заметил. – Саша польщенно улыбнулся.

И тут... как будто на небесах дали зеленую улицу. Всё вдруг стало двигаться шустро и плавно, как действие в балете. Им тотчас отперли. Охранник был уже предупрежден Молоштановым и в своей рефлексии над ситуацией ограничился куплетом из песни про крокодила Гену и вопросом, почему не приехала Шапокляк.

Он был явно выпимши, но запаха не чувствовалось. Впрочем, Саша знал, так бывает – давным-давно водитель автобуса дядя Петя объяснил подростку Саше, что лучший друг таксиста – настойка боярышника на спирту, сердечное средство. Воздействие классическое, запаха – ноль.

Их впустили и даже проводили туда, где, словно в сказке о Двенадцати Месяцах, чернела среди снегов жирная плешь незамерзающей поляны. Даже предложили чаю. От чаю они, правда, отказались.

Нехотя пошел снег.

Вначале они уложили крокодила в центр поляны, затем Саша отступил от краев свертка на полметра и, оттащивши трупик в сторону, принялся рыть. Саша налегал на свое тупое орудие, Ариша тут же выгребала землю совком. Слаженно, почти мануфактура.

И вроде бы задача пустяковая, но вглубь продвигались медленно.

Несмотря на кусачий мороз, оба быстро вспотели. Саша освободил горло от шарфа, расстегнул куртку и стянул с головы черную вязаную шапочку, какие в малоимущих слоях населения зовут «киллерками». И если раньше он, нестриженый и небритый, в своей ношеной, сплошь черной секондхендовской одежке был похож на перевоспитавшегося каторжанина, то, расхристанный и потный, он стал похож на каторжанина беглого. Опасного. На все способного.

Ариша придирчиво осмотрела его с ног до головы. Прыснула.

– Не боишься простудиться?

– Никак нет! За крокодила, любимца публики, не пощажу живота своего... – с мрачной иронией присягнул Саша. – Да здравствует Древний Египет, наше светлое прошлое!

Они вгрызлись в черную, комковатую почву еще на сантиметр, когда в кармане Сашиной куртки задребезжал мобильник.

– Ты сейчас где? – спросила Леля, в ее голосе сквозили стервозные нотки.

– На работе.

– А точнее?

– На тепличном комбинате «Заря». Улица Красных танкистов, строение два. Во дворе.

– Это же... это же хрен знает где! Как тебя туда вообще занесло?

– Я же тебе сказал, я на работе.

– Чтоб тебе так платили, как ты там уродуешься!

– Ты же этого сама хотела. Разве нет? – сказал Саша безразлично.

– Ты не ответил, что ты там делаешь.

– Хороню крокодила.

– Что-о-о? – в этом тяжелом «о» переливалась целая гамма чувств, ни одно из которых не способно было сделать жизнь прекрасней.

– Хороню... Послушай, долго объяснять. Все равно по телефону ты не поверишь.

Присевшая на корточки Ариша громко чихнула. Потом еще раз. Ее шапка рывком сползла на брови, а потом и на переносицу.

– Кто там у тебя чихает?

– Моя коллега Арина... Ивановна.

– Ты еще скажи, она старая и уродливая, – злобно бросила Леля.

– Этого я говорить не буду. Потому что это неправда.

– Ну, как знаешь, – загадочно изрекла Леля и повесила трубку.

– Ты слышала? – спросил Саша. Тишина вокруг стояла такая, что это было бы немудрено. Саша даже различал, как в далекой будке почесывает за ухом барбос.

– Нет, не слышала. Но смысл ясен, – отвечала Арина с угрюмой мужской ухмылкой.

Она стянула шапку. Ее прямые русые волосы растрепались по воротнику, щеки были такими красными, что казались нарисованными. Она отложила в сторону свой пластиковый совок – на его задней поверхности красовалась вычерченная масляной краской монограмма «М.С.». Саша не знал, что «М.С.» означает Марина Сергеевна. А вот Арина, конечно, знала. Все-таки четыре года в «Сытый-сити».

Саша подтащил сверток с рептилией к краю могилы, кое-как устроил его в углублении. Яма вышла мелковата и лапка покойника никак не хотела прятаться. Саша бережно примял ее ногой.

– Так послушать, все его обожали, как родного сына. А имени почему-то не дали... – пробормотал Саша, нагребая землю в могилу.

– Откуда ты знаешь, что не дали?

– Проговорился бы кто-нибудь. Та же Галинька.

– Не обязательно. Я однажды спросила у Галиньки, в каком году она родилась, анкету заполняла. Она минуты три думала, даже слышно было, как мозги скрежещут... Это я не к тому, что она тупая. Просто она... – Ариша смолкла, подбирая слово.

– ...думает телом, как танцовщицы или боксеры, – подсказал Саша.

– Ну да, так. У женщин это часто... А знаешь, Саша... Так комфортно с тобой! Ты умеешь проговаривать то, что у меня не получается сказать. Не хватает навыков.

– За это бы выпить... – с тоской произнес Саша.

– Жаль, что нету. А, впрочем... Почему нету? Послушай, самое смешное, что есть!

Выпрямилась, метнулась к своей сумке, что стояла на деревянном ящике, улыбающаяся Ариша. Села на корточки, принялась вести раскопки. На снег выскочили щетка для волос, затрепанная записная книжка, закладкой в которой подрабатывала плоская белая пачка дамских сигарет, спящий мобильник, кошелек и... стопятидесятиграммовая текила.

– Вот! Мне Богдан подарил, партия оказалась подгулявшей, в смысле документов. Уже неделю ее таскаю, забываю выложить. Тут, правда, немного... Два глотка.

– Ничего, мы символически. – Саша бережно принял кроху и теперь разглядывал.

Он свинтил пробку и пригубил первым.

Текила жахнула в желудок, как сани с ледяной горы. Ариша тоже приложилась и сразу за этим жадно закурила.

Потом выпили по второй. Краем глаза Саша заметил, что охранник подсматривает за тризной из окна сторожевой будки.

«Так погребали они конеборного Гектора тело!» – громко продекламировал Саша и, запрокинув голову, высунул язык – из пустого пузырька выкатились запоздалые кактусовые капли.

– Третий тост – за прекрасных дам!

Трясущаяся от неудержимого хохота Ариша утрамбовала земляной холм и воткнула в изголовье могилы найденный у ближайшей теплицы оцинкованный водопроводный кран с заросшим чем-то вроде зубного камня вентилем.

– Вместо памятника, – прокомментировала она.

– Между прочим, Себек в Древнем Египте отвечал за наводнения.

– Причем тут?

– Кран тоже отвечает за наводнения. Особенно когда ломается. Короче, Себек радуется, младший жрец Ариша.


Дорога назад шла под уклон, и это обстоятельство сообщало их пути дополнительную, к заслуженной уже сделанным делом, пьянящую легкость.

Саша насвистывал «Марш энтузиастов», засунув руки в карманы черных штанов на теплой фланелевой подкладке.

Ариша шагала, пританцовывая. Вертелась, размахивала шапкой и хохотала – Сашиным словам достаточно было лишь отдаленно походить на остроумное замечание, чтобы вызвать ее заразительный колокольчиковый смех.

Совершенно не хотелось расставаться. Темы не иссякали.

– ...Вот ты мне скажи, Ариша, почему, по-твоему, этого крокодила так никто за полгода и не купил?

– Такой замысел Бога. Чтобы он умер и мы с тобой пошли его хоронить.

– То есть это ради нас его не купили. Что ж... Мне нравится эта версия. А еще? Неужели никто в городе не знает, как разделывать и готовить крокодила? Ведь есть же рестораны!

– В ресторанах-то умеют. Во «Взлетающем драконе» крокодилье филе готовят, еще, кажется в «Нефритовом городе». Только там из привозного мяса, оно уже обработано горячим паром. Нам его недавно в розницу предлагали... Отказались, конечно.

– Гм... А как оно на вкус? Пробовала?

– Я? Да чур меня! Я всю эту гадость из джунглей – ну, вроде медузы, обезьяньего мозга, брюшка летучей мыши, никогда не заказываю. У меня от этого, извините, понос. Но Богдан рассказывал, крокодилий стейк напоминает несвежие бразильские куриные окорочка, те, помнишь, из середины девяностых? Размороженные запасы Пентагона...

– Ну знаешь! За такие бешеные башли получить конечность старого бразильского бройлера?!

– Ты не понимаешь, Саша. Вкусовые рецепторы клиентов, которые заказывают в ресторанах крокодилье мясо, к моменту готовности заказа обычно уже намертво сожжены алкоголем. По совести, им можно даже кошачьи консервы подавать, если с луком их прожарить и соусом полить. Я официанткой два года проработала. Что называется, в теме.

– А брюшко летучей мыши на что похоже по вкусу?

– На гузно летучей мыши. Неотличимо практически. Говорят, когда кубинские охотники разрубают тушку, они иногда промахиваются своми мачете и вместо одной части тела в пакет с надписью «На экспорт в Россию» попадает совсем другая, соседняя. Некоторые считают, это они нарочно. И что таким образом трудящиеся революционной Кубы выражают свое «фе» русским предателям Красной Идеи.

Пришел Сашин черед улыбаться.

Они вошли в Печники. Окно с футбольными болельщиками погасло, были темны и остальные. Лишь подъезды сияли столбиками уютного желтого света. Дверь одного была приоткрыта, на свежем снегу виднелась цепочка свежих кошачьих следов – гуляка отправился в сторону помойки, где под сенью зеленых контейнеров толковала тусовка.

– А давай зайдем на минуту? – кивая в сторону подъезда предложила Ариша. – Ноги замерзли!

– С удовольствием. Я и сам...


Они проникли в подъезд и поднялись на два лестничных пролета.

Остановились между первым и вторым этажами. Разом прильнули, уперев руки в подоконник, к разрисованному инеем окну – там в свете фонарей виднелась широкая, с сугробами по обочинам, дорога к «Заре». И этот немудрящий факт – вот мы были там, где метелица, а теперь видим это «там» из теплого «отсюда», почему-то казался чудесным, необычайным.

Раскаленная батарея приятно обжигала ноги своими чугунными ребрами имени первых пятилеток. И Саша хотел отпустить по этому поводу замечание, но будто кто-то невидимый зажал ему рот и замечание умерло, не родившись.

А потом та же неведомая сила развернула их лицом друг к другу.

Вскрикнула железная молния – это Саша рывком расстегнул куртку. С едва слышным фуканьем толстые пуговицы Аришиного пальто высвободились из кожаных петель.

Глаза Ариши пылали. Встречь им пылали Сашины глаза.

Вот руки Ариши протиснулись под Сашин махровый шарф. И она медленно обвила его шею руками.

Саша подался к ней, жадно вдыхая йодистый, мятный запах модных духов.

Оба уже знали, что сейчас будет. Но им не было страшно.

Поцелуй удивительно невинен (если только он не метафора, как в некоторых пошленьких советских фильмах про испанскую старину: «Один только поцелуй, прекрасная дона Анна!» – кричит брюнетистый ловелас, придерживая за локоть даму с черными усиками над губой). А ничего по-настоящему невинного люди не боятся.

Сашины сухие губы показались Арише нежными, как губы лошади. И очень по-хорошему настойчивыми.

Пухлые губы Ариши Саша ощутил как тропический цветок, или может теплый живой фрукт, сок которого исцеляет от всего сразу и дарует желанное, как смерть в девяносто девять лет, забвение.

Они целовались так вдумчиво и деловито, будто с самого утра, или даже месяцы сряду, их сжигала такого именно рода жажда. Как будто пили, не могли насытиться и хотели напиться надолго, впрок.

Их руки медленно, но осмысленно блуждали и, казалось, каждое движение рождает величавое воздушное эхо, какое бывает в церкви. Они не закрывали глаз, бессовестно и в то же время безгрешно рассматривая друг друга – каждая пора кожи, каждая морщинка, каждый волосок выросшей немного мимо брови, должны быть узнаны, сейчас же запечатлены. Даже Сашина щетина очаровывала Аришу, отродясь не любившую бородачей: такова бессмысленная логика экстаза.

Влюбленные, а уж тем более любящие, целуются совсем не так.

В каждом их движении сквозят воспоминания, ожидания, страхи и каждый поцелуй – он как баржа, перегруженная прискорбной ерундой – тем, что о любви писали в книгах, замечаниями, оброненными о нем (о ней?) мамой, тем, как все это выглядит с точки зрения морали и другим социальным мусором. И чем сильнее любовь, тем жирнее жаба, какой предстает акт любовного сближения, где все имеет значение и потом найдет свое место в истории, ведь почти всякая настоящая любовь – это, считай, длинный исторический роман классического извода, тома этак на три, где напервях герой дурачок, затем – сержант Ее величества, а там, глядишь, и сума с тюрьмой, война и плен, вот забрезжило возвращение домой, реванш и женитьба, а там пошли дети, о судьбе которых в эпилоге или трех томах продолжения...

Но самое любопытное: чувственно проникая друг в друга, наши герои знали – вот они целуются, а волшебный мир, который там, за стеклом, зачинает нечто новое, точно так же, как когда сопрягаются тела супругов, где-то там, в сумеречных глубинах Вселенной, раскрываются тоннели, по которым снисходят на Землю души еще не зачатых младенцев, один из которых будет, возможно, вот-вот зачат.

«Само слово „разврат“ явно намекает на какие-то разверзающиеся врата, ворота, за которыми важное...» – подумалось Саше.

От одной сумасшедшей мысли никак не мог он отделаться, ласково впиваясь в Аришину бледную шею – что это господин Себек милостиво сотворил для него сей гостеприимный подъезд с почти уже дворцовыми, как бы малахитовыми потеками на стенах и высокими белыми окнами, эту скрипящую снегом ночь, это настроение, когда все позволено, в благодарность за его жертвенное самоотречение на похоронной ниве.

Он не стал делиться этой мыслью с Аришей, но если бы поделился, с удивлением услышал бы, что, блаженно тычась в его грудь горящим от желания лбом, она думала о том же самом. Перед ее мысленным взором – веки ее были сомкнуты – качали жесткими своими растопырками финиковые пальмы, напоенные Нилом, а в серо-желтой дымке за ними – барханы, чужеземный зной.

Оплетая лианами ноги вокруг Сашиных бедер, Ариша хорошо представляла себе, что может произойти дальше – она усядется поглубже на подоконнике, сдвинет на поясницу шерстяную юбку, быстро-быстро скинет сапоги и стянет шерстяные колготки, вот кожаный хруст брючного ремня, складками ползет вверх Сашин кусачий свитер... Но... Она не то чтобы совсем не желала этого, сколько не различала в этом необходимости, поскольку чувствовала: здесь, в ее сиюминутном счастье, как в школьной задаче по физике, есть свое «требуется» и свои «условия». Так вот: требуется оставаться невинными. Условие: ни в коем случае ничего не осквернить.

А дальше... А дальше, собственно, ничего и не было.

Звучно хлопнула дверь подъезда.

Саша и Ариша отделились друг от друга, спешно приняли благопристойный вид и даже шепотом прикинули, как будет выглядеть разговор с загулявшим допоздна жильцом. «Ну, хоть не нагишом...»

Хвала древним богам, тревога оказалась ложной – сквозняк.

Однако вместо того, чтобы обрадоваться нежданному избавлению, оба помрачнели – сквозь наркотическое марево волшебства на миг проступили контуры реальности.

– Можно я закурю? – спросила Ариша и, не дожидаясь Сашиного дозволения, полезла за сигаретами.

– Знаешь, я когда-то, еще до армии, у-шу занимался. По всем видеосалонам сигали эти малорослики-джекичаны, хотелось приобщиться. Наш тренер, советский кореец Валера, он вообще любил нас поучить, рассказывал, как должен жить благородный муж, практикующий у-шу. Помню, концепция называлась Золотая Нить. Во время медитации, а перед каждой тренировкой наша группа медитировала минут по десять обязательно, мы должны были представить себе такую нить, которая пронизывает каждый наш день, неделю за неделей, как бы слой за слоем. Тренер учил: нужно сначала представить себе, как ты вдеваешь эту нить в длинную цыганскую иглу и начинаешь прокалывать ею странички своего внутреннего календаря, день за днем, а нитка следом... Да... Так вот иногда, во время особо значительных событий, ну там достиг горизонта, душа что-то важное поняла, сбылась мечта... ну, ты понимаешь, эта нить из обычной становится золотой. А потом, если совершил подлость или просто набухался не там и не с теми, опять становится засаленной ниткой... Надобно жить так, учил наш тренер Валера Пак, чтобы этой золотой нитью было пронизано как можно больше дней. В пределе – вообще все. Не в плане каждый день выигрывать в лотерею, а в плане внутреннего содержания. Маленьких побед над собой, или, знаешь, радость первого снега, девушку красивую увидел на лошади, сложил стихотворение... Говорил, важно само это чувство, что все ваши «я», которые воскресают с пробуждением и умирают с засыпанием, – они едины, их скрепляет эта нить...

– Ясно, – зевнула в кулак Ариша.

– Так вот у меня такое чувство, причем уже давно, что нить-то пронизывает, куда она денется, но она золотой уже сто лет не бывала. Что она сделана из говна.

Ариша моргала как будто спросонья – это дымок попал в глаза.

– А у меня иногда еще хуже чувство, Саша. Что нити вообще никакой нет. И что «я-вчерашняя» похожа на «я-сегодняшнюю» только тем, что ни то, ни другое – не я.

После этих слов Саша привлек ее к себе и они целовались вновь, еще, пожалуй, дольше, но уже как бы прощаясь и одновременно тщась притупить неутолимую боль расставания. И оба ощущали – в губах, в кончиках пальцев сосредоточилось то, что зовется душою. Лишь по скудоумию, думалось Саше, природа наделила людей всем остальным, не ограничившись действительно важным.

Выходя из подъезда, Саша не чувствовал ни раскаяния, какое положено чувствовать мужьям, изменяющим беременным женам, ни приятной легкости, которая так хорошо знакома изменяющим мужьям, ни телесной тяжести, которая гнетет мужей, лишь наполовину, не до конца, изменивших.

Он был благодарен Арише за то, что она «это все начала». Он и сам секунду спустя начал бы.

Им владело настоящее священное безмыслие.

Они шагали уже минут десять, сохраняя кроткое, благодарное молчание, которое по сути было еще продолжением того деятельного молчания в подъезде, когда в Сашину голову забрела первая, такая же тихоходная, как они с Аришей, мысль:

«Вот пошел бы хоронить с мужиком, обязательно бы напился...»


Они стояли у шоссе.

Сначала Ариша голосовала каждой проезжающей машине. Никто не останавливался – проносились, как реактивные истребители, оставляя между колесами разделительную.

Потом Ариша голосовать перестала – они все так же настойчиво брели сквозь ночь, как какие-нибудь полярники. «Командир экспедиции товарищ Арина и ее верная, метр девяносто, служебная псина», – сочинил Саша.

Ослепительно искря в свете фонарей, неслись наискось к земле хвостатые сюрреалистичные снежные хлопья, похожие на лилипутских осьминожек, какие продаются в секции рыбы и морепродуктов.

Чернобурая ушанка Ариши, ее длинная, брови закрывающая челка, лохматый воротник были белыми-белыми.

Она выглядела невыносимо привлекательной и в то же время совсем недоступной. И Саше хотелось одновременно и повалить ее в сугроб, чтобы до утра мучить поцелуями, и в бессилии повалиться на снег перед ней, как египтяне ложились на колючий песок перед своими продолговатыми идолицами, чтобы потом лежать, внимая (или внемля?).

Саше вспомнилось, что подобную естественно-противоестественную гамму чувств он в последний раз испытывал, когда в армии на Новый Год в их часть приехали из города Дед Мороз и Снегурочка.

Рядовые, рассевшись по стульям-шатунам вдоль стен спортивного зала, во все глаза смотрели на завозную диву в белых, расшитых искусственным жемчугом сапожках и островерхом картонном кокошнике. Писклявым девчачьим голосом она читала со сцены поздравления от горсовета, тревожно косясь на баскетбольную корзину – ее истрепанные вервии она во время декламаций Деда Мороза украдкой трогала, вытянув руку.

«Уходит в вечность старый добрый год, шуршит его последняя страница... Пусть лучшее, что было, не уйдет, а худшее не сможет повториться!» – услужливо выдала Сашина память.

За спиной послышался шум двигателя. Из-за покатого склона мебельного склада вынырнули «жигули» первой модели.

– Деньги есть? – спросила Ариша, обернувшись к Саше, когда машина притормозила.

– Неа, – признался он. В его кармане было никак не больше двадцати рублей.

Ариша кивнула. Саша так и не понял, что означает этот кивок – «я так и думала» или «не в деньгах счастье».

Ариша назвала свой адрес. Потом вяло торговалась. Наконец оба залезли на заднее сидение.

– Слюш, такой осадки, да? – проскрипел спереди водитель.

«Как всегда – джихад-такси...»

Пока они ехали к городу, сияющему как будто сквозь слой ваты, шофер плел что-то про зимнюю резину, которая о-го-го сколько стоит. Про внуков, оставшихся в долинах Дагестана, такие озорники.

В салоне «копейки» было тесно. И Саша вновь почувствовал вблизи жар сильного Аришиного тела.

Ариша то и дело отворачивалась к окну, наглухо затканному морозными узорами.

Вначале Саша подумал, ей душно, или просто засыпает от переутомления. Но потом разглядел: она беззвучно плакала. В отблеске встречных фар ее крупные слезы казались ненастоящими, парафиновыми, как в кино. Саша взял ее руку в свою и нежно стиснул.

Одно было утешение – он чувствовал, плачет она не из-за него. Она плачет «вообще».

Саша вытопил себе пальцем глазок на стекле и притворился, что следит за дорогой. Дважды звонила Леля, но он не отвечал.

Потом они долго, как во сне, стояли на «красном» светофоре, пока до водителя не дошло, что штуковина поломана.

Саше было ясно, что ничего у них с Аришей «не будет», в том понимании этого будущего, которое доступно, например, Галиньке и Жене из секции рыбы и морепродуктов или уж тем более Серафиме. Не будет ни быстрых страстей в картонно-пенопластовых альковах склада, ни зашифрованных под деловые эсэмэсов, ни рассеянных переглядок на собраниях. И того большого, рокового, сверкающего черным бриллиантом, чего так боится Леля, не будет тоже. Ведь уже все было.

Может, завтра она снова обратится к нему на «вы». А он станет обсуждать ее прыгающий бюст с Зыкой, чемпионом курилки по плевкам в длину.

Скрипнули тормоза. Ариша протянула водителю деньги – в том числе и Сашину долю.

А потом они попрощались. Со смесью сдержанности и высокой пробы душевной теплоты, как прощаются потерявшие самого близкого и дорогого человека.

Александр Зорич Ноги Эда Лимонова

Мелькание неопрятных зданий наконец растаяло, и железнодорожная колея ручьем вкатилась в бетонные берега вокзала.

«Харьков...» – пророкотал плотный бородавчатый пассажир. Многозначительно посмотрел на Ивана. Тот рассеянно кивнул в ответ.

Как и его сосед, Иван уже минут двадцать стоял на изготовку возле высокой хромированной цистерны с кипятком, поближе к выходу. Хотелось первым покинуть жарко натопленный, мучительно человечный купейный вагон.

Сумка с вещами стояла у ног этак бочком, чтобы никому не мешать. Иван был одержим идеей никому не мешать.

Стоило вагону, дрогнув в последней стальной конвульсии, замереть, как Иван бросился вослед проводнице в ладной фирменной шинели и мышастой шляпе-таблетке.

Та, выставив изрядный круп, долго возилась с дверью. Шипя, заклинала она ступени, которым назначено было выпадать на перрон. Сзади доносился ропот, различалось визгливое «в конце-то концов!».

Иван прожужжал зиппером зимней куртки, негигиенично отер со лба пот вязаной шапочкой.

Он успел рассмотреть все трещины на перроне внизу (эта – как бассейн Амазонки, а вон та – Нил), меж тем проводница все возилась. От железнодорожной колеи исходил бездомный запах одиночества – запах гудрона.

Вот тут-то и застигнул Ивана врасплох знакомый бес сомнений. Привычно вцепился в нежные Ивановы чувствилища – «да стоило ли ехать!», «вот же глупая затея!».

Но вскоре Иван все-таки выскользнул и, широко ступая длинными своими ногами, зашагал сквозь вокзальный гомон к подземному переходу.

Он обгонял бабулек с колесными тачками, перехожих теток с забранными в блестящие коконы упаковочной бумаги сервизами, отвратительными, в стиле гламурный китч, торговок, воздевающих к окнам купе своих мутантов – плюшевых слонов и крокодилов, опережал таких же, как он, пассажиров московского поезда – последние выделялись из толпы повышенной добротностью чемоданов и отрешенно-приветливым, подчеркнуто городским выражением лиц. Теперь Иван улыбался.

Отрезвляюще-свежий ветер хлестал по щекам, впитывал поездной жар и уносил сомнения.

«Хорошо здесь...» – произнес он одними губами. И вступил под римскую сень вокзальной колоннады.

Он кое-как полюбовался видом привокзальной площади, выполненной в восточноевропейском понимании приставки «евро-». И зашагал к группке таксистов – те, словно пингвины, образовывали колонию на маргиналии привокзальной площади.

«Мне нужно такую гостиницу... чтобы в центре, но не очень дорогая», – сказал Иван водителю, который перетаптывался на отдалении от своих и был ощутимо старше товарищей. Людям в возрасте Иван, как и многие юноши, выросшие исключительно на книгах, доверял больше, нежели молодым.

«Сделаем!» – заверил таксист.

Иван растерянно улыбнулся. Он был почему-то уверен, что ему ответят на украинском.

«Вот интересно, вы телевизор смотрите? Случайно не знаете такую журналистку телевизионную – Людмилу Андраш?» – подмывало спросить Ивана.

* * *

С зажатой между ляжек бутылкой вина, чья пьяная горечь восстановлена была из болгарского винного концентрата, Иван казался себе лермонтовским героем – неприкаянным посланцем романтических небес на медленной, косной земле.

Иван устроился на подоконнике своего номера, что был на пятом этаже, и вновь любовно и медленно, как дитя перебирает драгоценные пустяковины из своей тайной сокровищницы, принялся выкладывать перед собой бисер событьиц, приведших его в этот убогий, для проходимцев, не для влюбленных созданный, номер гостиницы. Гостиница между тем оказалась городу тезкой.

Луч мягкого света выхватил из сумерек былого ресторан «Суаре», что на станции метро «Маяковская».

Северо-Западная Страховая Компания, где уже три года служил специалистом по базам данных Иван, снимала там банкетный зал – отмечали вручение премии «Агент Года». Соседний зал, всего их было три, арендовала радиостанция, у тех был день рожденья. В третьем зале, с тамадой, под ритмичную глоссолалию Сердючки, провожали на пенсию знатного милиционера.

Курительный салон, который язык не поворачивался назвать «курилкой» – столь величаво льнули друг к дружке его обитые шелком кушетки и бронзовели пепельницы – был один на всех.

Иван, хоть и не курил, любил места, где курят. Его не раздражал запах, даже нравился. Там шутили, секретничали – словом, атмосфера. Собираясь на пати, Иван всегда брал с собой зажигалку, ведь в курилке ее всегда спрашивают.

Вот и Людмила спросила.

Она сразу понравилась ему тем, что казалась похожей на него самого – дичилась, бравировала своей принадлежностью к классу, который в статусные заведения вроде «Суаре» ходит только по служебной линии. Ее ладное тело, как и тело Ивана, тоже не знало толком, как бы посподручнее на красивой кушетке усесться, она так же сконфуженно медлила, решая, с какой именно силою вежливой приязни следует ответить подошедшему официанту, в интонациях которого не разберешься – не то заискивание, не то глумливое презрение. Они разговорились. Выяснилось, она из Харькова.

– Я наверное очень смешная, как все провинциалки!

– Смешная. Но в хорошем смысле, – заметил Иван. О том, что сам он из Мурманска, что вначале поступил на мехмат, а потом остался, ну то есть как все, Иван почему-то не сказал.

Они весело маялись в ресторанном фойе. Там было сравнительно тихо и очень культурно: финиковые пальмы в кадках удваивали мраморные зеркала пола, стены расчерчивали высокие пилястры, много темного дерева и капризно-чувственной живописи – интерьер струился в лучших традициях ар-деко.

Он предложил Людмиле свой пиджак – девушка трогательно зябла в своем модно-рвано-мятом, подчеркнуто бутиковом платьице на бретельках.

Она разминала ему плечи, говорила что работает тележурналистом, но в прошлом году окончила курсы массажа. Уверяла Ивана, что боль в суставе от переохлаждения.

Потом они ходили наверх танцевать, хотя Иван не умел. Кое-как целовались.

Несколько раз Людмила, испросив у Ивана извинений, бегала к своим приятелям с радиостанции – лохматым, с клубной белизной лиц, диджеям и их повсеместно пропирсингованным подружкам. И тогда Иван нехотя возвращался к своим, галстучно-пиджачным, там кое-где уже гулял матерок вперемежку с профессиональными «бордеро» и «каско»... Иван был уверен, его отсутствия никто не заметит, но все равно ходил, «для соблюдения протокола».

Всякий раз они соединялись на нейтральной территории.

Около десяти народ начал расходиться. Четверо несли к машине тело лауреата. На сей раз агентом года оказался старый знакомец Ивана по байдарочным походам по кличке Барбос. Галстук безвольно свешивался с ожиревшей за годы безупречного автострахования складчатой барбосьей шеи.

В вестибюле гуляли лютые февральские сквозняки. Становилось неуютно.

– Может, поедем ко мне? Так сказать, продолжение банкета? – предложил Иван, лихорадочно соображая, убрана ли постель и осталось ли съестное в холодильнике.

– Я бы рада... Но у меня поезд в двадцать три пятьдесят пять, – сказала Людмила, жалостно сдвинув брови.

– Что ж...

– Вы не подумайте, Иван, что это предлог! Хотите покажу билеты?

– Если это действительно не предлог, билеты можно сдать, – настаивал Иван.

– Иван... Ну честно... Не могу... Лучше вы ко мне приезжайте. В Харьков, – с классической провинциальной сердечностью произнесла Людмила.

– Что, если приеду?

– А то и приезжайте! Серьезно!

– Тогда адрес пишите. И мыло.

К великому изумлению Ивана, она тотчас от руки написала адрес на подвернувшейся под руку картонке (памятка ресторана «Суаре»). И телефон (он же факс). И мобильный. Напоследок, поразмыслив, добавила адрес электронной почты. «Людмила Андраш, тележурналист».

Потом Иван много раз спрашивал себя, отчего Людмила не дала свою визитку. Ведь наверняка у нее есть, телекомпании обычно делают для всех сотрудников разом, и довольно приличные. Может, с собой не было?

В душе он сразу решил, что поедет. С каждым днем эта уверенность крепла. И однажды украинская девушка Людмила окончательно превратилась для него в желанный символ некоего простого, теплого на ощупь, мира, где вдоволь еды и любви, где бедный комфорт доступен всякому, где шутки просты, а духовность – это не осиянная восковыми свечами всенощная и не предстояние бездне, а нечто сродни умению различать сорта пива и в дождь не позабыть зонт. Украина ассоциировалась у Ивана с кнедликовым, задорно пукающим и отрыгивающим мирком солдата Швейка, с олд мэри ингландом хоббитов, это как попасть в передачу вроде «Готовим вкусно» с правом оставаться там, пока не наскучит. В родном Ивану Мурманске все было не так. Да и в Москве, стальной, необъятной, тоже.

Но бесенок-критикан глумился над идеей харьковской поездки. Не верил Людмиле. «Написала адрес, дурында, а теперь небось жалеет...»

Иван рассказал о новом знакомстве товарищу. Раньше тот работал в Компании, в соседней выгородке, теперь же трудился сетевым администратором в Олимпийском комитете.

Товарищ слыл донжуаном или, как сказали бы встарь, во времена Островского, ферлакуром – это слово очень нравилось Ивану. В подпитии рассказывал всякое, хвалился даже совокуплением с командой по синхронному плаванью во время каких-то там отборочных, что ли, соревнований, где он заведовал компьютерной частью.

– Как думаешь, ехать в Харьков?

– Палюбас! – заверил Ивана распаленный хмелем товарищ. – Клиентка, по ходу, в готовности! Адрес вон написала, чтоб не заблудился.

– И что?

– Ну, приедешь. Позвонишь. Скажешь, что в Харькове по делам, чтоб не воображала себе, ну ты понимаешь... Дальше – как обычно с этими... женщинами...

С притворной непринужденностью Иван кивнул. Он не сказал товарищу, что женщин у него никогда не было.


Когда бутыль со сладковатым пойлом опустела, Иван наконец-то решился Людмиле позвонить. Суставчатые, будто сработанные природой из особой разновидности розового бамбука пальцы Ивана предательски дрожали.

А что если ответит мужской голос?

Или телефон она дала неправильный?

Не ждет? Занята? Была пьяна тогда?

Спросит, отчего он не предупредил ее хотя бы за день по электронной почте. И что он на это ответит?

Заныли в трубке длинные гудки соединения. Дюжина. Вторая. Безнадежно.

Иван набрал еще раз. Но вновь никто не ответил.

«На работе, наверное».

Иван отчертил ногтем номер мобильного, написанный на картонке округлым почерком хронической хорошистки. Напикал и его.

«Ваш абонэнт знаходыться поза досяжностью», – услышал Иван. От неожиданности опешил. Повторил дважды, пока не угадал в грязноватых звуках южного диалекта привычное «вне зоны досягаемости».

«Ладно, вечером».

Он лег на свою кровать, застеленную ворсистым одеялом (в последний раз он спал на такой, когда в детстве, сразу после перестройки, ездил в Астрахань, к тетке – та служила заведующей на базе отдыха, откуда позаимствовала множество предметов обихода). Кровать заныла всем своим скелетом.

Иван сплющил веки и попробовал забыться. В поезде было как в экваториальном лесу, именины попутчика разверзлись этакой пивной воронкой – в общем, ночью отдохнуть, считай, не получилось. Но сон не шел, зато шли, текли, жаркие обманы... Ветер колышет волнистый газ занавески, окно распахнуто в ночь. Сидящая на краю разложенного дивана Людмила старательно оправляет на коленях платье, но вот Иван поднимает взгляд и видит, что это не платье на ней, а юбка с высоким поясом, и между тем, блузки-то никакой на ней и нет... Вот она кладет прохладную руку ему на грудь, касается губами его лба, так делала перед сном его мама, гм... а вот так мама никогда не делала... И вроде бы он к ним привык. Но стыдные эти грезы несказанно ему надоели. Собственно, он и приехал в Харьков за избавлением.

Иван рывком встал.

Оставаться и дальше в номере было решительно невозможно.

Солнце выкатилось из-за серых кулис и, подобно примадонне, величаво шествовало по затянутому дымком небу.

Он глянул вниз, туда, где простиралась самая широкая площадь Европы, уже анонсированная Людмилой в «Суаре».

«Нужно обязательно посмотреть. Вот она спросит, а я скажу: уже бывал, гулял».

* * *

Иван вышел на середину площади. Она была названа как-то очень по-латиноамерикански, не то в честь независимости, не то в честь свободы.

Он расставил на ветру руки – героиня «Титаника».

Вдалеке, именно вдалеке, ибо площадь оказалась и впрямь циклопической, просторней только китайская Тань-Ань-Мынь (утверждал туристический интернет-портал), громоздились конструктивистские, прямоугольного абриса, дома, чуть левее грел на солнце отсырелый бок младший брат Московского университета, университет Харьковский. Там шли томительные занятия. Иван закрыл глаза. А когда открыл, ему вдруг показалось, что на него, одинокую заезжую букашечку, смотрят теперь изо всех окон, со всех чердаков и балконов зданий, со всех сторон.

«Всем здрасьте... Я из города Москва... У меня тут девушка...» – объяснительно прошептал Иван. Ничего умнее он придумать не смог.

Вдруг вспомнилось, что его начальник любил похвалиться харьковской тещей. А давешний сосед по общежитию – сожительницей-харьковчанкой. У двоюродной сестры Ивана, дородной румяной девицы с основательным именем Клавдия, муж, она называла его Рыся, был «из Харькова» (на самом же деле из ближнего к нему райцентра).

Он подумал, что в Харькове, до Людмилы, у него никогда никого не было – ни родных, ни приятелей. Даже на форуме, посвященном машине УАЗ, где коротал Иван свои редкие интернет-досуги, и то.

Но это, так сказать, во внешнем контуре души.

Во внутреннем – иначе.

«Из Харькова» был у него Лимонов.

Иван читал и ценил его книги. Превыше прочего «харьковскую трилогию» и как бы вырастающую из нее «Книгу мертвых», где умерли, или считай умерли, те, кто вместе с Эдом пропивал получки, грабил сберкассы, отлеживался в дурдоме. Он ценил и «зарубежные» книжки. Про Эдичку-американца, про спрыснутую десятифранковым вином Францию, где в сени твердого, как сыр пармезан, колосса буржуазной культур-мультур резвился русский поэт, чье любострастие было, как и в СССР, неутолимо.

Иван покупал всё, даже заведомые литературные неудачи вроде тюремных плачей позднего, так сказать, периода творчества. И доставуче-однообразные политические памфлеты со словом «борьба». Однажды приобрел, кривя рот, компилятивную «жизнь замечательных диктаторов», кажется, она называлась «Священные монстры». Осилил, с унылым кряхтеньем, даже эксперименты своего любимца в области формульной литературы – про какого-то там «палача» (в костюме из черного латекса тот порол похотливых мазохистов и тем жил), и бодренькую, из духовного вторсырья, фантастику, где нестарый душой старичок боролся с либеральным тоталитаризмом – тот, подлец, оказывается, придумал закон уничтожать всех граждан, достигших шестидесяти, чтобы не портили резвой юности воздух своим синильным метаболизмом... Однажды все книги Лимонова слились в сознании Ивана в один, симфоническим оркестром гремящий тысячестраничный томище – «Лимонов». И он любил его весь сразу.

Иван повернулся спиной к своей гостинице и зашагал по брусчатке в сторону потока машин, который ограничивал непроезжую площадь с четвертой стороны – вскоре оказалось, это и была премного воспетая Лимоновым улица Сумская.


Возвратился в номер Иван уже затемно. Послонявшись, вновь проэкзаменовал Людмилины телефоны.

Абсолютный коммуникационный ноль.

Тогда он бросился на узкую продавленную кровать и включил телевизор. А вдруг? Ну, Харьков город маленький, полтора миллиона всего, тележурналистов наверняка штук пятьдесят, вероятность есть.

Он пролистал пультом два десятка каналов. Без труда вычленил местные. Сосредоточился на них.

Вот передача о ночных клубах. Мельтешенье рывками освещаемых танцполов. По ним шастает молодящийся ведущий в негритянской шапке, с цепью из поддельного золота поверх тишортки. Камера выхватывает из темноты оскалы полуголых девушек, камера приближается, одеты они как шлюхи, но ведь наверняка обычные такие студентки, не хуже своих матерей. Девушки с преувеличенным пафосом поднимают засахаренные по ободу конусы коктейльных бокалов, лепечут несусветную полуграмотную чушь, «суперски!», «ты – зе бест!», они так хотят казаться испорченными, они демонически хохочут. Ведущий, на совесть испорченный еще при Горбачеве, подмигивает телезрителям, мол, мы с тобой одной крови, мы любим погорячее, он обнимает девушек, «чмоки-чмоки», исподволь рекламируются выступления каких-то коллективов, тем временем бегущая строка обещает исцеление от зависимостей и раззлобление малозлобных (Иван не сразу сообразил, что в первом случае речь идет вовсе не о душевных материях, но о табаке и водке, а во втором – о дрессуре собак), вскоре, мол, ожидаются гастроли супермегазвезды Вовы из Ростова, диджея Анджея, эрос-балета Zasoss, а кстати, в казино «Империал» розыгрыш элитной машины «бээмве» и каждому третьему посетителю супермаркета строительных материалов подарят кошелку дисконтных карточек, а плюс к тому волшебную палку, взмах которой вызывает лавину («лави-и-и-ну» – музыкально воет рекламный голос) весенних скидок на керамическую плитику и обои... Продакт плейсмента и контент плейсмента в передаче было так много, что если в кадр заплывала, к примеру, репродукция картины Климта, то исподволь зрела уверенность: Климт лично проплатил явление по безналу...

На другом канале плескались новости. Широкоротая ведушая с несимметричным лицом и глазами жертвы домашнего насилия читала текст, слава богу, на русском языке.

Все особенности артикуляции, которые приметил Иван в речи Людмилы, где они, впрочем, выглядели нежными и милыми, присутствовали и в речи ведущей – развесистое «ш», гортанное густое «гэ», как бы шипящая помеха на закраинах каждого второго слова. Казалось, тонкоматериальным прасимволом этой речи является столовская скороговорка «щи и борщи».

Новости были жидки и кислы, как помянутые щи: ЖЭКам не хватает денег на вечное жилищно-коммунальное, два миллиона пенсионеров что-то там такое субсидии, в милиции наградили самых прилежных и борьба с коррупцией (ведущая произнесла «коррумпцией») ускоряется и крепнет, тем временем новая петлистая горка в аквапарке, а кот редкой породы по кличке Паша взял первый приз на выставке котов редкой породы в польском городе Пшик...

После получаса эфирного этого серфинга Ивану начало казаться, что мозг его, нежный, мягкий, прямо крабье мясцо, натруженно ноет, как бывало после овертайма в Компании.


Позавтракавши, Иван выпил для храбрости коньяка в гостиничном кафе.

Там, на иссиня-зеленых лужайках скатертей, пошитых для экономии из обивочной ткани, топорщились покалеченные уже сигаретными огоньками кустики искусственных цветов.

Добрая половина окружающих Ивана фактур имитировала благородный мрамор (линолеум, навесной потолок), а вторая половина (барная стойка, ледерин на стульях) претендовала на сродство с малахитом. Из бриллиантового мира эстетики в кафе были делегированы допотопные, родом из семидесятых, чеканные ориенталии – чинно висели в простенках шароварно-грудастые гюльчатаи, напротив их верные хаджи-мураты сдержанно ласкали узкоглазых коней... До головокружения насмотревшись на интерьер, Иван опрокинул еще пятьдесят и отправился по адресу, начертанному Людмилой на картонке.

Таксист быстро нашел нужный дом. Оказалось, это в самом центре, недалеко от улицы Сумской, верхнее течение которой Иван вчера изрядно обследовал.

Лифт не работал. Иван забрался на седьмой этаж и остановился возле искомой квартиры.

Дверь оказалась добротной – бронированной, сдобной, обитой чем-то сочно-красным. Линза глазка была щедро окаймлена золотом. Самодовольный облик двери плохо вязался богемно-неприкаянным имиджем одинокой девушки Людмилы. «Дала чужой адрес!» – радостно завопил бесенок.

Сердце Ивана предательски бухало, и он решил обождать, пока выровняется дыхание.

Он спустился на полпролета и встал возле немытого, зимнего еще окна, за которым, впрочем, бушевало уже по-весеннему лазоревое небо. На часах была половина десятого.

Вот сейчас он позвонит в дверь. Скорее всего дверь отопрет ее мама-инвалид (она упоминала бедняжку). Представим, она только-только поджарила гренки дочери на завтрак. И теперь – морщинистое лицо мреет сквозь клубы пара – утюжит Людмилин брючный костюм для вечернего эфира. Она станет называть Ивана «молодой человек», сетовать, что не прибрано и стучаться в Людмилину комнату в самый неподходящий момент. А может Людмила и сама отопрет.

«Иван! Ну и дела!» – скажет она с ликующим звоном в голосе. Ее узкое лицо с припухшими веками озарится улыбкой.

Иван сам не заметил, как провел в этих беспечных мечтаниях десять минут.

Он опустил голову, напряг шею, как тяжелоатлет перед выходом к снаряду, и этаким фасоном поднялся на лестничную клетку. Навалился на кнопку звонка.

В утробе квартиры защебетал поддельный соловей.

Он звонил и звонил, но ему не отпирали. Склепным покоем веяло из-за красной двери.

Потоптавшись несколько минут на лестничной клетке, Иван все-таки набрался храбрости и позвонил к соседям.

Стремительно отворили.

Дохнуло разрухой, безумием, прокисшими средствами народной медицины.

Пенсионерка в застиранном ситцевом халате и волосатых гетрах из козьей шерсти возникла в сумраке дверного проема. Старообразная цепочка, из фильмов про следователей-знатоков, напряглась где-то на уровне ее серых, как телесериалы, глаз.

– Я по поводу вашей соседки Людмилы, – решительно выпалил Иван.

– Из электрических сетей?

Иван сделал неопределенный жест рукой и промычал что-то неудобопонимаемое.

– Люда обещала все погасить, когда приедет.

– А когда она приедет?

– Она мне не отчитывается, – равнодушно произнесла пенсионерка.


Припекало белое мартовское солнце. В распахнутой куртке Иван брел по улице Сумской, вертя коротко стриженной розовой головой.

В его правой руке шуршала на встречном ветру подробная карта города Харькова – желтая, с резными медальонами достопримечательностей и яркими оконцами реклам.

Книгу «Молодой негодяй», которая подтолкнула его к этой экскурсии, Иван нес в сердце своем.

Позади осталась солнечная площадь, некогда звавшаяся именем Тевелева, где проживал молодой негодяй со своей безумной еврейской женой Анной (ранняя седина, сластолюбивая повадка). От нее в чадную низину катился Бурсацкий спуск, тот самый, по которому негодяй спускался на рынок за продуктами (это были простые продукты – помидоры, картофель, гречневая крупа). Художественной инспекции подвергся и бывший ресторан «Театральный» (там шел ремонт, но двое пожилых штукатуров против близорукого чужака не возражали). Иван запомнил: это из теплого зева «Театрального» молодой повеса Эд выкатывался в ночь, обнимая за талию своего загульного приятеля, бонвивана Гену, на этих вот низких ступенях сердце Эдички сладко екало, открывая новую, нисколько не гетеросексуальную тему, которая доведет-таки нью-йоркского безработного Эдди до рандеву с чернокожим антиноем. Он заглянул даже и в магазин «Поэзия», куда вчерашний рабочий литейного цеха завода «Серп и молот» Эдуард (тогда еще Савенко) устроился книгоношей. Магазин наводил тоску случайным подбором книг, слащавыми до тошного образами исторических гетманов (плакаты, издание для школ) – те усатыми чучелами глядели с полок – и общей своей никчемностью. Иван распознал даже вывеску кинотеатра «Комсомольский», в фойе которого зачаточный поэт Лимонов торговал литературным ширпотребом с лотка. Внутрь не зашел, без билетов не пускали.

Он нашел здесь, пожалуйста, аплодисменты, даже водопад «Зеркальная струя», увенчанный ажурной языческой часовней – об этой диковине Иван читал в лимоновской «Книге воды».

Возле «Струи», кстати припомнил Иван, его командировочный дед по матери, капитан инженерных войск, снимался в пятьдесят третьем году – хмурые мужчины в шинелях привычно сомкнули строй, женщины-наседки в тяжелых пуховых платках – в первом ряду. Дед – крайний справа.

Гладкий, лжеклассический провинциализм «Зеркальной струи» неподдельно тронул Ивана. Вокруг ее резного купола ходили, то и дело схлестываясь кортежами, сразу три небогатых свадьбы, фотограф одной из них даже принял разодетого Ивана за свидетеля. Тот счел это хорошим знаком («А что, если мы с Людмилой...»)

Впереди путеводно маячил парк Шевченко, на лавочках которого Эд целовался с захмелевшими от портвейна девицами, зоопарк, где под тигриный рык и гиппопотамий рев он трапезничал, испепеляя блоковским взглядом «козье племя» с авоськами и сосисками, а там уже, глядишь, можно взять мотор и махнуть на легендарную рабочую Тюренку с улицей Материалистической, где вырос и, подросши, разбойничал подросток Савенко – там пруды и сады, цыган Коля разжился папироской и сидит-мечтает на пригорке, поодаль у реки гутарят за бутылкой биомицина мужички, они «при делах», а под ближней ветлой пудрятся роскошные русалки-шалавы...


В парке Шевченко Иван уселся на волной изогнутую лавочку.

Расставил колени этак широко, с наглым прогибом поясницы.

Так, подумалось Ивану, мог сиживать на этой лавке и сам Эдуард Лимонов. Не тот козлобородый и седой, с речью провинциального артиста и душой, усыпленной дурманом ускользающей власти, Лимонов-нацбол, но тот возвышенный волчонок, от руки переписывавший Хлебникова и Фрейда.

Рядом с Иваном примостились двое молодых людей в кожаных куртках.

Вначале Ивану показалось, они говорят о литературе (их речь частила старинными большими словами – «зло», «хаос», «опыт»). Но наваждение быстро рассеялось: говорили о компьютерных играх. Там «зло» – всего лишь цветной столбик в углу экрана, а «опыт» нужен исключительно чтобы шустрее набирать полные карманы «скора» и «лута», тамошних аналогов благодати.

Иван издал слабый стон отвращения.

Он что хочешь отдал бы, чтобы оказаться сейчас на лавочке в том, лимоновском Харькове, где безо всякой иронии рассуждали о признании, которое поэт может получить в Москве.

Напротив него, на пригреве, сидел, байронически заломив бровь, юноша лет семнадцати. И черные очи сияли проникновенно из его бессонных глазниц. Юноша читал книгу.

Вид у юноши был грозный. Казалось, обочь, видимые им одним, реют ангелы в перламутровых хламидах и демоны в черных, пока язык поэта обкатывает мимоходом дозревающие магические формулы будущего стиха...

Но единожды обманутый вот только что Иван на сей раз был бдителен – первым делом он лишил юношу презумпции духовной изысканности, которой исподволь наделял его дивный, с былинными дубами, парк. А что, если в руках у юноши вовсе не томик Жуковского и не Верлен в оригинале? Краешком души Иван уже предчувствовал: основным мотивом этого дня, а быть может, и дня следующего, станет разочарование, раз-очарование. Иван встал, непринужденно приблизился, спросил у юноши время, исподволь бдительно экзаменуя обложку перевалившейся на бок книги. Это были «Сорок экзаменационных билетов по украинскому языку и литературе»...

Удаляясь по аллее в сторону сумеречной громадины университета, Иван сплел-таки в косицу терханные ниточки своей тоски.

Да, у засранца Лимонова была-таки великая эпоха. И она, как Кетцалькоатль, требовала жертвоприношений. В виде прочитанных книг.

Эд читал. Его друзья читали. Читали все.

А кто не читал, тот по крайней мере сожалел, что не приучен. Делал вид, что обязательно будет...

А вот нынче-то, а? Ивану для того, чтобы пройти собеседование на работу в Северо-Западной Страховой Компании (хотя почему Северо-Западной? правильнее было бы Американо-Канадской!) пришлось утаить весь свой немалый читательский стаж. «Underskilled and overeducated», то бишь «навыков маловато, с образованием – перебор». Это был самый распространенный вердикт при отказах. Причем как только пацаны и девки в отделе кадров начинали подозревать о наличии у тебя образования – нет, не диплома, а именно образования, – не дай бог, добытого жертвенно и самочинно, они сразу и бесповоротно, непонятно, на чем основываясь, отказывали тебе во всяких вообще профессиональных навыках, даже не снисходя до тестирования оных.

Все три года в Компании Иван только и делал, что пытался «казаться проще». Он даже начал стричься накоротко. («Устал изображать из себя интеллигентного человека», – отшучивался Иван в разговорах с приятелями, знавшими его вихрастым обладателем конского хвоста). Он вычистил из собственной речи все старообразные обороты вроде «мон ами» и «антр ну». Вытравил привычку «выкать». Научился отвечать «понятия не имею», когда коллеги разгадывают несуразный своей очевидностью сканворд. А ведь ничего такого он никогда не знал (как знал, например, его прадед, академик-византист, или дед по отцу, автор классического учебника по неорганической химии). Не особым он, Иван, был книгочеем, максимум – продвинутым любителем словесности. Французским владел так себе, на уровне чтения адаптированного для школ Гюго. Но даже и французский на том собеседовании пришлось спрятать. Ограничившись галочкой в чекбоксе анкеты напротив строки «английский: бегло, без словаря».


На следующее утро он вновь явился на свой амурный пост.

С полчаса Иван простоял перед дверью, вдумчиво разглядывая беленые лозы электропроводки на стене подъезда.

А потом поехал-таки на воспетую Лимоновым Тюренку, чтобы хоть что-нибудь осмысленное, с оттенком высшего значения, за день сделать.

«Тюренка – это расплывчатое понятие. Тут она везде!» – философически заметил шофер и высадил Ивана возле металлической ограды, за которой корчился старый яблоневый сад.

Насторожился вокруг частный сектор, приземистый, неприветливый.

Вдали серел вроде как завод.

Тюренка была неказиста и полуобитаема. Даже лимоновские призраки, казалось, покинули ее.

Иван пошел куда глаза глядят.

Повсеместно асфальт тротуара вспарывали корни могучих тополей – Харьков был обильно засажен именно этим, нелюбимым аллергиком-Иваном деревом.

Справа простиралась заводская стена – вспоминая поездку, Иван сообразил: это сюда вела поржавелая железнодорожная колея. Мертвенно глядели из-за забора окна запустевших цехов. Ни одного звука не доносилось с той стороны. На крыше здания, украшенного старинным лозунгом, прославляющим труд, росли две березки – прямо Чернобыльская зона отчуждения.

А стена все тянулась. Слева, веером распыляя лужи, проносились редкие машины.

Иван шел, понурив голову. Он размышлял. Приходилось признать очень банальную вещь – а Иван не любил признавать банальные вещи – что центр Харькова, при всей явственной изнуренности своего исторического облика, выглядит все же более близким к своему нетленному образу, сотканному писателем Лимоновым, нежели рабочие окраины (хотя, казалось бы, шансов измениться за эти сорок лет у центра было значительно больше). На рабочих окраинах, и в этом было все дело, теперь не жили рабочие. Рабочих не было больше. Они ушли по-марксистски, как класс. Какие-то люди, конечно, и теперь селились в этих домишках. Но вряд помнили они, что такое токарный станок и где она, та заводская проходная.

Если сравнить город с человеком (а Иван любил такие штуки; Москва представлялась ему дородной торговкой колбасными изделиями, Сочи – подвыпившей путаной, Мурманск – ворчливым офицером, раньше срока уволенным в запас), то Харьков вышел бы красным инженером в белом льняном костюме (вначале он думал, город похож на изнасилованную девушку, но затем признал: не девичья стать). Представим себе – этот спец шел себе домой по темному переулку, когда с ним поравнялась уличная банда. «Закурить не будет?» И вот уже шпана, потея, метелит бедолагу, еще удар – и он корчится на земле, проблеск «золлингеновского» ножа... примерно как в конце «Подростка Савенко»... Светает. Наш инженер-молодчага спотыкливо бредет домой, зажимая рану ладонью. Нестерпимо болит раздувшийся лиловый глаз, брючина висит на честном слове, во рту минус два зуба. Если окликнуть его, он посмотрит на тебя с этакой мучительной гордостью, но не станет жаловаться, конечно...

Итак, что же это происходит, господа, друзья? Куда девался лимоновский Харьков? Ведь что такое три составляющих его? Это пролетарии, читающие юноши и прекрасные неверные женщины. Первых – не замечено. Вторых – не обнаружено. А третьи?

Мимо прошла развитая школьница в куртке с капюшоном и модных уже не первый сезон джинсах с супернизкой посадкой. Иван до не хочу насмотрелся на этот смелый фасон минувшим летом. (Флэшбэк: невинное создание выбирается из маршрутки и ближний к двери пассажир (Иван) имеет счастье наблюдать нежную ложбинку между ягодичками, а у ее товарки, той не хватило сидячего места и она стоит, вцепившись пятерней в обитый велюром потолок, штаны сползли так низко что кажется, вот-вот проглянет жесткая лобковая поросль...)

Иван настолько увлекся, что лишь когда девушка поравнялась с ним, заметил – она горько, надсадно плачет.

Мысль Ивана вновь возвратилась к Лимонову.

В его книгах женщины, кажется, никогда не плакали всерьез.

Плакали, хотя и бесслезно, мужчины, точнее – мужчина-автор, покудова вокруг развратно извивались хладные красавицы, десятки, десятки одинаковых, жестоких. Ивану вдруг вспомнилось, что его кузина Клавдия, та самая, с мужем Рысей, несколько лет работала реабилитологом в одной Санкт-Петербургской клинике для деятелей культуры. От нее Иван слыхал, что у балерин, мол, ноги жуткие. Вместо ногтей, де, у них камешки, сухожилия рельефные, как у лошадей, и тесно облеплены сухой, серой кожей, большой палец будто из песчаника вырезан, это от многолетнего стояния на пуантах. Словом, ноги-уродки, не для посторонних глаз. Ведь наверняка, подумалось Ивану, тот орган, которым Лимонов воспринимал своих женщин (он затруднялся орган этот поименовать, но не половой же в самом деле, это было бы слишком просто, про себя он окрестил его по аналогии «ноги») – женщин блудливых и архиблудливых, роскошных и резвых, обманных и беспредельно подлых – находится у разменявшего седьмой десяток мэтра в том же состоянии, что и натруженные балеринские ноги – кое-где уже окаменело, кое-где еще только известкуется...

Вечером Иван вновь изучал местные мерзости через дыру казенного телевизора.

Вот сейчас, надеялся он, в какой-нибудь скуловоротной передаче про студенческий парламент, который защищает интересы иногородних абитуриентов, или в материале про чэпэ на водоочистных сооружениях промелькнет знакомый абрис, обожаемая черная коса. «Мы попросим прокомментировать ситуацию заместителя начальника городского комитета по проблемам всего проблемного Петра Сидоровича Пидоренко...».

Так, верно, Орфей спускался в ад за возлюбленной Эвридикой.


Наступившим утром календарь на смартфоне показал двадцать второе марта. День равновелик ночи, припомнил Иван, совершая привычный уже хадж на седьмой этаж без лифта.

Нежданно долгая соловьиная трель из-за двери пробудила в нем страстную тоску по природе. По лесу. Отчего бы не съездить в лес?

Лесом, а точнее лесопарковой зоной, во благовремении оканчивалась, если верить карте, улица Сумская.

Этот вояж с Лимоновым никак связан не был. Насколько помнил Иван, харьковские леса в книгах Эда вообще не упоминались. В Харькове Лимонова не наблюдалось лесов. «Харьков – город степной», – любил подчеркнуть автор.

«Но так даже лучше», – решил Иван.

Он ступал по мягкому листогною, блаженно щурясь. Дневное светило повадками напоминало истеричную девочку-подростка – оно то горячо обещало отдать себя миру без остатка, то скупилось на одну-единственную вежливую улыбку.

То и дело солнце скрывалось в тучах и тогда лес вмиг утрачивал всю свою пригожую приветливость и превращался в родного брата зловещей лесополосы, где бандиты под плясовые хрипы радио «Шансон» прикапывают удушенного должника, а маньяк хоронит свою расчлененку.

Но когда солнце вновь появлялось, поляны в кружевной тени дубов глядели филиалом греческой Аркадии – счастливой и покойной. И тогда любовь с ее страданиями и Украиной впридачу начинала казаться Ивану дурным сном, который следует побыстрее стряхнуть.

Синицы в высоких ветвях уже затянули свои веснянки. Кругом голубели первоцветы, похожие на миниатюрные тюльпаны. Названия Иван не знал – в Мурманске таких цветов не было.

На руку Ивана, замешкавшегося у ручейка, села жирная сонная еще с зимы божья коровка.

Так он и слонялся по осенней гарью пахнущим дубравам целый день. А когда солнце сгинуло в мокрой вате, вернулся на автобусе в город.


Столик в деревянной беседке, что примыкает к нарядно окрашенной песочнице. За столиком сидит Иван.

Накрапывает.

Утром, и этому Иван был свидетелем, беседка была плотно усажена молодыми румяными мамашами. Их чада, все сплошь в комбинезончиках, раздумчиво ковыряли охряно-желтый песок пластиковыми лопатками и мелко семенили в догонялки вокруг деревянного изваяния медведя.

Вечерело, и мамаш в пестрой резной клети уже не было – они укладывали чад спать. На их недавнее присутствии намекали лишь тощие окурки вида «слимс», жирно измазанные помадой, и непровеянный аромат духов.

Иван раскупорил местное пиво, откинулся на одну из опор беседки, такую влажную, с зазубринами.

С подслеповатой нежностью он озирал ставший знакомым двор, Людмилин подъезд, чахлый куст сирени с неприлично, как соски, набухшими почками. Бросил взгляд на свои породистые башмаки – густо измазаные терракотовой грязью, облепленые резными дубовыми листьями. И борьбы никакой. Не ехать же в самом деле в гостиницу чтобы их помыть!

Вот если бы Харьков был приморским городом, вроде Севастополя, как славно было бы спуститься сейчас на пляж и подставить башмаки прибою...

С приморской деликатностью зашелестели шины легкового автомобиля – это во дворик вползла «волга» с оранжево-шахматным наростом на белой крыше. Остановилась у Людмилиного подъезда.

Во влажную взвесь двора выпрыгнула девочка лет семи.

– ...тогда мы летом опять поедем! Маричку возьмем!

Из салона донеслись переливы приятного женского контральто. Голос велел девочке застегнуть пальто.

Иван отставил пиво. Торопливо нацепил очки.

Одновременно открылись обе передние двери. Водитель, ступая этак вразвалочку, зашагал к багажнику. Через несколько секунд из жестяной пасти на тротуар выплыла дорожная сумка, следом – чемоданище. К депортации изготовилось что-то еще, облое и крапчатое – не то баул, не то кулек (так в Харькове называли всякий российский пакет).

Вот показался и второй пассажир, долговязый мужчина с загорелым лицом, лет тридцати пяти. Одет он был совсем по-летнему: спортивный костюм, кроссовки, бейсболка с выгнутым внутрь длинным козырьком.

Мужчина привычно прикрикнул на девочку – та уже успела спугнуть замызганную дворовую кошку, пнуть порванный мяч и теперь купала красивый алый сапожок в луже – и отправился принимать у водителя кладь.

Наконец ожила последняя дверца.

Выпросталась ножка, тесно облеченная высоким коричневым сапогом на каблуке «стилетто», за ней вторая, быстрехонько воспоследовала оборчатая вельветовая юбка, тут следует гимнастический выгиб, полупрыжок через рытвину в асфальте, и вот уже вся она, стройная, в приталенном пальто из буклированной шерсти, стоит вполоборота к Ивану, почесывая нейлоновую коленку.

Длинные пальцы молодой женщины поправили стильный желтый берет.

Иван прочистил горло, но спазм не ушел.

Женщина бросила механический взгляд на беседку, где сидел Иван, ненадолго задержалась на раскардаше, которые учинили бомжи возле дальнего мусорного контейнера, и вновь по пояс нырнула в салон.

– Папа! Тут у нас дверь поломалася! Пацаны из второго подъезда поломали! – воскликнула девочка.

– Ты бы лучше матери помогла... Возьми хоть кулек... Мне еще игрушки твои таскать! – с добродетельным родительским пафосом произнесла Людмила.

Она побудительно воздела вверх яркий пакет с тремя псевдолермонтовскими пальмами, торчащими из стилизованного бархана. Красная надпись: «Egypt. Duty-free shop». Егоза бросилась исполнять.

Нужно ли говорить, что Иван тотчас узнал ее, хотя видел лишь однажды? Он обнял взглядом всю эту щемящую брюнетистую прелесть, всю ее сразу – и черную косу, и глаза-вишенки под черной бахромой ресниц, и прерафаэлитский очерк скулы. Взор его души сфотографировал, всосал целиком это смугло-желтое, как крем-брюле, веселое, трепещущее и живое, неумолимо ускользающее, уже ускользнувшее.

«Но зачем она приглашала? Зачем адрес, телефон?» – в тупом оцепенении повторял Иван.

* * *

Он дошагал до гостиницы за каких-то полчаса.

Скомкал вещи, оставил уборщице на чай несколько бумажек с настороженным Богданом Хмельницким (его товарищ из Олимпийского комитета учил: таково гостиничное комильфо). Пересчитал оставшиеся в портмоне гривны – менять назад, или ну его к черту? За эти проведенные в Малороссии дни он даже отучил себя называть местные деньги рублями и притерпелся к их настоящему, как будто из славянского фэнтези засланному названию – «гривны». «Hrivnas» было написано на лбу гостиничного обменного пункта.

Спустился на ресепшн сдавать номер. Чтобы не молчать – очень уж хотелось по-гамлетовски, крестовыми взмахами меча, то бишь иронического рассудка, рассечь все эти занавеси лжи, гобелены умолчаний – спросил, когда следующий московский поезд и есть ли билеты.

Администратор, советская женщина с благочестивой прической-гулькой, заверила его – в Москву всегда можно уехать.

«А еще жизнь хороша тем, что всегда можно уехать в Москву. Обобщение в духе молодого негодяя...»

За окном купе бесновалась непроглядина-ночь. Изредка мокрую сажу вспарывали желтые полустанки, чудом не сожранные тьмою. Случалось, поезд останавливался – вот Курск, скоро Орел... Зомбически слонялась по перронам припозднившаяся пьянь.

Некурящий Иван стоял в задымленном тамбуре. Приятно холодило лоб оконное стекло.

В конце концов, подумалось Ивану, Эду Лимонову, который, как божок, воссиял над всей этой мелкой историей, с женщинами не больно-то везло. Точнее как будто везло, но на самом деле нет.

Василий В. Головачев Не ждите ответа

Эту звезду, получившую имя Убегающая и находившуюся для земных астрономов в секторе созвездия Скорпиона, открыли ещё в две тысячи восьмом году. Однако знаменитой она стала спустя сто пятьдесят лет, когда внезапно изменила траекторию движения и стала двигаться намного медленнее. Причём на порядок медленнее, что невозможно было объяснить никакими астрофизическими законами. Если в момент открытия (звезда появилась в поле зрения телескопа Хаббл из-за пылевых облаков близко от центра Галактики) скорость Убегающей равнялась двум тысячам ста тридцати километрам в секунду, то в середине двадцать второго века она вдруг словно ударилась о невидимую преграду и снизила скорость до двухсот тридцати километров в секунду.

Но самое главное открытие – поворот вектора движения звезды – потрясло астрономов больше.

Убегающая мчалась из глубины балджа – центрального звёздного сгущения Млечного Пути, а затем внезапно повернула на девяносто (!) градусов, снизила скорость и превратилась в одну из таких же «обычных» звёзд местного рукава, которые двигались вокруг галактического ядра с примерно с одинаковой скоростью[1].

В научной среде разгорелись споры насчёт причины столь резкого изменения траектории звезды и длились несколько лет, пока Федеральный Земной Совет Астронавтики не решил послать к Убегающей экспедицию. Если бы не это обстоятельство – поворот звезды в нарушение всех законов движения, – ни о какой экспедиции к Убегающей, массивной и яркой, но в общем-то рядовой звезде Галактики, речь бы не зашла. Вокруг Солнца располагалось множество гораздо более интересных звёздных объектов, требующих пристального изучения.

Но эволюции Убегающей насторожили специалистов Института Внеземных Коммуникаций, и в две тысячи сто пятьдесят девятом году корабль косморазведки «Иван Ефремов», укомплектованный специалистами в области физики звёзд, космологии и ксеносоциологии, стартовал с космодрома Луны «Янцзы» и направился к ядру Галактики...

чтобы через месяц полёта выйти Убегающей наперерез. Суперструнные технологии позволяли земным кораблям передвигаться по космосу со скоростью, намного превышающей скорость света...

хотя полностью избавить от неведомых опасностей и риска не могли.

Эти мысли промелькнули в голове Ярослава Медведева, полковника службы безопасности, командира особой группы риска корабля, когда следящие системы «Ивана Ефремова» открыли две планеты, вращавшиеся вокруг звезды по одной и той же орбите, но с противоположных сторон.

Открытие заставило экипаж корабля перейти в режим «предварительной настройки на контакт». Программы подобного рода использовались людьми уже больше ста лет, хотя контакты с представителями иного разума в Галактике можно было пересчитать по пальцам двупалой руки. Да и те, контакты то есть, нельзя было назвать продуктивными и полноценными, так как цивилизации, встреченные косморазведчиками: Орилоух и Маат, – принадлежали к типу негуманоидных и обмениваться с людьми информацией не хотели.

В течение последующих двенадцати часов экипаж «Ивана Ефремова» лихорадочно исследовал открытую звёздную систему.

Убегающая была в двадцать раз массивнее Солнца и в два раза ярче, но по химическому составу почти не отличалась от него. Планеты, вращавшиеся вокруг звезды на расстоянии в две астрономические единицы[2], оказались единственными. Кроме них в системе были обнаружены два кольца газа и пыли, один плотнее другого, которые через пару сотен миллионов лет могли превратиться в протопланеты.

Так как уже существующие планеты почти ничем не отличались друг от друга, их решили назвать Близнецами: А и Б. Они были массивнее Земли, сила тяжести на их поверхности превышала земную почти в полтора раза, но в целом это были вполне земноподобные планеты, окружённые плотными кислородно-азотными атмосферами.

Уже один этот факт заставил специалистов экспедиции ликовать: планет с такими характеристиками в космосе ещё не находили. Однако основное потрясение ждало экипаж космолёта впереди.

Спустя сутки после того, как «Иван Ефремов» приблизился к Убегающей на триста миллионов километров, наблюдатели увидели на поверхности одной из планет – Близнеца-Б – развалины!

Все сорок пять членов экспедиции, включая капитана корабля, приникли к бортовым виомам.

Компьютер систем визуального обзора обработал полученную от телескопов информацию, синтезировал изображение и выдал на виомы.

Люди ахнули!

Перед ними в красивой долине, по дну которой текла медово-золотистая река, стоял самый настоящий город! Точнее развалины города. Потому что в нём не сохранилось ни одного здания! Только фундаменты и остатки толстых стен, с виду сделанных из сверкающего под лучами местного солнца льда.

– ВЗ на обзор! – скомандовал капитан корабля Чарльз Фитцджеральд, по легенде – потомок знаменитого американского писателя двадцатого века.

«Иван Ефремов» выстрелил очередь видеозондов, устремившихся к ближайшей из планет.


Возбуждение членов экспедиции, ждавших контакта с хозяевами планет, пошло на убыль.

Видеозонды, достигшие обоих спутников Убегающей, Близнеца-А и Близнеца-Б, показали пугающе одинаковые ландшафты. Описать их можно было одним словом: разруха! Инфраструктура планет представляла собой колоссальные поля искусственных сооружений, разрушенных почти до основания. Городами назвать их было трудно, потому что цепочки остатков сооружений не объединялись в огромные конгломераты, как земные города. Лишь изредка среди этих лабиринтов, растянувшихся на тысячи километров по всей суше, взбиравшихся на холмы и горные страны, спускавшиеся в глубины морей и океанов, возникали некие подобия городов, которым явно не хватало законченного многообразия. Улиц как таковых не было. Фундаменты и цепочки обрушенных стен окружали подобия площадей, зачастую – огромные воронки, словно в этих местах упали и взорвались мощные бомбы.

Коммуникаторы экспедиции поначалу вцепились в эту гипотезу: на планетах бушевала война, уничтожившая цивилизации, – и жадно принялись искать факты, подтверждающие гипотезу. И вроде бы нашли! Хотя факты были странными и не укладывались в русло единой теории. Бесспорным казалось лишь одно предположение, что война имела глобальный характер. Для обоснования других предположений нужны были дополнительные данные, ради сбора которых начальник экспедиции индиец Рам Панчивитра предложил послать на планеты исследовательские отряды. История земных войн утверждала, что в результате любых конфликтов, даже самых жестоких, какое-то количество побеждённых могло уцелеть. В данном конкретном случае существовал реальный шанс встретить кого-нибудь из уцелевших.

Сначала к Близнецам послали автоматические исследовательские модули, которые управлялись инками[3], и за двое суток собрали значительное количество информации о физических параметрах планет.

Сила тяжести на их поверхности действительно превышала земную, хотя и не критически. Такие поля гравитации люди могли выдерживать долго. Хотя в принципе это было необязательно, так как земная техника давно оперировала антигравитацией.

Атмосферы обоих Близнецов отличались количеством кислорода, но незначительно, воздухом вполне можно было дышать. Однако при бактериологическом анализе в атмосферах были обнаружены неизвестные микроорганизмы, и начальник экспедиции запретил исследователям выходить из катеров без скафандров. Пришлось даже ввести обязательные процедуры обеззараживания костюмов, чтобы не занести на корабль опасные вирусы.

Катер оставил за кормой стреловидный контур корабля, сделал виток вокруг планеты и, ведомый инк-пилотом, сделал посадку в экваториальном поясе Близнеца-А, возле одного из так называемых «псевдогородов». Наблюдатели насчитали здесь около тысячи фундаментов и стен, расположившихся вокруг гигантской воронки диаметром в двенадцать и глубиной в три километра.

Сели на плоской вершине необычного поднятия, напоминавшего ровную бетонную площадку; формой и размерами площадка напоминала футбольное поле.

Отработали полный «срам»[4], то есть выставили охранение в виде двух сотен нанитов[5], обозревающих место посадки с разных высот и окрестности площадки. Кроме того наниты поддерживали связь с видеозондами на орбите и могли подать сигнал тревоги, если спутник обнаруживал источник опасности.

Выгрузили и установили палатки с аппаратурой, в том числе полевую экспресс-лабораторию и мобильный комплекс для компактного проживания семи человек – «Экс-МО».

Затем Медведев залез в кабину катера вместе с ксенобиологом отряда Амандой Блюмквист и скомандовал инк-пилоту подняться в воздух. В его задачу входило обследование развалин и поиск уцелевших после войны аборигенов.

Под аппаратом легла панорама «псевдогорода», в котором не было ни одного уцелевшего здания. Впрочем, так выглядели и другие «города» планеты, представлявшие собой удивительно однообразные мёртвые ландшафты. Не могли скрасить эти ландшафты ни сине-красные поля трав, ни роскошные оранжевые и сине-жёлтые леса, ни водные бассейны, кое-где имеющие вполне осмысленные очертания. Жизнь, какой её представляли люди, была уничтожена практически полностью, а бактерии и микроорганизмы, населяющие леса и «города», жизнью назвать было трудно.

Медведев с интересом присмотрелся к ажурному кресту, созданному стенами из «псевдольда». Уже было известно, что материал фундаментов и стен вовсе не является льдом, а представляет собой сложное углеродорганическое соединение. Стены крестообразного в основании здания слегка дымились, отчего казалось, что оно недавно горело.

Аманда заметила взгляд спутника.

– Что вы там увидели?

– Знаю, что никакого пожара здесь не было, но впечатление такое, что пожар закончился совсем недавно.

– Вы правы, мне тоже так кажется. Хотя дымок, который вы видите, является на самом деле углеродной взвесью, плюс бактерии.

– Стены испаряются? Температура вроде бы не слишком высока, всего плюс двадцать семь.

– Мы не знаем всех характеристик материала стен.

– Какая-то странная катастрофа. Она оставила абсолютно одинаковые следы. Если бы это была война наподобие тех, что мы знаем, здания пострадали бы в разной степени, в зависимости от силы наносимых бомбовых ударов. Но они все разрушены до основания!

– Я тоже многого не понимаю.

– Куда подевались остатки упавших стен? Почему не видно разбитой техники? Где население?

– Ну, отсутствие техники можно объяснить, если цивилизация была нетехнологического типа, а биологического, к примеру. Но отсутствие уцелевшего населения действительно поражает. Кстати, судя по конфигурации фундаментов и многочисленным дырам в полах зданий здесь жили весьма необычные существа.

– Грызуны, – пошутил Медведев.

– Уж очень крупные грызуны. Сизиф пытается реконструировать их облик, и мы скоро увидим результат.

Речь шла о коллеге Аманды Сизифе Павиче, который мог воссоздать облик человека по его почерку.

Помолчали, пока аппарат медленно двигался к центру «псевдогорода», где по представлениям землян взорвалась бомба, уничтожившая всё население.

Вала выброшенной взрывом почвы как такового не было. Катер приблизился к краю воронки, остановился.

Воронка тоже выглядела странной. Её склоны были усеяны крупными порами и выступами, образующими некий ребристый рисунок. Кое-где в ней протаивали дыры покрупней, уходящие глубоко в недра земли, которые тоже складывались в геометрические правильный рисунок и напоминали следы невзорвавшихся снарядов.

– Мне кажется, что здесь ничего не взрывалось, – проговорила Аманда. – А вам?

Медведев усмехнулся. Ему нравилась эта игра в официальный тон, так как они были знакомы с Амандой давно.

– Хотите услышать ещё одну сумасшедшую гипотезу? По-моему, мы выслушали их достаточно. К тому же я не ксенолог, хотя мне тоже пришлось изучать теорию.

– Вас не волнует, кого мы встретим? – улыбнулась в ответ ксенобиолог.

– Почему не волнует? Волнует. Но скорее с другой точки зрения: не несёт ли контакт опасности? В любом аспекте. Я ведь отвечаю не за результат исследований, а за безопасность экспедиции. Но и меня интересуют некоторые непроявленные моменты.

– Дым? – кивнула Аманда на струйки испарений над стенами ближайшего разрушенного здания.

– Даже этот дым может нести угрозу жизни, – кивнул Медведев. – Кто знает, почему стены испаряются? А если в этом виновато какое-то излучение, о коем мы не имеем ни малейшего понятия?

– Могу успокоить вас, ваш дым и в самом деле представляет собой всего лишь испарения стен.

– А бактерии? В этих испарениях уйма бактерий.

– Возможно, бактерии питаются взвесью.

– В таком случае здесь и в самом деле была биологическая, точнее бактериологическая война. И микробы доедают то, что...

Аманда рассмеялась.

– У вас вполне нормальное воображение, Ярослав. Но я вас разочарую.

– Чем?

– Я не выдумываю гипотез, я работаю с фактами. Выводы делать рано. Давайте пройдёмся по периметру города и вернёмся. Мне надо работать.

– Я вам надоел?

Аманда повернулась к нему.

– Ярослав, давайте расставим точки над «i». Шесть лет назад я поступила...

Медведев остановил женщину движением руки.

– Аманда, шесть лет назад мы были на «ты», потом я полгода пропадал в экспедиции, а когда вернулся...

Женщина сделала точно такой же жест:

– Ярослав, это было давно. Я полюбила другого...

– Да ерунда это! – досадливо отмахнулся Медведев. – Ты внушила себе, что любишь его! Он был рядом, а обо мне не было ни слуху, ни духу. Он просто воспользовался ситуацией...

Лицо женщины стало официальным.

– Яр... Ярослав, всё изменилось, не стоит ворошить прошлое, которое уже не восстановишь.

– Чушь! – Он сжал зубы, заговорил спокойнее: – Главное – иметь желание. Я же знаю, что ты редко видишься с ним.

– Это ни о чём не говорит...

– Говорит! Ты не любишь его!

Аманда с иронией посмотрела на собеседника.

– Ты для этого пошёл со мной в разведрейд? Чтобы раскрыть мне глаза?

Медведев замолчал, потом сказал с грустной улыбкой:

– Да нет, наверное. Просто хотел услышать от тебя...

– Что?

– Что мы можем... начать снова... я ведь мог и не полететь сюда, но написал рапорт...

– Зачем?

– А где ещё мы можем поговорить без свидетелей?

Аманда пристально посмотрела на него, покачала головой.

– Ты не понимаешь...

– Объясни, чего я не понимаю.

– У меня сын...

– Вот он-то как раз поймёт.

Медведев взял женщину за руку, медленно приблизил лицо к её лицу.

– Попробуй сделать шаг... один шажок навстречу...

Она зажмурилась, открыла глаза, вырвала руку.

– Нет!

Лицо Медведева стало на мгновение слепым и беспомощным.

Аманда вздрогнула, вдруг ощутив его боль, погладила по щеке.

– Яр... сейчас не время... потом поговорим, когда вернёмся домой. Хорошо?

Он встрепенулся:

– Обещаешь?

Она слабо улыбнулась.

– Обещаю.

Медведев несколько мгновений не сводил с неё глаз, быстро поцеловал пальцы и отодвинулся.

– Я подожду.

– Только одна просьба... для всех мы останемся просто коллегами. Особенно для Сизифа.

– Это важно?

– Для меня да.

– Хорошо, госпожа Блюмквист. Как скажете. Кстати, я не верю, что у вас нет своей личной идеи насчёт того, что здесь произошло.

Красивое лицо женщины затуманилось. Потом она поймала взгляд Ярослава и слабо улыбнулась.

– Твой разум быстро берёт верх над чувствами. В отличие от моего.

– Зато уж если ты решила...

– Не будем об этом. Что касается здешней ситуации... меня поразил сам факт появления Убегающей. Кто повернул вектор движения звезды? Зачем?

– Может быть, поворот – результат войны?

– Думаешь, цивилизации на Близнецах обладали такой мощью?

– Энергии для этого маневра надо много, это правда, но астрофизики уже подсчитали, что светимость Убегающей упала на полтора процента, что вполне соответствует потраченному для поворота импульсу.

– Я не о физике процесса. Астрономы открыли звезду сто пятьдесят два года назад. Но расстояние между Солнцем и Убегающей – семь тысяч светолет. То есть поворот звезды свершился семь тысяч независимых лет назад, так?

– Допустим.

– Свет от Убегающей долетает до нас за те же семь тысяч лет.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Пробы стен показали, что их возраст равен всего сотне лет, а не семи тысячам. Получается, что война, если она была, произошла недавно. Поворот и война – явления разного порядка. Убегающая повернула и снизила скорость по другой причине.

– А по какой?

– Думай... э-э, думайте, господин главный безопасник.

– Я думаю. Не все здания имеют столетний возраст...

– Хорошее замечание. Однако нужна статистика, мы только начали исследования.

Медведев с интересом посмотрел на собеседницу.

– Значит, у тебя... у вас всё-таки есть идея. Не поделитесь?

– Информация, доступная мне, доступна и тебе. – Аманда запнулась, потом рассмеялась и махнула рукой. – Мне будет трудно держаться так же официально...

– Как и мне. Может быть, это уже лишнее?

– Нет. – Она покачала головой. – Мне тоже надо подумать... потому что я даже не предполагала, что ты...

– Что?

– Сможешь заговорить со мной так... неожиданно.

Он потянулся к ней, но она отстранилась. Голос женщины сделался насмешливым.

– Не торопитесь, господин Медведев. Мы говорили о том, что здесь случилось, не так ли? Вот и продолжим тему.

– Хорошо, – согласился Медведев, озадаченный и одновременно обрадованный намёком, прозвучавшим в голосе женщины.

Она не сказала «нет».

И ещё она сделала вывод относительно ситуации на планетах Убегающей. А он пока ничего не понимал. Хотя, с другой стороны, о чём тут можно думать? Война была, это факт. Другое дело – куда исчезли те, кто эту войну затеял?

Катер поднялся выше.

Развалины «псевдогорода» смотрелись экзотично и интригующе. Глаз невольно начинал искать в них движение. Казалось, ещё одно мгновение, и в стенах мелькнёт спина животного, тенью пронесётся птица, из дыры высунется обитатель развалин, приставит ко лбу ладонь и посмотрит в небо на летательную машину.

Медведев вздохнул.

Планета пустовала от полюса до полюса, если верить спутникам. Населяли её одни бактерии и микроводоросли в воде. Ни птиц, ни насекомых, ни животных не осталось. Равно как и носителей разума, кем бы они не были. Но так хотелось найти хотя бы одного из них!

Катер сделал несколько кругов над городом. Его обзорная система, управляемая инком, бдительно всматривалась в развалины, не пропуская ни одной щели, ни одной норы, ни одного бугорка. И так же тщетно всматривались в развалины люди.

Через полтора часа катер повернул к лагерю.


Двое суток отряды исследователей колесили по планетам, добывая новые данные о состоянии местной природы после войны, уничтожившей всё живое. Однако несмотря на множество имевшихся на борту «Ивана Ефремова» средств наблюдения не удалось найти ни одного живого свидетеля катаклизма. Планеты, поросшие травой, кустарником и роскошными лесами, были практически стерилизованы, и единственными их обитателями были только разнообразные бактерии, вирусы и микроорганизмы наподобие земных инфузорий.

Медведев честно облетел сорок три «псевдогорода», трижды мчался, сломя голову, по тревоге после того, как автоматы обнаруживали в развалинах подозрительное движение, и трижды разочарованно возвращался обратно в лагерь.

С Амандой он жил бок о бок: их жилые модули находились рядом, – но ритм работы исследовательской группы не позволял решать личные проблемы, и они почти не разговаривали по душам. Во всяком случае, в те минуты, которые им отводила жизнь, когда они оставались наедине, речь заходила о делах. Лишь однажды, во время поискового рейда, Медведев рискнул завести разговор об их отношениях, но, увидев твёрдый блеск в глазах женщины, тут же свернул тему. Для решения проблемы нужно было терпеливо ждать окончания экспедиции.

Прошёл ещё один день.

Обстановка продолжала оставаться неопределённой, несмотря на споры учёных, отстаивающих свои точки зрения. Подогревало общий теоретический ажиотаж и мнение Сизифа, закончившего свои расчёты и показавшего экипажу корабля предполагаемый облик разумных обитателей Близнецов.

Медведев сам долго изучал изображения существ: они были схожими и в то же время существенно отличались друг от друга, – и скептически хмыкал про себя, не желая вступать в общую полемику. Потому что существа эти напоминали ползающих – на Близнеце-А – и летающих – на Близнеце-Б – сколопендр с крокодильими головами.

Сизиф стойко выдержал ехидные нападки коллег, привёл аргументы в пользу своего видения разумных обитателей планет, и споры затихли. А потом возникли иные обстоятельства, подбросившие в топку полемики свежих дров.

Аманда вошла в модуль Медведева внезапно, когда он делал утреннюю зарядку; сутки на Близнецах длились двадцать девять часов, поэтому планетарные ночи не совпадали с суточным ритмом экспедиции.

– Извини, я ненадолго.

– Слушаю... вас, – пробормотал застигнутый врасплох Медведев, накидывая на плечи полотенце. – Присаживай... тесь. Кофе, бесеней, тоник?

– У меня плохое предчувствие, – заявила Аманда, бросая взгляд на аскетически голый интерьер модуля с развёрстой походной кроватью.

Медведев поспешно свернул кровать.

– Что случилось?

– Пока ничего. Последние замеры показали, что за время нашего присутствия на Близнецах стены зданий на фундаментах выросли на тридцать-сорок сантиметров.

– Я знаю. Ну и что? Ваш Барни утверждает, что это транзитивная реакция бактериальной среды. Бактерии пытаются по слепку восстановить былую инфраструктуру, память о которой «вморожена» в диффузный геном биосферы.

– Ты оперируешь нашей терминологией как профессионал, – скривила губы Аманда.

– Мы уже... на «ты»? – осторожно осведомился он.

По лицу женщины промелькнула тень былого воспоминания, но она быстро вернула себе обычный бесстрастный вид.

– Войны не было, Ярослав.

– То есть как это не было? – удивился Медведев. – На планетах не осталось ничего...

– Прошу тебя не как простого безопасника, а как думающего человека: проанализируй все данные, посмотри на планеты издали и вблизи. Возможно, Барни прав, и мы свидетели реакции остаточной психосферы планет, оплакивающей своих былых носителей. Может быть, бактерии и в самом деле пытаются восстановить то, что сами же строили когда-то по программам хозяев. А если нет?

– Не понимаю.

Аманда закусила губу, направилась к двери.

– Подожди! – шагнул он следом, положив руку на плечо. – Я сделаю всё, что ты скажешь.

Она обернулась.

В глазах женщины сомнения боролись с тревогой, но в них не было ничего личного, ничего того, что говорило бы о её чувствах к нему.

Медведев опустил руку.

Аманда поняла.

В глазах её на миг родился свет ушедших дней. Два мгновения, два коротких удара сердца их соединял этот свет. Потом она быстро поцеловала его в подбородок и вышла.

Гулко обвалилось замершее сердце.

Истекла вечность.

Медведев ощутил тонкий аромат её духов, взялся за подбородок, на котором ещё тлел её поцелуй. Покачал головой.

В стене модуля загорелся глазок вызова начальника экспедиции.

– Ярослав, жду вас на катере.

Медведев заторопился, всё ещё храня в душе взгляд женщины, вспомнил своё обещание. Что хотела сказать Аманда? Войны не было? Что это значит? Проанализируй все данные... И это всё?

Глазок вызова загорелся вновь.

– Иду, – отозвался Медведев.


Сначала он, пользуясь правом командира звена экспедиционной безопасности, ужесточил режим контроля за каждым десантником.

Поворчали, но признали приказ правомочным.

Все четыре лагеря на обеих планетах обзавелись защитно-боевыми системами «Зорро». А всех исследователей в их походах по планетам теперь сопровождали сотрудники особой группы, имевшие большой опыт работы в космосе.

На четырнадцатый день после десантирования отрядов на поверхность Близнецов Медведев, подчиняясь установленному им же распорядку дня, поднял катер в воздух. Вошло в привычку держать над лагерем, поменявшим уже несколько районов расположения, спасательные модули и прочую летающую технику, имеющую свои программы защиты людей.

Рам Панчивитра даже вызвал Медведева на корабль, желая выяснить, что беспокоит командира службы безопасности, и Медведев честно ответил ему:

– Тишина!

Неизвестно, понял ли семидесятилетний индиец причину активации особого режима, но возражать не стал.

На самом деле на планетах ничего особенного не происходило. Они казались пустыми и безжизненными. Поисковые рейды землян закончились безрезультатно, не было найдено ни одного живого существа, ни одного останка «сколопендр», только облака бактерий, трудившихся над остатками стен.

Учёные разделились на два лагеря.

Одни утверждали, что именно бактерии и потрудились над трупами животных и разумных жителей планет, разложив их без остатка на атомы. Другие поддерживали мнение Сизифа, склонявшегося к идее принудительной стерилизации биосферы планет при смене разумного носителя. Предполагалось, что хозяева Близнецов решили коренным образом изменить фенотип разума, для чего угнали Убегающую подальше от плотного излучения звёзд балджа, перевели её на спокойную орбиту и теперь готовят для рождения нового разумного вида.

На вопрос, где же эти повелители, Сизиф отвечал:

– Спят в глубинах земли, в пещерах, а всем процессом трансформации занимаются автоматы.

Когда же его спросили, где вы видите эти автоматы, учёный без колебаний ответил:

– Везде.

Он имел в виду бактерии и спорить с коллегами-ксенологами, утверждавшими, что местные бактерии мало чем отличаются от земных, не хотел.

А они между тем продолжали своё дело, и стены зданий на всех пространствах «псевдогородов» и «посёлков» росли с каждым днём на тридцать—сорок сантиметров.

Медведев видел этот рост, и ему всё больше становилось не по себе. С Амандой он виделся редко, но знал, что она ведёт какие-то дополнительные исследования и часто консультируется с Сизифом. Что это были за консультации, можно было только гадать.

Катер взлетел над лагерем, разбитым на ровной площадке недалеко от гигантской «бомбовой» воронки в центре очередного «псевдогорода».

Убегающая – яркий лиловый пузырь (такой она виделась сквозь толстую атмосферу Близнеца-А) – стояла в зените. По зеленоватому небу змеились перья розовых облаков. Температура воздуха держалась у отметки тридцать градусов Цельсия. Дул приятный ветерок. Хотелось снять защитный костюм и подставить лицо ветерку, а потом искупаться в ближайшем озерке с бирюзовой водой.

Но взгляд упал на край воронки, и желание испытать на себе прелести чужой природы пропало.

Медведев связался со своими подчинёнными, нёсшими вахту в других районах обеих планет, выслушал бодрое: всё в порядке! Однако настроение от этого не улучшилось. Интуиция струйкой дыма всплыла из теснины сознания и включила резервы нервной системы, заставляя его пристальнее вглядываться в проплывающие внизу развалины.

Впрочем, развалинами эти стены назвать было уже нельзя. «Псевдогорода» на самом деле представляли собой грандиозные строительные площадки, а то, что их возводили бактерии, только подчёркивало гениальность программистов всего этого процесса.

Чуть в стороне от траектории движения катера, над лесом, показалось быстро приближающаяся туманная полоса.

Медведев поднял катер повыше.

Полоса достигла окраин «псевдогорода»... и осыпалась на фундаменты и стены множеством туманных струек.

Медведев кивнул сам себе.

Такие полосы постоянно проносились над поверхностью планет и представляли собой струи углеродной органики, строительного материала, из которого бактерии строили стены. Люди попытались определить источники материала, полагая, что где-то существуют фабрики углеродного сырья, но этими фабриками оказались поля водорослей, плавающие по морям и океанам планет. Никаких искусственных сооружений десантники не обнаружили.

Катер завис над центром воронки.

Медведев внезапно почувствовал себя так, будто посмотрел в дуло пушки. Свело скулы.

«Назад!» – мысленно скомандовал он инк-пилоту.

Аппарат послушно сдал назад, за пределы «пушечного дула».

Наличие воронок, – всего их насчитывалось больше двух миллионов, – никак не укладывалось в существующие гипотезы (кроме гипотезы о бомбардировке, в том числе – метеоритной), и этот факт беспокоил Медведева больше всего. Он давно ощущал их зловещую предопределённость.

В полукилометре от катера сверкнул на солнце блистер исследовательского зонда.

– Правильно, полковник, – заговорила рация в ухе Медведева голосом физика, работавшего в отряде. – Лучше не крутиться над воронками лишний раз.

– Да, неуютно тут, – отозвался Медведев.

– Я не об эмоциях. Эмоции вторичны, а параметры среды первичны. Над воронками возрос уровень радиации. Вакуум осциллирует, порождая гамма-лучи. Кто знает, к чему это может привести.

– Но воронки пусты...

– Ну и что? Мы не видим техники, это правда, однако что-то же происходит внутри этого фрактального конуса?

– Спасибо за предупреждение. – Медведев помолчал. – С этого момента вступает в силу запрет полётов пилотируемых аппаратов над всеми воронками.

– Как прикажете, полковник.

Медведев ещё раз внимательно посмотрел на ребристые склоны воронки. Потом перевёл взгляд на строения вокруг, стены которых поднялись уже до четырёх-пяти метров в высоту.

Ладно, допустим, это и в самом деле дома, в которых будут жить сизифовские «сколопендры». Но воронки им зачем? Что они из себя представляют? Антенны телескопов? Радары? Углубления для будущих бассейнов?

В воронку спустилось туманное облако, всосалось в рёбра и выступы на склонах.

Бактерии достраивают и эти «метеоритные» следы. Чёрт бы их подрал! Что здесь строится?! Зачем воронки «сколопендрам»?

Медведев сжал зубы, чувствуя учащённое сердцебиение, понаблюдал за всплывающими над стенами дымками и вызвал Аманду. Захотелось встретиться и ещё раз поговорить с ней о тайнах Близнецов.


Но ответы на свои вопросы он получил вечером, раньше, чем встретился с Амандой, когда заканчивал дежурство над «псевдогородом» и возвращался в лагерь. На минуту задержался возле края пятикилометровой воронки, вспоминая слова физика. Подумал: интересно, уж не являются ли эти дырки входами в подземелья, где и в самом деле спят будущие жители планет?

И в этот момент из глубины воронки вымахнула зеркально бликующая масса, заполнила всю её целиком и закачалась над ней полусферой как громадный мыльный пузырь.

Катер отнесло от воронки плотной воздушной волной, и это спасло Медведева, хотя он почувствовал такую дурноту, что едва не потерял сознание.

В кабине взвыл датчик радиации: гамма-фон с появлением «пузыря» увеличился в тысячи раз.

Включился общий для всех сигнал тревоги, по которому десантники обязаны были вернуться в лагеря и «занять круговую оборону» до прибытия спасательных шлюпов.

Между тем «мыльный пузырь», заполнивший воронку перед катером Медведева, оброс штырями, приобрёл блеск и твёрдость металла и всплыл над «городом», похожий на гигантскую подводную мину времён Второй мировой войны. С его штыря сорвалась синяя молния, стегнула воздух над катером.

«Отступление! – скомандовал Медведев, ощущая на себе тяжёлый взгляд исполина. – К лагерю!»

Инк-пилот повиновался, бросая катер в штопор маневра, и тем самым спас себя и пассажира от второй молнии, пролетевшей в метре от кормы аппарата.

Миноподобный шар диаметром около трёх километров ещё несколько раз кромсал воздух чудовищными молниями, но инк оказался проворнее и с честью вышел из этого смертельного соревнования, унося в своём чреве почти сомлевшего от сверхбыстрого маневрирования человека.

Тем не менее катер оторвался от преследователя, и Медведеву удалось прохрипеть в микрофон рации:

– Подвергся нападению! Всем срочная эвакуация! Капитана на связь!

– Слышу, Ярослав, – отозвался Фитцджеральд. – Эвакуация пошла, готовьте людей.

Медведев оглянулся.

«Мина» всё ещё гналась за ним, хотя порядком отстала. Но не было сомнений, что она доведёт своё дело до конца. А ответить преследователю адекватно он не мог, вынужденный соблюдать инструкции ксенологов, разработанные именно для таких случаев. Мог разгореться межпланетный конфликт с непрогнозируемыми последствиями.

До лагеря он домчался за четыре минуты.

Здесь уже собрались все, кто работал в непосредственной близости от командного пункта. Не было только Аманды и Сизифа.

– Где они?! – рявкнул Медведев, бросаясь к палаткам.

– Улетели к «городу» полчаса назад, – виновато развёл руками Ахмет Кадыров, замещавший руководителя отряда в его отсутствие.

– Вызывайте!

– Вызываем, не отвечают.

В темнеющем небе сверкнула увеличивающаяся на глазах искра. Это опускался на лагерь спасательный шлюп.

– Грузитесь в шлюп, я за ними!

Площадка с людьми и стоящими на ней палатками лагеря провалилась вниз. Под катером легла панорама «псевдогорода» с его странными, почти законченными зданиями. Справа от светила, наполовину утонувшего за горизонтом, показалась вторая угрюмая бликующая сфера. До неё было около двух километров. Но она почему-то двигалась не к лагерю, а в сторону, к скоплению самых интересных с точки зрения архитектуры строений.

Медведев мгновенно смекнул, что это означает.

«Навожу!»

«Принял!» – отозвался инк-пилот, корректируя полёт в соответствии с мысленными командами пассажира; он видел цель не только своими визуальными датчиками, но и глазами Медведева, поэтому устремился к ней «по лучу зрения».

Светило скатилось за горизонт. Погасли последние отблески от самых высоких стен «города». И тотчас же вспыхнул другой свет – ярко-голубой, конусом прорезавший воздух: включился прожектор всплывшей из воронки (вот что это такое – станции приёма кораблей!) гигантской «мины». В этом густом световом коридоре мотыльками просияли две крошечные пылинки, пытавшиеся с помощью резких финтов и пируэтов сбить с толку преследователей. Но скорость антигравов не позволяла беглецам вырваться за пределы светового конуса, и участь их была предрешена.

«Форсаж!»

Катер увеличил скорость до предела.

Его заметили.

Воздух пронизал яркий огненный клинок, сопровождаемый сеточкой ветвистых молний.

Катер увернулся, сделал два подскока, два нырка, несколько резких поворотов, счастливо избежал огненной плети и настиг первого «мотылька».

Это была Аманда.

«Открой блистер! Мы проглотим её, как акула селёдку!»

Передняя прозрачная полусфера катера уползла в паз.

– Остановись! – крикнул Медведев, надеясь, что Аманда услышит его голос сквозь гул и свист погони.

Женщина увидела приближавшуюся «пулю» катера, перестала маневрировать и в тот же момент влетела в кабину как бильярдный шар в лузу. Разница была лишь в том, что «луза» нашла её сама.

Медведев, ухитрившийся подхватить спасённую и смягчить удар (что стоило ему вспышки боли от скрученного позвоночника), сознания не потерял, хотя перед глазами всё завертелось.

«За ним!»

Катер рванул за «мотыльком» Сизифа, качаясь из стороны в сторону, чтобы не попасть под выстрел. Однако учёный вдруг сделал то, чего от него не ждал никто: метнулся к надвигающейся туше чужака.

– Уходите! – донёсся его слабый, замирающий голос. – Я его отвлеку!..

«За ним, чёрт побери!» – яростно скрипнул зубами Медведев.

«Разобьёмся», – хладнокровно откликнулся инк.

Молнии перестали стегать воздух.

Искра скафандра Сизифа померкла на фоне фиолетового бока «мины». Исчезла.

Ещё какое-то время Медведев до рези в глазах всматривался в надвигающуюся стену преследователя, потом отдал команду уходить.

Катер отвернул, выписывая петлю, уносящую людей прочь от свирепого чужепланетного исполина...


Никто не погиб!

Не считая Сизифа, пропавшего без вести, как говорится в таких случаях.

Несмотря на то, что «мыльнопузырных мин», вылезших из конусовидных нор на планетах как пчёлы из улья, оказалось два десятка, и все они ринулись на лагеря землян, благодаря своевременному приказу Медведева уйти удалось всем. «Мины» не стали преследовать спасательные шлюпы, довольствуясь тем, что выгнали их за пределы атмосфер Близнецов.

Когда Медведев пригнал катер к кораблю, одним из последних, Аманда лежала без сознания. Её срочно поместили в медотсек и поручили врачам экспедиции. Похоже, она не знала, кто её спас.

Фитцджеральд, дождавшись последних спасателей, отвёл «Ивана Ефремова» от Убегающей и собрал в кают-компании экстренный совет руководителей экспедиции, на котором присутствовал и Медведев.

Он коротко доложил собранию о том, что произошло на Близнеце-А, о своём походе к «городу» ради спасения ксенологов, и предложил немедленно начать переговоры с неожиданно нагрянувшими хозяевами планет, чтобы спасти Сизифа.

– Уже поздно, – мрачно заявил капитан Фитцджеральд. – Я имею в виду – спасать Павича. По всем данным его сожрал воздушный шар.

– Какой воздушный шар? – не понял Медведев.

– Напавшие на вас объекты похожи на воздушные шары с антеннами.

– По-моему, они больше напоминают старинные подводные мины... ну, не суть важно. Надо проверить, так ли это на самом деле. Та «мина»... м-м, тот «воздушный шар» мог просто сбить Сизифа, и тот упал на «город». «Шар» не ушёл далеко от места приземления...

– Никакого приземления не было, – сказал Рам Панчивитра. – «Шары» сразу объявились в этих вулканических жерлах, когда их обнаружили спутники. По-видимому, «сколопендры» владеют «струнными» технологиями.

– Никто их не видел, «сколопендр» ваших, – поморщился представитель СЭКОНа[6] в составе экспедиции.

– В данном случае ни то, ни другое не имеет значения, – отрезал Медведев. – Предлагаю отправить к «воздушному шару» парламентеров на модуле с аппаратурой коммуникаторов. Готов занять место командира десанта.

– Нет, – качнул головой капитан Фитцджеральд. – Мы отрабатываем стандартную процедуру экстренной оценки ситуации. Любой непродуманный поступок может повлечь развёртку возникшего конфликта. Пока не выясним, в чём причина нападения, рисковать не станем.

– Рам, – посмотрел на руководителя экспедиции Медведев, – там погибает ваш сотрудник.

– Он наверное уже погиб, – пробормотал его заместитель.

– Но это можно и нужно уточнить!

Фитцджеральд и Панчивитра переглянулись, потом одновременно посмотрели на командира службы безопасности.

– Ярослав, успокойтесь. Если он жив и находится на территории «города», его отыщут с помощью зондов. Кстати, поиск уже начался.

– Будет поздно!

– И всё же это окончательное решение.

– Мы теряем время!

– С этого момента вступила в силу дипломатия контакта.

– К чёрту вашу дипломатию!

– Ярослав!

Медведев едва удержался от оскорбительных слов в адрес умудрённых опытом косменов, поклонился и быстро вышел из кают-компании.

Уединился в своей каюте, перебирая в уме аргументы в пользу своего предложения, нашёл, что был прав. Связался с медотсеком:

– Как там наша потерпевшая?

– Пришла в себя, отказалась от лечебных процедур и умчалась, – виновато развёл руками врач экспедиции.

– Как умчалась? – не поверил Медведев.

– Вот так.

– Понял.

В дверь каюты постучали.

Медведев выключил виом, сказал:

– Входите.

Дверь открылась, вошла Аманда. Вид у неё был утомлённый, но в глазах горел огонь решимости и сдержанной надежды.

– Ты зачем сбежала из... – начал Медведев.

– Я всё знаю, – оборвала его женщина. – Они правы, на кону то, ради чего нас послали сюда, – контакт с негуманами. Ни Чарльз, ни Рам не решатся предпринять какие-то шаги, не запланированные процедурой контактного кондуита.

– Но Сизиф...

– Теперь Сизиф. Кстати, его имя – Милорад, Сизиф – кличка за усердие в работе. Я не хотела говорить. Мы с ним... вместе... уже больше двух лет.

Медведев застыл.

Аманда усмехнулась.

– Дальше не продолжать? Сын от него. Мы встретились с тобой слишком поздно. Я виновата, но просить прощения не хочу. А теперь прощай.

Она повернулась, собираясь выйти.

– Постой! – очнулся он, хватая её за плечо. – Постой...

Она оглянулась.

– Ты только для этого и пришла, чтобы сообщить мне... о ваших отношениях?

– Нет, не только, но стоит ли говорить об этом? Я видела твою реакцию...

– Стоит!

– Я хочу спасти его.

– Я... тоже.

– Наш коммуникационный модуль имеет всё необходимое и готов стартовать.

– Ты... хочешь...

– Да или нет?

– Нас... не выпустят...

– Я знаю код аварийного стартового колодца для спасательных шлюпов.

Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу.

Потом Медведев шевельнул губами:

– Поехали...

Аманда закрыла глаза, открыла и, поцеловав его в подбородок, как при первой встрече, вышла.

В месте поцелуя вспыхнул огонь, скатился по шее под воротник костюма, достиг сердца...

Поцелуй ангела? Или дьявола? Впрочем, какая разница? Я ведь всё равно готов ради неё на всё...


Модуль перестали вызывать, когда он достиг границы атмосферы Близнеца-А.

Капитан Фитцджеральд был практичным человеком и не стал устраивать всякого рода гонки за «взбунтовавшимся» аппаратом. Хотя вполне мог перекрыть ему дорогу, бросив корабль по «струне», и перехватить модуль у планеты. Возможно, он сочувствовал беглецам.

В отличие от него начальник экспедиции в общем-то не утруждал себя поиском интеллигентных формул, но, будучи индийцем, да ещё в возрасте мудрого созерцателя жизни, не стал перечислять все кары, грозившие свалиться на головы подчинённых в случае провала переговоров. Только добавил со вздохом:

– Соблюдайте инструкции.

– Обязательно! – пообещал Медведев. – А теперь дайте мне Т-поддержку.

Это означало, что для сопровождения десантного кораблика должны были включиться все технические линии корабля, и не относящиеся к данному режиму разговоры должны были прекратиться.

– М-1, я Н-2, доверни влево на два градуса, – заговорил возбуждённый молодой голос. – Вы на луче.

– Понял, Н-2 (по лаконичной терминологии косменов это означало, что с модулем контактирует второй наблюдатель экспедиции), поворачиваю.

Модуль нырнул в атмосферу Близнеца-А.

– Я хотела бы подчеркнуть... – сказала Аманда; она возилась с аппаратурой в техническом отсеке модуля, сзади пилотских кокон-кресел. – Обещать я не...

– Ничего не надо обещать, – отрезал Медведев. – Будет то, что будет.

Больше они не разговаривали.

Модуль пронзил атмосферу по лучу целеуказания и вышел над ночным «городом», над которым разыгралась трагедия знакомства людей с «воздушным шаром».

– Объект правее, в пяти километрах от вас, – доложил наблюдатель.

Медведев и сам увидел «воздушный шар», зависший над воронкой в центре «города», из которой выбрался два часа назад.

– Запускаю программу, – сказала Аманда, колдовавшая над вириалом управления коммуникационным комплексом.

«Ближе!» – приказал Медведев инк-пилоту.

Модуль спикировал на гладкую металлическую гору «воздушного шара».

И тотчас же густой поток синего света выметнулся навстречу. Гигантский шар всплыл над воронкой, метнул яркую молнию электрического разряда.

Однако на этот раз Медведев управлял не катером, а десантным модулем, обладавшим мощной защитой. Инк модуля, мгновенно определив степень опасности, не стал маневрировать, а просто принял разряд на корпус и вобрал его в себя как губка воду.

Шар метнул ещё один ручей огня, с тем же результатом.

– Что у тебя? – оглянулся Медведев.

– Комплекс включён, – отозвалась Аманда. – Ответа пока нет.

Шар с гулом надвинулся на земной аппарат.

«Отступай с той же скоростью», – велел Медведев.

С длинных штырей шара, делавших его и в самом деле похожим на земную мину, сорвалась чудовищная зелёно-фиолетовая молния, вонзилась в защитное силовое поле модуля, и люди внутри ослепли на мгновение, почувствовали приступ тошноты, уже знакомый Ярославу.

Аманда что-то быстро проговорила. Но её фраза не относилась к разряду просьб о помощи.

«Назад! Крути качели!»

Модуль завертелся юлой, прыгнул вверх, потом вниз, увеличил скорость, и следующая молния его миновала.

– Вот сволочь! – стиснул зубы Медведев. – Ничего не хочет слушать!

– Куда мы бежим? – воскликнула Аманда.

Она заняла кокон управления комплексом, утонув в его тончайшей изоляции почти целиком, и он мог видеть только подбородок женщины, голова же скрывалась внутри полусферы мыслеизлучателя, с помощью которого Аманда пыталась «достучаться» до сознания обитателей «мины».

– Мы не бежим, – огрызнулся Медведев. – Но ещё пара таких шлепков, и этот монстр разбрызгает нас по всей атмосфере!

– Продержись хотя бы пять минут, я тебя умоляю!

Медведев хотел сказать, что от него-то как раз мало что зависит, но передумал.

– Какого чёрта они напали на нас?! Что вообще происходит? Мы же ничего дурного им не сделали.

– Логика негуман остаётся для нас тёмным лесом. Возможно, мы им мешаем.

– Но ведь всегда можно договориться.

– С человеческой точки зрения.

– А с негуманской?

– Может быть, мы для них являемся разновидностью вирусов, и они боятся заразиться?

– Об этом я не подумал. Ты говорила о своей гипотезе...

– Это не моя гипотеза.

– Сизифа?

– Милорада. Он считает, что Близнецы готовят к переселению.

– А вот об этом я думал.

– Тебя похвалить?

– Не надо, – пробормотал Медведев, вспоминая, по какой причине он здесь находится. – Может, Сизиф сейчас сидит на борту этого шара здоров и живёхонек?

Аманда не ответила.

Примолк и Медеведев.

В таком положении они находились какое-то короткое время.

«Воздушный шар-мина» преследовал модуль, яростно стегая воздух молниями, одна мощней другой, модуль уворачивался и отступал, продолжая звать неведомых обитателей шара на всех мыслимых диапазонах связи согласно разработанной программе контакта.

Наконец, когда молнии всё чаще стали нащупывать маленький кораблик, Медведев решился на адекватный ответ и выстрелил из аннигилятора.

Невидимая в свирепом синем свете прожектора трасса антипротонов перечеркнула один из штырей на макушке «мины», которые по сути и являлись эффекторами колоссальных молний, и легко срезала его.

Шар перестал метать молнии, чуть снизил скорость.

Медведев прицелился и точным выстрелом отсек ещё один штырь.

Агрессивный преследователь остановился.

Произошло это на высоте одиннадцати километров над поверхностью планеты, и шар был хорошо виден в сиреневой ауре атмосферы, светящейся над горизонтом в том месте, где скрылось светило.

Остановился и модуль.

– Я слышу... – вдруг прошептала Аманда.

Медведев оглянулся.

– Что?!

– Он... здесь...

– Сизиф?!

Подойди ближе...

– Это опасно!

– Подойди... ближе...

Медведев сжал челюсти так, что заныли зубы.

«Подойди, но будь готов к маневру».

«Есть быть готовым к маневру», – отозвался инк.

Модуль поплыл к гигантскому шару.

– М-1, что там у вас происходит? – послышался голос капитана Фитцджеральда. – Мы вас видим. Имеем возможность отвлечь агрессора. Ярослав, отвечайте!

– К чёрту! – выдавил Медведев. – Не мешайте! Мы подходим к...

Он не договорил.

Прожектор «воздушного шара», до поверхности которого оставалось чуть меньше трёхсот метров, погас. Шар заходил ходуном, будто превратился в колышущийся под напором ветра мыльный пузырь. И на его борту протаяло кривляющееся от судорог и толчков изображение человеческого лица диаметром в сто метров. Это было лицо Сизифа.

«Уходите... – раздался в голове Медведева хриплый шуршащий бас. – Не путайтесь у них... под ногами...»

– Милик! – ахнула Аманда. – Ты жив!

«Вряд ли... это можно назвать... жизнью... функционирую... как мыслесфера... уходите... с этими парнями... лучше не связываться... предупредите безопасность...»

– Милорад!

«Начинается исход... из ядра Галактики... оно перенаселено... экспансия захватит... все лучшие территории... вокруг балджа».

– Милорад...

«Уходи... Амаша... сыну... скажи...»

Голос смолк.

Лицо Сизифа исчезло.

«Мыльный пузырь» снова превратился в металлический шар.

Медведев оглянулся.

Аманда, успевшая выбраться из кокона, с мертвенно бледным лицом смотрела перед собой ничего не видящими глазами.

Шар с гулом попёр на земной аппарат.

«Уходим!» – очнулся Медведев.

Выбрался из пилотского кресла, остановился у проёма двери в технический отсек.

По щекам Аманды скатились две слезинки.

А у него защемило сердце.

Видит бог, он не хотел такой жертвы! Кто же знал, что их ждёт контакт с носителями иной этики, для которых люди являются только вирусами. Сизиф, Сизиф, я не виноват в твоей гибели...

Рация надрывалась, вызывая десантников.

Аманда плакала с застывшим лицом.

Планета проваливалась в темноту, удалялась, подготовленная к переселению.

Огненное крыло света Убегающей вымело тьму из кабины модуля.

Не путайтесь под ногами...

А ведь с этим теперь придётся жить?

Медведев шагнул вперёд, но обнять женщину, которую любил несмотря ни на что, не решился. Стоял и мучился, не зная, что сказать. А сердце рвалось на части, и никто не мог предсказать, как сложится их дальнейшая судьба.

Нет, не переселявшихся негуманоидов из ядра Галактики, судьба людей.

Евгений Малинин Тест на подлость

Из цикла «Жизнь на Земле»

Было уже поздно, и она никого не ждала... Собственно говоря, она никого не ждала уже много лет, но этим поздним вечером на переломе времен года гость был просто невозможен! И все-таки именно этим вечером прозвучал мелодичный звонок и из седоватой дымки, клубящейся рядом с входом в ее жилище, проглянуло совершенно незнакомое мужское лицо.

– Кого вам?.. – немного растерянно спросила она, не включая обратную связь.

– Вас, Бархатные лапки... Вас! – с едва заметной улыбкой ответил мужчина, и она от удивления чуть приоткрыла рот – уже очень давно ее никто не называл студенческим прозвищем.

– Но... Кто вы?! – чуть запнувшись, переспросила она.

– Неужели я так сильно изменился?.. – Мужчина улыбнулся шире. – И неужели я так отличаюсь ото всех своих столь многочисленных плакатов?!

И тут она узнала его! Его лицо действительно сильно отличалось от виденных ею изображений – предвыборная компания была в самом разгаре и конечно же один из шести кандидатов на пост Верховного координатора был известен всему миру! Вернее было известно его лицо, то, которое утвердили специалисты предвыборного штаба для предвыборной же агитации. Мгновенно в ее голове снова возникли те же сумбурные мысли, которые всколыхнулись, как только она услыхала имя этого кандидата. В ее далекой молодости был человек с таким именем, и он был для нее очень дорог... Был!..

Теперь она снова постаралась успокоиться и взять себя в руки. Ему явно необходимо было с ней поговорить, и она знала о чем. Именно это знание тронуло ее губы горьковатой усмешкой.

– И что же вам от меня понадобилось, господин кандидат?

Ее голос прозвучал ровно, сработали профессиональные навыки, спрятавшие ее импульсивную реакцию. А вот его ответ прозвучал неожиданно напряженно:

– Завтра тест... Я узнал, что его будет проводить тво... ваша лаборатория, ну и... и решил, что ты можешь подсказать мне, как себя вести!

Она едва заметно вздохнула, приложила ладонь к пластине электронного замка и, незаметно для себя переходя на «ты», коротко произнесла:

– Входи...

Спустя три минуты в комнату вошел высокий, чуть грузноватый мужчина, одетый строго и изысканно. Его породистое, чисто выбритое лицо сохраняло привычную, чуть пренебрежительную невозмутимость, и только острый, внимательный взгляд выдавал внутреннее напряжение. Она встретила его в полумраке комнаты, стоя, и сразу же указала на пустое кресло, стоящее у окна. Только после того, как мужчина расположился в этом кресле, она устроилась на стоящем у противоположной стены диване, облокотившись на подлокотник и поджав ноги.

С минуту в комнате висело молчание, а затем раздался его добродушный голос:

– А у... тебя вполне... э-э-э... уютно... – И после едва заметной паузы: – ...Ты по-прежнему одна?..

– Я думаю, нам лучше сразу перейти к твоим проблемам. – негромко ответила она. – Тебе моя жизнь безразлична, а мне говорить о ней не хочется. Итак, что именно тебя интересует?..

Мужчина чуть поворочался в кресле, словно бы раздумывая, а не обидеться ли ему на столь прямую постановку вопроса, однако дело всегда было для него выше каких-либо обид, поэтому он начал, осторожно нащупывая верный тон первого своего вопроса:

– Ты, конечно, знаешь, что я вошел в шестерку кандидатов на пост Верховного координатора?.. Все мы, все шестеро прошли весьма строгий отбор... Ты даже представить себе не можешь, насколько строгим он был. Но, видишь ли, вся предыдущая процедура была для меня понятна, критерии оценок и отбора были предельно ясны, так что мне не представляло труда выстроить правильную стратегию поведения и... прохождения этого... кхгм... отбора. А вот теперь... Этот тест! Если бы я представлял, что именно мне предстоит, как именно себя надо вести...

Он замолчал, недоговорив, то ли потому что все сказал, то ли потому что не мог более четко изложить свою просьбу.

Она выдержала небольшую паузу, а затем с едва заметной иронией спросила:

– Что же тебя так... встревожило?.. Ты опытный политик, знаешь все в делах управления... социумом!.. Почему тебя так встревожил какой-то там тест на альтруизм?!

– Меня встревожил не сам тест!.. – немедленно отозвался он, и в его голосе проскользнуло легкое раздражение. – В конце концов я всей своей жизнью доказал способность сострадать людям, ставить их интересы выше своих собственных! – Она быстро вскинула на него глаза, однако он не заметил этого мгновенного взгляда. – Меня встревожила, во-первых, неизвестность... неопределенность... ну... технологии что ли... прохождения этого теста, а во-вторых...

Он вдруг замолчал, затем коротко, нервно вздохнул и продолжил совсем другим, мягко-доверительным тоном:

– Понимаешь, мои люди подготовили мне справку об этом самом тесте... Так вот, в первую очередь меня поразило то, что положительного результата добивается не более десяти процентов участвующих в тестировании людей. Получается, что... э-э-э... наш мир, наша цивилизация погрязли в эгоизме! Но этого не может быть, ни одно общество, состоящее на девяносто процентов из эгоистов, просто не может существовать! Да и исследования в детских учреждениях показывают, что это не так.

Он внимательно посмотрел на свою молчаливую собеседницу и продолжил:

– Далее. Тест на альтруизм проводится только для кандидатов на высшие государственные должности, для людей, входящих в высшую исполнительную и законодательную власть. Я поднял документы и узнал, что он был введен законодательно около ста лет назад, но!.. Вопрос о необходимости тестирования других категорий социума даже не ставился! – Он сделал мгновенную и очень многозначительную паузу перед тем, как задать свой первый вопрос. – Почему, если такая проверка столь существенна?!

Снова последовал внимательный, пристальный взгляд, вписанный в короткую паузу.

– Кроме того, ни в законе о тестировании на альтруизм, ни в подзаконных актах мы не нашли ни описания процедуры тестирования, ни указания на секретность технологии этой процедуры! Ты не хуже меня знаешь, что социологические тесты очень легко превратить в... э-э-э... орудие манипулирования человеческим сознанием... – Она едва заметно улыбнулась, но он не обратил внимания на эту улыбку. – ...Да и вообще, насколько процедура тестирования... ну... небезопасна для здоровья?!

Опять последовал короткий вопросительный взгляд, и он закончил:

– Вот я и подумал, может мне следует как-то специально подготовиться к прохождению этого теста?!

В затемненной комнате повисла тишина. Фигура сидевшей на диване женщины совершенно утонула в полумраке, и только чуть более плотная тень выдавала ее присутствие. Мужчина нетерпеливо пошевелился в кресле раз... другой, замер, снова пошевелился, и наконец до него донесся негромкий, мягкий голос:

– Почему ты пришел ко мне без охраны?.. Разве кандидатам на должность Верховного координатора разрешается хоть куда-то ходить без охраны?..

Мужчина поднял удивленный взгляд, но лицо женщины по-прежнему пряталось в полумраке, так что он не смог понять, зачем был задан этот вопрос. Чуть помедлив, он ответил:

– Ну... вообще-то, нет... Но мне удалось... убедить наблюдателей, что встреча со своей однокурсницей, известным социологом вряд ли таит для меня опасность.

– Да, мы с тобой действительно вместе учились, и, насколько мне известно, ты закончил курс... на три года раньше меня. Значить ты такой же социолог, как и я... Значит ты тоже можешь хотя бы прикинуть направленность поведенческих векторов для отдельно взятого индивидуума, помещенного в конкретную социальную среду...

Мужчина пожал плечами и перебил ее довольно натянутой усмешкой:

– Ну, говорить, что я такой же социолог, как ты, было бы слишком смело!.. Я не занимался социологией с тех самых пор, как получил диплом, так что успел забыть все, что знал об этой науке, а уж отстал от ее современного уровня!.. – Он не договорил, вяло махнув рукой.

Женщина молча выслушала его возражение, несколько секунд помолчала, словно ожидая каких-то дополнительных слов, а затем продолжила свою речь, как будто последних слов мужчины и не было:

– Мои расчеты показывают, что я могу представлять для тебя очень серьезную опасность!..

И снова мужчина удивленно поднял глаза на свою собеседницу, и снова не увидал выражения ее лица, а потому импульсивно задал вопрос, к которому искусно подвела его женщина:

– Ты что же, до сих пор не... э-э-э... не забыла... не простила?! Я, право, думал, что спустя столько лет... Что...

– В моей магистерской диссертации... – мягко перебила его женщина, – ...однозначно доказывается, что морально-этическая организация женского индивидуума гораздо тоньше и разветвленнее, а потому время резонанса для нее в три-четыре раза протяженнее, чем для индивидуума мужского. Кроме того, по той же причине реакция женщины на объект-камертон при входе в обратнорезонансное восприятие изменений социоструктуры зачастую не гасится временным разрывом между событиями, вне зависимости от длительности этого разрыва...

Сказано это было профессорско спокойным, чуть насмешливым тоном, но у мужчины вдруг появилось ощущение, будто ему... угрожают! Он резко наклонился вперед и проговорил с плохо скрытой угрозой:

– Я, как ты наверное догадалась, защищал магистерскую диссертацию по другой специальности, но тем не менее вполне могу защитить себя от женщины. А кроме того, мне кажется, что ты, даже войдя в «обратнорезонансное восприятие изменений социоструктуры» вряд ли забудешь о том, какое наказание полагается преступнику, поднявшему руку на кандидата в Верховные координаторы!

Мужчина помолчал, ожидая реакции своей собеседницы, но она молчала. Тогда он, уже гораздо спокойнее, продолжил:

– Да, конечно, я поступил с тобой...

Последовала пауза, словно он подыскивал подходящее слово, и женщина это слово вставила почти шепотом:

– Подло...

Мужчина дернулся в своем кресле и торопливо поправил свою собеседницу:

– Некрасиво! Но ты теперь, по прошествии почти полутораста лет, должна была бы понять, что я не мог тогда поступить иначе! Передо мной открылись такие перспективы, такие... возможности, а ты... Ну чем могла ты мне помочь?.. Девчонка на три года моложе меня!

– Да, у меня не было ни связей, ни состояния... ничего, что могло бы тебя удержать... – едва слышно согласилась женщина, но мужчина, казалось, не слышал ее.

– Да, я, конечно, виноват перед тобой, но моя вина уже достаточно заглажена тем, что я сделал для человечества!

– Для человечества?.. – все также тихо переспросила женщина, и в ее голосе промелькнул оттенок иронии.

– Именно! – решительно подтвердил мужчина. – Для человечества!

– А что ты сделал для... Родра? – неожиданно спросила женщина.

Мужчина чуть растерялся, а затем деланно рассмеялся:

– Ты знаешь и об этом сумасшедшем?!

– Я многое знаю... – едва слышно произнесла женщина, но мужчина ее не услышал, продолжая говорить:

– Я сделал единственное, что мог, – поместил его в элитное лечебное заведение, где он благополучно умер...

– А тебе досталось его изобретение... – уже громче продолжила женщина, заставив своего собеседника замолчать. – Именно с этого изобретения началось твое восхождение к вершинам делового успеха?! И еще с твоей женитьбы.

– Да, я могу гордиться!.. – немного нервно заявил мужчина. – Именно я открыл изобретение Родра человечеству! Если бы не я, оно, возможно, никогда не узнало бы дубликаторов! Ведь сам Родр, несмотря на всю его гениальность, был совершенно неспособен... э-э-э... реализовать свои идеи!..

– Ну-да, ну-да... А Кларк был неспособен управлять своими предприятиями, и потому ты с помощью своего тестя отобрал их у него! – В голосе женщины была уже не ирония, а сарказм. – Но самое главное, это было сделано во имя прогресса и во благо человечества!

– Именно так! – воскликнул мужчина, подавшись вперед. – Под моим управлением концерн Кларка на двенадцать процентов повысил объем производства!..

– Потому что ты через своего тестя получил государственные заказы! – закончила женщина его фразу. – Только почему всего на двенадцать?! Судя по расчетам, рост должен был составлять не менее двадцати пяти процентов!

В комнате повисла тишина. Мужчина был явно обескуражен, он не ожидал такой осведомленности в экономических вопросах от какого-то, пусть и довольно известного социолога. Наконец он снова заговорил, но теперь его голос звучал спокойно, даже ласково:

– Я смотрю, ты довольно подробно знаешь историю моей жизни. Откуда такой интерес?.. Неужели я все еще тебе небезразличен?!

– Да, ты мне небезразличен... – неожиданно согласилась женщина. – Небезразличен в двух аспектах: во-первых, как типичный представитель так называемого крупного делового мира, а во-вторых, как довольно редкий индивидуум, вокруг которого формируются социальные узлы, до предела обостряются социальные противоречия.

– То есть, я интересую тебя только как некий социальный тип?.. – все так же спокойно, с доброжелательной улыбкой на губах поинтересовался мужчина.

– Именно, – подтвердила женщина его догадку, – как тип, при приближении к которому любой индивидуум в той или иной мере испытывает социологический шок. И при этом источник этого шока убежден, что приносит неоценимую пользу социуму в целом!

– Угу... угу... – Мужчина задумчиво покивал головой, а затем быстро взглянул на хозяйку дома. – Значит, можно считать, что ты противница моего избрания на пост Верховного координатора и никакой помощи мне не окажешь?..

– Ну почему? – Пожала узкими плечами женщина. – Ты не хуже и не лучше других кандидатов... А потом, информация, которая тебе нужна не содержит государственной тайны. Тест на альтруизм действительно проводится в моей лаборатории... – Женщина интонацией подчеркнула слово «моей» и сделала крошечную паузу, чтобы ее собеседник смог оценить это подчеркивание. – ...Это единственная лаборатория, которая имеет специально созданный полигон для обкатки, опробования, так сказать в натуре, предварительно рассчитанных моделей развития социума и влияние на это развитие значимых личностей...

– А можно попроще?.. – с улыбкой перебил ее мужчина. – Ты забыла, что специальная терминология социологии мною давно забыта.

Несколько секунд женщина молчала, а затем вздохнула:

– Попроще?.. Хорошо, пусть будет попроще.

Последовало еще несколько секунд молчания и наконец женщина заговорила:

– Ты напрасно пришел ко мне. Ни я, ни ты повлиять на этот тест не в силах...

Мужчина чуть приподнялся в кресле, но женщина подняла ладонь, останавливая его:

– Не думай, что я от тебя что-то пытаюсь скрыть, в данном случае это совершенно бессмысленно. Наш полигон представляет собой целый мир, самый настоящий мир с очень похожей на нашу социальной структурой. Когда возникает какая-то социологическая проблема или задача, мы... как бы это сказать точнее... организуем похожую ситуацию на нашем полигоне и прослеживаем все возможные варианты развития социума. Тест на альтруизм для нашей лаборатории весьма простая и далеко не главная работа – с каждого из кандидатов на высокий управленческий пост снимается психосоматическая матрица, которая внедряется, как ты понимаешь, в виде конкретного индивидуума в мир полигона. Поскольку время на нашем полигоне протекает значительно быстрее истинного времени, результаты деятельности этой психосоматической матрицы позволяют сделать вывод о пригодности каждого из кандидатов с точки зрения развития нашего общества.

Женщина подняла взгляд на своего гостя и осторожно спросила:

– Тебе понятно?..

– Вполне! – быстро ответил тот и добавил: – У меня возникает лишь один вопрос...

– Какой?

– Если вы для своих опытов используете целый мир, то как обстоит дело с альтруизмом у вас самих? Как социолог может ставить опыты, пусть даже и социологические, над целым... человечеством?!

– Ты забываешь, что этот мир создан нами... мною... именно для этой цели! – мягко ответила она. – Ты же не задумываешься о том, что покупаешь себе компьютер с целью его безудержной эксплуатации?.. И тебя никто не обвинит в бездушии, если ты выбросишь его, когда он придет в негодность!..

– Ах, вот как ты представляешь себе это дело! – С легкой усмешкой кивнул собеседник.

Женщина снова пожала плечами и отвернулась к окну:

– Теперь ты понимаешь, что результаты теста нельзя ни спрогнозировать, ни подделать. Тем более их нельзя использовать для «манипулирования общественным сознанием». Если, как ты говоришь, твои специалисты провели анализ прохождения этого теста в прошлом, то ты должен знать, что ответ по тесту очень прост – «альтруист», «не альтруист». Никакой степени альтруизма у испытуемого не обнародуется.

– Однако, «не альтруист» ни разу за все существование теста не избирался на руководящую должность! – резко бросил гость и поднялся из кресла. – Спасибо за помощь и... прости, что потревожил тебя!..

Он уже повернулся к входу, но вдруг задержался и с некоторым напряжением спросил:

– Может быть я могу что-то сделать для тебя?..

Женщина в ответ только молча покачала головой.

– Тогда прощай!

Мужчина энергичным шагом направился к выходу, однако у самой двери его остановил негромкий голос хозяйки:

– Знаешь, как мы сами называем этот тест?..

Мужчина оглянулся и услышал короткое:

– Тест на подлость!..

Он наклонил голову то ли в раздумье, то ли в коротком поклоне и быстро вышел, а женщина осталась сидеть на диване, глубоко задумавшись.


Спустя трое суток на стол руководителя лаборатории глобального социального прогнозирования лег доклад о готовности всех служб лаборатории к проведению теста на альтруизм для кандидатов на пост Верховного координатора. Она раскрыла нетолстую папку, неторопливо перелистнула ее содержимое и задержалась на последнем листе.

«Психосоматическим матрицам испытуемых предлагается присвоить следующие полигонные псевдонимы: Елизавета Тюдор, Жанна д’Арк, Иосиф Джугашвили, Адольф Шикльгрубер, Александр Ульянов, Николай Романов».

«Иосиф Джугашвили, – медленно прочитала женщина про себя и подумала. – Посмотрим, на что ты способен... Иосиф Джугашвили».

Святослав Логинов Кража

Я беру моё добро там, где нахожу его.

Мольер

Взгляд у следователя не был ни добрым, ни особо усталым, но что-то пронинское в нём несомненно просматривалось. Некое обречённое понимание.

– Прошу вас, Константин Сергеевич, ещё раз и по возможности без эмоций, перечислите похищенное.

Начальник экспедиции, огромный бородатый мужчина, не по-археологически импульсивный, дёрнулся было, собираясь вскочить и забегать по палатке, но осаженный следовательским взглядом, остался на месте.

– Всё украдено, всё! Результаты месячной работы, все находки подчистую.

«Всё, что нажито непосильным трудом», – мелькнуло в голове, но вслух следователь спросил:

– Изделия из золота, серебра...

– Какое золото? Неолит, одно из первых поселений Волосовской культуры. Полированные топоры, скребки, лепная керамика, украшения из кости и янтаря, уникальный цельнокаменный серп, чудеснейшая, прекрасной сохранности неолитическая Венера – всё пропало!

– Фотографии сохранились? – быстро спросил следователь. – Я имею в виду Венеру, ну... и всё остальное.

– Да, конечно, – на свет появился цифровой фотоаппарат, археолог быстро принялся перещёлкивать кадры. – Сейчас найду...

– Фотоаппарат не украден, – заметил следователь. – А у остальных сотрудников – фотоаппараты, мобильники, другие ценности – на месте?

– Личные ценности на месте, куда они денутся?.. – Константин Сергеевич вскинул взгляд и, страдальчески изогнув бровь, выговорил: – Две лопаты спёрли, мошенники! Обычные лопаты, штыковые, мы их даже на ночь не убирали, оставляли в раскопе. Лопаты-то им на кой понадобились?

– Лопаты, говорите? – пробормотал следователь, разглядывая изображение на экране аппарата. – Лопаты – это серьёзно... А это, значит, и есть ваша Венера?

– Она самая.

– Жуть. Венера или не Венера, но что-то венерическое в ней есть. На красавицу не больно похожа.

– Не скажите, – возразил археолог, ревниво оглядывая изображение. – Типичная богиня-мать. Это же символ плодородия! Гипертрофированные бёдра, большая обвисшая грудь – всё указывает на женщину много и удачно рожавшую. И живот – обратите внимание, это изображение беременной женщины.

– А голова где? Или эта нашлёпка и есть голова?

– Голова в данном случае не обязательна. Главное – бёдра, грудь, живот... – функция деторождения.

– И сколько, простите за наивность, эти бёдра и живот могут стоить? Я имею в виду, за какую сумму вашу Венеру можно продать, скажем, коллекционерам?

– Представления не имею. Подобные вещи не продаются, они должны храниться в музеях. По частным коллекциям их очень немного, а подлинность их обычно под сомнением.

– Немного, но есть. Не обращайте внимания, это я просто вслух думаю, куда похитители могут сбыть украденное. Раз они не тронули личные вещи, значит, это не случайные воришки, а преступники, понимавшие, что воруют, и действующие, видимо, по заказу. Кому было известно, что вы нашли эту Венеру?

– Всем было известно. Я звонил в университет и фотографии отсылал.

– Враги у вас есть? Завистники, научные противники, всякие иные недоброжелатели?

– Есть, конечно, как же без них? Но не до такой же степени, чтобы находки воровать. Культурные люди, как-никак. И потом, ящик под сотню килограмм весит, в одиночку его не унесёшь, да и вдвоём не просто.

– Ясненько... – Следователь перещёлкнул несколько изображений. – А это, простите, что за дактилоскопия?

Начальник экспедиции глянул через плечо милиционера, близоруко вглядываясь в снимок.

– Это как раз и есть лепная керамика. Понимаете, гончарный круг ещё не изобретён, и посуду лепили, накладывая один слой глины на другой. Кривовато выходило, но лучше, чем ничего. А украшали готовое изделие, проводя пальцем по мокрой глине волнистую линию или просто оттискивая отпечатки пальцев. Этакая визитная карточка мастера. Чаша на снимке почти целая, край немножко обколот, а так ей ещё служить и служить. Как говорится, битая посуда два века живёт.

– Чаша для вина? – следователь был явно заинтересован.

– Вынужден вас разочаровать. Чаша – собирательное название для всякой посуды. Древнейший, ещё индоевропейский корень. Чаша, в которой месили тесто, называлась миской. Чаша, в которой готовили на огне еду, называлась горшком, от слова «гореть». Чаша – самый древний, священный сосуд. Недаром говорят, «дом – полная чаша».

– Хороша кашка, да мала чашка, – поддакнул следователь.

– Вот именно, чашка, а не миска или тарелка. Тарелка, вообще, изобретение нового времени.

– И сколько лет отпечаткам на этой чаше?

– Около шести тысяч.

– Отлично сохранились. Вор, небось, таких следов не оставит. Ну, ничего, где-нибудь да наследит. Ещё лопаты, говорите, пропали?

– Да, две лопаты. Кому могли понадобиться?

– Лопата в хозяйстве всегда пригодится. А пока, пойдём, посмотрим, что мои сотрудники наковыряли.

Выяснилось, что сотрудники – пожилой сержант и молодой человек в штатском – обнаружили не просто отпечатки пальцев, а оттиск целой пятерни. Очевидно, злоумышленник сначала возился в раскопе, где и стибрил две лопаты, а потом обтёр перемазанную глиной руку об один из ящиков, оставив на крашеной фанерной стенке образцово-показательный отпечаток. Обычных отпечатков тоже хватало, хотя в основном это наследили члены экспедиции.

– Ну и лапища! – следователь покачал головой. – Из ваших никто не может быть?

– Господь с вами! В экспедиции, считай, одни девчонки. Разве что у меня такая пятерня и ещё у Аркаши, есть у нас такой третьекурсник. Но мы руки после раскопок моем, я, во всяком случае, подобных пятен не оставлял.

– Понятно. Что ж, Константин Сергеевич, я временно вас покину, а завтра появлюсь снова. Прошу до тех пор ничего не трогать, ни здесь, ни в раскопе. И ещё... не могли бы вы до завтра одолжить ваш фотоаппарат? Скопируем снимки – и вернём. Нам нужны фотографии находок, личные карточки, сами понимаете, ни к чему.

Из-за осенней распутицы милицейский «Мерседес» не мог подойти к лагерю, ожидая сотрудников на шоссе, километрах в полутора, так что следователь со своей командой ушли пешком. И явились обратно не на следующий день, как обещали, а в тот же день, ближе к вечеру. На этот раз кроме следователя и двух милиционеров в лагерь прибыл кинолог с собакой. Кинолог – худенький парнишка интеллигентного вида, а пёс – овчарка, совершенно непородистого экстерьера, зато очень внушительных размеров.

– Не ждали? – приветствовал начальника следователь. – И я не ожидал. А потом подумал: ящик с находками тяжёлый, на руках его далеко не утащишь. Машина к лагерю подойти не сможет, разве что гусеничный трактор. К тому же, лопаты у вас пропали. Значит, воры ящик оттащили в сторонку и прикопали до лучших времён. Тут вдоль реки – обрывы, овражки – спрятать есть где и искать можно до морковкина заговенья. А собачка должна найти, если, конечно, за вашим ящиком вертолёт не прилетал.

Собачка тем временем, подчиняясь приказу: «Гуляй!» – пробежалась по берегу, вырыла в песке яму под стать хорошему раскопу, потом отыскала в прибрежной траве толстую лягуху и принялась подталкивать её носом, заставляя прыгать. Лягуха пребывала в ступоре и прыгать не желала. Скорей всего, она уже приготовилась к зимней спячке, и всё происходившее казалось ей дурным сном. По счастью, лягушачьи боги сжалились над квакушкой, люди кончили беседовать, и парнишка, ничуть не похожий на героя незримого фронта, негромко и ни к кому в особенности не обращаясь, произнёс:

– Барон, ко мне!

Фонтан песка брызнул из-под собачьих лап, пёс, мгновенно растерявший всё своё простецкое добродушие, встал у хозяйской ноги.

– Барон, работать! Ищи!

Внимательно обнюхав глиняный отпечаток, Барон потянул в сторону от лагеря. Загнанным в палатки студентам оставалось смотреть ему вслед и обсуждать удивительную метаморфозу, случившуюся с псом.

Следователь и Константин Сергеевич поспешили вслед за проводником.

– Если собака выбежит на вас, – поучал милиционер, – не обращайте на неё внимания, не останавливайтесь и ни в коем случае не смотрите ей в глаза. Собака работает, и в это время её не надо нервировать.

Со стороны речки донёсся лай и через минуту свист проводника.

– Кажется, нашли, – довольно сказал следователь.

В кустах под обрывом валялись обломки разбитого ящика и груда небрежно вываленных находок. Видно было, что вандалы, похитившие ящик, рылись в его содержимом, не особо заботясь о сохранности экспонатов, а спешно выбирая то, что показалось им наиболее ценным.

Издав невнятный стон, Константин Сергеевич ринулся к остаткам своих сокровищ.

– Тихо, тихо! – предупредил следователь. – Пока ничего не трогайте. Попытайтесь на взгляд определить, чего не хватает.

– Венеры не вижу, – охрипшим голосом произнёс археолог. – Два топора были идеальной сохранности – тоже нет. Серп из крапчатого кремня, удивительно красивый... Понимаете, серпы обычно делались из бараньего или козьего ребра, а режущая кромка набиралась из кремнёвых вставок. Такой серп быстро ломался, вставки для серпов – самые частые находки в этих слоях, чаще даже, чем наконечники стрел. А цельнокаменные серпы – очень редки, их тяжело делать, и они передавались из поколения в поколение на сотни и тысячи лет. Даже в эпоху бронзы старинные каменные серпы ещё были в ходу, хотя постепенно исчезали из обычного обихода, переходя на роль священного орудия. У некоторых племён жертвенные колосья срезались каменным серпом ещё в прошлом веке. И никто не может судить наверное, когда и кем такой серп был выделан. Понимаете, какая это редкость? И вот, его нету!

– То есть, пропали вещи редкие, можно сказать уникальные.

– Не все, но серп и Венера – пожалуй, да.

– А вы бы, Константин Сергеевич, подумали хорошенько, да и признались, где вы их спрятали? А то ведь, сами подумайте, есть разница – я их найду или вы чистосердечно раскаетесь.

Несколько секунд начальник экспедиции стоял, вцепившись в бороду, и судорожно глотал воздух, прежде чем сумел выговорить:

– Вы понимаете, что говорите?

– Понимаю. И очень советую вам тоже понять, что разговор у нас пошёл серьёзный. Совершена кража ценных предметов... и если будет заведено уголовное дело, и вам предъявят официальное обвинение... мне кажется, вам лучше признаться сейчас, легче отделаетесь.

– Скажите лучше, – проскрипел археолог, – что вам неохота искать настоящего преступника, поэтому вы решили перевести стрелки на того, кто ближе. Только не получится у вас ничего. Скажите на милость, какой мне интерес красть собственные находки?

– В самом деле, – откликнулся следователь, – зачем вы это сделали? Известный учёный, заслуженный человек. Имя, звание – всё имеется. Деньги... денег, конечно, маловато, но не из-за денег же вы пошли на преступление. Хотя, смотрите, как всё удачно складывается: ваша экспедиция нашла, по меньшей мере, два уникальных предмета, вы успели дать их описание, так сказать, засвидетельствовать подлинность, после чего и Венера, и серп исчезают вместе с менее ценными находками. Насколько я понимаю, сейчас мы нашли только самые ординарные предметы, не стоящие практически ничего, но подтверждающие, что и пропавшие сокровища имели место быть. Какая жалость, всё пропало! А на самом деле вы продали коллекцию какому-нибудь собирателю древностей, богатому любителю старинных безделушек...

– Что?!. – взревел археолог, едва не с кулаками бросившись на милиционера. – Я продал?! Коллекционеру?! Да я бы этих собирателей своими руками придушил бы! Куркули, мерзавцы! Из-за таких как они – весь вред!

– Отлично! Теперь я слышу истинные речи! Не любите вы этот народ, ох как не любите! И, думается, ради того, чтобы натянуть нос кому-нибудь из особо настырных скупщиков краденых редкостей, готовы пойти на некоторые правонарушения. Например, похитить собственные находки, которые вовсе и не находки, а чистейшей воды подлог.

– Пользуетесь тем, что у вас вооружённая охрана с собаками? Я ведь не посмотрю на собаку, отвечать будете собственной физиономией.

– Хорошо, отвечу. Но сначала вы ответите на некоторые вопросы. Например, что вы скажете, если отпечаток ладони на ящике окажется вашим? Мы ещё не проверяли, но вдруг?..

– Ничего не скажу. Я всегда мою руки после раскопа, благо что речка рядом, но даже если где-то случайно и перемазался, то в лагере мои отпечатки на каждом шагу.

– Очень хорошо. А вот другой момент. В экспедиции вы единственный научный сотрудник со степенью. Все остальные – студенты или попросту случайные люди. Почему так?

– Потому что у экспедиции должен быть один руководитель, иначе у каждого появится своё мнение, где и как копать.

– Очень убедительно. А теперь я скажу, как и зачем вы это подстроили. Венеру, серп, другие ценные находки заранее изготовили. Думаю, на современном оборудовании это нетрудно сделать. Потом подкинули их в раскоп, пользуясь тем, что в экспедиции кроме вас нет ни одного серьёзного специалиста. Студенты, ни о чём не подозревая, выкопали подложные древности. Потом вы их украли сами у себя и собираетесь продать коллекционерам, не столько ради денег, сколько для того, чтобы всучить заведомую подделку ненавистным куркулям. Ну, как, логично?

– Очень... – голос Константина Сергеевича скрежетал, борода топорщилась, и весь он был похож не на научного сотрудника, музейную крысу, а на тех воинов, что шесть тысяч лет назад разбивали полированными топорами головы своим врагам. – Вы не учли одного: тут ещё сколько угодно предметов, найденных в тех же слоях, что и пропавшие вещи. И я уверен, что датировка радиоуглеродным методом покажет их истинный возраст!

– Прежде всего, часть черепков может быть и настоящими. Не бог весть какая редкость. Но главное, результаты анализов так легко подделать. Перед обжигом в глиняную массу добавить щепотку каменноугольной пыли. А ей – миллионы лет. В результате можно состарить свеженький черепок до любого потребного возраста. Поправьте меня, если я не прав.

– Вы романы писать не пробовали? – поинтересовался Константин Сергеевич. – У вас должно хорошо получиться.

– На пенсии непременно попробую. А пока я ещё не на пенсии, я покажу, в чём именно вы прокололись. Всё, что говорилось до этого – лирика и доказательством служить не может. Но один момент вам не оспорить. Отпечатки пальцев! Дело в том, что отпечатки на ящике, оставленные вором и отпечатки пальцев на лепной керамике, которой, по вашим заверениям, шесть тысяч лет, принадлежат одному человеку. И я уверен, что этот человек – вы. В крайнем случае, ваш пособник.

– Чушь, – пробормотал Константин Сергеевич. – Реникса...

– Но факт.

– Не верю! – произнёс Константин Сергеевич и сел на большой камень, вымытый из берега весенним половодьем. – Не знаю, что именно тут не так, но я не верю.

– Хорошо, – согласился следователь. – Давайте поступим следующим образом... Не исключено, что воры ночью захотят забрать остатки добычи. Поэтому мы с сержантом эту ночь собираемся караулить на берегу. Угодно, оставайтесь вместе с нами. Проводник и второй милиционер скажут в лагере, что собака ничего не нашла, а вы поехали вместе со мной в город, давать показания. Далее возможны несколько вариантов. Скорей всего, сюда никто не придёт. Воры, кто бы они ни были, удовлетворились украденным, а то, что здесь валяется, бросили за ненадобностью. В таком случае, мы остаёмся при своих и ждём результатов анализа. Но, кто-нибудь может и появиться. Тогда мы посмотрим, кто это будет. Почему-то мне кажется, что это ваш студент Аркаша. Ящик можно унести только вдвоём, а он единственный, кто и по комплекции и по физической силе годится вам в напарники. Но я буду рад, если ошибусь.

– Ошибётесь, – не оборачиваясь, пообещал археолог.

– И замечательно. Прощения у вас буду просить абсолютно искренне. А скажите, камень, на котором вы сидите, он бы годился в работу доисторическому мастеру?

Константин Сергеевич пересел на песок, огладил валун ладонями. Камень был гладок, медово-жёлтого оттенка и казался полупрозрачным, как и любой хорошо обкатанный голыш.

– Отличный материал, просто отличный. Такие камни высоко ценились. Вы говорите: доисторические времена, и наверняка подразумеваете, что тогда жили дикари. А у них была высочайшая культура: и искусство развито, и торговля. За хорошим кремнем экспедиции снаряжались за сотни километров, или покупали его у соседей. Мамонтовая и моржовая кость доходили до Индии, тропические ракушки каури находят в захоронениях полярного Урала, сибирские художники пользовались испанской киноварью. Работы по кремню всюду проводились с удивительным мастерством.

– Почему же этот камень без дела валяется?

– Не нашли. Это сейчас его река из обрыва вымыла, а тогда он в земле был. В здешних краях хорошего кремня мало, и такой камушек мигом прибрали бы. Некоторые специалисты считают, что камни перед обработкой вываривали в специальных составах, чтобы выявить скрытые трещины. Я этой гипотезы не разделяю, хотя, возможно, кто-то и вываривал, там, где кремень был покупной. В любом случае, потом желвак раскалывали. Палеолитические и мезолитические мастера просто били отбойником, а потом отбирали те осколки, что годятся в дело. Получалось много брака и невысокое качество изделий. В неолите применялась отжимная техника. Камень намертво зажимали между других камней или брёвен, а потом с помощью рычага, сделанного из цельного бревна, старались раздавить. Иногда под место раскола подкладывали небольшой, но прочный камень – боёк. При этом с верхней части отслаивалась относительно тонкая пластина, из которой может получиться серп или нож. Затем заготовка осторожно окалывается. Боёк для этого берут уже не каменный, а костяной, чтобы не колоть, а сшелушивать чешуйки кремня. Собственно, неолит начался, когда люди освоили эту технологию. Уже сам по себе мелкий скол, особенно на обсидиане, удивительно красив. Но настоящая работа только начиналась. Изделие полировали, сначала мелким песком, а потом – глиной. При обработке песком пользовались деревянной калабашкой, а глину отмучивали, смешивали с салом и наносили на кожаный круг, тик в тик, как сейчас делается с пастой ГОИ. Так что не слишком далеко мы ушли от времён неолита. Топоры, лощильца, рубила после полировки считались готовыми, а ножи и серпы ещё надо было ретушировать. Ретушь, это особая насечка на лезвии, чтобы инструмент резал как следует. Забавно, сейчас вошли в моду столовые ножи с ретушированным лезвием, их ещё называют самозатачивающимися. Говорят – новинка, а она родом из неолита! Ретушь наводили костяной иглой: тоненькая косточка, а на конце – кварцевая песчинка. Специально просеивали песок и вручную отбирали подходящие песчины. Ювелирная работа! На такую вещь мастер тратил годы, зато и берегли её как зеницу ока.

«А в наше время, – добавил про себя следователь, – ретушь на полированный кремень можно за пару часов нанести зубным бором или гравировальной иглой».

Вслух он ничего не сказал. И без того восторженный историк бесконечно вредит себе, расписывая в подробностях, как именно можно подделать древнюю находку. Но почему-то это саморазоблачение крепче любого алиби убеждало в невиновности археолога. Вот только пальчики – улика объективная, и от неё не отвернёшься.

С другой стороны, где во всей этой криминальной истории состав преступления? Сам изготовил фальшивку, сам же попытался её украсть. Неудавшееся мошенничество, тянет максимум на год условно. А ещё оставляет несмываемое пятно на репутации.

Должно быть, археолог и сам понял неуместность своих восторгов. Он замолк и вновь уселся на валун, из которого так удобно было бы изготовить цельнокаменный серп.

– Вы курите? – спросил следователь, чтобы немного разрядить обстановку.

– Нет.

– А я – курю. Но сейчас курить нельзя, запах табака в ночном воздухе чувствуется издали, так что придётся потерпеть. И, кстати, давайте отойдём в сторонку. Сидеть на самом виду тоже не годится.

Засидку устроили метрах в пятнадцати от брошенного ящика. Откуда бы ни появились злоумышленники: со стороны реки или от дороги, они были бы замечены заранее, в то время, как караульщики оставались невидимы. Константину Сергеевичу было указано место между следователем и сержантом, так что подозреваемый не только сидел в засаде, но и сам был под надзором. Археолог усмехнулся, но ничего не сказал.

В конце сентября ночи непроглядно черны, особенно если кончилось бабье лето и небо заволакивают октябрьские тучи. Непроходимая тьма и бездонная тишина. Всё живое замерло в ожидании зимы, лишь звенит в ушах мировой эфир. Дистиллированный воздух застыл в безветрии. Зрение, обоняние, слух отказали в ночном небытии. Обманутые чувства начинают бунтовать, и человек невольно всей кожей чувствует напор остановившегося времени. Середина осени под обнажённым небом – в такую эпоху случается всякое.

Потом никто из троих не мог сказать, откуда появились ночные гости. Ни со стороны дороги, ни от безмолвной реки они не приходили. Они просто оказались возле ящика, и бряканье черепков разом нарушило ночное колдовство.

Константин Сергеевич почувствовал, как бесшумно поднимаются сержант и следователь, напряжённые, готовые броситься и задержать преступников, явившихся добирать не унесённое в прошлый раз.

Два ярких луча прорезали темноту.

– Стоять! – Константин Сергеевич даже не понял, кому принадлежит голос.

В перекрестье лучей застыла напружиненная фигура. Здоровенный мужик, заросший до самых бровей, одетый в нечто невообразимое, грубо сшитое из выношенной волчьей шкуры, шерстью внутрь. В правой руке у мужика красовался полированный каменный топор, насаженный на прочную рукоять. Один из тех топоров, что пропали вместе с серпом и Венерой. Теперь он ничуть не напоминал археологическую редкость – обычный инструмент, предназначенный для разбивания голов. Позади первого мужчины стоял второй – помоложе, чем-то похожий на третьекурсника Аркашу. В руках у него была лопата, но держал он её так, что слово «лопата» на ум не приходило, вспоминалось лишь прилагательное: «штыковая».

– Стой! Стрелять буду! – неубедительно крикнул сержант.

Фигуры не двинулись с места, но Константин Сергеевич понял, что они уходят. С каждым мгновением в них пропадала грубая вещественность, и на смену ей не приходило ничего.

– Стойте! – закричал он. – Подождите!

Мужчина постарше отшагнул в сторону, левой рукой небрежно подхватил камень, на котором совсем недавно сидел Константин Сергеевич, а затем обе фигуры истаяли в ночном воздухе. Запоздало и ненужно грохнул предупредительный выстрел, такой же неубедительный, как и окрик сержанта.

– Вы видели? – закричал Константин Сергеевич. – Видели?..

– Видел, – выдохнул следователь.

– Что ж вы их не остановили? Где их теперь искать?

– Думаю, они у себя дома. Как вы сами сказали, в поселениях Волосовской культуры.

– Знал бы, что они такое отмочат, стрелял бы не в воздух, а на поражение. – Сержант сплюнул и в сердцах выругался.

– Я тебе дам – на поражение стрелять! – возмутился следователь. – Мы не только стрелять не имели права, но и вообще их задерживать.

– Как, не имели права? Они же воры!

– Какие же они воры, если ничего не украли, а только забрали своё собственное добро? Пальцы этого мужика на лепных чашах, он сам их изготовил, и они его по праву. И серп он выточил, и беременную Венеру слепил. Они чужого не брали, поэтому состава преступления в их действиях нет.

– Лопаты, – напомнил сержант.

– Да, лопаты это серьёзно. А что, Константин Сергеевич, раскопки здешнего поселения закончены?

– Нет, – ответил учёный. – На будущий год опять приедем.

– Что-то мне подсказывает, – веско произнёс следователь, – что если будете хорошо копать, то найдёте ваши лопаты в целости. Разве что малость проржавеют за шесть тысяч лет.

Александр Трофимов Офф-лайн, адажио

Мы бывали там – и один, и одна, и вдвоем.

Пили кофе, дружили так себе, ни о чем.

И не там, а здесь. И не пили, а нынче пьем.

А девочка спит, укрываясь моим плащом.

Ника Алифанова

Рю стоял по пояс в сочной зеленой траве и смотрел, как опускается вертолет. Колеса тяжелой машины поочередно коснулись земли, и вертолет, просев, замер, продолжая шелестеть полосатыми лопастями. На поляну выскочили семь рослых кроликов в форме, стали в шеренгу и вытянулись по стойке «смирно».

Зябко передернув плечами, Рю побрел вдоль строя, внимательно вглядываясь в кроличьи морды. Последнему он поправил сбившийся набок воротник и задумчиво подергал за усы – тот, не моргая, смотрел вперед. Солнце, отражавшееся в его огромных передних зубах, слепило реконструктору глаза. Он опустил взгляд и неторопливо прошелся вокруг вертолета.

Почему у Стратоса всегда кролики? Может, это какая-нибудь детская травма, незамеченная учителем? Или, может, это детская травма, нанесенная учителем с неким умыслом, таинственным и мрачным? Рю вздохнул.

– Ветер, Стратос.

Рю сказал это вслух, ни к кому собственно не обращаясь, но Стратос явился немедленно – низенький, суетливый и заранее возмущенный. Он не опустился до вербализации своих возражений – швырнул в Рю чистой вопросительной интонацией, словно сдернутой с вопроса шкуркой. Тот указал ему на неподвижную траву в десятке метров от вертолета. У самой винтокрылой машины трава колыхалась от вращающихся вхолостую лопастей, а все остальное было неподвижно: травинки, ветки кустарника и желтеющие уже листья замерли, будто высеченные из камня.

«А ведь на фотографии, по которой Стратос моделировал эту сцену, полковник придерживал фуражку, полы солдатских шинелей колыхались, а ясень на заднем плане был склонен ветром, – подумал Рю. – Как вообще Стратоса допустили к работе с историческими реконструкциями, если он забывает вставить в сцену ветер? Если он из Черной речки сделал озеро, а Дантес у него похож на второсортного комика? И кролики! Эти его непостижимые кролики вместо манекенов...»

Рю наблюдал, как бегающий по поляне Стратос сверяется с фото, как нелепо облизывает палец и подставляет его пробному порыву ветра, как он чертит в воздухе погодные формулы, оглядывается на экзаменатора и заискивающе улыбается. Рю махнул ему рукой, посмотрел напоследок на осеннее солнце и вышел из инсталляции.

Под медленно таявшей виртуальной травой лежал искрящийся снег Антарктики. По нему носилась поземка – она кружила на одном месте, потом вдруг перескакивала далеко вперед, словно большая дискретная лягушка или призрак, облепленный сухим полярным снегом.

Реконструктор оглянулся в поисках учителя. Старик стоял неподалеку и ковырял сугроб носком старой туфли, изредка поглядывая на небо. Рю стянул перчатки и подышал на отмороженные ладони. Руки почему-то пахли шоколадом и миндалем. Поднимая ноги, он пробежался назад по собственным следам – оказалось, утром он съел целую плитку за чаем, чего абсолютно не заметил: носился сломя голову по сети и пожирал новости с задорными криками «вака-вака».

– Стратос талантливый визуалист, Рю. Видел кабину вертолета изнутри? Потрясающие штрихи: детская шапочка на спинке кресла, подписи карандашом на приборной доске...

Учитель выдохнул облако дыма, и оно, несмотря на сильный ветер, медленно поплыло в сторону приземистого, похожего на большую стеклянную юрту космопорта. Рю старательно растер лицо влажными от дыхания ладонями и надел перчатки. Пробормотал с усмешкой:

– Он на «Мейфлауэре» поставил штурвал не той стороной, рулевому приходилось оглядываться через плечо... А кавалерии Квинтилия Вара приделал стремена, и потом все удивлялись, почему в Тевтонбургском лесу все время побеждают римляне, а не германцы.

Старик закивал, и оба тихо рассмеялись. Рю никак не мог оторвать взгляд от носящихся в воздухе снежинок. Такого Стратосу точно никогда не выдумать: симфония ветра бесконечно пеленала рассыпавшееся снежное дитя, крутила вихрь за вихрем, пытаясь собрать его воедино – снежинка к снежинке...

Реконструктор совсем продрог и стучал зубами, но включать обогрев комбинезона не стал. Наслаждаться вальсом антарктического снега и при этом не чувствовать холода казалось ему чем-то столь же неестественным, как каменная трава Стратоса. Рю попытался подобрать к безумным кульбитам снежного роя подходящую музыку, но буря все время менялась: тягучее ларго сменялось взрывным аллегро, потом, словно истратив все силы, оседало, а спустя секунду снова бросалось в галоп...

Сенсей предложил пройтись, и они прошлись... Рассыпчатый снег омывал ботинки, поземка то ластилась к ногам, то убегала вперед, как любопытный щенок на прогулке. Рю через сеть пытался достучаться до Ники, чтобы она посмотрела на антарктический вальс его глазами, но Ника спала. «Интересно, что ей снится прямо сейчас?»

Перед ним проплыл круглый аквариум с парой золотых рыбок. Стекло аквариума было мутным, намек – прозрачным. Рю оглянулся на учителя – тот ухмылялся, притоптывая на месте. Голографический аквариум плавно покачивался в воздухе, а потом, словно сорванный лист, унесся, закружился в снежной воронке.

– Я даже не уверен, что она полетит с нами.

Вздохнув, Рю нашел в сети расписание Ники, хотел проверить, есть ли у нее время, есть ли интенции к общению... Расписание оказалось целиком заполненным детскими рисунками и бессмысленными фразами вроде «куда без цветов?» или «облака – прошу признать». Он покачал головой: «Конечно, она будет рада, для друзей у нее точно найдется время, я несу чушь».

– Куда вы решили?

– Флиб хотел наведаться в мертвый город. Офф-лайн. Настоящее погружение в прошлое, как он выразился.

– Неплохая идея. Отдохнете от сети...

Реконструктор удивленно посмотрел на учителя, потом усмехнулся.

– И чтобы выключились мои блокаторы? Ты просто хочешь выиграть тот идиотский спор.

Сенсей развел руками.

– Зачем тебе блокаторы, если ты уверен, что не проспоришь?

Лицо старика было испещрено морщинами, особенно много их собралось в уголках глаз – казалось, они сползались туда со всего лица. Ямочки на щеках, ясные, прозрачные глаза и короткий ежик седых волос...

– Не по себе, да? Боишься лететь... Вы с ней, никакой сети, никаких блокаторов.

Рю нервно пробормотал:

– Ты видел наши карты.

Старик тихо спросил:

– Кто из нас программа, Рю?

Рю поджал губы. Старик неторопливо забивал трубку. Отвернулся, пытаясь прикрыть огонек зажигалки от порывов ветра, пыхтел трубкой, пока табак не зашелся.

– Чего ты боишься? Проспорить? Или... наоборот – выяснить, что был прав?

Учитель надолго замолчал, будто собирался с мыслями, и заговорил, только когда трубка потухла, а Рю окончательно закоченел.

– Знаешь, вы ведь создали нас не для того, чтобы получить идеального наставника, обладающего всей мудростью человечества. Нет, вы просто очень не любите противную тетку по имени Случайность. Где-то, может быть, есть вещи, способные перевернуть вашу жизнь, а вы можете даже не узнать о них. Так пусть учитель отыщет и принесет вам все эти скульптуры, сонеты, сюиты... картины, корзины, картонки – созданные словно только для вас. Найдет людей, с которыми вам обязательно нужно познакомиться...

Он закашлялся, потом сочувственно посмотрел на ученика и кивнул на здание космопорта. Пошли прямиком к дверям, через снежные дюны, и Рю успел согреться, пробираясь через бесконечные осыпающиеся завалы. Когда они, запыхавшиеся, оказались у дверей космопорта, реконструктор прислонился к стене и посмотрел в низкое небо – точка заходящего на посадку скафа была уже различима. Сеть осыпала его цифрами: скорость, расчетное время прибытия... Он отмахнулся от них, как от назойливых мошек и стал просто смотреть на медленно растущую звездочку.

– Обычно мы знакомим вас на детских слетах. Копаемся в личностных картах, сравниваем психотипы, увлечения, социальную валентность... В общем, так мы познакомили вас с Флибэтиджиббетом.

– А с Никой?

– А с Никой... Ты же сам видел карты: интерференция психотипов, конфликты базовых интенций, все такое. Ника была из другой группы, вы встретились случайно. Не предполагал никто, что вы сойдетесь...

Старик бросил свою трубку в снег, и она исчезла, не потревожив ни снежинки.

– Просто хочу, чтобы ты понял – она неплохая тетка, эта Случайность. Вполне милая женщина с оригинальным чувством юмора...

– Я буду иметь в виду.

Рю стоял по щиколотку в глубоком рыхлом снегу и смотрел, как опускается скаф.

С возвращением, Флиб.


– Посиделки офф-лайн?

Ника болезненно щурилась на Рю, переминаясь с ноги на ногу. Тапочки ее при этом издавали громкий хруст, имитируя не то прогулку по глубокому снегу, не то пережевывание нежданных гостей.

– Даже не знаю, это нужно обдумать.

Ее ответы всплывали перед Рю в виде плюшевых кубиков, грани которых были расписаны основными речевыми шаблонами, вроде «да», «нет», «понятия не имею» и того самого «надо подумать». Оставив нарисованный кубик висеть перед носом Рю, Ника уселась на мягкий пол и сосредоточила взгляд на кружке кофе. Флибэтиджиббет присел рядом и взял вторую кружку, любезно поданную кухонным блоком. Подмигнув Рю, он бросил ему противоречивый мыслеобраз, выражающий «как она похорошела» вкупе с «какая-то нездоровая бледность».

– И что вы собираетесь делать?

Рю пожал плечами.

– Мы не найдем чем заняться, собравшись старой компанией?

В комнату вошла дородная чернокожая тетка, сильно косолапя и переваливаясь с ноги на ногу. Ника оглянулась на нее и спросила с надеждой:

– Няня, есть идеи?

Няня опустилась в кресло и принялась сосредоточенно перебирать бусины бесконечных ожерелий, обвивавших ее слоновью шею. Рю смотрел на нее со смесью любопытства и отвращения: «Почему программа решила, что наилучшим гуру для мечтательной феи будет вульгарная кухарка с ее громовым басом, с ее ужасными присказками и неприличными остротами? Неужели Ника подсознательно тянулась именно к такому человеку?»

– В последнее время у каждого умника есть уйма соображений по поводу учителей...

Старик любил появляться неожиданно, задавать вопросы исподтишка и вообще заставать врасплох любыми способами – скорее всего, из-за того, что Рю неожиданностей не любил.

– Умники размышляют, как мы должны выглядеть, как учить... можем ли мы позволить себе курить и ругаться.

Сенсей подмигнул Рю и бросился на шею к развалившейся в кресле нянечке. Они принялись шумно расцеловываться, многословно выражая свою радость от встречи.

Воспитанники смотрели на них с недоумением – программы обнимались, интересовались последними новостями и сетовали на то, как редко видятся. Все ожидали появления третьего учителя, но сифу Флибэтиджиббета так и не присоединилась к спектаклю.

– Так значит вы, мальчики, решили на денек распрощаться с сетью и пожить нормальной человеческой жизнью, да? Молодцы, молодежь! Нужно тянуться обратно к природе! Нужно вспоминать, откуда мы вышли, нужно давать мозгу отдыхать от электронной пыли. А то вы выглядите, как незакрытый тэг. Главное – не давайте моей пигалице спать. Ей для контраста полезно будет.

Нянюшка попыталась подняться. Старик галантно подал ей руку, и вместе им удалось оторвать ее голографический зад от кресла. Хотя – вскользь подумал Рю – какой он, к чертям, голографический? Визуальный блок наносетевого терминала перехватывает сигнал, идущий по зрительному каналу, и обрабатывает его в соответствии с предустановленными фильтрами. В картинку комнаты добавляются проекции развешенных Никой картин, розовый нимб, который она незаметно подрисовала Флибу, порхающие в воздухе мультяшные бабочки и, конечно же, многотонный зад дородной нянечки. А потом обработанный сигнал отправляется в зрительные центры мозга.

Няня обнялась на прощанье со своей «пигалицей», а потом, ни с того ни с сего, подскочила к Рю и покрыла слюнявыми поцелуями его щеки. Кивнув на Нику, она пробасила:

– Не забывайте плодиться и размножаться, как завещано. А то нам, несчастным наставникам, уже негде селиться.

Расхохотавшись на пару, учителя растворились в воздухе, оставив несчастного Рю краснеть и брезгливо оттирать щеки от несуществующих слюней. Ощущения от прикосновения напомаженных пухлых губ симулировались и исправно передавались в мозг. Рю казалось, что к его лицу прикасались щупальца дохлого кракена или замороженные слизняки. Флибэти ухмылялся, глядя, как его друг старательно трет физиономию рукавом и морщится.

Ника смотрела вслед растворившимся в стене наставникам и постукивала по клавиатуре своей чашки, отчего кофе вспенивался, закручиваясь водоворотом, и исходил облаками густого пара.

– И вот, мы одни... Покинуты и обездолены... И красный соловей поет над нами... Ура!

Из макушки Ники вырвались разноцветные змейки фейерверков и тот самый красный соловей. Петь он не стал, заложил крутой вираж, влетел в стену и, расплющившись, превратился в собственную фотографию, которая тут же обросла деревянной рамкой.

Рю едва заметно улыбнулся – Ника никогда не пользовалась в мета-речи готовыми образами из библиотек, рисовала все тут же, при вас и для вас. Рю мог назвать все особенности ее личного акцента: много красного, фоном – все оттенки синего, и обязательно где-то мелькнет умышленным диссонансом крохотное изумрудное пятнышко. Реконструктор улыбнулся именно потому, что заметил в хвосте соловья одинокое зеленое перышко. Ника обычно сосредотачивалась на ощущениях плеч, ступней и ладоней, тогда как все выдавали только перцепции кончиков пальцев. В ее фразах никогда не было жарко, только легкая живительная прохлада. Еще у нее всегда пахло ягодами, а где-то на фоне едва различимо перезванивались бубенцы. Каждый раз, оказываясь рядом с Никой, Рю неосознанно начинал прислушиваться. Иногда она прятала звон поглубже – бубенцы могли обнаружиться в воспоминаниях только что нарисованной коровы или в книге с фотографиями музыкальных шкатулок – стоило вынуть их из картинки, как шкатулки начинали играть. Сейчас Рю обнаружил звон в звуках ее голоса – каждая фраза была завернута в прозрачную, едва различимую обертку озорных бубенцов.

Ее мета-речь засасывала в себя, скрывая от внешнего мира. Вилась тропинка прагматики, тут и там взвивались вверх спиральные лесенки ассоциаций. Разноцветными капиллярами серпантина стягивали небо и землю внутренние аллюзии, шумел в деревьях-интенциях переменчивый ветерок настроения. Редкие вербальные островки связывались навесными мостами метафор, и везде – внизу и вверху – колыхался океан увиденных Никой снов.

Пытаясь понять эту девушку, Рю разгонял сознание до предела, разделял на отдельные потоки и смотрел ее сны, перебирал как четки ее эмоции, мысли, воспоминания, пока не осознал, что все равно никогда не сможет увидеть ее всю. Это оказалось чертовски огромным – человек. Бесконечным.

Она не любила уходить в офф-лайн. Необходимость изъясняться одними словами она принимала с неодобрением, словно видела в этом некий позорный для человечества анахронизм, вроде поедания сырого мяса или добывания огня трением.

– Эй...

Ника, не вставая с пола, бросила ему свой кубик. На всех гранях было написано одно и то же:

«Я в Вашем распоряжении, граф».


От стоянки как раз отлетал рейсовый и Флибэти попросил пассажиров подождать. Тяжело дыша после короткой пробежки, они забрались в теплое нутро машины и расселись среди разномастной публики, возжелавшей посетить мертвый город. Знай люди заранее, как много найдется желающих побродить среди развалин, они бы законсервировали не один городок, а целый континент.

Попутчики попались крайне интересные и веселые. Большинство из них только сегодня спустились «на дно» с орбиты, что сильно сблизило их с Флибом. Целое «же» после четверти, к которой они привыкли на станциях, казалось им всем жутко неудобным. Флибэтиджиббет, забыв про все, завел свою извечную пластинку: ну ее, эту Землю, прилетайте к нам на Марс. Обещал экскурсии, показывал виды с орбиты, раздавал семичувствия и лил елей на орбитальную станцию «Хоррор», которую гордо именовал искусственным спутником.

– А почему, собственно, она называется «Хоррор»?

Вопроса этого Флибэти ждал с нетерпением, словно подкарауливал за углом с ножиком. Напустив на себя важный вид, он принялся объяснять, что, мол, Фобос, мол, Деймос и третий, дескать, поэтому – «Хоррор». Всех, кто вздумал бы оспаривать логику названия, Флиб готов был встретить аргументами, броситься на амбразуру и отстаивать честь. Но спорить никто не решился, и Флибэти, выдержав паузу, предложил всем вместе залезть в сделанную им самолично инсталляцию под названием «Орбита Марса».

В следующую минуту уютная обстановка транспорта растаяла, и пассажиры попадали на мягкий прозрачный пол станции. Раздалось несколько восхищенных возгласов и пара разочарованных вздохов – их Флибэти, к счастью, не заметил. Малое смотровое кольцо, обладая меньшим радиусом, вращалось быстрее чем основные, чтобы создавать то же самое притяжение в четверть «д». Под пассажирами, расположившимися на полу, проносились то бледно-красная лепешка Марса, то звездное небо с непривычно яркими звездами. Окутанный облаками шарик Земли был едва различим. Отчего-то он казался совсем далеким и чужим.

Рю казалось, что он лежит на теплой простыне космоса, немного колючей от упавших на нее звездных крошек. Он высмотрел расположившуюся неподалеку Нику. Судя по тому, как бегали ее зрачки, она пыталась уследить за одной-единственной звездой, раз за разом ускользающей от ее взгляда. Рю приподнялся на локте и запустил в девушку мыслеобразом, словно скатанной в шарик запиской.

Капли, висящие на мокрой черной ветке.

Ника подняла голову, потерла нос и протянула образ во времени:

Капли срываются вниз и, лопаясь, взрываются накопленным солнечным светом.

Рю улыбнулся ей, вспоминая, как около года назад она повадилась болтать с ним по сети, пока он работал, а потом стала погружаться вместе с ним, вызвалась волонтером. Как они отмечали окончание работы над сценой Венского конгресса 1814 года – забрались в свежеиспеченную инсталляцию на сутки с полным погружением. Рю – в роли графа Шарля Мориса Талейрана, Ника – в роли его прелестной жены, Доротеи герцогини де Дино.

Они пили шампанское в предоставленных им апартаментах во дворце князя Кауница, гуляли в саду. Потом перелетели в особняк де Галифе, где Шарль Морис некогда принимал Бонопарта и Жозефину, а наутро плюнули на дворцы и отправились на прогулку по альпийским лугам, увлеченно греша против исторической достоверности, словно по очереди откусывая от запретного плода. Несмотря на то, что старый изворотливый дипломат был одноногим стариком, а Доротея – совсем юной девушкой, они до безумия любили друг друга.

Сейчас, лежа на теплом полу станции, оба вспоминали те проведенные вместе сутки. Они говорили взглядами, а сеть любезно притворялась магией, позволяющей им слушать друг друга.

– Помню, как ты после той ночи прилетел ко мне, как ты выбрался из «блохи» и шел по оранжерее... Я только тогда заметила, что ты по привычке прихрамываешь, как Шарль.

– Да, а еще я то и дело хватался за шпагу...

– И бормотал, что женщины и политика это одно и то же.

– А ты... ты постоянно пыталась подхватить полы платья и сделать книксен.

Пассажиры по очереди выходили из сцены. Рейсовый приземлился, и большинство их попутчиков уже успели разбежаться по историческому парку. Флибэти в гордом одиночестве поджидал их у люка.

– Ну что, идем?

– Идем.

Рю подал девушке руку, и они спустились по ступенькам на растрескавшийся асфальт мертвого города.

* * *

Здание отеля было ужасно старым. Дверь заело, и Рю пришлось попотеть, прежде чем она открылась хотя бы наполовину. Флибэти поспешил помочь, подналег могучим плечом, и дверь с диким скрежетом распахнулась, ударившись о стену. Забранное сеткой стекло в окошечке двери, и без того растрескавшееся, разлетелось мелкими осколками по полу.

Ника направилась к регистрационной стойке, аккуратно вышагивая по заваленному мелким мусором полу, будто шла по воде и никак не могла вспомнить, должна ли та ее держать. Рю осматривал вестибюль, придирчиво изучая каждую деталь.

Отклеивались и пузырились от влаги обои, трескалась штукатурка и моргала огромная люстра под потолком, в которой не хватало половины ламп. Рю ухмылялся непонятно чему, прохаживаясь вдоль стен, касаясь кончиками пальцем пожелтевших, словно папирус, обоев.

– Добрый день, мы хотели бы снять комнату.

Ника стояла перед стойкой, обращаясь к только что нарисованной ей девушке. Ника была «лемуром», профессиональным сновидцем, поэтому портье у нее получилась специфической. Ее пальцы имели по семь фаланг и венчались низко гудящими осами, выставившими наружу свои жала. Из смуглых продолговатых ушей портье курился голубоватый дым, окутывающий девушку облаком наподобие униформы.

– Что делать дальше? У меня напрочь вылетело из головы...

Рю подошел ближе, вглядываясь в лицо портье. У нее были зеленые глаза.

– Оплати комнату.

Ника озадаченно повернулась к нему.

– Чем?

– Деньгами.

Она прищурилась.

– Как они выглядят?

Рю усмехнулся и швырнул в нее горсть золотого песка, потом, кривляясь, полез в карман и вытащил полный кулак сверкающих бриллиантов. Нарисованные сокровища слой за слоем покрывали пол между ним и Никой.

Флибэти неторопливо прошел к стойке и положил перед портье одну-единственную сверкающую монету. Девушка воровато схватила свою плату, перепрыгнула через стойку и понеслась по коридору. Осы на кончиках пальцев медленно подняли ее в воздух и утянули в крохотную щель под потолком.

Ника, хихикнув, оглядела полуразрушенный вестибюль и, скинув туфли, зарылась босыми ногами в мелкий золотой песок. Потом она подняла голову и вопросительно посмотрела на Рю.

– Примерно так...

Картинно взмахнув руками, он восстановил обстановку отеля, какой она была около века тому назад. Большинство данных Рю взял из сети – подробные хронологические карты прилагались к любому историческому парку – а то, чего не хватало, дорисовал на глаз. Историческая достоверность Нике была не важна, поэтому он вставил несколько нарочитых анахронизмов, вроде газовых светильников и масляных ламп.

Ника тем временем нарисовала на себе вполне реалистичное вечернее платье, переборщив разве что с количеством нижних юбок. Таинство перевоплощения портила опоясывающая ее в десяток оборотов черная лента, составляющая ее реальный гардероб – она просвечивала сквозь платье.

– Мадемуазель, позвольте вашу руку.

Ника жеманно протянула ему ладонь, и Рю взял ее в свою. Флибэти за их спинами ворчливо поинтересовался:

– Не желаете ли освежиться?

Он протиснул между ними свою лапищу с кривым, наспех набросанным подносом, стремительно обретавшим более-менее правдоподобную форму. Флиб никак не мог определиться с материалом, поэтому поднос становился то золотым, то медным, а то и вовсе глиняным и напоминал испуганного хамелеона перед светофором. Рю взял с подноса шампанское и осторожно отпил – Флибэти был волен придать любой вкус виртуальному напитку, от уксуса до кураре с последующей эмуляцией паралича, но это и впрямь оказалось шампанское. По-настоящему волшебное. И где он только откопал этот вкус?

– За встречу! Я обязательно увижу про нее отличный сон.

Флибэти торопливо протянул руку и вынул из кубка Ники его копию. Они чокнулись и долго глотали шипучий напиток, пытаясь допить до дна. Флиб, похоже, сделал кубки самовосполняющимися, поэтому опустошить их ни у кого не вышло. Ника залихватски швырнула кубок на пол, и тот разлетелся на мелкие черепки, сверкающие влажными сколами.

Пару мгновений все трое простояли с закрытыми глазами, наслаждаясь моментом и перекидываясь вытащенными со дна памяти воспоминаниями – вкус их первого совместного завтрака, физиономия Флибэти, доедающего пудинг за всю троицу... И как они впервые прыгнули с «тридцать шестой»... Прыжок вниз, на планету, в тяжелых скафандрах со станции на геостационарной орбите – без малого тридцать шесть тысяч километров. И картинки, запомнившиеся им навсегда: распрямляющаяся дуга горизонта, слепящее солнце и тугая перина постепенно уплотняющейся атмосферы – на секунду им показалось, что сейчас падение остановится, и эта перина подбросит их обратно в космос. А у Флиба тогда подломилось крыло, и он чуть не влетел в огромную сосну рядом с Ладогой, но все обошлось – не могло не обойтись...

– Что-то вы расшумелись!

Троица ошарашенно оглянулась – на стойке сидела семилетняя девочка в костюме снежинки. Несколько картонных лучиков погнулось, и девочка деловито их распрямляла. Флибэти сглотнул и виновато прогундосил:

– Прости.

Девочка посмотрела на него укоризненно, потом огляделась и, набрав в грудь побольше воздуха, дунула на сконфуженного Флиба, разом сметая поднос, черепки от кубков, платье Ники и золотую песчаную лужу заодно с наведенным на отель марафетом. Последним растаял, моргнув фитилем, светильник на дальней стене.

– В чем дело, сифу?

Девочка зевнула и потерла глаза кулачком, покрытым мелкими блестками.

– Вы ведь собирались отключаться, не так ли?

– Да, сифу.

Девчонка, видимо, удовлетворенная ответом, вприпрыжку направилась к выходу. У самого порога она замерла, смерив неодобрительным взглядом покалеченную дверь. Рю не удержался от улыбки, глядя как краснеет вконец смущенный Флибэти. Невозможно было без умиления смотреть на огромного детину, которого бесконечно стыдит семилетний ребенок. Девочка тем временем выбежала на улицу, вытащила из кармана неизвестно как помещавшегося там воздушного змея и запустила его в воздух. Услужливо подоспевший ветер подхватил его и поволок вверх, в небо. Наставница с гиканьем побежала за ним вслед.

Флибэти шмыгнул носом.

– Ну что, давайте отыщем номер, за который мы заплатили, и пора бы уже отключаться, в самом деле.

Он бодро пошел по коридору, заглядывая в каждую дверь. Рю услышал за спиной стук и обернулся – его учитель разлегся на единственной уцелевшей полке огромного шкафа и выбивал свою трубку.

– Тоже пришел поторопить?

Старик с юношеской гибкостью спрыгнул на пол и взял реконструктора за руку, словно прощупывал пульс. Рю почувствовал прикосновение его сухих прохладных пальцев – в следующую секунду они погрузились в его запястье и вытащили полупрозрачную молекулу, для наглядности раздутую до размеров среднего воробья. Рю вздохнул. Фенилэтиламин.

– Не помнишь, на что мы спорили?

Старик смотрел вслед Нике, потом повернулся к Рю, подбрасывая молекулу на ладони. Тот пожал плечами.

– Это ничего не значит. Утром я ел шоколад...


– На счет три?

Они сидели на огромной кровати, предусмотрительно стянув с нее полуистлевшее покрывало, покрытое слоем отвалившейся штукатурки. Стоило Рю и Флибу кивнуть, Ника громко крикнула «три», и они отключили свои терминалы. Рю показалось, что на него упал тяжелый пыльный занавес.

Исчезла сеть, восприятие замедлилось, потеряв искусственные нейронные связи. Время, наоборот, пошло быстрее. Погас, как перегоревшая лампочка, человеческий океан, и с ним исчез шепот чужих сознаний. Измененное восприятие цветов сменилось естественной гаммой, словно кто-то стянул с глаз стерео-очки.

Исчезла дорисованная Рю вторая луна, опоясанная кольцами из попугаев, и аляповатый двадцатикилометровый Маяк Двух Капитанов, поставленный им на Монблане еще в детстве. Рю на секунду почувствовал себя замурованным в собственной черепной коробке, бесконечно одиноким, как единственный выживший после кораблекрушения.

– Вы... Вы здесь?

Флиб прочистил горло.

– А куда мы денемся?

Голос у Флиба был нормальным – не ошарашенным и не дрожащим. Он на своей станции проводил в офф-лайне достаточно времени.

– Ника?

– Я здесссь.

Она это почти прошипела, как будто всю неделю питалась одним мороженным и теперь осипла до крайней степени. Рю казалось, что она побледнела, но из-за изменившегося восприятия он не был в этом уверен. Рю вдохнул ее запах, почувствовал ладонью тепло пальцев – сознание затуманилось, и он закрыл глаза, чтобы не так кружилась голова. Раньше все эти сигналы перекрывались потоками данных из сети и он не обращал на них внимания. Теперь же...

Реконструктор заметил, что все это время старался держаться от Ники подальше и, разозлившись на самого себя, подсел к ней вплотную, уткнулся в пахнущие персиком волосы. Хотя, возможно, они пахли апельсином, но проверить было попросту негде.

– А прилетайте-ка вы ко мне, вот что.

Флибэти смотрел на них с нескрываемой жалостью – наверное, они и впрямь заметно побледнели.

– Хоть отключаться будете почаще.

Возможно, Флибэти стал недолюбливать сеть после своего отлета на «Хоррор». С другой стороны, он мог улететь туда, потому что недолюбливал сеть. Сигнал до марсианской орбиты доходил, но был, конечно, никуда не годным, поэтому ни о каком полноценном общении с землянами речи не шло. Всё собирались провесить линию бакенов-ретрансляторов, но проект раз за разом откладывался. Поэтому мета-речь у Флибэти была блеклая и односложная, наполненная вставленными невпопад мыслеобразами, чем сильно напоминала детскую.

– Флиб, ты знаешь, мы собираемся тебя навестить, но...

– Нет, я не о том – перебирайтесь насовсем.

– Зачем?

– Поймете. Там очень здорово. Честно, я уже успел соскучиться. Земля, она как зимнее пальто – и греет, и давит на плечи.

Рю встал и прошелся по номеру.

– А почему ты там торчишь, Флиб?

– Ну, как... Я выбрал эту работу, потому что не понимал, как это возможно – девианты. Правда, я до сих пор не понимаю... Откуда, из каких темных подвалов ДНК выползают эти гнилые гены, порождающую такие отклонения в психике, которые не может выправить даже учитель. Программа отслеживает все процессы, происходящие в организме с самого рождения – пульс, давление, биохимия, осознанное, полуосознанное, бессознательное... И все равно что-то ускользает, развивается и укореняется в этих бедолагах, несмотря на все наши усилия.

– Нет, это ясно. Почему именно на «Хорроре»? Вы держите их подальше от людей?

Флибэти откинулся назад и улегся набок, положив руку под голову.

– Скорее людей подальше от них... Знал бы ты, сколько раз пытались добиться, чтобы мы открыли доступ к ощущениям пациентов. Петиции писали, доказывали... Иногда мне кажется, что они слишком здоровы. Слишком воспитанны и образованны. Они хотят понять. Миллиарды воспитанных и образованных людей, приученных, что дурного опыта не существует, что из любого, даже самого отвратительного, можно извлечь урок.

Ника открыла один глаз и следила за кружащей под потолком мухой.

– А в чем они неправы?

Флибэти вздохнул.

– Они думают, если залезут в шкуру девианта, то всё поймут. Поймут, почему подобные отклонения еще существуют, почему не спасает евгеника и старания наставников, почему солнце светит, а ветер веет... А это ни черта не поможет понять. Ни черта.

Рю сказал, прежде чем успел одернуть себя.

– Ты... Ты пробовал.

Флибэти вздохнул.

– Все, кто работает, пробовали.

Флиб лежал, глядя в мутное грязное окно, в котором нельзя было разглядеть ничего, кроме мути и грязи. Вряд ли это приятно – примерять на себя мировоззрение девиантов. Особенно учитывая, что психика инертна, и после инсталляций в сознании часто остаются артефакты.

Реконструкторам по большей части приходилось иметь дело с гениями своей эпохи, с духовными лидерами... Флибу скорее всего доставались куда менее забавные артефакты. Как-то раз он упоминал, что увидел на столе горящего фазана и все пытался потушить его своей курткой.

Рю вспомнил, как они со Стратосом, Навье и еще несколькими командами увлеклись, работая над Курской дугой, не вылезали со сцены сутками. Экранировали собственную память, загружали блоки псевдовоспоминаний и проживали раз за разом десятки коротких жизней. Так ощущения получались более яркими, да и персонаж обрабатывался не в пример быстрее, по сравнению с обычным компилятивным способом, когда все ощущения подбирались по отдельности. Реконструкторам пришлось просиживать часы в окопах, сочинять донесения, наводить орудия и умирать, умирать, умирать... После того, как они закончили, Рю еще пару дней берег голову, стараясь не слишком ей вертеть, и левое плечо, которому не везло больше всего – один раз в него попал осколок, два раза – пуля. Лекарства от фантомных болей не спасали, да и убедить себя в том, что ты не мертв, что больше не нужно стрелять...

Иногда артефактные куски чужих личностей проваливались куда-то в щель между половицами сознания, чтобы потом неожиданно проявиться. Рю помнил, как однажды попытался расплатиться с собеседником за приятный разговор, а перед выходом из клуба рылся в карманах в поисках подорожной. Призраки личностей и целых эпох время от времени возвращались, но он не придавал этому значения.

Единственное, что всерьез занимало его, это перешедшая от Шарля Мориса хромота. Она давала о себе знать только в те моменты, когда Ника оказывалась рядом. Реконструктора словно затягивало в дряхлую шкуру Шарля Мориса, который мог позволить себе пыхтеть, жаловаться на ноющую спину, бросаться помпезными фразами, но самое главное – смотреть на Нику без стеснения, любоваться ей, бессовестно разглядывать, одевать в витиеватые комплименты и подливать ей шампанского... Не опасаясь заявлений о проигранном споре.

– Может, прогуляемся? Не собираетесь же вы просидеть в этой комнатушке весь вечер?

Ника потянулась, встала с кровати и вышла в коридор. Рю вопросительно посмотрел на Флибэтиджиббета, тот в ответ только хмыкнул.

– Идите, я пока посижу. Попробую заставить этот ящик работать.

Он кивнул на пылившийся в углу телевизор. Рю пожелал ему удачи и побежал догонять Нику.

Она стояла в конце коридора, перед лестницей на второй этаж – половина пролета обвалилась, и Ника замерла на последней ступеньке, будто примеряясь – сможет ли допрыгнуть. Решив, что это не в человеческих силах, она взялась за перила и подергала. Убедившись, что перила выдержат, полезла наверх. Рю подбежал к ней и подхватил, подстраховывая. Стоило ему положить руки на ее талию, как в голове тут же всплыла ухмылка учителя, плавающая в темноте, словно забытая каким-то рассеянным Чеширским Котом.

Когда Ника перебралась через пролом, он отошел на пару шагов назад и прыгнул. Прыжок вышел неуклюжим и, если бы Ника не схватила его за руку, Рю свалился бы вниз.

Второй этаж мало чем отличался от первого, разве что в конце коридора имелось огромное окно с широким подоконником. Стекло было разбито вдребезги, а осколки, застрявшие в раме, дребезжали от порывов ветра. Они сели на подоконник спиной к окну и принялись энергично болтать ногами, будто убегая от страшного чудища, несущегося за ними по пятам.

Мы вернулись туда незадолго до новой весны...

Ника, с трудом разлепив пересохшие губы, продолжила:

Десять лет уместились в скомканном «Как дела?».

Рю улыбнулся:

Ты сказала: «В порядке, вот только не видятся сны,

Видно, весь свой лимит я начисто проспала».

Инерция сознания иногда проявлялась и в более причудливых формах. После Поля Верлена Рю пару дней мог сносно рифмовать, этот стишок он придумал именно тогда.

Ника растянулась на подоконнике, положив голову на колени Рю, закрыла глаза.

Начисто проспала и впрямь... Последний раз няня послала меня за новыми впечатлениями в Сахару. «За земляникой», как она это называет. Я провела пару суток, беседуя с ящерицами и всеми богами по очереди – их там полно, им там простор и уют... А из меня, видно, совсем никудышная богиня – я сначала растаяла, потом превратилась в айсберг, о которой разбивались корабли пустыни. Я уже сама не понимала, сплю я или нет... Хотя это со мной частенько бывает.

Рю осторожно провел кончиками пальцев по полоске голой кожи, проступающей между кольцами черной ленты. «Шоколад не при чем, пора признаться хотя бы себе, подумал он. Кажется, мы спорили на шляпу Атоса».

– Не спи. Ты должна отдохнуть от работы. К тому же ты отключена от сети – сон не запишется, человечество навсегда лишится очередного шедевра ее величества Ники.

Ника вздохнула.

– Если бы ты знал, как давно я хочу провести обычный день – без каких-либо впечатлений. Валяться на лугу, закидывать в рот настоящую землянику и бродить по сети, беседуя ни о чем, но... Нет новых впечатлений – нет интересных снов. Возможно, нянечка и позволит мне провести так один денек, когда я истоскуюсь по этой пустоте настолько, что она станет для меня «земляникой». Сладкой-сладкой.

Она зажмурилась и с удовольствием потянулась. Рю подул на ее волосы, и они разметались по пыльному подоконнику, как волны небольшого шоколадного моря.

– Я хотел тебе кое-что показать.

Реконструктор взял ее за руку и потащил к лестнице – вверх, пролет за пролетом. На седьмом этаже указал на приставную лестницу, утыкающуюся в деревянный люк. Ника полезла первой, откинула тяжелую крышку и забралась внутрь. Рю дождался ее удивленно-восторженного возгласа и только тогда полез следом.

– Я ничего не забыл?

Ника, затаив дыхание, разглядывала крохотную каморку, освещенную тусклым светильником под потолком. Пара старых диванов из Тома Сойера, пустая птичья клетка из «Убить пересмешника», кажется, они стащили ее у Страшилы. Ковер на стене из «Тысячи и одной ночи», зеркало из ранней ленты Хичкока. А светильник – тот самый, что в одной страшной сказке потух последним. Как называлась сказка, никто уже не мог вспомнить. Стол Флибэти притащил из какой-то инсталляции, наотрез отказавшись объяснять из какой именно. «Скорее всего трофей очередного амурного приключения», – подумали они тогда. Проверить так и не пришлось.

Этот чердак «Трое с Оранжевой Гаммы-Единорога» нарисовали еще детьми. Их тайное место в сети, куда они стаскивали все дорогие им вещи, где прятались от учителей, от знакомых, от всего мира. Их настоящий дом.

– Сколько ты подбирал все это барахло?

– Не так долго, как может показаться. Труднее всего пришлось с камином – мы же тогда разобрали кусок дороги из желтого кирпича. Вандалы... Не думал, что так тяжело найти желтый кирпич. А вот статуэтки, которые ты стащила из собственных снов – их пришлось делать самому.

– Тут они поют?

– Да.

Она бросила на него благодарный взгляд.

– А Боцман, он здесь?

– Я отыскал очень похожего кота, притащил сюда, но он улизнул. Когда мы выключались, он шуровал в одном из номеров на пятом этаже – я не стал его отвлекать.

Ника на цыпочках, будто боялась разбудить саму себя, подошла к камину и дотронулась до статуэтки грифона – та затянула заунывную мелодию.

– Ты перепутал песню. У меня она пела «Свистать всех наверх», а эту я даже не знаю.

Рю виновато пожал плечами, и Ника засмеялась, глядя на него, – она до сих пор не могла поверить. Присела на низкий диванчик и зарылась лицом в ладони.

– А ловушка? Это она?

Ника схватила валявшуюся на столике картонную пирамидку, расписанную бессмысленными закорючками, которые они условились считать магическими рунами.

– Это простой картон. Никакой магии.

Они написали эту программу-ловушку, чтобы она засасывала в себя учителей, если те вдруг осмелятся проникнуть в их святая святых. Программа даже работала, и пару раз в силки угодили няня Ники и сенсей Рю. Хотя, возможно, они просто подыграли детям, уединившись в смешной игрушке, чтобы перемыть кости своим воспитанникам.

По-детски широко улыбаясь, Ника крутила в руках невесомую пирамидку и что-то нашептывала, видимо накладывая на ловушку очередное страшное заклятье.

– Ты спала на этом диване, а вторую койку никто не занимал – ложились вдвоем на полу, на равных. И почему-то так и не озаботились стащить еще хотя бы дырявый гамак с какого-нибудь пиратского галеона...

Он смотрел на деревянную маску беса – копилку страхов. Когда-то они скармливали уродливому демону все свои детские фобии, кошмары и опасения. Засовывая в пасть очередной самый страшный страх, они предвкушали, как в будущем достанут его оттуда – побежденным, смешным. Рю до сих пор любил иногда вытряхивать на стол всю копилку и перебирать усохшие страхи юности, вспоминая, почему он боялся воздушных шариков и как умудрился до смерти испугаться трехмесячного оленя.

– Тот раз, когда ты предложила уйти в приват, сплести сознания через сеть и увидеть общий сон – только для нас двоих... Я лег поближе к тебе, взял за руку... Это было до дикости неудобно, но наутро оказалось, что мы так и не разомкнули рук.

У них получилось улыбнуться одновременно. Одной и той же улыбкой – словно они долго тренировались и собирались развлекать этим трюком публику.

– Ника... Как этот сон выглядел для тебя?

Она прикусила губу.

– Это же был общий сон, граф.

– Мне кажется, каждый из нас увидел его по-своему.

– Я уже почти ничего не помню.

– Закрой глаза.

Он наклонился к ней, прижался лбом к горячей щеке.

– Вспоминай. Ты стоишь у окна...

– Я стою у окна.

– На подоконнике стоит картонная коробка, в ней – лесная поляна, крохотная, живая. Из нее бьет земляничный фонтан. Ты протягиваешь руку...

Ника оборвала его:

– Нет, там озеро с темнотой. Прохладной, бездонной... Над ней туман сумерек, тени плещутся через край. Я опускаю в нее руки, словно смываю свет.

– А еще стол... На нем спит лиловая ящерица с осыпавшейся чешуей. Но это не мой страх.

– И не мой. Наверное, это чей-то чужой кошмар, который забрел к нам передохнуть.

Рю зажмурился, словно всматривался в воспоминания.

– На стенах висят фотографии стен, на потолке – разочарованное зеркало, в котором не отражается ничего.

– Тут нет стен. Совсем. Только пол и потолок, сливающиеся в неразличимую линию горизонта – он идет волнами, качается, будто колышутся края плоского мира. А мы – внутри этого плоского мира, словно подпорка, не дающая ему снова стать двухмерным. Наверное, со стороны он похож на улыбку.

– Я подхожу к тебе со спины, кончики пальцев касаются ткани, проходят насквозь, натыкаются на холодную, покрытую мурашками кожу, проходят насквозь... касаются твоей души.

– На мне...

Она запнулась, и Рю почувствовал, что ее щеки стали еще горячее.

– Я без одежды. Ты подошел, весь заросший мехом, всклокоченный и раздувшийся как Боцман, и протягиваешь ко мне руки. Их много – тонких, прозрачных рук.

– И я обнимаю тебя, ты как янтарный мед, из которого сделано солнце любого сна.

Он опустил голову ей на плечо и прошептал:

– Ты знаешь, а ведь я обнимал тебя только там. Обнимал просто так, не в танце, не дурачась, а по-настоящему – только во сне. По-настоящему – только во сне, звучит по-дурацки...

Ника усмехнулась.

– Открой глаза.

Рю с трудом разлепил веки. Огонек тусклого светильника показался ему нестерпимо ярким. Он сидел, прижавшись к спине Ники, осознавая, что обнял ее, сам того не заметив. Ее каштановые волосы растрепались, щекотали ее голые лопатки, напряженные худые плечи.

– Теперь мне, наверное, придется взять отпуск, граф. То, что мне будет сниться в ближайшее время, нельзя видеть больше никому.

– Даже мне?

– Тебе в первую очередь.

Она вытянула вперед правую руку, разглядывая ее. Рю не знал, что именно она ожидала обнаружить: фамильный перстень де Дино, перчатку с левой руки?.. У него ныло колено. Ника улыбалась, глядя на картонную пирамидку.

– Сны, рисунки, образы из сети – все обретает плоть, да? Равнодушное зеркало реальности начинает отражать...

Рю постучал по столу костяшками пальцев, будто проверяя столешницу на прочность. Ника положила ловушку на пол и пробормотала:

– Флибэти, наверное, уже заждался. Пойдем вниз.


– Ну что, ты его включил?

Флибэти валялся на кровати и разглядывал потолок. Телевизор по-прежнему не работал.

– Как ни странно – да. Я думал, там будет сплошной шум – вещания-то давно нет... А там кролики. Видимо, в каком-то черном-черном городе до сих пор стоит черная-черная телебашня и передает канкан жутких белых-белых кроликов.

Рю едва удержался от смеха – кажется, Стратос упоминал, что он занимается реконструкцией не только в сети, откопал где-то мощный допотопный передатчик и возрождает телевидение. Что он нашел такого в этих кроликах?

Флиб подошел к окну, что-то высматривая во дворе. Потом повернулся к Нике.

– Давно хотел спросить – почему именно «лемуры»? Большую часть жизни во сне проводят ленивцы, насколько я помню.

Ника пожала плечами.

– Возможно, кто-то думал об этом во сне... А у снов своя логика. Знаешь, странно, что мы зовемся не розовыми слонами или известняковыми феями.

Она перешла на едва различимый шепот, бурча себе под нос все приходившие ей на ум названия для своей профессии. Флибэти кивнул на заходящее солнце.

– Мне скоро улетать. Полетели со мной, а?

Рю засмеялся и покачал головой.

Со двора донесся чей-то тихий голос, и Рю выглянул на улицу. Там, у огромной кучи мусора, бывшей некогда двухэтажным домиком, стояла на четвереньках наставница Флиба и шептала куда-то в темный провал под бетонной плитой: «Кис-кис-кис». Потом она достала из кармана кусок сыра и поманила кого-то, кто прятался в глубине темной норы.

– Кис-кис-кис...

Никто не выходил, и девочка наконец поднялась на ноги. Посмотрела на них, замерших у распахнутого окна.

– Спускайтесь и помогите мне выманить крысу.

Флибэти покорно пошел к дверям, споткнувшись у самого порога. Спросил озадаченно:

– Почему «кис-кис-кис»? Это же крыса.

Ника едва слышно рассмеялась.

– Ты не понимаешь логику снов...

Она оглянулась на Рю, но тот по-прежнему стоял на месте и сдирал с подоконника облупившуюся краску.

– Иди, я сейчас спущусь.

Ника бросила на него короткий взгляд и побежала догонять Флиба. За одно короткое мгновение Рю успел увидеть в ее глазах больше, чем видел в ее фразах, снах, чувствах, которыми она делилась с ним, словно передавая флягу, из которой оба по очереди пили одну на двоих жизнь. Ему на миг показалось, что в этом взгляде он наконец увидел ее – без красного и синего, без бубенцов и запаха ягод. Не ее величество Нику, не герцогиню де Дино, а именно ее. Девчушку, которая давным давно на детском слете подошла к незнакомому пареньку в дурацкой шапке и сказала: «Ты морщишься, как мой кот».

Рю присел на подоконник и, глядя на развалившийся стенной шкаф, проговорил, обращаясь к шкафу и ни к кому более:

– Я, наверное, тоже не понимаю логику снов.

Фигура старика выступила из шкафа так стремительно, как будто он не шел, а его тащили на веревке неведомые силы.

– Теперь я должен тебе шляпу, да?

Учитель не игрался с нарисованной трубкой, не острил – вообще не проронил ни слова, как будто неведомые силы еще и заткнули ему рот.

Рю протянул вперед руку, и она вошла учителю в грудь. Реконструктор помахал кистью, как будто разгонял дым от своей старой трубки. Тело наставника стало зыбким, полупрозрачным. В усталых глазах теплился огонь, раздуваемый похожими на кузнечные меха «гусиными лапками» морщин.

– Откуда вы взялись? Мы же выключились...

Учитель осклабился, но так ничего и не ответил. Рю облокотился о стену, закрыл глаза. Под ногтями собралась краска, и неприятно щипало ободранные о перила ладони.

– После того раза, с Талейраном и де Дино, она все уговаривала меня повторить... Взять еще чью-нибудь любовь – Наполеона и Жозефины или Ромео и Джульетты, Бонни и Клайд, Тома и Джерри – хотя бы просто любовь, любую – и нырнуть на самое дно. Если конечно, у этой любви будет дно. Экранировать сомнения, отключить предрассудки, отгородиться ширмой от памяти и прожитой жизни. Только мы и любовь, адажио...

Он облизнул пересохшие губы, повернулся к окну – Ника присоединилась к девочке и они вместе мурлыкали нелепое «кис-кис-кис», а Флибэти стоял над проломом на изготовку, на случай если крыса все-таки высунется наружу.

– Я все отнекивался тогда... Так вот, наверное, я просто скажу ей, что это больше не нужно... Не ухмыляйся. Можем даже поспорить, что скажу. Сразу после того, как они поймают эту крысу.

Старик сжал его ладонь и сам же разбил спор. Рю ойкнул и задул на ушибленные пальцы.


Еще на лестнице Рю услышал радостные детские крики, но не видел, как из темного провала выбралась крыса, как Флибэти взял ее на руки и не отпускал, пока его неугомонная девчонка не погладила ее как минимум миллион раз.

Он не видел, как следом за крысой из проема выполз исхудавший розовый слон, а за ним на свет показалось непонятное создание цвета беж. Создание трепетало тяжелыми крыльями, пытаясь взлететь... Наверное, это была известняковая фея.

Рю спускался вниз, одолевая ступеньку за ступенькой, с удивлением заметив, что снова прихрамывает. Он посмеивался, ускоряя шаг.

Еще он нелепо хлопал себя по бедру, будто пытаясь нащупать привычную прохладу эфеса, и то и дело что-то насвистывал, бурчал себе под нос:

Мы вернулись туда незадолго до новой весны.
Десять лет уместились в скомканном «Как дела?».
Ты сказала: «В порядке, вот только не видятся сны,
Видно, весь свой лимит я начисто проспала».

Алексей Корепанов Новый город

Украина, г. Кировоград

На свою обычную змейку Даник опоздал, потому что проснулся с трудом, да еще слишком долго хлебал воду из-под крана, восстанавливая водный баланс в организме после вчерашнего. Пока умывался-причесывался, пока ждал лифт, пока спускался со своего сто пятнадцатого, все рабочие смены уже покинули квартал и до станции пришлось добираться в одиночку. А шагать в колонне, где впереди прут самые крепкие, сметая всех на своем пути, и лавировать-протискиваться-проскальзывать между праздношатающейся публикой одному, без поддержки – это две большие разницы, как любит говорить Соломон с восемьдесят второго этажа. Им-то что, они стоят себе да языки чешут, или играют в разные игры, или просто глазеют туда-сюда от нечего делать; им на работу не надо спешить – не хватает на всех работы. Но ведь он-то пока при деле, он-то должен попасть на свою стройку вовремя, а как тут попадешь вовремя, если к станции не пробиться...

И ведь совсем немного и опоздал! Когда взбежал на перрон, еще слышно было, как громыхает вагонами в воздухе удаляющаяся змейка. Да толку с того, что слышно... Потому что меру нужно было соблюдать, не хватать через край – тогда бы и не проспал... Да уж больно хорошо шла настоечка, и пил-то не потому, что залиться хотел по уши, а потому что выиграл ее на тараканьих бегах, и не у кого-нибудь, а у самого Роджера из четырнадцатого квартала, тараканщика отменного, настоящего профессионала. А у него, Даника, и тараканов своих не было – одолжил у Франсуазы. Видно, его это был день.

Но тот день прошел и сменился новым – и змейка умчалась к далекой окраине без него, Даника, и вот-вот там закипит работа... а ему придется искать другую работу, потому что целыми днями болтаться по кварталу, убивая время, – слишком пресно, он уже так болтался, и не раз...

Даник стоял на пустой платформе, досадливо теребил обеими руками сразу свои белые, только позавчера обновленные одежды и безнадежно взирал на уходящие к горизонту ряды многоэтажных зданий, за которыми исчезла змейка. Над зданиями простиралось обычное серое пустое небо, и Даник подумал, что оттуда, с вышины, можно, наверное, охватить одним взглядом весь Эсджей – от старинного центра до окраинных новостроек. Население города множилось и множилось – и в который уже раз приходилось переносить на другое место его стены вместе с воротами, и достраивать, растягивать эти стены, потому что городской периметр становился все больше. И он, Даник, должен был сейчас работать там, в девятьсот сорок втором квартале, у восьмых ворот, а не торчать здесь, на платформе, под пустым неизменным небом. Когда теперь еще раз удастся попасть в такую бригаду... Определят в дворники или садовники, или грузчики, если вообще куда-нибудь определят – а ему так нравилось участвовать в очередном воссоздании городских стен. Растет Эсджей, растет, расползается по свету – и будет так вовеки веков.

Расстроенный Даник хотел уже махнуть на все рукой и пойти за настойкой, а потом затесаться в какую-нибудь компанию и коротать день сообща – но в этот миг послышался вдали характерный шум, и заметалось вокруг многократное эхо, отскакивая от стен величественных зданий.

«Грузовоз!» – еще не веря в свою удачу, подумал Даник.

Да, это был именно грузовоз. Серая змейка выскользнула из просвета между парочкой квадратных башен-близнецов и, буравя воздух округлой гладкой мордой, ринулась к платформе. Грузовоз, безусловно, шел на окраину, скорость у него была не та, что у пассажирских змеек – и стоило попытать счастья. Да что там «стоило» – это был единственный шанс.

Подобрав полы своих одежд, Даник бросился к краю платформы, поспешно шаря взглядом по ребристым вагонным бокам: грузовоз не пассажирка – останавливаться не будет. Сам не зная как, ухватился пальцами за вертикальную стойку – к таким стойкам при разгрузке крепили пандусы, – утвердил босые ноги на узком выступе. Стиснул стойку изо всех сил, чтобы не сорваться в пустоту под вагоном – и поплыл над землей.

Тугой воздух бил в лицо, проносились мимо многоэтажные здания, слепо глядя друг на друга серыми окнами. Остался позади шестьдесят второй квартал – на северной его стороне жила мать Даника, а отца он не знал – и змейка лихо взяла вправо, в сторону пустоши, изрезанной оврагами. Старожилы говорили, что когда-то эта пустошь находилась за пределами города, а уже потом стены перенесли и заложили новые кварталы; потому что теснотища была страшенная, ходили чуть ли не по головам.

Змейка летела себе и летела над землей, один квартал сменялся другим, праздный народ кишел на улицах и площадях, и Даник радовался, что все так удачно для него складывается. Мыслями он был уже на своей стройке, и перестал замечать окружающее – а зря. Потому что змейка оказалась над еще одной незастроенной местностью, только не овраги там были, а кусты и кривые деревья – и тут-то ее и тряхнуло. В этом месте всегда трясло – но одно дело сидеть в вагоне, и совсем другое – лепиться сбоку, снаружи, да еще и витать мыслями невесть где... Тряхнуло так сильно, что скрежет и стук покатились по вагонам, и можно было подумать, что они вот-вот посыплются на землю. Но вагоны на землю не посыпались – в отличие от Даника. Босые его ступни соскользнули с закругленной кромки, пальцы разжались – и, кувыркаясь, полетел Даник с высоты этак пятнадцати—двадцати этажей в зеленую листву низины, которая в давние времена была далеко от стен Эсджея, а теперь оказалась окруженной новыми кварталами.

Подосадовать на свою оплошность Даник не успел – всей спиной врезался он в ветки, и под их возмущенный треск, дополняемый шорохом потревоженных листьев, приложился к тверди земной, покрытой высокой травой. Тут же вскочил на ноги и погрозил кулаком вслед змейке, которая, впрочем, уже скрылась из виду; да и не змейку следовало винить, а только самого себя...

Надежда на благополучный исход дела безвозвратно исчезла – и нужно было уходить отсюда, добираться по нехоженой траве до ближайшего квартала, потому что негоже горожанам бывать на пустошах. Все равно как спать на потолке или вышагивать задом наперед...

Высматривая наиболее удобный путь к обитаемым территориям, Даник приметил среди кустов и деревьев какие-то ямы, тоже поросшие травой, – словно топтался здесь когда-то какой-нибудь зверь-левиафан. А рядом с ямами лежали каменные плиты – то ли собирались тут что-то строить да так и не построили, то ли построили – да все давным-давно развалилось. Вздохнув, Даник наметил курс и поспешил прочь из этого глухого места, совершенно, видимо, непригодного для проживания, если городские кварталы обошли его стороной. Минуя обрамленную диким кустарником яму, он бросил взгляд на полускрытую травой плиту. На ее гладкой коричневой поверхности едва проступали стертые временем знаки, и еще было там заключенное в овал изображение мужского лица. Даник невольно замедлил шаг, потому что мужчина этот был ему знаком. Где-то он его видел – на улице ли, на состязаниях крикунов или в очереди на трудоустройство... А может, таскали друг друга за волосы, когда две компании начинали, к удовольствию окружающих, делить перекресток... Знаки были, похоже, буквами, но стерлись настолько, что не поддавались пониманию. Впрочем, Даник не собирался тщательно их изучать. Посмотрел – и устремился дальше, к привычным улицам.

...В девятьсот сорок второй квартал, к своим восьмым воротам, на стройку, Даник попасть больше и не пытался. Знал по опыту, что это уже бесполезно. И опять посетила его мысль о настойке. А потом можно будет заглянуть к Франсуазе... Или вновь погонять тараканов... Или поплевать с зеленой башни...

Даник проталкивался сквозь бубнящую множеством голосов уличную толпу, и вроде бы и сам не знал, куда идет – а оказалось, что ноги привели его к дому Амоса. Зацепились, застряли в памяти эти заросшие травой следы зверя-левиафана, а главное – изображение на старой плите. Почему и зачем там это изображение?.. И ведь лежали в той низине и другие плиты... Что-то когда-то там приключилось – и уж кому как не Амосу об этом знать. А если не знает Амос, то наверняка знают его приятели – Михей или Наум...

Раньше Амос жил в самом центре, в одном из старых кварталов, а потом, как и другие старожилы, переселился в новый двадцатиэтажный дом – выше тогда еще не строили. А прежние ветхие здания оставили нетронутыми в память о давних временах... хотя кого интересовала эта память? Канули безвозвратно те времена, и первопоселенцы растворились среди множества других горожан, родившихся позже. Рос, растекался во все стороны Эсджей, словно сметана по блюду.

Дверь квартиры Амоса на восьмом этаже была распахнута настежь, а сам старец, восседая в высоком кресле посреди лоджии, смотрел вдаль. Пышная белая борода Амоса крупными завитками ниспадала на белые с золотом одежды. Даник поздоровался и, повинуясь едва заметному жесту старожила, устроился в кресле попроще, у перил, испытывая некоторую неловкость из-за своего испачканного при падении со змейки одеяния. Ему доводилось уже бывать у Амоса, и именно по совету старца Даник дождался вакансии в одной из бригад, занимавшихся перестройкой городских стен.

С лоджии открывался вид на центральную часть Эсджея – заброшенные здания, протянувшиеся вдоль золотой мостовой. Мостовая тускло светилась под тусклым небом, и не было видно на ней ни единого горожанина – кому придет в голову слоняться по нежилым кварталам?

– Что привело тебя ко мне? – спросил Амос. Голос его был тих, как шелест листвы. – Нелады с работой?

Даник неопределенно повел плечом. А потом, то и дело вздыхая и без нужды поправляя свое одеяние, поведал старцу обо всем, случившемся сегодня с ним, непутевым Даником, отставным строителем городских стен. Амос молча слушал, хмурил густые брови, глядя не на Даника, а на простирающиеся внизу заброшенные кварталы.

– И хочу я узнать, что же это за место такое, – закончил Даник свое повествование. – Если, конечно, тебе что-нибудь известно...

– Известно ли мне? – Амос усмехнулся, но усмешку эту нельзя было назвать веселой. – Тебе действительно интересно?

– Н-ну... любопытно, – ответил Даник, понимая уже, что пришел не зря.

– Странно. – Старожил вновь грустно усмехнулся в бороду. – Здесь уже давным-давно никто ничем не интересуется. Кроме, разумеется, дел, связанных с насущными потребностями. То место, где ты очутился сегодня, как Денница, низвергнутый с небес... Это кладбище.

– Кладбище? – переспросил Даник. – А что такое кладбище?

– Место, куда тела людей помещали после смерти. А потом праведники воскресли... Были воскрешены.

Ответ Амоса оказался столь же непонятен, как и предыдущий. Объяснение неизвестного через неизвестное – вот как это называлось.

Видимо, недоумение было столь явственно написано на лице Даника, что Амос продолжил, не дожидаясь нового вопроса:

– На прежней земле жил когда-то человек, которому однажды открылось будущее. Он записал свое видение, и названо было оно Откровение Иоанна Богослова – так зовут этого человека. Вот, послушай, если хочешь. Мы, первые жители, знали его чуть ли не наизусть. Сейчас Иоанн живет в соседнем доме, но никто не слушает его... Никто ничего не слушает...

– Расскажи, Амос!

Старожил, прищурившись, вновь оборотил лицо к вымощенной золотом улице, и голос его, внезапно усилившись, зазвучал торжественно, и звуки, сливаясь в слова, возносились в серое небо.

Даник слушал, приоткрыв рот, и целые фразы впечатывались в его сознание как сваи, забиваемые в землю в начале строительных работ.

«И увидел я мертвых, стоящих пред Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими...»

«И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное. И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло...»

Раскатывался, гремел над городом голос Амоса, и Даник, забыв обо всем, как зачарованный внимал этим словам.

«...И показал мне великий город, святой Иерусалим, который нисходил с неба от Бога. Он имеет славу Божию...»

«Он имеет большую и высокую стену, имеет двенадцать ворот и на них двенадцать Ангелов...»

Даник ловил каждое слово Амоса и запоминал накрепко, навсегда.

«...Двенадцать ворот – двенадцать жемчужин... Улица города – чистое золото, как прозрачное стекло...»

«...И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца. Среди улицы его, и по ту и по другую сторону реки, древо жизни...»

«Древо жизни!» – Даник мысленно ахнул.

«...И ничего уже не будет проклятого; но престол Бога и Агнца будет в нем, и рабы Его будут служить Ему. И узрят лицо Его, и имя Его будет на челах их...»

И наступила тишина.

Амос сидел, закрыв глаза и опустив голову, и никаких знаков не было на челе его. Как и на челе Даника.

Даник встал и, навалившись грудью на ограждение лоджии, всмотрелся в улицу, вымощенную тусклым золотом. Вдоль улицы тек узкий мутный ручей, и нависало над ручьем, укрепившись корнями на обоих берегах, скрюченное засохшее дерево с обломанными ветвями. И не видно было на улице ничего похожего на престол.

– Ангелы... – пробормотал Даник и повернулся к неподвижному Амосу. – На воротах нет никаких Ангелов, я же там работал... Куда они подевались?

Амос поднял голову:

– Ангелы удалились вместе с Ним. Покинули святой Иерусалим, который и имя свое потерял. Мог ли Господь оставаться здесь вместе с нами... такими?..

– И что же делать, Амос? Что же нам делать?

– Не знаю, – тихо ответил старожил. – Я хотел бы умереть, но не могу, ибо ныне смерти нет... Он ошибся в нас...

– Что же делать? – растерянно повторил Даник.

Во все стороны простирался Эсджей, святой Иерусалим, некогда созданный для тех, кто записан был в книге жизни у Агнца, и висело над городом пустое небо. В небе не было ни солнца, ни луны, потому что некогда Сам Господь освещал город. А теперь тусклым было новое небо над новой землей...

Алексей Молокин Человек из Армагеддона

1

Степь горела. Черно-красные палы длинными полосами ползли по ее бурой, с проплешинами шкуре. Вертолет снижался по спирали, как муха над тарелкой с пригоревшей овсянкой. Сидевший за штурвалом Эксперт неожиданно резко накренил машину. Плохо уложенный багаж рассыпался по отсеку. Двое мужчин, мешая друг другу, выбрались из кресел, чтобы собрать рассыпавшиеся ящики и сумки.

– Да бросьте вы, – сказал Эксперт. – Сейчас сядем, тогда и соберете.

– У меня там аппаратуры на полсотни... – начал было Журналист, но послушно сел и начал прилаживать ремень безопасности. Священник замешкался, пряча в складках рясы какую-то подобранную с пола книжечку – одежда его в тесной кабине казалась нелепой – потом занял свое место и тоже пристегнулся. Вертолет качнул рыбьим пузырем кабины и ухнул вниз.

– Эй... – возмутился было Журналист, но осекся. Его слегка мутило, так изображать из себя крутого парня не хотелось. Это там, в столице он крутой, а здесь все другое. Хотя вон Священнику, похоже, все нипочем. Интересно, где он служил раньше?

Вертолет мягко опустился на пыльный пятачок между двумя ржавыми волейбольными вышками.

– Веселенькое место. – Журналист, стараясь выглядеть бодрым, спрыгнул на растрескавшийся грунт импровизированной посадочной площадки. Вслед за ним, путаясь в рясе, выбрался Священник.

– Приветствую вас, а также нас, в Армагеддоне! – рисуясь, произнес Журналист. – Что-то здесь скучновато!

– Бог сотворил это место иным, – кротко отозвался Священник. – В нынешнее состояние его привел человек.

– Что правда, то правда, – подтвердил Эксперт. – Раньше здесь кроме степи вообще ничего не было.

Он последний из компании спустился на шелушащуюся от солнца землю и теперь возился у вертолета, вбивая в почву стальные костыли. Наконец Эксперт заякорил машину и разогнулся.

– Здесь бывает ветрено, – пояснил он. – Транспортные борта и те сносило, чего уж говорить про нашу козявку.

Журналист, сощурившись, оглядел завалившийся ангар, неопрятные ряды пятиэтажек вдалеке, выгоревший драный плакат, изображавший одуревшего от жары солдата в каске на фоне пучка ракет и самолетов. В голове промелькнула мысль, что надо было помочь Эксперту, все-таки немолодой дядька, но тошнота никак не проходила. Он порылся в карманах, вытащил таблетку «Холлса» и кинул в рот. Стало немого легче.

– Значит, здесь он и живет безвылазно все тридцать лет? – спросил он и сглотнул.

– Тут и живет. – Эксперт отвернул колпачок фляги и сделал глоток. – Я, признаться, побаивался, что шарахнет он нас чем-нибудь... С целью испытаний новой техники, однако обошлось...

– Чем это он шарахнет? Тут, наверное, давно все сгнило. – Журналисту наконец полегчало, и к нему вернулась демонстративная профессиональная беззаботность. – Я слышал, что он с чем-то возится, но ведь это несерьезно. Да и что может один старый человек? И вообще, нянчил бы лучше внуков, чем сидеть в этом пекле.

– У него нет внуков. Единственный сын погиб на Последнем Параде... А что может один человек, так это – смотря кто. Он ведь в свое время считался, чуть ли не гением. И не без оснований. Проекты «Горгона», «Юдифь»... Впрочем, откуда вам знать. А я с ним когда-то работал. Давно.

– Что это за «Горгона»? – полюбопытствовал Журналист, разворачивая очередную таблетку и бросая вощеную бумажку на бетон. Ветер сразу подхватил ее и радостно закружился по площадке. Давно, видать, его не баловали фантиками.

– Долго рассказывать, жарко... – уклонился от ответа Эксперт. – Поищем лучше какое-нибудь помещение с телефоном или пункт связи. Переоделись бы вы в цивильное, святой отец, сваритесь же в вашей хламиде. – Эксперт покосился на Священника.

– Я должен явиться к заблудшему как посланец церкви, а значит, в полном облачении, или, как принято у вас выражаться, по всей форме, – отозвался Священник.

– Вот когда найдем его, тогда и облачитесь. В городке никого нет, а у нас вы уж точно на грех не наведете.

Священник обиженно насупился, хотя Эксперт был прав. Жаль, что православная церковь не ввела полевую форму, как в армии.

Журналист вытащил мобильник, посмотрел на экран и вздохнул. – Экая глушь, однако! Ни одного сотового оператора! Прямо-таки настоящий затерянный мир социализма! Подходящее названьице для репортажа? И как же мы его отыщем, если в городке его нет, и мобильник не работает? Да ладно, нет сетки – попробуем на удочку. Эксперт наверняка что-нибудь придумает, на то он и Эксперт.

Журналист покопался в карманах и нацепил громадные темные очки типа «Макнамара». В шортах, из которых торчали мускулистые волосатые ноги, в белых носках, короткой куртке с множеством карманов и карманчиков, панаме он походил на американского туриста со старых карикатур из журнала «Крокодил». Сходство усугубляли башмаки на толстой подошве и кофр с аппаратурой на плече.

– Видели, как степь горит? – спросил Эксперт, аккуратно завинчивая колпачок фляжки. Фляжка была старого образца, алюминиевая, обтянутая выцветшим брезентом. Раритет.

– Ну, допустим, видели. – Журналист повернулся лицом к затянутому гарью горизонту. – Горит, ну и что? И гарью пахнет, кстати, аж мутит. Журналист нашел оправдание собственной тошноте и невнятному страху и совсем успокоился.

– А то, что она сама по себе в нескольких местах сразу не загорится. Он, наверное, там, в степи. Из городка бетонка километров на пятьсот в степь уходит. По сторонам склады, бункеры, пусковые площадки – чего только нет. Когда я здесь бывал, здесь не скучали, особенно в стрельбовые дни. Так что в степи он. Работает.

Неожиданно из степи донеслось тяжелое шипенье, перешедшее в надсадный вой, от которого заныли зубы и захотелось сощуриться. Потом что-то звонко и страшно грохнуло. В белесое полуденное небо, подтопленное дымами по краям, разбрасывая искры, словно агонизируя, взлетел ослепительный огненный сгусток. Прямо из воздуха на сгусток неотвратимо обрушилась тьма, словно проворная рука в черной перчатке схватила и погасила его, сжав кулак. Вой оборвался. В наступившей тишине было слышно, как что-то далеко и мягко ударилось о землю.

– А вот вам и доказательства, – сказал Эксперт.

Священник перекрестился.

2

Когда-то это было офицерское кафе. Здесь праздновали свадьбы, отмечали дни рождения, обмывали звездочки в небе и на погонах, приезды и отъезды, справляли поминки.

Офицерские жены приходили сюда демонстрировать новые платья и флиртовать с летчиками-транзитниками. В зеркальных, теперь покрытых пылью и кое-где треснувших стенах, отражались небритые физиономии командированных, коротавших бесконечные вечера за бутылкой вина, кокетливые наколки официанток, пьяные, радостные лица счастливцев, получивших назначение на Большую Землю, и дающих по этому поводу отвальную. Здесь старательно поддерживали иллюзию нормальной человеческой жизни, но получалось как-то наспех, несерьезно. Мешало какое-то неистребимое, можно сказать, «чемоданное» настроение, царившее в этом месте. Дух временности до сих пор чувствовался в пожелтевших фотографиях обнаженных красоток, налепленных над стойкой бара вперемешку с пивными наклейками и пустыми сигаретными пачками, пластмассовых чертенятах, свисающих с лампочками в зубах над столиками, надписи, нацарапанной на простенке, сообщавшей, что «Ляля дает форсаж».

«Ох уж эта пионерская порнография советских времен, – подумал Журналист. – Трогательная в своей невинности. Как-нибудь я об этом напишу».

Теперь здесь шуршал переносной кондиционер, стояли три надувных походных кровати, на столике под фотографией еще молодой Барбары Брыльска демонстрировал бирюзовое нёбо, разинув плоскую пасть, «Давид», довольно мощный ноутбук в военном исполнении. Журналисту тоже хотелось такой, и чтобы все завидовали.

Эксперт вытащил из кармана большую черную трубку, набил ее табаком и с явным удовольствием принялся неспешно раскуривать. Священник недовольно поморщился, но промолчал. Журналист что-то тихо говорил, поднеся к губам серебристую капельку беспроводного микрофона. Перед ним тоже был раскрыт ноутбук, очень плоский, со встроенной телекамерой, престижный, но все-таки купленный в магазине, а не изготовленный по спецзаказу, и это казалось несправедливым. В комиссии все равны... Впрочем, для репортерской работы годился и этот. Журналист запечатлел горящую степь, вертолет на заброшенной баскетбольной площадке, заросшие колючим кустарником улицы военного городка, но взлетевший в степное небо и сгинувший огненный сгусток не снял, растерялся, и теперь пытался личными впечатлениями хоть как-то компенсировать упущенные кадры. «Потом досниму и подмонтирую, – решил он. – Не в первый раз».

Эксперт, не выпуская из зубов трубки, возился с телефонной розеткой, воткнул в нее провод, подключенный к «Давиду», отложил наконец трубку и сел за клавиатуру. Через некоторое время на экране обозначилась россыпь красных точек, соединенных тонкими линиями. Линии сходились к центру.

– Сейчас мы его вычислим, – пробормотал Эксперт. – Давай, голубчик, давай... – Он привык разговаривать с компьютером во время работы.

– Что это за паутина? – поинтересовался Журналист. – Местный интернет? Кстати, как тут с всемирной паутиной? Я пробовал войти через спутник со своего компа – ничего не получается. Черная дыра у них, что ли? Нормальные средства связи, и те не работают. Как здесь только люди живут? Впрочем, они здесь и не живут. Потому что это место – это не здесь, а где-то там. В соцреализме. Люди здесь не водятся, здесь живет последний демон ВПК!

– Местная телефонная сеть, – не обращая внимания на разглагольствования Журналиста, сказал Эксперт. – Сейчас мы его в эту сеть и поймаем. Если он находится неподалеку от какого-нибудь телефонного аппарата, то компьютер его найдет и покажет номер. Останется только позвонить по телефону. Только вот захочет ли он с нами разговаривать?

Вокруг одной из точек сети появился кружок. В нижней части экрана возник четырехзначный номер.

– Готово, – сказал Эксперт. – Кто будет говорить?

– Ну, вы же в прошлом были его, так сказать, коллегой. – Журналист посмотрел на Эксперта. – Вам, как говориться, и карты в руки.

Эксперт нажал клавишу. Через некоторое время из динамика раздался спокойный голос:

– Вас слушают.

– Здравствуйте, Павел Викторович! Это Смирницкий вас беспокоит. Тут к вам небольшая делегация, всего-то три человека. Хотелось бы встретиться. У вас найдется время?

– А, Смирницкий, Помню... Когда-то вы были смышленым молодым человеком. Ну и чем сейчас занимаетесь, Юра? Выступаете с воспоминаниями перед подрастающим поколением или проектируете высокоточные фаллоимитаторы с разделяющимися боеголовками?

– Почти угадали, Павел Викторович. Работаю экспертом в комиссии по катастрофам при Глобальном Совете Безопасности. Время от времени, знаете ли, появляются несанкционированные Советом разработки, представляющие потенциальную опасность для человечества. Вот степень этой опасности я и оцениваю. Работа, как работа. Почти по специальности.

– Понятно. Техническая инквизиция, значит. А сюда, стало быть, явились по мою грешную душу. И даже священника прихватили. Никак беса изгонять из меня будете?

– Откуда вам известно про священника? – удивился Эксперт.

– Наблюдал за вами. И посадку видел. Я ведь тоже кое-что умею. Знаете что, вы бы лучше вместо священника, или этого голоногого гамадрила, привезли красивую женщину. Длинноногую и без комплексов. Мне, несмотря на годы, было бы приятно. И пусть бы ходила себе в шортах. Женщинам это идет. Ну ладно, ладно, шучу... А насчет встречи – что ж, я этого ждал. Только я ведь и в городке-то почти не бываю, так что возьмите какую-нибудь машину, в гараже есть несколько исправных, и приезжайте завтра утром. Я буду на сто восьмой, это километров сто отсюда по трассе. Солярка есть в цистерне около комендатуры. Помните, где комендатура? Ну, до завтра!

Из динамика донеслись гудки отбоя.

– Как просто... – сказал Журналист. – Я-то думал, старика придется уламывать, а он, кажется, даже рад. Ишь ты, гамадрилом обозвал. С юмором дедуля-то оказывается! Старый полигонный Тарзан, вот он кто, а туда же!

– Может быть и рад, почему бы и нет? – Эксперт снова принялся раскуривать потухшую трубку. – Ему ведь скучно, а тут как-никак люди, а один и вовсе гамадрил. Кроме того, я думаю, он нам покажет что-нибудь эдакое. Ему хочется, чтобы люди увидели, чего он добился за столько лет.

– Что-нибудь из своих изобретений? – Журналист сощурился. – Ну что ж, моим зрителям это может быть любопытно, если, конечно, материал подать как следует, перчику там добавить, в общем – может получиться.

– Да уж, с перчиком будет все в порядке, можешь не беспокоиться! – пробормотал Эксперт и потянулся за фляжкой.

3

Густой и горький, настоянный на степных пожарах вечер затопил военный городок. Темные дома, казалось, тянулись очень далеко, может быть, в космос. И нигде ничего не было, кроме рядов утлых пятиэтажек с пыльными окнами, тускло отсвечивающих закатом полуцилиндров алюминиевых ангаров, да растрескавшегося, медленно отдающего дневной жар асфальта. Вот и все мироздание.

В затерянном посередине вселенной кафе горел неяркий свет.

Эксперт знал, что в любой командировке бывают такие часы, дни, а то и недели, когда делать решительно нечего, и это изматывает больше всего. Вообще, во время служебных поездок люди не живут в полном смысле этого слова, а выполняют какое-то задание. Смысл и цели поездки заранее определены, поэтому все, что вне этого смысла имеет некий необязательный характер, кажется несущественным и по-определению, не имеющим значения и последствий. Отсюда и неразборчивость в знакомствах, и легкое отношение к деньгам и многое, многое другое...

«Впрочем, все это в прошлом, – думал Эксперт, – непонятно только, почему этот заброшенный городок при полигоне вызывает во мне чуть ли не нежность? Может быть, это какая-то разновидность ностальгии? Фантомные боли в ампутированном призвании? Хотя, наверное, дело не в месте, а в прокатившихся с того времени, когда я здесь был в последний раз, годах. Молоды мы все тогда были, вот в чем дело. И еще, как это... „Мы были слугами весел, но владыками морей...“[7] Чепуха, разумеется. Мы были молодыми дикарями с высшим техническим образованием и ворохом амбиций вместо нравственного инстинкта. Мы жили да были, но бывшими стали... Слишком много существительных в прошедшем времени».

Журналист со Священником, похоже, нашли общий язык. Впрочем, Священник, переодевшийся в джинсы, походил скорее на стареющего хиппи, чем на служителя культа. Особенно с банкой пива в руке. Журналист что-то экспрессивно рассказывал Священнику, то слушал его серьезно, временами кивал, иногда смеялся. Судя по доносящимся обрывкам фраз, речь шла о том, что военные предприятия чем-то похожи на монастыри. Не совсем, конечно, но все-таки. И женщин там мало, отсюда всякие-разные прибабахи у сотрудников.

«Удивительно, – подумал Эксперт, – гуманитариям всегда найдется, о чем поговорить, хотя бы повод для ссоры, но найдется. Повод для ссоры, это ведь какая-никакая, а точка соприкосновения. У нас, молодых технарей из оборонки, тоже когда-то находились общие темы для разговоров, поводы мириться и ссориться. Чертова секретность немного портила дело, но зато давала чувство причастности. Причастности к чему? Кстати, женщины в экспедициях были. Их брало начальство, специально для себя, но и остальным перепадало. А еще были одуревшие от однообразной жизни офицерские жены...»

– А знаете, – Эксперт отхлебнул пива, – если бы войну не упаковывали в разные декоративные обертки, то нам сюда и ехать бы не пришлось. С незапамятных времен существует странный симбиоз искусства, оружия и религии. Трудно сказать, что к чему прилепилось, но скорее всего первично все-таки оружие. Палкой человек сначала убил, а уже потом превратил ее в предмет культа и произведение искусства, не в ущерб, впрочем, первоначальным качествам. Издревле взращено в человеке мистическое отношение к средствам убиения себе подобных. Каждое выдающееся средство уничтожения автоматически приобретало и сакральные свойства. Особенно уникальные экземпляры. Тем и вовсе давали имена, поклонялись и все такое... Вспомните «Эскалибур», «Большая Берта», «Катюша», «Малыш», «Толстяк»... Зачем, спрашивается, украшать драгоценными камнями ручку хорошо отточенного куска железа, единственное предназначение которого выпустить кому-то кишки?

– Люблю тебя, булатный мой кинжал, товарищ верный и холодный! – Журналист сделал себе бутерброд и стал демонстративно жевать. Наверное, он искренне считал, что технарям не стоит вмешиваться в разговор интеллектуалов. Даже если те говорят просто о девочках.

– Церковь всегда была против убийства... – Священник понял, что сморозил ерунду и смешался. – А вообще-то, конечно, много чего делалось «к вящей славе Господней» вопреки его заповедям.

– А.Д.М. своею кровью начертал он на щите, – с удовольствием процитировал Журналист. – А, собственно, к чему вы это все?

– Да так... – Эксперт был недоволен собой, мелькнувшую было мысль, не удалось сформулировать четко. Получился какой-то кисель. – Это я к тому, чтобы вы не считали себя нравственней и цивилизованнее этого старика, – помолчал и тихо добавил, – да и меня тоже.

– А вы, святой отец, действительно намерены вернуть заблудшую овцу в стадо? – Журналист сказал это, чтобы разрядить атмосферу, но Священник посерьезнел:

– Я такой же член комиссии, как и вы. А кроме того, я хочу понять, что заставило умного, талантливого человека уйти из меняющегося, наконец, к лучшему мира, жить отшельником и бог знает сколько лет в одиночку творить и испытывать машины для убийств себе подобных. Мне кажется, это важно.

– Я же говорю, что по сакральным причинам. И еще – жажда творчества. Не забывайте, что он, в полном соответствии с традициями своего искусства, считает, что делает оружие для защиты, а не для убийства. Практически в любой стране существует министерство обороны, и ни одного министерства войны. Да и воевало человечество, как правило, за мир.

Эксперт хотел продолжить, но кафе озарилось мертвенным фиолетовым светом. Извне, казалось со всех сторон, мгновенно заполнив собой пространство, хлынул тоскливый высокий звук. Казалось, сквозь череп протягивают тонкую, раскаленную добела проволоку. Звук оборвался. Плотная, болезненная тишина заложила уши. И никто не слышал последних слов Эксперта, а он просто повторил не очень смешную шутку своей молодости:

«Наша цель – мир во всем мире!

Заряжай!

Огонь!»

4

Старенькая бронемашина, порыкивая дизелем, бодро бежала по степи. По сторонам шершавой, словно кирза, кое-где проросшей травой бетонки торчали покосившиеся телеграфные столбы. На них, неопрятными кучами грязного белья, громоздились какие-то птицы. На желтой равнине блестели частично сохранившейся серебристой краской купола станций наблюдения, похожие на кладку яиц гигантских рептилий. Через каждые несколько километров от главной дороги отходила узкая бетонная полоса, упиравшаяся в ржавые железные ворота, нелепо торчащие среди колючей проволоки. За проволокой были видны завалившиеся решетчатые сооружения, тягачи с переломанными хребтами, смятая алюминиевая скорлупа пустых подвесных баков. Чего-чего, а колючей проволоки здесь было предостаточно. Сплошные ряды ее тянулись вдоль шоссе, закрепленные на воткнутых в землю длинных узких ящиках, похожих на пластмассовые футляры от зубных щеток.

– Стандартная тара от зенитных ракет, – пояснил Эксперт. – Углепластик, между прочим. Мы из них лодки делали, здесь раньше была плотина и вода. Даже рыба водилась. Сазан, толстолобик, беляк, ну и мелочь разная, конечно. Ершей только не было почему-то. А что за уха без ерша?

Несмотря на открытые люки в бронемашине было жарко и к тому же едко пахло соляркой. Журналист скуки ради попробовал повернуть развернутую немного вбок, тронутую ржавчиной башенку с торчащим черным стволом автоматической пушки – не получилось. Тогда он вылез наверх и сел, опустив в открытый люк ноги и время от времени водя по сторонам видеокамерой. На повороте башня неожиданно провернулась сама по себе, Журналист уронил камеру и ухватился руками за края люка. Видеокамера повисла на ремне, стукаясь о железный борт машины. Журналист подтянул ее, снял свои пижонские очки, и начал озабоченно рассматривать.

Священник молча сидел у автоматной амбразуры. Струя воздуха от маленького черного вентилятора шевелила длинные седеющие волосы. Степь, казалось, совершенно не интересовала его.

Эксперт вел бронемашину уверенно и даже с некоторой лихостью, высунув голову из люка механика-водителя. Перед глазами у него был щиток из темного стекла, в который время от времени весело стукались мелкие камешки.

Журналист, удостоверившись, что с камерой ничего страшного не случилось, спустился в боевой отсек и сказал, обращаясь к Священнику:

– Ну и гроб!

– Гроб служит для отдыха перед дорогой в иной мир, а эта машина – греху и злобе, – назидательно ответил Священник.

– Ну вот, сказать ничего нельзя... – Журналист был настроен миролюбиво. – Долго ли еще? – крикнул он Эксперту, просунув голову в отсек механика-водителя.

Эксперт, казалось, не расслышал. С неподвижным, каким-то завороженным лицом он продолжал вести старую боевую машину. Огромное, искаженное рефракцией солнце гримасничало, поднимаясь над плоским горизонтом. Над нагревающимся бетоном как маленькие зеркала играли миражи.

5

Поднявшееся высоко солнце раскалило броню. Журналист опять вылез на башню, примостил было зад на обрезе люка, выругался, нырнул вниз и устроился наконец наверху, подложив под себя свернутый вчетверо кусок брезента.

– Яичницу можно жарить. Глазунью, – сообщил он Священнику, свешиваясь в люк. Тот брезгливо поморщился.

Казалось, он не замечал жары, но, приглядевшись, можно было заметить прилипшие к вискам волосы, тронутые пылью. Пыль клубилась в солнечных лучах, проникавших в амбразуры и щели, пылью дышали открытые люки. Пыль легла на лбы и переносицы, оттенила щеки, сделав лица похожими на лица христианских великомучеников.

Свернув на узкую бетонную дорожку, машина остановилась у серых крашеных ворот с выпуклыми рубчатыми звездами и цифрой 108 на створках. Загудело, и створки поползли в стороны.

– Приехали, – сказал Эксперт, выбираясь из люка.

В расстегнутом комбинезоне с закатанными рукавами, высоких ботинках со шнуровкой и солдатской флягой на поясе, он казался исконным обитателем этой степи, битком набитой дряхлым железом, обломками самолетов и ракет и насмерть пропеченной солнцем. После грохота дизеля, тишину, казалось, можно было пить, как воду. В тишине щекочущими, мелкими пузырьками возникали и лопались степные звуки – бубенчиком заливалась какая-то птаха, посвистывали суслики, столбиками стоящие в траве невдалеке от узкой бетонированной тропки.

Приехавшие направились к открытой двери бункера. Метрах в ста, если смотреть в сторону степи, виднелись туши каких-то машин с торчащими на сплюснутых башнях устройствами, похожими на гигантские зубные щетки. Щеток, обращенных металлической щетиной друг к другу, было по две на каждой башне. Между ними клубились и пульсировали дымные серые комки, внутри которых вспыхивали зеленоватые бесшумные разряды. Священник покосился в сторону машин и перекрестился.

Бункер оказался неожиданно просторным. К удивлению приехавших, посередине помещения стоял покрытый блестящим пластиком стол с расставленными на нем открытыми консервными банками, бутылками коньяка и минеральной воды. Центр стола занимало огромное блюдо жареного мяса. Старательно, капая от усердия слюной с решетчатой морды, гудел допотопный кондиционер, было прохладно.

– Ого! Мы, кажется, попали прямо на банкет! – изумился Журналист. – Вот это по-нашему, хотя не ожидал, признаться.

В дальнем конце бункера отворилась овальная бронированная дверь, и навстречу гостям вышел высокий худой человек в застиранном светло-голубом комбинезоне. Загорелое лицо с выгоревшими бровями над выпуклыми умными глазами, отросшие полуседые волосы делали его похожим на представителя свободной профессии, модного арт-художника или культового режиссера.

«Впрочем, он и есть представитель свободной профессии, – подумал Журналист. – Роспись дымом по стеклянному степному небу, черным и красным по небеленой холстине степи. Объем, запах... Гиперреализм, одним словом. Принимаются заказы. Никакой он не Тарзан, скорее отшельник, типичный обиженный гений. Ему кажется, что люди его не поняли, а на самом деле он им просто не нужен.

Человек подошел к ним, подал каждому сухую, цепкую руку, представился:

– Локшин Павел Викторович.

Журналист с бесцеремонностью, свойственной людям его профессии, подошел к столу, взял бутылку нарзана и, ища, чем бы ее открыть, поинтересовался:

– Скажите, Павел Викторович, это в честь нашего прибытия банкетец или у вас сегодня день ангела?

– Присаживайтесь. – Локшин махнул рукой в сторону стола. Хлеба вот только нет. Одни сухари остались. Нет, молодой человек, – повернулся он к Журналисту, – банкет по традиции как полагается, в честь «Звездного налета».

Сегодня «Звездный налет». Вам повезло, вы будете зрителями и свидетелями. Помнишь, Юра, «Звездный» на С-415? – Он хитро посмотрел на Эксперта. – Ты тогда на «Визире» дежурил. Визир, визир, где цель? Да, кажись, на посадку пошла... – Локшин рассыпался неожиданно старческим смешком. – Спирт в графинах на каждой тумбочке стоял, в целях профилактики желудочных расстройств, так сказать... Но ты тогда начал рановато, так что цель мы без тебя отыскали. А то вломили бы нам всем по первое число, вот и получилось бы расстройство не чета желудочному!

Эксперт смутился, поставил на стол открытую бутылку коньяка.

– Да ладно тебе, дело-то прошлое. – Старик, когда он смеялся, было заметно, что все-таки старик, разлил коньяк. – Ну, ребята, с приездом! Знаете, как в Капустином Яре пили? Сидят два командированных на разных концах стола и гоняют туда-сюда таракана. С приездом, с отъездом... – Локшин опять хохотнул.

Сам хозяин только пригубил коньяк и налил себе минеральной воды. Журналист с удовольствием выпил, отметив, что коньяк прекрасно перебивает пыльный привкус во рту. И вообще, хороший коньяк, наверное, из старых запасов. Ничего не скажешь, расстарался старик.

– «Звездный налет», – объяснял между тем Локшин, – одна из сложнейших контрольных задач противовоздушной и противокосмической обороны. Представьте себе, что на вас с разных сторон летит дюжина ракет и самолетов, а вы со своей установкой должны перехватить их и сбить. Ракеты, разумеется, без боеголовок, да и соседние площадки вас подстраховывают на случай неудачи. Но сегодня особенный «Звездный налет». Ракеты с боеголовками, правда, с обычными, неядерными, и страховать меня некому. И ракет не дюжина, а несколько сотен. И все это в случае неудачи обрушится на наши с вами головы. Мы в эпицентре «Звездного», вам действительно повезло, мальчики, такого еще никто никогда не видел. Через десять минут стартует первая волна. Через пятнадцать начнется перехват. Готовьтесь.

6

Журналист возился наверху, устанавливая и проверяя съемочную аппаратуру. На беспроводную связь он решил не надеяться и теперь кряхтел и чертыхался, протаскивая кабели через узкие лючки.

Эксперт подошел к Локшину.

– Павел Викторович, ведь это же чудовищный риск! Я не знаю что у вас за система, может быть, она обеспечивает стопроцентный перехват, но всегда же есть неучтенные факторы. Ну, я-то ладно, а остальные члены комиссии? Они здесь при чем?

– Конечно, риск! А вы как думали? – Локшин оскалился. – Вы же явились посмотреть, чем я тут занимаюсь и не угрожает ли это вашему покою? Пресса, церковь, наука – все тут. Политика, правда, отсутствует. Вы, Юра, случаем, не политик по совместительству? Нет? Ну, конечно, политики появятся потом, когда вы им все доложите. И как наука на это смотрит, и как пресса, и как Господь Бог... Приехали смотреть – смотрите! Я показываю. А что касается риска, то вы ведь все же мужчины, даже этот, долгополый. Или в вашем мире мужчины больше не рискуют? В конце концов, вы знали, куда ехали. – Локшин взглянул на спускающихся по лестнице Журналиста и Священника. – Выйдите на волю, пока есть время, полюбуйтесь на моих питомцев. Красавцы, правда?

Павел Викторович открыл бронированную дверь, Эксперт, Журналист и Священник вошли в нее. За дверью была степь. Выцветшее, белесое небо, солнце, желтая трава.

«Как в рассказе Бредбери „Вельд“, – подумал Журналист, – сейчас должны появиться львы...»

Снаружи приземистые машины со странными устройствами на башнях неуклюже маневрировали, образуя правильный круг. Над машинами беличьими хвостами торчали пылевые шлейфы. Ветер быстро сносил пыль, она стелилась по степи длинными параллельными полосами. Казалось, машины дымятся и вот-вот должно появиться пламя. Журналист видел такое в фильмах о войне.

Наконец машины встали. Все стихло и замерло. Любопытные суслики вылезли из нор, постояли столбиками и отправились по своим делам. Журналист напоследок снял сусликов, для колорита, вернулся в бункер, уцепил со стола бутылку воды, и вместе с остальными членами комиссии прошел в командный отсек.

Локшин склонился над пультом, установленным в центре помещения. Рядом из пола вырастала метровая полусфера объемного экрана, пронизанного координатной сеткой. С экватора полусферы почти одновременно поднялись рои светящихся точек.

«Надо же! Трехмерный экран, – с уважением подумал Журналист. – Это что, тоже оттуда?»

Он вдруг поймал себя на том, что воспринимает старика с его техникой, как представителя иной цивилизации. Той, которой уже нет. Мысль показалась забавной, хотя и немного жутковатой.

– Пошла первая волна, – сказал Локшин. – Мы вот здесь.

Он ткнул пальцем в центр. Рука прошла сквозь полусферу, окрасившись нежно-голубым. На ней причудливо змеились искаженные координатные линии. Светящиеся точки медленно поднимались с краев, образуя сжимающееся кольцо. Края кольца лохматились, за ними образовалось пустое пространство, исчерченное координатой сеткой. С экватора полусферы тем временем поднялась новая волна. Теперь два светящихся кольца двигались друг за другом, через некоторое время к ним добавилось третье. Траектории огоньков, образующих первую волну, уже стали заметно изгибаться к центру объемного экрана.

Журналист как завороженный смотрел на полусферу.

– Ракеты различных типов. В основном «земля-земля». Он собрал все, что могло летать. Во всяком случае, пригодных к использованию ракет здесь больше не останется. Хоть какая-то польза... – пояснил Эксперт.

Журналист поежился. Священник наблюдал за экраном на удивление спокойно, словно видел такое не в первый раз и считал это если не баловством, то уж суетой наверняка.

Экран вспыхнул разными цветами. Центральная область налилась красным, дальше от центра светились синяя и голубая области пространства.

– Зоны обнаружения, целеуказания и перехвата, – прокомментировал Локшин.

Первое кольцо вошло в красную зону. Бункер дрогнул. Мохнатые клубки над башнями окружающих его стальных чудовищ разбухли, сверкнули белым пламенем и рванулись к горизонту, соединенные сверкающими, пульсирующими пуповинами со слепящими комками, пляшущими меж щеток. Надсадный вой спрессовал воздух. По экрану от центра навстречу огонькам метнулись фиолетовые полосы. Горизонт вокруг вздыбился и почернел, как будто степь накрыли мохнатым колпаком с рваной дырой на макушке. В небе засверкали вспышки.

– Первая волна – поражение сто процентов, – сказал Локшин. – Учитесь, ребятки!

Машины опять взвыли.

– Вторая волна – сто процентов!

«Глаз тайфуна, – подумал Журналист, – где-то я об этом читал...» – Вой мешал вспомнить где. Он перемежался короткими паузами, болезненными от ожидания.

– Третья волна – сто!

Наконец все закончилось.

Старик в выцветшем комбинезоне торжествующе посмотрел на притихших членов комиссии.

– Ну что? Неплохой подарок человечеству от старика Локшина?

– Зачем все это? – спросил Священник.

– Да, зрелище, конечно, эффектное, – поддержал его Журналист. – И все-таки, зачем? Все, что надо для защиты, у России и так есть. Да и нападать на нас никто вроде бы не собирается. Мы ведь теперь часть мировой цивилизации, кого нам бояться? Инопланетян?

– Почти, – сказал Эксперт. – Почти часть.

– Как? – переспросил Журналист. – Что значит «почти»? Ну, пусть «почти», но ведь мировой же! А скоро станем без всяких «почти», полноправной частью. Это ведь так здорово, быть частью огромного мира!

– Смотря какой частью, – пробормотал Эксперт. – Впрочем, вы, наверное, правы. Да и вообще, наше дело увидеть, записать и доложить. А выводы сделают другие. На основе наших докладов. Так что нам, наверное, пора.

– Как же так, – встрепенулся Локшин. – А банкет по случаю успешного «Звездного»? Нет, ребята, и не думайте. Что там решит ваш Совет, не знаю, но нарушать традиции, это, знаете ли, последнее дело. К столу, товарищи!

Журналист поморщился, но быстро поправился, улыбнулся и поднял рюмку. В конце концов, все закончилось и слава Богу.

«Я жив, – подумал он. – Как хорошо, что я жив! А ведь мог погибнуть!»

Теперь ему стало страшно.

«Надо будет в церкви свечку поставить. Уж лучше заделаться папарацци и строгать скандальные репортажи о пьяных знаменитостях. Конечно, и там можно в морду получить, но это, во всяком случае, не смертельно! Бог спас! Своего спас и нас заодно!»

Он с благодарностью посмотрел на Священника, меланхолично выбирающего шпротину из банки.

– Ну, будем, господа! – сказал Журналист.

7

Взвыло. Священник уронил на подол своей рясы ломоть консервированной семги, перекрестился и принялся счищать следы масла носовым платком.

– Это еще что такое? – вскинулся уже слегка нетрезвый Журналист. – Эй, там, выключите музыку! У нас разговор...

Эксперт посмотрел на Локшина. Тот торопливо выскочил из-за стола и бросился к экрану.

– Вы забыли выключить систему, – заметил Эксперт. – Кстати, что там случилось?

– Или это сюрприз? – хихикнул расхрабрившийся Журналист. – Сюрприз сюрпризом, а батюшку пугать негоже, а то он вас того... отлучит.

– Боевая тревога, – трезвым голосом сказал Локшин. – И я здесь совершенно ни при чем. Хотя и ожидал чего-нибудь в этом роде. Ракеты идут с юго-запада, а там...

– А там миротворцы из Америки и Европы! – радостно продолжил Журналист. – То есть как это? – запнулся он, видимо, сообразив наконец что-то. Там же чужая территория. Откуда же ракеты? Или гениальные конструкторы так шутят? То есть генеральные...

Эксперт подошел к экрану.

Точек было много, они стелились по дну крана с какой-то бестолковой целеустремленностью, хаотически меняя курс и тем не менее уверенно приближаясь к центру.

– Боевые роботы-камикадзе, – понял Эксперт. Последний вопль военной мысли. Для большинства радаров невидимы. Интересно, что за СОЦ[8] такую изобрел Локшин?

Старик включил систему автоматического сопровождения целей и теперь напряженно вглядывался в рассеченный цветными плоскостями трехмерный экран. Наконец он довольно хмыкнул и сказал:

– Что ж, господа, сами виноваты! Будет вам подарочек от серба Николаса Тесла[9], упаковка и доставка моя. Как вы любите говорить – пиццу заказывали? Получайте!

Наверное, сверху со спутника это выглядело как чудовищных размеров велосипедное колесо с пылающими спицами, упавшее на землю. Но спутников-шпионов над территорией Локшина уже не было, он уничтожил их еще утром, до приезда комиссии. Не то, чтобы старик боялся, что его секреты будут разгаданы международными военными спецами, а просто не любил, когда за ним подсматривают, пусть даже и с неба. Приезжайте и смотрите.

С беспилотными роботами-камикадзе и крылатыми ракетами, похоже, было покончено. Локшин вернулся к столу и налил себе коньяку.

– Вот что, – сказал он серьезно. – Все что нужно, вы увидели, а теперь пора и честь знать! Я полагаю, что те, кто вас сюда послал, догадывались, что вы здесь обнаружите. А теперь, дорогие товарищи, прошу меня извинить. Дела. И чем скорее вы доберетесь до Москвы и сообщите о моих работах кому следует – тем лучше для нас всех. Прощайте!

Внезапно система оповещения снова рявкнула. На этот раз коротко и даже как будто удивленно.

– Ракеты с северо-запада, – буднично сообщил Локшин. – Немедленно уезжайте, я же сказал! У меня осталось совсем мало энергии, вы что, не поняли?

– Но там же Россия, – неуверенно начал Журналист. – Они же знают, что здесь мы!

– Какая теперь разница! – Эксперт ухватил Журналиста за плечи и подтолкнул к выходу. – Ступайте в машину!

Журналист топтался у двери в бункер, как будто пытался вспомнить что-то важное, потом махнул рукой и вышел в тамбур.

Священник помедлил немного, потом перекрестил Локшина, склонившегося над пультом, старик удивленно посмотрел на него, потом понял и кивнул. Снаружи снова надсадно завыли сирены воздушной тревоги.

«Зачем они воют, и без них тошно, – подумал Эксперт. И сам себе ответил: – Наверное, полагается по-инструкции, вот и воют».

На экране появилось острая желтая струйка, медленно двигающаяся к центру. Локшин оторвался от пульта, схватил Эксперта за плечо.

– Не успевают зарядиться емкости... Часть ракет пройдет... Вам надо уходить немедленно. Я обеспечу коридор. Ступайте же, я сказал!

– Прощайте, Павел Викторович, – пробормотал Эксперт и схватил впавшего в ступор Журналиста за локоть.

– Бегом, – скомандовал он.

Они выскочили из бункера и бросились к бронемашине. Вой прекратился. Машины Локшина, сломав кольцо, перестраивались клином. Дырявое небо было похоже на шкуру пса-долматинца, но черные пятна понемногу рассасывались. Эксперт подождал, пока Журналист со Священником заберутся в машину, потом скомандовал:

– Люки по-боевому.

– Что? – не понял Журналист.

– Закрыть люки, я сказал.

Журналист еще возился со стопором, когда машина сорвалась с места и пошла в степь, обходя взревывающий моторами клин. За спиной заревело уж совсем невообразимо, таких звуков и не бывает в природе. Горизонт в триплексе вспучился гигантским пузырем и лопнул. Эксперт погнал машину в крутящееся марево.

– Камеру я забыл, камеру, и ноутбук свой с записями, одна флешка только и осталась, там, где суслики... – голос Журналиста в наушниках шлемофона был растерянным. – Забыл все... Без доказательств нас никто и слушать не будет! Может быть вернемся?

– Нас и так никто слушать не будет, потому что нас никто назад не ждет. Вы что не поняли, идиот? Через десять минут там ничего не останется. Забудьте о Вашей камере и ноутбуке.

– То есть как ничего? А у этого... Локшина, у него что, никаких шансов?

– Никаких. Он прокладывает нам коридор, а значит, все, что вне коридора, обрушится на его голову. Там трава двадцать лет расти не будет.

– Но... – Журналист хотел что-то сказать, но Эксперт оборвал его:

– Заткнитесь, Вы мне мешаете.

Машина прыгала, временами становилась дыбом. Что-то скрежетало под днищем, лязгало по броне. Каждый выступ в боевом отсеке норовил ударить в висок. В борт грохнуло чем-то тяжелым, так, что бронемашина пошла юзом, но Эксперт выровнял ее, и снова началась скачка по степи.

В шлемофоне зашипело, потом далекий голос Локшина прокричал: – Все, ребята... Спасибо, что навестили... Простите, если что не так... – И тотчас же позади вскипело, как в чудовищном котле. Машину подбросило, какое-то время она летела, заваливаясь на нос, потом грохнулась так, что болезненно скрипнули торсионы подвески. На броню тяжело ухнуло что-то мягкое, и все погасло.

В двухстах метрах над ними, сбитый взрывной волной с курса беспилотный робот-камикадзе, потеряв основную цель, уже падая, переключился на цель второстепенную и наконец лопнул, как бешеный огурец, засеяв гектар горящей степи сотнями вольфрамовых стрел.

8

Священник очнулся во вскрытой коробке корпуса, освещенной лучами солнца, бьющими сквозь многочисленные дырки в верхней броне. Косые световые столбики покачивались перед глазами, в них деловито кружились красноватые пылинки. Под веками саднило. Дышать было больно. Его тут же стошнило кровью, натекшей в горло из разбитого носа. Путаясь в рясе, Священник попытался подняться, но наткнулся на какую-то железку, торчащую из пола, и снова упал. Подол рясы был прибит к броневому листу чем-то вроде толстого гвоздя. Тогда он оторвал полу, встал на четвереньки и на ощупь попытался открыть нижний люк. Люк не открывался. Священник снова лег, собираясь с силами. Дышать становилось все труднее, духота сжимала виски. Он переполз через чье-то тело, наверное, Журналиста, потому, что Эксперт остался впереди, в отсеке водителя, дотянулся до грубой стальной рукоятки десантного люка, обернул его полой рясы и навалился всем телом. Рукоятка подалась, как будто сорвалась со стопора. Священник упал и по пологому полу скатился на Журналиста. Отжатый пружиной кормовой десантный люк приоткрылся. В щель посыпалась земля. Священник снова дополз до люка, разгреб сухую землю и вылез. Бронемашина, завалившаяся носом в воронку, была засыпана землей, торчала только корма. Священник понял, что землю с кормы снесло взрывной волной. Было тихо. Вокруг изуродованной бронемашины, прямо в теле степи зияло множество оспин со стеклистыми глазками в центре. Священник не стал раздумывать, что за насекомые оставили такие страшные укусы – было и прошло. Багровый, как раздавленный глаз закат распухал среди черных лохмотьев гари, медленно падающих на степь. Священник отдышался немного и полез обратно в машину, чтобы вытащить Журналиста. Журналист дышал. Подбородок и грудь его были залиты запекшейся кровью. Глоток воды, влитый Священником в разбитые губы, вызвал приступ кашля и рвоты.

– Не будет от него помощи... – подумал Священник. – Господи, помоги!

Он выпутался из неудобной рясы, обдирая бока, пролез по узкому лазу в отсек механика-водителя и на ощупь освободил тело Эксперта от ремней. Крыша отсека была пробита в нескольких местах, люк вдавлен внутрь, туда насыпалась земля, и лицо Эксперта было в крови и земле. Священник взял его под мышки и потащил из отсека, мертвый Эксперт все время за что-то цеплялся, тело приходилось дергать изо всех сил, чтобы вытащить, и это бесило. «Не знал, что на мертвых можно злиться, – подумал Священник, – оказывается – можно, Господи, прости мою душу грешную!» Когда он, залитый кровью и облепленный землей, показался из люка, Журналист сидел на земле и монотонно мычал от боли. Священник положил Эксперта на сгоревшую траву, сложил ему руки на груди и прикрыл черное, оскаленное лицо с мертвыми глазами куском брезента.

Потом он повернулся лицом к дотлевающему закату, встал на колени и начал молиться.

Когда немного в стороне, курсом на уничтоженный полигон прошли несколько армейских вертолетов, сопровождавших гражданский, они предпочли спрятаться и не рисковать. Наконец стемнело. Священник снял с себя крестик и повесил его на шею убитому.

– Тебе нужнее, – серьезно сказал он. И журналист понял и промолчал.

Вдвоем они похоронили Эксперта в небольшой воронке рядом с бронемашиной.

Они шли по степи целую ночь, понимая, что возвращаться им некуда.

Наутро их подобрал казачий разъезд, отбивший у кочевников угнанный табун, и отвез в станицу.

Драко Локхард Свинцовый Ковчег

Смотри, огромное море...

Ты видишь точку вдали?

Смотри, бездонное небо,

К нему прикован твой взгляд...

Смотри, приблизилась точка,

Ты видишь – это корабль,

А там бескрайнее небо,

Что видишь ты в высоте?

Наутилус

Он двигался с плавностью ледника, скользящего к цветущей долине, столь же неотвратимо и страшно. Оружие в его руке дрожало мелкой, едва видимой дрожью, холод покрывал глаза безжалостным узором. Сегодня до восхода солнца многие жизни прервутся. Он постарается, чтобы их было больше.

В душе царила абсолютная пустота. Там не осталось ничего, ушла даже боль. Его предупреждали, что так и будет, но страх умер одним из первых, опередив остальные эмоции. Теперь он просто шагал по тропе, чувствуя, как оружие оттягивает руку.

Раньше он кого-то боялся, кого-то любил... Это осталось в прошлом. Сейчас он только ненавидел. Его мир сузился до узкой, прямой и очень, очень холодной тропы, и он знал, что на том конце – пропасть, и ему было все равно. Лишь бы успеть. Сделать то, ради чего – теперь стало ясно – он в муках явился на этот жестокий свет.

Ритмичное дыхание идущих следом звучало подобно песне кузнечных мехов. Он слушал, вспоминал, и частичка его сердца по-прежнему сжималась от горечи. Сколько же пришлось пройти, прежде чем им открылась жуткая тропа, ведущая в пропасть... Сколько боли, сколько ненависти – и сколько любви осталось позади! Любовь могла бы залечить раны в их душах, если бы ей позволили.

Но тогда источник ненависти останется цел. А это значит, что сотни, тысячи жизней будут обрываться в мучительной агонии, год за годом, столетие за столетием. Он вызвал в памяти одну из сжигавших его картин, и оружие дрогнуло сильнее.

Шли молча. Когда впереди открылась цель, солнце поспешило скрыться за горизонтом, не желая ни видеть, ни слышать, ни думать о том, что должно было скоро произойти.

Солнцу на следующий день вновь предстояло светить...

1

Ржавые прутья торчали из обломков эстакады как ссохшиеся, окровавленные сухожилия. Низкие хлорные облака ядовито-желтого пара клубились над горячим озером, вспученной кожей отражаясь в его мутной воде, наполняя и без того смертоносный воздух невыносимым зловонием. Маслянистая пленка на камнях меняла цвет с каждой волной.

Медведь сидел под нависшим осколком древней магнитной дороги и наслаждался теплом, тянувшимся от горячей воды. Погода сегодня была хорошей. Серый снег сходил на нет в десятке метров от берега, ветер гнал поземку из отяжелевшего влажного пепла. Под его напором провода и обрывки тросов, свисавшие с эстакады, извивались как змеи с раздавленными головами.

Вой ветра едва проникал сквозь шлем скафандра; тяжелое дыхание Медведя и ритмичное жужжание моторчика снегоочистителя почти забивали остальные звуки. Но это не страшно, поблизости от озер краты не летают. Запах хлора столь же противен им, как и людям.

Медведь взглянул на часы, мысленно выругался и еще раз пересчитал канистры. Семь полных, одна на треть. Удачный рейд, теперь можно целый месяц отдыхать. Давно пора... Медведь чувствовал слабые угрызения совести за то, что так гонял пацана. Конечно, для него здесь дом родной, но все же... Парню ведь едва перевалило за двенадцать. Сам Медведь в таком возрасте даже на поверхности еще не бывал.

– Талли, завязываем, – произнес грузный, широкоплечий пожилой мужчина в белом защитном скафандре. Его длинные седые волосы были собраны под шлемом в хвост, глаза скрывал светофильтр. Скуластое лицо никто не назвал бы красивым.

– Я сейчас! – звонкий голос из наушников заставил Медведя поморщиться. Давно пора починить приемник, так и оглохнуть недолго.

– Талли, нам пора.

– Ну еще минутку! – в голосе мелькнуло напряжение. – Я почти... Отбил... Есть! Возвращаюсь.

Из озера вынырнуло странное пучеглазое существо с толстыми, неловкими лапами и волнистой коричневой кожей. Медведь включил лебедку и выволок термический скафандр на берег. В одном из манипуляторов мрачно алел крупный булыжник.

– Смотри, какой самородок! – Талли протянул камень. – Там и поболь...

Медведь отпрянул:

– Выбрось! – резко приказал он. – Быстро и сильно, дальше от берега!

Мальчик запнулся. Но жизнь давно приучила его к осторожности, и сейчас, ни словом ни возразив, он неуклюже махнул рукой, бросив булыжник в воду. Медведь оттащил скафандр Талли назад.

– Не трогай то, с чем не знаком, – терпеливо сказал он, когда мальчик раскрыл зажимы на плечах и откинул шлем. – Эти камни называются бурсы. Они твердые лишь в воде, на воздухе плавятся. Мог лишиться руки.

Талли молча кивнул. Он отличался от своего приемного отца, как снег от огня. Высокий, гибкий, его бледная белая кожа казалась прозрачной, на плечи ниспадали гладкие темно-серые волосы. Длинное и узкое лицо Талли, острые уши, cеребристые миндалевидные глаза и неестественно длинные, хрупкие на вид пальцы, не оставляли сомнений в родстве мальчика с очень редкими и таинственными мутантами, которых люди прозвали «зоннерами».

– Проверь уровень, – попросил Талли. Медведь отцепил с пояса счетчик и дотронулся сенсором до шеи мальчика. Цифры на дисплее отразили более чем восьмикратную смертельную дозу облучения – смертельную для человека.

– Все в порядке, – буркнул Медведь. – Снимай жакет и лезь в кузов под душ.

Мальчик вздохнул.

– А можно, я пока посижу в скафандре?

– Лезь, не бойся. Я прогрел машину заранее.

Талли просиял:

– Спасибо! – юрко выскользнув из термокостюма, он голышом поскакал по снегу к массивному вездеходу, спрятанному в ближайшей воронке. Тяжело покачав головой, Медведь принялся собирать вещи.


За минувшие дни дорога, прорезанная плазменным грейфером, вновь обледенела и скрылась под толстым слоем серого снега. Вездеход медленно полз сквозь ночь, содрогаясь от чудовищных порывов ветра. Молнии непрерывно рассекали небосвод, время от времени били в машину, наполняя кабину зловещим гулом, стеклоочистители беспомощно метались перед глазами. Медведь чувствовал, как под гусеницами вездехода хрустит ледяной пепел.

Он был уже стар, ему перевалило за сорок. Немногие люди могли похватасть столь долгой и успешной жизнью. Прозвище Медведь он получил за необоримую, дикую природную силу, позволявшую ему голыми руками гнуть траки от гусениц и рвать брезент; настоящее имя – Айван – давно никто не употреблял.

Почти никто. Медведь покосился на Талли, уютно свернувшегося прямо под пультом управления. Там находился раструб обогревателя кабины, а мальчик, как и все зоннеры, очень любил тепло.

Несколько лет назад они раскопали чудом сохранившийся визор, где среди кристаллов нашелся фильм про животных. Увидев кошек, Медведь был поражен. Сейчас, глядя на спящего мальчика, старый охотник не впервые поймал себя на мысли, что в Талли есть очень многое от тех грациозных, давно вымерших тварей. Возможно даже, в первые десятилетия после Падения какой-то безумец создал зоннеров из кошек...

– Что случилось, Айван? – не раскрывая глаз, внезапно спросил Талли.

Медведь вздрогнул:

– Ничего.

– Ты смотрел на меня.

– Размышлял.

– О чем? – Талли открыл слегка вытянутые серебряные глаза и улыбнулся.

Медведь покачал головой.

– О всяком. – Он вздохнул. – Спи дальше. Ураган скоро кончится, утром могут появиться краты. Лондон всего в трех сотнях лиг отсюда...

Талли сел.

– Пролетит над нами? – спросил он серьезно.

– Да.

– Мы успеем вернуться?

Медведь ощерил неровные зубы в ухмылке.

– Если не помешают.

Мальчик выбрался из-под пульта и уселся в кресло второго пилота. Закутался в теплую накидку.

– Айван, а ты бывал под городом?

Старый охотник покосился на Талли.

– На поверхности?

– Ну да.

Медведь отвернулся.

– Я жив, – сказал он угрюмо. – Значит, не бывал.

Вездеход качнуло на глубокой трещине, Талли пришлось вцепиться в подлокотники. Медведь привычным движением выпрямил машину.

– Если ты на поверхности, прятаться негде, и приближается город, заройся в снег, – посоветовал он хмуро. – Заройся глубоко, как только сможешь. Это все равно не спасет, но... Так спокойнее. Можно верить, будто есть шанс.

Талли подался вперед:

– А шансов совсем-совсем нет?

– Совсем, – резко ответил Медведь. – Сенсоры просвечивают снег на десять метров. Впрочем, у таких, как ты, один шанс все же есть... – Он обернулся к мальчику. – Детекторы не найдут человека в зоне сильного излучения. Запомни, если случится так, что мы не успеем в убежище, выбирайся из машины, раздевайся и беги к ближайшей воронке. На тебе не должно остаться ничего металлического или пластикового.

Талли помолчал.

– Я замерзну.

– В воронках всегда тепло, – хмуро ответил Медведь. – Подождешь там... пока со мной закончат, потом забери из машины скафандр и дуй в убежище.

Некоторое время слышен был только вой урагана снаружи. Мальчик зябко кутался в накидку.

– Над моим островом города не летали, – сказал он внезапно. – А здесь... Будто плохой сон...

– Кто бы нас разбудил, – буркнул Медведь.

– Неужели это везде? Во всем мире – так?

Старый охотник покачал головой.

– Только на поверхности.

Талли сжал кулаки.

– Другого дома у нас нет!

Медведь усмехнулся.

– Ты не хуже меня знаешь, как попасть в город. Будешь жить сытно и спокойно... Одни заботы от этой «свободы». – Он передернул плечами. – Чем старше я становлюсь, тем чаще над этим задумываюсь.

Талли отпрянул.

– Айван, с тобой все в порядке? – спросил он тревожно.

Медведь хотел сплюнуть, но вспомнил, что очиститель кабины давно сломался, и лишь выругался сквозь зубы.

– Слишком в порядке, – отозвался он угрюмо. – Спи. Утром придется работать за четверых.

Притихший мальчик кивнул и вновь забрался к себе под пульт. Вездеход мерно покачивался на застыших волнах вскипевшей земли.

2

Тучи смущенно порозовели, встречая обнаженное солнце, и сомкнулись плотнее, оберегая наготу светила от бесстыжих взглядов людей. Перепад температуры, как всегда, вызвал кратковременную метель, но за ночь ураган уже разметал весь рыхлый снег, и воздух быстро очистился. Медведь бросил взгляд на шкалу термометра.

– Плохо, – пробормотал он, отметив заметное потепление. Теперь краты появятся наверняка. Вопрос лишь, сколько и как хорошо вооруженные... А до убежища предстояло ехать еще пару часов.

Круглый экран радара пока оставался чистым, однако это ничего не значило. Радиус действия установки не превышал полулиги, чтобы ее труднее было засечь из пролетаюшего вдали города. Кроме того, Медведь знал, что некоторые краты ни во что не ставят сам процесс охоты и ценят лишь трофеи. Такие могли затребовать со спутника карту перемещений дичи и с двух-трех лиг запустить в вездеход ракету...

– Эй. – Медведь толкнул спящего мальчика. – Вставай.

Сонный Талли выбрался из-под пульта и уселся в кресло второго пилота. Зевнул, бросил взгляд на термометр... Огляделся сквозь обледеневшие окна кабины.

– Оттепель?

– И ветра нет. – Медведь вздохнул. – Вот что, парень. Одевайся теплее, садись на сани и жми обратно по нашему следу. В лиге от машины брось чаффу и полным ходом обратно.

Удивленный Талли обернулся:

– Разве у нас еще остались чаффы?

– Есть... Парочка... – неохотно признался Медведь. – Думал сберечь...

Мальчик уже напяливал толстый вектильный комбинезон.

– А может, пронесет?

– Слово «может» убило больше охотников, чем краты. – Медведь грузно выбрался из кресла и положил тяжелую руку на хрупкое плечо Талли. – И вот еще. Возьми радар и карту. Увидишь, что меня засекли – даже не думай возвращаться, гони в убежище.

– Ясно, Айван. – Талли серьезно кивнул. – Удачи тебе.

– Крату под хвост, – буркнул Медведь.

Он помог мальчику выгрузить тяжелые аэросани и несколько секунд стоял в дверном проеме, глядя, как вдали исчезает сверкающий снежный вихрь. Вездеход неторопливо полз вперед. Слишком неторопливо для такой погоды.

Вернувшись в кабину, Медведь отключил все контуры, которые можно было засечь издали, довел обороты турбины до предела и слегка изменил курс, рассчитывая выиграть пару минут. Мысли бросить вездеход у него даже не возникло; эта машина кормила и спасала стольких людей, что легче было погибнуть в когтях развлекающегося крата. Старый охотник не заметил, как на гаснущем экране радара возле яркой блестки аэросаней появилась другая, маленькая и тусклая.

Талли в это время наслаждался гонкой. Ему редко доводилось управлять машинами, даже в убежище, слишком уж редкими и ценными были работающие аппараты. Однако шалости или бессмысленное лихачество мальчика не влекли: он знал цену опасности. Дома, на острове... Пока у него был дом... Пока не прилетели эти чешуйчатые гады...

Талли встряхнулся. Прошлое не вернуть. Отомстить за родителей он сможет, лишь когда вырастет и научится у старого Медведя всему, что тот знает. Мальчик глубоко уважал своего мрачного опекуна, хотя полюбить его так и не сумел. Однако он отлично знал, сколь многим рисковал Медведь, когда взял на воспитание полумертвого детеныша-мутанта. И еще Талли знал, какая судьба его ожидала, окажись в ту ночь рядом с разбитой машиной другой человек...

Спидометр отметил полную лигу, и мальчик резко развернул сани, заставив их пойти юзом. Маленький радар, примотанный к рулю изолентой, обладал слишком низкой чувствительностью, чтобы засечь вездеход в лиге отсюда, поэтому Талли с некоторым удивлением заметил слабый, размытый сигнал в том направлении.

«Что-то отражает», – решил он, выбрался из саней и быстро закопал в снег небольшую черную коробку. Но едва чаффа заработает, радар ослепнет, поэтому, прежде чем включить ее, Талли вернулся к саням и еще раз взглянул на припорошенный серым инеем экранчик. Сигнал явно приблизился, однако оставался столь же нечетким. Словно...

Мальчик вздрогнул всем телом. Он уже видел такой сигнал, в ночь когда погибли его родители. Совсем близко отсюда, менее чем в трехстах метрах, искал добычу «скорпион».

Талли совершенно автоматически бросился к саням, прыгнул в седло и уже коснулся кнопки, когда до него дошло, что робот охотится не за вездеходом, а за ним. Это, должно быть, был очень старый или поврежденный «скорпион», иначе радар никогда бы его не обнаружил. Если вернуться к Медведю, робот пойдет по следу и уничтожит вездеход...

Молодой зоннер в отчаянии огляделся. Увиденное его не обрадовало. Метрах в ста на север начинались руины какого-то довоенного поселения, осколки стен торчали из снега ребрами мертвых животных. Рухнувшая эстакада магнитной дороги, вдоль которой они с Медведем добирались к озеру, здесь уже полностью ушла под землю. Никакого укрытия, даже воронок поблизости не было.

Из оружия у мальчика имелся только пистолет и одна небольшая граната, против бронированного «скорпиона» – все равно что иголка против крата. Шансов не было. Хотя...

Вскочив, Талли бросился к месту, где закопал чаффу, вытащил ее и быстро вернулся к саням. Двигатель взвыл на максимальных оборотах. Едва удерживая равновесие, Талли домчался до руин неизвестного поселка и резко затормозил у стены здания, которое сохранилось лучше других. Если повезет... Очень повезет...

Он толкнул сани под самую стену, вывинтил крышку топливного бака, сорвал с руля радар и изолентой примотал гранату к горловине. К счастью, мальчик всегда носил с собой моток проводов на случай поломки электрооборудования.

Талли привязал провод к кольцу гранаты и, двигаясь как можно быстрее, отступил под прикрытие ближайщего куска стены. Прикрытие было весьма жалким, ну да ничего, «скорпионы» никогда не отличались интеллектом, а здесь наверное будет одна из первых моделей. Лишь бы взрыв не привлек крата или другого робота... Глубоко вздохнув, Талли быстро зарылся в серый снег. Теперь оставалось только ждать.

Минуты тянулись бесконечно. Талли нервничал, опасаясь, что робот не заметит отсутствия человека в санях и уничтожит их издали. Но ему повезло. Вскоре послышался слабый шум воздуха и справа, метрах в двадцати от затаившегося мальчика, из снежной пустыни возникло жуткое серо-белое чудовище.

Такого старого «скорпиона» Талли не видел даже в учебной книге. Робот, видимо, не раз и не два участвовал в боях, его панцирь был сильно погнут и даже пробит в нескольких местах. Мягкая брезентовая подушка, призванная уменьшать шум от глайдерного движителя, так истрепалась, что больше походила на бахрому, смертоносный «хвост» с дальнобойным лазером был перебит и укреплен заново ржавыми распорками, неловко приваренными к боковым ребрам жесткости. Увидев эти распорки, Талли сразу догадался, что именно засек его радар.

Однако даже такой полусломанный «скорпион» оставался страшным противником. Обе камеры объемного зрения на передней части машины функционировали. Обнаружив пустые сани, робот подлетел к ним вплотную, выпустил тонкие опоры и отключил нагнетатели.

Из люка между камерами выдвинулось щупальце с сенсором запахов. Талли ощутил, как сердце забилось сильнее. В ту ночь... Ребенок лежал между трупами родителей, покрытый их кровью, и «скорпион» его не засек. Эта... Проклятая железяка!

Ненависть рванулась в горло обжигающим свинцовым потоком. Талли молча дернул за провод. Щелканье чеки заставило робота мгновенно втянуть щупальце и развернуть лазер к саням, однако нагнетатели были уже выключены, и скрыться «скорпион» не успел.

Сильный взрыв подбросил старого робота, выворотив ему левый борт. Аэросани разметало в клочья. Тем не менее, хотя «скорпион» сильно пострадал, уничтожен он не был, и Талли уже готовился к последнему сражению, когда подрезанная взрывом стена тяжело накренилась и рухнула, похоронив робота под обломками.

– Хэйя! – Талли издал торжествующий вопль. Выбравшись из укрытия, он, не удержавшись, подбежал к дергающемуся роботу и пнул его ногой. Потом, спохватившись, вытащил ключ, быстро отвинтил держатели на борту «скорпиона», открыл люк и повернул металлический тумблер. Сервомоторы последний раз взвизгнули.

Только теперь пришел страх. У мальчика подкосились ноги, он сел прямо в снег рядом с неподвижной машиной. Вокруг догорали брызги топлива из взорванного бака аэросаней. Несколько минут Талли тяжело дышал, пытаясь справиться с волнением.

Он не сразу заметил, что за рухнувшей стеной неизвестного здания лежало что-то очень странное.


Эстакада магнитки осталась далеко слева. Вездеход с урчанием полз по снегу, заметный с огромного расстояния. К счастью, недолгий штиль уже сменился свежим ветром, гнавшим хлорный туман с горячих озер, и Медведь вздохнул с некоторым облегчением. Поэтому сигнал по аварийной вибросвязи застал его врасплох.

Пару секунд Медведь недоверчиво смотрел на индикатор. Если глаза не врали, его вызывал Талли. Но он же сто раз говорил парню, чтобы не пользовался связью в дневное время! Наверно, что-то случилось...

– Быстрее! – рявкнул Медведь.

– Тут был «скорпион»! – донесся слабый, обезображенный помехами голос. – Я его взорвал! Сани тоже!

Старый охотник мысленно застонал. Он уже надеялся без проблем добраться до убежища...

– Вернись к эстакаде. Я выезжаю.

– Поскорее! – голос Талли был едва понятен. – Я здесь такое нашел! Не поверишь!

– Поверю, поверю... – пробормотал Медведь. Теперь придется ставить машину на автопилот, а самому ехать обратно на вторых аэросанях. Если появятся краты, это будет для них настоящим подарком.

Ругаясь вполголоса, старый охотник натянул антирадиационный скафандр, сменил баллоны с воздухом и выбрался на крышу вездехода. Вторые аэросани были закреплены на внешней подвеске, чтобы последний оставшийся в живых пилот сумел воспользоваться ими в одиночку. Медведь устроился на сидении, пристегнулся, запустил двигатель и повернул рычаг главного зажима. Хлорный туман рванулся навстречу.

Ориентироваться на следы вездехода было легко. Слишком легко. Любой крат выследил бы охотников с закрытыми глазами. Оставалось надеяться, что поблизости их нет.

«Может, пронесет», – вспомнил Медведь и стиснул зубы.

Он домчался до места за двадцать минут. Талли прятался в сугробе. Подбежав к старому охотнику, он уселся позади него в седло и жестом указал направление. Аэросани стремительно подлетели к руинам.

– Смотри, какого «скорпиона» я завалил! – не удержался мальчик.

Медведь только покачал головой.

– Молодец. Вытащи из него батарею.

Пока Талли исполнял приказ, охотник подошел к рухнувшей стене и задумчиво осмотрел то, что за нею скрывалось. Такого он еще не видел. ЭТО напоминало металлический скелет громадного зверя, вроде крата, но совсем иного вида, с остатками крыльев по бокам туловища. Гидравлические цилиндры и трубочки на месте главных мышц не оставляли сомнения, что находка была роботом, однако о таких роботах Медведь даже не слышал, а в этом деле он был специалистом. Единственное объяснение, приходившее на ум, – Талли умудрился отыскать необычайную редкость, довоенного боевого дроида, которые триста лет назад сражались в пылающем небе, где еще не царствовали краты со своими летающими городами. Медведь невольно присвистнул.

Если перед ними настоящий боевой дроид, то он сохранился лучше всех, о которых старому охотнику доводилось слышать. Скелет не был расплющен или сломан, лишь несколько «костей» казались погнутыми. Остов крыльев напоминал зонтик с оборванной обшивкой, однако ни реактивных сопел, ни винтов видно не было. Самой странной деталью оказалась «голова» – она сидела на гибкой шарнирной «шее» и походила на череп крата, только вдвое меньше нормального и вытянутый назад. Пожалуй, разобрав эту машину, можно будет узнать ее устройство и даже – чем черт не шутит? – попытаться ее восстановить... Ничего себе находка!

Тем временем Талли вернулся с сердцем «скорпиона», массивным радиоактивным цилиндром из ядовито-желтого металла. Медведь помог ему укрепить батарею на левой лыже аэросаней.

– Что думаешь? – спросил мальчик, кивнув на странного робота.

– Повезло.

– Знаешь, его на радаре не видно! – Талли протянул старому охотнику свой прибор. – Словно это и не металл вовсе! Здорово, правда?

Медведь нахмурил брови.

– Странно... – пробормотал он, глядя на экранчик радара.

– Ага, еще как! – Талли счастливо улыбнулся. – Потому его и не нашли раньше. Айван, а как мы его заберем?

– Волоком, – мрачно отозвался охотник. – Вернемся сюда ночью.

– Но... – Талли замер от удивления. – Его же найдут краты!

– Лучше его, чем нас, – буркнул Медведь. – Двигайся, вездеход на автопилоте.

Постоянно оглядываясь, мальчик скрепя сердце занял место в седле рядом с приемным отцом. Аэросани взвыли и рванулись прочь, подняв вихрь сверкающих ледяных пылинок.

Два мертвых робота остались лежать в руинах. Если бы Медведь знал, кого отыскал Талли, он бы трижды подумал, прежде чем сюда возвращаться.

3

– Мама! – Талли вскочил, судорожно озираясь. Тусклая лампа под потолком наполняла каморку мрачным красноватым светом, пахло потом и затхлой водой. Из ниши, выбитой в стене, торчал край ржавого железного подноса, где зеленели тошнотворные клубки мутировавших водорослей.

Глубоко вздохнув, Талли опустился на нары и устало протер глаза. Старые часы, которые он притащил из своего первого рейда с Медведем, невозмутимо показывали шесть часов утра, мультяшная птица на дисплее чистила перышки. Мальчик с трудом успокоил бешено колотящееся сердце.

Встал, привычно склонился к подносу с водорослями. Вкусный, немного одуряющий запах кислорода придал бодрости. Талли вытащил фильтр из настенного поглотителя и вытряхнул его над утилизатором мусора. Мутно-белые кристаллики углерода с шелестом исчезли во тьме.

На верхней полке нар грузно шевельнулся Медведь.

– Чего не спишь? – буркнул он.

Талли поднял голову.

– Сны...

– Пить надо больше.

– Айван, я такого никогда не видел, – забравшись по лестнице, мальчик уселся на край нар. – Даже по визору. Небо... Оно голубое, яркое-яркое!

Медведь привстал на локте и смерил Талли мрачным взглядом.

– Голубое небо, говоришь?

– Ага! – Мальчик возбужденно кивнул. – Там было тепло, даже жарко. А море, ты только представь – море было... Ну... – Талли замялся, подыскивая сравнение. – Как мертвая ныршка!

– Чего? – Моргнув, Медведь сел.

– Цвет, ну ты знаешь. – Мальчик нетерпеливо мотнул головой. – Ныршку когда убиваешь, она ведь становится такая... Ну, серая с зеленым! Вот и море...

Старый охотник тяжело вздохнул.

– Наслушался ты Гинзбургов, парень.

Талли медленно покачал головой.

– Нет, Айван. – Он серьезно посмотрел на приемного отца. – Это не мог быть город кратов.

– Будто ты его видел! – фыркнул Медведь. – Города сверху не такие, как снизу. Они парят над ламинарным слоем, там и небо голубое, и солнышко греет... Что б их всех пережгло в скорлупе... – Он нахмурился. – Спать будешь?

Талли молча покачал головой. Медведь крякнул и поскреб в затылке.

– Тогда одевайся и иди на шестой ярус. У нас сыр кончился.

Мальчик удивленно поднял брови.

– Там же все спят сейчас...

– Ну так разбудишь, – буркнул Медведь. – Как принесешь, ложи в холодильник. Меня не буди.

Кивнув, Талли грациозно спрыгнул на пол и принялся одеваться. Медведь с ворчанием повернулся на другой бок.


В коридоре дул прохладный ветерок, каморка Медведя находилась почти у самых жалюзей ярусного вентилятора. Это, помимо всего прочего, говорило об огромном уважении, которым пользовался старый охотник среди обитателей Шахты 17. Ни на одном из двадцати трех ярусов не было так, чтобы у самого вентилятора устроили персональную каморку: только лазареты да детсады.

Детсад был и тут, за соседней дверью. Талли хотел по-привычке скользнуть мимо, но замер, заметив хрупкую фигурку в белой рубашке до пят. Ребенок стоял у самого вентилятора, зажмурившись и раскинув руки. Поток воздуха развевал длинные серебристые волосы.

Талли с болью стиснул зубы. В Шахте 17, кроме него самого, жил один-единственный зоннер. Ее нашли под тушей убитого крата, на поверхности, около года назад. Никто не знал, сколько времени провела она в снегу, придавленная зловонным трупом ящера. Знали только, что выжила она чудом и навсегда утратила способность говорить.

– Лань, – тихо позвал Талли.

Малышка не шелохнулась.

– Лань, ты простудишься. – Мальчик подошел к ней и ласково коснулся плеча. – Почему не спишь?

Она с трудом отвела взгляд от лопастей вентилятора, мелькавших за жалюзями. В больших глазах – серебристых, как и у Талли – застыло выражение страха и робкой обреченности. Имя Лань ей дали как раз за взгляд. Да и спасли, вероятно, лишь потому, что, посмотрев в эти глаза, только бесчувственный робот или надменный крат мог не содрогнуться.

– Пойдем, я отведу тебя в кроватку. – Талли улыбнулся. Девочка доверчиво взяла его за руку и молча, сосредоточенно кивнула.

Талли долго смотрел на засыпающую малышку. Всякий раз, как он ее видел, в душе юного зоннера подымалась черная, ядовитая ненависть к миру, где они с Ланью обречены были жить. Он – уже двенадцать долгих лет, она – меньше пяти. Сколько же горя можно уместить в столь незаметный срок...

Талли уже шагал по мрачным каменным коридорам, поднимался по грубым лестницам, механически говорил пароль в ответ на оклики ярусных часовых, но в душе его по-прежнему стояли картины из прошлого. Каким-то непостижимым образом они смешивались с памятью о сне, накладывались друг на друга, и Талли видел дохлых кратов, валявшихся в пыли под лучами Солнца, видел стальных «скорпионов», в зловещей тишине мчавшихся над волнами серо-зеленого моря. Он знал, что воздушная подушка «скорпиона» с одинаковым успехом пронесет его и над водой, и над пустыней, и мысленно удивлялся самому себе, столь упорно ищущему рациональное объяснение даже мечте.

Шестой глубинный ярус находился гораздо ближе к поверхности, чем пятнадцатый, где жил Медведь. Это был предпоследний жилой уровень: выше пятого радиационная обстановка уже не позволяла обычным людям долго дышать отравленным воздухом.

Талли несколько минут шел по темному коридору, направляясь к большой молочной ферме, где держали мутировавших животных, когда заметил в одном из ответвлений слабый свет. Он хотел пройти мимо, но вспомнил, куда вел этот путь, и словно прирос к месту. Любопытство было главной слабостью Талли.

Совершенно бесшумно, подобно туманному призраку, мальчик скользнул в коридор и подобрался вплотную к приоткрытой двери, из которой струился слабый свет. Там о чем-то беседовали люди; Талли прижался к стене и до предела обострил слух.

– ...не могли изготовить краты, – говорил техник по имени Меелин. – Да, тут есть стандартный разъем, но говорю тебе: в основе этой штуки лежит нечеловечья логика. Взгляни хотя бы сюда – скажи, какой инженер в здравом рассудке поставит обратные рычажные колена без демпферов, но с гидротрансформатором? Или эти инжекторы. Такое впечатление, словно когда робот был цел, его покрывала плоть.

– Может, и покрывала... – угрюмо ответил другой человек. Талли вздрогнул, узнав голос капитана Джейсона, командующего вооруженными силами Шахты 17.

– А смысл? – возразил Меелин. – Мы до сих пор гадаем, из чего изготовлен его скелет.

– Фильмы, – внезапно сказал Джейсон. – Может, эта штука не настоящая. Для фильма.

– Но она работает, капитан, – заметил техник. – Я включал его, вытащив процессор; все системы в порядке. Он почти не поврежден, но если вставить процессор обратно, диагностика не проходит. Очевидно, его мозг сожгли импульсом ЭМИ.

– Так что же, пустим на запчасти? – спросил Джейсон.

Меелин помолчал.

– Пока нет, – ответил он после паузы. – У меня еще есть надежда. Если я прав... А я прав... Этот дроид должен быть знаком с нанотехнологией. Слишком странное у него устройство, да и материал явно не металлический. Включим его и погрузим в бак с питательной средой.

– Какой средой?

– Органикой. – Меелин ухмыльнулся. – Используем одного из замороженных кратов. Я добавлю в бак соли металлов и порошок арсенида галлия. Есть шанс... Возможно, он сумеет синтезировать новый процессор.

– Да ну... – недоверчиво протянул капитан Джейсон. – Будь у кратов такая техника, нас бы давно раздавили.

– До войны они тратили миллиарды на военные технологии, – возразил Меелин. – Я видел обломки таких машин, в сравнении с которыми нынешние «скорпионы» не опаснее ныршек. Признай наконец: если бы краты действительно желали нас уничтожить, давно бы уничтожили. Мы полезные. – Он гневно дышал. – Очищаем для них планету.

Капитан долго молчал.

– Хорошо, делай как знаешь, – сказал он наконец. – Только будь осторожен. Если эта штука заработает...

– Все учтено, – поспешно ответил техник. – Я собрал пульт управления.

– Ладно. – Деревянный стул скрипнул, когда Джейсон поднялся. – Мне еще надо проведать пленника.

Меелин тоже встал.

– Как он?

– Грязная тварь! – с чувством бросил капитан. – Всадить бы ему нож в глотку или в промежность... Чертов Гарсиа, на кой ... ему понадобился это ящер, хотел бы я знать!

Послышались шаги. Талли быстро отступил назад и юркнул в дверь мастерской. Джейсон тяжело прошагал мимо, не заметив мальчика.

Юный зоннер беззвучно двинулся следом. Он чувствовал обиду на взрослых, отобравших его находку. В ту ночь, десять дней назад, когда город кратов пролетел над убежищем, они с Медведем отправились к месту битвы со «скорпионом» на грузовых аэросанях. Им повезло; роботов пока не обнаружили. «Скорпиона» разобрали на месте, разбитый тяжелый панцирь никому не был нужен. А неизвестный скелет пришлось тащить целиком, погрузив на импровизированную волокушу. К счастью, как всегда бывает после пролета города, на земле бушевал ураган, так что следов не осталось.

В убежище охотников ожидала семья беглых брэнов Гинзбург и капитан Джейсон. Гинзбурги собирались купить канистры с активированным песком, ради которых Медведь, собственно, и ездил к озеру. Джейсон пришел, услышав о находке робота. Медведю пришлось отдать дроида в лабораторию.

Думая о подслушанном разговоре, Талли сжал губы. Из-за идеи мастера Меелина теперь Медведю придется пожертвовать одним из убитых кратов, которые хранились в вечной мерзлоте на четвертом ярусе. Правда, кратье мясо было жестким и вонючим, его никто не любил, но в случае голода оно могло бы спасти много жизней...

Тем временем Джейсон дошел до лестницы на пятый ярус. Дальше прятаться было невозможно, и Талли, весело подпрыгивая, догнал его и «ненароком» столкнулся.

– Ой, капитан! – Мальчик моргнул. – Я вас не заметил!

– Талли? – Джейсон нахмурил брови. – Что ты тут делаешь в шесть утра?

– Мне не спалось, а у нас кончился сыр, и Медведь отправил меня на ферму, а я увидел свет в коридоре и решил посмотреть, кто еще не спит, а там были вы, и я случайно услышал, что вы идете к пленнику, а можно мне с вами, я хочу посмотреть?! – на одном дыхании выпалил Талли.

Джейсон покачал головой.

– Подслушивать нехорошо.

– Я не подслушивал! – возмутился Талли. – Я шел по коридору и услышал, как вы разговариваете. Можно с вами, капитан? Пожалуйста, ну пожалуйста! Я еще ни разу не видел крата! – «...Живого», мысленно добавил мальчик.

Капитан вздохнул с досадой.

– Ну, пошли. Только молча.

– М-м-м-м! – Талли просиял.

Они подошли к пропускному шлюзу, где Джейсон надел респиратор; воздух на пятом ярусе был уже опасен для простого человека.

Для Талли, как и для кратов, радиационная опасность почти ничего не значила.

4

Пленника держали в старой нефтяной цистерне на краю пятого яруса. Когда люк с лязгом открылся и тусклый желтый свет проник в темницу, обмотанный цепями ярко-красный ящер, лежавший в углу, с шипением накрыл голову крылом: его держали в полной темноте.

– Ну вот, смотри. – Голос Джейсона из-под респиратора звучал глухо.

Талли смотрел. Живой крат ничем не напоминал картинки или замороженные трупы, хранившиеся в запасниках. Ящер был намертво связан, хвост привинтили к стене несколькими стальными скобами, и все же в нем ощущалась неземная грация и легкость. Талли подумал, что хорошо понимает, почему краты так любят подобные тела: он бы и сам не отказался воплотиться в этого мощного зверя... Проникнуть в город... И рвать, рвать, рвать!!!

– Гадина, – прошептал Талли.

Крат поднял голову, подслеповато моргая.

– Лю-юди... – протянул он низким, с хрипотцой голосом.

Джейсон выругался.

– Да, тварь, люди! – Капитан остервенело пнул ящера в челюсть. Большая голова крата дернулась, он невольно издал шипение. Джейсон ударил его снова.

– Спрашиваю последний раз, погань. В твоих интересах ответить правду. Что ты делал в шахте?

Крат закрыл глаза. Его бока тяжело вздымались.

– Я не тот, кем кажусь, – ответил он с трудом. – Пожалуйста, умоляю, просто выслушайте. Я не вррраг, я прилетел с другой планеты...

Джейсон схватил ящера за рог и рывком повернул его голову к Талли, застывшему у дверей.

– Cмотри туда, – с ненавистью бросил капитан. – Видишь мальчика? Всю его семью вырезала одна из ваших машин. Семь лет назад я потерял жену и дочь, когда тварь, похожая на тебя, решила со скуки поохотиться ночью!

Он скрипнул зубами.

– Клянусь памятью дочери, ответь на все вопросы, и я дам тебе быструю смерть, но если опять начнешь лгать о планетах...

– Я не лгу!!! – с такой яростью рявкнул крат, что Талли отпрянул. – Ты, надменная обезьяна! Что значат твои жалкие муки в срррравнении с судьбой моего нарррода?!

Он мотнул головой, вырвав рог у Джейсона и обратил на капитана взгляд, полный ненависти.

– Ты-ы... – Крат сузил зрачки. – Выслушай до конца! Хоть раз! Я не ваш враг! Я вррраг ваших врагов, они мои враги, вррраги моего рррода!

Он бешено дернулся, звякнув цепями.

– Здесь была колония! С планеты Корд-4! Давно! До вашей прррроклятой войны! Теперь все мертвы, все мои ррродичи, их убили, даже хуже, забрррали душшши!

Ящер обратил взгляд на Талли.

– Ты попрррекаешь меня этим детенышшшем? – спросил он, задыхаясь от ярости. – Знаешшшь ли ты, что делают в городах с НАШИМИ детьми?!

Могучее, покрытое чешуей тело крата содрогнулось.

– Я не верррил... – прошептал он. – Глаза отказывались видеть, мозг отказывался думать, серррдце не могло биться! Когда я прилетел... Они... Сначала решили, что я один из них! Я!!! Один из НИХ!!! – Ящер издал такое рычание, что старая цистерна отозвалась резонирующим звоном. Талли невольно прижался к Джейсону.

– Я поступил глупо, – продолжал пленник. – Надо было игрррать в их игррррры... Пока не проберррусь к кораблю... Но они поняли, они все поняли, когда я разорвал их укрррротителя... Укррротители!!! – проревел крат. – Они берут наших детей, едва вылупившихся, и выжигают им душшши! Заменяют на обезьяньи! Ты, ты – способен представить?! – Ящера трясло. – Я видел... Фабрррики!!! Ты видел, млекопитающщщщий?!! Ты видел, как жирные обезьяны переписывают свой грязный разум в тела наших детей и живут веками, будто рождены крылатыми?! ОНИ! ОНИ смеют летать!!! – Крат, выпустив когти, процарапал в стальном полу глубокие борозды. – Я, Шерр’кхан, не справился с собой, выдал, подвел весь рррод, я, я, я!

Внезапно, понизив голос, ящер почти спокойно спросил:

– Чем ты грозишшшшь мне, двуногий? Смеррртью? Пытками? О, как ты жалок... Я был на фабрррике, где моих родичей ррразводили, будто мясной скот, резали «негодных» детей, выжигали душшши всем остальным. Твои соплеменники, человек, отбраковывают нашшших детей, если они не того цвета, или слишшшшком умные, непригодные для... укррррощения... – Ящер сглотнул. – Полагаешшшшь, после всего ЭТОГО я смогу жить? Я держусссь лишь надеждой. Надеждой сообщщщить домой про вашшш... ад, да? Вы ведь это так называете?

Джейсон с улыбкой потрепал Талли по голове.

– Нравится ящер? – спросил капитан. – Мы уже неделю слушаем его бред. Хотел бы я знать, зачем он понадобился моему заместителю.

Крат яростно дернулся.

– Отпустите меня! Я должен сообщщщить домой!!! Вы не понимаете, здесь же ад! Ад!!! Ад... – Люк цистерны с грохотом захлопнулся, оборвав ящериный голос. Талли глубоко вздохнул.

– Значит, и краты бывают безумны? – спросил он у Джейсона.

Капитан кивнул.

– Как видишь.

– А вдруг он не врет? – с замиранием сердца спросил Талли. – Вдруг он и правда наш союзник?

Джейсон усмехнулся.

– Мы очень хотели в это верить, малыш. Даже взяли у ящера пробу ДНК и выслали агенту в город, чтобы тот проверил в базе...

Талли замер.

– И?..

– ...И он проверил. – Капитан невесело вздохнул. – Талли, мы сейчас говорили с кратом по имени Кларк Эванс, он владелец воздухоочистительного завода и живет в Торонто. Красного ящера последней модели, которого ты видел, Эванс купил полгода назад, когда его предыдущее тело во второй раз сломало крыло и перестало быть надежным.

Талли поник.

– Так он все наврал...

– Конечно. – Джейсон пожал плечами. – Или в самом деле спятил. Я думаю – спятил, поскольку нормальному крату в жизни не пришла бы в голову мысль выдать себя за ящера-носителя, внезапно получившего разум! – Капитан фыркнул. – Редкий бред, правда, малыш?

– Ага, – уныло отозвался Талли. – Капитан, спасибо вам за... экскурсию.

– Ты смотри, слова-то какие... – с улыбкой протянул Джейсон. – Экс-кур-сия... Знаешь, Талли, когда я был в твоем возрасте, из всех жителей шахты читать умели лишь пятеро.

– Не может быть! – Мальчик открыл рот.

– Еще как может, – вздохнул капитан. Они уже подошли к пропускному шлюзу, и Джейсон снял респиратор. – Ладно, малыш, беги на ферму. Медведю передай – мне скоро потребуется один из добытых им кратов, пусть отберет самого гнилого.

Молча кивнув, Талли продолжил свой путь. В душе у него царило смятение.

С памятного разговора в цистерне прошло пять дней, но мальчик никак не мог забыть сумасшедшего ящера. Жизнь после успешного рейда текла неторопливо и скучно, Медведь большую часть дня отсыпался в кровати или неторопливо прогуливался по ярусам, изредка вступая в пустые беседы с такими же, как он, знатными охотниками. Вечера всегда несли с собой домино, карты, не самый приятный запах гидробионики и – скуку, понять которую едва ли смог бы другой человек. Ведь любой человек, в отличие от Талли, всегда ощущал вокруг «своих», и это мощное стадное чувство замечательно успокаивало.

К счастью, Талли нашел себе развлечение: он целыми днями пропадал в лаборатории мастера Меелина, где тот вместе со старшим Гинзбургом пытался починить таинственного дроида. Находка мальчика с каждым днем ставила перед взрослыми все больше и больше загадок.

Дроид и в самом деле использовал нанотехнологии. Едва его погрузили в огромный чан с органическим бульоном из дохлого крата, как вокруг скелета начала непостижимым образом нарастать плоть. Всего за день процесс завершился, и глазам изумленных людей предстало странное существо – нечто среднее между кратом и тяжелым танком. Конструкция робота была лишена всякой логики, бронированные щитки соседствовали с обнаженной плотью и, хотя внешний облик машины поражал своим совершенством, ни малейшего признака рациональности в ней не наблюдалось. Робот казался декоративной – удивительно красивой и бесполезной – игрушкой, а не боевой машиной. Это в очередной раз подняло вопрос об его истинном предназначении.

– Говорю, бутафория для кино, – утверждал Гинзбург.

– Слишком уж дорогая бутафория... – Мастер Меелин с каждым днем становился все мрачнее, поскольку никаких признаков возобновления мышления дроид не проявлял.

Талли предположил, что перед ними ранняя модель носителя для разума кратов, однако взрослые отмахнулись от этой идеи.

– Такое чудо и сегодня не построить ни в одном городе, – объяснил Меелин обиженному мальчику. – Если б не стандартный разъем на шее, я бы даже сказал, что дроида создали не люди.

– А кто же тогда? – Удивленный Талли оглянулся на сказочно красивую, стремительную машину, безвольно валявшуюся на полу в углу лаборатории.

– Если б я знал, малыш... – Меелин утер со лба пот. – Если б я знал...

Но прошло еще три долгих дня, прежде чем удивительный случай приоткрыл завесу тайны. И в этот раз вновь решающую роль сыграло неуемное любопытство юного зоннера.

Был уже поздний вечер, Гинзбург давно ушел, а Меелин дремал в кресле, уронив голову на грудь. Скучающий Талли возился с кристаллами от визора – ему хотелось вновь увидеть голубое небо, последнее время это превратилось у мальчика в настоящую манию. По левую сторону лабораторного стола тянулся ряд розеток под различное напряжение. Совершенно случайно Талли подключил сетевой кабель в розетку на 480 вольт и в тот же миг услышал за спиной шум. Обернувшись как ужаленный, он успел заметить движение бронированного хвоста дроида – тот приподнялся на полметра и вновь замер в неподвижности. Восхищенно открыв рот, мальчик оглянулся на выключенный визор.

– Блок питания... – прошептал Талли. Бросившись к полке с инструментами, он схватил первый попавшийся трансформатор и, недолго думая, сунул оголенные концы проводов в розетку. Вспышка и грохот разряда разбудили даже мастера Меелина.

– Талли? – спросил тот, протирая глаза. – Что ты де... О-о-о!

Мальчик тоже потерял дар речи. Они с мастером молча смотрели, как робот в углу медленно поднимает голову, смешно моргая металлическими веками.

– Как? – прошептал Меелин, когда немного опомнился.

Талли кивнул на обугленный трансформатор. Меелин открыл рот.

– Ну конечно, процессор давно сформировался и был отключен... – Не cводя глаз c дроида, он нашарил на столе пульт управления. – Талли, звони капитану...

Мальчик дернулся исполнить приказ, но не успел, поскольку древний робот заговорил. И слова его мгновенно разнесли вдребезги все теории, что строили люди.

– Персональных настроек не обнаружено, включаю базовый профиль «домашний помощник», – бодрым мощным голосом заявил дроид. – Идет анализ локации.

Талли и Меелин переглянулись. Между тем робот пружинистым движением вскочил на ноги – пол даже вздрогнул от такого издевательства – и элегантно поклонился, расправив крылья параллелльно земле.

– Гравитационный анализ подтверждает локацию, – сообщил дроид – Напоминаю, что функция спарринг-партнера на Земле запрещена и будет отключена до отлета с планеты.

– Какая функция? – сдавленно переспросил Меелин.

– Спарринг-партнер, – бодро ответил робот. – В соответствии с конвенцией о мирном космосе, пункт девять тысяч сто шестой, параграф сто девяносто первый, продукция, поставляемая на экспорт, не должна содержать потенциально опасных функций. Обучение боевому искусству признано опасным видом тренировок на ста сорока шести планетах Союза, включая Землю.

Талли, не веря собственным ушам, подался вперед.

– Ты с другой планеты?!

– Просьба уточнить: вас интересует точка производства или продажи? – спросил робот.

– Производства... – выдавил Меелин. Дроид перевел на него взгляд светящихся белых глаз.

– Извините, но запрос и подтверждение должны исходить от одного лица.

Талли сглотнул.

– Где и когда тебя сделали? – спросил он нерешительно.

Робот ответил без малейшей запинки:

– Фабрика «60», Корд-1, 2207-й земгод, пятое января, время окончания тестирования 11:49:02.

Талли задохнулся. Прервать молчание сумел лишь Меелин, и тот не сразу.

– Любопытно, – с трудом придя в себя, заметил мастер. – Шесть веков назад... Чертовски любопытно. Талли, ты позвонишь капитану или мне сделать это самому?

– Я... – Мальчик судорожно вздохнул. – Мне... Надо идти...

– Ты хочешь уйти?! – Меелин недоверчиво оглянулся. – Сейчас?!

Талли с отчаянием кивнул.

– Мне очень нужно!

Потрясенный мастер машинально развел руками.

– Ну что ж, иди...

– Скоро вернусь, – выдавил Талли и опрометью бросился прочь.

Еще никогда его сердце не билось так отчаянно.

5

На пропускном пункте Талли пришлось использовать всю силу воли, чтобы выглядеть невинно. Но солдаты не особо приглядывались. По пустынному пятому ярусу пугающе металось эхо, когда Талли бежал вдоль сумрачных коридоров. Постоянной охраны здесь никогда не держали...

Люк открылся с оглушительным скрипом. Морщась от вони – цистерну никто не убирал – Талли забрался на лесенку и ступил в темницу пленного крата. Тот неподвижно лежал в углу в луже собственных испражений.

– Шерр’кхан! – позвал мальчик.

Ящер не реагировал. Талли, глубоко вздохнув, подобрался к нему ближе и толкнул ногой. Зверь слабо застонал.

– Шерр’кхан, с какой планеты ты прилетел? – тихо спросил мальчик. – Прошу, мне надо знать. Это очень важно.

Крат с огромным трудом приподнял воспаленные веки и некоторое время молча смотрел на Талли.

– Зачем? – прошептал он с мукой.

– Я должен знать!

– Я скоррро умру... – прошептал ящер. – И вам будет некого высссмеивать...

Талли в отчаянии топнул ногой.

– Прошу, скажи! Я не смеюсь!

Крат опустил веки.

– Мой мир носит горррдое имя, – выдавил он. – Вам его не выговорррить.

Талли упрямо мотнул головой.

– Нет, ты уже называл эту планету, когда я был здесь неделю назад!

Ящер слабо качнул головой.

– Ложь, – ответил он едва слышно. – Я говорил, откуда прилетели погибшшшие колонисты. Их мир носит имя Корррд-4. Сам я с дррругой планеты и никогда не бывал в системе Корррд...

– Корд! – Талли отпрянул, в ужасе глядя на изможденного ящера. – Черт, так ты не врешь!

Крат приоткрыл глаза.

– Веррришь? – спросил он тихо.

– Теперь верю... – Талли зажмурился и яростно мотнул головой. – Нет, еще не верю! Капитан сказал, что проверил твою кровь в городе! Ты есть в их базе данных!

Ящер хрипло вздохнул.

– Конечно, есссть. Меня приняли за одного из нихххх... – Он слабо зарычал, но тут же закашлялся и умолк. Продолжил лишь после паузы, явно превозмогая боль:

– Я приземлился в горах... Покинул корабль, и меня сссразу сбила летучая машшшина людей. Почти нассссмерть. Когда пришшшел в себя, все называли меня Кларррк... – Ящер вновь попробовал зарычать. – Насссстоящий Кларк пропал много дней назад. Его все исссскали, а нашшшли меня... И перррепутали. В базу занессссли мои данные...

Талли топнул ногой.

– Почему ты не рассказал все это капитану?!

– Я расссссказывал... – прошептал ящер.

Талли недоверчиво оглядел пленника.

– Потрясающе! – Мальчик всплеснул руками. – Так что же выходит, все краты могут думать сами?! Без людей?!

Ящер рывком приподнял голову и гневно взглянул на Талли.

– Кто ты, взявшшший на сссебя право издеватьссся надо мной? – хрипло прорычал пленник.

Талли вздрогнул.

– Я не издеваюсь, – сказал он тихо. – Я тебе верю, Шерр’кхан. Теперь верю.

Ящер, видимо, истратив остаток сил, вновь уронил голову на грязный пол.

– Какая ррразница... – прошептал он с мукой. – Мне уже не долететь до корррабля. Я умррру здесь, и мой нарррод проведет еще долгие годы в самом стрррашном рррабсте в галактике...

Талли отчаяно замотал головой.

– Нет! Не проведет! – Он упал на колени и заглянул в громадные глаза изнуренного ящера. – Я найду твой корабль и подам весточку! Твои родичи уничтожат всех кратов, ведь правда?

Шерр’кхан слабо растянул чешуйчатые губы в улыбке.

– Глупое млекопитающщщее, – шепнул он. – Ссссигналы не летают быссстрее сссвета. Только корррабли.

– Тогда я освобожу тебя! – гневно стиснув зубы, Талли встал. – И ты сам полетишь домой!

Ящер с хрипом втянул воздух сквозь окровавленные ноздри.

– Я даже ххходить не могу...

– Сможешь, – с неожиданной злостью бросил Талли. – Вспомни, что делают в городах с вашими детьми. И что они делают с нами! – Он ударил себя в грудь. – Я пошел за инструментами. Будь готов, когда я вернусь.

Больше не тратя время, мальчик бегом бросился прочь. Его провожал взгляд огромных черных глаз с вертикальным зрачком.

* * *

«Он не дойдет», – понял Талли спустя пять минут после того, как ржавый грузовой лифт доставил их с Шерр’кханом на поверхность. Измученный ящер едва переставлял лапы, хвост и крылья безвольно волочились. Вдобавок погода была плохой, метель гнала серую поземку по радиоактивной земле. В совершенно чистом небе, шокирующим застывшим ливнем сияли мириады звезд.

– Далеко твой корабль? – уже безо всякой надежды спросил мальчик. Толстая меховая одежда сковывала его движения, но в сравнении с Шерр’кханом Талли выглядел просто реактивным.

Ящер в ответ на вопрос с трудом приподнял голову и огляделся.

– Слишшшком далеко... – сказал он мертвым голосом.

Мальчик стиснул зубы.

– Ты хорошо переносишь радиацию? Как все краты?

– Я не кррррат! – рявкнул Шерр’кхан.

– Да, да. Так все же?

– Очень хорошшшо.

– Тогда идти вон к той воронке. – Талли указал на ближайший кратер. – Там всегда тепло и ты не замерзнешь. Я скоро вернусь.

Шерр’кхан поднял голову.

– Куда ты?

– За вездеходом... – хмуро отзвался Талли.

Лифт уже ехал вниз, а плана у мальчика так и не родилось. Похитить последний большой вездеход Шахты 17 означало обречь сотни людей на голод и смертельно опасные лыжные рейды. Аэросани просто не сдвинут огромного ящера с места...

Двери раскрылись на пятнадцатом ярусе, и все мысли начисто покинули голову Талли. У самого лифта стоял Медведь. Старый охотник бросил на приемного сына лишь один короткий взгляд, но этого хватило мальчику, чтобы понять: Медведь ЗНАЛ.

– Айван... – Талли подошел к охотнику. – Надо поговорить.

Медведь угрюмо качнул головой.

– Не о чем.

– Я должен был его выпустить! – горячо возразил Талли. – Это наш единственный шанс!

– Шанс? – Медведь грузно повернулся всем телом и скрестил за спиной руки. – Шанс был. Теперь его нет. Теперь краты знают, где вход в шахту 17.

Талли яростно вскинул голову.

– Они и раньше знали!

– Это тебе новый дружок сообщил? – усмехнулся Медведь.

Мальчик стиснул кулаки, но ответил спокойно:

– Нет. Так сказал мастер Меелин капитану Джейсону.

– Ну-ну... – Медведь угрюмо отвернулся. – Ко мне-то зачем пожаловал? Ты теперь взрослый, вон какие решения принимать научился. За всех скопом.

Талли едва не заплакал, но страшным усилием воли сдержался. Он не имеет права сдаться сейчас.

– Шерр’кхан умирает, – тихо сказал мальчик. – Он сейчас на поверхности, прямо над нами. Если ему не помочь, все погибнет, и краты продолжат управлять нашим миром.

Медведь приподнял левую бровь.

– Вот как?

– Да! – гневно, глотая слезы, Талли схватил названого отца за руку. – Айван, Медведь, учитель, ведь я никогда не подводил тебя раньше. Поверь мне сейчас! Шерр’кхан не крат, он настоящий пришелец! Я проверил!

Охотник долго молчал.

– Мал ты еще, Талли, – глухо ответил он наконец. – Слишком мал для такого выбора.

– Пожалуйста, поверь мне! – взмолился мальчик. – Это наш первый и последний шанс свергнуть кратов! Разве ты не мечтал сбить их проклятые города, разрушить концлагеря брэнов?!

– Хорошо ли ты все взвесил? – очень серьезно спросил Медведь. – Допустим, твой ящер и в самом деле ящер, а не поганый аристократ из Торонто. Ты подумал, что станет с нами, если из космоса нагрянет целый флот разъяренных ящеров?

Талли запнулся.

– Но... Но они же не нас резать станут!

– А кого? – тихо спросил Медведь. – Ты не видел войны, малыш. На такой войне нет времени разбирать, кто друг, кто враг. Да, мы ненавидим кратов не слабее, чем ящеры, но ведь и мы, и краты – люди. Нас уничтожат всех вместе...

– Нет! – яростно прервал Талли. – Ты не прав! Посмотри на меня! – Он гордо вскинул голову. – Шерр’кхан такой же ящер, как и носители кратов, но он нам не враг, и я это понял! Я ему помогаю! Так и они, когда прилетят, поймут, где друзья! Как понял я!

– Ты не человек, Талли, – сурово сказал Медведь.

Эти слова буквально заморозили мальчика.

– Что? – спросил он после долгой паузы.

– Ты не человек. Ты зоннер.

Талли сглотнул.

– И... И что?

– Ни один человек не стал бы помогать Шерр’кхану, – угрюмо ответил Медведь. – Пойми, он наш враг. Ящер или крат – нет разницы, он ненавидит нас всех. И уничтожит при первой возможности.

Талли молча стоял, глотая слезы. Медведь смотрел в сторону.

– Дашь нам вездеход? – после долгого молчания спросил мальчик.

Медведь с болью зажмурился.

– Нет, – сказал он глухо. – Я не имею права.

– А если б имел, дал бы? – совсем тихо спросил Талли.

Старый охотник медленно покачал гловой.

– Почему? – Талли сжал кулаки.

– Мне жаль Шерр’кхана, но страдания ящеров – не наше дело, – хмуро отозвался Медведь.

– Они страдают по нашей вине.

– Мы не отвечаем за кратов.

– Но отвечаем за себя!

– За себя я и отвечаю, – буркнул Медведь. – Разговор окончен. Можешь возвращаться к своему ящеру. Его не тронут, Джейсон обещал.

Талли отпрянул.

– Капитан знает?!

– А ты думал, нет? – Медведь фыркнул. – Тебе позволили еще разок проверить ящера. Он, кажись, и в самом деле не крат, иначе я давно поднялся бы на поверхность с винтовкой.

Стиснув зубы, Талли отрывисто кивнул и вошел в кабину лифта. Медведь смотрел ему вслед.

– Все же уходишь? – угрюмо спросил старик.

– Это мой выбор, – коротко ответил мальчик и нажал кнопку первого яруса. Там, спрятанный среди торосов, стоял последний вездеход Шахты 17. Медведь давно обучил приемного сына, как заводить вездеход без кодовой карты – на случай его, Медведя, неожиданной смерти.

Пока кабина поднималась, Талли стоял с закрытыми глазами. Он вспоминал свою жизнь среди людей, вспоминал несчастную малышку Лань и чувствовал, как черная ненависть к кратам захлестывает душу.

Он, не задумываясь, продал бы эту душу за шанс отомстить.

В принципе, так он и сделал.

Владимир Михайлов (1929—2008) Чёрный ящик с Руддерогги

Неприятности начинаются с мелочей. Так принято считать, хотя на самом деле мелочей вообще не бывает. Ладно, по порядку.

Я летел на Антилию. Ну, вы должны помнить: это тот мирок, где экспедгруппа Лепета нашла следы цивилизации, что потом получила в науке имя Второй Великой. Я к этой находке никакого отношения не имел, а что касается её потери – ну, тут многое зависит от точки зрения.

А дело было так: мне дали отпуск – дополнительный, после того, как нам удалось успешно разобраться с делом, известным как «Поиск исчезающих». Это на Милене, об этом перестали писать и говорить совсем недавно. На самом деле они, конечно, вовсе не исчезали, но разобраться в этом можно было, лишь потратив большую кучу времени и нервов. Потому мне и дали целый месяц свободы – в дополнение к законному.

На что употребить это время, я долго не раздумывал. На Милене я крутился чуть ли не полгода, а когда наконец вернулся, Дении на Теллусе и след простыл: как и предупреждала, она упорхнула на Антилию в составе МГПЦ – Мобильной группы поисков цивилизаций с доктором Лепетом во главе. Мне очень хотелось хоть немного пожить спокойно вместо того, чтобы снова окунаться в пространство. Но я уже тогда чётко понимал, что спокойная жизнь для меня возможна только при условии, что Дения где-то тут, рядом, в прямой видимости и слышимости. Без неё это была бы может и спокойная, но уж никак не жизнь. Да и шеф сказал:

– Там эта их цивилизация... чем-то таким от неё пахнет. Раз уж ты настроился махнуть туда – заодно погляди с наших позиций, что там и как. Фактов нет, но мне кажется...

Продолжать он не стал, только неопределённо пошевелил пальцами. Однако, его интуиции вся наша контора доверяет больше, чем таблице умножения.

Так что я даже не стал распаковывать свои котомки, а просто перенёс их с одного борта на другой – и полетел. Правда, ещё успел отбить Дении депешу – то есть предупреждение, чтобы невзначай не поставить её в неудобное положение. Вообще-то в такую возможность я не верил, но понимал, что в жизни может приключиться всякое.

Оно и приключилось. К счастью, к Дении это никакого отношения не имело. Так что спешу успокоить вас: у нас с ней и сейчас всё в порядке. В полнейшем.

А приключение действительно началось с, может показаться, мелочи. Дело в том, что на Антилию никаких регулярных рейсов, конечно же, не происходит. Так что экспедиции – а в те дни их там было целых две, гражданская и – скажем так: другая, обходились своим транспортом. Но если у других с кораблями и всем прочим царил полный порядок, то в распоряжении научников-цивилизатов было всего два кораблика. Будь я начальником, я бы запретил таким с позволения сказать судам выходить за пределы внутренних орбит. Они давно уже проволокой связаны для крепости. Но учёные – народ, прямо сказать, ненормальный, крыши у всех поголовно сдвинуты набок до предела. А у цивилизатов в особенности. И экипажи – им подстать. Так что на этих своих обломках кораблекрушения ныряют в Простор почём зря. Но я удивляюсь не тому, что ныряют, а тому, что и выныривают, и добираются и туда, куда надо, и оттуда.

Подумав и взвесив все эти обстоятельства, и убедившись в том, что другого способа увидеть Дению у меня нет и не будет, я напросился к учёным в пассажиры.

И они не отказали. Неприятно говорить, но перед этим я обратился к другим, гонявшим туда свои корветы. И получил полный отлуп. Хотя имя моё в то время было в общем на слуху. Однако другие, едва уяснив, что я строем не хожу, дальше не захотели и разговаривать, а в качестве мотивировки заявили, что у меня нет требуемых допусков – не хватает, мол, уровней. Ну, тогда я и сам послал их на такой уровень, на какой у меня хватило воображения. В общем, очень далеко. Дальше не бывает. И таком путём оказался на борту «Арк Ната» – был в старину такой мыслитель, и его именем назвали кораблик, едва он успел вылупиться. Уже четвёртый под этим именем.

Вот, вроде бы всю преамбулу я изложил. Дальше пойдут, как принято говорить в наших кругах, показания по существу дела.

«Арк Нат», имея на борту меня и всех прочих, как-то ухитрялся довольно спокойно продираться сквозь Простор, когда по трансляции вдруг объявили, что генератор ин-поля – точнее, не сам генератор, а какая-то триди-схема в нём – честно предупредила, что жить ей остались считанные минуты. Их было не так мало, вполне хватило бы, чтобы эту плату снять и заменить на исправную – если бы эта другая имелась в наличии. Но её, как вы уже поняли, не оказалось. Почему – по этому поводу возникла очень оживлённая дискуссия, но это уже потом. А тогда мы услышали просто:

«В создавшейся обстановке я принял решение: срочно покинуть Простор, в нормали (то есть в привычном трёхмерном пространстве) совершить вынужденную в ближайшем пригодном для этого мире, где осуществить требуемый ремонт, после чего продолжить рейс вплоть до посадки на Антилии. Поэтому приказываю: всем, кроме вахтенных, занять свои места в компенсаторах»... – Ну, и всё прочее, что говорится в таких случаях.

Возражать, как вы понимаете, никто не стал, даже и не подумал. Народ на борту был опытный, так что минута шороха – и полный порядок. Обычное одурение на миг – и мы в полном порядке уже бултыхаемся в родном пространстве. А шкипер – хотя на самом деле он был, понятно, капитаном – тут же нас проинформировал:

«Внимание! Сообщаю обстановку: только что установлена связь с ближайшим населённым миром по имени Руддерогга...»

Тут мне пришлось высоко поднять брови. В смысле – удивиться. Почему?


Да просто по той причине, что такое наименование мне никогда ещё не попадалось ни на одной звёздной карте, и даже в галакт-глобусе его не было, ручаюсь. А это могло означать лишь одно: мирок был то ли совсем свежим, то ли настолько незначительным и заброшенным, что если и указывался где-то, то разве что на рейсовых картах, если он оказывался близ вашей трассы. На нашем пути такого не предусматривалось, совершенно точно.

Капитан между тем продолжал вещать:

«Я запросил помощи и получил „добро“. Корабль остаётся на резервной орбите, посадка не разрешена, поскольку мир не обладает пригодным для этого космодромом. Однако желающие побывать на планете получат возможность. О таком желании просьба доложить второму помощнику. Сейчас начинаем торможение. Все действуют по расписанию».

Вот таким, как говорится, макаром мы и оказались сперва близ Руддерогги, а потом и на её поверхности, даже не успев как следует разглядеть её с орбиты: аварийная схемка издыхала на глазах, да и облачность там была – как пена в ванне, под которой и воды не видно. Лишь в одном месте в тучах была дырка, и оттуда к нам уже спешил катерок.

И с этого места, собственно, мой рассказ и начинается.


Портовый катер мягко опустил нас – шестерых охотников до новых впечатлений – на твердь Руддерогги. Мы выбрались из тесноватого салона, привычно потопали ногами, чтобы убедиться, что грунт под нами не проваливается (традиция) и, ощутив себя нормальными туристами, двинулись к Вокзалу. Там нам предстояло разделиться, поскольку планы использования свободного времени были у каждого свои. Хотя время, безусловно, отведено одно на всех.

Космодром здесь и действительно был никаким – даже для «Арк Ната» там не хватило бы места. Разве что для катера. А вот Вокзал нас удивил сразу.

Потому что такое сооружение не стыдно было бы иметь даже в мире высшего ранга. Даже на Теллусе. Или на Ардиге.

Этакую колонну, метров трехсот в диаметре и ещё больше – по высоте, увенчанную, похоже, Куполом, с поверхностью со множеством иллюминаторов и даже многометровых прозрачных балконов, антенн разной конфигурации, а внизу – на первом этаже – множеством больших и малых входов и выходов. У нас от такой картины даже в глазах зарябило. Неожиданной она была, прямо сказать. Прямо дворец. А вокруг – просто дикая местность. Голая природа.

Мы сразу стали настраиваться на исследовательский лад – как и положено туристам, у которых в запасе есть и желание, и время.

Времени оказалось – на первый взгляд – более чем достаточно. Потому что ещё когда «Арк Нат» уравновесился на рейдовой орбите, выяснилось, что вот сейчас, сию минуту, Руддерогга нам помочь никак не может. Просто потому, что нужной триди-схемы среди ресурсов местной космослужбы не оказалось, и предстояло сварганить её, в смысле – собрать из подручных материалов – в космодромной техслужбе. И это оказалось не так просто, как могло показаться, потому что точно таких элементов, из которых монтировалась схема, в этом мире не было, так что предстояло подбирать их по характеристикам и на каждом шагу проверять схему, чтобы убедиться, что предыдущий чип оказался на своём месте и готов работать. Когда капитану изложили программу в таком виде, он даже возмутился:

– Что же это у вас за техслужба? Она скорее этихслужба, да и «эти» типично не те.

На что здешний – инженер, наверное, что прибыл на борт на катере, – ответил:

– А вы бы ещё на метле прилетели. И потребовали заменить берёзовые прутья. А у нас берёза не растёт. И резервные наборы вполне современные, а не для ископаемых систем.

Капитан сбавил обороты и спросил только (подозреваю, что лишь для очистки совести):

– Что, неужели нет других способов?..

– Отчего же: есть, – с удовольствием ответил инженер. – Заказать по связи на Ардиге, у них в каком-нибудь музее наверняка отыщется ваш раритет. Так что не пройдёт и месяца...

Капитан махнул рукой и разве что не сплюнул на палубу.

Поэтому со временем проблемы не возникло. У нас, пассажиров и туристов. И планы можно было строить обширные.

С этим мы разобрались быстро. Всем хотелось побродить по расположенному неподалёку от космодрома городку. Сверху он, промелькнув, успел показаться нам интересным, как и любое поселение, где бывать до сих пор не приходилось. Загрузиться, как положено, сувенирами, посмотреть, во что одеваются, что едят и (сохраняя умеренность) что пьют. И как смотрятся представители противоположных полов. И – как выглядим в их глазах мы. Будут ли на нас взирать сверху вниз – или почтительно снизу вверх?

Забыли мы только старую истину: если человек хочет рассмешить Бога, он начинает составлять планы. Забыли зря.

Однако, как только мы, разобравшись без труда в вокзальной топографии, приблизились к выходу, нам о ней напомнили.

И не кто иные, как пограничники, что сидели на контроле. Те, которым мы предъявили предусмотрительно захваченные с собой карточки «Интергалакта», которые дают право выхода на любом мире Федерации.

Оказалось – не на всяком. Потому что старший погранец, полюбовавшись на эти документы, и в самом деле оформленные не без вкуса, задал вопрос на засыпку:

– А входные визы? Не вижу их.

– Какие ещё визы? – Встречный вопрос был для нас совершенно естественным. Настолько подразумевающимся, что один из нас (не я, а сам доктор Лепет, возвращавшийся с Теллуса к своей команде) счёл нужным провести небольшую разъяснительную работу со здешним персоналом:

– Декан (в таком звании был погранец), к вашему сведению, входные визы в Федерации отменены пятьдесят четыре года тому назад специальным Законом о беспрепятственном передвижении, принятым... Вы что, не читали? А зря.

На что декан, глазом не моргнув, ответил опять-таки вопросом:

– А вы читали? Весь закон читали? Или только избранные места?

– Не понимаю... – Наш правовед на миг опешил. Но тут же уверенно отразил выпад: – Законы, к вашему сведению, следует читать с первой буквы и до последней точки. Именно так я всегда и поступаю.

– Но только крупный шрифт, верно?

– Что вы хотите этим сказать?

– Там есть такое примечание – к статье четырнадцатой, мелким шрифтом. И там ясно сказано, что действие закона не распространяется на Особые миры, – впредь до особого указания. Может быть, вы не заметили, что совершили посадку именно на таком мире? Вам следовало посмотреть, когда подходили к Вокзалу, там такими большими буквами написано. Хотите прочитать примечание? Закон у меня всегда под рукой.

Но мы уже поняли, что на этот раз право не на нашей стороне. И кто-то из наших смог лишь пробормотать:

– А как эту вашу визу получить? К кому обратиться? Это сложно?

– Проще некуда. В вашем мире вы обращаетесь в Министерство Иностранных дел, оно сносится с нашим, в нашем есть Комитет по визам, они там пороются в вашем досье – конечно, не раньше, чем мы тут его получим, – и не пройдёт и трёх месяцев – конвенционных, конечно...

– Ужас. Что же, мы так и не сможем даже поглядеть на город?

– Сколько угодно, – ответил погранец. – Тут у нас весь третий этаж занят макетом города в масштабе один к ста. Можете даже по улицам прогуляться...

– Да, и в кафе зайти, в магазин... – Наш турист удачно воспроизвёл интонацию декана. – На людей посмотреть, верно?

– Кафе, рестораны – этажи второй и четвёртый, магазины – правое крыло первого этажа, а также с пятого по восьмой. К нам даже из города приезжают за покупками. Оплата в федрубах, но если у вас галлары – банковские конторы на девятом этаже, левое крыло, очень выгодный курс. Ещё вопросы, господа?

Вопрос нашёлся опять-таки у цивилизата-правоведа-главы экспедиции:

– Вы прекрасно всё объясняете, декан. Будьте столь любезны, скажите: а что в этом вашем мире такого, что он даже назван Особым?

На этот раз тональность ответа оказалась совершенно другой. Вас уже не лимонадом угощали, но ставили клизму с железными опилками:

– Убедительно советую всем и каждому: никогда и ни к кому не обращаться с подобными вопросами.

– А что – обидятся?

– Нет. Но вас – обидят.

– И серьёзно обидят?

– На чей вкус. Десять лет на астероиде – это серьёзно или нет по-вашему? Без права обжалования.

На сей раз наш оратор промолчал. А я сказал:

– Спасибо за ясность, коммендер. А центр связи тут работает?

Он глянул на меня, прищурившись.

– Самый верх. Минарет. Только...

– С этим порядок, – заверил я.

– Тогда давай, – сказал он.

Рыбак рыбака видит издалека. Если их конторы по соседству.


Связь здесь была отличная, вневремянка, да к тому же служебная. И прорваться к Дении удалось почти сразу. Хотя потом пришлось ждать, пока её там разыскивали. Наконец я услышал родной голос, почти не искажённый в передаче.

– Ты где? – поинтересовалась она.

– Пришлось задержаться ненадолго. Но в общем я уже недалеко.

– Скучаешь обо мне?

– А ты что – не чувствуешь?

– А почему вы задержались? Слушай, ты же на «Арк Нате», да? А доктор Лепет там с вами? Слушай, передай ему, только не забудь. Тут у нас находка – похоже, огромная по значению. Мы обнаружили...

Несколько минут я выслушивал её задание.

– Будет исполнено, мадам начальник.

– Привези мне что-нибудь – оттуда, где ты сейчас. Необычное.

У Дении дома ступить было некуда от сувениров – и привезенных самою, и моих подарков. Когда мы наконец объединимся, для её музея потребуется целая комната – и не маленькая.

– Непременно. Какую-нибудь ещё одну маленькую древнюю цивилизацию. Но только если ты меня любишь.

– Люблю. Не маленькую. Хотя бы среднюю. Она у нас будет вместо дачи.

– За скромность я тебя люблю ещё больше.

Слава Богу, у неё всё в порядке. У нас, кажется, тоже. Кроме триди-схемы, конечно. Сейчас придётся искать Лепета. Тоже занятие. А потом? Возвращаться на борт вроде бы рано. И вообще неохота. Там тесно, и мне не нравится запах.

Ладно, что-нибудь придумается. Особый мир, каково? Любопытно. Но – умножающий свои знания умножает свои заботы. А на их отсутствие мне никогда не приходилось жаловаться.

Где вы там, доктор Лепет?


Где искать его, было ясно. Если выйти в город нельзя, любой из наших мог оказаться если не в макете города, то в одном из кафе, или, наконец, в торговых этажах. Любопытство и голод – чувства естественные и непреходящие, а что касается магазинов, то я не знаю ни одного человека, который возвратился бы из любого другого мира без полной сумки тамошних диковин. Они в старости будут напоминать о самых интересных днях прожитой жизни.

К макету я направился в первую очередь.

Макет действительно оказался на диво точным – во всяком случае, если верить тому, что мы успели наспех увидеть на корабельных мониторах ещё с орбиты. По улицам действительно можно было пройти, правда, местами лишь продвигаясь боком. Город оказался невысоким, шесть, семь этажей от силы, да и то лишь на двух центральных улицах, параллельных друг другу; вообще город был нарезан на квадратики, выраженного центра в нём не было. Первые этажи – почти сплошь магазины. К сожалению, чтобы заглянуть в витрины или просто прочитать вывески пришлось бы ложиться на брюхо, да к тому же и язык здешний нам не был знаком, а на лингале, как ни странно, ничего не нашлось – во всяком случае в той рекламе, что просматривалась с высоты роста. Ладно, судить об ассортименте и ценах придётся в здешних торговых рядах. Архитектура города показалась мне чересчур эклектичной, разные места невольно вызывали в памяти уголки давно виденных столиц. Интересно было бы услышать мнение доктора Лепета по поводу здешнего градостроительства. Но доктора в макете не оказалось.

Как и вообще никого. Ни единой души. Странно, не правда ли?

И в самом деле. Здешний космовокзал по размерам, безусловно, должен был входить если не в первую десятку, то уж в двадцатку Федерации. Вокзал мог бы обслужить одновременно (как я прикинул) никак не менее полусотни кораблей. На самом же деле на рейдовой орбите наше средство передвижения было единственным, а в обширном зале с десятками выходов было практически пусто: даже дюжины человек не насчитывалось во всём его объеме, да и из тех большинство принадлежало, похоже, к персоналу. Безусловно, эта странность должна была иметь своё объяснение. Но сейчас мне не хотелось разгадывать ребусы. В конце концов я находился в отпуске, и целью моей было – как можно скорее встретиться с Денией, не более того. Но уж и никак не меньше.

Поэтому я в последний раз окинул взглядом макет города, подумав мельком, что при полном отсутствии посетителей то количество видеокамер, какое было размещено под потолком и по периметру, и концентрическими кругами, являлось совершенно излишним. А вообще похоже было на то, что этот Особый мир при его освоении был рассчитан совсем на другую интенсивность жизни и использования. Однако что-то помешало, и сейчас и космовокзал, и вообще всё находилось как бы в летаргии, существуя в неторопливом покое. Иным такое бытиё нравится, мне же больше по вкусу интенсивное движение.

Так я размышлял, поднимаясь на пятый этаж. Почему сразу так высоко? Просто по той причине, что час обеда по корабельному распорядку, давно привычному для любого путешественника, ещё не наступил, и обходить все кафе было преждевременным. А следовательно, искать наших имело смысл в торговых рядах, и более нигде.

Рассуждение оказалось правильным. Там все они и оказались. Правда, в разных местах. Двое вертелись в тряпичном ряду – в заведении под вывеской «Модерн-салон», перебирая и прикидывая на себя разное шмотьё – правда, один мужские прикиды, другой же явно имел в виду нежную половину семейства, а себя использовал лишь в качестве эталона – с уменьшением на одну треть. И действительно (вспомнилось мне), две провожавших его дамы, постарше и совсем юная – примерно на столько и уступали ему в габаритах. Небольшая кучка уже лежала на прилавке рядом с каждым из них, но к обоим подтаскивали ещё. Тут всё было в порядке.

Вторая пара прочно окопалась в винном подвале метрах в тридцати по противоположной стороне. Они разглядывали сосуды с местной продукцией – изучали этикетки, смотрели на просвет, а что-то, похоже, успели уже и продегустировать. Я не стал отвлекать их от важного занятия и проскользнул мимо, полюбовавшись на них сквозь витрину.

Но Лепета не было ни в одной из пар. Пришлось идти дальше. Я и пошёл, внимательно вглядываясь сквозь витрины, за стёклами которых виднелась всякая всячина: кроме уже виденного – посуда, сумки и чемоданы, обувь, мебель, мячи, клюшки и прочая спортландия, побрякушки, статуэтки, что-то, изображенное при помощи красок, кастрюли и сковородки, оружие (но не военное), ковры и паласы, и ещё, ещё и ещё...

Словом, тут было всё, что, судя по этикеткам, производилось не где-нибудь, а именно здесь, на Особой Руддерогге, и предлагалось населению всех обитаемых миров Галактики. Всё – за исключением двух, так сказать, наименований. А именно: тут вообще не было покупателей, ни единого, и в частности – доктор Лепет тоже отсутствовал.

Ничего: оставались ещё целых два торговых этажа, и я рассчитывал ещё до обеда справиться и с ними. Лелея эту приятную мысль, я направился к выходу. Мимо последней справа витринки, необычно узкой по сравнению с прочими, я едва не промчался галопом. Но мне удалось затормозить в последнее мгновение.

Это случилось, как говорится, на автомате. Потому что из отворенной, как и во всех лавках, двери до меня донеслось уже знакомое:

– Не будете ли вы столь любезны...

Лепет! Вот он где.

Интересно, что в этой лавчонке такого, что могло бы заинтересовать столь серьёзного и придирчивого человека, как Лепет, к тому же совершенно не барахольщика, скорее аскета, каким он, по слухам, и был? Я вгляделся в витринку.

Сперва мне показалось, что в ней нет вообще ничего. Только чёрная ткань, как фон для пустоты. Или чёрная матовая плита, может быть.

Да что бы ни было. Мне требовался Лепет, и я его нашёл. Сейчас я передам ему всё, что поручила Дения, а дальше – пусть покупает, что хочет. Или не покупает. Мне всё равно. Я не археотектор, как он, и не цивилизат. И весь хрен по деревне, как говаривали предки.

И я решительно распахнул дверь пошире и вошёл.


В торговом помещении оказалось темно. Ну, не совсем, но по сравнению с освещением, что имелось на линии и в магазинах, здесь царили сумерки.

Сначала я решил, что хозяева сверх меры экономят энергию. Но почти сразу понял, что дело было не только в бережливости владельцев.

Дело было в чёрном цвете, съедавшем яркость.

Здесь всё было черно: стены, потолок, прилавок, полки и всё, что было выставлено на них и в той самой витрине, что сперва показалась мне пустой. Но это оказалось не так.

Просто товар в этом заведении был только один. Здесь покупателю предлагались чёрные коробки, или же ящики разных размеров. От кубического дециметра до ящиков с ребром в полметра и даже чуть побольше. Все наглухо закрытые.

Пока мои глаза привыкали к полумраку, Лепет успел закончить фразу, начало которой я услышал ещё снаружи:

– ...Но если они, как вы говорите, не пусты, то почему же вы не хотите показать мне содержание... ну, хотя бы одного ящичка? Вот этого?

Он ткнул пальцем в сторону, кажется, третьей снизу полки.

– Нет, они ни в коем случае не могут являться пустыми, – ответил продавец, не сдвинувшись с места ни на сантиметр.

– Так откройте же! Иначе вы нарушите одно из главных правил торговли, и я буду вынужден...

– Я знаю правила общения с покупателем. Но пока не вижу покупателя.

– У вас что, плохо со зрением? Я стою перед вами!

– Да, стоите. Вас я вижу. А покупателя – нет.

– Вы хотите оскорбить меня? Притом намеренно? Ну, знаете ли...

– Ни в малой мере. Просто я вижу, что у вас нет ни малейшего желания приобрести мой товар в собственность. Вы всего лишь хотите удовлетворить ваше любопытство, возникшее только что. Вглядитесь в себя – и увидите, что я прав.

Диалог показался мне занимательным, и я не стал окликать Лепета, чтобы передать ему сообщение Дении. Было интересно, что последует дальше: поднимет ли археархитектор скандал (мне стало казаться, что он вполне способен на это), или махнёт рукой и выйдет из лавки, хлопнув дверью. Однако оба моих предположения оказались ошибочными. Потому что археарх молвил – и в достаточно миролюбивой манере:

– Думаю, что вы ошибаетесь относительно моих намерений. Скажите, сколько вы просите за этот вот ящичек – третий слева на третьей полке?

Продавец даже не повернул головы в ту сторону. Он сказал:

– Я ничего не прошу.

– Видимо, вы меня не поняли. Сколько этот ящик стоит?

Я заметил, что продавец пожал плечами:

– Понятия не имею, – ответил он.

Это уже походило на издевательство. Но Лепет, видимо, обладал и завидным терпением.

– Вы хотите сказать, что не знаете цены товара, которым торгуете?

Продавец вздохнул, словно учитель, пытающийся вдолбить какую-то простую истину непроходимо тупому ученику.

– Цена колеблется, – сказал он, – в зависимости от обстоятельств.

– Тогда – сколько этот ящичек стоит в данных конкретных обстоятельствах?

– Откуда мне знать? Цену назначаю не я. Я лишь оформляю сделку.

Доктор Лепет и на этот раз сдержался. Я подумал, что он должен быть и на самом деле хорошим преподавателем.

– Кто же в таком случае? Производитель?

Продавец снова пожал плечами:

– Можно сказать и так.

– А кто делает эти предметы?

Терпение продавца тоже, кажется, было неизмеримым.

– Я думаю, – сказал он, – те, кто в них разбирается.

– Где и когда я смогу с ними встретиться?

Я решил, что хладнокровие начало уже изменять доктору.

– Там и тогда, когда и где они назначат.

– Каким способом они могут назначить встречу?

– Вам?

– Хотя бы мне.

– Вам не назначат.

– Почему же?

– Я вам уже сказал: потому, что вы не покупатель.

– Но это просто чёрт знает что!

Думаете, это сказал доктор Лепет? Ошибаетесь. Терпение лопнуло не у него, а у меня. И эти последние слова принадлежали мне. Как и продолжение:

– Доктор, идёмте отсюда. Разве не видите – вас тут просто разыгрывают. Нам уже пора пообедать...

Лепет наконец заметил моё присутствие. И заявил:

– Напротив, мне очень интересно. Это система, совершенно чуждая любой из известных мне цивилизаций, и я чувствую необходимость разобраться в ней поглубже. Потому, видите ли, что нечто отдалённо подобное, было замечено в восемьдесят седьмом году в... А впрочем, вас это не может интересовать. В общем, если вы проголодались – идите обедайте. Я присоединюсь к вам попозже.

– Прежде я должен передать вам сообщение с Антилии, – возразил я.

– Новое сообщение от экспедиции? В самом деле? Хорошо, я вас слушаю...

Я уже раскрыл было рот, но продавец оказался быстрее. Он успел сказать:

– Здравствуйте, покупатель. Приветствую вас. Я жду вас с самого утра. Вы уже выбрали покупку?

Я невольно оглянулся. Но в лавчонке находились по-прежнему только мы трое. Выходило, что сказанное приказчиком относилось именно ко мне. На всякий случай я переспросил:

– Вы это мне?

– Несомненно, – кивнул он. – Если вы ещё не определились, я готов помочь вам с выбором.

– Но я вовсе не собираюсь...

– Вы ведь не случайно пришли сюда. Не так ли?

– Но не за тем, чтобы что-то купить! Хотя бы потому, что такие расходы не предусмотрены...

– Не беспокойтесь: я чувствую, что цена окажется для вас совершенно приемлемой.

– Пусть даже так. Но я никогда ничего не покупаю, не убедившись в том, что эта вещь – или услуга – мне нужна. Какой ящичек вы намерены мне продать?

– Ну... я бы порекомендовал вам вот это...

И он указал именно на тот ящичек, который заинтересовал Лепета.

– ...или тот, что на четвёртой полке, правее. Пожалуй, этот второй даже предпочтительнее.

Мне наверное следовало повернуться и уйти, оборвав разговор, показавшийся мне совершенно бессмысленным. Однако я почему-то не сделал ни того, ни другого, а вместо этого сказал:

– Ну, в таком случае откройте и тот, и другой, чтобы я мог сравнить...

Он даже не дал мне договорить:

– Что вы! Это невозможно, совершенно невозможно!

– То есть как? Почему? Если я, по-вашему, оказался покупателем, то...

– Это же чёрные ящики! Они никак не открываются.

– Что же такое в них находится?

– Хотел бы я это знать!

– Вы действительно не знаете?

– Клянусь своим счастьем. И никогда не знал. Этого вообще не знает никто.

– То есть вы хотите, чтобы я купил кота в мешке?

Похоже, смысл выражения до продавца не дошёл.

– Торговля животными – на пятом этаже. Мы тут их не продаём.

– Но зачем вообще мне надо купить что-то неизвестное?

Он усмехнулся:

– Именно потому, что в них – неизвестное. Вам это нужно.

– Думаю, что неизвестное интересует доктора Лепета (кивком я для ясности указал на названного) куда больше, чем меня. Почему же в таком случае...

Движением руки продавец показал, что понял вопрос.

– Доктора Лепета интересует такое неизвестное, которое связано с тем, что уже известно ему. Наше неизвестное – другое.

В этот миг я почувствовал толчок локтем в бок. И одновременно услышал яростный шёпот:

– Покупайте! Берите же! Оба...

Слух у продавца оказался на диво острым.

– В одни руки отпускается только одно изделие. Не два. Одно.

Я сказал – неожиданно для самого себя:

– Хоть потрогать изделие руками я могу? Или это тоже запрещено?

– Что вы! Сделайте одолжение! Вот, держите... не бойтесь, он не тяжёлый. Но всё же будьте осторожны: трудно сказать, что может случиться, если вы невзначай его уроните. Однажды покупатель поступил именно так – рассчитывая, видимо, на то, что ящик разобьётся и станет можно увидеть, что же такое в нём находится...

– Интересно. И что же случилось после этого?

– Как вам сказать... свидетелей происшествия не осталось.

– Кто же смог рассказать об этом? – привычно поймал я его на противоречии.

– Значит, кто-то смог. Приготовились? Держите...

И он осторожно снял с полки и медленно передал мне из рук в руки второй из тех ящиков, что рекомендовал купить. Я так же осторожно принял изделие.

Предосторожности показались мне излишними. Ящик был очень лёгок, судя по весу, он не мог содержать какой-то сложной начинки, электронной или механической. В голове мелькнула мысль: всё же это розыгрыш, идёт отлов дураков, и я среди них окажусь, чего доброго, первым.

– Но здесь нет ничего, – сказал я, внимательно осмотрев и огладив всю поверхность – десять на двадцать на сорок сантиметров. – Ни кнопки, ни тумблёра, ничего, чем можно было бы включать его или...

– Ничего такого вам и не потребуется. Как только мы оформим сделку, ящик включится сам. Он зафиксирует вашу личность, и в дальнейшем будет иметь дело только с вами.

– И что же он станет делать?

– Господи боже, откуда же мне знать?

Ну, нет, – подумалось мне. – На таких условиях я не играю. Да и вообще – на кой чёрт мне такая штуковина? Любоваться на неё по вечерам? У меня свободных вечеров не бывает. А если и случается, я использую их с куда большим толком. Мы с Денией...

И тут меня вдруг озарило. Это же готовый сувенир для неё! Она просто обожает ломать голову над задачками, вроде бы не имеющими ответа. Для неё лучшего подарка и не придумаешь.

И я скомандовал торговцу:

– Ладно. Покажите второй.

Второй оказался ещё легче – потому, наверное, что и размером был меньше. Я подумал несколько секунд прежде, чем сказать решительно:

– Беру оба. Сколько с меня?

– Я ведь уже сказал: в одни руки...

– Я слышал. Но второй – не для меня. По просьбе женщины...

– В самом деле? – Продавец прищурился. – Ну, в таком случае, я полагаю...

– Сколько я вам должен?

– Узнаем. Сейчас я только...

И он исполнил что-то на клавиатуре кассы. Секундное молчание. Короткий звяк. Продавец улыбнулся:

– Тридцать галларов. Как я и предполагал.

Тридцать галов? Средний обед на Теллусе стоит втрое больше. Кстати, а во что обойдётся обед здесь?

Я вручил продавцу требуемое. Он снова поиграл с кассой. И проговорил:

– Поздравляю вас с удачными приобретенияями и желаю всяческих успехов. А теперь прошу извинить: мне пора закрывать магазин.

– Не очень бойкая у вас торговля, – сказал я на прощание.

– Всё на свете можно рассматривать с разных точек зрения, – ответил он.

– С какой же рассматриваете вы?

– С моей собственной, разумеется, – ответил он, запирая за нами дверь.


– Так что у вас там с Антилии? – спросил Лепет, едва мы оказались на галерее. Спросил сухо, резковато; видимо, человеком он был самолюбивым и сейчас переживал, что его непонятно почему забраковали в качестве покупателя, предпочтя меня – человека, с его точки зрения, третьесортного, поскольку к поискам былых цивилизаций я непосредственного отношения не имел. Видимо, мои отношения с Денией никакой научной ценностью не обладали.

Я постарался ответить, не показывая виду, что его манера меня задела:

– Пойдёмте сядем где-нибудь в уютном местечке. Команда имеет время обедать. Там я вам и доложу, а то у меня во рту пересохло.

Лепет пробурчал что-то нечленораздельное, но, похоже, он и сам был не прочь пожевать что-нибудь приятное. Мы добрались до нужного этажа. С дюжину кафушек, побольше и поменьше, половина из них закрыта, в одной было, напротив, людно: четверо наших коллег при здешнем безлюдье показались чуть ли не толпой. Я сунулся было туда, но Лепет ухватил меня за рукав:

– Они нам помешают. А вон там – никого, пойдёмте туда.

Я не стал возражать. Вошли. Выбрали столик – Лепет предпочёл самый дальний от входа. Уселись. Обслуживание тут, как, наверное, и везде было того рода, что не без ехидства именовалось «бесчеловечным». На матовой столешнице засветилось меню. Я заказал рыбу – тумольского панцирника под голубым соусом, честное слово, не знаю ничего вкуснее, и меня очень обрадовало, что это блюдо оказалось в здешней карте. Лепет потребовал что-то вегетарианское и удовлетворённо захрюкал, когда сервер в столешнице растворился и снизу стало выдвигаться заказанное, одно за другим. Несколько минут мы увлечённо жевали, наконец Лепет уронил использованную салфетку, вызвал кофе и вопросил:

– Итак?

Я ещё с минуту промедлил, высасывая последнюю дольку панциря. И спросил:

– Как по-вашему, это синтет? Или всё же...

– Перестаньте пороть ерунду, – сказал он раздражённо. – Так что же там у них произошло?

– Насколько я смог понять (при этих моих словах доктор фыркнул), ничего особенного. Просто нашли какую-то новую математику – так я понял...

– Что-о??

Я так и думал, что это собьёт с него всю спесь.

– Нашли новую математику, – повторил я как можно раздельнее. – То есть, какие-то формулы или что-то в этом роде, и ваши математики там уверяют, что в сочетании с результатами Пятой экспедиции эта находка должна открыть перед нами небывалые возможности.

– Выражайтесь точнее! – потребовал Лепет. – Что значит «в сочетании»?

Я пожал плечами, одновременно говоря как можно равнодушнее:

– Откуда мне знать? Меня просили передать сообщение – я передал. Не знаю, чем ещё могу вам помочь.

– Да чёрт возьми! – начал он, но тут же прервался. – Помочь? Возможно. Сейчас мы с вами рассчитаемся здесь, направимся в службу движения и потребуем, чтобы нас немедленно доставили на борт. Там прикажем капитану...

По-моему, это были сплошные глупости, и я прервал его:

– У вас что, есть право приказывать капитану? Или вы способны создать из ничего триди-схему? Вы чудотворец? Волшебник? Если да – с удовольствием проассистирую вам. Если же нет...

И я развёл руками.

– Что же делать? – спросил Лепет, явно растерявшийся до потери лица. Мне даже стало жаль его. И я сказал:

– Думаю, прежде всего попытаемся снова установить связь с экспедицией. Они наверняка объяснят вам всё в подробностях. И вы, я уверен, сможете дать им какие-то указания – что и в какой последовательности предпринять. Потом обратимся к тем, кто тут сочиняет для нас триди-схему и попросим их ускорить этот процесс до предела. После этого постараемся возвратиться на борт, введём капитана в курс событий. Остальное придётся додумывать на ходу.

Говоря, я следил за лицом собеседника. Черты его оставались неподвижными, взгляд упирался в стол, с которого уборщик, похожий на летающую черепашку, втягивал в себя крошки. Когда я умолк, он встал и проговорил только:

– Пошли!

– Сейчас подадут кофе...

– Ко всем чертям кофе. Где тут эта связь, о которой вы говорили?

Я невольно вздохнул: кофе сейчас был бы как нельзя более кстати. Но Лепету этого не понять. Я встал.

– Идёмте. Направо, потом поднимемся...

– А вы не можете побыстрее? – Это была как бы просьба, но по сути – приказ. Я подчинился. И чуть не забыл о покупке, лежавшей на свободном стуле. Пакет с обоими ящичками. Подхватил его в последний миг. Мне показалось, что он сделался немного тяжелее. Но это я скорее всего расслабился в процессе обеда. Такое бывает.


Дальше всё пошло с ускорением. Как при разгоне после старта.

До центра космосвязи мы добрались без приключений. Тем же путём, которым я воспользовался несколько часов тому назад. Но затем события потекли по другому руслу.

Оказавшись перед входом в центр, я решил воспользоваться той картой, которая раньше помогла мне войти. На этот раз она не смогла помочь ничем. Я несколько раз вставлял её в нужную щель приёмника – одной стороной и другой, правой стороной и левой. Никакого результата. Что они тут – сменили все коды? Но коды этого ранга меняет только Федерация. Отпадает. Или просто система засбоила? Ладно, попробуем иначе.

Я поискал глазами и сразу же нашёл на дверном пульте клавишу «Гость». Нажал. И система откликнулась, как и полагалось, немедленно. Приятный голос – этакий бархатный баритон – произнёс:

«Приём гостей временно прекращён. Система космосвязи находится на прозвоне. Приносим наши извинения за причинённое неудобство. Всего лучшего!»

Лепет дышал вне в правое ухо всё более шумно. Наконец не выдержал:

– Ну, что вы там копаетесь?

– Вы что, не слышали? – огрызнулся я, и сам уже достаточно раздражённый. Не люблю, когда мои планы срываются. – Потерпите, сейчас придумаю что-нибудь!

У меня действительно оставалась в запасе ещё одна возможность. А именно – воспользоваться чем-то из профессионального арсенала – из той сумочки, что я всегда ношу на поясе, на спине слева. Передвинув её ближе к животу, я раскрыл сумку, нащупал в ней «сезам номер семь», извлёк. Несколько секунд подумал, глазами оценивая основные (как мне казалось) замки. Выбрал. Поднёс «сезам» к нужной точке. И уже готов был включить.

Но внезапно понял, что включать незачем. Потому что открывать тут нечего. Там, где только что красовалась достаточно сложная система входа-выхода, сейчас каким-то непостижимым образом оказалась гладкая стена. Металлопласт, из которого, похоже, состояли и стены, и вообще всё вокруг. Тупик. Ничего более.

В следующее мгновение я, невежливо оттолкнув своего спутника, кинулся к той двери, через которую мы сюда входили. На миг мне сделалось страшно: а если и там – стена?

К счастью, нет. Я облегчённо вздохнул. Выйти оказалось возможно. Я не сказал Лепету ни слова. Только махнул рукой. И он, поняв, так же без звука последовал за мной.


– Куда теперь? – спросил он неожиданно спокойно. Но у меня уже созрел ответ.

– Пойдём к погранцам. Качнём права.

В глубине души я уже стал опасаться, что и с выходом из космовокзала, с пограничным контролем что-нибудь успело произойти; арки просто не окажется на месте, а вместо неё возникнет, скажем, газетный киоск или переносной туалет. Сам не знаю, откуда вдруг возникли у меня такие идеи.

– Почему к погранцам? – с некоторым замедлением поинтересовался Лепет. – Не лучше ли обратиться прямо к начальству?

– Думаю, без протекции нас к нему просто не пустят.

– Странноватые здесь порядки, не так ли?

– Если здесь вообще есть порядки, – ответил я. Хотя уже понимал, что порядки здесь есть, но очень необычные. Как и всё остальное.

Пограничный пост, однако, оказался на месте. И люди на нём были те же самые. Хотя по моим прикидкам они должны были уже смениться. Пограничный распорядок пользуется конвенционным галактическим временем независимо от того, какой тут реальный час. Это понятно: люди в Галактике все от природы настроены по теллурианскому времени, все ритмы основаны на нём. Так вот, с давних времён мне было известно, что смены в таких службах происходят в ноль часов, шесть, двенадцать и восемнадцать. Сейчас по моим часам – по ручным, а главное – по вживлённому хроночипу было восемнадцать двадцать две, так что должен был заступить новый наряд. Но этим правилом здесь явно пренебрегли. И командовал тут всё тот же декан.

– Ещё раз привет, коммендер. – И я приподнял руку в знак приветствия. – Слушай, что у вас там за чудеса творятся в Центре космосвязи?

– Привет, привет, – ответил он вроде бы доброжелательно, как и в тот раз. Скользнул взглядом по моей покупке. – Чудеса? Это не по нашей части. – Он должен был задать ещё один вопрос, и он так и поступил: – А что такого ты там нашёл?

«Ты» было как бы подтверждением того, что меня тут воспринимают если и не совсем как своего, то во всяком случае и не как совсем чужого. То есть имеющего право спрашивать.

– Что нашёл? Вот именно, что ничего! Гладкую стенку вместо входа.

– И когда это случилось?

– Минут шесть-семь тому...

– Чему же ты удивляешься?

– Вот этому и удивляюсь.

– И зря. В восемнадцать ноль-ноль порт прекращает работу. Ты, наверное, заметил, что у нас тут нагрузка небольшая. Зачем же зря напрягаться?

Я не сразу справился с искренним удивлением. Но, чтобы не показать этого, продолжил спрашивать:

– Что же вы так – при таком хозяйстве, прямо столичного размаха – и такая пустота? Как говорится, мерзость запустения...

Декан пожал плечами:

– Не знаю, не я строил. Моё дело – вход-выход.

– Ну да, конечно. Извини. Значит, связь отключена. Вся? Или где-нибудь что-нибудь всё-таки работает? Хорошие советы высоко ценятся.

– Работает, конечно, – успокоил он. – Мир-то не отключается, продолжает жить, а значит – говорит, смотрит, слушает...

– И где такое местечко – чтобы поближе?

– В городе, понятно.

– Как туда добраться?

– Для меня – просто. Сесть в скользун, четверть часа – и там.

– Не подбросишь нас?

Декан усмехнулся. Погранцы повысовывали головы из своих конур, развлекаясь, похоже, сценкой, что мы тут разыгрывали. Больше делать им было совершенно нечего.

– А ты что, – спросил он, – разжился визой?

– Слушай, да нам нескольких минут хватит.

Но ещё не договорив, я понял по его взгляду: этот мужик не из тех, кого можно уломать. И как бы подтверждая это, он проговорил громко и сухо:

– Пограничный пост завершает сегодняшнюю вахту. Посторонних прошу покинуть нейтральную зону и вернуться на международную территорию.

Мы не сдвинулись с места, и он повысил голос:

– При неповиновении будет применена сила!

Двое здоровых пограничных ребят при этом вылезли из будок и шагнули к нам. Декан остановил их:

– Ладно, они сейчас уйдут, всё спокойно.

И повернул голову к нам:

– На вашем месте я бы проверил выход на стартовое пространство. Тот пост обычно закрывается последним.

– А там что искать? – спросил я, подозревая подвох.

– Катер, – сказал он, – что же ещё? Я не слышал, чтобы у вас на борту и связь обрушилась. Почему бы вам не попробовать оттуда докричаться до тех, кто вам нужен?

А в самом деле, почему бы нет?

– Побежали, – кивнул я Лепету.

И мы припустили, а декан бросил вдогонку:

– С покупкой своей – осторожно. А то, знаешь...

Я даже остановился на миг:

– А то что?

Но он уже повернулся к нам спиной. Окошки пограничных будок разом захлопнулись. Звякнули, запираясь, турникеты. Створки выхода в город сомкнулись, индикаторы на арке погасли. И тут же выключилось и освещение.

Мы побежали дальше, хотя и не так быстро: в такой темноте недолго было бы и грохнуться, и сломать что-нибудь. Себе. А это было бы ни к чему.


Обращённый к старт-финиш полянке фасад первого этажа был совершенно прозрачен. И хотя снаружи уже сгущались сумерки, мы с Лепетом успели увидеть, как четверо наших коллег быстрыми шагами, почти бегом, направляются к единственной машине, – к тому катеру, что доставил нас с борта сюда и теперь должен был отвезти обратно. Катер зажёг уже жёлтый внешний огонь – этот сигнал предупреждал о пятиминутной готовности к старту.

– Давайте быстрее! – с этими словами Лепет обогнал меня, перейдя на бег, и устремился к единственному открытому сейчас выходу. – А то вдруг они... – Больше он не стал говорить ничего, чтобы не задохнуться. Впрочем, и так было ясно, что при здешних странных порядках стоит поспешить.

Я и спешил – в силу моих сиюминутных возможностей. К сожалению, они явно уступали способностям Лепета, во всяком случае в спринте. Вообще-то в равных условиях я обошёл бы его на первой же двадцатке. Но условия равными назвать я никак не мог.

Не мог, потому что именно сейчас меня в очередной раз посетили судороги мышц обеих голеней, сперва левой, потом и оставшейся. Нежеланные гости, начавшие заглядывать ко мне семь с небольшим лет тому назад – эту хворобу я подцепил в Луканских болотах во время поисковой операции. Судороги то набрасывались на меня по нескольку раз за сутки, и днём, и ночью, то вдруг могли оставить на месяц-два, однажды даже на полгода, так что надежда на то, что они ушли так же без предупреждения, как появились – успевала не только зародиться, но и уже встать на ножки; тем глубже оказывалось очередное разочарование. Но никогда ещё судороги не возникали так некстати, как на этот раз. Обе ноги оказались как бы в тугих браслетах, всё более сужавшихся и одновременно накалявшимся, казалось, на десятки градусов. Боль была адская – думаю, любой, побывавший в числе клиентов названного заведения, согласился бы с этим определением. Я сам уже чувствовал себя на самом его пороге.

Однако я бежал, чувствуя, что лицо моё превратилось в дико ощерившуюся маску, молнии боли пронзали при каждом шаге всё тело от пяток до макушки, я рычал и выл одновременно – но бежал. И распахнутые створки приближались. Они приближались!..

Лепет достиг их первым. На миг оглянулся, чтобы увидеть меня, наверное. Во всяком случае, взмахнул рукой, как бы призывая поддать газу. И сам поднажал, что-то крича в сторону катера, хотя там вряд ли могли его услышать.

Услышали! Желтый свет мигнул, погас, тут же загорелся зелёный – знак продолжения посадки. Лепет оказался уже на пол-дороге, когда мне до выхода оставалось ещё с десяток шагов.

И тут створки стали сходиться. Быстро. И уже здесь, в зале, над выходом вспыхнул красный свет.

Я рванулся. Нога поскользнулась на чём-то, и я упал. Инстинктивно поднял, оберегая, руку, в которой нёс пакет с чёрным ящиком. В следующее мгновение створки сомкнулись. Прозвенел звуковой сигнал, гулкий колокольный удар.

Я не без труда сел. Постарался расположить ноги поудобнее – найти позу, в которой боль ощущалась бы не столь остро (давно выработанный приём). И продолжал смотреть во всё сгущавшуюся темноту, где зелёный огонь, такой милый и яркий, сменился жёлтой краской сомнения. Боль начала стихать. На поле вспыхнул красный. Две страховочных минуты – и разом зажглись и заиграли ходовые огни. Они взлетели, убыстряясь, уносясь всё выше – туда, где быстро скользящей звёздочкой виднелся «Арк Нат» – единственный корабль на всём рейде Руддерогги. Я не без усилий переместился на четвереньки. Перевёл дыхание. И услышал шаги со стороны внутренних помещений. Начал медленно подниматься, чтобы принять достойную позу. Ко мне приближался человек в форме пограничника. Я вгляделся. Декан.

Я вздохнул. Что несёт этот человек: добро или зло? Мысли мои уже принялись скользить по странным трассам иррациональных представлений. Но он сказал, подойдя, очень простое и естественное:

– Не везёт тебе, верно?

Пришлось признать факт.

– Тебе обязательно надо было покупать эту штуку? – И он кивнул на пакет с чёрным ящичком.

– Откуда мне знать? – было единственным ответом, какой я смог в тот миг найти.

– Верно, – согласился он. – Ну что же, до утра ты отсюда не выберешься. Гостиница – в левом крыле. Проблем не возникнет: насколько помню, сегодня там все номера пустуют. Так что тебе обрадуются. Кафетерий до двадцати трёх конвенционных. Поужинаешь.

– Спасибо, – поблагодарил я. – А как там у них с ценами?

– Вроде бы доступные, – сказал он. – Подробнее не знаю – никогда не приходилось пользоваться.

Я кивнул и двинулся в указанном направлении. Не скрывая хромоты, что всегда сопровождает затухающие судороги. Декан сказал:

– Дойдёшь сам? Я могу солдата вызвать, он доведёт.

– Спасибо ещё раз. Дойду сам. Привычка.

Он кивнул, как бы одобряя.

– Тогда хромай.

Я не выдержал. Задал вопрос:

– Послушай, коммендер – это из-за него? – И приподнял руку с пакетом.

– Мне-то откуда знать? – Но в его голосе я не услышал искренности.

– Ты ведь не зря пасёшь меня?

– Я человек маленький, – молвил он после едва заметной паузы. – Иди-иди, а то лифты встанут, а путь туда не близкий.

– Куда?

– Туда, – сказал он. – А если что – моё дежурство до шести. – Повернулся и пошёл вдоль зала, уверенно и неторопливо.


А я такой уверенности был лишён – по сумме причин. И забрёл, как это часто бывает, куда-то совсем не туда.

То есть я шёл, сворачивал, поднимался и потом почему-то снова спускался, и в конце концов оказался в тупике. Коридор уткнулся в дверь, массивную даже с виду, и запертую.

Видимо, в голове моей не было полной ясности. И потому вместо того, чтобы повернуть назад и искать ночлег, я воспользовался моим инструментарием и не менее четверти часа провозился с запором. Наконец вошёл.

Это, конечно, не было гостиницей. Чем? Я лишь покрутил головой, так и не найдя определения.

Совершенно пустое помещение средней кубатуры. Стены, пол, потолок. Едва освещённые рассеянным, неизвестного происхождения светом.

Я постоял там с минуту и, помнится, лишь пожимал плечами и разводил руками – скорее всего от нелепости происходящего.

А когда повернулся, чтобы наконец уйти, меня хлестнуло по глазам внезапным светом, который показался мне необычайно ярким.

Глаза сами собой зажмурились. А когда я открыл их, увидел пылающие стены и ничем не уступавший им потолок.

Это был не пожар, конечно. Просто теперь всё это ярко светилось. Разными красками. Я насчитал девять цветов – семь основных, голубой и розовый.

Цветная поверхность была испещрена множеством штрихов – отрезков прямой и дуг, длинных и коротких. Но они не составляли никакого рисунка, который вызвал бы у меня хоть какие-то ассоциации.

Бред.

Не знаю, что пришлось бы увидеть – и ощутить – затем. Потому что вовремя почувствовал, что мой пакет с ящичками стремительно нагревается. Так что вспыхнуть может он, а не стены, от которых не шло ни малейшего тепла.

Только тут я повернулся и выбежал в коридор с его великолепным полумраком.

И как-то сразу почувствовал, где нахожусь и куда мне нужно держать путь.


Гостиницу после этого приключения я нашёл без труда. Там всё было таким, каким и должно было быть, включая ночного портье за стойкой. Откинувшись в кресле, он читал толстую книгу. Меня это не то чтобы удивило, но заинтересовало: в наше время этот способ сохранения информации используется достаточно редко. Завидев меня, он отложил книгу, выпрямился, доброжелательно улыбнулся и произнёс обычное:

– К вашим услугам. Надолго к нам?

– Пока ещё не знаю, – ответил я, и это было истинной правдой. Портье перевёл взгляд на мой нехитрый багаж. И понимающе кивнул. Сказал:

– В таком случае – одиночный номер, поближе к выходу, городская связь, заказы из кафетерия – угадал?

– Почти, – ответил я. – Желательно – полная связь.

– По всей планете?

– Нет. Интергалакт.

Он погрустнел, как бы переживая необходимость отказать мне:

– Это только через центр. Сейчас...

– Сейчас он закрыт, я в курсе. Жаль. Других пожеланий не имею. Разве что... не вышло бы слишком дорого.

– Дорогие – не на этом этаже. Тридцать пять галов.

– Очень разумно. Получите.

– В таком случае – будьте столь перпендикулярны!

Он пододвинул мне микрофон, включил аппаратуру регистрации. Я сдал пальцы, глаза, каплю крови из мизинца. Портье кивнул на левую часть коридора:

– Первая дверь слева. Откроете глазом.

– Спасибо. А номер?

– Мы не пользуемся цифрами. На двери – бегущий олень, так что не ошибётёсь.

– Интересно, – не удержался я, – а если гость из мира, где не живут олени?

– Но в вашем-то живут, – уверенно ответил он. – Или их больше не осталось?

– Ещё бегают, – сказал я, решив больше ничему не удивляться. – Благодарю.

– Спокойной ночи, – пожелал он. – И добрых снов.


Номер был, как по-моему и все номера в Галактике за тридцать пять галларов в сутки. Ничего лишнего, остановиться ненадолго – достаточно удобно, жить постоянно – никак не хотелось бы. Но я уже знал, что надолго тут не задержусь. Хотя и не смог бы объяснить, на чём это чувство основано.

Я присел в кресло, в меру неудобное, и минут пять сидел, стараясь ни о чём не думать, просто переводя дыхание. Потом раскрыл пакет, извлёк из него чёрный ящик, что поменьше, поставил на столик. Ящик на ощупь показался мне потеплевшим, но до горячего было ещё далеко. Я задержал на нём ладонь, стараясь уловить хоть какую-то вибрацию. Не удалось, ящик был, казалось, мертвее мёртвого. Я обождал ещё минут десять, ощущая, как боль наконец покидает мои ноги, они становились всё более мягкими и уже казалось невероятным, что совсем недавно они были твёрдыми, как гранитная тумба, и столь же мало приспособленными к передвижению. Сейчас от них поднималась уже не боль, но сонливость. И тело, и сознание всё настоятельнее требовали отдыха, покоя, отключения. Мне нечего было им противопоставить. Я сказал ящику:

– Эй, Пандорчик... Я буду звать тебя Пандорчиком, идёт?

Никакой реакции не последовало. В чём я был заранее уверен.

– Молчишь, – проговорил я с упрёком. – Но я ведь тоже упрям. Не меньше твоего. И буду сидеть тут и ждать, пока ты не начнёшь как-то проявлять свою чёрную сущность. А ты её непременно покажешь. Потому что меня ведь не просто так вынудили купить тебя, был же в этом какой-то смысл. И после этого не выпустили из вокзала даже на корабль. Только не говори, что это совпадение случайностей. Мы с тобой ведь знаем, что случайностей не бывает, верно?

Он, естественно, не сказал ни слова о случайностях. Потому что не стал говорить вообще ничего. Может быть, он и не умел говорить. Но в это мне не очень верилось.

Я и в самом деле решил победить в схватке с хитрым и навязчивым противником – сном. Терпение и в самом деле было одним из моих сильных качеств. И я честно сражался целый час с лишним. А потом мне вдруг всё надоело. Стало вдруг ясно, какие всё это глупости: и чёрный ящик, и весь космовокзал, и вся Руддерогга, совершенно нелепая планета, и полёт на Антилию. И я сказал Пандорчику с интонацией, в которую постарался вложить как можно больше пренебрежения, независимости и силы:

– Если ты не против, Пандорчик, я лягу спа-а-а-ать...

Непроизвольный зевок оказался долгим.

– И если против, всё равно лягу. Вот сейчас встану, доберусь до кровати, разденусь и лягу. Душ отложу на утро. Сейчас я-а-а-а-аау...

Встать я, правда, не успел. Сон нокаутировал меня тут же, в кресле. Рефери в ринге стал отсчитывать секунды, и я успел ещё подумать: на восьмой я встану. Встану! Но окончательно вырубился ещё на шестой. Помнится, мне почудилось, что ящик ехидно ощерился. Но это уже была чистой воды фантазия.


Зато вот её оказалось слишком много. Чересчур. Во всяком случае, для такого здравомыслящего человека, как я.

Выспаться мне так и не удалось. Не знаю, сколько времени прошло – уверен только, что очень немного, – когда дверь моего номера распахнулась и на пороге возник не кто иной, как ночной портье. То есть человек с его лицом, но совершенно нелепо одетый: в расшитом золотыми звёздами и полумесяцами фраке (хотя может быть то была всё же визитка), коротких, чуть ниже колен штанах с манжетами, белых чулках и белых же туфлях. Он низко поклонился – видимо, мне, не ящику же, по-прежнему возвышавшемуся на столике – и произнёс голосом мягким, как яичко всмятку, и интимным:

– Ваше величество... Её величество, ваша супруга...

И тут же исчез. Похоже было на то, что его просто отшвырнули. И его место заняла статная дама в шелках и павлиньих перьях. Красивая. Очень. С лицом Дении. Стройная, с узкой талией, выразительным бюстом, о ножках сказать ничего не могу – из-под подола виднелись только носки туфелек – кажется, серебряных. Дения взмахнула веером, как если бы это была шпага, и произнесла громко и, безусловно, с крайним раздражением:

– Людвиг, в конце концов, сколько же можно...

И тут же умолкла. Вгляделась в меня. Взвизгнула, словно я был мышью. И заявила:

– Тут что-то другое. Немедленно уберите это!

И исчезла.

Странный сон, – успел подумать я, вновь засыпая.

Но ненадолго.

На сей раз меня разбудил толчок в бок. Очень крепкий. Пришлось снова вернуться в явь – во всяком случае, так я предположил в первое мгновение. Потому что я всё ещё сидел в кресле. В левом. Пилотском. Штурвал (старннный орган управления) покачивался передо мною, а под ногами была земля – но не близко, километрах, наверное, в десяти. Я покосился направо. Автором толчка оказалась сидевшая в правом – второго пилота – кресле Дения. Выражение, с каким она смотрела на меня, даже оптимист не назвал бы ласковым. Тигрица. Столь же разъярённая, сколь и очаровательная. От неё исходил горьковатый аромат любви. Но раздавшееся рычание...

– Ты что – болен? Брось штурвал! И сейчас же...

Я и в самом деле ухватился было за штурвал – и, кажется, слишком выбрал его на себя. Сверх меры задрал нос. И послушно отпустил его. А она...

– Кто ты? И как сюда попал? Где Руггер? Что происходит?

Кажется, я сильно испугал её. И протянул руку, полагая, что моё прикосновение её успокоит. Ощущение от контакта было горячим. Выше сорока градусов. Но это была не её температура, а чёрного ящика. Он грелся – следовательно, работал. И вокруг был всё тот же номер.

Дальше всё шло в том же ритме. Провал в сон. Пробуждение. Непременно по соседству с женщиной. Иногда – не Денией. Но обязательно – не скажу «красивой», но во всяком случае более чем привлекательной. На пляже в неизвестном мире – небо там было нежно-зелёное. Женщина не испугалась, но постаралась отойти подальше. В цирке на соседних креслах – это при том, что цирка я не люблю и туда не хожу. В какой-то лаборатории, набитой стеклом и электроникой разнообразных конфигураций. Визг, какая-то склянка разбилась. И ещё... и ещё...

Это мне надоело. Я сказал Пандорчику:

– Не надоело рыться в моём подсознании? Заканчивай. Или я тебя уж как-нибудь, но выключу. Или просто...

И в самом деле: куда уж проще? Вернуть его в пакет. Вынуть второй. Поставить на стол. И сказать:

– Нарекаю тебя Чернышом. И прошу: дай поспать спокойно, а?

И в очередной раз уснул.

А потом проснулся окончательно. Чтобы убедиться в том, что в номере ничего не изменилось. Ощущение было таким, как если бы я спал не меньше суток и без всяких снов.

Но что-то всё же тут успело произойти.

Нет, за окном по-прежнему была ночь.

А вот на столике, перед ящиком, лежало что-то, чего раньше там не было.

Я осторожно протянул руку. Взял. Осмотрел.

То была выходная виза. Пропуск в мир Руддерогги.

– Спасибо, – сказал я Чёрнышу от всей души. – Твой должник.

Ящик опять высокомерно промолчал. Но я решил больше не обижаться.


Выход в город был, как и следовало ожидать, закрыт, в контрольных будках не виднелось ни души. Техника, однако, не спала. Я неосторожно сделал лишний шаг – и раструбы дистантов у выхода шевельнулись, взяли меня на прицел. Я сразу же отступил и даже прижал руку к сердцу в знак извинения. Сохраняя дистанцию, по дуге приблизился к кнопке вызова дежурного. Виза давала право входа и выхода в любое время суток.

Декан появился почти сразу. Похоже было, что он ожидал такого приглашения.

– Уходишь, значит, – констатировал он без малейшего удивления.

– Да время вышло, – ответил я.

– Дойдёшь? Как ноги-то?

– Ничего. Как-нибудь.

Декан сунул руку в дверцу своей будки, вынул оттуда и бросил мне сумку с лямкой – носить через плечо:

– Держи. Береги. Три часа жизни.

– Ничего. У меня мембраны.

– Они тебе помогут, как покойнику клистир. Там вообще пусто. Вакуум. Это же видимость, не планета. Наводка. То, на чём мы держимся, – всего лишь глыба, обломок десять на семь на два. Наше поле кончится через тринадцать метров. Сразу. Ты что, решил в таком виде выйти? Сейчас дам тебе спецкостюм, переоденешься...

– Всё не устаёшь меня радовать, – сказал я хмуро.

– Вернёшься – сюда не подходи. Твой вход будет – третий справа.

– Думаешь, я вернусь? – спросил я просто так, для порядка.

– А куда же ты денешься.

Он внимательно следил за тем, как я переодевался, потом проверил, всё ли я сделал правильно. И только после этого включил отпирающее устройство. Покосившись на дистанты, я вышел, крепко прижимая к груди чёрный ящик. Створки за моей спиной бесшумно сошлись.

Снаружи было облачно и прохладно, по телу пробежала лёгкая дрожь. А потом, как только я вышел из-под поля, обрушился мороз, прекрасная температура для смерти. Вокзал, конечно, излучал тепло, но чисто условное, его было не ощутить уже в паре метров. Хорошо, что к таким шуткам природы я оказался подготовленным заранее. Отопление костюма включилось по автомату, сумку дыхания я подключил, ещё находясь под полем. На секунду остановился, чтобы сориентироваться. Посмотрел наверх; где-то здесь над головой должен был висеть ретранслятор. Я нашёл его почти сразу. Он был не в зените а, как и должен был висеть, на востоке со склонением градусов в тридцать. В этом направлении я и направился. Было совсем темно, лун здесь не полагалось, дорога была едва намечена, так что идти приходилось осторожно, опасаясь и колдобин, и пусть несложных, но всё же ловушек. На устройство сложных не было времени – во всяком случае, на это я надеялся. Дорога вела на высотку, откуда должен был открыться вид на то место, куда я шёл.

Это не было городом. Сейчас ретранслятор был выключен, и камеры в макете – тоже, так что место, на которое проецировалось увеличенное изображение макета, было пустым. Хотя и не совершенно: тот небольшой пятачок, который в макете не был занят ничем, просто на небольшой площадке росло несколько деревьев – тут, в реальности, возвышалось небольшое, круглое в плане строение, напомнившее мне старинный вход в подземку – несколько таких станций, охраняемых законом, ещё существовали на Теллусе. Купол был освещён снаружи шестью прожекторами тихого (как это называется на нашем жаргоне) света, и это помогало приблизиться к нему, не теряя направления. Но я не стал спешить, напротив, всё замедлял шаги. Если в Куполе бодрствовали – а им сейчас полагалось быть начеку – меня могли уже наблюдать, а укрыться за чем-нибудь на гладкой площадке было невозможно. Оставалось только надеяться на...

В тот миг, когда я так подумал, источник моей надежды издал слабый звучок. Он не был бы слышен и в двух шагах, но в моём ухе прозвучал совершенно чётко. Это было сигналом. Я остановился в ожидании. Грудь ощутила жар: ящик работал. Минута прошла. Вторая. Снова пискнуло – дважды. Это означало, что авизуальное поле наведено. Я помнил, что оно может держаться десять минут, таким был, по словам декана, оперативный запас костюма. После этого требовалась новая зарядка, а я не был уверен, что нужная система окажется там, куда я направлялся. Так что нельзя было терять ни секунды.

За минувшие в ожидании минуты я успел восстановить в памяти всё об объекте, что было мне известно из тех источников, что вручил мне мой шеф. И сейчас уверенно направился не прямо, а принял левее, потому что нужный мне вход должен был помещаться именно там.

Там он и оказался. Хотя увидеть его можно было, лишь напряженно всматриваясь в гладкую стену в путанице жёлто-зелёных бесформенных линий и пятен.

Зато датчики охранной системы были замаскированы не очень тщательно, намётанный глаз определил их за минуту с лишним. Впрочем, я это сделал просто для тренировки. Мой черныш сделал это быстрее. Минута с лишним понадобилась ему, чтобы заглушить их. Он пискнул трижды. Операция, этап третий. Вход возник – ровно настолько, чтобы я мог боком пройти внутрь. Так я и поступил.

* * *

Я не боялся, что мне придётся применять тут оружие. Во-первых потому, что я и не был вооружён. Во-вторых – мне заранее было известно, что живых людей здесь не будет. Тут их вообще никогда не было.

Зато всего такого, что я определял, как «они» – приборы и аппараты, – открылось великое изобилие. Как говорится, глаза разбежались. Вся эта технология оказалась совершенно незнакомой. И не только для меня, тёмного. Это не принадлежало к человеческой культуре. Не было рассчитано на использовании людьми. Это был, если угодно, памятник – действующий памятник – если и не той цивилизации, следы которой Лепет с компанией отыскали на Антилии, то никак не меньшей. И которую обнаружили, быть может, слишком рано. Слишком опасно для самих же людей, для существования нашей цивилизации, пока ещё более или менее здравствующей.

Никаких освещённых шкал или циферблатов с числами, столбиками, стрелками, световыми индикаторами. Никаких пультов, кнопок, клавиш, рычагов, шлемов для съёма биотоков, и всего прочего, чем мы так привыкли гордиться. Голые матовые стены разных цветов, не плоские, но обладавшие глубиной. И на них – или в них – постоянное, безостановочное движение точек и линий по каким-то сложным траекториям в любом из мыслимых направлений. Они вспыхивали, бежали, иногда сливались, вновь разделялись, останавливались, вспыхивали ярче или, напротив, бледнея до полной невидимости. Они возникали из ничего где-то в глубине стены и неслись прямо на меня, заставляя невольно отступить в сторону, освобождая дорогу – и в последний миг, едва не вырвавшись на поверхность, закладывали крутой вираж и улетали прочь – или замирали на мгновение и – если это был лишь отрезок – давали задний ход, как поезд, где машинист просто переходит из головного вагона в последний, становящийся после этого ведущим. Единственная закономерность, которую мне удалось подметить в первые две минуты, заключалась в том, что ни одна линия не выходила за пределы того цвета, в котором возникала и двигалась. Следовательно, каждый цвет обозначал определённую группу приборов и механизмов. Судя по оживлённому движению большинства этих фигур, вся эта сверхсистема активно жила своей жизнью, хотя создателей её давно уже не существовало. Ну, это не удивило меня, как не озадачило бы любого из моих коллег: давно известно, что создания переживают своих создателей. Иногда на дни, иногда на тысячи и десятки тысяч лет. Тем дольше они живут, чем конструкция и принципы действия их были ближе к природным, основополагающим. А всякая истинная цивилизация в своём развитии приближается к природе, а не противоречит ей. Та, что идёт вопреки ей, может вспыхнуть ярко, но сгорит за исторически ничтожное время.

Стоп. Мне сейчас было не до отвлечённых размышлений. Я не исследователь, как хотя бы тот же Лепет, я оперативник Института Галактик. Или, на жаргоне, взрывник – потому что институт наш принято называть Институтом Большого Взрыва, или ещё проще – Институтом Создания, ИНКРЕАТ – Институт Креатора.

Так называем себя мы сами.

Я оперативник, и моя подлинная задача...

Хотя я и сейчас ещё не вправе говорить о ней. Вправе лишь действовать.

Будем действовать.

Я успел заметить ещё нечто, очень важное.

Вся панорама – круглый зал, где кроме этих стен нет ничего – как и тот странный зал на Вокзале – тут состояла из девяти цветных секторов, каждый – от пола до средней точки Купола, но ширины они были разной. Самый большой занимал полтораста градусов, самый маленький – градусов где-то пятнадцать. Но от других они отличались не только размерами. Общим у них было ещё и то, что в них отсутствовало движение. Линии и точки были, но едва заметные, тусклые. В узком секторе – вообще никакого движения, в большом – два-три коротких отрезка перемещаются очень лениво, движение их замечаешь, лишь пристально всмотревшись. Всё как на Вокзале. А в остальных семи секторах движение было заметным. Что это может означать?

Что две из девяти систем сейчас не работают – или почти не работают.

Что может не работать сейчас?

Система охраны, вот что. Она отключена Чернышом. На моих глазах.

А вторая? Она дышит, но еле-еле. Как в глубоком сне.

Я не знаю, чем ведают остальные, те, что активны. Чем-то другим. Здесь или где-нибудь у чёрта на рогах. Это ещё предстоит узнать – мне или кому-нибудь другому. Но это – дело будущего.

А чем этот центр сейчас не управляет – или почти не управляет?

Я вижу только один ответ: он сейчас почти не управляет Вокзалом. Потому что там сейчас выключено всё – кроме систем поддержания жизни. И в той его комнате – такая же неподвижность.

До сих пор я думал, что Вокзал, да и вся Руддерогга управляются людьми.

Сейчас это показалось мне куда менее вероятным. Связь между Куполом и Вокзалом была несомненной.

А люди? Пограничники, продавцы, декан – зачем они там?

А зачем сейчас я – здесь?

Затем, что интуиция и на этот раз не подвела нашего шефа. Что-то здесь таилось. И оно несомненно имело какое-то отношение к той цивилизации, на раскопках которой сейчас работала Дения и куда стремился попасть Лепет.


Шеф тогда сказал мне: «Присмотрись. И если встретишь что-то, что может помешать освоению наследия той цивилизации – устрани помеху. Не сомневаясь и не мешкая».

Но тут дело такое, что его надо семь раз обдумать прежде, чем принять решение. Тут не должно быть неверных выводов.

Но для того, чтобы всё обдумать, нужно время. А оно ограничено.

Впрочем – давно сказано, что много размышлять – не значит размышлять долго. А «действовать быстро» вовсе не подразумевает торопливости: совершай медленные движения, но без перерывов между ними.

Так я настраиваюсь на работу, вспоминая старинных авторов.

Да, конечно. Итак: этот Купол и Вокзал принадлежат к той же цивилизации, что и открытая Лепетом? Или – к другой, не менее могучей? Которой мы ещё не отыскали в путанице мегалет и гигапарсеков?

Одна цивилизация – или две?

Похоже, что две.

Почему я так решил?

Потому, что если бы всё это принадлежало Открытым на Антилии, то наш кораблик со всеми нами на борту беспрепятственно добрался бы до своей цели. Из действий экспедиции любому наблюдателю ясно, что люди там – для сохранения, а не для того, чтобы уничтожить.

Хотя – это по нашей логике. А какой она была у них?

Так или иначе – ясно, что нам хотели помешать.

Но ведь нас можно было просто уничтожить? Не закоротить схему, а рвануть джи-реактор – и пишите письма.

Может быть, они просто не любят убивать?

Однако – разве не проще было бы охранять свои погребения с зарытыми сокровищами формул, находясь там, на месте, а не в чёрт знает каком отдалении?

А их там нет. Значит?

Значит, и не было. А были другие.

Итак, цивилизаций – две. А может, и...

Рассуждаем дальше. Цивилизации такого размаха являются – хотя бы частично – современниками. Времена их существования накладываются друг на друга.

Они не могли не знать о существовании друг друга. Следовательно, между ними существовали отношения. Какие? Союзные? Или конкурентные? Мирные или враждебные?

Впрочем – не всё ли нам равно? Мешают нам – значит, враги. Наши, а не те, кого давно уже нет в этой Вселенной. И эту двойную систему Вокзал-Купол надо глушить. Как и говорил шеф.

Но ведь задерживать можно и из добрых побуждений? Когда ты мчишься к обрыву, не зная дороги, а тебе кричат «стой!» и хватают за фалды.

В таком случае система – наш союзник, и следует не глушить её, но напротив, способствовать.

В чём может заключаться её программа? В том, чтобы помочь исследованию открытой нами цивилизации – или помешать?

Если эту цивилизацию можно назвать «доброй» – то скорее помешать.

Почему? Да потому, что цивилизация эта всё же погибла. Гиперразвитие привело её к краху. А её современники, поняв, что гибель неотвратима, возможно, успели заложить во все свои станции во Вселенной, такие, как этот вот Купол, запрет на действия по её реставрации. И Купол ни в коем случае не намерен помогать исследованию взрывоопасной сверхкультуры.

Однако те, кто меня послал, считали и считают совершенно иначе: исследовать эту цивилизацию нам просто необходимо – расшифровки, новые знания, новые технологии, новый бросок вперёд... И по их мнению, всё, что может помешать этому, следует – нет, не уничтожить, конечно, не принято уничтожать памятники, но во всяком случае изолировать. Обездвижить, так сказать. Вот зачем я тут.

Эту задачу выполнить легче. Достаточно лишь найти путь, по которому команды Купола поступают на Вокзал. Это несложно. Существует связь, явно беспроводная. Остаётся найти лишь то поле и те его частоты, какие при этом используются Куполом. Изолировать его.

На решение задачи по изоляции Купола отпущенных десяти часов мне более чем хватит. И начать можно сейчас же.

Но мне очень не хотелось браться за работу сразу же. Потому что в моих рассуждениях ощущалась и тревожная нотка.

Перед началом действий хорошо бы узнать: нет ли тут чего-то вроде программы самоуничтожения – вернее уничтожения не Купола, а Космодрома, если он начнёт выходить из-под контроля? Такое не исключено.

Рванёт – и погибнет хорошая, сверхсовременная конструкция. А главное – люди. На самом деле их там, конечно, больше, чем мне казалось. Но даже если бы там оставался один-единственный декан...

Декан. Коммендер. Коллега по ИНКРЕАТу? Не исключено. Хотя полной уверенности нет. В Службе Проникновения мне мало кто известен: проникновение ведь происходит не в стенах конторы.

Срочно нужен хороший совет. У меня же тут нет ничего, кроме чёрного ящика. Но годится ли он на роль советника?

Сомневаюсь. Однако выбирать-то не из чего.

– Черныш!

Ответ – молчание. То есть никакого ответа?

А вот и нет!

То есть ящик вроде бы никак не реагирует на моё обращение. Однако...

Однако же в большом секторе Купола что-то ожило. Три или четыре даже линии, бледных, как известная спирохета, вдруг стали набирать яркость. Зашевелились. Двинулись. Все они располагаются в правом нижнем углу сектора. То есть на уровне моих глаз. Через секунду-другую ещё десятка полтора отрезков и точек наливаются светом и начинают сначала приплясывать на месте, словно от нетерпения, вибрировать всё быстрее – и вот уже пускаются в пляс. И в этом движении возникает ритм. Несложный. Это происходит так: отрезки и точки выстраиваются в какую-то фигуру, создают некий абстрактный рисунок. И он начинает мигать. Как бы требуя чьего-то внимания. Моего, допустим. Ну что же, я весь – внимание.

Это продолжается минуты две, может быть, три – сейчас я не контролирую время. Свет – тьма. Свет-свет – тьма. Ритм – полсекунды на каждое изменение. Или – целая секунда. Каждый такой промежуток для такой системы, какой должна быть эта – целая бесконечность. То есть можно сделать предположение: идёт передача, и рассчитана она не на квантовые схемы, но на несовершенное восприятие биологического разума. Всё равно – белкового или иного.

Азбука Морзе (древняя, она сохранила название до наших дней)? Один из примитивных способов передачи информации?

Но она настолько древняя, что я её просто не знаю. И если в этих рисунках, вспышках и угасаниях и запечатлён какой-то смысл, он пролетает мимо моего сознания без малейшего результата.

Мне бы чего-нибудь посложнее!

Я невольно бросаю на чёрный ящик исполненный мольбы взгляд.

И Черныш, похоже, его воспринимает. И кажется – транслирует!

Во всяком случае, движение в моём углу сектора замедляется. Словно мне, как дебилу, пытаются объяснить задачку даже не по слову, но по букве.

Но я ещё более туп, чем кто-то там предположил.

Впору биться головой об стенку. Я, быть может, так и сделал бы, если бы не боязнь повредить сложнейшее оперативное пространство, каким, без сомнения, является внутренняя поверхность Купола.

Однако бывает же, что вслед за отчаянием приходит озарение! И на этот раз оно снисходит на меня. И я невольно кричу – хотя мог бы сказать и шёпотом:

– Черныш! Звёздный код!

И замираю в последней надежде.

Ответ следует незамедлительно. И заключается он в том, что мой угол гаснет. Чёрточки и точки бледнеют. Замедляют движение. Останавливаются совсем.

Провал. Обломки надежды растворяются в окружающем пространстве.

Но в последнее (как мне представляется) мгновение моей жизни оживает соседний участок сектора. Вспыхивает сразу и уверенно.

На этот раз точек не возникает. Отрезки и промежутки. Только. Они закручиваются в спираль. Виток за витком. Ещё. Ещё. Ещё...

Это и есть Звёздный код, знать который обязан каждый, выходящий за пределы планетарной атмосферы.

Сейчас спираль остановится. Мгновение останется в неподвижности. И – начнёт стремительно раскручиваться.

И это будет уже...

– Чёрныш! Текст!

Текст пошёл.

* * *

«Уходя навсегда, предупреждаем приближающихся.

Внимание! Опасность!

Знайте:

Мир видимый и мир незримый изначально были поделены между тремя Великанами технологий. Первый: система Гор. Второй: союз Постижения. Третий носил имя Центра Знаний.

Мы были этим третьим.

Все мы были конкурентами в великом деле усовершенствования Вселенной, созданной не нами, но отданной в наше пользование.

Своей задачей все три системы видели в усовершенствовании всего, что было создано не нами. В осуществлении нового, более совершенного мира. Созданного нашим разумом при помощи того, что было создано нашими руками. К этой единой цели великие цивилизации шли тремя различными путями. И мы были первыми. Но никто не мог бы достигнуть цели в одиночку. Для осуществления нашей мечты необходимы были три формулы, и каждая система разрабатывала одну из них. Просто мы оказались ближе к цели, чем остальные.

Мы создали свою формулу, когда остальные были ещё в нескольких шагах от цели. При помощи того, что получилось у нас, можно было уже добиться нужных нам преобразований в ограниченной части Мироздания. Наша формула касалась Энергии и её производного Вещества. Другие две Пространства и Времени.

Наш центр располагался, и сейчас ещё располагается там, где после нас начнётся бурное образование новых галактик. Вы, те, кто приближается, наверное сможете увидеть этот процесс.

Но может быть, он и не начнётся. Это зависит от двух, пока ещё остающихся систем. Мы, даже уходя, сделаем всё, что в наших силах, чтобы остановить их. Нас не будет, но наши станции останутся во многих мирах. Они рассчитаны на долгое, даже по нашим представлениям, существование. Мы надеемся, что они смогут влиять на развитие событий в системе Гор и союзе Постижения, если даже для этого понадобится столкнуть их между собой, что сможет привести их к разрушению и умиранию.

Это жестоко – скажете вы, приближающиеся. Но поверьте нам: это – меньшее зло. Потому что крах этих цивилизаций до объединения их усилий приведёт, во всяком случае, к сохранению существующего ныне мироздания, пусть и с известным ущербом.

Чтобы у вас не осталось никаких сомнений, объясняем вам, в чём корень зла.

Он – в той фундаментальной ошибке, какая была допущена в самом начале разработки трёх задач. По сути дела – в одном-единственном знаке, на который даже крупнейшие наши умы не обратили тогда внимания. Видимо, не случайно. Мы полагаем, что эта ошибка, этот недосмотр были заранее запрограммированы теми, кто произвёл Первый Взрыв.

Пренебрежение этим знаком должно было привести – и сейчас ещё может привести к созданию Великой триединой формулы не в качестве формулы Нового созидания, но, наоборот, в качестве ключа для запуска процесса Антивзрыва. То есть угасания всего существующего. Полного исчезновения всего сущего.

Поймите нас. Наша формула, частная, была доведена нами до обеих других систем. Так что само наше исчезновение дела не исправит: они знают нашу формулу и могут и без нас воспользоваться ею. То есть объединить все усилия и, помимо желания, уничтожить всё.

Мы надеемся, что этого не случится. Но наши попытки убедить их ни к чему не привели. Это можно понять: нелегко смириться с гибелью великого замысла, потребовавшего труда тысячелетий. Они считают наши выводы ошибочными, ещё и ещё раз подвергают их проверке и тем временем продолжают свои труды, уже близкие к завершению.

Вот почему у нас остался единственный выход: воспользовавшись нашей формулой Энергии, подвергнуть их цивилизации разрушению и гибели. Но гибель эта может оказаться неполной у нас есть вся нужная теория, но сил для её реализации пока ещё недостаточно. Тем не менее мы рассчитываем, что наши действия помешают возникновению формулы Ужаса так мы её называем теперь.

Непосредственная причина нашей гибели – свёртывание энергии в местах нашего существования. Тот самый минус вместо плюса. Детали вам ни к чему.

Те, кто приближается! Призываем вас, молим вас, заклинаем вас: в случае обнаружения следов, конструкций и технологий названных нами цивилизаций — ни в коем случае не допускайте их объединения и совместного использования! Потому что независимо от ваших замыслов и намерений это приведёт к исчезновению Всего начиная с вас самих.

Бойтесь технологий, уводящих от природы.

И существуйте долго и благополучно!»


Я вернулся на Вокзал без приключений. Ожидал, что декан будет ожидать меня возле указанного им входа. И не ошибся.

Впустив, он похлопал меня по плечу и сказал лишь: «Ага!». Я в ответ кивнул и стал раздеваться. Он терпеливо ждал. Потом сказал: «Здесь наша душевая по соседству». На что я ответил: «Потом». Он спросил: «Глотнёшь для сугрева?». Я покачал головой. Сейчас мне не хотелось. Я вздохнул и проговорил:

– Ну давай. Излагай по порядку. Кто тут у вас правит бал?

Он ответил вопросом:

– Что тебе удалось понять?

– Главное – что «Великую» восстанавливать нельзя.

– Значит, – сказал он, как мне показалось, с облегчением, – мы с тобой соображаем синхронно. Так что можешь спрашивать. Только если думаешь, что мне тут всё понятно, то я тебя крепко разочарую.

– Тогда бы я был тут вовсе ни к чему, – сказал я. – А разочарования – одним больше за жизнь, одним меньше, разница небольшая.

Он кивнул и повторил:

– Спрашивай.

Я пару секунд помедлил, в уме устанавливая вопросы в очередь.

– Что тут в вашей власти, а что – от них?

– В нашей власти, – поправил коммендер, – ты себя не выгораживай. Что в нашей власти? По сути, только одно: у нас тут достаточно всякой гремучки, чтобы вывести всё это хозяйство из строя. Понимая отчётливо, что нам самим при этом не выжить. Но нас тут не так-то уж и много, и против интересов цивилизации людей все мы, вместе взятые – меньше нуля. И каждый из нас это соображает. И готов.

– Ясно, – сказал я, не особенно удивившись: примерно это самое я и предполагал. – А управлять системой, хоть в какой-то степени, мы способны?

Он поднял брови:

– Ты ведь разобрался, как его можно отключить? Перерезать пуповину?

– Иначе я не вернулся бы.

– Как только связь с Куполом нарушилась бы, мы скорее всего смогли бы сдвинуть Вокзал с места. И направить туда. К Антилии.

– Зачем?

– Понимаешь сам: чтобы подстраховать экспедицию. Помочь обезопасить от постороннего вмешательства всё, что она там уже нашла и всё, что ещё найдёт.

– И это привело бы...

– Тебе там что, не объяснили?

– Объяснили раньше. Но я думал, что они параллельно ознакомят и вас...

– Так они и сделали.

– Тогда зачем мы разыгрываем сценку? Зрителей всё равно нет. Ты понял, что эта цивилизация в конечном итоге – смертный приговор?

– Я, может, и не так умён, как ты, – ответил коммендер с лёгкой обидой, – но на столько моего ума хватило.

– Да. В таком случае – что мы должны делать по-твоему?

– Да ничего. Дадим понять, что вмешиваться не станем. И пусть работают сами.

– Как просто! Но ты понимаешь, что у них запрограммировано?

– Трудно не сообразить. Все следы цивилизации отправить в Ничто.

– Вместе с Антилией, ты забыл сказать.

– Это ясно по определению. Для них это – заурядное действие.

– И люди – экспедиция – для их тогдашних программистов – ничто. Но не для нас? Или я ошибаюсь? Только не забудь: те люди не приносили присяги на самопожертвование. Ты знаешь, сколько их сейчас на Антилии?

– Ох, как ты скверно обо мне думаешь! Это я тебе припомню. Сколько человек там? Семьдесят два на этот час.

– Ты считаешь с «Арк Натом», или без них?

– Без них, понятно. Пока они дотопают, там всё закончится.

– А семьдесят две души для тебя что – прах на ветру?

– Опомнись, опер! Ты же побегал тут и соображаешь – сколько человек может вместить эта банка. Тысячи! А тут – семьдесят два...

– Думаешь, нам дадут время снять их?

– Это будет условием договора.

– Ты можешь с ними переговариваться?

– Нет, ты всё же не в себе. Ты что, не видел, сколько тут на борту чёрных ящиков?

– Прикидывал. Что-то под сорок.

– Так вот. Каждый из них – на прямой связи с Куполом. Для того тебя и заставили взять эту коробочку, чтобы и сам ты был у них под контролем.

– Они что – знали, зачем я оказался здесь?

– Предполагаю – да. Видимо, что-то в твоей системе, – тут он постучал костяшками пальцев по моей макушке, – подходит для связи с ними больше, чем, скажем, у меня или у других. У нас нет их частот, никак не воспринимаем, мы и техникой такой не владеем, вот только надеемся разобраться. А тебе, видишь, повезло. А они, по сути, вытащили тебя с «Арка» и позаботились о том, чтобы ты остался на Вокзале.

– Тогда – к чему было дурить мне голову всякими иллюзиями? Видом города, например? Зачем вся внутренность Вокзала – макет города, магазины, кафе, погранслужба и всё такое прочее?

Он пожал плечами:

– А вот у них и спроси. Ты меня колешь так, словно это я его конструировал.

Этот корабль выудили полностью исправным и совершенно пустым чисто случайно: на него наткнулись во время глубокой разведки в Малом Магеллановом... Рейд был глухо секретным, но уж ты должен был хоть краем уха о нём слышать.

– Постой. Вроде бы... Ну конечно, господи! Как я сразу не сообразил? Это ведь ты вёл тот поиск!

– Ну, я.

– Но я так и не нашёл твоего имени среди новых адмиралов.

– А я, – усмехнулся коммендер, – с тех пор и не схожу с этого устройства. Потому что мне единственному удалось хоть как-то с ним договориться. Это потом оказалось, что ты в этом деле ещё сильнее. Так что теперь придётся нам работать в паре. Ну вот, тебе, полагаю, ясно если не всё, то хотя бы главное. Похоже, мы приняли решение? Тогда составим текст. Переложим на Звёздный код. Подложим под твою коробку. Она передаст. А дальше – программа начнёт, я уверен, работать сама.

– То есть, к Антилии пойдём на автопилоте?

– Можно сказать и так, – кивнул он.

– А если потом – подальше? (Это вырвалось неожиданно для меня самого). В те края, откуда эта машина родом? Корабль ведь не сам по себе там оказался, верно? Кто-то его туда направил? Чтобы спрятать? Или – успели мигрировать?

– Ну и фантазия у тебя, – проговорил он одобрительно. – А что?..


Я с нетерпением ждал того мгновения, когда наш громадный Вокзал оторвётся от Руддерогги, иллюзия развеется и мы увидим маленький астероид с одиноким Куполом на его поверхности.

Но так и не уловил. Я как раз следил за стартом с орбиты нашего «Арк Ната», получившего наконец свою триди-схему. Декан-коммендер вручил её капитану, как говорится, без комментариев – лишь пожелал доброго пути. Лепет, услышав, что я с ними не лечу, лишь пожал плечами и пробормотал:

– Вольному воля... Вам не кажется, что ящики будут сохраннее у меня?

И узнав, что не кажется, не стал спорить и лишь покачал головой.

Они легко снялись с орбиты, и я стал смотреть на поверхность Руддерогги. Вернее, хотел посмотреть. Но не увидел ничего. Декан усмехнулся:

– Да мы уже десять минут в полёте. Привыкай, напарник: тут езда без толчков.

– Хорошо водишь, – сказал я ему. – Ты его так и оттуда вёл? Из той галактики?

– Так мне и дали, – сказал он. – Он сам поехал, стоило нам только в нём разместиться. И прямо сюда. Ладно, когда-нибудь мы разберёмся в его программах.


«Арк Нат» доковылял до Антилии тогда, когда мы уже заканчивали погрузку на Вокзал людей и того оборудования, какое было решено забрать. Наше оборудование, разумеется, людское. Был установлен строжайший контроль над тем, чтобы ни единый предмет, который мог принадлежать Великой цивилизации, не был вывезен с приговорённой планеты. Всё это должно было исчезнуть без следа – чтобы сохранить нашу цивилизацию, дать ей возможность без ошибок просуществовать столько, сколько ей будет отмерено.

Это было вовсе не так просто. В экспедициях поначалу об этом и слышать не хотели – в научной, и ещё менее – в военной. Чуть не дошло даже до применения оружия. Не понимаю, откуда эта страсть к инструментам для разрушения, что присуща каждому, или почти каждому из нас. Но что делать: человек противоречив. Да и наши великие предтечи – тоже. Военные утихомирились, только получив команду с Теллуса. Выглядели они при этом, как на похоронах. Так оно, по сути дела, и было.

Дении я сказал:

– Знаешь, что? Мне надоело вечно гоняться за тобой по всей Галактике.

Она вздёрнула голову:

– Скажи спасибо, что только по нашей. Пока.

– А что – тебе одной Галактики мало?

– Вот мало!

– Ну и прекрасно, – поддержал её я. – В таком случае считай себя зачисленной в экипаж Вокзала.

– С какой это радости вдруг?

– С этой самой. Это ведь единственный настоящий трансгалакт, известный нам. И поверь, он просто протирать пространство не станет.

– А ты что – его капитан? Так прикажешь понимать?

– Ещё не знаю. Но ниже старшего помощника опуститься просто не могу.

– Я подумаю, – пообещала она. – А теперь, может быть, ты меня наконец поцелуешь? Или забыл, как это делается?

Нет, память у меня оказалась в полном порядке.


Закончив свои дела, мы через чёрный ящик просигналили Куполу, что он может выполнить свою миссию.

Без нашего вмешательства Вокзал отошёл на нужное расстояние.

Антилия исчезла как-то буднично, скромно, без прощальной церемонии, без взрывов и разлёта осколков. Только что была – и вдруг стали видны далёкие звёзды, которые она перед тем загораживала от нашего взгляда.

Большие дела не нуждаются в шумихе, разве не так?

Повести

Александр Тюрин Генерал Зима

1. Могикане

Драться, воровать и сквернословить я научился в сорок лет. А все мои нынешние товарищи умели это самое уже с десяти. Я же в десять лет играл на фортепьяно, носил длинные волосы и бабочку. В роли бодигарда выступала тогда бабуля. И любого, кто попытался бы обидеть её «Сенечку», бабушка отправила бы в нокаут ударом кошелки по голове. Даже на войне у меня было что-то вроде бабушки, хотя мотострелковый батальон – это вам не танцевальная рота почетного караула. Если бы какой-нибудь жлоб подбил мне глаз, значит из ПЗРК пришлось бы стрелять какому-нибудь жлобу. А ПЗРК «Секира» – это почти фортепьяно. Поэтому командиры меня берегли, чуть ли не трюфелями кормили.

Нам не стоило проигрывать войну. Побежденным – горе. Побежденные еще не раз позавидуют тем, кто с честью пал на той войне. Побежденный должен доставить удовольствие победителю.

После проигранной войны у нас было только два варианта дальнейшего существования. Какой надо было выбрать, если «оба хуже», как сказал известный исторический персонаж?

Можно было получить сертификат «молодого международного профессионала». Ты садишься в позу ученика и «силы свободы», пыхтя от счастья, заправляют тебе в мозги нейроинтерфейс. Что-то происходит в гиппокампе, что-то в амигдале и других частях мозга с нежными латинскими названиями. Диффузный нейроинтерфейс растворяется в твоей голове и ты меняешь ориентацию, то есть мысли, слова, чувства. Теперь твои деды – уже вовсе не русские победы... Однако для таких, как я, – не слишком молодых и не слишком вертлявых, для унылого большинства – такой вариант не проходил.

А можно было превратиться в «индейца». Да, пожалуй, это сравнение благозвучно. Когда белый человек осваивал Америку, он вдруг понял, что индейцы ему в общем-то не нужны. Ни как братья по разуму, ни даже на рабочей должности – негры попроще будут, готовы бесплатно вкалывать на плантациях, только разреши им петь блюзы. А у индейцев гонор, у них амбиции, Маниту сказал то, Маниту сказал сё. И вот у индейца отнимают поле и лес, зато дают ему огненную воду и инфицированное одеяло, и стоит он в перьях и с голой задницей, пьяный и заразный. А его зоркий глаз высматривает пустые бутылки и другое вторсырье, чтобы поскорее сдать его в пункт приема. Это, конечно, не жизнь для гордого мужчины, который помнит лучшие времена. Понятно, почему от всех могикан вскоре остается один, самый последний, да и этот вряд ли приживется. Индейцы принуждены воевать меж собой, только не за поле и лес, а за стеклотару и прочее вторсырье, потихоньку занимаются и каннибализмом. Откусят от тебя немножко, а если ты пропустишь момент, то уже помногу – и им это понравится. Глядишь, и ты уже в желудке. Нравственность индейцев меняется с каждым днем в худшую сторону, и когда ты смотришь на себя в зеркало, то видишь не Большого Змея, а форменную скотину, и внешнее сходство налицо...

Я работаю в артели. Мы занимаемся мусором, выдираем провода, сгребаем бумаги и тряпки, собираем металлолом, ломаем мебель и двери на доски, разбираем крыши и окна. Потом приезжают бульдозеры, экскаваторы, мусоровозы, и наконец – механохимические комбайны, напоминающие годзиллу в расцвете лет. «Годзиллы» из чего хочешь делают один-единственный продукт – гербидж-плитку, аккуратные квадратики фекального цвета. Это «что хочешь» – остатки нашей собственной цивилизации. От цехов, ферм, столбов, фабричных труб, котельных, детских садиков, школ, химчисток, парикмахерских после нас остается только площадка, покрытая гэрбидж-плиткой. Вот вам и завершающий этап totalen Krieg[10]. Со слезами отдав честь, отправил я в пасть «годзиллы» последний советский холодильник, проработавший полвека – не чета нынешним однодневкам. Кусок за куском довоенная эпоха превращается в ноль, в белое пятно и tabula rasa.

На этом «нуле» строится новая послевоенная построссийская жизнь – люди как машины, машины как люди, тоже умные и размножаться умеют; растения как дома, и дома как растения. Они растут сами, эти бескрайние парковки, офисные гроздья, супермаркеты, макдоналдсы, стрип-бары, гей-клубы, туристические агентства, высотные дороги-скайвеи, небоскребы-кактусы, по сравнению с которыми вавилонская башня – жалкий сорняк. Одинаковая новая жизнь из саморастущего нанопланта покрывает всю поверхность Земли от Патагонии до Чукотки. Ей будут радоваться умницы-амраши, получившие сертификат молодого профессионала – American Not Russian Professional. А нам дают возможность спокойно вымереть по «естественным причинам». Были и нет, как могикане, динозавры и трилобиты. Потом можно написать, что нас сгубило изменение климата.

И в самом деле, где она – долгая Русская Зима? Где могучий Генерал Мороз, который не только сковывал наши просторы, мешая нам трудиться и приучая нас к лежанию на печке, пьянству и сочинению сказок, но еще губил полчища завоевателей похлеще маршалов Кутузова и Жукова? Нигде. Даже посреди зимы моросит дождик, как в Уэльсе или Новом Южном Уэльсе. Но мы не в Уэльсе, а на полярном Урале. Дождик впитывается наноплантом и небоскребы растут выше, скайвеи дальше...

Что-то я загрустил, как корнет Оболенский. А на самом-то деле последнее время нашему племени откровенно везет. Фортуна, знаете, каким местом повернулась – передним. У нашего вождя завелся свой человечек в администрации дистрикта North Jugra и тот стабильно дает нам подряды на сортировку и вывоз мусора.

А последнюю неделю вообще счастье привалило. Мы разбираем не унылые руины какого-нибудь кирпичного заводика, а работаем в самом настоящем поместье. В западной его части приличная усадьба, похожая на елочную игрушку огромных размеров, сад, бассейн и детская площадка под диамантоидным куполом, прудик с золотыми рыбками, вертолетная площадка – там обитает айтишный инженер высокого уровня. А в восточной части поместья остался дом, обычная хрущевская пятиэтажка. Во время войны «силы свободы» применили здесь боевую плесень и она сожрала всё живое, прежде чем саморазложиться – замечательное, экологически чистое оружие. (И это всего лишь какие-то самореплицирующиеся дендримерные молекулы – тьфу, язык сломаешь.) Так что спим мы не на бетонном полу, а в нормальных пружинных кроватях. Перекусываем не на корточках, а на настоящих табуретках за столом. А во время, свободное от работы, мы не глотаем наркод[11], а читаем письма из прошлой жизни...

Вообще, тонкая натура отличается от грубой тем, что у нее есть возвышенный идеал. Еще на войне я мечтал о том, чтобы наши ракеты «земля-воздух» не раскурочивали врага, а просто меняли у него образ мыслей и пол. Чтоб вместо грозного иностранного летуна, желающего порвать тебя на мелкие кусочки, к нам бы прилетали блондинки вроде Скарлетт Йохансон. Вот пусть они меня и побеждают в ночное время суток.

А на нынешней работе я многажды представлял себе, что стал чем-то вроде огромной губки, которая впитывает в себя всю старую жизнь на вечное сохранение. Все эти песни Майи Кристалинской и Леонида Утесова, фильмы Гайдая, подвиги пионеров-героев, дедовские ордена, переходящие вымпелы ударников труда, почетные грамоты, выданные стахановским дояркам и заслуженным учительницам, письма советских юношей девушкам-комсомолкам. О душе, а не об «этом самом»...

В пять вечера мы оборвали функционирующий коаксиальный кабель. Мы же мастера ломать, рвать, перекусывать. Кто ж мог знать, что возле заброшенного дома проходит работающий кабель. Юнга Васёк, не особо задумываясь (о чем он только думает, онанист прыщавый), перекусил многожильный КП-58 своими самозатачивающимися кусачками. И никто, за исключением трансцендентных существ, не знал, что это коренным образом переменит всю мою жизнь.

Я пошел вдоль кабеля – в нашем племени мои руки отвечали за утилизацию проводов – и где-то в пять часов пятнадцать минут оказался рядом с усадьбой инженера Кривицкого. Именно в этот момент из открытого окна на втором этаже вылетел горестный вопль и компьютерная консоль. Вопль улетел в смутный вечерний воздух, а консоль я поймал, инстинктивно подавшись вперед.

С полминуты из окна доносились неразборчивые слова на повышенных тонах, напоминающие звуки скандала, потом оттуда выглянула худющая девочка. Личико совсем как морковка, а вся как палочник. Есть такое насекомое, я когда-то держал их у себя, целую банку. Если выразиться более элегантно, то девочка была как палка. Воплощенная анорексия.

– Ты, кажется, забыла поесть, – сказал я вместо приветствия.

– Я просто не хочу ничего есть, – ответила «палочка». – Я не хочу жрать их еду. – Акцент у нее был как у всех амрашевских деток, пытающихся говорить по-русски.

– А я хочу, – честно сказал я, ведь мы, «индейцы», никогда не врём. – Я все время хочу кнедлики, бублики, фрикадельки, клецки, патиссоны, круассаны и... Список можно продолжать хоть до завтра.

– Серьезно?

– Правда. Ты что, не видишь, как у меня текут слюнки?

Потом из окна выглянула женщина. При виде меня её растерянное лицо стало строгим и гордым, как у римской матроны.

– Что вы тут делаете? – сказала она без всякого акцента, однако с типичными обертонами строгого рабовладельца.

Да, да, знаю, шабашники, вроде нас, не имеют права подходить к жилым строениям ближе чем на пятьдесят метров. Если бы на нашем месте работали биомехи[12], то им, наоборот, надлежало бы не удаляться от жилья дальше чем на полсотни метров. Они ведь могут повредиться, переохладиться или перегреться, их могут украсть – а они, в отличие от нас, стоят ой как дорого.

– Мы случайно повредили коаксиальный кабель, ведущий к вашей резиденции – честное слово, мы не виноваты, подрядившая нас организация не указала его на плане. Я пытался понять, куда он ведет. Да вот еще это...

Я показал консоль.

– У меня чистые руки. Честно.

И в самом деле, я мыл их только вчера.

– Бросьте это в мусорный бак, – отрезала мадам. – А насчет кабеля не волнуйтесь так – я вызову нашего электрика, он сам все проверит.

– Нет, не выбрось, – из окна снова появилась девочка-палочка. – Это моя любимая консоль. Пусть дядя принесет ее сюда, а я угощу его твоими пирожными.

– Но этот господин совсем не хочет есть.

Какой фальшивый голос был у этой мадам. Но девочка сразу опровергла свою мамашу.

– Он только что сказал, что хочет. Пусть придет сюда, и мы вместе поедим. Пожуем-поболтаем.

На лице женщины выписалось страдание. Ее можно было понять и даже представить себя на ее месте. Богатые тоже плачут, страдают, переживают – это нам, голи перекатной, внушили с помощью бесконечных мыльных сериалов. С одной стороны эта мадам привыкла угождать своему странному ребенку, с другой – я был для нее опасен. Какой-то подонок из низших слоев, наверняка криминальный, скорее всего несущий биологические и информационные вирусы, инфосифилитик, сифоинфилитик. Наверное, еще год назад я застеснялся бы и оставил ее самостоятельно решать проблемы со своим ребенком. Но за этот год моя совесть куда-то подевалась, сдулась, исчахла.

– Эй, давай поднимайся на второй этаж, – знай себе нудила «палочка». – Чего тянешь, что ты там стоишь, как памятник?

– Если вы не возражаете, хозяюшка, я зайду на десять минут. Так, наверное, будет лучше для вашей малышки. И кроме того, мне есть, что сказать ей насчет правильного питания.

На лице женщины обозначился перелом. Душевный перелом.

– Ну хорошо, десять. Я сейчас спущусь и открою вам.

И дверь действительно распахнулась. Чтобы я мог войти, хозяйке пришлось отключать робостража, который уже потянул ко мне свои щупальца.

– Выдохните сюда, пожалуйста.

Я дыхнул в трубку, на ней зажегся зеленый индикатор. Теперь хоть буду знать, что у меня нет туберкулеза и серозного менингита. А вши, надеюсь, не разбегутся – не кони же.

Впрочем, дальше первого этажа мне подняться не дали. Бдительная женщина остановила меня в подсобке около кухни. Ничего такая подсобка, я бы согласился в ней прожить всю оставшуюся жизнь, особенно если будет доступ на кухню – а там картошечка сама чистится, кастрюльки сами по плите скачут на магнитных подушках, а холодильник рассказывает и показывает, какие блюда можно изготовить из всякой снеди, лежащей у него во чреве.

Вбежала девочка-палочка. Даже влетела. Похоже, ее легкое тельце перемещалось под действием сквозняка.

– Гамбургер хочешь?

– Давай вначале твою консоль проверим.

– Да дерьмово она работает, уже неделю. Поэтому я и выбросила ее в окно, когда онлайн вырубился. Папа говорит, что может ее починить, только ему неохота свое время тратить на эту окаменелость.

– Мне охота. Я тоже окаменелость.

Консоль включилась по голосовой команде и начала загружать операционку «Линукс Убунту». Штучка в самом деле антикварная, с корпусом из какого-то золотистого металла и изумрудными кнопками. А неисправность оказалась хиленькой – один из дисковых разделов переполнился. Сто лет неиспользовавшиеся файлы я удалил, файл подкачки уменьшил. Это минут десять у меня заняло.

– Так ты получается круче моего папы, – подытожила «палочка», дотошно проверив работу консоли.

– Я бы этого не сказал. Просто твой папа – человек будущего, а я – вождь одного маленького забытого племени, в котором кроме меня никто уже не числится.

– А где твои перья, вождь?

– Потерял, потому что носил набекрень, как матросы бескозырку. Ладно, я пошел, меня уже бизоны заждались.

– Ты ж голодный, – напомнила девочка. – У нас весь холодильник забит жратвой. А холодильник у нас здоровенный, как шкаф. Даже не понимаю, зачем нам такой холодильник?

– Попробуйте мои жареные колбаски, – вымучила из себя хозяйка, – это баварские охотничьи вурстхен.

Честно говоря, я на эти «вурстхен» набросился как бешенный зверь, с утра же почти не жрамши, у меня на свежем воздухе аппетит зашкаливает. Соблюсти декор уже не получилось. Я, если б представилась возможность, и хозяйку бы сожрал. Пухленькая такая.

– Ты присоединяйся, – переведя дух, сказал я «палочке». – Как звать твое превосходительство?

– Николь. Никки.

Что ж это с именами нынче творится? Куда Маши-Наташи подевались, растаяли что ли как снегурочки вместе с полярными льдами?

– А чего сама не ешь-то? Ты же настоящий гвоздь, Никки. Вырастешь, будешь как вешалка. На тебя тогда пальто будут вешать по ошибке.

– Уже ем, – сказала девочка и откусила от колбаски под восхищенные взгляды своей мамаши, потом еще и еще. – А я не хотела есть, потому что мир – ужасен. Он – противный!

– И плевать на мир. Чего о нем думать? Он-то про нас не думает. А чем он тебе ужасен?

И она рассказала про какого-то белого медвежонка из зоопарка, у которого слишком маленький бассейн и который никогда уже не сможет увидеть свою ледовую родину, потому что все льды растаяли.

– Медвежонок! Мне бы на место этого млекопитающего. Уж он то, не беспокойся, трескает за милую душу.

– Доктор сказал, что у некоторых детей обостренное чувство справедливости, – добавила женщина, – и они могут высказать протест только одним образом – прекратить есть, чтобы досадить своим родителям, которые для них часть этого несправедливого мира.

– Когда я досаждал своим родителям, то съедал все сладкое из буфета, – сказал я. – Спасибо, мне пора. А то бизоны действительно заждались и уже начали острить рога... Знаете, барыня-сударыня, о несправедливости Николь могла узнать только от вас. Не надо портить жизнь ребенку.

2. Гараж офисного типа

Вечер прошел неплохо, учитывая, что бригадир Иван Магометович дал только пару затрещин Ваське. Я для молодого быковатого Ивана Магометовича проходил под грифом «чудачок в пенсне» и он как-то меня сторонился. Если бы я был такой же быковатый и жлобоватый, как он, только пожилой, то получил бы статус «бати» со всеми вытекающим позитивными последствиями. Но и «чудачком» быть ничего.

Ночевали мы в заброшенной гостиной, на отличных матрасах под старыми пальто, пахнущими бабушкиным нафталином. Наладили даже печурку для полного комфорта. Васёк смастерил ее из двух вёдер и канализационного сифона.

Кастрюлю картошки наварили – она возле дома росла; стало быть, какие-то бомжи сажали ее весной. От них только пятна крови на стенах остались. Это, стало быть, доблестные виджилянты постарались, очистили прекрасный новый мир от никому не нужных зверолюдей. (Виджилянты косят под «комитеты бдительных»[13] с американского Дикого Запада, но это скорее «хашар» времен монгольского нашествия. Хитроумные завоеватели тогда использовали толпу из местных жителей. Хочешь жить – убивай своих. Хашар привыкал делать фарш из своих и уже находил в этом удовольствие.)

Бригадир ночевал в соседней комнате со своей дульсинеей, но, видно, от нее было толку мало – девятый месяц беременности. В полночь бригадир вышел на крыльцо – сердито, судя по топоту кирзачей. Слышно было, как с трудом заводится движок антикварного ЗИЛа. Добрый молодец Магометыч поехал искать любовь и ласку на трассе. А дульсинея еще через часок потихоньку разбудила меня и предложила разделить ложе.

– Ты, Сеня, не такой беспокойный, как Иван, – пояснила она. – Он вообще зверюга в постели. Закусит удила и фиг угомонится.

– Ты чего, Маринка, ерундой заставляешь заниматься, у тебя девятый же месяц.

– Десятый уже. Мне рожать пора, через неделю сынок его такой здоровый будет, сущие бес на семь кило – меня разорвёт, когда вылезать будет.

– Раз такое дело, пособить можно. Стой, а от Ивана неприятностей не будет?

– Он раньше восьми не заявится. До той стервы, к которой он катается, – два часа езды в одну сторону, зато денег не берёт.

Вообще-то Маринку в бригаду привел я. Она на черном рынке своим худосочным телом торговала. В смысле, предлагала зачинать естественным путем, in vivo, и в матке ее выращивать эмбрионов – тех самых, трехнедельных, чьи клетки используются для лечения старых пердунов. Но тоща и грязна была Марина настолько, что все ею брезговали. Включая меня. Я тогда еще рассчитывал к своей супруге вернуться, морально чистым, так сказать. Когда я Маринку привел, то Магометович чуть нас обоих не побил, но потом все-таки взял её на вакантную позицию поварихи. Там она покрылась жирком, из тощей и шершавой стала гладкой, тугой и пошла на повышение – прямо в объятия командора...

Отдохнул я с Маринкой, повыгонял «беса» наружу. А она такая налитая, сисястая. Я даже пожалел, что не сошелся с ней десять месяцев назад – мог бы уловить перспективу. По сути, уже тогда не было никаких шансов вернуться к супружнице «со щитом», то есть при деньгах; каждый месяц только удалял меня от семьи, и фигурально, и буквально. Стадо парнокопытных, к которому относился и я, в поисках корма откочевывала все дальше к северо-востоку, где было меньше смертоносной конкуренции – в оттаивающие заполярные края, которые сейчас активно застраивались. Скайвеи, наноплантовые башни, супермаркеты-геодезики из алмазоидной пленки – эти конструкции пронзали опорами размякшую тундру, скрывая под собой обломки советских поселений.

Оказались мы в итоге в Свободном государстве Jugra, привольно раскинувшемся от северного Урала к побережьям свинцового Баренцева и зеленоватого Карского моря. Здесь во времена оные служил полковником ПВО мой дед, который в 1956 завалил американский бомбардировщик – из тех, что повадились летать в район Свердловска. Как-то прочитал на обрывке съедобной «чьюинг-пэйпер», что вдова сбитого пилота ищет убийцу своего мужа или его прямого потомка, чтобы вчинить ему многомиллионный иск. Но а пока что, моя жена прислала мне письмецо, дескать, нашла другого. Он – бизнесмен, настоящий средний класс, занимается «обесфекаливанием» туалетных кабинок... И насос для «обесфекаливания» у него собственный. Так что, по совести, я мог только порадоваться за свою супружницу и за своего сынка, который обзавелся таким крутым папой...

Оторвавшись от Маринки, я вернулся в гостиную, чтобы не повстречаться на заре со зверем-бригадиром. Покемарил пару часиков – во сне этом я почему-то сидел у Маринки в животе, в тепле, в уюте – а потом некто кинул камешек в окно. От этого звяка один я проснулся, у меня сон никакой, чуткий. Вышел во двор с кочергой для самообороны и увидал не какого-то хулигана, а господина софтверного инженера Кривицкого. Его «Хонда-Бужумбура» смотрелась каким-то неестественно выпуклым сиреневым пятном на фоне серой и будто бы плоской хрущевки.

– У вас все в порядке? – спросил я, потихоньку превратив кочергу в неопознанный летающий объект. – Как крошка Николь?

– У нас в порядке, – преодолев некоторое замешательство, сказал господин инженер. – Никки еще раз отлично поела вечером. Мы просто счастливы... Извините, а у вас все в порядке?

– Елки, да лучше не бывает. Приятно хоть раз в десять лет сделать что-нибудь осмысленное. Вдобавок наелся до отвала, нашел рулон туалетной бумаги и даже побывал на приеме у мадам. Переключите ракурс, господин инженер, для нашего пространства у меня житуха – хай-фай.

– А как с пространством общечеловеческим?

– Мистер дорогой, давайте не будем о грустном, в мире общечеловеческом я не присутствую, также как жуки, червяки и прочие сапрофиты. В порядке самоутешения я мысленно говорю себе, что жуки, червяки – это, в сущности, падшие ангелы, которые несли во Вселенной великий и могучий код ДНК задолго до этих высочек питекантропов.

– Я о другом, – сказал Кривицкий тоном очень занятого профессионала, – вы когда-то работали в ай-ти-сфере?

– Работал, – с законной гордостью отозвался я. – Только по сравнению с нынешней работой я бы назвал это активным отдыхом. Помнится, весь день проводишь на мягком стуле, на тебя дружески смотрит экран компьютера, ты культурно играешь в «Цивилизацию», а это вам не какая-нибудь стрелялка для спрямления извилин. В комнате тепло, светло, сухо, вокруг все умытые, с чистыми ногтями, у секретарши – кофе в кофейничке и сахара бери, сколько хочешь. То есть, вы меня не слушайте, воспоминания – сладки, если в наличии нет других сладостей.

Кривицкий поморщился, видимо инструктора по фитнесу запретили ему есть сладкое.

– А хотели бы снова вернуться в профессию?

– Да, я много чего хочу. И в самых сладких снах мои мечты сбываются.

– Размер примитивного типа long в языке Java? – спросил он.

– 64 бита.

– Метод equals сравнивает объекты или ссылки на объект?

– Если его не переопределить, то объекты, ваше технопревосходительство.

– Что необходимо сделать, чтобы две функции не мешали друг другу при доступе к объекту.

– Использовать модификатор synchronized для метода доступа.

– Как создать сортируемый набор объектов?

– Применить какую-нибудь реализацию интерфейса set, например HashSet.

– Ладно, садитесь в машину.

Тут я понял, что Фортуна дает мне шанс, хотя, как женщина, не будет особенно заботиться о том, чтобы я его использовал.

– Простите, я не одет, – смущенно залепетал я, всё еще не решаясь выйти из привычного русла.

– Садитесь, садитесь, – проявил настойчивость инженер Кривицкий. – Мы едем к работодателю. Моя жена подобрала для вас необходимые вещи, лет пять назад я был в той же комплекции, что и вы.

Что ж, «свет не клином сошелся на одном корабле, дай, хозяин, расчет».

У Кривицкого в машине и одноразовая бритва нашлась (типа стикера, прилепил – отодрал щетину), и ножнички, выгрызающие сотнями лезвий многолетнюю грязь из-под ногтей, и могучий дезодорант, который бы кучу фекалий заставил благоухать, как розовый куст. И кофейник тут, и тостер – просто жизненное пространство на колесах. А еще у него в машине голографический телевизор, дикторша будто в соседнем кресле сидит, на Кривицкого ласково смотрит, да еще и по имени его называет. Понятно, что это бортовой компьютер свои усовершенствования в передачу вносит, но всё равно впечатляет. А потом дикторша ко мне полуобернулась и тоже по имени назвала. Нежно так, хотя и с иностранным акцентом: «Саймон Иваноувич». Я аж подпрыгнул, но потом сообразил, что борт-компьютер мой ID-чип просканировал.

– Улыбайтесь поменьше, – посоветовал мне инженер, – такие зубы, как у вас, в общечеловеческом пространстве не носят.

– Улыбаться поменьше – это нетрудно. Я теперь грустить буду, вы меня так расстроили.

– И поменьше рассказывайте о себе. В предварительном разговоре я представил вас работодателю, как личность, пострадавшую от прежнего режима и временно потерявшую трудоспособность. Чтобы от вас не потребовали сертификата.

– Пострадавший от прежнего режима? Неужели вы представили меня растлителем малолетних?

– Я ценю ваше чувство юмора, Семен Иванович, но постарайтесь сейчас сосредоточиться на самом главном.

А вот уже и приехали. Очень мне не хотелось из лимузина выходить, Кривицкий меня чуть ли не за шиворот в автомастерскую втащил. И тут же растаял, словно привидение поутру, чтобы не портить свой портрет таким обрамлением, как я. Тут я могу его понять, не будем требовать от людей невозможного.

Пять лет назад автомастерские еще были полны дядек в грязных спецовках, полнились штабелями шин и прочими деталями, сваленными на пол около обшарпанных стен. А сейчас это фактически офис. Руки сотрудников бегают по виртуальным клавиатурам, глаза скользят по виртуальным экранам; между полом и потолком крутятся-вертятся голографические модели машин; за прозрачными стенами офиса, в производственном помещении, орудуют гибкие манипуляторы, похожие на собрание змей. Они собирают или совершенствуют автомобили на индивидуальный вкус.

Меня как обухом стукнули – стою, боюсь, как и в тот день, когда впервые увидел дубину с гвоздями, которую применял Иван Магометович для обороны от конкурентов. Как не боятся, я же пять лет дикарем прожил, на кулаке спал, на пеньке сидел, под забор ходил, как по малой, так и по большой нужде.

Хозяин мастерской не подал виду, что я ему напоминаю бомжа, и будто не обратил внимания на персональные данные, которые сканер считал с ID-чипа, вживленного полицией в тонкие кости около моего глаза. Хотя там было указано мое «постоянное место жительство» в деревне под названием... назовем ее Засранкино для благозвучности. Но было видно, что Кривицкий для этого мужика – авторитет.

Блин, я и на стуле-то разучился сидеть, все же больше на корточках у стены. А тут не просто стул, но интеллектуальное седалище, мудро взаимодействующее с моей задницей и спиной. Интерфейс, как у компьютера. Не так запрограммировал этот стул и сразу полетел вверх тормашками.

Я весь вспотел, пока садился, а вдобавок мне на нос опустились очки виртуального обозрения. Я стал ошалело мигать, как дикий степной гунн, попавший во дворец китайского императора. За те пять лет, что я выпал из айтишной темы, виртуальные клавиатуры и экраны превратились из дива дивного, выставленного на выставке, в заурядное дело. К концам моих пальцев сразу «прилипло» десяток виртуальных окон, хуже соплей. Я еще чувствую, что все сотрудники наблюдают за моими трепыханиями, хихикают. Но тут милосердный Ахурамазда послал кафе-тайм и сотрудники мигом «вознеслись». Над нами как раз проплыл воздухоплавательный общепит, здоровенный цеппелин, спустивший трубу лифта... Мне наконец удалось отлепить виртуальные экраны от своих пальцев и разобраться с механикой современного программирования.

Создатели современных инструментов программирования добились не только зрительного представления математических объектов, но и тактильного – их можно было щупать, толкать, вращать. К концу перерыва мне это даже понравилось – если операторы и операнды не могли сойтись вместе, то они просто вылетали из моих рук, если могли – то мигом слипались. Построение программного кода нынче было веселым занятием и напоминало игру Лего.

Лифт воздушного ресторана спустил коллег обратно и они, заметив, что мое обалдение прошло, мигом обступили меня и стали несколько заунывно поздравлять со вхождением в team. Про то, что я «жертва прежнего режима», их начальник уже растрындел, и мне осталось только важно надувать щеки, когда мне рассказывали, как я страдал. Пока исполнялся этот ритуал, я по большей части рассматривал баб. Женщины в наши допотопные времена как-то лучше были, нежнее, с замечательными выпуклостями. А эти нынешние амрашки – в плечах шире, чем я; задницы плоские, тазы узкие, движения резкие, голоса металлические, «излучают динамизм и оптимизм». Такой, с позволения сказать «бабе», родить ребеночка так же сложно, как и кофейнику. Для этого дела теперь применяются мамы-суррогатницы из аборигенского населения. А на мужиков вообще лучше не смотреть, вдруг как ответят долгим пристальным взглядом. Все амраши находятся в диапазоне от метросексуалов до чистых педиков. Ни одной морщины, губы пухлые, красные – срамота, обеспеченная пластиковыми имплантами и зародышевыми клетками нерожденных младенцев...

Начальник нагрузил меня заданием – научить автомобиль ехать туда, куда хочет водитель. Это нынче вполне осуществимо. Сенсоры считывают небольшое напряжение мышц, сопутствующее мыслям, далее интерфейсы сканируют аналоговые данные, цифруют их – еще немного повозиться над вызовом стандартных библиотечных функций и рулевая часть начинает откликаться!

К концу рабочего дня я настолько был в теме, что стал усиленно размышлять, как буду развлекаться вечером. Для начала деньжат стрельну до получки у кого-нибудь, потом махну на такси в центр города, дальше ресторан, дискотека, бордель. Или наоборот: бордель, дискотека, ресторан. Вообще я не такой, не любитель таскаться по «сковородкам» и бардакам, но сейчас это просто необходимо для восстановления самоуважения...

На одном из экранов вместо математического объекта появилось изображение человека в симптоматичном котелке и сразу запахло неприятностями.

– Будем знакомы, Семен Иванович, – сказал этот тип. – Я – интроспектор Бахман. А вы, если не ошибаюсь, господин Зимнер.

Век бы тебя не видеть, и то бы не соскучился. То, что он обратился ко мне «по старинке», с отчеством, мне уже не понравилось. Намек на что-то. И это не какая-то тупая программа, а, похоже, искин[14]...

– Это вы так произносите слово «инспектор»? Отстал я от жизни, пока реабилитировался от страдательной жизни при прежнем режиме.

– Вы не страдали от прежнего режима, – строго сказал интроспектор.

Он это знает и я это знаю. Ну, не страдал я, не страдал. Хотя думал, что страдаю. Думал, что начальство меня недооценивает. А сам сидел в чистом офисе, каждый сорок пять минут перекур, кофейку попить или лясы поточить.

– Почему это я не страдал? Что я рыжий, что ли? – Черт, что за лексикон у меня, артельный. – И почему я сегодня не имею право работать и зарабатывать на жизнь для себя и своей семьи, господин Бахман?

– Имеете, господин Зимнер. Однако, согласно акту «О восстановлении свободы на территории бывшей Российской Федерации», для работы в отраслях высоких технологий вы должны или иметь гражданский сертификат, такой как American Not Russian Certified Professional, или же находится на социальной реабилитации, параграфы 12 и 13. Вы не подпадаете ни под один параграф данного акта, я уже получил сведения о вас из базы данных Комитета Защиты Свободы. Таким образом, будучи задействованы в высокотехнологических отраслях, вы потенциально представляете угрозу гражданским свободам.

Ясно, имею право получить по шее в любое удобное для Комитета время.

– А почему я не представляю угрозу свободам в низкотехнологических отраслях?

– Почему не представляете? Представляете. Однако размер потенциальной опасности не сопоставим.

Мой вопрос не поставил интроспектора в тупик. Это точно искин, не думает вовсе, сразу отвечает, и мимика у него не дубовая.

– А насколько ваша потенциальная опасность близка к реальной?

– В вашем случае опасность действий, угрожающих свободе, оцениваются с высокой вероятностью в 28 пунктов. И если положить руку на сердце, товарищ Зимнер, разве вы не были преданным бойцом прежнего режима?

Повалять что ли дурака, хотя вряд ли это поможет.

– Это как?

– Из армии прежнего режима вы не дезертировали до самого последнего дня его существования. Наоборот, в нашем распоряжении имеется ваш послужной список, и некоторые его пункты свидетельствуют о вашем участии в военных преступлениях.

Этот фигов интроспектор явно что-то накопал на меня. Обидно! Если бы я не полез в «сферу высоких технологий», то даже искусственному интеллекту все эти «военные преступления» были бы до фени.

– Во даете. Вам что, только дезертиры и мародеры нужны? Как это зенитчики могут участвовать в военных преступлениях, вы чего? Преступления – это когда делаешь что-нибудь плохое безобидному человеку, а мы стреляли по вражеским самолетам и вертушкам, которые лупили ракетами и умными бомбами. Это такие большие конфеты с шариково-спиральной начинкой. И, когда шарики оказывались у нас в брюхе, а спиральки в голове, то нам становилось очень не по себе.

– Вы что, господин Зимнер, так до сих пор ничего не поняли? Это были не вражеские, а дружеские летательные аппараты, потому что они несли вам свободу. Разве не знаете, что отважные диссиденты выходили в это время на демонстрации под лозунгами «Больше бомб!». А когда вы сбивали самолеты и вертолеты, то погибали пилоты, молодые мужчины и женщины, выполняющие свой долг. Вы были таким же столпом режима, как и ваш дед.

– А если мы сбивали дроны[15]? Они тоже были молодыми?

– Это наносило большой ущерб силам свободы. Вы ничего не осознали ни во время войны – а ведь могли бы и вводить неверные целеуказатели в систему управления ПЗРК – ни после. Вы даже не попробовали раскаяться и пройти курс морального очищения, после которого вас бы допустили к экзаменам на получение гражданского сертификата.

Я понял, что больше не могу, достал меня этот искин. Может, это вообще не искин, а реальный немец-перец в онлайне, уж больно нравится ему издеваться, просто тащится. Не раздражение, а тяжесть заполнила мою голову, липкая сонливость стала склеивать веки.

– Что теперь, герр оберштурмбанфюрер? Газенваген?

– Не хамите, иначе против вас будет еще выдвинуто обвинение в диффамации. Сейчас вы должны немедленно покинуть это рабочее место. В ближайшее время мы найдем вас и вам скорее всего будут предъявлены обвинения по сознательному обману работодателя. И я не исключаю, что Комитет Защиты Свободы соберет достаточные улики и привлечет вас к ответственности за военные преступления. Кроме того, вам грозит иск от ассоциации «Вдовы демократии» – о возмещении морального ущерба, нанесенного вашим дедом, полковником советского ПВО, в 1956. Учитывая деяния вашего дедушки вы, можно сказать, потомственный враг свободы. Кстати, в 1943 ваш дед, будучи юным сталинцем, зверски убил гранатой трех деятелей украинского национально-правозащитного движения. Так что, возможно, вам придется отвечать по еще одному исковому заявлению... До свиданья, господин Зимнер. Не забудьте вернуть на место очки виртуального обозрения и сдайте чип-пропуск робогарду у входа.

Если ты искин, Бахман, да будешь ты поделен на ноль и заживо пожран вирусным кодом. Если ты человек, Бахман, то очень надеюсь, что мой дед уничтожил и твоего дедушку-фашиста гранатой так же, как тех трех бандеровцев.

Я встал и пошел по коридору к наружным дверям. Стены с экранами-обоями окрасились подводной голубизной, я как будто тонул в океанских глубинах. Ни ног, ни тела я почти не чувствовал, будто и в самом деле на меня действовала сила Архимеда. Наконец я набрался мужества и остановился, чтобы попить кофе на дармака из автомата, почему бы не словить последние удовольствия этого мира. Мимо прошествовали бывшие сослуживцы, никто из них даже не оглянулся на меня. Они уже всё знали о том, что я не пострадал от старорежимной деспотии – ни как педик, ни как защитник животных и прочих тварей.

– Ах, черт, пиджачок забыл.

Дареный пиджак – это единственный прок от всей этой истории. Да меня грудная жаба заест, если я брошу его здесь. Я просто угасну, как Добролюбов. Этот пиджак мне уже дорог, как люлька Тарасу Бульбе.

Я вернулся в комнату за пиджаком, который висел на человекоподобной вешалке в углу.

Вышел на улицу, если можно назвать улицей полупрозрачную эстакаду. Свежий ветер нес стаи рекламных пузырей, один из них завертелся вокруг меня, нашептывая: «Ты устал, быстро несущееся время крадет удовольствия. Женщина быстрого изготовления всегда готова любить тебя. В сухом виде она легко помещается в карман...» Я машинально сунул руку в карман. Там лежала горстка пластиковых монет и USB-ключ. Тот, что годится для доступа к автомобильным компьютерам. Это – не мое. И пиджак, стало быть, не мой, но очень похожий на тот пиджак, что подарил мне инженер Кривицкий. Тьфу ты! Я, получается, одежку перепутал. Для меня все эти современные пиджаки без пуговиц из никогда не мнущейся материи – все на одно лицо. Точно-точно, на вешалках два пиджака висели. Один – мой, другой – похожий на мой. И этот «похожий» сейчас на мне. Если бы интроспектор не грузил меня по-черному, то ничего бы такого не случилось. Но ведь я и вернуться назад не могу, сдал ведь чип-пропуск. А если и вернусь, то меня могут запросто повязать за воровство, там все сейчас против меня. Значит, надо оставить себе чужой пиджак... Но и это опасно, опять-таки кража получается. Нынче даже за мелкую кражу карают по всей строгости, а не так как в старорежимные времена. Могут и пожизненный срок впаять – в клетку сунуть, а там заключенный через пару лет сходит с ума и его законно подвергают эвтаназии, «хороший индеец – мертвый индеец». Тарас Бульба, хоть и пожертвовал жизнью ради люльки, но он хотя бы её не перепутал с чужой...

Мимо меня проходил «общественный транспорт» – мусороуборочная робомашина притормозила возле здания и загрузила баки. В одном из них уже был я.

3. Криминальные лохи

– Вали отсюда, – сказал Иван Магометович. – В одной реке нельзя дважды искупнуться.

Он таки помнит мои изречения, хотя и в извращенной форме.

– Нельзя дважды войти в одну реку, – вежливо поправил я шефа и предложил. – Давай будем считать нашу артельную жизнь озером или лужей.

– Все равно отваливай, пока не схлопотал. Я на твое место другого уже взял, молодого специалиста, способного, гибкого, но без твоей зауми. Денег не будет требовать. А зачем ему много денег? Пусть поработает за макароны и колбасу, ведь главное, чтобы стимул был, – увлекшись рассказом о современных методах управления, Иван Магометович утратил характерные рычащие интонации; голос его приобрел мелодичные пиаровские нотки.

Не зря все-таки pr-менеджеры просиживают штаны и придумывают методы. Если работнику гарантировать сто тысяч в месяц, он быстро отучится работать, а если ему не гарантировать даже куска колбасы, то он будет гореть на работе. Хотя колбаса Ивана Магометовича – это на самом деле корм для свиней, который получается из какашек методом переставления молекул на механохимических фабриках.

– А не заболеет твой специалист от употреблени гов... то есть колбасы в пищу?

– Заболеет, вылечим, у меня ветеринар знакомый есть. Разве собака сильно отличается от человека?

– Я тоже считаю, что собака совсем не отличается от такого человека, а если и отличается, то в лучшую сторону.

Иван Магометович вдруг сообразил, что я заговариваю ему зубы.

– А ну, отваливай, Семен, а то и впрямь вмажу.

– Вещи забрать можно? – смиренно попросил я.

– Нет у тебя тут никаких вещей. Ты мне должен остался. Будешь еще приставать, получишь по рогам в порядке возврата долгов.

Я не стал испытывать судьбу и быстро ретировался, как принц Евгений Савойский при явном превосходстве вражеской артиллерии. А в условиях дикого капитализма кулаки Магометыча поядренее многих ядер будут. Может, он насчет измены его подруги боевой что-то пронюхал. Или почувствовал. Настоящий вождь всегда всё чувствует нутром.

– Прощай, Сидящий Бык, у тебя продолжается испытание властью, – сказал я напоследок, – Я ухожу к духам предков. Не пускай дым из ноздрей, пока я не удалюсь на достаточное расстояние. Отдай мой вампум и мои мокасины лучшему воину племени.

Сальдо оказалось неутешительным. В результате «повышения по службе» я остался даже без сапог и ватника. Но не мог же я господину инженеру вчера утром сказать: «Погоди немного, я пока соберу свои манатки». А потом еще с мешком смрадного шмотья полез бы к нему в лимузин... Теперь у меня одна дорога – на городскую свалку. Там тоже работает несколько артелей, не считая диких собирателей. В артель могут не принять, у них там менеджер по персоналу работает лучше, чем в иных корпорациях, а дикие собиратели долго не живут. Артельщики просто уничтожают своих диких собратьев, как кроманьонцы уничтожали неандертальцев, потому что те снижали им норму прибыли. Совпадает даже момент каннибализма. Правда кроманьонцы напрямую ели неандертальцев, а артельщики перерабатывают диких собирателей на механохимических мусороперерабатывающих фабриках в корм для свиней, а употребляют уже ветчину и бекон, получившиеся из свиней...

До свалки топать километров пятнадцать, да еще под дождем, в дареных полуботиночках. Осень. Осень жизни. Осень мира. Надо благодарно принимать. Вот муть. Я, как облетевший лист, который не нужен дереву, потому что скоро зима. А весной появятся новые листья. Утешает? Не очень. У меня тоже были времена ничего, особенно до войны. Дом, теплый сортир, любящая жена (ну, это я слегка преувеличиваю). Сынок Егорушка звал именно меня, а не какого-то дядю, папой. А я еще гневил небеса, жаловался. Жизнь была нормальней некуда: разнообразные хобби, интересная высокооплачиваемая работа (это я немного преувеличиваю). У меня даже любовница была. Это, впрочем, я тоже гиперболизирую. Во всяком случае Люба Виноградова была не только моей непосредственной начальницей, но и девушкой что надо. Поэтому я был без ума от нее. Разглядывая ее фотки, я мысленно раздевал и одевал ее, мысленно спасал ее из огня и воды, мысленно катался с ней на лыжах в Куршевеле и на «колбасе» в Анталье. Естественно тоже мысленно. Более того, у меня была кукла по имени Люба, маленькая такая, таскал ее в портфеле, потихоньку доставал её и разговаривал о том о сём (Разве я извращенец, учитывая какие куклы нынче в ходу, с гениталиями в полный рост, с подогревом, с позами из Камасутры?). Увы, мои чувства к госпоже Виноградовой не имели никакой «положительной обратной связи». Я, когда окончательно понял, что никак не достучусь до ее каменного сердца и до ее электронно-вычислительной головы, уволился с той работы и женился на первой встречной, то есть на жене своей, то есть уже не моей. Люба Виноградова никогда не ждала меня, а жена не дождалась, вернее не дождется...

– Стой, – меня окликал юнга Васек, – Семен Иванович, замри.

Вот надоеда, такие воспоминания оборвал.

– Послушай, отрок, ты вместе со всей артелью «Напрасный труд» уже в моем прошлом, страница перевернута. Кроме того, у тебя еще не кончился рабочий день. Ты на плохом счету и менеджмент сомневается в твоем карьерном росте. Старшим помощником младшего дворника ты станешь только через полвека, когда волны мирового океана уже сомкнутся над последними атлантами.

– Магометыч поставил надо мной шефом какого-то педика, – с мучением в голосе пожаловался Василий.

– В этом нет ничего невероятного, если педики сейчас составляют половину населения. Педиком быть выгодно – получишь грант, как борец за свободу в половой сфере, и пенсию, как жертва прежнего режима.

– Этот попка всё время кого-то цитирует, Карнеги и этого еще... своих-то мозгов нет.

– Свои мозги потребляют сорок процентов всей энергии, поступающей в тело. Если при этом они не выдают ничего гениального, то непонятно, зачем они нам.

Васька хитро так, по-деревенски, улыбнулся и подмигнул мне.

– Семен, я видел, как за тобой приезжал мужик в сиреневом лимузине. Ты, в натуре, влез в кабину, и вы уехали в сторону города.

– Как влез, так и вылез. Тоже в натуре. Обратно возвращался на мусоровозке. Тоже своего рода лимузин, только не для людей, а для гнилой рыбы и прочей тухлятины.

– По нулям, что ли, Семен Иванович?

– Я – оптимист. В твердом остатке не круглый ноль, а ноль целых хрен десятых. Вот пиджачком разжился, надеюсь, что он мне идет. – Я смахнул с лацкана рыбий хвост, оставшийся со времени путешествия на мусоровозке. – В кармане мелочь бренчит. На пиво один раз хватит.

– Мне кажется, ты что-то недоговариваешь. – Васек оказался неожиданно цепким, во время работы я за ним такого не замечал. – Может, ты еще чего там надыбал? Я бы на твоем месте не зевал.

– Это что, допрос? Тогда надо мне свет в глаза пустить и встать за моей спиной. Хорошо, отвечаю – в кармане пиджака нашелся еще USB-ключ для автомобильных компьютеров.

– Он подходит для всех борт-компьютеров?

– Не для всех, а только для тех, которые выехали из автомастерской, где я чуть было не получил работу. И только до той поры, пока владелец не сменит код доступа – с начального на свой.

– Это что, мало? – с интеллектуальным превосходством в голосе сказал юноша Василий. – С таким ключом можно охотиться на все машины, которые выкатываются из твоей автомастерской. С ним можно нападать и курочить. Курочить и нападать.

– А по попе ремнем? Встань в угол, плохой мальчик. И вообще уже слышали это, «тварь я дрожащая или право имею». Но понимаешь, Василий, еще неизвестно, кто на кого охотиться будет. На твое предложение открыть дверь и впустить тебя в салон автомобиля – чтобы ты мог поковыряться в его борт-компьютере – амраш ответит выстрелом в пузо из крупного калибра. Мы же для них, как индейцы сто лет назад. Они нас, кстати, индейцами и называют, промеж себя, не в газетах.

– Да знаю-знаю, – нетерпеливо отозвался Васек. – Только ничего я им предлагать не стану, не дождутся. Смотри, чего у меня есть.

У Васьки был «нанослиппер». Где он его нашел, пес знает. Эту штуку иногда применят при строительных работах, когда одну поверхность надо сделать абсолютно скользкой и протащить по ней какую-нибудь другую поверхность. Одной своей стороной нанослиппер намертво цепляется к подложке, другая состоит из молекулярной структуры, которая максимально прикрыта электронной «шубой» и отталкивает все инородное. В итоге получается идеальное скольжение.

– Где взял?

– Где-где, на бороде. Надо спрашивать не «где взял», а «где намажем». Намажем где надо, автомобиль вылетит с трассы. Пока приедет полиция, мы его полностью обчистим, борт-компьютер вытащим и еще чего-нибудь там. Будет у нас доступ к сети, куча информации.

– Красиво жить захотел, интернет-хрентырнет, мечта мозги застила. А если полиция быстро приедет? А если нас фиксанут камеры наблюдения? А если водитель, неровен час, башкой стукнется и откинет копыта? Нам ведь тогда светит «вышка», господа присяжные с радостью затянут петли у нас на шее.

– Да я хочу жить по-человечески, – сказал Васек неожиданно зло, – хочу быть панком, хиппи, на «сковородку» ходить, пиво пить, девчонку хочу, тоненькую, с длинными ножками, а не какую-нибудь стокиловую повариху, у которой попа на коленках. Я, кстати, не в мусорном ведре родился. У меня, кстати, все было в ажуре, пока папаня-майор не склеил ласты на этой сраной войне. Плейеры, гаджеты и прочая фигня, всё было. Ладно, давай дуй отсюда, скатертью дорога. Первый раз вижу чела, который сам, да еще радостно, движется на кладбище под названием «большая местная свалка». Тебя же там и похоронят среди картофельных очистков, а затем механохимическая фабрика переработает тебя вместе с остальным дерьмом на корм свиньям.

И тут выяснилось, что Васек пробил мою оборону, оборону моей добродетели. Добродетель она ведь для сытых и довольных, которые стоят выше крысиных схваток. Если бы Васька остался бы таким же му-му, как и прежде, то я ни за что не подался бы в криминал.

– Попа ему на коленках не нравится. Что ты понимаешь, щенок. Если попа хорошая, то не важно, где она находится. У «поварихи стокиловой», между прочим, и душа не хуже, чем попа... Ладно, уговорил, только потом не жалуйся. Я запомнил несколько машин, которые завтра утром будут забраны из мастерской. В любом случае они проедут мимо заброшенного кирпичного завода, сворачивать там негде. Мы с Магометычем на этом заводе мусор сортировали еще до того, как ты в артели появился. Похоже, на тех развалинах нет никаких камер наблюдения, разве что дрон какой-нибудь сверху пролетит.

Васька исполнил что-то вроде хип-хопа, он просто сиял, он уже был там, в светлом будущем, с девушками и пивом. Глупый мальчуган, которому убили отца и уморили мать ради торжества красивых отвлеченных слов; он стал несчастным после победы «добра», поэтому его неловко начавшаяся жизнь никого не интересовала. И этого врожденного неудачника я взял в напарники.

– Семен Иванович, пошли назад, переночуешь в бригаде. Магометычу скажем, что на днях будут бабки, рассчитаешься за хлопоты.

Удивительно, но Магометыч в самом деле пустил меня на ночлег, когда Васька с ним пошептался. Видно, придется теперь делиться выручкой. И утром бригадир подбросил нас до трассы, откуда оставалось только пару километров до кирпичного завода на великах проехать.

Первый луч солнца «зажег» верхушку наноплантовой Башни Демократии – такие теперь в каждом городе стоят, в том числе и в Джугра-сити, издалека видно. Над небоскребом «включилось» облако из нанодисплеев и стало показывать свежие новости, перемежаемые социальной рекламой. «Женщина чувствует всё лучше. Перемена пола – нанохирургически, без отрыва от работы. Сегодня модно быть ТРАНСЕКСИ».

Мы остановились. Через дорогу был пустырь, метров через триста большой мебельный склад, сзади – развалины кирпичного завода. Пора надевать вязаные шапочки с дырочками для глаз.

Я залег в мертвом кустарнике, облепленном серыми хлопьями техноплесени, передо мной на дороге суетился юркий Васек.

Я задумался о превратностях судьбы – это у меня часто бывает – и едва не пропустил шум мотора, современные газотурбинные движки довольно тихие.

– Вась, прячься, они через десять секунд будут здесь.

– Еще чуток.

– Не переборщи, иначе эта машина улетит с трассы как ракета. Ищи ее потом, свищи.

Я наконец поймал Васька за полу и стащил с дороги.

Вовремя. Мимо нас метеором пронесся бочкообразный «форд», просыпав на наши головы всякий сор. И ничего.

– Это твой нанослиппер так работает? Намажь им задницу, мальчик, чтобы меньше ерзать на горшке.

– У него период структуризации – до пяти минут, – весомо отозвался Василий.

Через пять минут мимо нас безболезненно пронеслась еще машина.

– Мне кажется, Василий, фокус не удался. Ты спёр не то и не там, это ж какая-то косметическая струйка для метросексуалов. Но все к лучшему в лучшем из миров. Мы пока поживем на свободе, и ты научишься воровать, советую найти себе опытного наставника...

И тут – прямо над нашими головами пролетает туша престижного «порше» и врезается в старорежимную кирпичную кладку. Бешено крутящиеся задние колеса повисли над ямой, мощный бампер наполовину искрошил стену. Дело в том, что амраши в наших краях предпочитают тяжелые автомобили – на случай теракта или гипотетической партизанской атаки, или просто для устрашения «индейцев».

– Ух ты, – свистнул Васек. Зрачки его были расширены, словно он увидел чудо-чудное, диво-дивное.

В самом деле, у нас получилось! Мы завалили вепря дикого, льва немейского, быка критского, воплощенного в пятистах лошадиных силах и четырех полноприводных колесах.

– Действуй, Семен Иваныч, полиция уже едет.

Я рванулся к правому борту машины и с размаху засадил кирпичом в стекло. Хоть хны. Непрошибаемое. Васька загорячился и, подхватив кусок арматуры, попытался рассобачить стекло, слегка потрескавшееся от моего кирпича. И опять ничего. Мы и огорчится не успели – дверь отворилась изнутри. Водитель видимо решил, что пришла помощь, и сам открыл. Мужик и так был в понятном обалдении, а от нашего вида еще более опух. Раздувшееся в аварийном режиме кресло и подушка безопасности упаковали его в кокон, который нам сильно мешал. Васек, отжав кокон плечом, принялся шарить в бардачке, а я сунул USB-ключ в разъем на передней панели. Сработало! Я выдернул поддавшийся вперед борт-компьютер и бросил его в вещмешок.

– Всё, тикаем. Этого хватит.

– Надо у водилы еще бумажник и кредитки забрать. – Васек принялся резать кокон складным ножом.

– Вася, у нас нет ни секунды.

Я выскочил из салона, закинул вещмешок за спину и перемахнул через кирпичную стенку в тот момент, когда Васек, добравшийся до бумажника, испустил торжествующий вопль.

А когда я был по ту сторону стены, послышался шум тормозов и почти сразу выстрел. За выстрелом был какой-то тонкий заячий крик Васьки. Потом еще выстрел – больше парень не кричал.

Я бросился драпать, потому что было ясно – приехала полиция или кто-то из виджилянтов. Эти фрукты пострашнее полиции будут, потому что в плен брать не станут. Выстрелят в пах, в живот, подождут, пока истечешь кровью, или забьют бейсбольными битами, а потом в суде все будет подано как «необходимая самооборона». За виджилянтов и судьи, и прокуроры, и присяжные. Все они – амраши.

Я пересек половину цеха, когда двое полицейских появилось с другого конца и сразу стали стрелять – пули отскакивали от бетонного пола и кирпичных стен, рубя воздух во всех направлениях. Я бросился к двери в дальнем конце – мишень под названием «бегущий кабан», хотя до кабана мне, откровенно говоря, далеко. А у той двери еще виджилянт возник, и оснащение у него было лучше, чем у полисменов – автоматическая винтовка калибра двенадцать миллиметров со сканирующим прицелом.

Я верно уловил, что останавливаться нельзя. Виджилянт поднимает винтовку, целится, я бегу на него – уже даже не кабан, а бизон, тупее некуда. В самой последний момент я то ли поскользнулся, то ли сам упал и поехал на животе. Пули свистнули над моей головой, над спиной и задницей.

Я успел достать руками щиколотки виджлянта и, что есть сил, рванул их на себя. Виджилянт упал назад, но винтовка осталась в его руках. Ухватив ее обеими руками, как жердь, он ударил меня плашмя в грудь, откинув назад.

И тут же ствол лег мне на горло. Этот ковбой, кажется, решил задушить меня. Здоровый такой – в клетчатой рубахе, в бейсболке. Рожа красная, разъяренная, рот исторгает рычание пополам со слюной, а глазки холодные, внимательные – самое неприятное сочетание. И задушил бы – у меня уже пузыри в голове пошли. Но я, представив, как он наслаждается победой и танцует хип-хоп на моем трупе, психанул – а от этого все тормоза отлетают. Левой рукой нащупал обломок кирпича и со всего маха засандалил виджилянту в висок. Потом еще раз – между глаз. Кажется, я орал: «Вот тебе за Ваську, за Ваську» и бил, бил, пока виджилянт с залитым кровью лицом не повалился набок. Я подхватил его винтовку и...

Полицейские были на середине цеха, на фоне голых стен, их канадские широкополые шляпы приметным крестиком помечали их головы. А я лежал за упитанным телом виджилянта, удобно пристроив на его пузо автоматический винтарь. Я не мог промахнуться. Я ж всегда стрелял хорошо, хотя и предпочитал калибр покрупнее.

Полисмены, заметив перемену декораций, сразу потускнели и начали читать душеспасительные проповеди насчет того, чтобы я не отягощал своей участи и лучше бы обратился к адвокату. Полицейские не привыкли быть мишенями, им было неловко, однако, насмотревшись фильмов, они считали, что преступник – это идиот, которому вдруг станет стыдно, он бросит винтовку и предложит драться на кулачках.

Могло быть и так, но труп Васи остывал в полусотне метров отсюда, и я казнил их. Одного хлопнул в лоб, другому, обернувшемуся для бегства, засадил промеж лопаток – с таким ускорителем он еще метров пять пролетел. Теперь настал их черед обратиться в лучшую похоронную контору Джугра-сити. Будет проникновенная речь мэра, почетный залп, горнист сыграет вечернюю зорю. Красота, которой эти моральные уроды не заслужили.

Потом я сделал единственно возможное – выпустил остаток обоймы в тело виджилянта – помнится, и Суворов советовал колоть штыком злостного врага отечества не менее трех раз. Затем я стер свои отпечатки с ложа и ствола и, бросив винтовку, направился к тому месту, где оставил велик.

4. Фея стеклянной горы

– Защищайтесь, сэр!

Я знал, что в этот момент надо обернуться назад, потому что прямо сквозь дверь пройдет и материализуется Похититель Принцесс (ПП). Если прикоснешься к нему мечом, то окаменеешь и тогда спасет Принцессу кто-нибудь другой. Ухватив свою шпагу поудобнее, я швырнул ее на манер копья и попал монстру ровно в грудь, которой бы позавидовал шерстистый носорог. ПП стал морфировать, пытаясь извергнуть шпагу из себя вместе с лишними деталями организма. Этого ему на пять минут хватит. Я снова обернулся к графу, который вызвал меня на поединок. Конкурент, блин. Ему тоже принцесса нужна позарез.

– Сколько у тебя крепостных, паразит? – спросил неожиданно я.

– Простите?

– А сколько крестьянских женщин ты обесчестил по праву «первой ночи»?

– Повторите пожалуйста, я должен записать.

Видимо, мои вопросы настолько поразили этого невежду, что он не почувствовал подвоха. Я дернул ковровую дорожку и граф брякнулся на спину, задрав ноги. Как противны все-таки эти панталоны в обтяжку и гульфики, намекающие на размер половых органов – на Руси знали стыд и никогда такого срама не носили.

Я, не мешкая, пробежался по длинному графу, одолел анфиладу (комнат сто, не меньше), влез в маленькую дверь, замаскированную под камин, отсчитал по винтовой лесенке двести шагов вверх, рассек клинком огромный портрет герцога Де Ври. За картиной в золотой раме была маленькая комнатка на вершине башни. Но, прежде чем рваться вперед, надо сделать секундную паузу, иначе попадешь под нож гильотины.

В комнатке за картиной – самые важные персонажи. Здесь уж ни секунды не терять – иначе Фата Моргана отдаст свою старость принцессе и та мигом превратится в набор костей. На ведьму Моргану, сидящую в высоком кресле, ни в коем случае не смотреть – достаточно ее отражений на стеклах. Надо сорвать плащ с принцессы, накинуть его на ведьму и – хотя хочется немедленно выбросить старушку в окно – ее предстоит пару минут топтать, пока она не обратится в кучку праха и горстку червей. Их тоже надо передавить ногами. По сути, игры так безнравственны – они вызывают в нас ненависть к старикам и некрасивым людям; три тысячи лет развития цивилизации коту под хвост; Моисей, Конфуций и Христос могли бы не рождаться...

– Да как вы смеете? – подала голос принцесса.

Упс. Вместе с плащом я сорвал с принцессы и половину платья. Ножки у нее, хоть и нарисованные, но смотрятся недурно. Да и всё остальное – нарисовано классно, притягивает глаз.

– Я сгораю от стыда, принцесса, простите невольную дерзость.

С принцессы упала и вторая половина платья. Это в мрачном средневековье женщина носила ещё кучу исподнего, а в современной игре «ню» начинается сразу под парчой. Нея стояла передо мной, можно сказать, нагая, прикрывая свои прелести изящными ручками. Прелести были выдающимися, а ручки изящными – вылитая Моника Белуччи – так что прикрытие оказалось слабым. Я залюбовался. Нагую Монику, во времена оные, я всегда возле себя держал, фоновым рисунком на экране компьютера и так далее.

– Эй, ты чего там, дрыхнешь?

Это уже голос из другого мира, из нашего. В самый интересный момент пришлось срочно прятать терминал под ватник. У меня всегда так – помнится, стоило мне уединиться с девушкой в комнате студенческого общежития, как в дверь сразу начинал биться комендант... Сейчас на горизонте возникла старушка-процентщица, которая заведует пунктом приема стеклотары и прочего вторсырья. Про себя я ее тоже зову Фата Моргана, чтобы не надо было лишнее имя запоминать.

– Бабулечка, прости.

– Я – твоя, – сладко сказала принцесса из терминала.

– Ваше высочество, – зашептал я, наполовину распахнув ватник, – фея стеклянной горы Тара вызывает меня заклинанием, которому я не в силах противостоять.

– Что, что, это ты про какую тару? – прошипела добрая старушка. Кто бы унял старую ведьму? Что-то проворковала и принцесса из-под ватника; она, кажется, требовала подробностей.

– Все идет по плану, – успокоил я бабулю, правда не уточнил по какому. И быстренько разорвал соединение с виртуальным подземельем. Пусть прекрасная Нея и полунагая, и доступная, но в конце концов принцессы в играх – это все лишь символы, а исторические принцессы были капризными девками и членами эксплуататорского класса. Да и «заклинанию» реальной Морганы мне противиться никак нельзя. Она ведь запросто даст по шее. Бабка, хоть и старая, но рука у нее железная, наверное она раньше кузнецом работала, и драться она любит.

Подхватив в охапку бутылки, я ответственно кинулся помогать своей Моргане. Уже неделю, как работаю здесь – поднести, унести. А тем временем меня ищет полиция и виджилянты. Но у них, похоже, нет моего фото и моих отпечатков тоже. По счастью, ничего телесного я им не оставил, даже кала на анализ ДНК. А Васек мертв. Из-за меня мертв, не сумел я юнцу мозги вправить вовремя, поддался его дурацкой агитации – и вот результат.

Мне перед Васьком вдвойне стыдно, потому что я живу сейчас в общем недурственно. Я, можно сказать, присвоил себе его победу. Автомобильный борт-компьютер перепрофилировал в мобильный терминал для баловства в сети. В сети быстро нашел нужные порталы, за ними виртуальные дворцы, киберподземелья, тач-румы, интим-залы. Средний доход господ и дам, которые там развлекаются, превышают мой в миллион раз. Назанимаются они фитнесом, шейпингом и сексом, а там подавай им виртуальные забавы. Для этого у них есть полноценный доступ: сенсорные костюмы или вообще нейроконнекторы; дамы предпочитают диффузные нейроинтерфейсы, принимаемые орально; джентльмены подключаются через разъемы, выводимые в кожный покров на манер пирсинга. А у меня – всего лишь неплохой, но чертовски маленький стереоэкранчик. Так что, по большей части, я домысливаю впечатления...

Теперь за работу. Ящики с литровыми бутылками из-под бормотухи надо перетащить поскорее к выходу – сейчас приедет робомобиль, сам погрузит крючковатым манипулятором и увезет. Еще надо рассортировать приличную горку пластиковой и жестяной тары. Саморазрушающийся нанопластик – в отдельный бак, там это все превращается в неаппетитную фекального вида массу, ее можно использовать на полях в виде органического удобрения или переработать на механохимической фабрике в колбасу для бедных. Из банок с тушенкой буду выдергивать чипы и топливные элементы, чтобы бомжи не стали их использовать бесплатно. Из молочных пакетов стану упорно выковыривать дисплейчики, показывающие рекламу гей-клубов и прочую дребедень, потому что оплаченное рекламное время строго лимитировано. Все очень рационально и крайне бессмысленно – работа для биомеха. Но я обхожусь моей Моргане гораздо дешевле, чем биомех, стоимость которого, как известно, включает стоимость таких торговых марок, как знаменитый «интеллоплант ТМ».

– О мой рыцарь, ты слышишь меня? Здесь так темно. Затепли хоть свечу.

Голос из-под ящика, куда я положил терминал. Что за черт? Я же его выключал! Дрожащими руками я поднял ящик – терминал работал, более того на нем горел индикатор широкофокусной встроенной камеры.

– Рыцарь, где вы? Что это за подземелье? Вас заколдовали и превратили в орка?

Агурамазда всемогущий. Как эта чертова принцесса сошла с игрового уровня и перескочила на уровень мультимедиального «чэта»?

Я схватил терминал и стал лихорадочно давить на кнопки. Механического выключения у него вообще нет, а софт-кнопка «останов» не реагирует: система требует сперва завершить все процессы. Попытался отключить камеру – но команда не прошла. Только с пятого раза прервал «чэт» и запустить функции игрового уровня.

– Наконец вы избавились от этого жуткого образа, я так рада, – облегченно вздохнула принцесса Нея. И у ней с образом в порядке, платье восстановилось, вроде бы то же самое.

– Я-то как рад, ваше высочество – подыграл я. – Думаете, легко быть орком? Шерсть линяет, блохи кусают, третий ряд зубов прорезается – мрак. А заклятия злой феи такие липкие.

– Рыцарь, не было шерсти у тебя. И гривы и хвоста тоже. Ты принял образ орка не из нашего игрового пространства. Это был... какой-то соцарт. Эта, как ее, «телогрейка» была на тебе и обувь из валяной шерсти.

Ексель-моксель, она и валенки мои разглядела. Ишь привязалась-то, девка-то видно из дотошных. Есть такие дотошные, что и прыщ на своем носу станут два часа рассматривать. Хотя Нея может и не девка вовсе, а гей какой-нибудь, они вообще без мыла в любую задницу влезут.

– Это, ваше высочество мое, был не соцарт, а сбой. У меня куча библиотек на терминале, люблю самостоятельно их линковать при компиляции графических программ. Простите, принцесса, что я нарушаю правила этикета, употребляя инородную лексику – но так понятнее.

– Я прощу вас, только когда вы приблизитесь ко мне. Только не вздумайте падать на колени. Что вы сейчас чувствуете?

Дело принимает скверный оборот. Если к виртуальной принцессе «приближается» человек, подключенный через нейроконнекторы или хотя бы в сенсорном комбинезоне, то ему будет доступен практически весь диапазон ощущений, обоняние, осязание и так далее – без какой-либо работы мысли и домысла. Мне же, с моей хилой консолью, приходится в основном фантазировать.

– Так что вы ощущаете? – настойчиво стала вопрошать виртуалочка.

– Легкое тепло вашего тела.

– А аромат?

– Фиалка. Он плывет сквозь меня и словно качает на легких сиреневых волнах.

– Это не фиалка, а приличные французские духи. Да, да, я знаю, вы опять криво слинковали библиотеки, поэтому матрица ароматов интерпретируется неверно. А теперь обнимите меня.

Да мне не обнять, а задушить ее хочется, чтобы отстала.

– Я же рыцарь, о моя госпожа, натуральный, с гербом. У нас, у рыцарей, своя система обращения с женщинами, чтобы отличаться от простонародья, которое тискает подружек в подворотне, потому что им говорить не о чем.

– Обнимите меня. Я приказываю вам! Шевелись, вассал. Иначе я всем расскажу, что вы на мне платье порвали в порыве похотливом. А дальше знаете что? Рыцари Круглого Стола разом вступятся за мою честь.

Надо протянуть виртуальные руки, иначе придется протянуть виртуальные ноги. Эти рыцари – хряки с поросячьми мозгами и жирными загривками, им не за столом круглым сидеть, а в свинарнике из корыта четырехугольного хлебать.

– И что, о мой верный вассал, сейчас ощущают ваши руки, которые сошлись за моей спиной?

На днях я видел ее у балюстрады, смотрящей на долину, кажется она была именно в этой одежке. Она стояла задом, пардон, спиной ко мне, и сзади на платье у нее вроде был глубокий вырез.

– Нежность вашей кожи. Ваша кожа почти как музыка, кружит голову.

– Могли бы придумать что-нибудь пооригинальнее. Кстати, вы должны ощущать нежность вовсе не моей кожи, а легкой ткани, муслина. Это, согласитесь, не одно и то же. Ну что, снова будете пенять на библиотеки? Или что-нибудь новое придумаете?

Тьфу, поймала, что-то у меня с памятью последнее время. Сколько бутылок зеленых и сколько коричневых я отсортировал – это помню, а про вырез на спине забыл. Уже и бабка Моргана, царица тары, зовёт меня дурным голосом. Этот ящик с пластиковой тарой страшнее, чем любое подземелье с привидениями, с ним работы еще минимум на час.

– Принцесса, мне надо перезагрузить систему и перекомпилировать игровой интерфейс с помощью стандартного компоновщика. Простите, я должен откланяться.

– Не торопитесь, рыцарь, я еще не закончила разговор с вами.

– Но фея стеклянной горы Тара уже зовет меня. Как я уже говорил, я не в силах противиться ее заклинаниям, которые она унаследовала от медноголового змея.

– Фея подождет вместе с заклинаниями от зеленого змия. Выбирайся с этой свалки и следуй моим указаниям.

У меня сразу комок в горле, с детства так всегда, когда чувствуешь начало неприятностей.

– Ваше высочество, вы что-то спутали, мы в замке, а не на свалке.

– Хватит, – в голосе принцессы Неи прорезался холодок, да какой там «холодок», настоящая сталь. – Следуй моим ценным указаниям или я вызову полицию.

– За что? – максимально бесхитростно пролепетал я.

– За то, что ты украл борт-компьютер под номером «Int-987-V23»? – грозным прокурорским тоном произнесла принцесса Нея. – Во время криминального инцидента погибло четверо: твой напарник-бандит, и трое стражей порядка. Это, согласись, немало.

У меня внутри все обвалилось, как в доме, в который попала пятитонная бомба.

5. Кукла в руках принцессы

– А ну-ка марш на рабочее место, алкаш несчастный, – гаркнула Моргана, владычица стеклотары.

– Уйди, старушка, я действительно в печали.

Я вышел на улицу, игнорируя предостерегающие окрики бабушки Морганы. Даже не вышел, а выплыл, повинуясь напору злой воли, как бумажка повинуется потоку воды в унитазе.

– Ты должен делать все, что я тебе скажу, – повторила принцесса совсем ледяным голосом, чтобы я лучше запомнил – похоже, вокальный интерфейс делал ее голос еще злее; так могла бы разговаривать голодная кобра.

– Я теперь, как твоя любимая кукла? А может, ты не принцесса и даже не девушка вовсе? А такой старенький мафиози с испорченной ориентацией.

– Я не стесняю свободы твоей мысли. Мне важно только то, что ты будешь делать. В противном случае тебя ожидает целая гора неприятностей, на вершине которой будет электрический стул.

Похоже, я доигрался. Говорил же себе, завязывай с онлайн-играми, играй сам с собой в крестики-нолики. Принцесса в курсе, как у нас работает правосудие – присяжным всегда хочется загрузить электрический стул работой, поэтому мне теперь не увернуться от роли раба.

– Как я понял, твое высочество предлагает мне сделку. А что после того, как я исполню твое задание? Ты меня отпускаешь с богатыми подарками?

– Я тебе не предлагаю сделку, я даю тебе возможность пожить еще. Эй, не закрывай пальцем глазок видеокамеры. Пальцы у тебя грязные, и он может запачкаться.

– Меня зовут не «эй», а рыцарь Печального Образа.

– Тебя зовут Семен Иванович, мои программы распознали твой грязный образ и сверили его с данными, имеющимися в официальных базах данных.

Вообще облом!

– И сейчас ты, Сеня, отправишься на улицу... дай-ка гляну на карте... маршала Пилсудского. Это северный пригород Джугра-сити.

– Извините, а мне к вам обращаться по-прежнему «ваше высочество»? Но в некоторых районах города меня могут неправильно понять и вызвать карету скорой психиатрической помощи. После того как меня переоденут в смирительную форму одежды, я уже не смогу служить вам, о моя госпожа. Или вы все-таки господин?

– Ты же знаешь мое имя. Зови меня Нея.

Замечательно придумано. Только сейчас осознал. «Не-Я». А я-то думал, что весь мир – это я. Забросить бы сейчас терминал в какой-нибудь мусорный ящик, растоптать его... ан нет, Нея знает мое расположение, мое имя-отчество и без авто я не успею далеко уйти.

– Вы несколько не в теме, Нея дорогая. Улица маршала Пилсудского, да обкакается он в могиле, на самом деле не улица, а эстакада, по которой можно проехать лишь на автомобильном транспорте. Да и далеко это, робобус туда не ходит. Вообще-то в Джугра-сити всех туристов везут в центр, где стоит многоголовый памятник местным Мученикам Свободы – хану Кучуму, философу Бульбулису и бизнесмену Бандакидзе, который пожертвовал целый миллиард на вооружение правозащитников. Внутри монумента расположен музей – там можно увидеть оригиналы чеков, которые были выписаны на дело нашей свободы.

– Ты мне зубы не заговаривай, садись в машину и езжай. Ты должен минут через сорок быть в отделении курьерско-почтовой фирмы SDPD на улице Пилсудского. Там получишь посылку и двинешься по трассе «Джугра-Оушен» на север.

– Уже сел. Тррррр, еду.

– А я не шучу, Семен Иванович. Ты сейчас на пригородной трассе возле большой груды металлолома, хорошо видной из космоса, и рядышком тебя ждет машина.

– Да, здесь стоит машина, но...

– У тебе мало времени, меньше, чем ты думаешь.

БМВ[16]. Не самой последней модели, однако не рухлядь. Я дернул за ручку, дверь открылась. Сел в салон, ключ был на месте, а сидение стало подстраиваться под мою сутулую фигуру. Повернул ключ и мотор заработал – топливные H-элементы еще годны на сто километров пробега – зажглись индикаторы и замерцал экран навигационной системы. Тронулся с места, еду. Как белый человек!

– Ты и в самом деле видишь меня, Нея?

– Вижу во всех видах, не только через глазок терминала, но и через спутниковый «глаз». Так что не потеряешься.

– А если остановит полиция?

– Машина абсолютно чиста и приобретена на твое имя, на ее счете есть достаточная сумма, чтобы оплатить платные дороги, в бардачке лежат права, оформленные на тебя. Но вообще полиции попадаться не рекомендую, вид у тебя некачественный, счет в банке отсутствует, кредитная история тоже. Если они начнут тебя проверять, то можешь быстро увязнуть.

Трасса встала на едва заметные опоры, взмыла в воздух и влилась в скайвей. Навигационная система показывала маршрут, борт-компьютер не дал бы врезаться во что-нибудь и расплющиться обо что-нибудь, если бы я даже бросил руль. Но скайвей проходил на высоте около полукилометра – ты как будто летишь на самолете, и жизнь вокруг прекрасна.

Солнце раздувает своим светоносным дыханием розовые нимбы на верхушках городских башен. Справа видны каменные волны Урала, растительность на склонах была уничтожена техноплесенью еще во время войны, чтобы красные партизаны не смогли спрятаться, но для хорошего настроения там все раскрашено исполинскими граффити. Слева – серая поверхность бывшей тундры. И на ней все растения, от лишайников до березок, были пожраны плесенью и тем теплом, которое она выделяла при расщеплении биомассы. Однако теперь ее украшают опоры скайвеев, похожие на исполинские елки, и словно катятся по ней огромные хрустальные шары – это приемные станции орбитальной энергетической системы. Сквозь синеву неба просматриваются нижние кольца Космического Змея[17] – словно шестерки. Три шестерки видны особенно отчетливо. Я напрягся и разглядел четвертую.

Залюбовавшись пейзажем, я едва не проскочил съезд, ведущий к офису почтовой службы SDPD. Спуск вниз, кстати, напоминал спуск летательного аппарата по баллистической траектории, во время снижения у меня под ложечкой большая черная дыра нарисовалась. С утра там, под ложечкой, пусто, и когда придется перекусить – неизвестно.

Сам офис, располагающийся на нижнем ярусе эстакады, был полностью роботизированный. Назвал свое имя – получи посылку из дырки в стене, которая только что была абсолютно гладкой. А посылка – просто пластмассовый коробок, довольно легкий, отправленный из перуанского города Икитос...

Отъехав километров тридцать от города к северу, остановился у придорожного кафе, занимавшего боковой выступ на скайвее. Виртуальная рабовладелица Нея уже с час молчала, не давая никаких «цэ-у», и я решил, что она отключилась – залезла в джакузи или вообще дала храпака.

Надавив на боковой пупырышек, я открыл коробку – интересно все-таки, что там. В коробке была бутылочка. В бутылочке жидкость! Копеечная бутылочка, наклейка с надписью на испанском языке. Agua, то есть вода. Что за бред? Зачем ее надо было присылать сюда с другого конца Земли. Этот гей, который выдает себя за принцессу Нею, таким образом наверное развлекается.

Сунув бутылочку в карман, я вышел из машины. Кафе, сделанное как будто из мятой фольги, расположилось возле заправки «Шурал». Над ней висит голографический биллборд с Вики Лу, которая на этот раз рекламировала безопасный секс с использованием интеллектуального презерватива «Лулу». Сейчас все интеллектуальное – унитаз, метла, носовой платок, туалетная бумага... С интересом взглянув на Вики Лу – качественная все-таки у нас президентша, о контроле над рождаемостью заботится – я пошел в кафе.

– Что будете? – спросил человек за стойкой.

– Яичницу.

– Не готовим.

А бутерброды у них дороже спиртного. С этим я не могу смириться.

– Водки пятьдесят грамм.

– Не держим.

Ну-да, внутри стилизовано под салун, ряды бутылок с виски и джином, водка не в здешнем формате. Посетители тоже ряженые – вышитые джинсовые куртки, остроносые сапоги – играют в карты, курят сигары. У всех в височный разъем вставлен глюкер[18] – должно быть они видят сейчас за окном солнечный аризонский пейзаж.

– Виски на два пальца. И более ничего.

– Какого виски?

– Этого... недорогого.

– Хорошо, пусть будет недорогого на два пальца. – Голос бармена умело показал презрение к столь скромному заказу.

Я взял стакан и уселся в углу, где лошадка-биомех (которая оживет и начнет жевать сено, когда опустишь монетку) скрывала меня от лазерных взглядов завсегдатаев салуна.

Вынул перуанскую бутылочку из кармана, отвинтил крышечку и хотел было добавить воды в стакан с виски – если честно, в отличие от водки я неразбавленный виски не пью, слишком он чужд моему организму. И вдруг у меня в голове как разряд – мысль ужасная. Этот гей, который принцессу Нею изображает, не развлекается. Вернее развлекается не столь невинно, как мне хотелось бы. В бутылке ж отрава какая-нибудь. Или жидкая взрывчатка, необнаружимая детекторами. Сейчас выйдет гей со мной на связь и предложит кого-нибудь травануть или взорвать. Иначе де сдаст меня в полицию... А вот тебе, не боюсь. Я сам это выпью! Ты сейчас увидишь, супостат, как умирает русский сержант.

В голове словно царь-колокол стучит. Разбавляю на два пальца. Пью. Ничего так напиток. Хотя не фонтан, однако посторонние вкусы-запахи не ощущаются.

Когда хотел второй раз отхлебнуть – то уже не смог. В стакане образовалась какая-то гадость. На дне будто хлопья осели. Я сперва подумал, что это у меня в глазах пятна, бывает же такое, а потом схватился за живот – там, в кишках, такие же хлопья, должно быть, появились. Сейчас отрава подействует или взрыв в кишках произойдет. И тут я перестал бояться, потому что начался настоящий цирк. Вся внутренность стакана затянулась сеточкой, она стала густеть-густеть и через двадцать секунд за стеклом не осталось ничего кроме... снега. Я осторожно потрогал стакан пальцем – был он прехолодный, как из холодильника.

– Да ты фокусник – сказал бармен, который, оказывается, наблюдал за мной. – Только будь добр, не повторяй свой фокус-покус снова, кому охота отмывать стакан от этой гадости. И вообще тебе не пора?

– Пора, – охотно согласился я, – глядя на крепкие пальцы бармена, украшенные протатуированными перстнями.

– Бутылочку свою не забудь, – напомнил бармен.

Я оставил на столике все запасы пластиковой мелочи и пошел к выходу, чувствуя спиной буравящие взгляды завсегдатаев. Проклятая бутылка, от которой невозможно избавиться. Или это виски был не в порядке? Или это бармен на самом-то деле фокусничал?

Выйдя на улицу, поплевался, затем проанализировал ощущения в животе и выше. Выпил-то я гадость, но вкус у нее был как у обычного разбавленного виски среднего качества. И не мутит, как положено при отравлениях. Пока не мутит. Ладно, понадеемся на лучшее – и не такую мочу хлебали.

Я сел в кабину, проехал еще десять километров и сказал включенному терминалу.

– Пора, красавица, проснись! Нея!

Красавица, или кто она там, не отозвалась.

– Девушка, посмотрите в свой космический глаз, я в сорока километрах от Джугра-сити, фиг знает зачем. В вашей коробочке, то есть в бутылке, только какая-то жидкая дрянь, от которой портится настроение. Будете опровергать?

Молчит виртуальное существо, не отзывается. Похоже, канал отключен, космический глаз смотрит в космический зад. Похоже, существо меня подставляет, использует втемную. Вот поймает меня полиция вместе с этой цирковой «водой» и пойди-докажи, что я не сам это придумал. Да пошло ты, существо, вместе со своей дрянью в коробке. Еще электрическим стулом оно мне угрожает.

Я съехал со скайвея на сельскую дорогу и остановил машину около мостика через какую-то речушку. Вылез вместе с коробочкой и бутылочкой, спустился к берегу, как бы отлить. Открыл бутылочку, а затем зашвырнул и ее, и крышечку, и коробку, в речку. Пусть смывает все следы. Потом вернулся в машину, проехал еще пару километров вперед по сельской трассе и понял – надо возвращаться в Джугра-сити, пока не поздно. Где-нибудь на окраине продам среднеазиатским гастролерам этот БМВ, затем перешью с помощью заезжих индийских хакеров персональный ID-чип, и на «дно». С хорошими бабками и на общественном «дне» неплохо. Жрешь китайскую тушенку, купаешься в тазике с теплой водой, носишь ватник без дырок.

Я развернул автомобиль и двинул назад.

Погода испортилась неподалеку от того места, где я от бутылочки избавился. Только что светило солнышко, разбиваясь пестрыми брызгами на псевдохрустальном брелке ключа, в кабину машины влетал запах болота, и вдруг – словно опустился театральный занавес и начался спектакль.

С минуту машина ехала сквозь туман, буравя влажную мглу жарким галогеном фар и смахивая воду невидимой дрожью гидрофобных стекол. Дальше еще хуже, я очутился в снежном царстве. С обеих сторон от дороги высились сугробы. Покрышки выпустили шипы, пытаясь обрести уверенность на заледеневшей поверхности трассы, но скорость сразу пришлось сбавить. Снежный разряд ударил в ветровое стекло и тут же был уничтожен дворником, но следом за ним был другой, третий. И вскоре мело уже вовсю. Настоящая метель. Снежные разряды били в стекло, пытались впиться в него и застыть, скорострельные «дворники» едва поспевали убрать липкий снег. За бортом серьезно похолодало, сразу на пять градусов, от плюс четырех до минус одного. Замерцала и стала пропадать букашка, представляющая позицию автомобиля на переднем навигационном экране. Сигналы от навигационных спутников вязли в тяжело нависшем небе, того и гляди свалится оно с рук изнемогших атлантов. А потом навигация разом заткнулась.

Метель, буран – хотя ничего такого в последние годы не наблюдалось! С некоторой натяжкой можно сказать – суровая русская зима. Причем осенью. И скорость не прибавить, сцепление паршивое...

Но зима вдруг осталась позади. Как будто я проснулся. Раз и нет. Солнце светит прямо в глаз. Температура за бортом опять плюсовая. Только камера заднего наблюдения показывает, что «сон» мой неподалеку, и границей у него служит стена сизого тумана. Эта «стена» тоже не стоит на месте, ей со мной по пути, только скорость у нее поменьше. Не догонишь, не догонишь...

Сельская трасса влилась в автобан, а добравшись до утеса, он прыгнул в воздух – лишь несколькими километрами дальше имелась ажурная опора. Внизу сейчас были камни, какой-то видный авангардист выровнял их и раскрасил – сверху видна огромная двадцатидолларовая купюра. Двадцать долларов стоит у нас женщина на ночь. А по небу птички-галочки летают, все еще на юг тянутся, не понимают дурашки, что сейчас и на севере неплохо...

Похоже, это не птички-галочки, а V-образные дроны. Стайка в десять особей. И они летят сюда со стороны Джугра-сити. Неожиданно от туманной «стены» отделилась пара искорок, которые шустро направились в сторону дронов. Те почувствовали опасность, распределенный интеллект стаи развернул ее в боевой порядок. Залп по фронту и десятка два ракет – их было хорошо видно по факелам – полетели на рандеву с искорками. Но те погасли прежде, чем факелы долетели до них. И на тебе, дроны взорвались почти сразу после исчезновения искорок; просто полопались, обернувшись огненными пузырями. Значит, искорки – это особые ракеты какие-то, которые могут становится невидимыми? И вообще ничего не понятно. Учения что ли идут... Э, а это еще что такое?

Один дрон уцелел. Он так близко, что вместо «галочки» виден летательный аппарат приличных размеров. Он летит в мою сторону, я ему чем-то не понравился. Елки, да он на меня пикирует!

Дорога передо мной вдруг заполняется огнем, на меня катится пылевая волна, украшенная пеной из расплавленного нанопластика. Я пытаюсь затормозить и развернуться, но машина не обращает на меня внимания. Значит, автомобильный борт-компьютер уже подчиняется не мне, а службе управления движением. Я сую USB-ключ в панель приборной доски и выдергиваю борт-компьютер из гнезда. Потом разворачиваюсь, ухожу на спиральный съезд, по которому слетаю, как спускаемая капсула космического корабля. Когда до земли уже недалеко, трассу передо мной разрубает пополам – это дрон повторил атаку. Я вдавливаю тормоз, инстинктивно пытаюсь развернуться. Моя голова перестает соображать, и я только фиксирую события. Мою машину переворачивает, она скользит как голыш по льду, врезается в ограждение трассы, поднимая задницу, перелетает через него, совершает кувырок... Я вижу внизу сосущую пропасть, вместо земли какая-то белесая хмарь; с запада надвигается вечер, украшенный спицами лазерных игл, с севера накатыватся сизая стена ледяного тумана – как отвал огромного бульдозера. Ударом кулака я выбиваю люк над головой; отталкиваясь от сидения и пола, выпрыгиваю из машины.

Успеваю зацепиться за ограждение, которое метров на десять выломано наружу – должно быть, его так боднула моя машина – теперь оно торчит, считай, перпендикулярно к трассе. Я охватываю ограждение руками и ногами и относительно спокойно наблюдаю, как мой автомобиль падает вниз и тонет в хмари, заменяющей землю. А дрон, пошедший в новую атаку, вдруг вспыхивает и врезается в дорожное полотно. Далеко в сторону летит цилиндр двигателя...

Ограждение начинает двигаться. Оказывается, я вцепился не в металлическую полосу, а в кабель, который к ней прикреплен. Он отрывается под моей тяжестью и летит вниз. Кабель не долетает до белесой хмари метров десять – тут он останавливается и стряхивает меня.

Я самостоятельно лечу вниз и даже в полете успеваю ощутить границу между теплым и холодным воздухом. Белая хмарь оказывается неожиданно твердой и бьет меня наотмашь со всего размаху. Я вижу только какие-то цветные пятна. Оглушен? Перелом ос