КулЛиб электронная библиотека 

Наваждение [Джессика Марч] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Джессика Марч Наваждение

ПРОЛОГ

Небесно-голубой «роллс-ройс», величественно следовавший по широкой пустынной автостраде, вынужден был резко затормозить, когда стадо зебр вдруг выскочило из-за пальмовых кущ и галопом понеслось через дорогу.

Ники Сандеман съехала с заднего сиденья и, чтобы не упасть, схватилась за полированную красного дерева перегородку, разделявшую салон лимузина на две части. Оставаясь на краешке сиденья, она наблюдала, как экзотические черно-белые полосатые животные исчезают в густых зарослях высокой травы.

Зебры! Трудно представить, что все происходит не в Африке, а в пятнадцати милях от побережья Северной Каролины, на острове. И подумала, что еще более невероятным кажется ее присутствие на Острове Фламинго, в этих частных владениях. По неписаным законам, с самого дня рождения ее нога не должна была касаться этого рая, принадлежащего клану Хайлендов.

Ники Сандеман не могла сдержать самодовольной улыбки. Не имеет значения, что там думают Хайленды. Главное, они теперь не только вынуждены терпеть ее присутствие на этом Острове, но и сами пригласили ее сюда! Какая горькая пилюля для Дьюка Хайленда! Но, злорадствуя, Ники понимала, что Дьюк может попытаться свести с ней счеты именно здесь, на своей территории. Что ж, пусть попробует!

Ее мысли прервал голос шофера.

— Извините, что тряхнул вас, мисс Сандеман, — сказал он, Продолжая вести машину. У него было блестящее, как из отполированного черного дерева лицо, копна снежно-белых волос, на которых сидела форменная фуражка.

— Все в порядке, Лазарус, — ответила она, усаживаясь поудобнее, — я не ушиблась. Должно быть, вам нелегко управлять автомобилем, когда вокруг носится столько диких животных.

Они отъехали немногим более двух миль от аэродрома, и Ники уже успела увидеть небольшие стада самых различных животных — газелей, жирафов, окапи, бизонов и огромные стаи розовых фламинго, в честь которых и был назван Остров. Она наблюдала их в лагуне, по краю которой шла дорога.

Шофер, довольный, негромко рассмеялся:

— Да, вы верно заметили, мисс, это иногда действует на нервы.

Ники видела его глаза в зеркало заднего обзора. Он как бы оценивал, с какой мерой свободы можно разговаривать с ней. Похоже, выбор был сделан в ее пользу.

Только чокнутый мог переправить эту птицу оттуда, куда ее поместил сам Господь Бог. Я имею в виду, что, если люди настолько богаты, что могут себе позволить такое, почему бы им не выстроить себе дворец прямо посреди джунглей?

— Думается, кое-кто, — предположила Ники, — хочет показать, что мог бы сделать сам Господь Бог, будь у него столько денег.

Шофер на секунду замешкался, переваривая услышанное, потом разразился веселым смехом.

Что правда, то правда, мисс. Эти Хайленды любят показать, что могут их деньги… — Он вдруг замялся, как бы спохватившись. — Не подумайте, что Лазарус Бейнс жалуется: ко мне и моей семье здесь всегда относились хорошо — и мистер Дьюк, и прежде его отец, нам не на что жаловаться…

Ники взглянула в блеснувшие в зеркале карие глаза и кивнула. Потом отвернулась и стала смотреть в окно. «…здесь всегда относились хорошо…» Слова шофера пробудили горькие воспоминания. Если бы они хорошо относились к ее матери, возможно, вся их жизнь сложилась бы по-другому.

У Ники перехватило в горле. Быстрым движением она смахнула набежавшие слезы. Никакой слабости теперь, приказала она себе, не время думать о том, что могло бы произойти. Они должна придерживаться той холодной ярости, которая руководила ею столько лет, гневом на то, что уже было. Эти ярость и гнев питали ее многие годы и привели к победе над врагами. Она отомстит за все, что они сделали с Элл. Проверяя, в порядке ли ее макияж, она достала из крокодиловой сумочки пудреницу, открыла и посмотрелась в зеркальце. Оглядела себя без ложного тщеславия — все должно быть безупречно под взглядами врагов. Она заранее обдумала одежду, макияж, чтобы выглядеть им ровней во всем — элегантности, вкусе, положении в обществе.

Конечно, в основном тут постаралась сама природа. В свои тридцать три Ники Сандеман была в расцвете необычайной Красоты. Гладкая шелковистая кожа; красновато-коричневые волны волос с выгоревшими золотыми прядями от многих проведенных на солнце часов обрамляли гордое лицо с высокими скулами; сильный волевой рот; темно-синие глаза. Цыганские глаза. Так называл их Уилл. Да, подумала Ники, она скиталась, как цыганка, многие годы, ища пристанища. Теперь хватит. Скитания подошли к концу.

Несколько минут, расслабившись, Ники отдыхала, наблюдая за удивительными картинами, проплывавшими в окне автомобиля. Великолепные цветы, редкие, ярких расцветок, растущие вдоль дороги. На деревьях и кустах мелькали птицы с драгоценным опереньем, проносились стада грациозных экзотических животных. Она столько слышала об этом удивительном месте, настоящем Шангри-Ла, созданном руками человека.

Первые воспоминания детства у Ники были связаны с удивительным Островом, с рассказами Элл об этом сказочном месте, которое по праву рождения должно было принадлежать ей, как и многое другое. Из всех печальных несбывшихся идей матери именно эта — дочь будет не только вхожа в этот рай, но и станет там хозяйкой — была самой навязчивой и самой печальной. Теперь, глядя собственными глазами на окружающий мир, Ники думала, что волшебные картины, нарисованные матерью, бледнеют перед действительностью. Десять тысяч акров земли с искусственными потоками, водопадами, густыми чащами, охотничьими угодьями, экзотическими рыбами, птицами, зверями, растениями, завезенными с далеких южных островов Тихого океана… Из окна машины Ники заметила цепочку яхт в одной из бухт крестообразного острова и комплекс великолепных строений, окруженных тщательно возделанными искусственными садами, спускающимися к пляжам с белоснежным песком. В современном мире Остров Фламинго казался анахронизмом, феодальной вотчиной семьи Хайлендов, которую обслуживала целая армия слуг, живших неподалеку в скромных коттеджах. Слуги жили и работали на Хайлендов, так же как раньше их родители.

Поговаривали, что Остров выиграл в карты сам патриарх клана — X. Д. Хайленд. Ставки в той игре были необыкновенно высоки. Но Ники знала другое. Вся эта огромная территория была куплена всего за полмиллиона у прогоревшего биржевого воротилы после краха биржи в двадцать девятом. Операция была типична для Хайлендов. Несмотря на свои несметные кровавые деньги, они всегда были не прочь поживиться на костях других — и друзей, и врагов, как настоящие стервятники.

Это тоже должно скоро измениться. Очень скоро.

«Роллс-ройс» проехал через широкие ворота под кружевной металлической позолоченной аркой, на верху которой красовалась большая буква «X». Далеко в конце прямой аллеи вязов стоял большой белый дом.

При первом же взгляде на «Сансет Хаус» уверенность Ники была поколеблена, и ее охватило неприятное чувство скованности. Огромный дом стоял как символ семьи, олицетворяя ее могущество. Здесь поколения Хайлендов принимали самых влиятельных политиков Америки, бизнесменов и банкиров, звезд Голливуда и даже членов королевских семей Европы. Сейчас в его стенах Ники будет противостоять не один человек, а целый семейный клан.

Готовясь к будущей встрече, она мысленно представила себе трех людей, выступивших против нее. Первый и главный, лидер клана Эдвард Хайленд — Дьюк, скрывающий под личиной южных аристократических манер высокомерие и жестокость. Будет там и Пенелопа Хайленд, старая добрая Пенелопа по прозвищу Пеппер. Ники вспомнила их последнюю встречу, и по коже у нее побежали мурашки.

Только третий член триумвирата вызывал у нее иные чувства, кроме ненависти и презрения. Это Бейб. Его никогда никто не звал Уильямом, и он тоже был в своем роде жертвой, как когда-то Элл, несмотря на привилегию богатого человека. Ники до сих пор испытывала к нему сочувствие и вынуждена была признать, что когда-то это было даже нечто большее, чем просто сочувствие.

Лимузин остановился на круглой площадке перед центральным входом, украшенным высокими колоннами в греческом стиле. Шофер, обойдя машину, открыл дверцу и помог ей выйти, потом сопроводил до массивной входной двери и стукнул в нее несколько раз блестящим бронзовым молотком.

Ники, стараясь быть спокойной, разгладила складочки своею костюма от Валентине и поправила воротник шелковой матросской блузки. Дверь открыл чернокожий швейцар в белом пиджаке.

— Это мисс Сандеман, — сказал Лазарус. — Мистер Дьюк ждет ее.

— Доброе утро, мадам, — произнес швейцар, — соблаговолите следовать за мной.

Пересекая огромный холл, она увидела портретную галерею Хайлендов, уже умерших и еще живых, в созерцательных позах взиравших на нее. От их взглядов у нее стеснило грудь и появилась легкость в голове, предшествующая головокружению. Эти лица на портретах, самодовольные и чопорные, казалось, говорили ей: «Ты никогда не принадлежала этому дому и никогда не будешь одной из нас!»

Только не это! Она заставила себя оторвать взгляд от этих лиц. Слишком далеко зашло дело, и ничто не может ее остановить. Сжав в кулаки опущенные руки, она вошла вслед за швейцаром в просторную библиотеку.

Они сидели там на удобных, обтянутых шелковой парчой диванах в окружении немыслимых предметов роскоши: стены украшали картины Ренуара и Матисса, бесценная коллекция редких книг и старых раритетов, которые только можно купить за деньги.

«Что за очаровательный семейный портрет!» — подумала Ники. Под толстым слоем макияжа Пеппер старалась скрыть разрушительные следы времени. У Бейба на лице застыло беспокойное выражение. На лице Дьюка — необузданная ненависть. «Он похож на диких животных, которых сам привозит из джунглей, — подумала Ники. — Только куда более опасное. Особенно если ему что-то угрожает».

Бейб встал и вышел вперед, приветствуя ее. Не человек, а медведь — ростом в шесть футов и три дюйма. В сорок пять у него сохранилось мальчишеское выражение лица, вьющиеся белокурые волосы и ясные голубые глаза. Было заметно, что ему не пришлось испытывать лишений, к тому же он не затруднял себя и принятием важных решений вообще. Согласно традициям южных штатов, которых все еще придерживались в семье Хайлендов, право наследования принадлежало старшему сыну, и старший брат полностью отстранил Бейба от активного участия в делах. Главным занятием Бейба были гонки на мощных катерах, на конструирование и постройку которых он потратил миллионы. Опасность этого вида спорта тоже не нашла отражения в безмятежности черт его лица. Ники даже пришла мысль, что он просто не дорожил жизнью, поэтому опасность и риск ровно ничего не значили для него.

— Доброе утро, Ники, — сказал Бейб, — давно с тобой не виделись…

— Да, давно. — Ее тон давал понять, что она не склонна к обязательным любезностям.

Садись, Ники, по деловому приказала Пеппер Хайленд своим хриплым прокуренным голосом. Она много лет курила сигареты «Пирамида» без фильтра, которые выпускала фабрика «Хайленд Тобакко». В сорок семь у Пеппер была гибкая спортивная фигура и узкая кошачья мордочка в обрамлении коротких светлых волос. Сочетание строгой диеты и косметических ухищрений помогали ей сохранить моложавый вид. И все же Ники заметила легкие морщины вокруг глаз.

Не обращая внимания на величественный жест Пеппер, Ники присела на краешек дивана, где уже сидел Бейб. Пусть подумают, что она готова слушать и повиноваться.

— Хочешь кофе? — предложил Бейб к неудовольствию старшего брата, как бы бросая ему вызов.

Ники не успела ответить и вообще раскрыть рот, как заговорил Дьюк Хайленд.

— Думаю, нет необходимости притворяться, что мы собрались приятно провести утро за чашкой кофе, — сказал он, по-южному растягивая слова. В отличие от Бейба он подчеркивал родной диалект. — К тому же она не захочет с нами ни есть, ни пить. — Он повернулся к ней. — Не так ли, Ники?

Ники посмотрела ему прямо в глаза. Вопрос его был не только прямолинеен, но и таил в себе глубокую насмешку: он знал, что было время, когда Ники отдала бы все на свете, чтобы очутиться с ними за одним столом.

— Нет, — холодно отозвалась она, — уже нет.

— Тогда перейдем прямо к делу. Согласна? Дьюк взял из стоявшей рядом на столике золотой сигаретницы сигарету с фильтром.

Ники молча смотрела, как он прикурил от золотой зажигалки «Данхилл» и сделал первую затяжку. Когда-то он был красивейшим мужчиной, которого она когда-либо встречала в жизни. Каштановые волосы падали на серые холодные глаза, прямой нос, решительный подбородок, чуть расширенный в середине. Сейчас эти волосы поседели, глаза немного выцвели, лицо казалось осунувшимся и болезненным. Неизвестно, что разрушило его красоту — время или нравственное уродство и злая воля, съедающие его изнутри.

— Тебя позвали по единственной причине, — продолжал он. — Мы готовы сделать тебе предложение. Ведь ты и пришла, я уверен, чтобы его выслушать. Но учти, Ники, торга не будет, ты принимаешь наше предложение как единственный шанс, или же… — В его голосе прозвучала скрытая угроза, фраза повисла в воздухе.

Ники ничего не ответила, продолжая молча глядеть на него.

Он тонко улыбнулся.

— Ты пришла, чтобы узнать, что получишь от нас, верно?

— Да, — ответила она, — я готова выслушать вас.

— Хорошо. Итак: пятьдесят миллионов долларов, чистоганом, — он помолчал, как бы давая ей время осмыслить всю громадную величину суммы, — и взамен ты прекратишь эту… войну, которую нам объявила, и навсегда забудешь обвинения в адрес «Хайленд Тобакко». Письменно заявишь, что никогда не предъявишь никаких прав.

«Пятьдесят миллионов долларов», — повторила про себя Ники. Даже для Хайлендов большая сумма. Это говорило о том, что они ее боятся.

— Как вы думаете выплатить такую сумму? — спросила она.

— Как ты захочешь, — вмешалась Пеппер, выказывая свою солидарность с Дьюком. — Банковский чек… Золото… Депозит в швейцарском банке. Можешь взять некоторые из моих проклятых драгоценностей, если хочешь…

Опять заговорил Дьюк:

— Наши адвокаты получили инструкции. Деньги могут быть переведены в течение двадцати четырех лет.

— Очень ловко, — скупо улыбнулась Ники, — в один день, одним жестом вы рассчитываете стереть всю боль, унижения, несчастья, которые принесли нам со дня моего появления на свет, нет, скорее со дня зачатия. — Она сделала паузу, и все трое наклонились вперед, ловя каждое ее слово. — Так вот, этого недостаточно, — грубо добавила она.

Бейб и Пеппер уставились на нее в немом изумлении. Но Дьюку понадобилось лишь мгновение, чтобы прийти в себя.

— Тогда скажи, сколько ты хочешь, — сказал он, — какова твоя цена, чтобы исчезнуть навсегда. У тебя есть своя цена, Ники, я уверен. Твою мать можно было купить, так что это должно быть у тебя в крови…

Она оставила оскорбление незамеченным. Это было типично для Дьюка — заставить ее дрогнуть, вызвав ярость, и добиться, чтобы она потеряла контроль над собой.

— Да, у меня есть своя цена., — спокойно ответила она — Какая же? — В его голосе слышалось удовлетворение, смешанное с любопытством.

Ники оглядела по очереди всех троих, напрягшихся в ожидании ее ответа.

— Я хочу того, чего всегда хотела она, — произнесла Ники, подразумевая свою мать. — Имя и все, что к нему прилагается! Бейб и Пеппер взглянули на старшего брата. Тот рассмеялся.

— Ты никогда не получишь этого, Ники. Никогда. Ники встала.

— Значит, я зря потеряла время, приехав сюда. — И пошла к дверям.

— Другого предложения не будет! — крикнул Дьюк ей вслед. — Если ты сейчас уйдешь отсюда, не подписав документ, который мы приготовили, война продолжится. И будет беспощадной, уверяю тебя. Мы заставим тебя пожалеть, что ты родилась на свет.

Ники остановилась и обернулась.

Ничего нового, Дьюк. Вы это делали, и не один раз. И ты, и X. Д. Хайленд, и все вы…

— Ники! — умоляюще вскрикнул Бейб, вскакивая с дивана. — Давай закончим это к радости всех нас. Возьми деньги. Ты что, не видишь, что Дьюк не уступит, даже если бы Я захотел…

— Бейб! — оборвала его Пеппер, прежде чем он успел сказать больше и не обнаружил их внутренние разногласия. — Не только Дьюк! Вся семья! — Она посмотрела на Ники. — Это и X. Д. Хайленд в том числе. Мы должны принимать во внимание и память о нем.

Ники взглянула на Пеппер. Ее не могло поколебать ханжеское обращение Пеппер к памяти умершего. X. Д. Хайленд был основной причиной той боли и страданий, за которые она теперь мстила. Она отвернулась и пошла прочь.

Позади яростно прорычал Дьюк:

— Это был твой последний шанс, Ники!

У двери она еще раз остановилась и не оборачиваясь сказала:

— Нет, Дьюк, ты не прав, и знаешь это. Последний шанс был у вас.

Вне себя она сбежала вниз по мраморной лестнице, пересекла огромный холл и выбежала из дома.

На воздухе Ники немного пришла в себя и перевела дыхание. Вдруг она почувствовала, что вся дрожит. Несмотря на браваду она не была уверена, что все закончится ее торжеством. Эта борьба за свое законное место как ребенка X. Д. Хайленда уже поглотила большую часть ее жизни и сил. Что это было — благородное отмщение за разбитую жизнь матери и свою собственную тоже, или навязчивая разрушительная идея?

Она знала, что еще не поздно вернуться, взять деньги и закончить борьбу за признание законности своего рождения.

Шофер, увидев приближающуюся Ники, открыл дверцу автомобиля.

— Вы уезжаете, мисс Сандеман? — спросил он, видя ее нерешительность.

Но это продолжалось только секунду.

— Да, Лазарус, — ответила она, — я уезжаю. Ники поняла, что выбора у нее не было. Если это было навязчивой идеей, то и ее судьбой одновременно. Этот путь был выбран много лет назад, когда ее мать поверила в волшебный сон, сказку, в которую могла поверить любая женщина.

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава 1

Монако, 12 апреля 1956 года, 6.30 утра

В бухте маленького, похожего на шкатулку с драгоценностями княжества Монако его высочество князь Ренье ступил на борт королевской яхты «Део Джованте II» и отплыл в залив Геркулеса, чтобы встретить пароход «Конституция», который привез его невесту Грейс Келли в карманное княжество, где он правил.

Толпы народа собрались на террасах казино, набережных — двадцать тысяч монакцев, журналисты, туристы, просто любопытные со всего мира. Все они сейчас глядели на князя, стоявшего на носу выплывающей в море яхты. Люди не обращали внимания на легкий дождь, они готовы были ждать сколько угодно, чтобы увидеть прекрасную молодую женщину, бросившую трон звезды экрана ради того, чтобы стать настоящей княгиней.

На одной из самых высоких террас, выходящих на залив, держась руками за перила и чувствуя сзади напор толпы, стояла Гейбриэл Веро Элл, как все называли ее. Тоненькая девушка лет девятнадцати, с хорошеньким овальным личиком, лучистыми карими глазами и коротко подстриженными темно-русыми волосами. Она выглядела словно беззащитный ребенок. Но несмотря на внешнюю хрупкость Элл обладала силой, приобретенной на сельских работах, которыми занималась с восьми лет, и от плавания в горных речках, что ее заставляла делать мать с еще более раннего возраста. Когда Элл Веро напряглась, отталкивая налегающих сзади, результат был налицо: давление уменьшилось, переместившись на более податливую спину.

Элл всматривалась в яхту, которая подплыла к пароходу и была уже за пределами ее зрения: князь теперь превратился в маленькую черточку.

Что там происходит? — спросила Элл, Слегка толкнув локтем стоявшего рядом толстяка, счастливого обладателя бинокля.

Тот, некоторое время помолчав, возбужденно закричал:

— Вот она!.. На палубе парохода!… И она… она машет ему!..

Толпа вокруг разразилась восторженными аплодисментами.

— Теперь он… Поднимает руку… Приветствует ее в ответ!

В толпе рассмеялись.

Но Элл сделала гримасу. «Приветствует»! Какая проза! Сказочным романом называли все это необычное ухаживание, ПОТОМ предложение и подготовку к свадьбе князя и кинозвезды. Но это не было сказкой в понимании Элл. Конечно, совсем неплохо выйти замуж за человека, который живет во дворце, но… Страна, которой правил князь, была такой крошечной. К тому же он вовсе не был богат, и злые языки поговаривали, что состояние невесты превосходит его собственное. Конечно, маленькая страна нуждалась в деньгах, которые дает за невестой ее отец. И, в довершение всего, их встреча совсем не романтична! Если бы у нее был такой сказочный роман, думала Элл, она бы не хотела, чтобы ее князь посылал ей приветы издалека. Пусть бы он бросился в воду, приплыл к ней и заключил в объятия на глазах всей этой толпы, сотен тысяч людей. Потом подарил бы ей поцелуй и обнял, страстно лаская, не обращая внимания ни на кого. Он бы целовал и обнимал ее, пробудив в ней страсть.

Потеряв интерес к спектаклю, Элл подхватила стоявший у ног фибровый чемоданчик и начала спускаться вниз к центру юрода. В конце концов, она приехала сюда совсем не за тем, чтобы наблюдать за событиями из жизни кинозвезды. Просто она знала, что они соберут сюда людей со всего мира, и среди них, она была в этом уверена, окажется человек, о котором она мечтала всю свою жизнь.

Для осуществления этой мечты Элл приехала сюда из маленькой деревушки на юге Прованса, в восьмидесяти километрах от границы Монако. Чтобы сохранить свои небольшие сбережения, она почти весь путь проделала пешком, останавливаясь только для короткого сна где-нибудь в поле. И хотя чувствовала себя усталой, не помышляла пока об отдыхе. Человек, которого она разыскивала, был где-то здесь, в этой толпе, и она должна его найти.

Она направилась к причалу, от которого недавно отплыла яхта князя и к которому должна была вернуться уже с кинозвездой на борту. Элл, энергично расталкивая толпу, пробралась к кордону празднично разодетых монакских полицейских, с независимым видом хотела нырнуть за отгороженную часть, но была схвачена за руку молодым полицейским с пышными усами.

— Мне надо там кое-кого разыскать, — объяснила она. Кого?

— Моего отца.

Полицейский ослабил хватку, но руки не выпустил.

— А почему он должен быть здесь?

— Он фотограф, его зовут Ральф Сандеман, он делает снимки для газет.

— Каких именно газет?

— Я не знаю, — непроизвольно вырвалось у нее, прежде чем она обдумала ответ.

Полицейский недоверчиво улыбнулся.

— Значит, даже не знаешь, в какой газете работает твой отец!

— Я… — Она замолчала, не в силах ничего ему объяснить, так как никогда в жизни не видела Ральфа Сандемана.

Вдруг ее осенило. Вырвав руку, она поставила на землю свой чемоданчик, открыла его и из-под вороха одежды вытащила черно-белую фотографию в рамке и сунула под нос полицейскому.

— Эту фотографию сделал он. Она обошла весь мир, и вы наверняка ее знаете.

Удивленный полицейский взял фотографию и взглянул на нее. Стройная молодая женщина в темном купальном костюме, мокром и блестящем, как тюленья кожа, изогнувшись в изящном прыжке, парила в воздухе, перед тем как войти в воду.

Полицейский пожал плечами, и Элл вдруг поняла, что он еще слишком молод и навряд ли читал или слышал о тех замечательных Олимпийских играх в 1936 году.

Ладно, забудьте, — пробормотала она, выхватив у него фотографию и сунув обратно в чемодан.

— Извини, малышка, — сказал полицейский, — но тебе не удастся проникнуть туда и взглянуть на Грейс с помощью этого трюка.

— Я не обманываю, — тихо сказала она, отходя прочь. Ее не обескуражила неудача. Есть и другие способы найти отца. Он, конечно же, был здесь, где собрались фотографы всех известных газет мира делать снимки для первых полос. И останется на несколько дней, пока будут длиться свадебные торжества.

Однако к вечеру Элл уже стала впадать в отчаяние. Она обошла все отели высшего разряда — «Эрмитаж», «Отель де Пари», потом менее известные и совсем маленькие… Но ни в одном из них среди американских гостей не был зарегистрирован Ральф Сандеман.

Девушка останавливала всех мужчин и женщин, у которых были прикреплены карточки «пресса» или висели на плече большие репортерские камеры, и спрашивала, не знают ли они Ральфа Сандемана. Один из фотографов, американец, как будто слышал это имя, но из его сумбурной скороговорки Элл с трудом поняла, что он не знает, находится ли сейчас Ральф Сандеман в Монако.

Но она пока не теряла надежды. Ведь Ральф Сандеман делает фотографии самых важных и замечательных событий, происходящих в мире, как он сделал тот снимок ее матери, получившей на Олимпийских играх серебряную медаль. Конечно, он здесь, где же ему еще быть? Разве события, происходящие сейчас в Монако, не привлекли внимание всего мира?

Но время шло, а ее мечта все еще не осуществлялась. С трудом пробираясь через заполнившую город толпу, она вдруг засомневалась, не слишком ли много нафантазировала. Ведь Ральф Сандеман мог уже не работать фоторепортером, или его могли послать в другой город или страну. Вдруг ей пришла в голову мысль, что его вообще нет в живых! Конечно, он совсем не стар, но ведь ее мать, которая уже ушла из жизни, была еще моложе. Сомнение переходило в отчаяние, угнетавшее ее и заставлявшее терять надежду. Глупо было рассчитывать, что она найдет его здесь, но она так ждала этой встречи…

Представляла, как он будет восхищаться ей. Как скажет, что они теперь всегда будут вместе, и увезет в Америку.

Что ей теперь делать? Вернуться обратно в деревушку, откуда она ушла вчера, где за ее спиной вечно перешептываются и смотрят с недоверием и жалостью, будто она совершила нечто постыдное. Какое будущее ждет ее там? Она видела, что многие мужчины желали ее, но знала, что ни один порядочный человек на ней не женится. Она могла рассчитывать лишь на вдовца, которому нужна пара лишних рук, чтобы вырастить его детей и управляться по хозяйству. Нет, она скорее умрет, чем вернется туда! Она приехала сюда в погоне за несбыточной мечтой потому, что ее жизнь стала невыносимой. Ей хотелось уехать и начать новую жизнь, что она и сделала.

В десять часов вечера небо над Монако осветилось грандиозным фейерверком в честь прибытия невесты князя Ренье. Элл в этот момент находилась на набережной у центрального причала. Отсюда можно было любоваться дворцом Ле Роше, облицованным розовым камнем, в котором 220 комнат. Он построен на высоком мысе, с которого открывается вид на весь город. Сейчас там на одном из многочисленных балконов князь и его невеста наблюдают фейерверк. Как прекрасна и счастлива княгиня, как далека она от Элл, находясь на вершине счастья и успеха! Думая о прекрасной невесте, Элл еще острее ощущала собственное несчастье. Глядя, как взмывают вверх ракеты и расцветают в вышине гигантскими огненными цветами, она совсем не веселилась. Эти чудеса пиротехники казались символом ее рассыпающихся светлых надежд, которые, разом вспыхнув, сгорели и исчезли в темноте.

Голод и усталость брали теперь свое, и она совсем пала духом. Денег было очень мало, но аппетитные запахи из ближайшего кафе дразнили и притягивали ее. Прошло уже два дня, как она не ела как следует.

Стоя в дверях кафе, вдыхая запах жареного мяса и чеснока, слушая музыку, смех людей, наслаждавшихся теплом, едой и вином, Гейбриэл чувствовала, что умирает от голода, но не только от него. Трудно было это объяснить, но ей мучительно хотелось музыки, смеха, красивой одежды, такой, как у окружающей публики. Борясь с воспитанной в ней бережливостью, Элл вошла в кафе.

Она смело заказала пробегавшему мимо официанту аперитив. Но когда тот принес меню и она взглянула на цены, до Предела взвинченные в связи с нахлынувшей массой народа, то Побледнела. Обед здесь стоил фантастическую сумму, и, как бы она ни была голодна, позволить себе потратить на него почти все свои скудные сбережения он не могла. Элл заказала бутерброд с ветчиной, тонкий, как папиросная бумага — самое дешевое из того, что она отыскала в меню, и, с трудом сдерживаясь, чтобы не проглотить его целиком, стала откусывать миленькие кусочки.

— Что-нибудь еще? — многозначительно спросил официант, когда она съела бутерброд.

— Кофе без молока, — сказала она, надеясь здесь хоть немного передохнуть.

Медленно, маленькими глотками, стараясь продлить удовольствие, она пила кофе, закрыв глаза, чтобы полнее насладиться его ароматом и вкусом. Звуки скрипок усыпляли. И хотя металлический стул был неудобен, а спинка его врезалась и тело сквозь тонкое хлопчатобумажное платье, она не заметила, как задремала.

Элл проснулась оттого, что ее грубо схватил за плечо официант.

— Здесь кафе, а не отель, — сердито сказал он. — Уходи! , — Но я еще не допила кофе, — возмутилась Элл.

— Допивай и уходи, — зло приказал официант, — мы не хотим, чтобы здесь околачивались такие, как ты. Приходят, делают заказ на несколько франков и ждут, чтобы подцепить клиента!

— Клиента? — Элл пыталась защититься от его грубости. — Да как вы смеете! Я не…

— Давай, давай, — официант грубо потряс ее стул, как будто хотел стряхнуть с ветки спелую грушу, — я навидался таких, как ты, и не хочу неприятностей в нашем кафе.

В это время с соседнего столика раздался мужской голос, в котором чувствовался сдерживаемый гнев:

— Мне кажется, вы не должны так разговаривать с этой юной леди!

Элл и официант одновременно обернулись в сторону говорившего. Официант, недовольный вмешательством постороннего, хотел уже как следует отбрить незнакомца, чтобы тот не совался не в свое дело, и открыл было рот, но тут же закрыл его, когда увидел молодого человека с темными волосами, светло-серыми глазами, сделавшего ему замечание. С этим клиентом, пожалуй, связываться не стоило. Изысканность покроя элегантного синего блейзера и серых фланелевых брюк, а также золотистый морской загар говорили о том, что молодой человек ведет беззаботную жизнь богатого человека. Наметанный глаз официанта сразу распознал абсолютную самоуверенность молодого человека, которая присуща только очень богатым людям.

— Вы должны извиниться перед этой молодой леди, — настойчиво добавил молодой человек, и было заметно, что он привык к повиновению окружающих.

Официант колебался, а Элл тем временем рассматривала своего молодого защитника. Недостаточно испущенная в жизни, она все-таки сообразила, что он образован и хорошо воспитан. Он говорил на ее языке достаточно правильно, но с небольшим акцентом, указывающим на то, что был англичанином или американцем. Она уже слышала где-то такой акцент: в своем роде как бы музыкальный ритм, вызвавший неясные воспоминания.

Пожав плечами как истинный француз, официант принял решение. Даже если эта девица проститутка, она все же заплатила по счету и к тому же сейчас уйдет отсюда.

— Извините, мадемуазель, — быстро пробормотал он И шмыгнул к соседнему столику.

— Благодарю вас, — застенчиво прошептала Элл.

— О, не стоит благодарности!

Теперь она поняла, где слышала этот необыкновенный акцент. Она вспомнила Кларка Гейбла в «Унесенных ветром», единственной американской киноленте, которую видела с субтитрами. Молодой человек, должно быть, родом из той части Соединенных Штатов, где когда-то богатые имели рабов. Что она могла сказать ему и чем привлечь его внимание? Не найдя ничего подходящею, она уткнулась в чашку с кофе.

А подняв голову, увидела, что он вышел из-за своего столика и остановился возле нее. Интуитивно она пригладила волосы, проверяя, нет ли там застрявших соломинок, сожалея, что не успела переодеться после своего нелегкого путешествия и ее платье измято.

— Не хотите ли присесть? — спросила она, кивком указывая на стул напротив себя, делая вид, что обладает хорошими манерами.

— Нет, благодарю вас, — отозвался он. Элл склонила голову, пряча уныние. Наверное, она была слишком настойчива. Неужели он тоже принял ее за… Ее мысли нарушил его голос:

— Мне кажется, это место недостаточно хорошо для вас. — Перед ней на столе звякнула горсть монет и прямо перед собой она увидела его протянутую руку. Элл вложила свою ладошку в его ладонь и почувствовала, как ее мягко поднимают на ноги.

— Меня зовут Эдвард Хайленд, — сказал он, глядя в ее изумленное лицо, — но вы можете звать меня Дьюк. Надеюсь, вы не найдете мое предложение нескромным, но я был бы ужасно рад, если бы вы согласились быть моей гостьей и пообедать со мной.

Она кивнула, не в силах выговорить ни слова, и достала из-под стола свой чемодан.

— Разрешите, я понесу его. — Он взял чемодан и предложил ей руку. Элл понадобилась секунда, чтобы сообразить, чего он ждет от нее, потом она протянула ему ладонь, и они вышли из кафе.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Элл, — ответила она, смутившись, что не догадалась представиться ему раньше.

— Элл, — повторил он, не скрывая любопытства, так как ее имя звучало как французское слово «она». — И все? Она нервно улыбнулась.

— Вообще-то меня зовут Гейбриэл. — Она замялась на мгновенье, потом ее осенило, что если она решила начать новую жизнь, забыв о том, что она незаконнорожденная, то надо взять И новое имя, которое, кстати, принадлежало ей по праву.

— Гейбриэл Сандеман, — добавила она.

— Мадемуазель Сандеман, — молодой человек остановился и склонился в церемонном поклоне, — рад познакомиться с вами.

— Я тоже очень рада. Мне очень повезло, что вы спасли меня от этого ужасного официанта.

— Это был мой долг джентльмена, дорогая Элл. И когда он улыбнулся, то опять напомнил Кларка Гейбла, вернее, его героя в фильме — Ретта Батлера, и сердце ее учащенно забилось. Неужели все происходит с ней на самом деле? Может быть, она все еще дремлет в кафе? Все, что произошло, было даже лучше, чем в тех мечтах, которые привели се в Монако.

Глава 2

«Надо есть как леди… Откусывать не торопясь, маленькими кусочками, — предупреждала Элл саму себя, глядя на расставленную еду: аппетитная горка лангустов, нежные зеленые бобы, тончайшие зажаренные ломтики картофеля. — Как бы она ни была голодна, надо помнить о хороших манерах, постараться, чтобы этот молодой человек по имени Дьюк решил, что она благовоспитанная девушка из хорошей семьи. А может быть, он уже понял, что она просто бедная девушка из провинции, и заманил, чтобы лишить чести? Она может наскучить ему в любой момент, и он выпроводит ее вон из этого рая?»

К удивлению Элл, американец повел ее не в ресторан, а в конец причала, где они поднялись на борт одной из самых больших яхт, стоявших в гавани. На боку блестящей белой 185-футовой яхты золотыми буквами было выведено «Хэйленд Флинг». Они прошли на корму, где молодой человек отдал распоряжение стюардам. Вскоре под зеленым тентом был накрыт стол. Белоснежная скатерть, китайская фарфоровая посуда с золотыми ободками, искрящиеся хрустальные бокалы. К столу подвинули стулья, обитые мягкой белой лайкой. Вино разлили в бокалы, поставили блюда с сыром и паштетом, мягкие белые хлебцы. Потом был подан обед.

Элл поддерживала беседу и, отвечая на расспросы о себе, старалась перевести разговор на другую тему, задавая ничего не значащие вопросы о яхте. Но ничего такого, что могло бы показаться хозяину проявлением назойливого любопытства. Сон продолжался наяву. Роскошная яхта, обед, словно на открытке панорама Монако за кормой, деликатесы, которых она в жизни не пробовала.

Она потеряла выдержку, когда на десерт подали пирожные с кремом. Сладкое вообще редко водилось в доме кузена Жака, грубого фермера, у которого она воспитывалась после смерти матери. Она с жадностью откусила кусок потрясающего эклера И вымазала кремом щеки. Мнимые хорошие манеры оказались под угрозой. Она увидела, что молодой человек с улыбкой наблюдает за ней и, похоже, видит ее насквозь.

Элл быстро стерла крем со щек камчатной салфеткой и отодвинула от себя тарелку с пирожными.

— Больше не хотите? Мне показалось, они вам понравились.

— Даже слишком. — Она заняла оборонительную позицию.

Он опять улыбнулся, и, избегая его проницательного взора, она достала из вышитой сумочки мятую пачку «Галуаз», вытащила сигарету, сунула ее в рот. Он тут же поднес золотую зажигалку. Элл прикурила, глубоко затянувшись, выпустила дым, принимая независимый вид, перенятый от Симоны Синьоре, Даниель Дарье и других звезд французского кино.

Внезапно он наклонился через стол, приблизив лицо.

— А теперь, — произнес Дьюк, — больше никаких уверток. Я хочу знать о вас больше. Каждый раз вы уклоняетесь от ответа или меняете тему.

— Но вы все уже знаете! Я приехала из маленького французского городка, о котором вы в жизни не слышали. Там выращивают капусту, чтобы заработать на жизнь, и пьют вино, чтобы развлечься. Мне девятнадцать лет, и в Монако я хотела встретиться со своим отцом.

— Надеюсь, он не будет возражать, что я так поздно задержал вас.

— Нет, — ответила она быстро, — он знает, что я могу за себя постоять. А вы? — быстро спросила она. — Наверное, вы переплыли на яхте океан, чтобы присутствовать на торжествах? Почему вы сидели один в кафе, а сейчас обедаете со мной; вместо того чтобы быть на балу?

— Мой отец сейчас там. — Дьюк небрежно махнул рукой в сторону дворца Ле Роше. — И это, видите ли, не моя яхта, а его, и все остальное тоже. Но я поехал ради прогулки, и мне безразличны все эти светские развлечения.

В голосе его прозвучали горькие нотки, но Элл старалась сохранить веселый тон их беседы.

— Ну, я-то уж не упустила бы ни одного, если бы у меня был шанс, — сказала она. — Бьюсь об заклад, что венчание будет красивейшим зрелищем.

— Нет, мэм, — покачал головой Дьюк, — думаю, самое чудесное и красивейшее зрелище сейчас прямо предо мной.

Взволнованная и приятно пораженная его комплиментом, она вспыхнула и, чтобы скрыть смущение, затянулась сигаретой.

— Вы не должны курить «Галуаз». Слишком грубые сигареты и табак крепкий. Попробуйте эти.

Дьюк вскочил, прошел к столику с коктейлями и взял одну из нераспечатанных пачек сигарет в хрустальном ящичке. Подойдя к Элл, раскрыл пачку, и она увидела, что это один из лучших сортов сигарет, импортируемых из Америки. Погасив свою «Галуаз» в серебряной пепельнице, она закурила ту, которую предложил Дьюк.

Сигарета была легкой: чтобы почувствовать ее вкус, не следовало сильно затягиваться, обжигать язык.

— Лучше, не правда ли? — спросил Дьюк.

— Да, благодарю, — ответила Элл. Конечно, сигареты были хорошие, но ее несколько удивила та гордость, с которой он их предлагал.

— Ваш отец — он друг невесты или жениха? — спросила она.

— Ни то ни другое. Мы здесь благодаря моей мачехе — Джоан. Она посещала театральную школу в Нью-Йорке вместе с Грейс Келли.

— Неужели? — Глаза Элл широко раскрылись, она опять затянулась, выпустив дым.

Ну да. Они снимали квартиру на двоих и славно веселились в то время. Если бы вы слышали, что рассказывала о Грейс Келли Джоан… — он понизил голос, — и если бы это услышал старый добрый Ренье, он бы сначала хорошенько подумал, прежде чем выбрать ее матерью своих детей.

— Не может быть! — Элл была шокирована.

— Разумеется, это было еще до того, когда Грейс заметил Голливуд, а мать мою заметил X. Д. — то есть мой отец. Но Грейс и Джоан с тех пор не теряли друг друга из вида. Джоан была просто нокаутирована, когда узнала, что Грейс не пригласила ее на свадебный бал. — Дьюк захихикал, словно неприятности мачехи доставляли ему удовольствие. Она придумала историю, как будто вышло недоразумение. Просто боялась, что друзья узнают, как ее обошли, и начнут злословить по этому поводу. Не знаю, поверил ли ей кто-нибудь: моя мачеха всегда была безнравственной.

— А ваша настоящая мать, — Элл спрашивала мягко, понимая, что касается щекотливой темы, — умерла?

Дьюк засмеялся нерадостным неприятным смехом.

— Нет, но, бьюсь об заклад, X. Д. желал бы этого. Они разошлись, когда мне было шесть лет. Я жил в основном с ней, Но она отсылала меня к X. Д. на все школьные каникулы. Говорила, что для моей же выгоды, чтобы защитить мои права. Боялась, что Пеппер и Бейб вытолкнут меня из числа наследников. Элл положила сигарету в пепельницу.

— Пеппер? Бейб? Кто они?

— Дети X. Д. от Джоан. Мои единокровные брат и сестра.

— Они пошли на бал?

— Нет, их сейчас нет здесь. — Дьюк самодовольно улыбнулся. — Джоан хотела их взять с собой, но X. Д. сказал, что не собирается превращать яхту в детский сад. А то, что сказал мой отец — закон для всех, никто не может изменить его.

Он замолк и стал грустно смотреть вдаль, на темнеющий океан. Из нескольких его замечаний Элл стало ясно, что, несмотря на красоту, богатство и изысканную одежду, он, По-видимому, несчастен и считает, что отец и мачеха плохо к нему относятся.

Импульсивно, в знак понимания и сочувствия она прикрыла его руку своей.

Как странно, подумала она, что этот молодой человек, похожий на принца, недавно спасший ее, сейчас кажется таким уязвимым, что его самого хочется спасать. И кому, как не ей, знать, как это больно — чувствовать себя никому не нужным.

Посмотрев на нее, он сжал ее руку, и Элл почувствовала, как между ними пробежала искра доверия и понимания, когда людям достаточно взгляда, чтобы понять друг друга. Теперь о посвятил ее в часть своих переживаний, и она подумала, что о должен понять и посочувствовать и ее несчастьям.

— Я тебе солгала, — вдруг выпалила она. Ласково улыбнувшись, он еще крепче сжал ее руку.

— Я знал это…

Она выдернула руку.

— Откуда ты мог знать?

— Конечно, я не был уверен на сто процентов. Но из твоих слов следовало, что ты встретилась с отцом. И в то же время носишь с собой чемодан… Как-то противоречит одно другому, Она взглянула на него из-под полуопущенных ресниц, потом спрятала лицо в ладонях, и ее плечи затряслись от сдерживаемых рыданий. Выставленная напоказ со своим горем, она была смущена тем, что предстала перед этим молодым человек ком достойной презрения и жалости, какой всегда и была для жителей деревни Бизек… А она-то вообразила, что волшебство этой ночи никогда не кончится…

Дьюк сунул ей в руки салфетку. — Перестань, Элл, вытри глаза. Это не имеет для меня значения. Ты не хотела, чтобы я знал, что ты одинока. Я понимаю. Наверное, ты подумала, что я хочу воспользоваться твоей беспомощностью. Я тронут тем, что ты рассказала мне правду.

— Почему ты заговорил со мной в кафе? Зачем привел сюда?

Он чуть пожал плечами.

— Потому… Ну, потому что я был одинок и мне было не слишком весело. Ну, и потому, что ты красивая. А больше всего, наверное, из-за того, что ты выглядела такой же несчастной, как и я… Элл кивнула. Теперь ей хотелось рассказать Дьюку всю правду о себе. О своей матери, об отце, которого она никогда в жизни не видела.

Но не успела она вымолвить и слова, как он возбужденно вскочил.

Кажется, нам надо встряхнуться. Почему бы не выпить шампанского, как они делают там? — Он кивнул в сторону дворца и казино, сиявших огнями. Он ушел, Элл осталась одна. Стюард, прислуживавший им с обедом, сразу удалился, чтобы не мешать.

Сигарета, которую она положила в пепельницу, превратилась в пепел. Элл беспокойно огляделась вокруг в поисках пачки, которую принес Дьюк. Ее нигде не было видно. Наверное нечаянно положил себе в карман. Она встала и погнила к хрустальному ящичку, в котором лежали другие пачки, с различными названиями, и взяла одну под названием «Эвергргрин».

Доставая сигарету, она вдруг обратила внимание на имя «Хайленд», напечатанное мелкими буквами по краю пачки. Повернув пачку, она поднесла ее поближе к глазам и прочитала всю фразу: «Еще один превосходный продукт компании Хайленд Тобакко». Так вот что служило источником благосостояния Дьюка и его семьи. И, несомненно, приносило высокий доход.

Дьюк вернулся, неся бутылку «Дом Периньон» и два хрустальных бокала. С шумом откупорил бутылку, наполнил бокалы и протянул ей один.

За счастливую пару! — Он подошел к поручням палубы И поднял бокал в направлении розового дворца. — И пусть князь никогда не узнает о своей княгине того, что знает моя мачеха.

Элл со смехом повторила его жест, и они выпили.

Облокотившись на поручни рядом с Дьюком, Элл чувствовала себя по крайней мере знаменитой кинозвездой, отмеченной знаком судьбы. Еще совсем недавно она стояла вместе с толпой в гавани, а теперь она здесь, на шикарной яхте, в компании красивого и очень богатого молодого человека. Если бы только судьба, занесшая ее сюда, подсказала, как сделать, чтобы продлить этот волшебный миг!

Дьюк налил ей еще шампанского и опять посмотрел на дворец. Доносившиеся к ним по воде звуки музыки теперь стихли.

— Думаю, бал заканчивается. X. Д. прибудет сюда в любую минуту.

Дьюк говорил очень тихо, как будто сам себе.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Нет. — Он не смотрел в ее сторону.

Элл смутилась. Сначала эта искренность за столом, потом его возбуждение, шампанское. Ей показалось, что он становится романтичным. Она уже начала мечтать о том, что… И вдруг он отдалился, стал неуверенным, совсем не таким, каким был в кафе, когда защищал ее от грубости официанта или когда отдавал распоряжения прислуге на яхте. Может быть, ей самой сделать первый шаг? Нельзя упустить шанс, появившийся у нее с этой встречей, Она подвинулась и прижалась к нему. Вдруг идиллия была нарушена. От сходен яхты послышался раздраженный резкий женский голос:

— Я не собираюсь больше этого терпеть, слышишь?! Ты позоришь меня перед друзьями, несешь всякую чушь. Если ты не умеешь пить, X. Д., то хотя бы научись сдерживать язык!

Громкий мужской голос оборвал поток претензий:

— Ты все перепутала, Джоан, моя крошка. Ведь это ты не умеешь пить. Поэтому тебе лучше отправиться сейчас спать, чтобы выветрилось все выпитое тобой шампанское, а когда будешь чувствовать себя лучше, я куплю тебе что-нибудь красивое.

— Я говорю, чтобы ты прекратил проклятые высказывания в мой адрес! А если не сделаешь этого, я найду способ заплатить тебе тем же!

— Джоан, детка, не говори того, о чем завтра пожалеешь… Мгновение спустя искусно причесанная блондинка в расшитом блестками платье с горностаевой накидкой вихрем промчалась мимо Гейбриэл и Эдварда и, обогнув корму, скрылась из виду, громко стуча каблуками. Элл широко раскрыла глаза: женщина, промчавшаяся мимо, показалась ей похожей на королеву: такого количества драгоценных украшений на шее и руках Элл в жизни не видела.

— Это была моя мачеха, — сказал Дьюк. — Ты должна извинить ее за то, что она не поздоровалась, но когда она в таком состоянии, то обычно забывает о хороших манерах.

— Она очень красивая, — признала Элл.

— Может быть, в своем роде. По правде говоря, я нахожу ее немного вульгарной.

Элл даже не могла представить, что кому-то может не понравиться такая красивая и разодетая дама, но, прежде чем она успела изложить свою точку зрения, появился высокий мужчина, очень похожий на Дьюка. У него был спортивный подтянутый вид, серебристые с сединой волосы и стальные серые глаза. Смокинг и рубашка с бриллиантовыми пуговицами сидели на нем так же привычно, как на другом сидят джинсы.

Он был элегантен и двигался по палубе с таким видом, будто ему принадлежал весь мир.

— Так, так, — растягивая слова произнес он, увидев юную пару. — Я не знал, что у тебя гостья, Эдвард.

Тон был насмешливый, покровительственный, каким обычно говорят родители, потворствуя маленьким детям.

И на глазах Элл с Дьюком что-то произошло: он как будто съежился.

— Ты еще много чего не знаешь, X. Д., — обидчиво сказал он тоном, действительно похожим на тон маленького ребенка.

— Безусловно, Эдвард, я уверен, так оно и есть, — согласился отец со снисходительной улыбкой. — А теперь, может быть, представишь меня своей очаровательной подруге.

Нахмурившись, Дьюк неохотно представил их друг другу.

— Надеюсь, мисс Сандеман, — произнес X. Д. Хайленд, — мой сын оказал вам необходимое гостеприимство.

Элл на мгновение замешкалась, прежде чем ответить. У отца Дьюка был такой повелительный вид, его глаза смотрели на нее так пристально, сверкая почти так же ярко, как бриллианты на рубашке, но в его присутствии она чувствовала себя приятно и легко.

— О да, мы обедали и пили шампанское…

— Какая жалость, я не знал раньше, что у Эдварда такая прелестная подружка. Я мог бы достать для вас обоих билеты на праздничный бал. Такая хорошенькая женщина должна блистать, одетая в вечернее платье, танцевать, веселиться…

Он говорил, а у Элл кружилась голова. Она-то думала, что вершиной роскоши был обед на яхте… Но кружиться в вальса в бальном платье!

X. Д. Хайленд продолжал:

— Но поскольку Эдвард сказал, что балы его не интересуют, думаю, и у вас такое же мнение?

Элл посмотрела на Дьюка так, будто он оказался пришельцем с другой планеты, потом на его отца, который напоминал ей бога, спустившегося с Олимпа.

— Нет, меня очень интересуют. Не расскажете ли мне, как все происходило там сегодня? — робко попросила она.

— Как я могу отказать в такой очаровательной просьбе? — галантно отозвался X. Д., игнорируя мрачные взгляды сына. И начал рассказывать жадно внимающей Элл о событиях дня: во-первых, ланч во дворце, где все Келли из Филадельфии были представлены всем Гримальди из Монако; затем чай, на который Грейс пригласила только близких друзей, и наконец бал, где в огромном бальном зале дворца Ле Роше танцевала тысяча приглашенных.

— Как она была одета, мсье Хайленд? — умоляюще спросила Элл. — Не могли бы вы описать ее наряд?

— Если только вы будете звать меня X. Д., — рассмеялся он. — Но и тогда, пожалуй, не смогу рассказать много… Что-то розовое или, может быть, бежевое? Ну там кружева, блестки… Извините меня, дорогая, — заметил он, видя разочарование на личике Элл, — но когда дело касается нарядов, я только плачу по счетам. И, разумеется, — добавил он, — я всегда могу оценить красоту женщины, которая носит эти наряды.

— А завтра… Вы пойдете туда завтра?

— Да, завтра днем будет гражданская церемония, потом; прием в дворцовом саду…

Элл вздохнула, прижала руки к груди.

— Как замечательно! И, вероятно, там будет дюжина фотографов…

X. Д. довольно улыбнулся, принимая этот вопрос за наивную попытку юной девушки оценить таким образом эти знаменательные события.

— Ну да, — ответил он, — сотня фотографов.

— О, как бы мне хотелось быть там. Расскажите мне еще о…

— С меня довольно и этого, — сердито сказал Дьюк, — больше чем достаточно, хотел я сказать.

— Но я говорил не с тобой, Эдвард. Я отвечал на вопросы Гейбриэл. А если тебе слишком тяжело соблюдать правила приличия, я думаю, юная леди поймет и извинит тебя…

Дьюк уставился на отца, потом перевел взгляд на Гейбриэл. «Выбери меня, — — говорил этот взгляд, встань на мою сторону».

Но хотя Элл прекрасно поняла эту немую мольбу, она была не в силах оторваться от отца Дьюка. Если Дьюк показался ей молодым принцем, то X. Д. Хайленд, безусловно, был королем, блестящим, любезным и понимающим — ясно, что именно ему принадлежала эта яхта и все что тут было. Она застыла, в молчании.

Через минуту Дьюк отвернулся и бросился вон. По дороге он наткнулся на стул, чуть не упал, но сумел сохранить равновесие. Покраснев от досады, он бросил еще один взгляд в сторону Элл и убежал с палубы.

— Мы с вами сегодня в одинаковом положении, дорогая, — со смехом сказал X. Д. — Нас сегодня не очень любят.

Он взял бутылку с шампанским, предлагая Элл выпить еще, и, хотя у нее начинала кружиться голова, она кивнула, соглашаясь. He хватало, чтобы этот необыкновенный человек принял ее за такого же ребенка, каким был его сын.

Он ловким натренированным движением наполнил ее бокал, касаясь при этом ее пальцев, легко, непринужденно, но с намеком на продолжение. Потом еще поговорил с ней, рассказывая о том, что видел с того момента, как прибыл в Монако, припоминая детали, которые интересовали ее больше всего. Потом сказал:

По-моему, достаточно о Грейс и Ренье. Расскажите мне о себе, Гейбриэл. Ваша семья живет в Монако?

— У меня нет семьи, — ответила она. Ее деревенский кузен в счет не шел, а Ральфа Сандемана, наверное, уже не было в живых, раз он не приехал сейчас в Монако!

— О, мне очень жаль, — мягко произнес X. Д., и Элл поверила, что ему действительно жаль ее. Казалось, он ждал продолжения, и, к своему удивлению, она услышала, как рассказывает ему историю, которую собиралась рассказать Дьюку, если бы тот не ушел тогда за шампанским. Конечно, не все, опуская все неприятные моменты, а только то, чем она гордилась. О своей матери, Монике Веро, спортсменке из маленький деревни, у которой открылся талант к прыжкам в воду. Ее увезли из деревни, тренировали, пока она не стала лучшей во Франции в этом виде спорта, и затем она получила серебряную медаль на Олимпийских играх 1936 года. Элл рассказала и об американце-фотографе, который сделал чудесные фотографии ее матери, а потом влюбился в нее. Они провели волшебные несколько недель, путешествуя по столицам Европы.

— Это была настоящая любовь, — заключила Элл, — но потом… — Голос ее прервался, она всхлипнула.

— Что-то произошло, не правда ли? — мягко спросив X. Д.. — То, что сильнее любви, так? Элл кивнула.

— Началась война, гражданская война в Испании. Моего отца послали от газеты, где он работал, в Испанию.

Она помедлила, не зная, какую версию выбрать. Иногда, она рассказывала, что ее мать вышла замуж за Ральфа Сандемана, а потом его убили на войне. Собственно, эту историю и рассказала ее мать, вернувшись в деревню Бизек, хотя ложь открылась, когда она не захотела предъявить документы священнику, который крестил Элл. Элл решила приукрасить факты, но не лгать. Если X. Д. обнаружит, что она лгунья, то не захочет иметь с ней вообще ничего общего.

— Конечно, моя мать думала, что он вернется, и отправилась домой в Прованс ждать его. Но… — слезы потекли по щекам Элл, — он не вернулся… И никогда не узнал, что у него родилась дочь…

X. Д. покачал головой.

— Бедное дитя. — Он вынул прекрасный носовой платок; и вытер ей щеки.

Симпатия в его серых глазах и сочувственный тон подтверждали, что она на правильном пути. Лучше ему не знать, что Монике с младенцем, которого она родила в Париже, пришлось вернуться в деревню, чтобы не умереть в голоду.

— Позднее, во время войны, моя мать участвовала в движении Сопротивления, — с гордостью продолжала Элл. — Она была очень храброй и рисковала жизнью, сражаясь в маки.

— Да, похоже, она была необыкновенной женщиной, — сказал X. Д.

— Она была одной из самых известных героинь Сопротивления, — подтвердила Элл.

Не было нужды говорить, что стыд толкнул Монику на дикий необоснованный риск, заставляя совершать подвиги, далеко выходящие за пределы долга перед своей страной.

— Но ее поймали и казнили в гестапо.

X. Д. обнял Элл за плечи, но не произнес ни слова, как будто знал, что слова могут только обесценить трагедию смерти эпики.

— Меня воспитывал кузен, — закончила рассказ Элл, — это было нелегко, особенно после войны. Франция переживала тяжелые времена.

Она не сказала, что хотя во время войны все объединились против бошей, своего общего врага, позже, когда жители деревни немного оправились, стали забывать голод и тяготы войны, они снова вспомнили старое и превратили остаток детства Элл в настоящий ад.

Некоторое время они сидели молча, и Элл ощущала исходящую от X. Д. силу, сочувствие и еще что-то такое, что трудно было объяснить.

Пo воде доносились тихие звуки вальса. X. Д. встал, церемонно поклонился и протянул к ней руки. Эта учтивость вызвали новые слезы на глаза Элл, оказавшейся в надежном кольце его рук. Танцевал он превосходно. Избегая грубых объятий деревенских танцоров, Элл предпочитала танцевать дома, одна, воображая рядом партнеров, но X. Д. был даже лучше, чем ее воображаемые поклонники. Хотя он уверенно вел ее, рука его при этом легко, едва-едва касалась спины девушки, шаги были размеренны и легки. Как странно, думала Элл, проносясь в его объятиях по палубе, что жена такого замечательного человека сварлива, а сын по-детски капризен.

Когда музыка кончилась, X. Д. подержал Элл на расстоянии вытянутой руки, разглядывая ее лицо в лунном свете. Тишина нарушалась только мягкими всплесками воды за бортом яхты. Вдруг он легонько, кончиками пальцев, провел по ее щеке, потом обвел контуры полных чувственных губ. Это прикосновение пробудило в ней неутоленный голод по ласке, которой она была лишена после смерти матери. И когда он потянул ее за собой, она последовала почти не колеблясь.

Пройдя несколько ступенек и толкнув какую-то дверь, они очутились в большом великолепно обставленном салоне, где горела только одна лампа. Он привлек ее к себе и поцеловал долгим нежным поцелуем. Элл ощутила слабый аромат табака… и что-то еще — силу, богатство, их сладчайший аромат. Руки его были сильными и уверенными, и даже при всей своей неопытности Элл понимала, что в обращении с женщинами о был человек искушенный.

Чувствуя головокружение от шампанского, гордая тем, что ее желает такой необыкновенный человек, она не оказала соя противления, когда он начал расстегивать ее платье, осторожно и бережно, как будто оно было от Шанель, а не из простого деревенского ситца. Он касался ее шеи, полной округлой груди под тонкой ветхой сорочкой почти благоговейно. Когда он начал шептать нежные слова, она почувствовала себя буквально околдованной. Потом покорно дала уложить себя на обитую шелком кушетку. Когда он раздвинул ее ноги, она бросила тревожный взгляд в сторону двери, потом на приглушенный свет одинокой лампы.

— Никто сюда не войдет, — прошептал он, — не беспокойся… Разреши мне любить тебя.

Любить ее! Она покорилась, уступая, разрешая ему касаться себя там, где еще не касался ни один мужчина.

Он нежно ласкал ее самые сокровенные местечки, наблюдая при этом за ее лицом, повторяя ласку, если видел, что она приносит ей наслаждение, и прекращая, если этого не происходило. Дыхание ее стало прерывистым, наслаждение от его ласк усиливалось, она чувствовала, что задыхается от нетерпения.

Короткая острая боль пронзила ее в тот момент, когда она отдавала ему самое ценное, что имела и что могла отдать только один раз. Ее короткий крик был заглушен поцелуем, и их тела слились в завершающем, приносящем обоим наслаждение финале.

Уже через минуту беспокойные мысли начали сверлить ее мозг. Что теперь с ней будет?

И услышала его спокойный голос:

— Останься со мной, Гейбриэл. Я постараюсь, чтобы тебе было лучше в следующий раз. Я все сделаю, чтобы тебе было хорошо.

Ее молитвы были услышаны.

— Да, я останусь, — прошептала она, крепче обнимая его. — Да, спасибо тебе. Он тихо рассмеялся.

— Ты не должна благодарить меня. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Загадай желание.

— У меня их слишком много. — Выбери одно и назови его сейчас.

Она лихорадочно перебирала все свои мечты о счастье. Жизнь в роскоши и без забот. Вкусная еда и красивая одежда. Много денег, всегда. И любовь, которая поможет забыть все пережитые унижения. Но ее что-то удерживало от того, чтобы выплеснуть все сокровенные мечты.

— Я бы хотела… — начала она, — я бы хотела присутствовать завтра на венчании. — И она посмотрела на него, как ребенок, который не надеется, что его мечта может осуществиться.

— Ты будешь там, — сказал он так, как будто не было ничего проще.

— Правда? — прошептала она удивленно, глаза ее засияли от возбуждения. — Ты действительно можешь сделать это для меня?

— Когда ты узнаешь меня получше, Элл, — сказал он, — ты поймешь, что я всегда держу свое слово. — Она почувствовало вдруг легкий намек на недовольство в его тоне, хотя в глазах была только любовь. — Так хочешь остаться со мной и узнать меня лучше?

В какой-то миг она почувствовала страх от того благоговения и желания, которые испытывала к нему. И хотя Элл всегда отвергала деревенские суеверия, она выросла среди деревенских людей и теперь вспомнила их рассказы о дьяволе, который заманивает обещаниями, чтобы завладеть душой человека. Возможно ли, что X. Д. и есть этот дьявол?

— Конечно, я не принуждаю тебя, — продолжал он, — но через два дня, когда закончится свадебная церемония, мы отплываем на острова, в Грецию. Там будет много солнца, прозрачное море и красивые виды. Хочешь туда?

Она не смогла устоять.

— Да, да… Но как же я?.. — быстро сказала она, вспомнив, что с ними будет жена X. Д.

— Это очень просто, моя дорогая. Ты — гостья моего сына и будешь с нами в этом качестве.

Подруга Дьюка… Теперь она поняла. Он говорил о благоразумии, том самом, заимствованном у французов. Но вспомнив о Дьюке, его доброте в кафе, она почувствовала укол совести. Ведь это он привел ее на яхту и открыл перед ней новый мир.

Но на карту ставилась ее жизнь. Этот необыкновенный день принес возможность навсегда забыть позор матери и проскользнуть в рай для богатых. Будет ли у нее когда-нибудь еще такой шанс? Взвешивая все «за» и «против», Элл подумала, что такое небольшое препятствие, как чувства Дьюка, не должно встать на ее пути к счастью. Возможно, когда-нибудь они станут друзьями, уговаривала она себя. Во всяком случае, раненная гордость и капризы избалованного молодого человека не должны помешать осуществлению ее мечты.

— Да, — ответила она, — я хочу поехать с тобой. Я хочу этого больше всего на свете.

— Значит, все устроилось. А теперь, моя дорогая девочка, не мешает тебе поспать несколько часов.

Они быстро оделись, и X. Д. проводил ее по ступенькам на нижнюю палубу.

— Это моя каюта, — показал он. — А здесь, — тут он многозначительно взглянул на Элл, — спит миссис Хайленд. — Дьюк — дальше по коридору. Мы поместим тебя вот здесь, посередине…

Он открыл дверь каюты.

У Элл перехватило дыхание, когда она увидела великолепную плюшевую мебель, меховое покрывало на кровати, шелковые занавески на иллюминаторах и вазы со свежими цветами.

— Великолепно, — прошептала она.

— Устраивайся удобнее, Элл, и если что-нибудь понадобится, позвони. — Он указал на шнурок звонка около кровати. — Спокойной ночи. — И, легко коснувшись ее губ своими, вышел.

Элл бродила по каюте, как ребенок, попавший в магазин игрушек, трогая предметы, чтобы убедиться, что это не сон. И все принадлежит ей! Она подпрыгнула на матрасе. Какой мягкий! А под толстым меховым покрывалом кровать была застелена великолепными простынями с монограммой Хайлендов. Как разительно они отличались от грубого белья, на котором ей приходилось спать всю свою жизнь!

Она сняла платье и повесила его в шкаф. Рядом с шелковым халатом, тоже с монограммой Хайлендов, оно казалось еще беднее и совершенно не подходило к обстановке. Элл была уверена, что не сможет уснуть, переживая случившееся. Но как только ее голова коснулась великолепной наволочки, она тут же погрузилась в сон.

Ее разбудил негромкий стук в дверь и сильный запах кофе.

— Войдите, сказала она.

В каюту вошел стюард с серебряным подносом, на котором стоял белый сервиз китайского фарфора, тоже с монограммой. Он поставил поднос на столик возле кровати с вежливо-бесстрастным выражением лица. Его не касалось, кто она такая и что здесь делает, обслуживать гостей было его обязанностью.

— Желаете что-нибудь еще, мадемуазель? — спросил он вежливо.

Элл оглядела содержимое подноса, и рот наполнился слюной при виде огромных ягод клубники, хотя был еще не сезон для нее, тарелки с воздушными круассанами и дымящимся кофе С молоком.

— Спасибо, больше ничего, — ответила она и, как только дверь за ним закрылась, с жадностью принялась уплетать круассаны.

Немного времени спустя в дверь опять постучали. Теперь вошли два стюарда, которые внесли коробки и пакеты.

— Мистер Хайленд приказал принести это вам, — объяснил один из них.

Потеряв дар речи, она смотрела на стоявших перед ней слуг.

— Выложить для вас вещи, мадемуазель? — наконец спросил один из них.

— Да, разумеется, — ответила она с уверенностью, которой вовсе не чувствовала.

В шкафу были развешаны платья одно великолепнее другого, потом распакованы туфли различных размеров, за ними сумочки, пояса, купальные костюмы, спортивная одежда. У Элл на глаза навернулись слезы. Никогда в жизни никто не относился к ней с такой любовью и вниманием.

Когда слуги вышли, Элл выпрыгнула из постели и голая подбежала к шкафу. Она стала перебирать платья, не в силах выбрать какое-нибудь для предстоящего замечательного дня. Голубое из хлопка? Шелковое зеленое? Голова кружилась при мысли, что X. Д. так позаботился о ней, пока она спала. Наконец она остановилась на розовом платье с подходящим к нему по тону жакетом, расшитым вручную мелкими цветочками. Элл долго мылась под душем, наслаждаясь, казалось, нескончаемым потоком горячей воды. Закончив мыться, обратила внимание на коллекцию косметических и туалетных принадлежностей, удивляясь их разнообразию и количеству. Причесалась, украсила голову убором из скрученных шелковых розовых лент, напоминающим корону. Осторожно надела новое платье и подобрала пару шелковых туфель-лодочек на высоких каблуках такого же цвета.

Глядя на себя в зеркало, отражающее ее во весь рост, она с трудом узнала себя в этой молодой блистающей красотой женщине, которая как две капли воды походила на благородную леди.

Поднявшись на верхнюю палубу, она увидела накрытый стол. У X. Д. на завтрак были тосты и яйца всмятку. Перед Дьюком, у которого были красные веки и измученный вид, стояла только чашка кофе. Он не пошевелился, когда X. Д. встал, приветствуя Элл, и неохотно поднялся лишь после того, как его под столом толкнул отец.

Элл, пребывающая в радостном возбуждении, только сейчас поняла, что ей будет неловко в присутствии мрачного, расстроенного Дьюка, бросавшего в ее сторону сердитые взгляды.

Один X. Д. выглядел совершенно безмятежно, даже когда к ним присоединилась Джоан Хайленд.

— Это Гейбриэл — хороший друг Эдварда, — представил X. Д. — Прошлой ночью у вас не было возможности познакомиться. Она будет на церемонии венчания и поедет вместе с нами на острова.

Джоан холодно оглядела сначала новое платье Элл, потом подняла взгляд на ее лицо. Наконец она пробормотала «хэлло» и, перестав обращать внимание на Элл, занялась завтраком.

Дьюк оглядел всех по очереди, залпом допил кофе и ушел. Джоан посмотрела ему вслед.

— Вы не хотите пойти за своим другом, Гейбриэл?

Элл не знала, что ответить. Но на помощь тут же подоспел Х.Д..

— Не вижу причин прерывать завтрак только потому, что Эдвард не хочет есть.

Элл увидела, как по губам Джоан скользнула улыбка, хотя она не подняла глаз от клубники.

Все продолжали есть молча. Несколько раз Элл чувствовала на себе взгляд Джоан, скорее любопытный, чем недоброжелательный, и поняла, что выдержала экзамен. Интуиция подсказывала, что и в противном случае X. Д. нашел бы способ уладить дело. Он был главным в этой странной семье и правил здесь как король, наделенный священной властью и стоящий выше правил и законов, предназначенных для простых смертных.

Она вопросительно поглядывала на X. Д… но он, как ни и чем не бывало поддерживал светскую беседу, точно она и на самом деле была подругой его сына.

Когда все, наконец, поднялись из-за стола, X. Д., выбрав момент, прикоснулся к ней и прошептал на ухо.

— Сегодня вечером. Увидимся сегодня вечером.

Утром 19 апреля Элл поднималась по покрытым красным ковром ступеням собора св. Николая мимо часовых, замерших в карауле. На несколько шагов впереди шествовали X. Д. с Джоан, рядом с Элл молча, со стиснутыми зубами шел Дьюк. Шесть сотен тщательно отобранных гостей входили через готический портал в церковь из белого камня. Среди них Ага-хан, изгнанный из Египта король Фарук, Ава Гарднер, Аристотель Онассис и Глория Свенсон.

Элл во все глаза смотрела на знаменитостей, которых до сих пор видела только в журналах или в кино, и вдруг осознала, что многие из них оглядывались на нее. Ей было необыкновенно приятно их внимание, возможно, вызванное тем, что она находилась среди членов семьи известного американского миллионера.

Внутри собор утопал в цветах. Алтарь был украшен белыми лилиями, сиренью и гортензиями и уставлен свечами, к свисающим с потолка люстрам были прикреплены позолоченные корзиночки с белыми цветами львиного зева.

Когда они с Дьюком сели, Элл попыталась шепотом начать разговор, но он даже не взглянул в ее сторону. Знает ли он подумала Элл, что она и X. Д. любовники? Или он злится потому, что она так явно предпочла ему отца?

Она решила, что попытается позже помириться с ним, ей не хотелось думать о неприятном в такой замечательный день.

В соборе воцарилась тишина, граничащая с благоговением, когда на глазах тридцати миллионов телезрителей появилась Грейс под руку со своим отцом Джеком Келли. Она была само очарование в платье, представляющем из себя произведение искусства. Его создали из старинных, прошлого века музейных розовых кружев — двадцать пять ярдов шелковой тафты, сотни ярдов шелковой, тонкой, как паутина, ткани. На вуали, обрамляющей прелестное лицо невесты, были нашиты тысячи маленьких жемчужин.

Грейс вступила в собор в сопровождении четырех девочек, несущих цветы, двух пажей, подружки невесты и шести девушек в желтых шелковых платьях из органди. Невеста заняла свое место у алтаря, и через мгновение фанфары возвестили прибытие его высочества князя Ренье. Он был в великолепном мундире, сшитом по собственному рисунку, с золотыми эполетами и памятными медалями в честь истории Монако. Пара преклонила колени перед архиепископом Монако, монсеньором Жилем Бартом.

Церемония была проста. Веками установившийся ритуал был очень похож на тот, который видела в деревне Элл, даже с теми же мелкими оплошностями. У нее вызвал улыбку шестилетний мальчик Ян фон Фюрстенберг, который нес кольца для новобрачных и, приблизившись к алтарю, уронил одно из них, А кольцо, которое надевал невесте на палец принц Ренье, налезло с трудом.

Часовая брачная месса скоро закончилась. После последнего благословения молодая монаршия чета поднялась с колен, повернулась лицом к высокому собранию и направилась к выходу. Молодые вышли из собора и с улыбающимися довольными лицами направились к ожидавшему их «роллс-ройсу».

Держась за руки, они ехали по улицам Монако. Подъехав к маленькой розовой церкви, стоявшей в гавани, молодые вошли в нее, и принцесса оставила свой букет у раки Святой Девы, которая, по преданию, принесла христианство в Монако. Наконец началось празднование, гораздо более великолепное, чем все, которые проходили до этого. Американцы вряд ли могли понять это так, как понимала Элл. Для жителей Монако гражданская церемония была простой формальностью: какой же брак может быть без церковного благословения?

Чувствуя себя принцессой, Элл пыталась запомнить мельчайшие детали приема в саду дворца Ле Роше. Музыка, цветы, шампанское с икрой, балыки, устрицы, всевозможные деликатесы. Свадебный торт потрясал — пять искусно разукрашенных ярусов. Когда князь Ренье отрезал первый кусок своим мечом, Элл вообразила, как однажды она будет стоять такая же гордая и прекрасная, как Грейс, возле своего жениха. Но за кого она выйдет замуж? Впервые у нее мелькнула неприятная мысль, что ей придется немало пережить, пока X. Д. станет свободен и женится на ней. Но ведь ему не первый раз менять жену…

Свадебный торт был поделен между гостями и съеден, провозглашены последние тосты и выпито шампанское, и вот прием закончился. Собравшаяся публика отправилась на Национальный стадион смотреть футбольный матч. Грейс и Ренье переоделись и вскоре отплыли на «Део Дживанте II». Когда яхта покидала гавань, молодые отвечали на приветствия толпы. Были выпущены две ракеты, снабженные парашютами, и в воздухе повисли два флага — США и Монако.

Медовый месяц княгини Грейс начался.

Поздно вечером X. Д. пришел в каюту Элл, потом ушел, и для нее тоже начался медовый месяц, когда «Хайленд Флинг» отплыла на греческие острова. Покидая Монако, Элл грустно посмотрела на удаляющийся берег, будто навсегда расставалась с мечтой об отце, которого никогда не знала. Но печаль прошла быстро, ведь впереди ее ждала роскошная беспечная жизнь, счастливое будущее. Пройдет немного времени, и она выйдет замуж за своего короля, а пока она уже обручилась по крайней мере с новой жизнью.

Из потрепанного чемодана Элл достала единственную ценную для нее вещь — фотографию матери в серебряной рамке: изогнувшись, она парила между небом и землей, как птица — так навечно запечатлел ее фотограф, человек, который ее любил, а потом оставил.

Свернувшись клубочком в роскошной постели, еще теплой от тела любовника, и вспоминая обещания, которые он только что ей нашептывал, Элл подумала, что хорошо усвоила урок матери. Моника после короткого триумфа, после победного взлета упала, сломалась, а позже погибла. Элл поклялась не повторять ее ошибок и не рисковать всем на свете ради любви. Одной любви недостаточно. Рядом должен быть мужчина, который может окружить ее роскошью, защитить, дать имя и уважение в обществе. Женщина одна беззащитна в этом жестоком мире.

Она сделала правильный выбор и была в этом уверена. Сейчас, правда, X. Д. женат, но это скоро изменится. Разве он не дал ей понять, что несчастен в этом браке? Разве не говорил, что Джоан не любит его, а жаждет только его денег? Элл были известны такие браки. Даже в деревне встречались пары, живущие под одной крышей и едва разговаривающие друг с другом. Элл видела этих женщин с поджатыми губами, чьи мужья проводили каждый вечер в бистро. Развод был запрещен церковью, но для X. Д. такой проблемы не существовало. И когда он найдет женщину, которая по-настоящему полюбит его, кто знает…

С его деньгами и властью он может превратить ее в настоящую леди, а потом обвенчаться с ней по-королевски. И у нее не было причин сомневаться в тех обещаниях, которые он нашептывал ей недавно, лежа в ее постели, когда яхта, подняв якорь, отплывала из Монако: «Ты никогда об этом не пожалеешь, Гейбриэл. Буль ласкова со мной, и я всегда буду хорошо заботиться о тебе».

Глава 3

Виллоу Кросс, Северная Каролина, август 1965 года

Сотню лет воздух Виллоу Кросс был пронизан специфически острым запахом табака. Он лился отовсюду: с аукционов, куда местные фермеры свозили табак для продажи, из обширных сушилок, с заводов, где табак перерабатывали, из половины зданий в городе этот запах поднимался в воздух и распространялся в радиусе пятидесяти миль.

Временами насыщенность воздуха табаком была так велика, что могла вызвать возмущение местных жителей, если бы… если бы табак не был в течение долгих-долгих лет средством их существования и процветания.

Сто лет назад географическое расположение небольшого тогда прибрежного городка и климат окружающего региона привлекли внимание табачных компаний и сделали Виллоу Кросс центром выращивания и переработки табака. Там производили «плаг» — высушенный табак в брикетах, ароматизированный медом и специями, и «твист» — тоже ароматизированный табак, скрученный из сухих листьев. В те давние времена табак в основном жевали. Только среди местной аристократии несколько человек курили сигары или трубки. Последнее было заимствовано у американских индейцев. Война с индейцами послужила причиной возникновения привычки к табаку у европейских путешественников, переселенцев .в Новый Свет.

По мере того как конкуренция среди производителей табака возрастала, маленькие компании вынуждены были объединиться, более сильные пожирали слабых, и наконец осталась одна-единственная компания, победившая всех.

Виллоу Кросс превратился в город победителя — компании «Хайленд Тобакко», ставшей затем гигантом в мировом производстве табачных изделий и табака.

В жаркие дни запах табака над горизонтом был особенно ощутим и не всеми легко переносился. Жара стояла в то утро в конце августа и в просторном коттедже, где жила Гейбриэл Сандеман со своей шестилетней дочерью Николеттой. Хотя гигантский вентилятор под потолком создавал иллюзию ветерка, Гейбриэл знала, что теперь до сезона тропических дождей не будет облегчения от этого назойливого, всюду проникающего запаха. Она ненавидела его больше, чем жару. Он казался ей символом того соблазна, за которым она последовала, и того разочарования, которое теперь испытывала.

— Стой спокойно, дорогая! — раздраженно прикрикнула Элл, расчесывая шелковистые белокурые волосы дочери и заплетая их в косы.

Но Ники нетерпеливо вертелась перед большим, в полный рост зеркалом в своей бело-розовой спальне, мешая матери, которая старалась сделать ее как можно красивее. Сегодня ее отведут в школу и запишут в первый класс. Это слово для Ники было связано с картинками в книгах, где веселые дети играют все вместе. Как это отличалось от их одинокого существования, мирка, где они были всегда только вдвоем с мамой. Подпрыгивая от нетерпения, Ники не могла дождаться момента, когда ее повезут в школу.

Ники поежилась, когда мать надела ей через голову свеженакрахмаленное, только что выглаженное платье. Жесткая ткань и вышивка царапали нежную кожу.

— Почему я должна это надевать? — недовольно спросила она. — Почему не могу поехать в моем голубом или красном платье? — Она показала на аккуратно развешанные в шкафу поношенные старые платьица.

— Чтобы ты не выглядела маленькой дикаркой, — раздраженно ответила мать, которую выводили из себя назойливый запах и жара. — Ты должна выглядеть достойно, лучше всех. Сколько раз я тебе говорила, Ники, что ты отличаешься от других детей в городе. В будущем тебя ждет необыкновенная жизнь. Ты должна быть готова к ней и соответственно выглядеть и вести себя.

Ники хмуро повиновалась, пропуская мимо ушей объяснения матери. Эти слова произносились с тех пор, как она себя помнила. Он непрерывного повторения они наскучили ей и потеряли смысл, хотя немного значили с самого начала. Что это такое: «выглядеть достойно»?

Элл вздохнула, видя реакцию дочери. Она понимала, что Ники слишком мала для того, чтобы осознать свое исключительное положение. Но девочка уже не ребенок, и в школе обязательно возникнут вопросы, на которые она не сможет найти ответ.

Впереди Ники могли поджидать обиды и пренебрежение окружающих, от которых Элл так сама страдала в детстве. Это временами заставляло ее пожалеть, что она поддалась на уговоры Х.Д. Когда Элл поняла, что у нее будет ребенок, то обратилась к нему за советом, как прервать беременность.

— Я запрещаю тебе это! — заявил он твердо. — Это надругательство над святыми законами.

— Но пока мы не можем пожениться…

— Я не хочу убивать ребенка — родившегося или еще не родившегося! У нас здесь это не принято!

Разумеется, она больше не поднимала этот вопрос. Элл решила, что X. Д., как человек чести, сдержит все свои обещания и все для нее уладится к лучшему. Но до сих пор положение ее и Ники было неопределенным, и теперь Элл жалела, что не подождала с появлением ребенка, пока они с X. Д. не поженятся.

Хотя Элл не испытывала трудностей и забот, как другие жители Виллоу Кросс, занятые на работе в табачной компании Хайлендов, ей становилось все труднее удовлетворяться собственной скучной затворнической жизнью, скрашиваемой только комфортом и обещаниями, которые со временем становились все менее реальными. Девятикомнатный коттедж, в котором поселил ее X. Д., был на большом расстоянии от соседей и в десяти милях от центра города. Окруженный пятьюдесятью акрами полей и лесов. Когда-то здесь тоже выращивали табак, но после очередного кризиса один из городских банков прикрыл дело, и каким-то образом бумаги на землю оказались в портфеле Хайлендов. После того как здесь появилась Элл, землю перепахали бульдозерами, посадили цветы и кустарник, а поле сзади дома очистили, но уже никогда ничем не засаживали. Элл даже ни разу не обошла окрестности. Она оставалась в доме и ждала X. Д. У нее не бывал никто, кроме ее возлюбленного, и она не была знакома ни с кем из городских жителей, кроме Луизы, цветной женщины, которая приходила убирать в доме, стирать, гладить, парикмахера и нескольких владельцев лавок. Мальчик приносил из магазина покупки, которые она заказывала по телефону. А Ники подрастала, и Элл все более ощущала, как девочке одиноко и как не хватает друзей. Деньги не приносили им радости. Но сегодня она радовалась вместе с Ники. Ведь, посещая школу, девочка наконец вольется в общество других детей.

Засунув чистый носовой платок в карманчик платья дочери, Элл велела Ники идти вниз и ждать ее там, а сама вернулась в свою спальню, чтобы тоже переодеться. Из тщеславия она немного надушилась духами «Джой», которые не продавались в городе и были специально привезены из Чарльстона. Она настояла на том, чтобы иметь самые дорогие и редкие духи. Элл остановилась перед зеркалом, изучая свое отражение. Свежесть юности давно исчезла, но прекрасно ухоженная женщина перед ней была очень привлекательна, напоминая роскошный распустившийся цветок. Правда, печаль в бархатных карих глазах и горькие складочки у рта выдавали горечь бесконечного ожидания и крушение надежд.

Давно прошло радостное возбуждение при мысли о том, что она будет жить в Америке, получит необходимые документы и свой дом. Виллоу Кросс был совсем не той Америкой, о которой она мечтала. По правде говоря, он мало отличался от деревни Бизек во Франции, так как молодая мать жила вне «респектабельного общества» городка. Виллоу Кросс был к услугам Джоан Хайленд, горько подумала Элл. Джоан была королевой в городе, хозяйкой поместья Хайлендов, их летних домов, яхт, автомобилей и всего остального, связанного с положением жены X. Д. Хайленда — положением, которое Элл не теряла надежды занять.

Но ее терпение почти истощилось. Слишком долго X. Д. кормил ее обещаниями, что развод «только дело времени», что он слишком занят, чтобы заняться необходимыми формальностями. Ему всегда что-то мешало — или срочное дело, или «неподходящее время».

Элл поправила коричневую соломенную шляпу — теперь она носила гладкий шиньон — и расправила юбку полотняного кремового платья. Невзирая на свое неопределенное положение в обществе и на немыслимую жару, она отказывалась перенимать неряшливые привычки этого богом забытого города или разрешать дочери бегать босиком и полуодетой.

Перед тем как покинуть спальню, она бросила взгляд на фотографию матери, где та навечно застыла в момент наивысшего триумфа. Как всегда, она долго не могла оторваться от снимка, воображая себя на месте грациозной фигурки, парящей в воздухе. Но фотография больше не вдохновляла ее, не была источником постоянной гордости. Она становилась укором, напоминая, что Моника закончила жизнь трагически, несмотря на достигнутый успех, и заставляя острее чувствовать собственные неудачи. Сколько раз Элл проклинала судьбу за то, что была внебрачным ребенком. Теперь, несмотря на все усилия, приходится признать, что и ее дочери уготована та же горькая судьба. У Ники ведь не было отца. Сандеман? Человек, который не более реален, чем волшебник, посылающий детям счастливые сны.

— Прости, мама, — прошептала Элл фотографии, — я старалась сделать как лучше… Но как? Я больше не знаю, как мне быть. — Она схватила фотографию в рамке, как бы ожидая совета, которого так и не последовало. Из забытья ее вывел голос дочери:

— Мама, поспеши, пожалуйста. Я не должна опаздывать. Внизу Ники раскачивалась, повиснув на двери.

— Перестань, дорогая, — приказала Элл, — ты помнешь платье!

Носовым платком она вытерла руки дочери и отошла на шаг, чтобы еще раз полюбоваться и проверить, все ли в порядке. Ники уже сейчас обещала стать настоящей красавицей, более красивой, чем Пеппер, дочь Джоан. И умнее. Элл слышала сплетни о скверном поведении и плохих отметках Пеппер в школе. Кстати, дочь Джоан. к девятнадцати годам уже сменила несколько школ: ее или исключали или временно отстраняли от занятий.

Держа Ники за руку, Элл спустилась по гравиевой дорожке к черному «бьюику» — седану, который был подарен X. Д. в день ее рождения. Когда она открывала дверцу автомобиля, появился почтальон.

— Доброе утро, миссис Сандеман. — Он вежливо притронулся к фуражке. Чтобы избежать пересудов, Элл носила это имя, указывающее на то, что она замужем или была замужем. Хотя теперь в городе, пожалуй, не нашлось бы человека, который не знал истинного положения вещей.

— Похоже, опять будет жара, — почтительно сказал он, роясь в сумке. — Нужен дождь, немного прохлады не помешало бы.

Элл сдержанно кивнула и слегка улыбнулась, так, как это делал X. Д. , здороваясь с подчиненными. Она научилась вести себя и выглядеть как настоящая леди, получившая хорошее воспитание, и ей это удавалось. По той же причине она выбрала черный «бьюик» вместо красного, с откидным верхом, который первоначально предложил ей X. Д. Неумные людишки в городе, может быть, судачили о ней 'точно так же, как и в деревушке Бизек. Но они никогда бы не осмелились высказать это ей в лицо: слишком велика была власть X. Д., здесь бал правил он.

— Сегодня почти ничего для вас нет, — сказал почтальон, держа тонкий пакет с почтой.

— Оставьте это, пожалуйста, в почтовом ящике. Я потом взгляну, Элл не интересовала утренняя почта. Она всегда была одинакова. Каталоги магазинов Чарльстона и Атланты, где она делала покупки раз в несколько месяцев или чаще, если X. Д. проявлял щедрость; счета местных магазинов, которые по инструкции X. Д. она еженедельно отсылала в местный банк. И каждый первый день месяца, с точностью часов, ее зарплата — чек на 850 долларов, переведенная со счета компании «Хайленд Тобакко», отдела грузовых перевозок, куда X. Д. оформил ее ревизором. Ей платили зарплату, хотя, разумеется, она никогда не ходила на работу.

Элл вела автомобиль по грунтовой проселочной дороге, проезжая одно за другим поля с созревающим табаком. Она привыкла ненавидеть его вид и запах, как ненавидела все в Виллоу Кросс. Но маленькая Николетта явно не разделяла чувства матери. Она с удовольствием разглядывала проносящиеся мимо поля и, подняв носик, вдыхала аромат цветов. Иногда она говорила: «Скоро будут собирать урожай». Или: «Посмотри, какой красивый цветок, мама».

Несмотря на всю горечь и разочарования, Элл обладала достаточным умом и мужеством, чтобы не переносить все это на дочь, не делать ее несчастной раньше времени. Пусть она пребывает в счастливом неведении как можно дольше.

Когда они въехали в город, рабочий день там уже начался. В летние месяцы все магазины открывались рано и так же рано закрывались, чтобы как-то выкроить несколько прохладных часов. Школа располагалась сразу за двухэтажным зданием, в котором размещались ратуша, пожарная часть и полицейский участок. Припарковав «бьюик» у входа, Элл задержалась, разглядывая простое здание из серого бетона, и на лице ее отразилось отвращение. Законные дети X. Д. никогда бы не стали ходить в такую школу. Им нанимали лучших частных учителей и учили в лучших школах. Когда она заговорила с X. Д. об образовании Ники, он отнесся к теме равнодушно.

Если ты хочешь послать ребенка учиться за границу, скажи, и я распоряжусь об оплате.

На возражение, что Ники слишком мала, чтобы жить без матери, он нетерпеливо пожал плечами.

— Чего же ты хочешь? — спросил он.

Испугавшись его недовольного тона, Элл тут же отступила. За годы, прожитые с X. Д. в качестве любовницы, Элл поняла, что от него ничего нельзя требовать. X. Д. Хайленд всегда делал только то, что хотел и когда хотел. Любовница, игнорирующая сей факт, скоро была бы брошена. Результатом итого разговора были уроки музыки и танцев — слишком мало по сравнению с тем, что имели другие его дети.

Как и большинство общественных зданий в Виллоу Кросс, начальная школа носила имя одного из членов правящей семьи — в данном случае имя дяди X. Д., Джеймса, которого убило молнией в возрасте четырнадцати лет, когда он в грозу ехал верхом. Хотя школа существовала за счет общественных фондов и на пожертвования отцов города, никто не протестовал против увековечивания имени одного из Хайлендов, так как все понимали, что без этой семьи не было бы и самого города.

Когда Элл, держа за руку дочь, вошла в холл школы, сидевшая за столом секретарь, толстая женщина лет тридцати, быстро кинула на нее взгляд и явно узнала. Итак, надо привыкать к тому, чтобы люди узнавали ее и маленькую Ники — «дитя любви», как говорят американцы. Главное, чтобы они принимали Ники такой, как она есть, и чтобы на ней не отразилась незаконность ее рождения — оградить ее от людской несправедливости. На краю стола Элл заметила металлическую табличку с надписью «Белинда Дженнингс». Она хотела расположить к себе женщину, назвав ее по имени и зная, что многим это нравится.

— Доброе утро, мисс Дженнингс. — Элл постаралась произвести на нее впечатление своими манерами. — Я бы хотела записать в школу свою дочь.

Не отвечая, женщина нагло оглядела Элл с головы до ног. Элл поняла, что не нашла пути к сердцу этой дамы, и в голове у нее пронеслось: «Ты, наверное, воображаешь меня в постели с ним или оцениваешь, сколько стоит мое платье?» Она представляла, какую злобу должна испытывать к ней эта толстуха в вылинявшей от многочисленных стирок блузке, и даже посочувствовала ей, так как в прошлом ей и самой было знакомо, каково ощущать себя малопривлекательной и плохо одетой. Поэтому она промолчала.

Наконец женщина взяла анкету из стопки, лежащей на столе.

— Заполните это, — ледяным тоном произнесла она. Элл сдержалась, хотя глаза ее сузились от ярости. Она взяла анкету и отошла от стола, не говоря ни слова. Здесь не место и не время для ссор. Подойдя к стульям, стоявшим в ряд у стены, она посадила Ники рядом с собой и принялась заполнять анкету. Сначала она написала полное имя — «Николетта Моника Сандеман», — потом домашний адрес и телефон.

И тут же столкнулась с проблемой. Дальше стояли графы «отец» и «место работы отца». Она склонилась над листом, раздумывая, написать что-либо или оставить графы незаполненными. Подняв глаза, она встретила взгляд женщины, которая откровенно ее разглядывала. Элл поняла, что та ждала этого момента, зная досконально все графы анкеты и злорадно наблюдая за смущением Элл.

Решившись, она оставила пустыми эти графы и перешла к следующим. Далее шли истории болезни и «медицинское заключение». Элл написала о всех прививках, которые делали Ники, указав имя домашнего доктора Чарльза Бойнтона, который наблюдал их обеих. Дойдя до слова «госпитализация», она вздрогнула, вспомнив тот мрачный день, когда Ники свалилась с дерева и, ударившись об острый камень, получила глубокую рану в боку. Все платье промокло от крови… Элл боялась тогда, что Ники может умереть. Слава богу, что есть доктор Бойнтон, подумала она. Он позаботился обо всем, и, пока Элл, оцепеневшая от страха ждала в приемной госпиталя Виллоу Кросс, он зашил рану и сделал переливание крови, спасшее ребенку жизнь. Благодарение богу, это был единственный несчастный случай. Ники с тех пор росла здоровой и крепкой девочкой.

Поставив свою подпись внизу листа, Элл подошла к секретарю и отдала ей заполненную анкету.

Женщина взяла лист и, едва взглянув на него, заявила:

— Анкета заполнена неполностью. Вы должны представить информацию по всем пунктам.

Элл замерла, оскорбленная и охваченная нерешительностью. Первым кардинальным правилом, которое X. Д. требовал беспрекословно соблюдать после рождения Ники, было то, что он никогда нигде не должен был быть упомянут как отец ребенка. Он берет на себя ответственность и заботу о матери и ребенке, заявил X. Д., но никаких документов с его именем. Во всяком случае, добавил он, до тех пор, пока он не разведется с Джоан.

В тишине раздался голос Ники, у которой лопнуло терпение:

— Мамочка, чего ты ждешь? Я не хочу опоздать в школу! Не обращая на девочку внимания, секретарь заявила Элл:

— Вы также должны представить свидетельство о рождении ребенка. Оригинал или копию, заверенную нотариусом.

Элл пыталась найти выход из сложившейся ситуации. В свидетельстве, зарегистрированном в городской мэрии, стояло «отец неизвестен». Глядя на самодовольное лицо мисс Дженнингс, Элл подозревала, что и та осведомлена об этом. Ведь в городе полно семей, связанных родственными узами, возможно, кто-то из родственников мисс Дженнингс служил в мэрии. Все эти семьи поколениями работали на Хайлендов, и ничего удивительного, если кто-нибудь затаил на них зло, потеряв работу на фабрике или просто из зависти.

— Прошу вас, — Элл с трудом сдерживалась, — зарегистрируйте моего ребенка. Я принесу все необходимые бумаги завтра.

Может быть, до завтра она уговорит X. Д. согласиться на отцовство или хотя бы разрешить возникшие проблемы. Может быть, даже подделать свидетельство. Все что угодно, только выиграть время.

— Сожалею, — сказала Белинда Дженнингс, — но мы не можем принять ребенка без правильно оформленных документов. В конце концов, мало ли кто сюда заявится и как себя назовет без всяких доказательств.

Дергая мать за платье, Ники взмолилась:

— Я хочу ходить в школу! Я больше не могу играть одна! В первый раз женщина обратила взор на девочку. Элл показалось, что выражение лица толстухи изменилось, утратило презрительное выражение. Элл уже была готова, забыв прежние самоуверенные манеры, умолять. Возможно, это и помогло бы. «Ну что ж, вы знаете обо мне всю правду, но ребенок, здесь при чем?.. — могла она сказать. — Даже если вы ненавидите меня или их, почему должна страдать моя дочь?» Но гордость заставила ее сказать совсем другое.

— Думаю, в правилах бывают исключения, — сказала Элл, и в ее голосе проскользнула легкая угроза, ведь X. Д. мог применить свою власть.

— Понимаю, почему вы не хотите признавать правил, — сказала женщина с усмешкой, — но школы это не касается.

У Элл пол поплыл под ногами, она хотела решительно протестовать, даже пригрозить, как следует. Но побоялась, что женщина может оскорбить ее при Ники, Ее сопротивление было сломлено. Схватив Ники за руку, Элл потащила ее на улицу к машине. Ники была ошеломлена.

— Мама, почему мы уходим? Почему эта леди не записала меня в школу?

— Тихо, дорогая, тихо, — говорила Элл, сажая девочку в машину. — Ты пойдешь в школу, я обещаю.

— Когда? — настаивала Ники. — Почему ты не сказала этой леди о мистере Хайленде?

— Ей скажут, — ответила Элл, испытывая ярость от того, что ребенок, зная, кто ее отец, не смеет называть его так.

Элл долго и упорно спорила с X. Д., когда он потребовал, чтобы Ники не звала его ни «папочкой» или «папой», ни даже «отцом». И он заставил ее замолчать, предъявив ультиматум:

— Или ты подчинишься, или нам придется расстаться. Я не могу позволить, чтобы Ники крикнула «папочка», встретив меня однажды на улице города. И лучше если она с самого начала не станет привыкать к этому. Возможно, потом… когда положение изменится…

Элл старательно учила Ники правилам поведения, угодным X. Д.: мистер Хайленд «очень занят», он не может жить с ними вместе, только изредка будет навещать их, но он платит за их дом, еду и одежду.

Но как объяснить Ники, что ее отказались принять в школу, куда принимают всех детей, даже из самых бедных рабочих районов. Это было свыше ее сил!

Между тем Ники продолжала требовать объяснений:

— Мама, ну скажи, когда? Когда я смогу ходить в школу вместе со всеми детьми?

Элл с силой захлопнула дверцу машины, пресекая дальнейшие вопросы. Когда, обойдя кругом машину, она села за руль, Ники уже замолчала. Она поняла по настроению матери, что сейчас лучше не задавать больше вопросов. Элл включила скорость и нажала на газ. «Бьюик» рванул с места, пронесся по улице и завернул за угол с такой скоростью, что на повороте взвизгнули покрышки и машину слегка занесло.

Элл притормозила и только сейчас поняла, в каком направлении ведет машину. Сердце у нее дико заколотилось, но она не повернула назад, а, упрямо вцепившись в руль, увеличила скорость.

Не обращая внимания на улицы, по которым проезжала, она очутилась за городом, на дороге, ведущей вдоль каменной стены и заканчивающейся у огромной кирпичной арки — входа в поместье Хайлендов. Элл увидела арку, но продолжала мчаться, как будто собиралась идти на таран.

Рост Ники уже позволял ей выглядывать из-за приборной доски, и она тоже увидела прямо перед собой возвышающуюся арку.

— Куда мы едем, мама? — спросила она дрожащим голосом.

— Домой, — кратко ответила Элл.

Ники повернулась, глядя на нее с изумлением, но ничего не сказала. Элл прибавила газ. Она больше не в силах была переносить свое неопределенное положение, жить иллюзиями, теряя время на пустое ожидание лучших дней; что-то надо предпринять — ради Ники, иначе та будет расти изгоем, как это было с ней самой. Она должна заставить X. Д. признать их обеих.

Впереди из-под арки показался привратник. Ворота хоть и были, но, как правило, не закрывались, да и кто бы осмелился въехать без приглашения во владения самого Хайленда? Увидев мчавшийся автомобиль, привратник настолько опешил, что застыл, как вкопанный, глядя на него с изумлением.

Интересно, собирается ли он отскочить? Или она должна будет наехать на него? И, едва подумав об этом, Элл тут же нажала на тормоз. Машина зловеще заскрипела шинами и остановилась в нескольких ярдах от арки.

Уронив голову на руль, Элл зарыдала. Ники, дотронувшись до нее, испуганно прошептала:

— Мама? Мама, что случилось?

Элл обняла девочку и крепко прижала к себе.

— Эта женщина… в школе… я хотела, чтобы ты туда поступила…

— Но ты же сказала, что я буду ходить в школу. Ты обещала. Почему же ты плачешь?

Элл вытерла слезы и посмотрела на свою малышку. Она должна увидеть X. Д. и заставить его посодействовать, чтобы Ники приняли в школу. Но этого никогда не добиться, не нарушив все его запреты. А тогда конец всему.

Она должна заработать эту милость от X. Д. таким же путем, как получает все остальное — в обмен на ее собственные услуги.

Глава 4

Если X. Д. не уезжал в Виллоу Кросс по делам компании или в Вашингтон, где обедал с влиятельными правительственными чиновниками, добиваясь льгот для своих табачных изделий, он обычно посещал Элл вечерами во вторник и пятницу. Но хотя был понедельник, Луиза, ее приходящая прислуга, доложила ей, когда они вернулись домой:

— Он сказал, в восемь часов.

Так бывало, когда X. Д. вдруг в последнюю минуту решал навестить ее и просто оповещал о времени своего прибытия. Иногда Элл была недовольна, что рушатся планы на спокойный вечер. Но не сегодня. Сегодня это было как нельзя кстати: надо разрешить проблемы со школой, и как можно быстрее.

Чтобы Ники забыла об утренних неприятностях, Элл повезла ее днем в большой бассейн, где учила нырять и плавать. Уроки, которые когда-то давала ей мать, теперь пригодились. Она передавала свой опыт Ники, что создавало большую близость между ними. Моника погибла, не дождавшись серьезных успехов дочери, да Элл и не обладала врожденным талантом, чтобы добиться мастерства матери. Другое дело Ники; та училась с энтузиазмом и имела необходимые качества, чтобы когда-нибудь стать чемпионкой.

Когда они в три часа вернулись из бассейна, Элл уже ждала Чарлен Палмер из салона красоты, которой она заранее позвонила. К приходу X. Д. она всегда готовилась за несколько часов. Установился определенный, почти религиозный, ритуал, скрашивающий скучное существование, когда она тщательно готовила себя к его приходу.

Два часа уходили на педикюр, маникюр и прическу. Сегодня еще парафиновая маска. X. Д. выработал за время их связи целую инструкцию, как должно выглядеть ее тело, как пахнуть, каким быть на ощупь. Ему нравилось, что с тела были удалены все волосы, за исключением тщательно подстриженного треугольника на лобке, соски должны быть нарумянены. Иногда он указывал, какое белье хочет на ней видеть. Любил, чтобы были надушены определенные места ее тела. Контролировал все до мелочей. Однажды даже дал написанный им сценарий, как она должна себя вести, когда они занимаются любовью, что говорить, в какой момент, как и где до него дотрагиваться.

Она делала все, как он просил. Была готова на любой способ, который он пожелает. Это входило в условия контракта. В пять тридцать женщина из салона красоты ушла, и Элл спустилась в кухню, чтобы приготовить обед. Она любила готовить, это давало ей возможность чувствовать себя женой, а не любовницей. Ходили сплетни, что Джоан никогда не опускается до кухни и во всем полагается на слуг. Элл удвоила свои старания, чтобы показать X. Д., какой хорошей хозяйкой она может быть в его доме.

Закончив готовить, она поднялась в спальню, приняла ванну и надушилась. К этому времени Луиза ушла, оставив обед для Ники на кухонном столе. Элл надела халат, посидела с дочерью, пока та ела. Потом отвела Ники в ее спальню, с полчаса почитала ей. Они были уже на середине «Острова сокровищ».

— Как было бы хорошо, если бы ты могла остаться со мной и почитать еще, — сказала Ники, когда Элл закончила читать, — хорошо бы мистер Хайленд не приходил сегодня.

В последнее время Элл могла не предупреждать о приходе X. Д. — Ники сама догадывалась по ее приготовлениям.

— Ты должна радоваться, маленькая. Я расскажу ему о проблемах в школе, и он все быстро решит: раз-два-три… И готово. Теперь запомни…

Ники прервала ее, она тоже давно выучила все правила:

— Я все знаю, мама. Я должна спуститься вниз, когда услышу звонок, и поздороваться. Потом я поднимусь к себе в комнату, тихонько, как маленькая мышка, и лягу спать.

Слабо улыбнувшись, Элл погладила дочь по головке, поцеловала и вышла. Доведя за двадцать минут обед почти до полной готовности, она оставила его так, чтобы можно было подать через несколько минут.

Наконец у себя в спальне она нанесла несколько последних штрихов перед выходом «на сцену». Чуточку освежив макияж, достигнув полного совершенства, она через голову осторожно натянула на себя облегающее оранжево-красное, сильно декольтированное платье. Элл была совершенно готова без нескольких минут восемь и, чтобы не помять платье, встала посреди комнаты перед зеркалом и ожидала звонка… X. Д. был всегда пунктуален.

Сегодняшний вечер не стал исключением. Услышав звонок, Элл изобразила на лице радостную широкую улыбку и поспешила вниз по лестнице к входной двери.

Она мгновенно заметила, что он в хорошем настроении.

Тепло здороваясь, он вручил ей большой букет розовых чайных роз.

— Как очаровательно! — воскликнула Элл, зная, что такие розы не продаются в местных магазинах и даже не выращиваются в оранжереях Хайлендов; их, должно быть, доставили на одном из самолетов компании.

— Они такие же красивые, как ты, — улыбнувшись, он поцеловал кончики ее пальцев, — как хорошо быть здесь снова! Как вкусно пахнет, чувствую, ты сегодня превзошла самое себя!

— Ничего особенного, все самое обыкновенное, — скромно ответила Элл, хотя его комплименты были ей приятны и внушали надежду.

Поставив розы в сверкающую серебряную вазу на обеденном столе, покрытом льняной скатертью, Элл заметила выглядывающее из-за двери личико Ники. Она взяла ее за руку, ввела в гостиную, легонько подтолкнув к X. Д., который в это время готовил себе предобеденный коктейль.

— Добрый вечер, мистер Хайленд. — Девочка сделала небольшой реверанс.

— Добрый вечер, Николетта, — ответил X. Д.. — Как поживаешь?

— Хорошо, спасибо… — Ники замялась, как будто хотела что-то добавить к тем немногим фразам, которым была научена по сценарию, составленному специально для нее. Но, взглянув на мать и увидев, что та покачала головой, закончила:

— Доброй ночи, мистер Хайленд. Рада была вас повидать;

— Я тоже, Николетта, — сказал X. Д..

Ритуал не менялся с тех пор, как Ники научилась говорить. Элл давно потеряла надежду, что X. Д. когда-нибудь растрогает красота ребенка, ее ум или манеры. Но, как ни странно, это не вызывало у нее обиды, она видела, что X. Д. так же равнодушно относится к собственным детям, например к Дьюку, своему первенцу. Если он не любит детей, она не собирается ему навязывать Ники, до тех пор пока он не даст ей свое имя и права законнорожденного ребенка.

Она наполнила тонкие бокалы прекрасным белым бордо, ящик которого X. Д. присылал ей каждые несколько месяцев. Оно было охлаждено по его вкусу, чтобы запивать отменно приготовленный вареный лосось.

— Замечательно вкусно, Элл, — сказал он, пробуя мелкий молодой картофель, политый маслом и посыпанный петрушкой, растущей возле дома.

— Я очень рада, что тебе нравится. После долгого времени, проведенного за работой, тебе необходима домашняя еда. Если бы это зависело от меня, — запустила она пробный камень, — я бы позаботилась, чтобы тебе всегда было удобно, чтобы ты мог вкусно поесть и хорошо отдохнуть. Ведь нельзя быть счастливым, когда о тебе никто не заботится, кроме слуг, — добавила она мстительно, зная, что Джоан редко бывает в Виллоу Кросс.

— Я знаю, что ты сможешь хорошо позаботиться обо мне, — согласился с ней X. Д. Элл вдохновил его тон.

— Ты кажешься сегодня необыкновенно счастливым. Есть, видимо, причина?

— Множество причин, можно сказать. Только что получен результат испытаний нового сорта табака для сигарет с фильтром с содержанием в них ментола — результат превзошел все ожидания, похоже, мы снова победили. Новый сорт называется «Хайленд Грин»[1]. Разумеется, пока нам рано говорить о прибыли, но торговые агенты считают, что «Хайленд Грин» побьет все рекорды в течение пяти лет, и сигареты станут ходовым сортом.

— Замечательно! — с энтузиазмом, которого на самом деле не чувствовала, сказала Элл. Она подняла бокал. — Давай выпьем за твое последнее достижение — за «Хайленд Грин»… Пусть они принесут тебе успех сверх ожиданий!

Чокнувшись с ним, она выпила вино, скрывая горькое разочарование, потому что табак занимал такое место в жизни X. Д., какого ей никогда не добиться.

X. Д. отпил из бокала и улыбнулся.

— Думаю, ничто не может превзойти мои ожидания. Хочу и надеюсь, что мой успех в деле будет всегда неизменен и безграничен…

— А ты никогда не думал, — неожиданно для себя вдруг спросила Элл, — что ты слишком много хочешь?

— Нет, не думал. Табачный бизнес идет все время в гору. | Я всего себя отдаю работе, ты знаешь, как много я работаю.

— Да, ты прав, — спокойно согласилась Элл.

Ее разочарованный тон вызвал у X. Д. легкую снисходительную улыбку.

— Я не могу изменить себя, Элл. Потому что работа для ' меня все, она составляет смысл моей жизни. — Он говорил с редкой откровенностью. — Табак — основа экономики Америки. Ты знаешь, что после нашей революции англичане пытались обложить налогом наши табачные изделия. Но наши предки не дали им этого сделать! Англичане были достаточно благоразумны, чтобы отступить. Так было, Элл, так есть и так будет! Всегда! Табак принадлежит нам, то есть тем семьям, которые обладали предвидением и сумели из малого начинания создать процветающую промышленность. Табак — это Хайленды, мы связаны с ним неразрывно.

Элл выдавила улыбку восхищения в конце его речи и пошла на кухню, чтобы принести кофе по-французски и большую пепельницу баккара. Настал подходящий момент, чтобы поговорить о школе для. Ники, подумала она, X. Д. с удовольствием поел, сейчас будет наслаждаться табаком и кофе, предвкушая свою порцию секса.

Когда она вернулась, X. Д. курил одну из сигарет, специально изготовленных для него из особого сорта табака, они были завернуты в импортную бумагу с золотой монограммой хозяина. Он предложил такую же Элл. Как всегда, она отказалась, предпочитая свои собственные — «Пирамиды» с фильтром, которыми когда-то ее первый раз угостил Дьюк. Иногда она курила крепкие — «Галуаз», они напоминали ей о родине. Но «Галуаз» раздражали горло и вызывали нарекания X. Д., которому не нравилось, что она курит не его сигареты.

— Я хотела с тобой посоветоваться, — осторожно начала Элл, когда кофе был налит в чашки. Глаза X. Д. посветлели: ему нравилось, когда она просила совета, признавая тем самым его умственное превосходство.

— Ну разумеется, моя дорогая, — сказал он, — что я могу для тебя сделать?

— Я сегодня возила Ники в школу, чтобы записать ее в первый класс.

X. Д. слегка нахмурился, но кивнул. Элл знала, что он всячески пытался избежать запретной области — разговоров о Ники.

— Нам отказала ужасная женщина, секретарь, которая потребовала сведений о тебе.

— Обо мне? — X. Д. выпрямился, явно обеспокоенный. — Но мы же договорились, что мое имя нигде не будет фигурировать.

— Я не сделала ничего, что нарушило бы наше соглашение, — поспешно сказала Элл, — я не говорю, что она спросила конкретно о тебе. Она настаивала, чтобы я написала имя отца ребенка. Такие у них правила.

X. Д. вскочил, и Элл испугалась, что он сейчас выбежит вон, закроет за собой дверь, отсекая навсегда часть своей жизни, связанную с ней. Но он начал расхаживать по комнате.

— Разумеется, я не хотела беспокоить тебя, — заторопилась она, — и просто уехала оттуда. Но Ники должна ходить в школу. Она не может прятаться здесь всю жизнь. И, кроме того, иногда кажется просто глупым скрывать правду. Неужели ты думаешь, что люди не знают о наших отношениях, о Ники? Тебя видят, когда ты приезжаешь сюда, твой шофер рассказывает своим родственникам, моя прислуга своим. После нескольких лет сплетен половина города, если не весь, знает все. Даже Джоан, должно быть…

— Замолчи! — прорычал он с яростью, останавливаясь и глядя на нее в упор.

Его гнев, похожий на извержение вулкана, не только заставил ее замолчать, но просто приковал к стулу.

— Мне наплевать, в этом городе люди принадлежат мне, их уши, глаза и мозги. Они могут говорить и знать все, что им вздумается, до тех пор, пока они не будут настолько глупы, чтобы рассердить меня. Мелкие сплетни не могут вызвать мой гнев: если им нравится обсуждать между собой, с кем я сплю, черт с ними, если они от этого делаются счастливее, — он подошел ближе и склонился над ней, — если это делает их счастливыми, — повторил он, растягивая слова, — потому что это еще больше делает их моими. Ты поняла?

Он замолчал, сверкнув в ее сторону глазами. И его намек был понят. Он говорил и о ней тоже. Пока он содержал ее, давая все, что она просит, а у Элл никогда не хватало духу обходиться без просьб, — она тоже принадлежит ему душой и телом. В знак того, что поняла, она опустила голову.

Он продолжал:

— Поэтому я не обращаю внимания, когда они треплют языками, болтая о наших отношениях. Это лучше, чем их жалобы на то, что им мало платят или что они слишком много работают. Единственное, о чем я забочусь, так это о том, чтобы не дать им какое-нибудь веское доказательство против меня, каким было бы, например, свидетельство о рождении, или заполненная школьная анкета, или больничное свидетельство. Потому что тогда они получат в руки оружие и смогут сделать больше, чем просто разводить сплетни, они смогут создать проблемы, которые разрушат мою семью, настроят ее членов друг против друга, а это отразится на делах Компании, ослабит мою власть. Поэтому я никогда не допущу никакого подтверждения, что Ники моя дочь… пока это может вызвать проблемы.

— Тебе все ясно, Элл? В последний раз спрашиваю, тебе ясно на все сто процентов?

Она еще ниже склонила голову.

— А теперь пойдем наверх.

Сердце у Элл сжалось. Она думала, что сможет настоять на своем, но, увидев его гнев, испугалась и отступила. X. Д. не собирался усложнять свою жизнь из-за незаконнорожденного ребенка. И она поняла, что, если будет настаивать, потеряет его совсем.

Она даже не могла себя заставить спросить у него, как же ей поступить теперь со школой. Молча приняла его протянутую руку и покорно пошла с ним наверх. На площадке она заметила, что под дверью Ники нет полоски света, и порадовалась, что девочка спит.

— Сегодня, — заявил X. Д., когда они переступили порог спальни, — начнем с показа мод. Ты получила посылку, которую я послал из Нью-Йорка на прошлой неделе?

— Да.

— Надень вещи, которые я прислал тебе.

Элл достала из шкафа коробку и пошла в смежную со спальней ванную комнату. Почистила зубы, еще раз надушилась и распустила длинные шелковистые пряди каштановых волос, которые упали водопадом на плечи и спину. Выложив все из коробки, она надела прозрачные чулки, черный с красным пояс с резинками, бюстгальтер с вырезанными кружочками для сосков и джистринг, тоненький треугольник на тесемке. Посмотрелась в зеркало, оставшись довольной своим по-юношески крепким телом. Когда-то ее молодости и красоты было достаточно, чтобы возбуждать и стимулировать такого могущественного человека, как X. Д. Но сейчас она уже не возражала против постельных игр, однако обижалась на его приказы, словно была всего лишь откормленной, прекрасно одетой рабыней.

Элл всегда уговаривала себя, что делает это ради Ники, надеясь, что если будет ублажать его так, как ни одна другая женщина, то со временем он захочет иметь ее всегда рядом и женится на ней.

Как всегда, когда она пошла из ванной комнаты в спальню, X. Д. уже лежал голый на кровати, подложив подушки под голову. Элл включила небольшой проигрыватель с заранее выбранной пластинкой медленного рока и, извиваясь, двинулась по комнате, пританцовывая, изображая манекенщицу. X. Д. следил за ней взглядом.

— Ты прекрасна, дорогая, — сказал он тихо, — так приятно смотреть на тебя.

Она продолжала двигаться, постепенно приближаясь к кровати, но очень-очень медленно. Обычно он наблюдал за ней до тех пор, пока не возникала эрекция. Сегодня это заняло много времени.

— Иди сюда, — наконец сказал он, — встань около кровати. Я хочу почувствовать твой запах.

Когда она встала перед ним, он притянул ее к себе, прижавшись лицом к треугольнику между ног. Она чувствовала тепло от его тяжелого дыхания.

— Я люблю твой запах, — простонал он, и у него наконец началась эрекция, — я люблю твой вкус.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала, дорогой? — спросила она с нарочитой хрипотцой, чтобы имитировать страсть.

— Я хочу услышать, как нужен тебе.

Теперь, когда ритуал начался, она точно знала, какие слова произносить, каким тоном и сколько времени.

— Ты все для меня, моя любовь… Я — ничто без тебя… Я оживаю только тогда, когда ты со мной, когда ты внутри меня… Умоляю, возьми меня… О, прошу тебя, не медли…

— Я не верю тебе, — сказал он. Она упала перед ним на колени, приняв умоляющую позу.

— Прошу тебя, я сделаю все, только возьми меня…

— Покажи, что ты готова для меня сделать. Как будто действительно сгорая от страсти, она наклонилась над ним, с жадностью стала целовать и лизать его тело, потом взяла его член в рот, стараясь доставить максимум удовольствия. Он застонал, внезапно сел и перевернул ее на спину. Потом, положив руку на прозрачный лифчик, грубо сорвал его.

— О да… — Она извивалась под ним, изображая нетерпеливое желание. — Скорей… Не заставляй меня ждать…

Срывая с нее остатки белья, он поднялся над ней так, чтобы она смогла продолжать прерванное занятие. Теперь она была обнажена.

— Ну же, — умоляла она страстным шепотом, — я не могу ждать ни минуты! — Она откинулась на спину и раздвинула ноги так широко, как только могла. X. Д. взобрался на нее, но, приподнявшись на локтях, не спешил овладеть ею.

Она все шептала, потом взяла его пульсирующий член и легонько притянула к себе.

— Умоляю… О, умоляю тебя… Я так хочу тебя… Только тебя… Иди же ко мне… иди…

Глядя на нее сверху вниз, он улыбнулся своей самодовольной улыбкой, как всегда, и теперь ей оставалось только ждать, какой выбор он сделает. Иногда он отказывал ей, и тогда она ласкала его рукой до тех пор, пока он не кончал ей в лицо. Иногда он опять хотел минета.

Но сегодня он опустился и вошел в нее. Она плавно отвечала его движениям, энергично двигаясь вверх и вниз, не прекращая стонать, умолять, благодарно вскрикивать, пока не услышала рычание, которое перешло в хриплый крик. Выгнув спину, она вторила ему, пока он не обмяк.

Полежав на ней с минуту, он произнес:

— Такого момента стоило ждать, верно, дорогая?

— Всегда, мой дорогой. Такого, как ты, больше нет на всем свете.

Ритуал был окончен. X. Д. встал и начал одеваться.

— Ты не останешься на ночь? — В голосе Элл прозвучало неподдельное разочарование. Он часто оставался, когда уезжала Джоан. Сейчас она спасалась от самых жарких дней августа под прохладным морским бризом на Острове Фламинго, летней резиденции Хайлендов. Если бы он остался, то утром, лежа с ним рядом, возможно, она смогла бы снова поднять вопрос о школе.

— Извини, дорогая. Но у меня завтра утром назначена важная встреча.

Он прошел в ванную, принял душ и причесал свои серебряные волосы.

Элл встала с постели, надела пеньюар и начала ходить по комнате, не в силах больше выносить эту неопределенность. Что она скажет Ники завтра? Как объяснит невыполненное обещание? Заслужила ли она небольшую просьбу после всех своих стараний?

Когда он появился в спальне, она тут же подошла к нему.

— X. Д., я должна получить ответ на…

— Дай мне день, чтобы с этим разобраться, а послезавтра снова отвези Ники в школу. Думаю, никаких проблем возникнет.

— Но эта женщина, секретарь, она была так строга по поводу…

— Ее завтра уже не будет в школьном офисе, — заверь X. Д. — И, думаю, она больше никогда там не появится. Никто никогда не задаст тебе больше неприятных вопросов.

Искренне обрадованная, Элл обняла X. Д. Они поцеловались, и она проводила его вниз. У двери он сказал:

— Будь терпелива, моя дорогая. Будет очень жаль портить то, что существует между нами, особенно сейчас… — Он сделал паузу, чтобы она лучше усвоила обещание и угрозу, одновременно прозвучавшие в его словах, потом добавил:

— Мои адвокаты работают сейчас над тем, чтобы не пострадали интересы «Хайленд Тобакко», когда я разведусь с Джоан.

— Правда? Ты серьезно? — Глаза Элл заискрились от радостного возбуждения.

— Я же сказал, не правда ли? Доброй ночи, дорогая, приятных снов.

Он сам открыл дверь и вышел.

Перед тем как лечь спать, Элл легонько дотронулась до стекла на фотографии матери, как будто это могло принести ей удачу. Ее преследовали мысли о том, что она может умереть, как мать, раньше, чем они с дочерью получат полное признание. Сейчас появилась надежда на счастливый конец. Она не будет висеть в воздухе, падая, но не приземляясь, как фигура на фотографии.

Она закончит прыжок и получит свой приз. X. Д. обещал. Нужно только подождать.

Глава 5

Медленными неуверенными шажками Ники шла через вестибюль к своему классу. По дороге в школу в автобусе она сидела одна, в стороне от смеющихся, болтающих детей, и у нее стало зарождаться неясное тревожное предчувствие. Потом оно переросло в слабую боль, как будто ее желудок перетянули тугим поясом. Чем ближе она приближалась к двери в класс, ТЕМ сильнее становилась боль. Ей так хотелось пойти в школу, подружиться с детьми, но теперь она видела, что все дети уже выбрали себе друзей. И она чувствовала себя так же одиноко, как дома, когда играла одна в пустом поле за домом.

Ники стояла в дверях, пока учительница не заметила ее и не подошла.

— Здравствуй, — сказала она с приветливой улыбкой, — ты, должно быть, Ники Сандеман. Меня зовут Джун Фарлоу, я твоя учительница. Можешь звать меня мисс Джун. Твой стол — вон там… — Она показала в дальний конец класса.

Ники села и терпеливо ждала, пока мисс Джун призывала класс к тишине. Она встала, отдала салют флагу, приложив руку к сердцу, и запела «Звездное знамя». Ники заметила, что она единственная, кто знает все слова, но это не принесло ей удовлетворения. Что-то разделяло ее с остальными детьми.

Неприятное чувство усилилось, когда Мисс Джун попросила ее подняться и представила детям, которые молча на нее уставились, некоторые почему-то с ухмылкой.

Мисс Джун прочитала рассказ и потом начала задавать вопросы по прочитанному. Взметнулись вверх руки, дети охотно отвечали на вопросы, только Ники сидела молча, приклеившись к стулу. С каждой минутой она все больше отдалялась от остальных, как будто за два дня ее опоздания дети образовали прочный круг, в который ей никогда не проникнуть.

Когда урок кончился, дети начали играть, образовав маленькие группы, а Ники сидела одна. Никто не обращал на нее внимания и не приглашал принять участия в игре.

К ней подошла мисс Джун.

— Ты тоже должна играть, — сказала она, взяв Ники за руку, подвела к двум маленьким девочкам, которые играли возле кукольного домика в углу.

— Кейт, Тамми, почему бы вам не принять Ники в игру?

— Хорошо, мисс Джун, — ответили девочки хором.

— Мы играем в дом, — начала объяснять Кейт. У нее были красивые рыжеватые длинные волосы, веснушки и большие голубые глаза. И она была такая тоненькая, что ручки и ножки напоминали палочки.

— Мама-кукла готовит завтрак, а папа-кукла собирается на работу. А где работает твой отец? — спросила Кейт.

— Я точно не знаю, — ответила Ники. Девочки уставились на нее в недоумении.

— Не знаешь? Но куда он уходит после завтрака? — спросила Кейт.

Ники безмолвствовала. Она уже совершила одну ошибку. Как она могла им сказать, что ее отец никогда с ними не завтракает?

— Он не работает на фабрике? — спросила Тамми, блондинка, у которой были ухватки сорванца.

— Наверное… Я думаю, он там работает… — промямлила Ники. Ведь мама говорила, что мистер Хайленд имеет какое-то отношение к фабрике.

— Ты так думаешь? — повторила Тамми и начала хихикать. — Ты, должно быть, совсем дурочка, Ники, если даже не знаешь, где работает твой отец.

— Нет, я не дура! — Ники сжала маленькие кулачки.

— Конечно, нет, — к ней на помощь пришла мисс Джун, — я думаю, Тамми не это хотела сказать. Правда, Тамми?..

Некоторое время Тамми смотрела с вызовом, потом подчинилась учительнице.

— Нет, мисс Джун.

— Тогда извинись перед Ники.

— Извини. — Тамми посмотрела на нее, и Ники увидела, что та на самом деле ничуть не сожалеет. Наоборот, она была очень зла на Ники за то, что та доставила ей неприятности.

Школа не обещала ей веселья, поняла теперь Ники. Все было ужасно. Ей захотелось немедленно уйти домой.

Учительница тоже смотрела на нее, но по-доброму, с сочувствием.

— Ники, я тут нарисовала несколько картинок, чтобы украсить класс. Ты не поможешь мне развесить их?

Ники с благодарностью согласилась, радуясь, что уйдет от расспросов и будет пока в безопасности.

Почему другим детям так легко в школе и почему так тяжело ей, размышляла Ники. Наверное, есть какой-то секрет, как заводить друзей, который известен другим детям, но она его не знает.

Но как она узнает этот секрет? Мама наверняка не знает его, ведь у нее тоже никого нет, кроме мистера Хайленда.

После занятий, направляясь к школьному автобусу, Ники вдруг заметила длинный черный автомобиль, который остановился напротив школы. В открытом окне лимузина был виден шофер. Ники узнала автомобиль мистера Хайленда, который всегда привозил его к коттеджу. Она остановилась, раздумывая, продолжать ли путь к автобусу или бежать к автомобилю. Если он приехал, то, наверное, затем, чтобы отвезти ее домой из школы…

Пока она стояла, окно начало открываться. Ники увидела фигуру человека на заднем сиденье, он смотрел на нее. Наверное, сейчас позовет… Она не стала дожидаться и побежала к машине.

Но, пробежав несколько ярдов, она разглядела лицо мужчины — это был совсем не мистер Хайленд! Человек был гораздо моложе. Ники один раз видела его в городе, когда он, выскочив из дверей магазина, чуть не сбил их с ног. Какой-то миг они с мамой смотрели друг на друга, и их взгляды были похожи на тот, которым недавно на нее смотрела Тамми. Потом он вскочил в красный автомобиль с открытым верхом и уехал. Ники тогда удивилась и спросила у мамы, знает ли она этого человека. «Немного, — ответила Элл, — это сын мистера Хайленда».

Ответ поразил Ники. Если он был сыном мистера Хайленда, то они должны быть братом и сестрой? Но он был намного старше и, конечно, не мог быть сыном Элл. Эта мысль тревожила ее несколько дней, пока она не спросила об этом у мамы. И услышала, что у мистера Хайленда есть дети от трех различных женщин. Еще Ники было приказано не задавать больше подобных вопросов.

Узнав его теперь в окне автомобиля, Ники замедлила шаг. Надо ли ей садиться в машину? Она вспомнила, каким тоном ее мать говорила об этом человеке.

Но это был сын мистера Хайленда… И он приехал в его автомобиле…

Не успела она сделать еще несколько шагов, как человек в окне откинулся назад, окно начало закрываться, и длинный; черный лимузин уехал, Ники смущено глядела вслед. Зачем он приезжал? Ее вывели из задумчивости сигналы школьного автобуса, который собирался отъезжать. Она поспешила к автобусу и опять оказалась одна на заднем сиденье, так же, как утром.

И все время по дороге домой думала об этом человеке.

— Хорошо прошел день в школе? — спросила Элл, как только Ники вошла в дом.

— Да, мама. — Ники хотелось рассказать о сыне мистера Хайленда, но ведь мама запретила ей говорить о нем.

— Чем ты занималась?

— Я нарисовала две картинки.

— Дай мне посмотреть.

— Мисс Джун повесила их в классе, мама. Она сказала, что я смогу забрать их домой на следующей неделе.

— Это очень хорошо. Значит, все в порядке? Все были добры к тебе?

Ники помолчала: ей не хотелось расстраивать мать.

— Мисс Джун была очень добра… — наконец ответила она.

Элл вздохнула с видимым облегчением.

— Очень хорошо… Это очень хорошо…

На следующее утро Ники проснулась, чувствуя сильную боль в желудке. Элл испугалась, что рыба, которую они вчера ели на ужин, оказалась недоброкачественной.

Она немедленно позвонила доктору Бойнтону, который прибыл через двадцать минут.

Неряшливо одетый доктор, волосы которого давно нуждались в стрижке, осмотрел девочку и отвел в сторону мать.

— Что с ней, доктор? Может быть, она отравилась рыбой?

— Нет, все не так страшно, — ответил он с мягкой улыбкой, — я бы сказал, что это следствие нескольких вещей… Элл задохнулась, но доктор поспешил ее успокоить:

— Ничего серьезного, просто некоторая застенчивость и нервное возбуждение. Проще говоря, ваша дочь очень переживает начало школьных занятий.

— Но она сказала, что все были добры к ней. Она никогда не лжет…

— Я не думаю, что она солгала. И считаю, что ничего страшного не произошло… Просто нервы… Напоите ее теплым молоком с печеньем, дайте понять, что всем известно чувство страха и что нельзя ему поддаваться. Я уже поговорил с ней, но думаю, что у вас это получится лучше.

Элл поблагодарила доктора и взяла в холле свою сумочку. Хотя обычно она посылала счета доктора в компанию, где их оплачивали, на этот раз она не хотела, чтобы о болезни Ники узнал X. Д. Он и так уже достаточно наслышан о проблемах со школой.

— Сколько я вам должна, доктор? — спросила она.

— Ничего на этот раз.

— Но…

— Прошу вас. — Доктор жестом показал, чтобы она убрала сумочку.

— Вы слишком добры.

Отмахнувшись от благодарностей, он открыл дверь, потом остановился, на лице его отразилась борьба, было заметно, что ему нелегко это произнести:

— Я рад, что Ники пошла в школу, миссис Сандеман. Ей понадобится больше времени, чем остальным, чтобы привыкнуть. И ни в коем случае не сдавайтесь. Все будет хорошо, я уверен.

Элл была тронута. Неудивительно, что доктор знал о них все — ведь он даже принимал у нее роды. Он никогда не давал ей понять, что сочувствует ей, но и не пускался в рассуждения о морали, намекая на двусмысленность ее положения.

— Еще раз спасибо, доктор, — сказала Элл вслед доктору. Потом поднялась в спальню дочери. Комната была светлой и солнечной, с бело-розовыми обоями и белой в цветочках мебелью. Бледная Ники сидела на постели, укрытая одеялом, положив под спину две подушки. Она с испугом посмотрела на мать.

— Прости меня, мама, — произнесла она, — я не хотела тебя расстраивать.

— Ты меня совсем не расстраиваешь. — Элл обняла дочь. — Я рада, что с тобой все в порядке.

— Я завтра пойду в школу, — сказала Ники, — доктор Бойнтон говорит, что я должна туда ходить. Я обязательно пойду.

Понимая теперь, что в школе совсем не все в порядке и что дети, вероятно, сторонятся Ники, наученные своими родителями, Элл почувствовала, как у нее больно сжалось сердце. После всех своих обещаний она не смогла дать дочери нормальную семью, которая защитила бы ее от унижений. У Ники был уютный дом, красивая одежда, вкусная еда, вот и все, в чем она преуспела по сравнению со своей матерью. Но главным — чувством уверенности, что она такая же, как все, ничуть не хуже остальных, Ники была обделена так же, как она сама.

На следующее утро Элл отвезла Ники в школу.

— Не забывай, что говорил доктор Бойнтон, дорогая, — сказала Элл. — Вполне естественно, что ты сейчас волнуешься. Но как только привыкнешь к школе и заведешь друзей, эти боли в животе у тебя исчезнут.

Ники кивнула, соглашаясь с мамой, но, когда поцеловала ее перед тем как уйти, было заметно, что ей смертельно не хочется входить в школу.

Она протянула мисс Джун записку доктора, объясняющую ее вчерашнее отсутствие.

— Мне жаль, что ты плохо себя чувствовала, — с искренним сожалением сказала учительница, — надеюсь, сегодня тебе лучше.

Смешок одной из девочек тут же охотно был подхвачен остальными.

— Довольно! — резко прикрикнула мисс Джун. — Слышишь, Тамми? Прекрати, или мне придется вызвать в школу твоих родителей.

Тамми непокорно вздернула голову.

— Но моя мама сказала, что Ники не знает, кто ее отец потому, что его просто нет. Нет настоящего отца, какой есть. у меня.

Ники опять почувствовала резкую боль в желудке. Она ненавидела школу. Она бы убежала домой, если б не дала обещание маме и доктору.

В слепом отчаянии отдала салют флагу и, запинаясь, спела гимн. Но позже, когда все начали играть, случилось чудо. К Ники подошла Кейт и протянула ей руку.

— Я выбираю Ники, — сказала она громко и ясно, чтобы каждый мог услышать, — и я хочу играть с Ники.

Ники остолбенело смотрела на нее. Она была бы счастлива быть выбранной любым из детей, но быть выбранной Кейт, которая выглядела как ангел, и смех которой звучал как музыка, было настоящим чудом. Как послушный щенок, она поплелась за Кейт, радостно повинуясь всем ее словам, стараясь угодить, благодарная за внимание.

Потом, когда стало ясно, что Кейт не передумает, Ники спросила, почему она стала играть с ней, когда никто этого не хотел.

Кейт важно взглянула в лазурные глаза Ники.

— Я скажу тебе правду. Я выбрала тебя потому, что мне сказал папа о твоих болях в желудке; Он сказал, что тебе нужен друг.

Ники сначала не могла ничего понять, пока Кейт не объяснила ей, что ее фамилия Бойнтон — доктор, лечивший Ники, был ее отцом. Ники нахмурилась, она была разочарована. Ей совсем не хотелось, чтобы с ней дружили только потому, что им было приказано. Но Кейт вдруг добавила:

— Но я рада, что сделала это. Ты мне нравишься, Ники. Поэтому я сказала тебе правду. Потому что, если мы собираемся стать друзьями навек, мы должны всегда говорить друг другу правду. Согласна?

Ники охотно согласилась. Друзья навек? А в школе, оказывается, совсем не плохо!

Возвратясь домой, Ники сразу побежала на кухню, чтобы найти маму и рассказать о своем новом друге. Она нашла ее у раковины, где Элл стирала белье, и встала рядом, ожидая вопроса о школе. Но мама, казалось, не заметила ее, поглощенная стиркой, она напевала грустную французскую песенку, как делала всегда, когда была опечалена или расстроена. Ники не стала хвастаться своими успехами.

— Что случилось, мама? — спросила она.

— Ничего, моя крошка, — ответила Элл с отсутствующим видом, — ничего не случилось.

Но по ее голосу Ники поняла, что это не так. Она огляделась вокруг, как бы ища причину. На столе возле чашки с недопитым кофе и пепельницы, полной сигаретных окурков, Ники увидела газету, раскрытую посередине. Подойдя к столу, она взглянула на нее.

В центре была фотография: мистер Хайленд в модном черном костюме рядом с какой-то леди в очень красивом платье. «Вот и причина, — подумала Ники, — наверное, маме хотелось пойти на этот бал». Ники было очень жаль маму, и она отдала бы все, чтобы та больше не грустила.

Кейт Бойнтон стала частой гостьей в коттедже на окраине города, а Ники, в свою очередь, приветливо принимали в одноэтажном доме-ранчо. Ники раньше никогда не бывала ни в одном доме, кроме своего собственного, и сразу же восхитилась тем, что увидела у Бойнтонов. В доме всегда было шумно, полно людей, которые приходили и уходили. За домом находились бассейн и гимнастический зал, которым часто пользовались Кейт и три ее брата. Огромная просторная кухня отличалась от их крошечной, там всегда было полно разнообразных вещей, которые были запрещены дома. Например, содовая шипучка («слишком сладкая», — говорила Элл), или жевательная резинка, которую можно было надувать («слишком вредно для зубов»), или орехи в сахаре («тяжело для желудка»). Ники каждый раз блаженно вздыхала, когда ела или пила запрещенное, испытывая уколы совести, что предпочитает их прекрасно приготовленным питательным маминым блюдам.

Ники нравилось, что члены семьи Бойнтонов могли небрежно разговаривать друг с другом, даже ругаться, хотя было , видно, что они друг друга любят. Но они совсем не были «дикарями», как называла Элл детей городка. И если миссис Бойнтон спокойно говорила: «Следите за манерами, дети», крик и споры прекращались, и даже старший брат Кейт, Джеймс, которому было уже пятнадцать, слушался мать.

Как ни странно казалось это Ники, но Кейт с таким же восторгом относилась к коттеджу Сандеман. Ей нравился певучий акцент Элл, ее французские словечки и больше всего прекрасно приготовленная ею еда. Мать Ники казалась ей необычайной, прекрасной, как кинозвезда, и окутанной тайной. Она была восхищена ее манерами и культурой, предпочитая слушать чтение Элл, чем играть возле дома или смотреть телевизор.

Оставаясь одни, девочки мечтали о том далеком будущем, когда, закончив начальную школу, они займут свое место в мире взрослых.

— Я хочу поступить в «Корпус мира», — решительно заявила Кейт, — и помогать людям, действительно заслуживающим помощи, а не тем злым. старикам, которые живут у нас в городе.

— Я хочу… — мечтательно произнесла Ники, пытаясь мысленно нарисовать картину, сотканную из многочисленных желаний, — я хочу, чтобы ты всегда была моим другом.

— Я им буду. Но что еще?

— Я хочу, чтобы у меня была семья, как ваша, и настоящий дом.

— Каждый хочет иметь друзей, дом и семью, глупая. Но чего ты хочешь лично для себя?

Ники хорошенько обдумала вопрос. Легче было бы для нее перечислить, чего она не хочет. Например, жить одна, как мать, плакать по ночам, когда думает, что никто не слышит. Не хочет, чтобы ей запрещали, за исключением нескольких разрешенных фраз, разговаривать с родным отцом.

— Я не знаю, что еще, — искренне призналась она, — правда, не знаю.

— Но ты сможешь сделать все, что захочешь, — настаивала Кейт.

— Почему? — удивилась Ники.

— Потому что будешь богатой.

— Я? Откуда ты знаешь?

Удивленная этим вопросом, Кейт воззрилась на Ники.

— Так считает мой отец. Я слышала, как он говорил маме на следующий день после твоего первого прихода в наш дом. Он сказал, что мистер Хайленд обязан дать тебе денег, и, наверное, много, раз он очень богат. Правда? В прошлом году мы были у него в доме на Рождество. Там было так красиво! Дети катались на пони, был и Санта-Клаус, и клоун.

Кейт вдруг заметила, что ее рассказ вызвал у Ники слезы. Чтобы выразить ей сочувствие, она сказала:

— Я не понимаю, почему ты не была приглашена на этот вечер. Ведь если он собирается дать тебе много денег, он должен был тебя пригласить.

Ники потрясла головой и постаралась сдержать слезы. Может ли она рассказать Кейт о мистере Хайленде? И, предложив Кейт перейти играть во двор, Ники, не дожидаясь ответа, сбежала вниз по лестнице.

После того как Кейт ушла домой, Ники подошла к матери. Слегка напуганная тем, что обнаружится тема ее разговора с подружкой, Ники спросила:

— Можно, мы тоже пойдем к мистеру Хайленду на следующее Рождество? Осталось всего несколько месяцев.

Элл резко повернулась к дочери. По ее виду Ники поняла, что мама очень рассердилась.

Вдруг Элл опустилась на колени и протянула к ней руки. Ники бросилась к ней в объятия. Обрадовавшись ласке, прижавшись к матери, Ники не протестовала, когда та заключила ее в слишком крепкие объятия.

— Мы пойдем туда? — опять спросила она. — Кейт сказала, там очень красиво. Ты не попросишь мистера Хайленда, чтобы он нам разрешил пойти?

Не выпуская ее из объятий, Элл прошептала около самого уха Ники:

— Я попрошу его, моя маленькая. Ты обязательно пойдешь туда в следующий раз.

Элл знала, что самым подходящим для того, чтобы просить X. Д. о чем-либо, был момент, когда он бывал полностью ублажен ею — вкусной едой, выпивкой и ее сексуальными изысками. Но она не могла ублажать его, пока он не приедет. И теперь Элл была расстроена и сердита: X. Д. не давал о себе знать уже целых двенадцать дней! Она знала, что он уезжал на неделю в Нью-Йорк, но это было уже давно, с полмесяца.

Хотя ей было категорически запрещено звонить ему домой или на работу, она все-таки рискнула позвонить в главный офис компании. Назвавшись журналисткой, она спросила, нельзя ли взять короткое интервью у легендарного X. Д. Хайленда. Сотрудник отдела по связям с прессой и общественностью сказал, что X. Д. сейчас находится в Вашингтоне и пробудет там еще неделю. Элл повеселела. Хотя он не говорил ей об этой поездке, она знала, что X. Д. может вылететь по делам в любой момент, когда ему вздумается. Но, как правило, он звонил ей каждые несколько дней, где бы ни находился.

Когда прошла еще неделя, а X. Д. так и не позвонил, Элл впала в отчаяние, близкое к тому, какое она испытывала в Монако, безуспешно разыскивая отца.

Но в следующий понедельник, когда она стала просматривать «Дейли Сигнал», газету, которую каждое утро ей клали под дверь, ее плохое настроение улетучилось. Внизу первой страницы под фотографией жены X. Д., за которой носильщик вез тележку с багажом, шла надпись: «Миссис Хайленд планирует развод».

Наконец это произойдет! Элл ликовала. X. Д. будет свободен и женится на ней!

Его молчание было связано с этим событием, решила она. Наверное, X. Д. не хочет рисковать в такой критический момент, появившись у нее. Даже не хочет, чтобы видели, как он сюда приезжает. Может быть, он приедет тогда, когда все будет кончено, и попросит ее сразу же переехать в дом Хайлендов… Похоже, на этот раз ожившие мечты были близки к реальности, как никогда.

Но прошло еще несколько дней, потом еще две недели — ни звука от X. Д. Еще две недели. Нервы у Элл были напряжены до предела. Она была уже не в отчаянии, а в полной панике. У нее не было сил говорить с Ники, и она платила Луизе, чтобы та задерживалась и готовила обеды, а сама скрывалась в спальне.

В будние дни она теперь звонила в офис регулярно под различными предлогами. То это модельер, который спрашивал, что делать с тем сюрпризом, который X. Д. заказал для своей жены, ведь она слышала о разводе? То маникюрша интересовалась, приезжать ли в назначенное на завтра время? Каждый раз она испытывала мгновенное облегчение, когда слышала ответ, что X. Д. уже давно нет в Виллоу Кросс. Но ее радость: была недолгой.

Она прекратила звонить, когда ее выследила личная секретарша X. Д., как раз когда Элл хотела поинтересоваться по поводу драпировок, представившись на этот раз декоратором.

— Мисс Сандеман, — резко сказала секретарша, — пожалуйста, прекратите звонить. Я уверена, что мистер Хайленд скоро свяжется с вами.

Помертвев от унижения, Элл некоторое время молчала, потом бросила трубку, не проронив ни слова протеста. Она догадалась, что акцент выдал ее с первого же звонка, и все знали, кто звонит.

Она прожила еще один день, чуть не сойдя с ума от мысли, что он ее бросил.

На следующий вечер, в пятницу, зазвонил телефон. Услышав его голос, она изо всех сил попыталась придать своему тону необходимый шарм, выразить свою любовь и желание его увидеть.

— Я так скучала по тебе, — сказала она, ни звуком не обмолвившись о своей панике.

Он возвращается в Виллоу Кросс, сказал он, и хочет видеть ее завтра вечером.

— Ну конечно, дорогой, — ответила она, — я всегда здесь и всегда жду тебя.

Он тут же повесил трубку, но это ее не беспокоило. Завтра была суббота! Никогда раньше он не навещал ее по субботним вечерам. Они предназначались для Джоан, для загородных клубов, обедов с друзьями.

Но сейчас он разводится, и субботний вечер будет принадлежать ей. Это было так же приятно, как услышать от него предложение о браке.

Прозвенел дверной звонок, и Элл бросилась открывать своему возлюбленному. Бросив короткое «хэлло», X. Д. вошел в дом, лицо его было хмурым и злым. Она удивилась, увидев на нем рабочий деловой костюм и портфель в руке. Чувствуя ледяные уколы страха от его сурового вида, она провела его в гостиную, усадила на диван и сняла ботинки. Потом сделала ему коктейль мартини, налив почти одного джина. Только потом осмелилась спросить:

— Как прошел день, дорогой?

— Отвратительно! — отрезал он. — Я еще сегодня оставался до последней минуты в Вашингтоне и ничего не мог поделать. Правительство уже приняло решение… — Он поднял с пола портфель и вытащил из него документы. — Я платил миллионы моим людям в Вашингтоне, а они ничего не сделали для меня. Я поехал, чтобы попытаться пробить эту стену, но было слишком поздно. Все, что мне удалось, это раздобыть копию доклада, который протолкнули проклятые лоббисты! — И он бросил бумаги на кофейный столик.

Элл схватила их, чтобы скорее понять в чем дело. На обложке с внушительной печатью была надпись: «Медицинское управление США». Перелистнув, она стала читать. И, еще не дочитав до конца, поняла, что привело X. Д. в такое состояние. В докладе говорилось, что курение сигарет вызывает рак легких, одну из самых тяжелых форм этой болезни. Она теперь не могла винить X. Д. в том, что он не звонил ей последние недели. Разумеется, такой поворот дела грозил ущербом табачной промышленности.

И еще она поняла, что его заботы совершенно не касались ее положения.

— Это правда? — спросила она, положив доклад на стол.

— Разумеется, нет! — взорвался X. Д. — Это набор гнусной лжи! — И как бы в подтверждение своих слов закурил. Элл сделала то же самое.

— Тогда ты обязательно найдешь выход! — Она пыталась его успокоить, чтобы поговорить потом о более важных вещах. Но X. Д. не желал успокаиваться.

— Этого не должно было случиться после миллионов, которые высосали у меня эти паразиты из Вашингтона! Но я покажу этим негодяям, — продолжал он, — пусть только появятся с протянутой рукой! Я уволю всех, наберу другую команду, людей, которые оправдают затраченные мной деньги.

Элл не совсем поняла, о ком идет речь. Но ей было ясно, что эти люди сделали нечто ужасное, потому что она никогда не видела X. Д. в таком гневе. Он настолько потерял над собой контроль, что перешел на грубый язык простонародья, забыв весь свой лоск джентльмена с Юга.

Когда поток проклятий и ругательств иссяк, Элл повела X. Д. к столу и подала тщательно приготовленное филе «миньон», а к нему лучшее красное вино, рекомендованное местным торговцем — 90 долларов за бутылку! Но X. Д. был так зол и расстроен, что не смог по достоинству оценить ее старания. Впрочем, Элл не очень жалела: впереди у нее будет еще много таких обедов, когда она станет хозяйкой «Хайленд Хаус».

Сейчас надо показать X. Д. свою заинтересованность в его делах и сочувствие.

— Но если этот доклад лжет, — предположила она, — то люди не поверят ему.

— Людям давно, с самого начала, внушали мысль о вреде табака. Как только появились сигареты. Когда заключение приходит от начальника медицинского управления Штатов, даже ты, моя дорогая, можешь понять, что это не останется без последствий.

Элл согласно кивнула. Ее совсем не интересовали подробности его дел в Вашингтоне, но весьма удивило, что такое солидное ведомство при правительстве распространяет ложь о сигаретах, столь популярных среди населения. Элл не стала больше разубеждать X. Д. и выражать свои сомнения. Наоборот, ей хотелось скорее покончить с этой темой.

К тому времени как были поданы десерт и кофе, X. Д. уже немного успокоился. Элл снова провела его в гостиную, налила ему любимое бренди и уютно устроилась рядышком.

— Прекрасный обед, Элл, — запоздало похвалил он, — но, боюсь, что сегодня я неважный собеседник.

— Мне всегда приятно с тобой, — запротестовала она, — но хотелось бы обсудить еще кое-что, пока мы не пошли в постель.

— О? И что же это такое?

Вопрос прозвучал холодно, с намеком, что он слишком устал для обсуждений и ему не хочется слушать ее просьбы. Но Элл была просто не в силах ждать. Она чувствовала, что не выдержит больше ни минуты, если не выскажется. Все, о чем она мечтала и на что надеялась с детства, сейчас рвалось из нее наружу и требовало немедленного ответа.

— Наша свадьба, — сказала она. — Я видела в газетах сообщение о твоем разводе. Мне кажется, настало время для совместных планов.

X. Д. удивленно воззрился на Элл, — Боже мой, женщина, ты что, не слышала, о чем я говорил весь вечер?!

— Разумеется, слышала. — Она поняла, что ее опять отстраняют от главной темы и рассердилась. — С первой минуты ты только и делал, что говорил о делах. Но какое отношение это имеет к нам? Где все твои обещания?

— Я уже как-то говорил тебе, — сказал он тихо, — что мой бизнес — самое главное в моей жизни. Такой уж я есть, а теперь «Хайленд Тобакко» нуждается во мне как никогда раньше. Я не могу отвлекаться на другие дела, когда речь идет о защите всего дела Хайлендов. И я считал, что ты достаточно умна, чтобы понять это!

— Понять?! — крикнула она визгливо. — Я скажу тебе, что я могу понять! Что ты нарушаешь свое обещание! Снова! И из-за чего? Из-за них! — Она схватила с кофейного столика хрустальную сигаретницу. — Маленькие трубочки, набитые табаком, исчезают с дымом без следа. Так вот, я не дам превратить в пустой дым мою жизнь, пока ты будешь без конца говорить о своих делах.

X. Д. выпрямился.

— Хватит, Элл! — резко оборвал он ее. Но она уже не могла остановиться; все разочарования, все Проглоченные унижения, так долго подавляемый гнев — все вырвалось наружу.

— Хватит?! Нет, X. Д., не хватит! Мне наплевать на твои сигареты! — Она бросила сигаретницу, которая ударилась о противоположную стену. — Не хватит! Если у тебя ничего больше нет для меня и для Ники! Я устала от такой жизни. Устала смотреть, как страдает Ники от того, что у тебя каждый раз «неподходящее время». Ты женишься на мне сейчас, понятно? Как только оформишь свой развод. Настало мое время, и я не позволю, чтобы о Ники думали лишь как о твоем внебрачном ребенке!

Она замолчала. Наступила тишина.

X. Д. разглядывал ее с таким видом, что она почувствовала себя неодушевленным предметом, картиной на стене или скульптурой, которую оценивают.

Потом, очень спокойно, спросил:

— Так говоришь, ты больше не позволишь? — Вся нелепость ее угроз проявилась при повторении им этих слов. Внезапно она поняла, какую ошибку совершила.

— Прости, X. Д…. Я только хотела… Не знаю, что на меня нашло…

Он встал с дивана и сунул ноги в ботинки, которые она с него сняла раньше.

— X. Д., умоляю!.. Я была так расстроена твоими плохими новостями, что…

Схватив его за ногу, она попыталась притянуть его обратно. Но он, вырвавшись, подошел к стулу, на котором висел пиджак, и надел его.

Элл подбежала к нему.

— X. Д., ты не можешь так уйти… Я отдала тебе всю свою жизнь… Разумеется, я подожду, пока ты не сможешь на мне жениться… Буду ждать столько, сколько захочешь…

Он подошел к кофейному столику, собирая бумаги в портфель. Она шла за ним по пятам.

— Прости меня, — голос Элл стал плачущим, — скажи, что мне сделать, чтобы ты простил меня… Я сделаю все!.. — обезумев от страха, что он уйдет, она опустилась на колени и пыталась расстегнуть молнию на его брюках. — Никто никогда не сделает для тебя то, что сделаю я… Ты же сам говорил мне…

Он оторвал от себя ее руку и поправил одежду.

— Прощай, Гейбриэл, — сказал он, холодно глядя на нее, — ты можешь оставить у себя все, что я дал тебе. До самой последней вещи, — добавил он с натянутой улыбкой, и она поняла, что он имеет в виду Ники.

Ярость опять переполнила ее, и она не смогла сдержаться:

— Мерзавец! — крикнула она ему в спину. Он обернулся.

— Ты права, — ответил он и вышел.

Она упала на колени, глядя на дверь, в которую он только что вышел. В голове еще звучал ее собственный отчаянный крик.

Глава 6

Дни были ужасны, ночи еще хуже. Она жила несколько недель надеждой, что он смягчится и вернется к ней. Теперь все зависело от его решения — ее письма или звонки, любые попытки объясниться еще больше отдалят его. Это Элл понимала. Она еще надеялась, что в конце концов она или, может быть, Ники хоть что-то значили для него.

Во всяком случае она понимала, что связаться с ним будет очень трудно. Сейчас он почти не бывал в Виллоу Кросс. Получив вызов от противников курения, он начал борьбу с ними — самую жестокую и бескомпромиссную за всю свою жизнь. Местные газеты были полны сообщений о его деловой активности, направленной на защиту «Хайленд Тобакко». X. Д» летал по всей стране, встречался с главами других табачных компаний, с лоббистами в Вашингтоне, представителями рекламных и газетных агентств, особенно уделяя внимание новым выступлениям в любом уголке Соединенных Штатов. Он увеличил долю «Хайленд Тобакко» в спонсорстве телевизионных спортивных передач, а также пожертвования на филантропические цели в образовании и культуре. Не проходило недели без его снимков в газетах, где он фигурировал либо с мэром какого-нибудь города, либо вручал чек президенту университета или музея: X. Д. жертвовал значительные суммы на благотворительные цели. Деньги Хайлендов шли на создание клиники для детей-инвалидов в Миссисипи, на программу борьбы с неграмотностью в Арканзасе, поддержку команд «Малой лиги» по всей стране. Когда маленький город в Луизиане был разрушен наводнением, Хайленд послал туда продукты и одежду для пострадавших семей на самолетах с эмблемой Хайлендов.

Выражая свое презрительное отношение к медицинскому заключению, он постоянно курил свои фирменные сигареты и старался, чтобы это попало на фотографии. Он неоднократно заявлял, что научные разработки были «совершенно неубедительны» для такого сурового заключения, и проклинал тех, «кто подрывает табачную промышленность Америки, которая поддерживает миллионы американских семей и давнюю почтенную традицию свободного американского предпринимательства».

В то же время, понимая, что одних заявлений недостаточно, он удвоил усилия по развитию научно-исследовательской деятельности своей компании, нанял новых талантливых ученых, которые разрабатывали новые меры по защите курильщиков, способные свести на нет угрозы их здоровью или по крайней мере опровергнуть правительственное заявление, что курение разрушает здоровье и укорачивает жизнь тех, кто им увлекается.

Пока X. Д. выступал в защиту дела всей своей жизни, которое было для него дороже всех женщин на свете, Элл надеялась, что только занятость мешает ему подать знак своего милостивого прощения. Чтобы отвлечься, она много занималась Ники, уделяла больше времени домашнему хозяйству, ведя размеренную спокойную жизнь, находя неотложные мелкие дела, а когда стало тепло, пускалась в дальние прогулки по окрестностям. Тут она впервые обнаружила, что с холма за сосновой рощей можно увидеть на той стороне долины громадный дом Хайлендов в центре поместья, и иногда часами глядела на него, лелея мечту стать там хозяйкой.

Но шли месяцы, и мечты рушились. Она начала подумывать оставить Виллоу Кросс и хотела было распорядиться продать дом. Но местный агент по продаже недвижимости ей тут же напомнил, что дом принадлежит и содержится за счет «Хайленд Тобакко» и не является собственностью Элл, следовательно, она не имеет на него никаких прав. Впервые она осознала, что ей вообще не принадлежит ничего, кроме пары драгоценных вещиц: золотого кольца с изумрудом и браслета с рубинами. Дело в том, что каждый раз, когда Х.Д. дарил ей что-нибудь стоящее, она следовала его совету, разрешала оформить хранение и положить эти вещи в сейф одного из банков. Элл съездила в Чарльстон и продала кольцо и браслет. Выручив всего около десяти тысяч долларов, она поняла, что недолго продержится на эти деньги, если уедет из Виллоу Кросс.

И хотя ее положение оставалось неопределенным, а время шло, становилось ясно, что в Виллоу Кросс ей будет лучше, чем где-либо еще. Никто не давал ей понять, что дом надо освободить, счета, которые она отправляла за свою фиктивную работу, оплачивались, так же приходили рабочие, чтобы поправить крышу или обработать землю в саду. Элл решила, что X. Д. настолько занят, что вся система ее содержания будет крутиться, пока он не прикажет ее остановить. Но мало вероятно, что он найдет для этого время. Компания ворочает громадными суммами, и такая мелочь, как ее содержание, просто никого не интересует.

Она осталась в Виллоу Кросс.

И как только пришла к этому решению, почувствовала себя снова в безопасности, вернее, в иллюзорной уверенности, что все обойдется. Элл начала опять строить планы. Она должна бороться за права своего ребенка. Слишком много лет она и ее дочь готовились стать членами семьи Хайлендов. Она не собирается довольствоваться малым. X. Д., возможно, больше не появится, но Элл теперь вспомнила о другом мужчине, появившемся раньше X. Д., который может сделать эти мечты явью.

Элл стояла у порога, глядя на дорогу, где скоро должны были блеснуть фары приближающегося автомобиля. Она вышла задолго до назначенного ею часа. Весь ритуал приготовления был соблюден: волосы вымыты и уложены, она приняла ванну и надушила тело, новое платье надето на соблазнительное белье. На кухне приготовлен продуманный обед, который должен был выглядеть симпровизированным — только напитки, сказал он, хотя она все-таки надеялась, что он останется. Ники ночевала сегодня у Бойнтонов.

Когда автомобиль остановился у входа, Элл выглянула из-за штор и сразу заметила, как сильно он изменился.

Перед ней был уже не прежний мальчик, а мужчина, с властной уверенностью носящий имя Хайлендов, державшийся прямо. Он шел к двери твердыми шагами, а не прежней спортивной раскованной поступью. Густые каштановые волосы подстрижены старомодно; он теперь выглядел спокойным, степенным, без прежней нервозности, но тем не менее не потерял прежней привлекательности.

Она долго обдумывала, как снова пробудить к себе интерес Дьюка, который ненавидел ее за то, что она предпочла ему отца. Но обычно несбывшиеся желания оказываются самыми сильными и вынуждают действовать против воли. Если бы она смогла найти объяснение своему поступку, если бы заставила вспомнить их первую встречу, как он тогда желал ее, то они могли бы сейчас начать с того, на чем остановились.

Первым признаком того, что ее надежды обоснованы, было то, что он сразу ответил на ее звонок два дня тому назад. И вот он здесь.

Открыв дверь, она слегка приободрилась, когда увидела, как он оглядел ее с головы до ног, прежде чем переступить порог.

Она провела его в гостиную, и он принял предложение выпить виски с водой — любимый напиток Хайлендов. По дороге к буфету Элл заметила, что он с любопытством оглядывает дом и обстановку.

— Я так рада, что ты пришел. — Про себя она думала, насколько он осведомлен об их разрыве с X. Д. Он слегка улыбнулся.

— Разве я мог отказать леди? Это было бы невежливо и недостойно джентльмена. — Он сделал легкий, но заметный акцент на слове «леди».

Они сели друг против друга и немного поговорили о пустяках, о том, как она обставила свой коттедж, как поживают его брат и сестра. Элл была рада, что он не спрашивал о причине ее приглашения, и подумала, что Дьюк, вероятно, с возрастом перестал ее ненавидеть. Она спросила про его работу в «Хайленд Тобакко»; он рассказал, что провел на практике шесть месяцев, побывав в каждом отделении компании.

— Лучший способ узнать бизнес до мелочей. Собираюсь стать вице-президентом компании по маркетингу…

«Дьюк никогда не будет так элегантен и импозантен, как отец, — думала Элл, слушая его, — и уж, конечно, не обладает его шармом. X. Д. может быть неотразим, когда захочет. Но у Дьюка есть кое-что другое, может быть, не менее неотразимое — мрачная загадочность, рожденная тщетными усилиями заслужить отцовскую любовь».

— Что ж, я рада за тебя, — сказала она наконец, желая перейти от нейтральной на личную тему. Дьюк улыбнулся, но ничего не сказал.

— Я полагаю, тебе кажется странным, что я позвонила после… после долгого времени.

— Нет, — сказал он. — Я так и думал, что когда-нибудь ты сделаешь это.

Он поднял пустой стакан, показывая, чтобы его наполнили.

«Еще один хороший признак», — подумала Элл, беря у него стакан и отправляясь за виски.

— Мне бы хотелось, чтобы мы снова стали друзьями, Дьюк, — наливая виски, проговорила она с деланной беспечностью.

— Правда? — тихо спросил он. — Какая интересная идея!

Она подала ему стакан.

— Я не забыла, что между нами было… недоразумение. Но я думала…

Он оборвал ее.

— Ты считаешь, недоразумение? — Он продолжал тихо, спокойным тоном. — А мне казалось, что мы всегда прекрасно понимали друг друга, были даже связаны особой нитью. Было время, Элл, хотя, может быть, ты уже забыла…

— Я не забыла, — перебила она с возродившейся надеждой, что он до сих пор неравнодушен к ней. — Если бы мы не были тогда так молоды… У нас не было еще воли и сил, чтобы взять то, что нам хотелось, мы не знали, как поступить. Но теперь мы это знаем…

Дьюк потягивал виски, глядя на нее поверх стакана. Потом поставил его и, улыбнувшись, произнес:

— Я так не думаю, Элл… И сомневаюсь, что есть хоть малейший шанс снова стать друзьями. Я считаю, что ты никогда не будешь кем-либо для членов нашей семьи, кроме того, кем ты всегда была — кем рождена быть.

Элл отшатнулась, когда поняла, к чему он клонит. Но, видя, как умирает ее последняя надежда, не нашла сил защитить себя или хотя бы оградить от его дальнейших нападок.

— Неужели ты можешь хоть на минуту подумать, что сойдешь за порядочную женщину… Даже со всеми твоими притязаниями на это? Почему ты не признаешь свое поражение? Ты выложила карты на стол и проиграла. Я пришел сюда только с одной целью — сказать тебе это. Тебя здесь не хотят, и так было всегда. Самое время забрать свое отродье и убраться с территории Хайлендов.

Тихий, полный смертельного яда голос Дьюка был как бы эхом ее собственных мыслей, которые она гнала прочь, зная, что если даст им одолеть себя, то жизнь потеряет смысл. Всякий смысл. И ее дочь, маленькая Ники, останется ни с чем.

Увидев, что удары достигают цели, Дьюк опять улыбнулся.

— Но во имя прошлого… и потому что я представляю, насколько для тебя важным событием является свадьба, я думаю, перед тем как отсюда уехать, ты, может быть, захочешь побывать на одной из них, которая скоро состоится в нашей семье. Разумеется, она не будет столь грандиозной, как королевская, но, думаю, мы постараемся выглядеть на уровне — даже по твоим высоким стандартам, Элл.

Свадьба? Ее глаза выражали отчаяние, которое она не могла скрыть.

— Ты что, не слышала об этом? — грубо спросил Дьюк. — Да, ведь мы еще не давали официального объявления, а X. Д. больше тебя не информирует. Но потому, что я очень хорошо тебя понимаю, Элл, и знаю, как ты тяжело трудилась, чтобы попасть в «Хайленд Хаус», мне кажется справедливым, чтобы ты наконец перешагнула его порог и увидела то, что никогда не будет принадлежать тебе.

Она не могла сдвинуться с места, пораженная его злобой. Он допил виски и встал.

— Судя по всему, я полагаю, что X. Д. и не подумал пригласить тебя. Надеюсь, он не будет против моего желания исправить это. Потому что, Элл, это моя свадьба. Я женюсь на Памеле Уордор… И если ты придешь, то удовольствия прибавится.

И после этих слов Дьюк поставил стакан и достал из кармана тисненный золотом конверт. Выходя, он бросил его на столик у лампы.

Элл с трудом поднялась со стула и поплелась в спальню. Она думала об издевательском приглашении Дьюка на свадьбу.

Как долго он ждал, чтобы нанести ей сокрушительный удар, и как удачно выбрал для этого время. Как, должно быть, смеялся, когда она позвонила. Ослепленная своей навязчивой идеей, она ради хрупкой слабой надежды навлекла на себя позор и стала посмешищем.

Но все ли потеряно? Может быть, ослепленный ненавистью Дьюк сам дал ей возможность вернуть все. Придя по его приглашению на свадьбу, она предстанет перед X. Д. в другом свете — не как любовница, которую держат взаперти, вдали от всего мира, а как женщина, которая достойна занять свое место в «Хайленд Хаус», которая даже сейчас имеет для него значение. Теперь, когда в доме нет Джоан, некому нанести ей оскорбление. А если X. Д. рассердится, то отвечать за ее появление будет Дьюк, который ее пригласил.

И, приняв решение, Элл опять ожила. Никогда она еще не чувствовала себя такой уверенной и жизнерадостной, вновь обратив все свои силы и энергию на достижение поставленной цели.

Глава 7

День свадьбы Дьюка и Памелы Уордор был ясным и солнечным. Даже природа не осмеливалась идти против Хайлендов, думала Элл, особенно в Виллоу Кросс.

Она отослала Ники к Бойнтонам, чтобы не отвечать на вопросы, куда она собирается. И потом, чувствуя волнение, возбуждение и страх, как христианка перед римскими львами, начала готовиться к торжеству.

Шелковое кремовое платье, которое она собиралась надеть, было очень простым по покрою, но подчеркивало линии ее тела. Оно выглядело так, словно стоило целое состояние, но Элл сшила его у местной портнихи по собственному эскизу.

Ее руки дрожали на руле, пока она ехала в «Хайленд Хаус». Всего несколько миль, на которые было наложено табу. Сколько раз она тайком, как вор, проезжала здесь, строя планы и мечты, как войдет в этот дом в качестве миссис Хайленд.

Все еще дрожащими руками она предъявила приглашение у ворот, но охранник в форме, едва взглянув на тисненный золотом конверт, просто махнул ей рукой. Подъезжая по усаженной деревьями дороге к дому, она вспомнила, как сравнивала Дьюка с тем элегантным джентльменом с Юга, которого видела в «Унесенных ветром». Конечно, она ошиблась в нем, но зато дом, который возвышался перед ней, был так же величествен и громаден, как те, что она видела в фильмах.

Подъехав к молодому негру, обслуживающему стоянку, она услышала музыку. Играл струнный квартет. Целая армия лакеев, одетых на старинный манер в ливреи, разносила закуски.

Старый добрый Юг как будто ожил в «Хайлевд Хаус». Гости были одеты красиво, но с элегантностью прошлого, игнорируя современную моду. Хотя Элл была затворницей, она очень много читала, особенно газеты и журналы, где печаталась светская хроника (готовясь занять полноправное место), и теперь с легкостью узнала губернатора штата и двух сенаторов Соединенных Штатов. Она и раньше не сомневалась, что, когда Дьюк женится, на свадьбу будет приглашено столько знаменитостей, сколько захочет «Хайленд Тобакко».

Элл надеялась остаться незамеченной среди сотен гостей, во всяком случае теми, кто будет недоволен ее присутствием. Она огляделась, ища глазами X. Д., но не увидела его. Суматоха, поднявшаяся среди слуг, указывала на то, что церемония скоро должна начаться. Элл краем уха услышала чей-то шепот, что X. Д., вероятно, опоздает, потому что у него назначена встреча в Вашингтоне с президентом, и самолет ждет в аэропорту. Даже собственному сыну X. Д. не позволяет забыть, что дела компании превыше всего, подумала Элл, сама забывая о своих неприятностях.

Арфист играл отрывки из «Лоэнгрина», пока гости рассаживались на золоченых стульях, расставленных на лужайке позади дома среди цветников, столь великолепных, что они ей напоминали картины, где был изображен Версаль.

Квартет заиграл традиционный марш, и появились невеста под руку со своим отцом. На ней было платье из бельгийских кружев, которое могло поспорить по великолепию со свадебным нарядом княгини Грейс. В серой визитке очень прямо стоял неулыбающийся важный Дьюк. Неужели и в это утро в его сердце нет ни капли любви, если вообще для любви осталось место в этом полном честолюбия человеке?

Наблюдая за короткой церемонией, Элл почувствовала неумолимый бег времени. Юноша, который когда-то желал, а потом ненавидел ее, стал зрелым мужчиной, создающим собственную семью, а она и Ники до сих пор в забвении. Когда Дьюк поцеловал невесту, у Элл проскользнула мысль о том, что он навряд ли догадывается о том, что среди многочисленных гостей, желающих ему счастья, есть человек, который желает ему зла.

Когда новобрачные, взявшись за руки, двинулись к гостям, те разразились диким, хриплым кличем повстанцев, и сразу же забил шампанским шестифутовый фонтан, раздался смех, начались танцы под музыку латиноамериканского оркестра.

Элл старалась держаться подальше от молодоженов. Она не собиралась вызывать снова гнев Дьюка, и коль скоро X. Д., очевидно, здесь не появится, она намеревалась немного погодя уехать.

— Что ты здесь делаешь? — раздался сзади резкий женский голос. Элл обернулась и оказалась лицом к лицу с Пеппер Хайленд, увешанной бриллиантами и кипящей гневом. Немного в стороне от Пеппер стоял ее младший брат, Бейб.

— Я задала вопрос, и тебе лучше на него ответить, пока я не позвала слуг, чтобы вышвырнуть тебя вон как обыкновенную дрянь!..

— Пеппер! — остановил ее Бейб. — Это неприлично!

— А ты считаешь приличным явиться сюда без приглашения? Тебя здесь не хотят видеть! Ты первая в списке людей, которых не хотят принимать в этом доме!

Элл пришла в себя. Она не боялась «этих» Хайлендов. А уж особенно Пеппер, неудачницу, которая так и не закончила ни одну школу.

— Мне казалось, что все дети X. Д. хорошо воспитаны и имеют благородные манеры. Я ошибалась. Меня пригласил ваш брат, Эдвард, поэтому я здесь.

Она достала из сумочки конверт с приглашением, с удовлетворением увидела, как Пеппер лишилась дара речи, и, повернувшись на каблуках, пошла прочь.

Но Бейб остался.

— Вы должны извинить мою сестру, — сказал он. Элл с любопытством посмотрела на него. Ей казалось, что его мягкость и любезность притворные и через мгновение обернутся жестокостью и грубостью. Но он, взяв ее за руку, продолжал тем же извиняющимся тоном:

— Могу я проводить вас к столу и предложить что-нибудь? Теперь Элл заметила в глазах молодого человека восхищение, даже скрытое желание.

— Только если вы побудете там со мной, — сказала она, кокетливо улыбаясь.

— Буду польщен, — ответил он и отвесил учтивый старомодный поклон.

Он провел ее к столу и, кивком подозвав слугу, взял для нес шампанское и копченую лососину.

С таким кавалером, как Бейб, Элл почувствовала себя в достаточной безопасности и подумала, что сможет пробыть на свадьбе подольше. Ей было известно о младшем сыне X. Д., что он хороший спортсмен, прекрасный игрок в поло, ездит на спортивных автомобилях и любит яркую одежду. Поэтому, задав ему несколько вопросов об автомобилях и лошадях, она стала внимательно слушать, а уж слушать-то она умела.

Когда невеста с женихом начали разрезать свадебный торт, среди гостей поднялся легкий шум, потом послышались громкие голоса: X. Д. Хайленд наконец прибыл в окружении своих приближенных сотрудников и телохранителей. Он пожал руку Дьюку, позируя перед целым эскортом фотографов, но в его поздравлении не ощущалось теплоты. Потом поцеловал невесту, и тут Элл с досадой заметила, что X. Д. не утратил прежнего стремления восхищаться красивыми молодыми женщинами.

Она ждала, пока гости, окружив X. Д., стремились пожать ему руку или обратить на себя внимание. Потом сказала Бейбу:

— Я хочу поздороваться с вашим отцом. Вы меня не проводите?

Помня его любезность, она надеялась, что он выполнит ее просьбу. Под руку с Бейбом она, может быть, покажется X. Д. более приемлемой для этого общества.

Бейб, видимо, был польщен. Они пробрались сквозь толпу, окружавшую X. Д.

— Привет, X. Д. — сказала Элл, изобразив одну из своих лучших улыбок, — прекрасная свадьба… X. Д. был в шоке, но быстро оправился.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он тихо, но в его голосе слышался не меньший гнев, чем у Пеппер.

— Она со мной, — прервал Бейб, прежде чем Элл успела ответить.

Этого было достаточно, и Элл посмотрела на X. Д. невинными глазами.

Он ответил гневным взглядом и в какой-то момент казалось, что он взорвется и свадьба будет испорчена. Но потом пожал плечами, показывая этим, что Элл не стоит того, чтобы тратить на нее слова. И пошел прочь, оставив позади шепот сплетников. Короткий триумф Элл обратился в пепел. Она избегала взглядов гостей.

— Я должна была предугадать, что так будет, — с горечью сказала она.

— Тогда зачем же вы пришли? — спросил Бейб, не скрывая любопытства.

Элл помедлила, не зная, насколько откровенной можно быть с этим молодым человеком, который все-таки был сыном Джоан.

— Меня пригласил Дьюк, — наконец сказала она. — Он хотел жестоко подшутить надо мной. Но я подумала, почему бы мне не выйти из «своей норы», как вы говорите.

Бейб понимающе кивнул.

— Для этого нужна была храбрость, Элл. Я восхищаюсь вами. X. Д. и Дьюк обо мне тоже невысокого мнения. Думают, что я не смогу вести дела так, как ведут их они. Но я показал сразу, что не боюсь их: это единственный способ поставить их на место. Дьюк — мерзавец еще похлеще, чем X. Д.; я рад, что ему не удалось вас сломить.

Она покачала головой.

— Это была глупая затея. Пожалуй, я лучше уеду. — И, глядя в глаза Бейба, добавила:

— Я благодарна вам. И рада, что вы меня не ненавидите, как все остальные члены вашей семьи.

— Я не могу вас ненавидеть, Элл. Откровенно говоря, я всегда испытывал к вам интерес. Вокруг ходило столько слухов, сплетен, это делало вас загадочной… Я видел вас несколько раз на улице, — признался он, — и считаю, вас безумно привлекательной, просто не могу понять, как отец мог… — Тут с него слетела показная опытность, и он покраснел.

Элл снисходительно улыбнулась.

— Вы очень галантны, Бейб.

Она слышала, что Бейба часто видят с женщинами старше себя, и могла предположить причину. Живя в тени X. Д. рядом с неуемным властолюбцем, старшим братцем, он не пользовался успехом, на него мало обращали внимание. И немудрено, что его влекло к женщинам старше себя: он искал у них теплоту и поддержку, которых был лишен в семье.

— Я очень рада, что вы не похожи на своего брата, — сказала она. — Он так переполнен ненавистью, что его даже жаль.

Голубые глаза Бейба затуманились, как будто он вспоминал свои отношения с Дьюком. Но через минуту природная веселость взяла верх.

— Может быть, молодой жене Дьюка удастся его изменить. Она прекрасная девушка, отличный товарищ. Возможно, с ней он станет немного человечнее.

Заиграла музыка, и Бейб пригласил ее танцевать. Это был медленный волнующий фокстрот, музыканты играли его так, будто просыпались после долгого сна. Бейб вел ее в танце по площадке с уверенностью и ловкостью старшего, напевая ей на ухо мелодию.

— Вы посещаете школу танцев? — спросила она. — Прекрасно танцуете.

Бейб ухмыльнулся.

— О нет, меня учила мать, когда мне было лет восемь. Говорила, что чем раньше начнется обучение джентльмена светским манерам, тем лучше.

Протанцевав несколько медленных танцев, Бейб поговорил с руководителем оркестра, и тот исполнил вариацию на «Пепперминт Твист». Несколько пар задвигались в модном тогда танце, но остальные выглядели озадаченно и ушли с площадки.

— Ну-ка, давайте расшевелим эту компанию, — по-мальчишески засмеялся Бейб и потянул за собой Элл. Подумав, что терять ей нечего, она сняла туфли. Приседая и поворачиваясь под музыку в твисте, она чувствовала, что они с Бейбом стали центром внимания, но в этот момент шепотки и взгляды за ее спиной, сопровождающие каждое ее движение, перестали ее трогать.

— Не мог удержаться, — заявил Бейб, когда они сели, еле переводя дыхание. — X. Д., наверное, рвет и мечет, но меня это не волнует. Клянусь, старик не узнает радости, пока она не подойдет и не укусит его за нос.

Элл расхохоталась вместе с ним, чувствуя, что они вдруг стали в чем-то сообщниками.

— Вы бывали когда-нибудь в Нью-Йорке, в «Пепперминт Лонж»? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой.

— Там отлично играют. Не то что эти замороженные музыканты. Мы должны туда пойти когда-нибудь. Мне нравятся нью-йоркские клубы.

Элл молчала, вспомнив, как много лет назад X. Д. обещал показать ей места, далекие от Виллоу Кросс, но не выполнил это обещание. Она так нигде и не побывала.

Бейб прервал ее воспоминания:

— Может быть, захотите как-нибудь съездить? Похоже, он читал ее мысли.

— Я бы с радостью поехала, — сказала она немного печально, решив, что это ей не суждено.

Бейб опять ухмыльнулся, и Элл вдруг увидела, каким очаровательным может быть этот мальчик, с его блестящими голубыми глазами и волнистыми белокурыми волосами. «Как греческий бог», — подумала она.

Элл уже покорили его мальчишеские манеры и легкий нрав. Его можно было полюбить, оценив веселую искренность. Единственный из всех мужчин семьи Хайлендов Бейб не был заражен манией величия. Он просто пользовался тем богатством и роскошью, которые ему давала «Хайленд Тобакко».

Когда он предложил отвезти ее домой, Элл тут же согласилась, попросив только позаботиться о ее машине.

— Нет проблем, Элл. Завтра утром кто-нибудь из слуг пригонит ее вам.

Он привез ее на шикарной красной машине с огромной скоростью. Она никогда не видела таких машин: двенадцатицилиндровый красный «ягуар», все блестящие детали которого были сделаны не из хрома, а из бронзы.

Как и старший брат, он с любопытством посмотрел на ее дом, и, когда принял приглашение войти, она постаралась сгладить неловкость, которую чувствовала.

— Voila, — сказала она, усилив французский акцент. — Прошу в логово блудницы!

Но Бейб не засмеялся. Внимательно осмотрев гостиную, он перевел глаза на Элл.

— Если я задам вам вопрос, вы скажете мне правду?

Несмотря на высокий рост, он своей непосредственное напомнил ей маленького мальчика. Она сдержала улыбку.

— Я постараюсь.

— Это насчет X. Д… Я думаю… Вы еще скучаете по нему?

— Нет, — тихо ответила она, глядя в его глаза, и догадалась, почему он спросил. — Нет, — повторила она спокойно, — совсем нет.

Он молча смотрел на нее, потом слегка наклонился.

— Мисс Гейбриэл… Вы бы не возражали… Она не стала ждать продолжения и, протянув руку, легонько обняла его за шею.

Его губы коснулись ее губ, поцелуй был так сладок и продолжителен, что напомнил ей о тех временах, когда она испытывала благоговейный трепет перед былой любовью, о которой давно забыла.

— Я всегда хотел тебя, — страстно прошептал он, когда они оторвались друг от друга, — всегда думал, что это сумасшествие, что ты с ним…

Конечно, она понимала, чего хочет Бейб. К ней теперешней это не имело отношения, просто раньше она принадлежала X. Д., и теперь его сыночек хотел потягаться с отцом.

Но это не имело для нее значения. Он был очень мил, а она совершенно одинока. Он был здесь, и он был Хайленд. Ведь Ники все еще не имела отца.

В последующие недели Элл и Бейб стали любовниками, партнерами, друзьями. После закомплексованного X. Д. и мрачного Дьюка Бейб был сам свежесть и простота, подарив Элл то, чего она никогда не знала — радость детства. Жадный до развлечений, он составил ей замечательную компанию, они объехали все уединенные придорожные закусочные, где много пили и танцевали до утра. Если Элл не могла отослать Ники к Кейт или оставить с Луизой, она принимала Бейба дома. Поиграв с Ники (Бейб великолепно мог играть в прятки), Бейб и Элл устраивали вечеринку в гостиной, распевая непристойные песенки и упиваясь шампанским, пока не приходили в такое состояние, что там же занимались любовью. Они вдвоем сплетничали о «тех», злорадствуя, что их тайная связь, оскорбительная для Хайлендов, привела бы X. Д. в бешенство.

Зная, что из себя представляют Хайленды, Элл с удовольствием выслушивала разного рода семейные сплетни. Бейб никогда не ругал своих родственников, просто выставлял Дьюка глупцом, а X. Д. — напыщенным стариком.

Хотя Элл продолжала считать, что его отношение к ней основано на уязвленном самолюбии, его кипучая, полная чистой жизнерадостности натура заставила ее воспрянуть духом. После долгого унылого затворничества так приятно было вновь смеяться и чувствовать себя любимой!

Бейб был добр к Ники, в отличие от X. Д. Сам недавно еще ребенок, он был очарован ею и полон внимания к своей младшей единокровной сестричке. Казалось, его не трогало, что она явное доказательство неверности отца. Он взял на себя роль дяди, расспрашивал о школе, с неподдельным интересом просматривая ее домашние задания, шутил с ней и никогда не забывал принести какой-нибудь подарок.

Как он отличается от старшего брата, думала Элл, насколько благороднее и человечнее Дьюка. Он мог искренне любить, и даже если сначала их свели их же несчастья — ее отчаяние и его желание самоутвердиться — они перешагнули через это. Лежа в объятиях Бейба, Элл думала, что наконец нашла тот рай, к которому стремилась. Хотя им обоим, пусть и в разной степени, Хайленды причинили горе, вместе они были достаточно сильны, чтобы выжить и стать счастливыми.

Глава 8

Ники села в кровати, прижав к груди простыню; леденящий ужас сковал ее, прервав сон.

Кошмар? Но она не помнила, чтобы ей снился кошмар.

Почему она тогда дрожит? Ночь была жаркой и душной.

Наверное, это был гром. Она все еще слышала эхо от какого-то громкого удара или стука. Но, посмотрев в окно, не увидела капель дождя и не услышала их стука в стекло. Впрочем, иногда бывали молнии и гром без ливня — электрические разряды, так говорила мама.

Вдруг она услышала музыку. Она играла очень громко одна из джазовых мелодий, которые любил дядя Бейб. «Бум бум-бум», — звучал четкий ритм барабана. Но к нему примешивался другой звук, вероятно, топот их танцующих ног.

Ее и раньше будил по ночам шум, который устраивали мама и Бейб, но она не жаловалась. Ей нравилось, когда в их дом приходил Бейб. Он был такой забавный. Ники нравилось кататься в его автомобиле, слушать, как они с мамой шутят и смеются. И он обещал, что скоро они поедут в путешествие на большой лодке.

Ники легла и закуталась в одеяло, чтобы заглушить громкую музыку. Нет, она не будет жаловаться. Она готова на все, лишь бы мама была счастлива, и дядя Бейб не ушел от них так, как ушел мистер Хайленд.

Но музыка гремела все сильнее. И хотя она уговаривала себя, что это просто вечеринка, и вспоминала слова матери, что гром не причинит ей вреда, почему-то испытывала сильный страх. Ей казалось, что огромный монстр залез в окно, пока она спала.

Сердце ее билось все сильнее, и вдруг она почувствовала, что больше не может оставаться одна в комнате.

Ники знала, что нельзя беспокоить маму и дядю Бейба. За многие годы она научилась уходить спать рано и оставаться в своей комнате в те вечера, когда приезжал мистер Хайленд.

Ники тихонько вылезла из кровати и на цыпочках, босиком пробежав через комнату, начала спускаться по лестнице. Она не будет мешать маме, просто убедится, что та танцует с дядей Бейбом. Если мама ее не увидит, она не рассердится.

Спускаясь вниз, она заметила слабую полоску света под дверью полуосвещенной гостиной, где все так же играла музыка, но тяжелые удары прекратились. На последних ступеньках она встала на цыпочки, заглядывая в приоткрытую дверь гостиной. Сначала она увидела окна… камин, где догорали несколько поленьев… потом длинную кушетку, стоявшую перед камином. И лицо матери, которая, откинувшись, полулежала на кушетке, лицом к двери.

Ники подалась назад, но вдруг заметила, что глаза матери закрыты. Она решила подсмотреть еще и тут в тени увидела фигуру мужчины на коленях около мамы, который загораживал от Ники фигуру матери, за исключением руки, обтянутой розовым шелком. Хотя мужчина был спиной к Ники, она увидела, что он что-то делает.

У Ники перехватило дыхание, когда она увидела, что он держит розовый шелковый халат. Дядя Бейб раздевает ее!

Она не должна больше подглядывать ни секунды, говорила себе Ники. Но не могла оторвать глаз от человека, который вдруг поднялся на ноги, и тут Ники поняла, что это вовсе не дядя Бейб! Он был выше ростом и шире в плечах. Ники опять задохнулась и прижала руку к губам, чтобы не крикнуть: хотя она не могла видеть лицо человека, она узнала мистера Хайленда!.. У нее мелькнула мысль броситься к нему, не отпускать его, чтобы он не уходил больше никогда, потому что мама была так долго несчастна!

Но Ники больше нравился Бейб. Почему его здесь нет? Почему мама вместо него привела мистера Хайленда, и он дотрагивался до нее, когда играла музыка, которую любил дядя Бейб?

Фигура на кушетке задвигалась, как будто хотела повернуться на бок, и Ники тут же взбежала наверх, обратно в свою комнату. Она не могла больше смотреть, не могла даже думать о вещах, которые происходили и были лишены всякого смысла.

Прыгнув в постель, она укрылась одеялом с головой. Музыка вдруг смолкла. Стало очень тихо.

Засыпая, Ники услышала далекий звук рассыпающихся ледяных сосулек, как бы падающих с крыши.

И, уже проваливаясь в сон, вспомнила, что сейчас лето.

Когда она открыла глаза, было утро, и Ники не была уверена в том, что случилось ночью. Действительно ли она спускалась вниз? И там был мистер Хайленд? Или это ей приснилось?

Она спрыгнула с кровати и побежала искать мать. Кровать в спальне матери была заправлена, и Ники подумала, что она на кухне.

На последней ступеньке она заглянула в гостиную и застыла.

— Мама! — крикнула она, увидев, что мать до сих пор спит, но уже не на кушетке, а на полу у окна, в своем розовом халате, среди осколков стекла. Ники, подбежав, стала трясти ее. Острый кусок стекла впился в ногу, но она даже не, заметила.

— Мама, проснись!

Ники звала мать все громче и громче, продолжая трясти ее, пока крики не перешли в истерический плач.

Это не было сном. Она теперь поняла, что ночью, пока все спали, монстр и в самом деле залез к ним в окно.

— Ники, прошу тебя, поговори со мной, — просил человек, у которого на поясе висел пистолет, а с толстого живота свисали часы на цепочке. — Я знаю, как тебе тяжело, но мы хотим помочь тебе, а я смогу помочь тебе только тогда, когда ты расскажешь, что видела вчера ночью…

Ники молчала. Ей не хотелось говорить об этом. Если она начнет рассказывать, все станет реальностью, если промолчит, может быть, и нет… Монстров на самом деле не бывает. Сколько раз ей это говорила мама, когда Ники просыпалась от кошмара. Если она будет молчать и подождет подольше, и этот кошмар закончится. Сколько придется ждать?.. Она бежала по дороге из дома, босые ноги изрезаны о камни… грузовик с телефонной станции, который остановился… ее рассказ человеку из грузовика о том, что она видела… поездка в полицейский участок… и потом ожидание, пока этот человек и другие пошли в дом. Это был очень долгий кошмар. Должен же он когда-нибудь кончиться!

Вдруг дверь в комнату открылась, и вошел человек в форме. Он нес пакет молока и булочку и предложил Ники, но она отрицательно покачала головой. В желудке и в горле застыл холодный ком, и она знала, что если проглотит хоть кусок, ее тут же вырвет.

— Нам всем очень жаль, что это случилось с твоей мамой, — сказал человек с карманными часами, — и мы сделаем все, чтобы поймать того, кто вломился в дом и… так ужасно с ней поступил.

Тугой узел в желудке Ники взорвался дикой болью. Плечи ее затряслись, и она отчаянно зарыдала. Это было не во сне, значит, кошмар никогда не кончится. Мама ушла и больше никогда не вернется.

Полисмен неловко погладил ее по голове, бормоча слова утешения:

— Ну-ну, Ники, ты должна быть очень храброй, ради твоей мамы…

Но она не слышала, охваченная горем и парализованная страхом.

Человек с карманными часами прочистил горло.

— Малышка, — сказал он, смягчив голос, — я бы не возражал отложить это дело, пока ты не почувствуешь себя лучше… Но чем скорее ты поговоришь со мной, тем скорее мы сможет наказать того, кто… сделал эту ужасную вещь. Ты должна сказать мне, милая, все, что слышала и видела, и в какое, по-твоему, время…

Ники посмотрела на человека с часами. Она узнала его, вспомнив школьную экскурсию в полицейский участок. Он был тогда в форме, и мисс Джун представила его как шефа полиции Хайнса. «Полиция охраняет нас и следит, чтобы все соблюдали законы», — сказала мисс Джун, улыбаясь внимательно слушавшему классу. Но полиция не уберегла маму, и потому, что они сейчас держали ее здесь, она чувствовала себя так, как будто сама совершила что-то дурное. Она хотела домой, вбежать в дверь и найти там маму, которая ее ждет.

Но они не отпустят ее отсюда. Полицейские не дадут кошмару прерваться.

— Ники, — опять сказал шеф как можно терпеливее, — похоже, что к вам в дом ворвался человек, и твоя мама застала его. Ты слышала звуки борьбы или звон разбитого стекла?

— Музыка — вот все, что я слышала, — очень спокойно произнесла она.

— Музыка… — повторил шеф. — Ты проснулась оттого… Дверь широко распахнулась, и в комнату быстро вошел незнакомец. Очень высокий, седой, с белой, аккуратно подстриженной бородой и очень рассерженный.

— Вы должны знать, Билл, — начал он резко, — что надо было подождать меня, прежде чем допрашивать этого ребенка. Вы не имеете права…

— Это уголовное дело, и им должна заниматься полиция, — запротестовал шеф, — и я только выполняю свой долг.

— Я знаю, в чем ваш долг, — оборвал его незнакомец, — и если вы сами забыли, буду счастлив напомнить на ваших следующих выборах. А теперь оставьте нас одних.

И незнакомец посмотрел на шефа полиции долгим угрожающим взглядом. Тот постоял немного, колеблясь, и вышел.

Высокий мужчина подошел к Ники, встал напротив и улыбнулся. Потом очень мягко заговорил:

— Прости меня, дитя, но я пришел так быстро, как только смог. Я хотел бы избавить тебя от этого. — Он жестом обвел мрачную, окрашенную зеленой краской следственную комнату. — Я — хороший друг твоей мамы и позабочусь о тебе ТАК, как она попросила бы меня об этом.

В глазах Ники он прочитал вопрос: «Но я вас не знаю!»

— Меня зовут Стерлинг Уэзерби, — мягко произнес он. — И, хотя мы никогда не встречались, я вел дела твоей матери очень долгое время. И теперь пришел, чтобы позаботиться о тебе. Но мне нужна твоя помощь. Ты поняла, Николетта?

Ники почувствовала, что выхода у нее нет: он сказал, что был другом мамы.

— Вы думаете, этот человек, который сделал маме больно, был мистер Хайленд? — спросила она торопливым шепотом. Наступило зловещее молчание, потом адвокат сказал:

— Почему я должен так думать?

— Он был там.

Стерлинг Уэзерби покачал головой и улыбнулся.

— Но он не мог быть там, дитя, и уж, конечно, не мог бы причинить вред твоей маме. Мистер Хайленд позвонил мне и попросил тебе помочь — и звонил из Вашингтона, где находится уже три дня.

— Правда?

— Ники, я надеюсь, ты никогда никому не скажешь, что думаешь, будто мистер Хайленд был там. Это невозможно и просто все запутает. Ты не сделаешь этого, я уверен. Полиции уже много известно об этом деле.

— Я им сказала про музыку, — ответила она. Уэзерби искоса бросил на нее взгляд, потом опять улыбнулся.

— Им известно, что кто-то вломился в дом… грабитель, который хотел украсть вещи, и твоя мать попыталась его остановить. И он стал с ней бороться…

— Я ничего такого не слышала.

— Ты в это время спала?

Ники кивнула.

— Ты так и сказала полиции?

— Я еще ничего им не сказала, даже про мистера Хайленда.

— Но его там не было, Ники. Это можно доказать. Она думала, что видела его, но теперь мысли путались, и Ники уже не была уверена. Возможно, мистер Хайленд ей приснился, а настоящее началось только утром.

Уэзерби вдруг спохватился, что Ники сидит в ночной рубашке и халате.

— Ты замерзла, детка? — спросил он ласково. — Дать тебе одеяло?

Ники покачала головой. Она не чувствовала холода.

Мистер Уэзерби взял стул и сел напротив.

— Николетта, я знаю, ты хотела бы поскорей уйти отсюда. Ты сможешь это сделать, как только скажешь полиции то, что рассказала мне. Ты спала и ничего не видела. Но будет не правильно, если ты скажешь то, в чем не уверена полностью.

Ты поняла, детка?

Ники показалось, что мистер Уэзерби все правильно понимает, и к тому же она не хотела его огорчать.

— Если ты повторишь в точности то, что я тебе скажу, — продолжал он, — у полиции не будет больше причин тебя здесь держать. Через некоторое время все будет кончено, и о тебе хорошо позаботятся… Мистер Хайленд побеспокоился об этом. Ты должна быть благодарна, Николетта, что он так заботится о тебе.

И Ники сказала полицейским то, что велел ей мистер Уэзерби, и затем поехала с ним, так как он сказал, что она некоторое время поживет в его доме, «пока эта ужасная история не прояснится».

Он жил в большом белом доме почти в центре Виллоу Кросс. Там никого больше не было, кроме пожилой черной женщины, его прислуги, по имени Марта. Ее глаза расширились от удивления, когда она увидела Ники, но она ничего не сказала, услышав от мистера Уэзерби, что Ники поживет у них некоторое время.

— Вымой ребенка в ванне и уложи спать, Марта, — приказал он, — я потом пошлю кого-нибудь за ее одеждой.

Марта сделала, как он сказал. Хотя Ники не думала, что сможет уснуть, теплая успокаивающая ванна и ласковые руки Марты сделали свое дело, она почувствовала себя усталой, ее клонило в сон. Когда ее уложили в маленькой комнате для гостей, она быстро уснула.

Следующие два дня она прожила в доме Уэзерби, ее отводили куда-то поесть и возили в полицейский участок. Она была напугана, одинока и временами, когда вспоминала, что больше уже не увидит маму, чувствовала, что не сможет этого вынести.

Ее пришли навестить Бойнтоны, но ей не хотелось говорить с Кейт, и она скоро ушла в свою комнату. Ники слушала, как Бойнтоны внизу спорят с мистером Уэзерби, а тот говорит что-то о своих «обязательствах» опекать Ники.

На третье утро Марта принесла ей новое черное платье и пальто и сказала, что Ники пойдет на похороны матери.

И был новый кошмар: она сидела в церкви, глядя на белый гроб, потом ехала на кладбище, смотрела, как гроб опускают в глубокую яму. На похоронах было мало знакомых. Луиза и несколько служащих из магазинов, где мама делала покупки, мистер Уэзерби и полицейские. И все. Мистера Хайленда и даже Бейба не было.

Вечером после похорон она сидела внизу возле большого радиоприемника и слышала, как мистер Уэзерби с кем-то спорил по телефону:

— Я не разрешаю это… Потому что нет никакой нужды для ее появления там, вот почему, и это только расстроит ее. У вас достаточно улик для следствия. Ребенок ответил на все ваши вопросы.

Но на следующее утро, когда Марта кормила ее манной кашей с медом, мистер Уэзерби сел за стол и сказал, что повезет ее к судье, который желает задать ей несколько вопросов.

— Но я слышала, как вы говорили, что я уже все рассказала, — запротестовала Ники, — зачем же нам ехать к судье?

— Там должно решиться твое будущее, Николетта, например, где ты будешь жить.

Объяснение ее напугало, так же как и перспектива увидеть судью. Ники понимала, что не может навсегда остаться и доме мистера Уэзерби, но куда она пойдет?

— Не надо бояться, Ники. — Мистер Уэзерби как будто отгадал ее мысли. — Я обещал позаботиться о тебе и сделаю это. Найду хорошее место, где ты будешь счастлива.

Нет, подумала Ники, это невозможно. Она уже нигде никогда не будет счастлива.

Когда Ники в сопровождении мистера Уэзерби вошла в зал судебных заседаний, то в заднем ряду кресел увидела мистера Хайленда. Может быть, он пришел, чтобы забрать ее к себе? Хотя она не нравилась ему раньше, возможно, он передумал, после того как с мамой произошла эта ужасная вещь. Она уже хотела спросить об этом мистера Уэзерби, но у него было такое строгое лицо, что она не осмелилась.

Когда в зал вошел судья и занял свое место на возвышении, мистер Уэзерби встал и подошел к нему.

— Кто вы? — спросил судья. Мистер Уэзерби прочистил горло.

— Стерлинг Уэзерби, ваша честь. Я представляю ребенка. Судья бросил взгляд туда, где сидел мистер Хайленд. — Очень хорошо, — сказал он, — суд выслушает вас. — Ваша честь, — начал мистер Уэзерби, — перед вами маленькая девочка, Николетта Сандеман, недавно осиротевшая… Мы понимаем, что она по закону должна быть определена судом под опеку государства. Но, принимая во внимание, что ее мать, мисс Гейбриэл Сандеман, была служащей фабрики «Хайленд Тобакко», мы хотим принять участие в судьбе ее дочери. Поэтому я подаю петицию в суд, чтобы меня назначили опекуном ребенка и душеприказчиком ее матери.

— Есть кто-нибудь в зале, кто хочет опротестовать прошение мистера Уэзерби? — спросил судья. Все молчали.

— Решено, — сказал судья. — Ваше заявление удовлетворено, и суд назначает вас опекуном ребенка, Николетты Сандеман, до ее совершеннолетия.

Все произошло очень быстро. Никто ни о чем не говорил с Ники, просто однажды упаковали ее вещи и сказали, чтобы она была готова.

— Куда меня везут? — испуганно спрашивала она мистера Уэзерби, когда он вел ее к ожидавшему их автомобилю.

— В школу, Ники, — наконец ответил он. — В очень хорошую школу, где будут девочки твоего возраста. Тебе там понравится.

Ники не ответила. Какое имело значение, понравится ей или нет? Вещи упакованы, ее все равно отвезут в эту школу, что бы она ни говорила.

Она села в машину с видом заключенного, лишенного надежды на свободу. Вдруг она выпрямилась, вспомнив что-то важное, очень важное.

— Я не могу уехать, мистер Уэзерби, — сказала она, — мне надо заехать домой. В мой дом, мистер Уэзерби.

— Вздор! — Он рассердился. — Ты не можешь туда ехать! Это…

— Мне нужно! — закричала она и стала Открывать дверцу машины, собираясь выпрыгнуть.

Но мистер Уэзерби удержал ее сильной рукой.

— В чем дело? — спросил он. — Что тебе там надо?

— Мне нужно взять там одну вещь… Я умру без нее, я знаю это…

Уэзерби какое-то время смотрел на нее, потом — пожал плечами.

— Это недалеко и по пути. Думаю, мы сможем остановиться. Но если ты обещаешь, что больше не возникнет никаких проблем.

— Я обещаю.

— Хорошо. — Уэзерби завел машину и поехал. — Ты должна быть благодарна и не капризничать. Знаешь, как тебе повезло? Ты едешь в прекрасную школу вместо местного сиротского дома. Помни это, Ники. Кое-кто все-таки еще заботится о тебе, не забывай это.

Кто-то заботится о ней? Она не чувствовала, что у нее есть или будет человек, которому она нужна. И уж, конечно, не считала, что ей повезло. Единственный человек, который любил ее по-настоящему и хотел о ней заботиться, навсегда ушел из жизни.

На двери коттеджа висела большая оранжевая таблица, на которой огромными буквами было написано «Место преступления». Ники прочитала эти слова, перед тем как взяться за ручку двери. Та оказалась не заперта, как всегда бывало по утрам, и Ники вошла в дом и взбежала по лестнице в комнату матери.

Она быстро огляделась. Ничего не изменилось. Ничего и — все. Глядя на пустую спальню, она почувствовала, как ее сердце разрывается на части.

За окном раздался автомобильный гудок.

Из верхнего ящика туалетного столика Ники взяла вещь, за которой приехала: фотографию молодой женщины в полете — ее бабушки. Много раз она видела, как мама разговаривает с этой фотографией, так, как бывает в сказках, которые читала Ники. Как в них говорят с волшебными зеркалами, кольцами или лампадами, чтобы те выполнили желания. Сбылось ли хоть одно мамино желание? Может быть, некоторые из них, подумала Ники… И очень ненадолго.

Ники посмотрела на фотографию. Она поняла, что заставляло мать верить в нее. В этом мире, несмотря на все его несовершенство, должно быть волшебство, раз человек может так летать.

Опять послышался гудок.

Прижав к груди фотографию как защиту от зла, Ники выбежала из комнаты, полная решимости найти это волшебство.

КНИГА ВТОРАЯ

Глава 9

Вирджиния, сентябрь 1971 года

Равновесие.

Равновесие — это все, — уже в тысячный раз повторяла про себя Ники. Хотя ей уже не нужно было осмысливать эту фразу. Даже не произнесенная вслух, она была в каждом ее нерве, каждой косточке и каждой жилочке, в каждой клеточке ее тела, когда она подошла к краю трамплина и приготовилась к прыжку.

Она несколько раз глубоко вздохнула, затем закрыла глаза. Как древний охотник, ловящий в темноте почти неслышный шорох крадущегося зверя, или как слепой музыкант, улавливающий единственную чистую ноту, она ожидала, пока не почувствует в своем теле то, что ей было необходимо в данную секунду — безупречное равновесие.

Наконец оно наступило, и это чувство явилось для нее толчком. Руки плавно взметнулись вверх, ноги пружинисто согнулись в коленях, все мышцы тела привычно напряглись… и, даже не думая, совершенно автоматически она взметнулась вверх. Согнувшись, она перекувыркнулась, затем распрямилась снова, выбросив перед собой руки — в этот момент перед ней возник образ ее бабушки, который всегда присутствовал где-то , в глубине ее сознания — и наконец — резкая прохлада освежающей воды, в которую чисто, без брызг, вонзилось ее тело.

Ники подплыла к краю бассейна и схватилась за бортик, чтобы передохнуть. Неплохо, подумала она, весьма неплохо. Может быть, она чуть-чуть недораспрямилась, входя в воду, руки тоже были не так плотно прижаты, и пальцы ног, возможно, на несколько градусов отклонились от идеального угла. Уже почти шесть. У нее еще есть время для нескольких прыжков. Ники вышла из воды, опять направилась к трамплину, чтобы продолжать тренировку.

В пятнадцать лет ее тело как нельзя лучше подходило для прыжков в воду — высокая, тоненькая, с длинными ногами, с хорошо развитыми, однако не бугрящимися мускулами. Именно ее участие в команде пловцов и прыгунов в воду школы «Блю Маунтин» и предопределило их успех на межшкольных состязаниях, а затем и на соревнованиях между штатами. Однако теперь она поставила себе более высокую цель, ей хотелось попасть в олимпийскую команду на играх I972 года. Ей особенно хотелось поехать на эти летние игры, потому что они будут проводиться в том же городе, где проводились тридцать шесть лет тому назад, где ее бабушка Моника завоевала серебряную медаль — в Мюнхене.

Ники понимала, что у нее очень мало шансов попасть в сборную. Хотя она была очень хорошей спортсменкой, однако было немало таких, кто прыгал лучше нее. Но в течение всех летних каникул она упорно тренировалась два раза в день по три часа, а иногда и больше, даже в отсутствие тренера. Если она будет все время тренироваться, все время стремиться к совершенству, то, кто знает, может быть…

Она еще раз взглянула на часы на противоположной стене бассейна. Прошло уже полчаса! Ну вот, теперь она опоздает к ужину, а сегодня это особенно неприятно. В общежитие, где Ники будет жить во время обучения на втором курсе, назначается новая заведующая, миссис Хелен Чардаш. Сообщение о ее приезде и о том, что она, кроме того, будет вести основы биологии, было повешено на доску объявлений общежития. Возможно, пока Ники была здесь, миссис Чардаш уже приехала и ждет ее к ужину в обычное время — в половине седьмого.

Ники поспешила в пустынную раздевалку, быстренько ополоснулась под душем, натянула джинсы и бумажную водолазку, не тратя время на нижнее белье; она не стала сушить свои длинные, светлые волосы, хотя они и промокли под купальной шапочкой, и, заперев за собой бассейн ключом, выданным ей тренером, выбежала из здания.

На улице было еще совсем тепло, косые лучи вечернего солнца проникали сквозь листву больших старых дубов и освещали кирпичные школьные здания. Хотя подготовительная школа «Блю Маунтин для молодых девушек» не считалась особо престижной, однако она славилась своим живописным старинным парком. Ники не настолько торопилась, чтобы бежать. Она просто шла быстрым шагом, наслаждаясь тихим вечером, и думала о том, что скоро наступит новый учебный год, и его приближение уже чувствовалось. Хотя занятия должны начаться лишь в понедельник, несколько студенток уже приехали. В проезде около двух домов с белыми рамами, где располагались общежития, стояли большие новые машины с открытыми багажниками, из которых шоферы или кто-то из родителей вынимали чемоданы. Почти у всех девочек, обучающихся в «Блю Маунтин», родители были в разводе и, кроме как на выпускном вечере, никогда не появлялись вместе. Школа была известна тем, что брала трудных детей, таких, от которых отказывались во многих других учебных заведениях.

Проходя мимо девушки, прощающейся с матерью, Ники заметила брошенные на нее взгляды и услышала за спиной' взволнованный шепот. Ники прекрасно знала, что в школе она достаточно известная личность. Это частично объяснялось тем, что ее фотографии нередко появлялись в школьной стенной газете, а иногда и в городской прессе, когда она получала очередную награду. Но это было не единственной причиной, почему девочки говорили о ней. Она никогда не уезжала из школы на летние каникулы, потому что школа стала ее единственным домом. Она почти никогда не получала писем. Ники не знала, действительно ли о ней говорят то, что соответствует истине. Но раньше, она помнила, девочки не стеснялись спрашивать ее, правда ли то, что о ней говорят — слухи были самые невероятные. Говорили, что ее родители погибли в авиационной катастрофе. Что ее отец и мать были шпионами, которых расстреляли русские. Вначале, когда она была поменьше, то пыталась рассказывать им правду: что маму ее убил грабитель, а ее отец очень богатый человек, и ей запрещено произносить его имя, иначе он уморит ее голодом. Но этому тоже никто не верил. Тогда она просто призвала на помощь чувство юмора, и если ее спрашивали о семье, то говорила, что ее уронил на ступени школьного крыльца пролетающий мимо аист. Это был один из способов Ники не сходиться близко с людьми, чтобы ей не задавали много вопросов. Та настойчивость, с которой она занималась прыжками в воду, тот отпор, который она давала всем, посягавшим на ее уединение, создали, ей репутацию «одиночки».

Она приехала в «Блю Маунтин» три года назад, сразу же после интерната для младших школьников в Арканзасе, где жила с самого юного возраста. Как и прежде, решение принималось без се участия. Весной появился мистер Уэзерби и сообщил ей, что как только она закончит свое обучение там, то отправится в «Блю Маунтин». Все уже решено, уже посланы необходимые письма с описанием ее трагической судьбы, все счета оплачены компанией «Хайленд Тобакко» как для сироты, чьи родители являлись служащими компании. Ники, кроме того, сразу же поняла, что имеется и договоренность о том, чтобы она оставалась жить в школе и во время всех каникул. Так было всегда. Уже девять лет она знала только школу. К ней никто не приезжал, если не считать чрезвычайно редких визитов мистера Уэзерби. В первые два года она получала поздравительные открытки к Рождеству и к своему дню рождения от Бейба, но затем и они перестали приходить. О Ники заботились заведующие общежитием, которых уже немало сменилось на ее веку. Все они были приятными и славными женщинами, но она так ни с кем из них и не сблизилась: сама не стремилась к этому. Сердце ее не желало никакой замены родной матери.

«Вейл Хаус» было таким же, как все остальные общежития школы — зданием в колониальном стиле, с большим холлом посередине и покрытым лаком дощатым полом и стенами, оклеенными цветочными обоями во всех комнатах. Ники толкнула дверь и пошла наверх. На ужин полагалось приходить в юбке и блузке или платье, но никогда в джинсах. Наверх ее подгонял, кроме того, аппетитнейший запах, разносившийся в воздухе — пахло, как показалось Ники, тушеным мясом. Она, конечно, еще не знает, что представляет из себя новая заведующая, но одно она могла сказать точно — готовит она лучше других.

— А ну-ка, девушка, спуститесь ко мне!

Ники была уже на полпути, когда услышала приказ. Она повернулась.

Внизу стояла крупная женщина, волосы ее с сильной проседью были весьма небрежно заколоты в пучок, у нее были темно-карие блестящие глаза и крупные, однако же достаточно приятные черты лица.

Ники стала спускаться.

— Я просто забыла о времени. Простите, миссис… — Она запнулась, не зная, как правильно произнести имя этой женщины и опасаясь обидеть ее еще больше.

— Чардаш, — сказала женщина, произнеся «ч» в начале слова и «ш» в конце. — Хелен Чардаш. — Она протянула руку, и Ники, подойдя к ней, пожала ее. Вытянувшись за лето, Ники заметила, что впервые оказалась выше, чем заведующая.

— Очень рада с вами познакомиться, — сказала Ники. — Меня зовут Николетта Сандеман. — Машинально она сделала небольшой книксен, который так любила их прежняя заведующая, мисс Неймейер. Но в джинсах это выглядело нелепо. Она хотела убрать руку, но почувствовала, что миссис Чардаш не отпускает ее.

— Ну, разумеется, я знаю, как тебя зовут, — сказала миссис Чардаш, внимательно рассматривая Ники своими темными глазами. — Я даже знаю, почему ты опоздала. Ты наверняка тренировалась в бассейне, правда?

Ники кивнула и внимательно посмотрела на Хелен Чардаш. Она почувствовала, что та говорит с каким-то акцентом, хотя и довольно легким, и Ники не могла понять, что это за акцент.

Миссис Чардаш сказала:

— Было несложно узнать некоторые вещи о самой известной студентке, живущей в «Вейл Хаус».

Ники было не очень приятно, что ее как-то выделили среди других. Она сразу же вспомнила о всем том, что могла узнать о ней заведующая из ее досье. Она попыталась отстраниться.

— Если вы мне все же разрешаете поужинать, миссис Чардаш, я лучше переоденусь.

— Ники, — быстро произнесла заведующая, — ведь тебя же называют Ники? — Ники кивнула, и миссис Чардаш продолжала:

— Пока, кроме тебя, в «Вейл» еще никто не приехал. Я очень хотела поужинать вместе с тобой, потому что, мне кажется, нам было бы неплохо познакомиться ближе, а сейчас есть прекрасная возможность для этого. И можешь не переодеваться. — Она опять улыбнулась.

Ники тронула ее дружелюбная улыбка, однако же она была в нерешительности. Заведующие всегда заставляли ее надевать к ужину платье, даже летом, когда не было других девочек. Возможно, эта новенькая еще не знает местных правил.

— Миссис Чардаш, но правила поведения…

— Я знаю о ваших правилах, — сказала миссис Чардаш. — Правила необходимы для того, чтобы в таких коллективах, как наш, был определенный порядок. Но правила нужны для того, чтобы было удобно, а не для того, чтобы нас порабощать. Запомни, Ники, мы не должны быть рабами правил. — Она махнула рукой в сторону столовой и пошла впереди.

Ники, чуть помедлив, направилась за ней. Неужели миссис Чардаш только что пыталась ей внушить, что правила позволено нарушать? Эта женщина действительно не похожа ни на одну из заведующих, с которыми Ники приходилось иметь дело прежде.

Во время ужина они действительно немного больше узнали друг о друге, особенно Ники, которую заведующая просила называть себя Хелен. Во-первых, она узнала, что Хелен готовит не просто хорошо, а великолепно, просто сказочно. Наваристый гороховый суп с копченым окороком и ароматный гуляш с маринованной репой и стручковой фасолью не были — впервые за время пребывания Ники в интернатах — ни переваренными, ни водянистыми. Голодная после упорных тренировок, поглотивших большую часть ее энергии, Ники попросила добавки и первого и второго.

— Только не думай, что тебя так будут кормить всегда, — с улыбкой сказала Хелен. — Просто я сегодня особенно постаралась. Но вообще-то я думаю, тебе нужна будет особая диета, чтобы восстанавливать силы после тренировок, хотя мне придется готовить чуть побольше для этого.

Когда начинались занятия, то еду в основном готовили дежурные по кухне, заведующая лишь давала им необходимые указания и иногда могла приготовить для них какой-нибудь особенный десерт. Так что Ники обычно обеспечивала себя сама необходимой едой. Однако она тем не менее оценила предложение Хелен: впервые кто-то из заведующих предложил ей свои услуги.

Хотя Ники и стеснялась задавать вопросы личного характера, она все же надеялась узнать у Хелен, каким образом она попала в «Блю Маунтин». Все другие заведующие казались ей несколько одинокими и неуверенными в себе, поэтому им так хотелось получить должность, где бы они приобретали некоторую власть, а также «семью», что давала им эта работа. Однако Хелен казалась ей человеком более независимого характера.

— Вы так прекрасно готовите, — сказала Ники, — что я удивляюсь, почему вы приехали сюда, вместо того чтобы открыть где-нибудь ресторан.

Та бросила на нее лукавый взгляд. Хелен догадалась, что Ники пытается выведать у нее что-нибудь о ее жизни.

— Это не так уж трудно понять. Мне кажется, что ничто не может сравниться с работой учителя. А здесь такое приятное место, да и комнаты здесь очень уютные. Это тоже важно.

— Когда приедут все девочки, вам здесь уже не покажется так славно и уютно.

Хелен от души рассмеялась. Ники никогда не слышала, чтобы женщины, а тем более заведующие, так весело смеялись.

— Может быть, не так уж уютно и славно. Но, поверь мне, я люблю, когда в доме весело и шумно, когда много молодых девушек. — Она немного помолчала, затем тихо добавила:

— Я слишком долго была одинока, Ники… Как, наверное, и ты…

Ники отвернулась. Она была не прочь услышать рассказ о чьей-то жизни, но терпеть не могла рассказывать о себе.

Хелен, как будто почувствовав это, продолжала рассказывать о своей жизни, о всех тех перипетиях, которые привели ее в конце концов в «Блю Маунтин». Ники с увлечением слушала. Хотя Хелен Чардаш достаточно сдержанно рассказывала о себе, Ники дорисовала в своем воображении недостающие детали, и Хелен казалась ей героиней какого-то романа.

Она родилась в Будапеште, столице Венгрии, и жила там до 1956 года, когда началось восстание против русского гнета, которое начали студенты университета. К тому времени она была замужем за человеком, который преподавал в университете экономику, сама же она была практикующим врачом и надеялась стать одной из немногих женщин-хирургов в стране. После того как короткая революционная вспышка была подавлена с помощью советских войск, муж Хелен, Георгий, оказался среди группы интеллигентов, обвиненных в подстрекательстве, и его посадили в тюрьму. Хелен тоже пострадала: ее лишили права заниматься медициной, ей пришлось работать прачкой в той больнице, где она мечтала стать хирургом.

Эти пять лет были для нее очень тяжелыми. Затем ее мужа освободили из тюрьмы, и они обратились к коммунистическому правительству с просьбой об эмиграции. Однако в течение трех лет они так и не получили никакого ответа, хотя обращались с такими просьбами неоднократно. И тогда они решили бежать, рискуя погибнуть при переходе строго охраняемой границы с Австрией. Оказавшись на Западе, они сразу же отправились в Америку.

— Спустя некоторое время мой муж опять смог преподавать — правда, уже не в колледже, а в мужской подготовительной школе в Новой Англии. Пока мы были там, я тоже училась, а затем и сама стала преподавать. Георгий умер два года назад еще совсем не старым: ему исполнился только пятьдесят один год. Его здоровье было подорвано в тюрьме, а кроме того, он очень много курил, что мешало ему восстановить силы. Одна я не могла остаться в мужской школе. В прошлом году я закончила специальный курс обучения и получила диплом учителя, так что теперь имею возможность устроиться получше. Потому я и оказалась здесь.

Ники осторожно спросила:

— Но почему вы не вернулись к своей прежней профессии? Хелен отвела взгляд.

— Мы не всегда можем делать то, что нам хочется. Прошло слишком много времени, чтобы начинать все сначала. Я больше была нужна Георгию. Имелось много причин…

Впервые Ники почувствовала в голосе Хелен грустные нотки. Она уже сожалела, что задала этот вопрос. Лучше не говорить о том, что может вызвать печаль. Именно поэтому ей так и нравились прыжки в воду. Пока прыгаешь, забываешь абсолютно обо всем.

Чтобы как-то отвлечься от печальных мыслей, Хелен резко встала и начала убирать со стола. Ники хотела ей помогать, но та велела ей сидеть, пока она не принесет десерт — творожно-сливочный пудинг с тертыми орехами, вазу с виноградом и тарелку с различными сырами.

Ники ела и не могла остановиться, и Хелен с удовольствием смотрела на нее. Наконец Ники отстранилась от стола.

— Хелен, это просто ужасно…

— Ужасно?

— Нет, я хочу сказать, что это потрясающе. Но для меня это ужасно. Мне нельзя набирать вес, а разве мыслимо отказаться от такого? Скоро у меня будут отборочные соревнования перед Олимпиадой.

— Ну прости, Ники, я как-то об этом не подумала. Просто. ужасно люблю готовить. Здесь такая удобная кухня. И еще, — сказала она откровенно, — мне хотелось произвести на тебя своей стряпней хорошее впечатление…

— Не беспокойтесь, вы меня просто потрясли. Я не знаю никого, кто бы готовил так вкусно, с тех пор как моя ма…

Неожиданно язык Ники просто прилип к гортани. Она не шевелясь сидела на стуле, глядя на женщину напротив нее. Она машинально проговорила эти слова. Когда Хелен сказала, что хотела произвести на нее впечатление, она имела в виду, что Ники ей не безразлична, и Ники откликнулась на это и почти сказала ей, что та ей тоже не безразлична, сравнив ее со своей матерью.

Но никто не сможет заменить маму. Ни в чем. Никогда.

Несколько секунд Хелен помолчала, думая, что Ники что-нибудь добавит. Затем произнесла:

— Спасибо за твои слова, Ники.

Ники удивленно взглянула на нее. Она почувствовала какое-то смятение в душе, хотя сама не понимала почему. Она не закончила фразу, так за что же Хелен благодарит ее? И это ее рассердило, не просто рассердило, а привело в такую ярость, что захотелось тут же показать этой женщине, чтобы та не думала, будто заполучила ее, сразу же став ей небезразличной. Ники взмахнула рукой и сбросила тарелки со стола на пол. Полетели осколки. Пудинг, виноград, сыр — все оказалось на полу.

— Ники! — воскликнула Хелен Чардаш скорее с удивлением, чем с возмущением.

Ники не ответила. Она выскочила из-за стола и выбежала Оставшись одна в своей комнате, она бросилась на кровать и разрыдалась так, как не рыдала с самого детства, с того дня, когда нашла мать мертвой. Ники плакала до тех пор, пока не выплакала все слезы… а затем немного послушала Джуди Коллинз, пластинку которой она купила на те небольшие деньги, что каждые два месяца присылал ей мистер Уэзерби.

Вспомнив выражение лица Хелен, когда разбились тарелки, Ники почувствовала стыд. Она удивилась, почему Хелен не пошла сразу же за ней и не наказала ее. Любая заведующая поступила бы именно так. Честно говоря, Ники знала, что заслуживает наказания. И что это на нее нашло?

Но все же ее оставили в покое.

Позже, уже после того как она выключила свет в комнате, она услышала, как к двери приближаются легкие шаги. Она ждала, пока в дверь постучат, или же Хелен ворвется в комнату, как это делала миссис Неймейер, когда проверяла, не курит ли кто-нибудь из девушек. Но через минуту шаги удалились.

Она долго лежала в темноте, не могла уснуть и все старалась понять, отчего она так взбеленилась. Единственное, что сделала Хелен — приготовила очень вкусный ужин, такой же вкусный, как когда-то готовила Элл.

А может быть, даже и лучше…

На следующий день стали прибывать и другие ученицы. Боясь показаться на глаза новой заведующей, Ники ушла в бассейн на рассвете и все утро тренировалась. Обедать она пошла в студенческий центр, где в кафе-автомате взяла печенье и бутылку содовой. Потом отправилась в библиотеку и стала изучать программу на следующий семестр.

Когда она вернулась в «Вейл», туда подъехали еще несколько девушек. Две тащили по лестнице огромный чемодан, а еще три сидели в холле и болтали о своих летних приключениях. Новеньких среди них не было. Она была знакома со всеми, но ни с кем из них не дружила. Они кивнули ей или же небрежно поздоровались, и она пошла к себе наверх.

Когда она уже поднялась на площадку, из комнаты в конце коридора вышла Хелен Чардаш, держа в руке лампочку, которую только что, по всей видимости, заменила. Проходя мимо Ники, она улыбнулась ей и пошла дальше. Ники сделала еще один шаг, но тут больше не выдержала.

— Вы должны наказать меня, проговорила они, догоняя Хелен.

— Наказать? За что?

— Вы сами знаете: я нагрубила, все разбросала. Чего вы ждете?

— Ничего, Ники. Не вижу смысла наказывать тебя. Мне кажется, ты и так уже сожалеешь обо всем этом, так что от моего наказания ты сильнее сожалеть уже не будешь.

Ники непонимающе уставилась на нее.

— Я хочу извиниться перед вами, миссис Чардаш.

— Хелен, — осторожно произнесла заведующая, затем вежливо добавила:

— Спасибо.

— Я сама не знаю, почему я вела себя так по-свински, — продолжала Ники. — Я… мне… мне действительно все очень-очень понравилось…

Хелен уже собиралась ей что-то ответить, но. тут по лестнице мимо них пробежали девочки из холла. Она подождала, пока те скрылись в своих комнатах.

— Возможно, — проговорила Хелен, — просто больно вспоминать о том, о чем стараешься не думать…

Ники молча отвернулась, чувствуя, как слезы застилают ей глаза.

— Да, — сказала она шепотом. — Это действительно больно. — Это были самые искренние слова, произнесенные ею за последние десять лет.

Хелен подошла поближе и обняла Ники за талию.

— Может быть, тебе хочется поговорить с кем-то об этом? Ники уставилась в пол и покачала головой.

— Если у тебя появится такое желание, — сказала Хелен, — ты знаешь, я всегда здесь. — Она взяла ее за подбородок и повернула к себе, осторожно вытерев выступившие слезы. Затем совсем другим тоном продолжила:

— А теперь, я думаю, ты хочешь познакомиться со своей новой соседкой. Ее зовут Блейк Андервуд. Она в комнате, разбирает свои вещи…

Ники равнодушно посмотрела в сторону комнаты. Ей придется подружиться с новой соседкой, хотя она всегда жалела, когда кончается лето и приходит конец ее драгоценному одиночеству. Но выбора у нее не было.

Хелен обняла ее за плечи и повела вдоль коридора. Ники вырвалась, не желая чувствовать на своих плечах руку Хелен. Этот непреднамеренный жест вызвал у нее такое же смешанное чувство, как и вкусная еда. Ники одновременно и нравилось это, и вызывало отвращение, ей хотелось этого, и она ненавидела себя за это. Только ее мама имела право вот так ласково дотрагиваться до нее…

Войдя в комнату, она увидела, как новенькая вываливала содержимое кожаного чемодана на кровать. Там уже лежала целая гора одежды. На полу стояло несколько опустошенных чемоданов. Ники и раньше приходилось видеть девочек из богатых семей, и поэтому она узнала комплект чемоданов «Виттон», который стоит не одну тысячу долларов. В центре комнаты стоял еще один нераспакованный предмет — и Ники видела его впервые: это была дорожная сумка «Виттон».

Только бросив взгляд на девушку, еще даже как следует не разглядев ее, Ники почувствовала, что та ей ужасно не нравится. Она совсем не была похожа на подростка. Хоть и небольшого роста, она уже полностью сформировалась. Одежда ее скорее подходила для взрослой деловой женщины облегающий красный костюм с черным бархатным воротником, тонкие нейлоновые чулки, туфли на высоких каблуках. Ее черные волосы были подстрижены и уложены явно классным парикмахером. Глаза были подведены, губы накрашены, и в довершение ко всему на чулках были модные в этом году стрелки. На руке болтался золотой браслет, стоивший дороже всех ее роскошных чемоданов, включая и сумку.

В Ники боролись два желания: сказать девушке, что здесь не положено носить такую одежду и пользоваться косметикой, или же побежать к Хелен и упросить ее заменить соседку.

Но тут девушка обратила на нее внимание и заговорила первой.

— Привет, — сказала она, открывая дорожную сумку. — Ты мне не поможешь вывалить это? Эта гадская сумка тяжелее медвежьей жопы.

Ники молча повиновалась, совершенно пораженная ее выражениями, и они вдвоем вытряхнули содержимое сумки на кучу одежды.

— Спасибо. Как я понимаю, ты Николетта… — Девушка кивнула в сторону двери с табличкой, где было написано ее имя.

Ники кивнула, — Меня зовут Блейк Андервуд. — Она продолжала, раскладывать на кровати свою одежду и не думая о том, чтобы протянуть ей руку. — Так что, мне так тебя и звать? Ни-ко-лет-та? — Блейк состроила гримаску. — Тебе не кажется, что это… просто фу-ты, ну-ты?

Чувствуя себя несколько униженной, она ответила тихо:

— Меня все называют Ники…

— Это уже лучше. — Блейк на секунду прервалась и стала ее рассматривать. — Черт подери, только этого мне и не хватает — комплекса неполноценности.

— Что?

Блейк схватила свою одежду в охапку.

— Ну ты, блин, такая беленькая и красивая… и высокая к тому же. А что это я слышала, что ты вроде бы какая-то спортивная звезда? Да, черт возьми, и как я, блин, должна себя при этом чувствовать?

Ники была в замешательстве. Может быть, ей надо извиниться за свою внешность? И потом ей казалось, что она никогда не привыкнет к манере Блейк выражаться.

— Послушай… мм… может быть, тебе лучше тогда поменяться с кем-нибудь комнатами…

— Ты что, шутишь? Если ты здесь звезда, то лучшей подруги мне и не надо.

Ники хотела было попытаться объяснить ей, что у нее нет подруг, даже со своими соседками она никогда особенно не сближалась, и, как бы она ни выглядела и сколько бы наград ни получала, девочки в школе знали, что она предпочитает одиночество.

Но она не успела и рта раскрыть, как Блейк опять заговорила:

— Так куда мне запихнуть все это дерьмо? Которые ящики мои? — Она направилась к огромному комоду.

— Три нижних.

— Так ты пользуешься только одним верхним? Это же меньше половины…

— У меня не так много вещей.

— Ну понятно, ты, наверное, носишь только купальники… Ники смотрела, как Блейк подошла к комоду и без всякого разбора стала распихивать свои вещи по ящикам. Она управилась за считанные секунды.

Выпрямившись, Блейк стала рассматривать некоторые из Никиных вещиц, расставленных на комоде. Она долго рассматривала фотографию в серебряной рамке.

— Знаешь, — сказала наконец Блейк, — по-моему, я где-то видела эту фотографию…

— Она довольно известная. Время от времени она печатается в каком-нибудь журнале. Это с Олимпиады — когда еще Адольф Гитлер…

— Нет, нет, — перебила ее Блейк. — Я не про то, что я видела ее в журнале. Я имею в виду вот эту. — Блейк повернулась к ней. — По-моему, мы с тобой учились в одной школе!

— Мы? Где?

— Откуда мне знать? До этой я была в десятке вонючих школ. Ты где училась раньше?

— Только в одной. Школа Брайтпойнт в…

— Ну точно, блин! — завопила Блейк. — Точно! Арканзас! Такая дыра! Я там была, когда мне было… по-моему, восемь. Это была моя вторая школа. Я там продержалась год. В то время это был для меня обычный срок. Затем меня выгнали. Не то писалась в постель, не то стянула что-то, я уже не помню. Но мне кажется, ты жила в комнате у самого холла. Я несколько раз туда заходила. Ты жила вместе с…

Ники постаралась вспомнить свой первый год вне дома.

— Алисия Бенсон, — прошептала она.

— Ага. Малышка Алисия — такие крысиные хвостики и очки с толстыми стеклами, такая вонючка. Но ее маменька присылала ей довольно часто огромные коробки с шоколадными конфетами, а я частенько забиралась в вашу комнату и таскала конфетки. Однако тебя я совсем не помню. Ты старалась как-то все время спрятаться, чтобы тебя никто не видел, правильно? Там я и увидела эту фотографию, я пришла поискать конфет, а ты тогда хранила ее в ящике комода…

Ники кивнула. Она и сейчас обычно прятала ее в ящик, кроме того времени, когда оставалась одна в комнате.

Блейк все качала головой и улыбалась.

— Мир тесен, правда? Хотя, наверное, так и должно было быть: я где только ни училась, так что обязательно должна была кого-нибудь да встретить из старых знакомых…

Неожиданно ее улыбка исчезла.

— Но там про тебя еще кое-что говорили… Девчонки часто о тебе болтали. — Она опять напрягла память. — Ведь ты же сирота, правильно? Твои родители попали под поезд, или вместе покончили с собой, или еще что-то в этом роде…

Ники молчала, не зная, что ответить.

— Мою мать убили. Мой отец платит за мое обучение, но он никогда не был женат на моей маме, и мне запрещено говорить о нем. Если я сделаю это и до него дойдет, то он перестанет платить, и мне придется бросить школу.

Блейк внимательно посмотрела на Ники.

— Круто, — тихо сказала она и опять покачала головой. Ники подошла к комоду, взяла фотокарточку в серебряной раме и убрала ее в верхний ящик.

Блейк закрыла свои чемоданы и выставила их в коридор. Позже служитель отнесет их в подвал. Вернувшись в комнату, Блейк закрыла дверь.

Ники легла на свою кровать и уставилась в потолок. Она сама удивилась, почему это она вдруг рассказала Блейк всю правду — особенно о том, что ее мать не была замужем.

Блейк продолжала разбирать свои вещи.

— Ники, — сказала она, — я шумная и не стесняюсь в выражениях, у меня вообще масса дурных привычек, это я тебе сразу заявляю… Ну, короче говоря, я здорово от тебя отличаюсь. Но если ты не возражаешь, я действительно постараюсь… постараюсь быть тебе хорошей соседкой. Ладно?

— Ну конечно, — ответила Ники. Почему-то, она и сама не знала почему, для нее имело большое значение, что они вроде бы были знакомы, хотя и очень давно. Как будто их связывала с прошлым какая-то ниточка, совсем тонюсенькая, однако у Ники возникло какое-то смутное чувство, что у нее появился кто-то вроде сестры.

Неожиданно Ники почувствовала запах табачного дыма.

Она повернула голову и увидела, что Блейк закурила сигарету. Ники вскочила.

— Эй, этого нельзя делать! Если тебя поймают, то могут исключить на время, а возможно, и насовсем.

Блейк затянулась, не обращая внимания на ее слова, и выпустила облачко дыма.

— Не думаю, киска. Мой папашка заплатил этой школе дополнительно пятьдесят тысяч баксов, чтобы меня взяли, и ему дали слово, что на сей раз меня продержат до конца и доведут до выпускного бала.

— Все равно перестань, — сердито сказала Ники. — И больше этого не делай. Я усиленно тренируюсь. И мне этого нельзя.

Блейк очень медленно загасила сигарету, подержала в руке еще несколько секунд, затем открыла окно и выбросила ее на газон.

— Нормально?

— Да, — сказала Ники. — Спасибо.

Блейк опять принялась устраиваться на новом месте.

Ники же опять улеглась и с трудом подавила вздох. Ей предстоит интересный год — с такой соседкой, как Блейк Андервуд, и Хелен Чардаш — заведующей. Но в сущности это ничего особенно не меняло. Она уже научилась преодолевать все свои проблемы, держаться спокойно и отстранение, быть готовой ко всему — научилась держать равновесие.

Равновесие — это все.

Глава 10

— Последний шанс, киски! — Блейк окликнула Ники:

— играешь или нет?

Ники сидела за своим столом и учила уроки.

— Не! — огрызнулась она, стараясь казаться оскорбленной: как только Блейк могла подумать, что она станет играть в такую игру! — но тем не менее ей с трудом удавалось сдержать смех.

— Хорошо, дамы, — обратилась Блейк к другим девочкам, сгрудившимся около ее кровати, сидящим на ее столе, на подоконнике и на полу, — значит, играют девять человек. Можете получить ваши денежки для конверта, пжаллста…

Девушки протянули Блейк по десятидолларовой бумажке, которые она положила в конверт. Разумеется, это была ее идея — устроить этот тотализатор, она всю жизнь мечтала о какой-нибудь авантюре вроде этой. Как-то девочки сравнивали свои записи о начале месячных, и кто-то из них сказал, что у нее обычно очень сильные выделения, затем другая заспорила, что у нее еще сильнее, и тут же Блейк объявила о состязании с объявлением имени победительницы, которой и пойдут все деньги. Все желающие принять участие в этом соревновании должны были показать Блейк свою подушечку за тот день, который она сама считала самым «обильным», и та взвешивала с точностью до одной тысячной грамма на электронных весах, «позаимствованных» в физической лаборатории.

Глядя на конверт, Блейк объявила:

— Через тридцать дней — или даже двадцать восемь — мы должны будем назвать победительницу. А теперь — брысь все отсюда! У меня завтра зачет по биологии, а Чарди только и ищет предлог, чтобы меня завалить.

Девочки разошлись. Блейк открыла учебник по биологии. Ники уже давным-давно перестала твердить Блейк, что некоторые ее выходки просто омерзительны. Все было как об стенку горох. Блейк совершенно искренне выражала свое сожаление, что чем-то обидела ее, а затем продолжала свое.

Однако как поняла Ники, в ее проказах не было жестокости или злобы. Это ее и спасало. Она могла признаться в том, что когда-то в детстве воровала шоколадные конфеты, однако Ники ни разу не замечала, чтобы Блейк что-нибудь стащила в «Блю Маунтин». Все, что она делала, было направлено на то, чтобы рассмешить, подстегнуть, поддразнить, даже иногда научить. Но никогда оскорбить или обидеть.

Честно говоря, Ники не просто терпела Блейк. Хотя она об этом и не говорила и никак этого не показывала, однако она постепенно привязалась к своей сумасбродной соседке. Различные выходки сделали Блейк постоянным центром внимания, и в комнате вечно находились девочки из всего общежития. Они играли в различные игры, изливали друг другу душу, и Ники не оставалось ничего другого, как стать более общительной. Еще нельзя было сказать, что она полностью выбралась из своей скорлупы, однако сбросила защитную оболочку гордой и неприступной одиночки. Ее стремление к уединению теперь вызывало скорее уважение, чем подозрение… Теперь девочки из «Вейл» целой толпой приходили на соревнования по плаванию, чтобы поболеть за Ники. Девочки из школы и раньше приходили болеть за нее. Однако раньше за ее выступлениями наблюдали в благоговейном молчании, ее скорее изучали, чем болели за нее. Теперь же девушки из «Вейл», а потом и из других общежитии подбадривали ее криками: «Давай, Ники!.. Покажи им, Ники!..»

Ее стали считать своей. И она была благодарна Блейк за то, что та способствовала этому.

Блейк также была великодушна и щедра и помогала Ники почувствовать, что такое мода и стиль. Из своих многочисленных туалетов, запасы которых постоянно и без всякой нужды увеличивались посылками от ее богача-папаши, Блейк предложила Ники брать все, что та захочет. Понимая разницу в размерах, Блейк уже написала отцу — владельцу ряда крупных универмагов на Среднем Западе — о том, что сильно выросла и, кроме того, о том, что в моду входят вещи более объемные.

— Но когда он увидит тебя, — запротестовала Ники, узнав об этом, — он разозлится до смерти!

— Он никогда не смотрел на меня так долго, чтобы понять, выросла я или нет, — сказала Блейк. — И во всяком случае он просто дает указание отделу сбыта подобрать мне кое-какие вещи из того, что не очень-то разбирают. Папашка и не знает толком, что именно они мне посылают.

Даже у тех девочек, у которых были настоящие отцы, хватает переживаний, подумала Ники. Она почувствовала к Блейк еще большую симпатию.

Ее привязанность к Хелен тоже росла. Однажды Ники пришлось провести одно воскресенье в конце октября в изоляторе, поскольку у нее поднялась температура и начался кашель. Хелен пришла к ней после ужина и принесла чай и кусок вишневого пирога, который был у девочек любимым десертом.

— Я не хочу, чтобы ты пропустила вот это, — сказала она. Поскольку Ники была больна и лежала в постели, эта трогательная забота опять вызвала у нее воспоминания о матери. Но на этот раз Ники не стала пытаться избавиться от них. Она рассказала Хелен о том, что это напоминало ей, как она однажды заболела ветрянкой, и Элл принесла ей какой-то особенный шоколадный мусс… Затем она поплакала, прижавшись к Хелен, жалуясь на то, что все эти годы ей приходилось жить с посторонними людьми, как будто она сама совершила какое-то преступление. И наконец Ники выплеснула свою обиду и злость на всех этих людей, безликих и безымянных, которые свысока смотрели на нее и ее мать, потому что они обе были — Ники было трудно проговорить это слово, но все же она с усилием выплюнула его: «Ублюдки».

— Это глупое, слово, — сказала Хелен, сидя у ее кровати в изоляторе. — Но это всего лишь слово. Оно совершенно ничего не обозначает и не говорит о тебе. Коммунисты посадили в тюрьму Георгия и назвали его — как это? — реваншистом. Еще одно глупое придуманное слово для обозначения тех, кто хотел бороться с диктатурой против несправедливости. А что касается меня, то они отобрали у меня слово. Меня уже больше нельзя было назвать «доктор». Но ведь люди-то от этого не меняются. — И Хелен показала на пузырек с микстурой от кашля, стоящий на полке. — Вот, сдери этикетку с этого пузырька Ники, и останется только эта бутылочка и то, что там внутри. Вся разница в том, что людям необходимо самим попробовать содержимое и определить, горькое ли там лекарство или сладкий мед. — Хелен взяла ее за руку. — Не думай о тех, кто просто читает этикетку и уходит. Они теряют истину, они никогда не узнают, что там внутри. А тот, кто. узнает и поймет, причем самостоятельно, что является твоей сутью, Ники, никогда и не вспомнит об этикетке. Они поймут, что нашли что-то совершенно особенное, сочетание нежности и силы…

После прихода Хелен к ней в изолятор Ники раза два в неделю ходила к ней пить чай, иногда днем, иногда по вечерам. Были и другие девочки, получавшие от нее такую же материнскую заботу и ласку — Пэтси Келлог, которую изнасиловал собственный отец, Дженна Форрестер, у которой были изрезаны руки и ноги, когда ее мать пыталась убить ее; впоследствии женщину признали шизофреничкой и отправили в лечебницу. Хелен несла утешение и покой всем, кто нуждался в этом. Но Ники знала, что между ними существуют особые отношения. Однажды, когда они как-то чаевничали, Хелен сказала ей, что «если бы у нас с Георгием была дочь, я бы хотела, чтобы она была похожа на тебя».

Внешне Ники отреагировала так же, как, на обычный комплимент, вполне искренним «спасибо». Однако сердце ее вздрогнуло от нахлынувших чувств, подобных тем, что она испытала, когда мама обняла ее в последний раз.

Когда наступил День Благодарения, в последний четверг октября, и начались осенние каникулы, Ники уже не чувствовала себя такой одинокой и покинутой, как прежде, когда видела, что другие девушки отправляются домой, чтобы отметить этот день в семейном кругу, пусть даже с осколком семьи. В школе оставались еще несколько девушек, но никого из общежития «Вейл». Ники радовалась, что будет вдвоем с Хелен.

Прости, что не могу взять тебя с собой, киска, сказала Блейк. Она одна отправлялась поездом до Вашингтона, где личный самолет отца уже поджидал ее, чтобы доставить на какой-то экзотический остров в Карибском морс. Думаю, ты только рада этому. Ну кто захочет есть на День Благодарения кокосовые орехи и прочую фигню? Тебе везет: ты останешься здесь и будешь есть индейку с тыквенным пирогом — Черди уж расстарается!

— Да, — сказала Ники совершенно искренне, — мне действительно везет.

Погода во время этих коротких каникул была прекрасная. Солнечная и ясная, как будто наступило позднее бабье лето. Пока Хелен проводила свободное время, готовясь к занятиям в следующем семестре и просматривая соответствующую литературу, а также мастеря новые занавески для холла нижнего этажа, Ники упорно тренировалась. Отборочные соревнования для включения в олимпийскую сборную по прыжкам в воду начинались через две недели в университете штата. К тому же у Ники появился дополнительный шанс, поскольку кандидатура одной из лучших спортсменок по прыжкам с трамплина — то есть в Никином виде спорта — отпала из-за травмы, правда, не связанной со спортом.

Но хотя Ники и проводила много времени на тренировках, у нее была масса возможностей общаться с Хелен. Та сказала ей, что на праздничный обед пригласила нескольких своих друзей. Но до этого два дня они ужинали вместе, и каждый раз вместе готовили еду. Хелен научила Ники готовить «палачинту» — венгерскую острую лепешку, а на другой день свой знаменитый пирог с вишнями. Стоя здесь в уютной, почти домашней кухне «Вейл Хаус» с испачканными в муке руками, Ники на секунду вспомнила эпизод из своего далекого прошлого.

— …Ники?

Ники все еще была там, в прошлом:

— Да?

— Ты что, не слышишь меня? Я говорю, что хватит уже раскатывать тесто, а то оно будет слишком плотным. Ники переложила тесто в форму.

— Я вспоминала маму… вспоминала, как мы с ней пекли печенье. Мне тогда было лет пять или шесть… — Ей теперь было уже не так тяжело говорить об этом с Хелен, даже слезы стали реже наворачиваться на глаза.

— У меня тоже есть рецепты хорошего печенья, — сказала Хелен. — Можно попробовать его испечь к праздничному столу в День Благодарения.

Ники ей улыбнулась.

— Здорово!

Моментальная реакция Хелен и предложение воссоздать то, что было частью ее воспоминаний, как бы вытесняя образ матери, раньше бы ей показались возмутительными. Теперь уже такого не было.

Размазывая вишневую начинку по тесту, Ники неожиданно произнесла:

— Я люблю вас, Хелен. — Чтобы ее слова прозвучали не очень напыщенно, она продолжала возиться с пирогом. — Так же, как я любила маму, — добавила она.

Ответа не последовало. Когда Ники повернулась к ней, то увидела, что та, окаменев, стоит у кухонного стола.

— Хелен?..

Ники подошла к ней. Она впервые видела, как та плачет. Ники обняла Хелен, и та прижала ее к себе. Так они простояли, обнявшись, минут пять. Затем Хелен отстранилась и с улыбкой посмотрела на Ники.

— Ты такая хорошенькая, девочка моя, ты выросла такой красавицей. Как мне жаль, что Георгий не может увидеть тебя… Ники подумала, что это прозвучало так, как будто Георгий тоже был частью их маленькой семьи: стал для Ники отцом, хотя он тоже был только воспоминанием.

Друзья Хелен стали прибывать вскоре после полудня. Ники услышала, как подъехала первая машина, и выглянула из окна. У дверей стоял видавший виды «фольксваген», выкрашенный в ядовито-зеленый цвет, несомненно, своим владельцем. Из машины вышел маленький толстый человечек с копной светло-русых волос. В руках он держал пакет. Потом появилась яркая, по всей видимости, крашеная блондинка в жакете из какого-то меха, похожего на обезьяний, в розовой мини-юбке и красных сапогах. Она взяла его под руку, и они направились К дому.

Когда зазвонил звонок, Хелен крикнула из кухни:

— Ники, будь добра, встреть гостей! Я проворачиваю индейку…

Ники вздрогнула. Она не могла себе представить, как она будет разговаривать с этой парочкой. Как только она отворила дверь, мужчина ворвался внутрь, схватил ее и, держа на расстоянии вытянутой руки, стал рассматривать. — Просто ангел! — воскликнул он. — Хелен говорила, что ты похожа на ангела, и это действительно так! Ты же Ники, правильно? Меня зовут Лаци, а это Карин. — Он махнул рукой в сторону яркой блондинки, робко стоявшей рядом с ним.

Ники почувствовала тот же акцент, что и у Хелен, только более сильный. Она слегка поклонилась, лишь улыбнувшись в ответ.

Неожиданно Лаци потянул носом.

— Эта волшебница уже колдует вовсю. Пойду, куда поведет меня запах…

Он двинулся на кухню.

Карин застенчиво улыбнулась. Ники предложила ей снять жакет. Под обезьяной оказалась вышитая белым и красным деревенская блузка с очень большим вырезом. Ники повела Карин в гостиную, где Хелен устроила бар с пивом, водкой и вином.

«День Благодарения будет просто писк на лужайке, подумала Ники, используя выражение Блейк.

Так оно и было. Когда прибыли все друзья Хелен — всего восемь человек — «Вейл Хаус» просто сотрясало от веселого смеха, громких споров, шуток, печальных народных песен и — мгновениями — грустных воспоминаний, разговоров, иногда на венгерском языке. Почти все гости были венграми, беженцами восстания 1956 года. Лаци — или, как более официально представила его Хелен, Ласло Полгьяр — был любимым двоюродным братом Георгия и издавал небольшой венгерский журнал, где печатались не только другие эмигранты, но публиковались также статьи, нелегально переправленные от диссидентов на родине, многие из которых все еще сидели в тюрьмах. Карин, его жена, много моложе его, дочь поэта, политического заключенного в Будапеште, мечтала о том, чтобы добиться успеха в рок-группе венгерских эмигрантов «Яростный протест».

Там был еще человек по имени Тибор — Ники была просто не в состоянии запомнить или произнести его фамилию, равно как и фамилии других гостей — он когда-то вместе с Георгием преподавал в школе, а теперь был профессором политологии в Дартмутском колледже. Были еще Ференц и Анна, немолодая и очень симпатичная пара, которые продавали и покупали редкие книги, и их дочь — Герти, работающая на радиостанции «Голос Америки». Был еще мужчина средних лет — Виктор, неряшливо одетый в клетчатую куртку и пестрый, довольно засаленный галстук. Его представили как скульптора, но в данный момент он работал в химчистке и от него слегка пахло какими-то химикалиями. Он проявлял редкостное добродушие, никак не реагируя на бесконечные шутки остальных о том, что последние двенадцать лет своей жизни он провел, работая над огромным куском мрамора, высекая охотника, убивающего медведя — как он говорил, это была аллегория революции.

И наконец высокий и худой, как палка, русский по имени Дмитрий Иванов. У него были длинные черные волосы с проседью, чуть раскосые черные монгольские глаза, сверкавшие как угли над выступающими скулами, а скулы были такими острыми, что, казалось, вот-вот прорвут тонкую кожу. Дмитрий был театральным режиссером, достаточно известным в своей стране, но в поисках «свободы творчества» он восемь лет тому назад остался здесь, приехав сюда с делегацией работников культуры. Герти познакомилась с ним на радиостанции «Голос Америки», куда его иногда приглашали помочь с постановками спектаклей на русском языке. Она провезла его с собой, чтобы он не остался на праздники в одиночестве. Он был значительно старше се, и Ники не показалось, чтобы между ними были какие-то романтические отношения, хотя остальные все время на это намекали.

Это было одной из тем для многочисленных шуток во время застолья. Ники сидела и слушала, как завороженная. Ей еще никогда не приходилось бывать в такой удивительной и веселой компании.

Постепенно, не без намеков со стороны Хелен, они стали втягивать в свой беседу и Ники. Тибор сказал, что ей стоит подумать над тем, чтобы пойти учиться в Дартмутский колледж, и рассказал о знаменитом зимнем карнавале. Герти пригласила ее провести выходные в Вашингтоне и сказала, что ей обязательно надо работать в правительстве. Карин пообещала сообщать ей об успехах ее рок-группы, а также о предстоящих концертах, с тем, чтобы Ники могла приехать, прихватив своих друзей…

А русский режиссер все время смотрел на нее, все больше пьянея от неразбавленной водки, которую он поглощал в огромных количествах.

— Тебе надо познакомиться с моим сыном, — наконец произнес он, покончив с тыквенным пирогом. — Ты такая красивая, у вас будут совершенно очаровательные дети.

— Дмитрий, — поспешно перебила его Хелен, — этой девочке еще рано думать о детях.

— А почему нет? Такой красавице только рожать и рожать. Там, где я родился, женщины Никиного возраста уже имеют второго или третьего ребенка…

— Там, где ты родился, — сказал Лаци, — они все простые крестьяне, и вся жизнь идет, как на гигантской животноводческой ферме. Поэтому они только и делают, что рожают детей. А чем еще им заниматься? Хозяин фермы в Кремле принимает все решения и подбрасывает остальным немного корма, а другим позволено лишь есть, пить и трахаться.

— Лаци, — сделала ему замечание Хелен, бросая взгляд на Ники, — прекрати выражаться.

— Прости, — обратился Лаци к Ники. — Поэтический образ.

Так оно и продолжалось. Хотя, по мере того как Дмитрий напивался, его глаза все чаще и чаще обращались на Ники, и он опять заговаривал о своем сыне.

— Он понимает толк в женщинах, и я не сомневаюсь, что тебе он понравится…

— Опять о сыне! — поддразнил его Лаци. — И где же этот знаменитый сын? Мы столько слышим о нем, но стоит нам собраться на День Благодарения, как ты говоришь, что он куда-то уехал. Привези его с собой.

— Он всегда ездит к кому-нибудь из своих американских друзей, — объяснил Дмитрий. — Алексей говорит: «Папа, это американский праздник, и мне интересно посмотреть, как они его отмечают…»

— Но разве кто-нибудь может так приготовить американскую индейку, как наша Хелен? — спросил Ференц, довольно поглаживая себя по животу.

Тут же вся компания захлопала в ладоши.

— Да, вы правы, — сказал Дмитрий, стукнув кулаком по столу. — Хоть вы и венгры, но… но вы ничуть не хуже русских. Алексей должен быть в праздники с отцом. На будущий год он приедет. — Затем он опять уставился на Ники. — И ты Никушка, увидишь сама: тебе обязательно захочется иметь от него детей.

На сей раз Хелен была менее сдержанна:

— Дмитрий, прекрати сейчас же. Ники совершенно не интересует то, о чем ты здесь твердишь. Как раз сейчас у нее совершенно другие цели.

Еще раньше, когда все заметили, что Ники ест гораздо меньше остальных, им объяснили, что у нее режим, так как она готовится к отборочным соревнованиям перед Олимпийскими играми.

— А, ну да, — сказал Дмитрий. — Ну что ж, дорогая моя, надеюсь, ты попадешь на Олимпиаду и прыгнешь так, чтобы утопить всех проклятых коммунистов в своих брызгах! — Он допил оставшуюся в рюмке водку. — А потом ты сможешь вернуться домой и нарожать детей от моего Алексея.

Когда отъехала последняя машина, была уже почти полночь. После застолья еще долго сидели и просто болтали, затем разогрели то, что осталось, и опять уселись за стол. В конце вечера Карин уговорила Ники выучить несколько строчек венгерской песни и пропеть ее вместе с ними. С этими людьми Ники не чувствовала себя скованной или неуверенной. Она полюбила их всех и, прощаясь, всех перецеловала. Теперь у нее была семья.

Когда все уехали, Ники хотела немного прибраться. Но, всегда такая энергичная и деловая Хелен, проводив гостей, сразу же подошла к дивану и плюхнулась на него, как тряпичная кукла. Ники не очень этому удивилась. Сегодня она увидела совсем другую Хелен, отличную от мудрой и уравновешенной. заведующей общежитием, которую она знала прежде. Выпив перед обедом стопку водки и весь вечер потягивая вино, Хелен довольно сильно опьянела. В конце вечера она была такой же шумной и болтливой, как и все.

— А… брось все это! — сказала она, когда Ники стала собирать пустые рюмки и чашки из-под кофе. — Оставь это мышкам, — хихикнула она.

Ники остановилась. Она была так занята этой компанией, что только сейчас могла по-настоящему заметить состояние Хелен. И она не была уверена, что оно ей нравится. Предполагалось, что Хелен должна о ней заботиться. Хелен должна быть тем человеком, на которого она может положиться…

— Пошли, — сказала Ники, — я помогу вам лечь в постель. — Она не смогла скрыть своего недовольства.

Хелен бросила на нее настороженный взгляд, но затем подняла руки, чтобы Ники могла поддержать ее, и они заковыляли к ее комнате на первом этаже.

— Сейчас все будет в порядке, — сказала Хелен, открывая дверь. Они посмотрели друг на друга, и Ники поцеловала ее в щеку.

— Спокойной ночи, — сказала Ники. Хелен схватила ее за руку.

— По-моему, тебе сегодня понравилось с нами…

— Да, — ответила Ники, — мне было очень весело.

— И мне тоже. Но ведь я тебя удивила, правда? Возможно, ты подумала, что мне уж чересчур весело?..

— Ну, — медленно проговорила Ники, — просто я увидела вас с иной стороны.

— Стороны, которая не присуща идеальной заведующей? Тебе это неприятно?

— Да.

Хелен погладила Ники по щеке.

— Этикетки, милая девочка… не забывай об этикетках… — Она проскользнула в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Ники направилась к лестнице, и губы ее расплылись в широкой улыбке.

Она никогда в жизни не тренировалась с такой самоотверженностью, как в те дни после праздника и до самых отборочных соревнований. Утро и вечер она проводила в бассейне со своим тренером мисс Стедсмен, а уроки, подготовка к занятиям и еда тщательно распределялись между тренировками. Вставала она в пять утра и ложилась в девять вечера. Строжайшая диета из отрубей, салатов и фруктов должна была обеспечить необходимое, точно рассчитанное количество протеинов, карбогидратов и жиров. Даже постригла волосы, чтобы не придирались олимпийские судьи.

Будучи не в состоянии подладиться под строгое расписание Ники, Блейк помогла ей лишь в том, что переехала из ее комнаты. «Но только на время, — пообещала она. — Теперь уж я ни за что не стану меняться соседками. Ты станешь олимпийской звездой, киска, а я буду купаться в лучах твоей славы».

Блейк начала организацию команды поддержки для отборочных соревнований. Все девочки «Вейл» поедут в университет штата на автобусе.

Ники была не очень рада этому, хотя и не знала, как сказать об этом Блейк. Она не хотела, чтобы хоть что-то стесняло ее. Думала, что ее на машине отвезет Хелен.

— Конечно, отвезу, — сказала Хелен. — Тебе будет так спокойнее, чем в автобусе. Но почему ты не хочешь, чтобы поехали девочки?

— Хелен, это очень серьезно. Для меня это самое главное в жизни. Ну почему Блейк должна из всего устраивать балаган?

— Балаган? Ники, Блейк хочет твоей победы не меньше тебя. И все остальные тоже. Неужели ты не понимаешь: они чувствуют себя причастными к твоим успехам. Если ты добьешься этой чести, то они будут так гордиться. Они чувствуют, что как-то связаны с тобой, болея за тебя. А ты связана с ними — одна из них…

«Одна из них». Теперь она поняла. Ну конечно, Блейк должна поехать. И все остальные тоже. Если она будет бороться не только за себя, но и за всех них, ей будет намного легче.

Днем накануне соревнований Ники уложила чемодан, собрала свои плавательные принадлежности. Она хотела лечь спать в шесть, а в четыре утра отправиться в университет с Хелен. Пошел небольшой снег, и, хотя он, казалось, вот-вот перестанет, дорога может занять больше времени, чем они рассчитывают. Но все же, если они отправятся пораньше, у Ники будет время потренироваться в том бассейне.

Она уже собиралась лечь спать, как в комнату вошла Хелен. Лицо ее выражало серьезную озабоченность.

— Ники… Там внизу, в кабинете, мистер Уэзерби.

— Почему он приехал? — с тревогой спросила Ники. Кабинет — это маленькая комнатка в дальнем углу «Вейла». Обычно она служила местом, куда являлись посетители для конфиденциальных разговоров, где девушкам сообщали, что кто-то из их родителей неожиданно скончался.

— Не знаю, милая. Он только сказал, что ему необходимо поговорить с тобой наедине. — Хотя Хелен и не была до этого лично знакома с мистером Уэзерби, она получала от него письма и знала о том, что он опекун Ники, назначенный судом. Поскольку Ники рассказала ей о X. Д. Хайленде, Хелен прекрасно понимала, какую власть имеет этот адвокат над Ники и над всей ее жизнью.

Ники направилась в кабинет. Стерлинг Уэзерби стоял у окна, рассматривая парк, дома, деревья, дорожки, слегка припорошенные только что выпавшим снегом. Ники заметила, что в камине недавно разожжен огонь: поленья только начали разгораться. Хелен, по всей вероятности, хотела, чтобы в комнате для разговоров стало уютнее.

— Здесь неплохо, правда? — произнес Уэзерби, когда вошла Ники, все еще любуясь видом из окна.

— Да, — тихо ответила она.

Наконец он повернулся в ее сторону. В темно-синем костюме с серебристо-серой бабочкой он напомнил о том строгом, но благородном мире, который когда-то был и ее миром.

Миром, которым правил джентльмен с Юга, с мягкой речью и железной волей.

При виде изменений, происшедших с Ники за тот год, что они не виделись, глаза Уэзерби удивленно расширились. Прошлый раз он приезжал с какими-то документами, которые ей надо было подписать для налоговой инспекции, где указывалось, что Ники знает о том, что деньги за нее вносятся в качестве благотворительной акции и не означают, что оплачивающая сторона преследует какие-либо личные интересы или берет на себя обязательства по дальнейшему ее содержанию.

— Ну, Ники, — не скрывая своего восхищения, произнес он, — ты стала просто красавицей, должен тебе сказать, хотя мне гораздо больше нравилось, когда у тебя были длинные волосы. — Он указал ей на кресло, стоявшее около камина. Но, полагаю, это из-за твоих занятий плаванием…

— Да, — сказала она тихо. Она изо всех сил старалась перебороть в себе страх, охвативший ее в ту самую минуту, когда Хелен сообщила ей о приезде мистера Уэзерби. Он чрезвычайно редко навещал ее, и если это и происходило, то его приезд всегда планировался заранее — он обычно недели за две предупреждал ее об этом по телефону. Что это за неожиданный визит?

Он сел, и она расположилась напротив него. В течение нескольких минут он пристально разглядывал ее.

— Я все время тренировалась. И вообще, мистер Уэзерби, когда вы приехали, я уже собиралась ложиться спать. Вы знаете, завтра…

— Я знаю о том, что будет завтра, Ники, — сказал мистер Уэзерби. — Я именно поэтому и приехал. — Он улыбнулся.

На какое-то мгновение она почувствовала облегчение. Он, конечно же, приехал пожелать ей успеха, зачем же еще? Но она заметила, что несмотря на улыбку глаза его смотрели достаточно сурово.

— А ты знаешь, — продолжал он, — в какую огромную сумму обходится нашей стране отправить на Олимпиаду своих лучших спортсменов?

Ники кивнула. К чему это он?

— Большая часть денег — это взносы корпораций, — продолжал Уэзерби. — И так случилось, что компания «Хайленд» — и семейство Хайлендов с 1950 года переводит на эти цели значительные суммы. Они, разумеется, не хвастаются этим: некоторые ведь могут подумать, что они делают себе рекламу, помогая тем, кто стремится к вершинам спортивного мастерства, одновременно торгуя сигаретами. Однако же Олимпийский Комитет знает обо всем и высоко ценит финансовую поддержку, а это главное…

По мере того как он говорил, тревога Ники росла, она стала судорожно перебирать в уме всевозможные проблемы. Может быть, Уэзерби хочет сказать, что Хайленды могут повлиять на решение Комитета и попытаются таким образом помешать ей? Но это было бы ужасно!

— А говорю я тебе все это для того, — сказал Уэзерби, — чтобы ты поняла, что лицо, вносящее столь большие деньги, как мистер Хайленд, внимательно следит за всем, что происходит в области олимпийского движения. Если его интересуют какие-то моменты или события в этом плане, то Комитет немедленно предоставляет ему все необходимые сведения. А его в течение некоторого времени интересует, собираешься ли ты бороться за право участвовать в команде прыгунов в воду. Он помнит, что твоя мать очень гордилась своей матерью, ее успехами на Олимпиаде, поэтому он подозревал, что ты тоже захочешь таким же образом отличиться, и внимательно следил за твоими успехами, а потом увидел твое имя среди тех молодых женщин, которые собираются бороться за место в команде на завтрашних отборочных…

Она больше не могла сдерживаться:

— У меня очень мало шансов попасть в команду, мистер Уэзерби. Я на это и не рассчитываю. Но, какое бы влияние мистер Хайленд не имел в Комитете, я не хочу… не хочу, чтобы он помогал мне.

Он бросил на нее удивленный взгляд, показывающий, что совершенно не понимает ее. Но затем резким движением откинул назад голову, как будто до него дошло то, что она хотела сказать ему.

— Помогал? Не беспокойся, Ники. Но, имеется ли у тебя шанс или нет, мистер Хайленд должен быть уверен в окончательном исходе. Поэтому он и послал меня сюда. Он хочет убедиться в том, что ты не попадешь в команду… Ты не должна победить в этих соревнованиях.

— Не должна победить? — изумленно проговорила Ники.

— Понимаешь, он хочет подстраховаться. Если ты попадешь в команду, кто знает, вдруг ты выступишь успешно? Тебя действительно могут выбрать для того, чтобы представлять страну. Ты очень красивая, решительная девушка, и у тебя есть все шансы попасть в команду и отличиться. И что потом? На тебя будут устремлены взоры во всем мире, по всей стране будут писать о тебе в газетах. Разумеется, газетчики не пройдут мимо того, чтобы не рассказать историю об американской девушке, постаравшейся повторить высокий результат своей бабушки-француженки. Но даже если ты и не получишь медали, тебе все равно будет уделено очень много внимания: ты такая интересная молодая женщина. Не сомневаюсь, что ты сразу же станешь любимицей страны. Журналисты будут охотиться за подробностями твоей жизни, всем будет интересно узнать про тебя как можно больше, и газетчики не остановятся ни перед чем, чтобы раскопать все что можно, каждую мелочь: как твои родители приехали в Америку, кто они. Теперь ты видишь, Ники, в чем проблема и почему мистер Хайленд вынужден принять меры предосторожности. Он не хочет, чтобы выяснилось, что ты…

В ответ она только жалобно воскликнула;

— Пожалуйста, ну пожалуйста, мистер Уэзерби, не поступайте так со мной. Я не сделаю ничего такого, что повредило бы мистеру Хайленду. Он будет гордиться мной… Нет, нет, простите, я не хотела сказать, что кто-нибудь узнает о нем… Я никогда не сделаю этого, если он сам не захочет. Но дайте мне попытаться, ведь это так важно для меня, для меня это всегда так много значило…

— Ники, пожалуйста! Ты должна взглянуть на вещи с точки зрения мистера Хайленда. Он не хочет, чтобы появился хоть малюсенький шанс, чтобы в газетах…

— Ну пожалуйста… — Она умоляла его, готовая броситься перед ним на колени, если это поможет.

Но мистер Уэзерби покачал головой так, что она сразу же поняла, что все ее самые трогательные слова останутся без ответа.

Уже совсем потеряв гордость, Ники последним усилием вернула ее себе, сама испугавшись того унижения, к которому была близка и, возможно, поэтому с несвойственной ей яростью закричала, подходя к стулу Уэзерби:

— Убирайтесь отсюда! Вы мерзкий, бессердечный ублюдок! Вы не можете заставить меня сделать это! Мне плевать, какой суд доверил вам меня опекать, но вы не можете отнять у меня все, что мне дорого!

— Очень даже могу, — спокойно ответил Уэзерби. — Тебе здесь нравится Ники? Тебе хочется учиться, а затем продолжить учебу в колледже, а потом, получив определенную сумму в качестве небольшого трамплина, заниматься тем, что ты сама выберешь в этой жизни? Или же ты хочешь, чтобы все это завтра кончилось?

— Пусть мистер Хайленд подавится своими вонючими деньгами! — взорвалась Ники. — Я буду делать, что хочу! Без него обойдусь!

— Неужели? — Уэзерби поднялся со стула. Но не для того, чтобы уйти. Он взял кочергу с подставки и стал ворошить горящие поленья. — И каким это образом, Ники? Неужели ты думаешь, что школа будет держать тебя, если за тебя не станут платить, тем более, что за тебя надо платить больше, чем за других, учитывая, что ты здесь останешься на все каникулы, что школа для тебя как бы дом, которого у тебя может и не быть в противном случае?

«Хелен, — подумала она. — Хелен придумает что-нибудь, чтобы оставить ее здесь: все же она здесь преподает».

Однако Уэзерби моментально понял, куда направлены ее мысли, и сразу же пресек все ее надежды:

— Полагаю, что у тебя есть поддержка в лице миссис Чардаш, однако не думаю, что школа пойдет ей навстречу. А у такой женщины, как она, могут возникнуть проблемы, если она останется без работы. Вообще у эмигрантов здесь могут возникнуть определенные трудности… — Он повернулся к ней, держа в руках кочергу. — Поверь мне, Ники, если ты воспротивишься желанию мистера Хайленда, то можешь пострадать не только ты. Возможно, не одному человеку придется свернуть с гладкой дороги на… на обочину.

Он продолжал держать в руках кочергу, как бы желая, чтобы она увидела в ней символ той власти, которую он представлял — власти мистера X. Д. Хайленда, способного сокрушить все, что ему вздумается.

Ники поняла, что жертвой может стать не только она, но и Хелен, и даже ее друзья тоже. Она упала на стул.

Уэзерби поставил кочергу на место и пошел к стулу в углу комнаты, где он оставил свое пальто, шарф и шляпу.

— Если ты не будешь упрямиться, Ники, то можешь рассчитывать на все то, что тебе предлагалось и раньше. — Он надел пальто, затем сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил конверт. — Да, чуть не забыл… Вот чек — это на твое содержание, на сей раз немного побольше, чем обычно. Так что можешь… можешь пойти в ресторан и как следует поесть чего-нибудь вкусненького. Ведь теперь тебе не нужно думать о калориях. — Он положил конверт на стол.

Она была слишком потрясена, чтобы хоть как-то отреагировать на жестокие слова адвоката. Когда он сказал: «До свидания, Ники» и пошел к двери, она даже не ответила.

Потом услышала, как тихо затворилась дверь, и через несколько секунд в комнату вошла Хелен. Она увидела, что Ники смотрит в огонь отсутствующим взглядом.

— Ники, что случилось? Что он тебе сказал? Ники подняла голову и посмотрела на нее с таким несчастным видом, что Хелен бросилась к ней и опустилась на колени перед ее стулом.

— Что произошло, детка?

— Они мне не разрешают…

— Не разрешают что?

— Мне нельзя участвовать в соревнованиях.

— Нельзя? — В глазах Хелен появилось недоумение, но затем оно сменилось выражением гнева и возмущения. — Нет! Нет, они не могут сделать этого! Нет! — Она вскочила на ноги. — Ах, сукины дети! Всюду одно и то же! Они думают, что могут уничтожить тех, кто хочет чего-то добиться… — Она выбежала из комнаты.

Ники пришла в себя, услышав быстрые шаги Хелен по коридору, затем звук открывающейся и закрывающейся входной двери. Она вскочила и побежала за ней.

Когда Ники догнала ее, Хелен уже подбегала к месту парковки, где Уэзерби садился в черный лимузин. Хелен было закричала что-то на смеси английского и венгерского, но тут подоспела Ники и потащила ее в дом.

— Нет, Хелен, нет! Они и тебе навредят!

Хелен попыталась вырваться.

— Он ничего не может мне сделать! Они прежде тоже думали, что могут уничтожить меня — у них были и танки, Ники, и солдаты, и пушки. Но я здесь, Ники! И ты тоже будешь здесь, и никто ничего с тобой не сможет сделать! Отпусти меня! Мы должны бороться, бороться с ними! Ты должна выиграть!

— Нет! Нет, Хелен! — закричала Ники. — Нет смысла бороться с ними. Есть многое, что для меня важнее этого. Я хочу остаться здесь. Я хочу, чтобы вас не выгнали с работы…

— Меня с работы?!

— И я хочу, чтобы оставили в покое Лаци, и Тибора, и всех ваших друзей, разве вы не хотите этого?

Хелен перестала сопротивляться и недоуменно посмотрела в глаза Ники.

— Они… они пойдут и на это?

Ники кивнула.

Хелен в течение некоторого времени все еще смотрела на Ники, затем повернула голову в сторону извилистой дороги, ведущей через территорию школы к выездным воротам. Сквозь деревья было видно, как черный лимузин повернул в сторону ворот.

— Эти ничем не отличаются от тех, — сказала Хелен. — Просто другой тип тиранов. — Она повернулась к Ники. — А ты тоже своего рода эмигрантка. — Она обняла Ники, и они пошли в сторону «Вейла».

У самых дверей Хелен остановилась и нежно обняла Ники.

— У тебя еще будет мечта, девочка моя. Они убили эту, но у тебя будут и другие мечты, и они не смогут убить их все. И нужно жить и надеяться, что этот день обязательно придет. Ты веришь мне?

— Да, я вам верю, — сказала Ники.

— Ну, пошли домой, девочка, холодно на улице. Они вошли в дом. Но даже после того как Ники легла в кровать и укрылась теплым одеялом, безуспешно пытаясь заснуть, чтобы позабыть обо всем, ее еще долго била дрожь.

Глава 11

Ники пережила крах своей мечты, так же как в свое время пережила убийство матери. Но ее потери в следующие полтора года компенсировались приобретениями: у нее появились друзья, люди, которые полюбили ее, ее союзники во всем, делившие с ней и радости и печали, помогавшие найти новую цель в жизни.

И самым главным из этих новых друзей была, конечно, Хелен. Она давала Ники ту эмоциональную поддержку, которая была так необходима ей в некоторых обстоятельствах. Она также подсказала Ники выбрать новую и не менее трудную цель в жизни — стать врачом. Чем сильнее Ники привязывалась к Хелен, тем сильнее ей хотелось заняться делом, в котором было отказано женщине, заменившей ей мать.

Сама Хелен не очень-то поддерживала ее стремление. Она была благодарна Ники за ее выбор, поскольку он говорил о любви девушки к ней, однако подозревала, что для Ники медицина, возможно, будет не самым удачным выбором профессии. Но когда Хелен пробовала завести с Ники разговор о том, чтобы она подумала о какой-нибудь другой профессии, та возмущалась.

— Вы думаете, что из меня не получится хороший врач?

— Я думаю, что, чем бы ты ни занималась, ты добьешься успеха, — обычно отвечала Хелен. — Но мне кажется, ты из тех людей, кому нужны более активная деятельность, солнце, воздух. Ведь ты же не хочешь провести свою жизнь в серых палатах и операционных.

— Но вас же это устраивало.

Этот спор с легким оттенком вызова, как думалось Хелен, был похож на споры, часто возникающие между настоящими матерью и дочерью.

Ники сблизилась также с Блейк. С самого начала их дружба основывалась на мирном сосуществовании и духе товарищества. Блейк забавляла Ники, а спокойный и уравновешенный характер Ники прекрасно дополнял чересчур бурную натуру Блейк. Они ухитрялись жить в едином пространстве не мешая друг другу. Но у обеих имелась определенная защитная оболочка, которая первоначально мешала им сойтись ближе и полностью раскрыться друг перед другом.

И когда Ники пришлось так неожиданно отказаться от своих планов, связанных с Олимпиадой, она не хотела, чтобы Блейк — или еще кто-нибудь — узнали об истинных причинах. Она взяла с Хелен слово, что та ничего никому не расскажет, а на множество вопросов других девочек отвечала, что накануне отборочных соревнований у нее произошел нервный срыв, и она поняла, что не выдержит дополнительного нервного напряжения, связанного с Олимпийскими играми. И чтобы подтвердить свою выдумку, она совершенно отказалась от спорта, хотя основная причина была в том, что она не видела смысла тратить время на прыжки в воду, когда теперь перед ней стояла новая цель, новая высота, которую ей предстояло взять.

Казалось, Блейк приняла ее объяснение. Но однажды в конце мая к ним в окно ночью влетела летучая мышь и начала метаться по комнате, разбудив их обеих и до смерти напугав Блейк… Затем зверек примостился на стене, и тогда Ники быстро и осторожно схватила его и выпустила наружу.

Когда они лежали, пытаясь снова заснуть, Блейк вдруг тихо произнесла:

— Ведь это же не имело никакого отношения к твоим нервам, да?

Ники сразу же поняла о чем она.

— Да, — сказала она и рассказала Блейк обо всем.

— Ах ты, господи! — воскликнула Блейк, когда Ники закончила. Пока та говорила, она зажгла свет и пересела на кровать Ники. — Почему же ты мне сразу обо всем не сказала? Я бы не допустила такого. Я обязательно добилась бы, чтобы у тебя была поддержка. Может быть, мы бы просто делились всем, что мой старик присылает мне — ну, как с одеждой. Он бы никогда не догадался.

— Он бы догадался, если бы ему пришлось оплачивать школьные счета.

— Тогда бы я заставила его тебя удочерить. Ники рассмеялась:

— Спасибо. Только, по-моему, у него и так перебор с дочерьми.

К этому времени Ники уже знала, что Блейк была дочерью мистера Андервуда от второго из его четырех браков. А всего у него было четыре дочери и два сына.

После того как Ники рассказала Блейк о посещении мистера Уэзерби, между ними возникли необыкновенно доверительные отношения. Не существовало ничего такого, что бы они не сделали друг для друга или не рассказали бы друг другу. Ники могла говорить, с ней о маме или о Хайлендах так же свободно, как с Хелен. Узнав все о жизни Ники, Блейк однажды задала ей интересный вопрос. Вечером они сидели в холле и смотрели телевизор — как раз показывали фильм про Перри Мэйсона, который занимался делом женщины, убившей мужа.

Потом они вернулись в свою комнату, сели за уроки, и вдруг Блейк спросила:

— А ты никогда не думала, что это мог сделать твой отец?

— Что сделать?

— Убить твою маму.

Вначале Ники отмахнулась от вопроса как от очередной фантазии Блейк. Однако, высказанная однажды, эта мысль стала все больше и больше занимать ее. На уроках или ночью, лежа в постели, она все время мысленно возвращалась к событиям, происшедшим девять лет назад. Она была еще слишком мала, и в ее памяти многие моменты стерлись… Был ли там мистер Хайленд?

Ну зачем X. Д. убивать Элл? Разумеется, не потому, что не желал помогать ей материально. Для него это совершенно ничего не стоило — он мог позволить себе и больше, и, во всяком случае, с тех пор не переставал содержать Ники.

Может быть, он ревновал ее к Бейбу?

«Но почему?» — подумала Ники. Разве она не видела, как X. Д. в тот вечер раздевал Элл? Значит, она опять приняла его как своего любовника?

Но когда она нашла тело, Элл была в шелковом халатике и лежала у разбитого окна…

Каждый раз, когда Ники пыталась вспомнить обо всем этом, вопросы так и крутились в ее голове, и чтобы хоть как-то избавиться от них, она пыталась убедить себя, что решение, к которому пришло следствие, очевидно, и было самым правильным. Вполне вероятно, что в дом проник грабитель. Было известно, что Элл бывшая любовница очень богатого человека, она вполне могла иметь дома цепные вещи, кроме того, она жила одна, без всякой защиты. Возможно, вор даже и не был профессионалом, просто обычный горожанин, которому понадобились деньги… Он и запаниковал, когда Элл услышала звон разбитого окна и пошла посмотреть, что происходит. Да, официальная версия вовсе не казалась такой уж невероятной…

Затем Ники снова и снова мысленно возвращалась к достаточно ясно и недвусмысленно выраженной Уэзерби мысли о могуществе Хайленда. Поэтому какие бы улики и доказательства ни имела полиция, присяжные или жители Виллоу Кросс, ничего бы не изменилось.

Однажды, чаевничая ранним вечером с Хелен, Ники заговорила с ней о такой возможности.

— Не думаю, что стоило бы снова поднимать это дело, — сказала Хелен. — Во всяком случае пока не появятся какие-либо новые улики. А если просто вылезти сейчас с этим, выдвигая необоснованные обвинения, то это явно будет не в твоих интересах. X. Д. Хайленд содержит тебя. И не надо провоцировать его на то, чтобы он прекратил свою помощь.

— Но как я могу брать что-нибудь у него, если он убийца моей матери? Может быть, именно поэтому он и платит за меня все эти годы — чтобы я была обязанной ему, чтобы заткнуть мне рот?

Хелен отпила чаю и медленно проговорила:

— Если ты не знаешь точно, что он виновен, если у тебя нет доказательств, то, начиная ворошить все эти дела, ты только навредишь себе. Реши все сомнения в его пользу. — Она поставила чашку на стол. — В конце концов, он твой отец…

Убежденная словами Хелен, Ники перестала думать о той ночи. Перейдя в старший класс, она начала посещать различные колледжи округа, выбирая те, которые имеют хорошие медицинские подготовительные отделения, старательно занималась, чтобы получить оценки повыше, ходила на собеседования в приемные комиссии. Если подозрения о X. Д. и возникали в ее душе, она старалась тут же отбросить их. Думая о своем будущем, она понимала, что ей еще очень понадобится его материальная поддержка.

Затем в один из ужасно холодных январских вечеров вскоре после рождественских каникул произошло событие, которое открыло перед Ники совсем иную перспективу. Они занимались с Блейк в своей комнате, и Блейк курила сигарету: Ники сделала ей в этом уступку, поскольку бросила заниматься спортом. К этому времени Блейк уже стала заядлой курильщицей, и если Ники не позволяла ей курить в комнате, то она выходила курить на улицу. Но в такой мороз Ники сжалилась над ней и не стала ее выгонять.

Но в этот раз окурок Блейк вызвал небольшой пожар в корзине для мусора, и Хелен решила с этим разобраться. Поскольку причиной огня был окурок, наказали их обеих, отстранив на неделю от занятий. Потом Ники пошла к Хелен, чтобы выразить свое возмущение, почему ее наказали так же, как и Блейк, она же ведь не курила.

— Для Блейк это не так важно, — заявила Ники, — но у меня до этого была прекрасная характеристика, а это может помешать мне поступить в лучший колледж…

Но Хелен была неумолима.

— Прости, Ники, я не могу отменить наказание. Ты была там вместе с Блейк, ты позволила ей курить. Может быть, ты и меньше виновна, чем она, но ты должна нести большую ответственность. Блейк находится во власти привычки, потому ее воля ослаблена. Но ведь ты могла остановить ее — и должна была сделать это. О господи, ну как ты можешь говорить о том, чтобы стать врачом, и позволять подруге разрушать свое здоровье!

Ники вышла от нее разгневанная и обиженная. Она любила Хелен — и надеялась, что та тоже ее любит, поэтому она не могла понять, как Хелен может так жестоко поступить с ней, сделать что-то такое, что хоть в чем-то может помешать исполнению ее мечты. Она знала, что Хелен всегда была неумолима, когда дело касалось сигарет; здесь, вероятно, играл роль и личный момент, поскольку эта привычка явилась причиной смерти ее мужа. Но ведь можно иногда и нарушить правила, Хелен сама так говорила.

Рассердившись на Хелен, Ники решила, что напрасно надеялась, что та будет к ней относиться как-то по особенному — ведь по-настоящему прощать все на свете может только мама. А Хелен не была ее матерью. Ее единственной матерью была Элл, которую убили.

Огорченная, решив, что доверилась не тому человеку, Ники неожиданно решила забыть об осторожности. Она предпримет шаги к тому, чтобы дело было возобновлено. Убийца должен понести наказание. Даже если это был X. Д., и он перестанет содержать ее, что из того? В данный момент ей было безразлично, станет она врачом или нет.

Всю неделю, в течение которой ее отстранили от занятий, она посвятила тому, что пыталась вспомнить ту ночь, когда была убита Элл, старалась все расставить по местам, чтобы можно было представить письменное показание по этому вопросу. Поскольку в своем заявлении с просьбой о пересмотре дела она намекала на то, что полиция Виллоу Кросс могла быть как-то причастна к сокрытию фактов и доказательств, она решила отправить свое послание в администрацию штата Северная Каролина.

Она уже все приготовила к отправке, конверт был подписан и запечатан, но вдруг заколебалась. В таком виде письмо пролежало у нее на туалетном столике целую неделю.

Наконец в субботу утром уже в самом конце января она сунула конверт в карман куртки и пошла на улицу, чтобы бросить его в ящик.

Хелен догнала Ники, когда та была уже в дверях. Она так точно рассчитала время, что было ясно: Хелен следила за ней.

— Ники, — тихо сказала она, — пройди, пожалуйста, со мной в кабинет.

Ники пошла за ней с бьющимся сердцем. Опять Уэзерби. Наверное, он каким-то образом узнал о том, что она замыслила. Но как? Значит, кто-то шпионил за ней и кто-то видел исписанные ею листки в ее столе?..

Когда они вошли в кабинет, там никого не было. Ники вопросительно взглянула на Хелен, которая кивнула в сторону журнального столика, стоящего у дивана. Там лежали несколько местных газет, а также «Нью-Йорк Тайме». Ники шил.» «Таймс». В левом нижнем углу был портрет X. Д. Хайленда, рядом с ним описание его жизненного пути, а внизу подпись.:

«Табачный король скончался в возрасте 69 лет».

Ники бросила газету на стол. Она не имела ни малейшего желания читать о подробностях его жизни. Она лишь чувствовала, что его смерть помешала ей сделать так, чтобы совершить возмездие. Но Ники восприняла известие спокойно, не испытывая ни страдания, ни шока, ни даже особого удивления. Ей казалось, что это даже справедливо, после того как при жизни он лишил ее того, что она могла бы иметь.

— С тобой все в порядке? — спросила Хелен. После того случая отношения у них стали весьма прохладными.

— Да. А вы еще ничего не получали от мистера Уэзерби?

— Нет.

— Мне нужно знать, могу ли я продолжать мою учебу здесь…

— Ники, тебе не надо об этом беспокоиться. Что бы ни случилось, я сделаю все, чтобы ты могла спокойно жить и учиться.

Ники отвернулась, чувствуя, как ей стыдно за свою дурацкую обиду на Хелен. Ведь не было же на свете никого другого, на кого она могла с такой уверенностью положиться.

— Подождите, — сказала она, не поднимая глаз.

Затем она почувствовала, как руки Хелен легли на ее плечи.

— Давай забудем об этом, — сказала она. — Теперь нам надо думать о твоем будущем.

Ники тоже обняла ее, обрадовавшись тому, что они снова вместе. Затем сказала:

— Возможно, вы и сможете платить за меня здесь, Хелен… Но потом… это же все стоит так дорого…

— Ничего, справимся. Может быть, Лаци и другие смогут помочь.

За время всех каникул и праздников друзья Хелен стали для Ники чем-то вроде близких родственников. Однако даже на самых близких бедных родственников, подумала Ники, нельзя взваливать то, на что они никак не рассчитывают. Постоянные расходы, связанные с обучением в колледже, а затем в медицинском институте — это будет уже чересчур.

Ники ничего не сказала, однако в душе была благодарна Хелен за поддержку и доброту, независимо от того, сможет ли она воспользоваться ее предложением.

Наконец через три недели от Стерлинга Уэзерби пришло письмо, написанное на бланке юридической конторы в Виллоу Кросс. Он обращался к ней «дорогая мисс Сандеман», как, впрочем, и всегда в своих письмах, после чего шли несколько кратких, но совершенно ясных фраз:

«Ты, несомненно, будете рады узнать, что сделаны распоряжения о том, что вы можете продолжать свое образование при финансовой поддержке компании „Хайленд Тобакко“.

С наилучшими пожеланиями».

И больше ничего — никаких подробностей с указанием размеров и сроков этой «финансовой поддержки». Однако Ники не стала связываться с Уэзерби, чтобы узнать у него все подробнее. Она получила от него ту информацию, которая в данный момент волновала ее больше всего. Вопрос о вине X. Д. в смерти ее матери так и остался без ответа. Даже если он и заслуживал наказания, то уже никогда не сможет понести его. Но этот человек, в сущности, совершенно ей чужой, который был ее отцом, все же в течение определенного времени оказывал ей материальную поддержку.

Спустя некоторое время от Уэзерби пришло еще одно письмо, в котором он извещал Ники, что, будучи известным своей щедростью и великодушием, X. Д. Хайленд сделал распоряжения относительно того, что единственная наследница Элл Сандеман получает в свое распоряжение ее дом с земельным участком и все принадлежавшее ей имущество. Поскольку в данное время Ники не может пользоваться своим домом и прочей собственностью, он сдан в долгосрочную аренду. Деньги, полученные за аренду дома, пойдут на оплату обучения Ники — в этом и состояла суть завещания X. Д.

В ту ночь Ники приснился дом, будто она живет там со своей матерью. Но светлые образы прошлого, связанные с домом, потянули за собой воспоминания о той ужасной темной ночи, когда маленькая девочка спускалась по бесконечно длинной лестнице, пока не увидела в конце дверь и, заглянув в нее, увидела вампира, наклонившегося над мамой, раздевающего ее…

Проснувшись от своего кошмара, она подумала, что никогда в жизни не сможет вернуться в дом, завещанный ей X. Д. Хайлендом. А то, что он сделал это, казалось с его стороны проявлением не столько доброты, сколько жестокости. И она подумала, что, возможно, этим он хотел как-то очистить, искупить свою вину, смыть кровь со своих рук.

Глава 12

Беверли-Хиллз, ноябрь 1974 года

Пенелопа — «Пеппер» — Хайленд медленно приходила в себя от глубокого и тяжелого после валлиума сна. Сначала она долго не могла понять, где находится, на какой стороне Соединенных Штатов, и вообще, лежит ли она на кровати или на полу. У нее было такое чувство, что она потерялась.

Но когда она открыла глаза и огляделась, то узнала знакомое суперсовременное убранство своей спальни в «бунгало» в Беверли-Хиллз (этот термин использовали местные торговцы недвижимостью по отношению к домам с двумя или тремя спальнями, которые они, однако, ухитрялись продавать за четыре миллиона долларов). Пеппер поняла, почему она не сразу сообразила, где находится. Она лишь накануне вечером прилетела из Атланты, куда ее доставил из Виллоу Кросс маленький специально зафрахтованный самолетик. Перелет ужасно утомил ее. А перед этим она два дня провела на совещаниях в управлении компании «Хайленд», разбираясь с юристами и выслушивая речи Дьюка относительно того, что у нее «нет иного выбора», как только подписать целую кучу документов, в соответствии с которыми состояние X. Д. Хайленда может быть распределено между его наследниками, поскольку все необходимые налоги на наследство уже уплачены. Бейб, не желавший из-за всей этой процедуры отменить свое участие в регате в Биминии, оставил своей сестре доверенность, согласно которой она могла действовать от имени их обоих. Она уже перестала просить юристов, чтобы они еще и еще раз разъяснили ей все условия и положения завещания, и требовать, чтобы Дьюк посвятил ее в довольно запутанную систему доверительной собственности X. Д., связанной с определенными сроками выплат, поскольку это дает преимущества при уплате налогов, ибо с самого начала поняла, что ее угрозы опротестовать завещание — пустой звук, и в конце концов ей придется согласиться. Доли ее и Бейба сильно отличались от доли Дьюка, но в завещании все было определено очень четко и ясно, к тому же X. Д. был не так стар, чтобы можно было заявить о том, что, составляя завещание, он страдал от старческого слабоумия.

Итак, Пеппер и Бейб должны были получить по сто миллионов долларов, включая и акции, и недвижимость, в то время как доля Дьюка была в три или четыре раза больше. Кроме того, Дьюку достались лучшие владения — «Хайленд Хаус» и Остров Фламинго. Хотя они вроде бы являлись общей собственностью в том смысле, что при продаже они все получили бы равные доли, но в завещании указывалось, что Пеппер и Бейб могут проживать в этих домах не более тридцати шести дней в году. Дьюку поручался также контроль за основной частью акций компании «Хайленд».

Хотя Пеппер получила достаточно большое состояние, ее, возмущало, что основная доля досталась ее старшему единокровному брату. Сначала это еще и удивило ее. В отличие от, нее самой и Бейба, детей от второго брака X. Д., сын от его первого брака вначале очень мало общался со своим отцом. И в те редкие моменты, когда Дьюк встречался с X. Д., между ними, казалось, всегда вспыхивали споры. И поэтому Пеппер привыкла считать Дьюка как бы посторонним в их семье. Правда, в последнее время Дьюк проявил большие способности в ведении дел и вскоре стал любимцем X. Д.; Пеппер также чувствовала, что X. Д., очевидно, ощущал себя в некоторой степени обязанным Дьюку: возможно, хотел компенсировать недостаток любви и внимания к нему в детстве. Но основной причиной того, что Дьюк получил львиную долю отцовского наследства, явилось то, что лишь ему одному можно было доверить свое состояние, зная, что он не только сохранит, но и приумножит его.

Может быть, это и справедливо. Оба мужа, которых Пеппер имела и с которыми рассталась до того, как ей исполнилось двадцать восемь, обошлись ей каждый в два миллиона долларов из пятнадцати, выделенных ей после того, как ей исполнился двадцать один год. Еще несколько миллионов были потрачены на дома, яхты, картины, дорогие безделушки — ряд приобретений, которые она даже толком не могла оценить из-за того, что много пила, или же из-за лени. Так что еще сотня миллионов будет не лишней. Бейб тоже не станет опротестовывать завещание: его доли ему вполне достаточно, чтобы поддерживать тот образ жизни, к которому привык — абсолютно пустой, если не считать его увлечения парусными регатами. Да, деньги пригодятся, и их хватит — пока. Однако может настать время, когда ей захочется сразиться с Дьюком на его поле — отказаться от праздной жизни и разделить с ним обязанности, которые он принял на себя — тогда, возможно, он и увеличит ее долю. Во всяком случае у нее уже зрела одна мыслишка, которая могла бы принести некоторые дивиденды.

Пеппер сбросила одеяло и потянулась. Взглянув на зеркальный потолок, она скорчила гримаску плавающей на потолке изящной женщине, затем улыбнулась, любуясь своим загорелым телом и хитрой кошачьей мордашкой в обрамлении золотистых, модно подстриженных волос. Несмотря на безалаберный образ жизни Пеппер была в довольно приличной форме, чему способствовали регулярные поездки на самые дорогие курорты, занятия гимнастикой и шейпингом, рациональное питание в промежутке между кутежами и попойками и, по ее глубокому убеждению, главный секрет молодости и красоты — постоянное занятие атлетическим сексом в всем его многообразии. Секс, как полагала Пеппер, хорошо действовал на работу мозга: она чувствовала, что он хорошо прочищает мозги. Если она ощущала себя неудовлетворенной, то просто ни о чем не могла толком думать. Как, например, сейчас. Вообще-то эта поездка в Виллоу Кросс нарушила ее обычный распорядок жизни. И, чтобы не злить Дьюка, она решила вести себя прилично и не подъезжать даже близко к придорожным закусочным, где могла бы подцепить какого-нибудь дюжего фермерского сынка. Она уже целых пять дней не занималась сексом.

Пеппер перевернулась на бок и вытащила сотенную бумажку из пачки денег, лежащей на тумбочке возле кровати. Затем нажала на кнопку звонка в изголовье.

Через минуту в комнате появилась молоденькая — лет семнадцати — хорошенькая мексиканка в бежевом форменном платье.

Пеппер накрылась простыней.

— Доринда, подай мне завтрак.

Горничная кивнула и стала ждать дальнейших указаний.

— Подойди сюда, сказала Пеппер.

С легким выражением тревоги на лице девушка подошла к кровати, Я хочу, чтобы ты тоже со мной позавтракала. Пеппер стянула с себя покрывающую ее простыню. Это не возбуждает твой аппетит? Меня так давно не было здесь…

Горничная взглянула на стодолларовую бумажку, воткнутую у Пеппер между ног, там, где светлел чисто выбритый треугольничек. Она полезла на кровать.

— Подожди, — сказала Пеппер. — Сними униформу…

Девушка быстро сбросила с себя форменное платье, затем белье и оказалась рядом с Пеппер. Она наклонилась над ней, схватила купюру и выплюнула ее на пол. Затем опять приблизила рот к Пеппер и начала энергично работать языком.

Оргазм наступил через несколько минут. Горничная села на колени, ожидая дальнейших инструкций.

Со вздохом Пеппер опять потянулась к тумбочке и взяла еще одну стодолларовую бумажку. Горничная, стоя на коленях, потянулась к Пеппер, ложась рядом с ней.

— Нет, нет, Доринда, — нетерпеливо сказала Пеппер. — Больше не надо, по крайней мере сейчас. А лишние деньги потому, что это было здорово, просто отлично. Если бы ты еще в придачу умела так же хорошо гладить шелковые блузки, — не без ехидства добавила она, пока горничная одевалась, — тебе бы просто цены не было. А теперь принеси мне свежего апельсинового сока, тарелку овсяных хлопьев и кофе.

Девушка оделась, взяла деньги и через несколько секунд исчезла из комнаты.

Пеппер приняла душ в своей огромной ванной комнате. Теперь она чувствовала себя значительно лучше. Она уже ясно понимала где она, в голове прояснилось. Она могла вспомнить, как тошно ей было там, в компании с Дьюком и со всеми этими проклятыми юристами, не ведающими сомнений. Она помнила, с каким трудом пыталась сосредоточиться на всем, что там говорилось, в надежде хоть что-то узнать, получить хоть крохи информации, которые можно будет обратить себе на пользу. И тут ей на ум пришел случайно услышанный ею разговор между Дьюком и одним из юристов, затащившим его в угол комнаты.

— Ты уверен, что все будет в порядке? — спрашивал юрист. — Ты не думаешь, что эта девушка потребует опротестовать решение о владении наследством?

— Она не осмелится, — сказал Дьюк.

— Но там есть некоторые неувязки, так что тебе необходимо будет все уладить, пока не поздно…

— Я сделаю это, — пробормотал Дьюк. — , Не беспокойся из-за этой девчонки.

Девчонка… В контексте общего разговора и в связи с тем, что она может что-то там потребовать, Пеппер поняла, что речь может идти только о незаконной дочери X. Д., ребенке от этой француженки. Пеппер знала о существовании девочки с двенадцати лет, когда услышала, как мать ругалась из-за этой связи с отцом. Поскольку потом они еще прожили вместе пять лет, Пеппер поняла, что X. Д. просто откупился. Она кроме того еще смутно помнила какие-то слухи: эту женщину убил грабитель через год после того, как отец прекратил с ней встречаться, а ее ребенка отослали из Виллоу Кросс.

Но это упоминание о «девчонке» дало Пеппер понять, что этот незаконнорожденный ребенок продолжает что-то значить в делах семьи. Возможно, очень мало, однако достаточно, чтобы вызвать некоторую тревогу у Дьюка. Там имеются какие-то неувязки, которые надо бы решить…

Пеппер сообразила, что сейчас самое главное узнать, в чем они заключаются. Поскольку не исключено, что эти неувязки помогут ей связать ее старшего и не очень-то любимого братца по рукам и ногам.

Проходя через вестибюль «Сентенниэл холл» — общежития для первокурсников Бернардского колледжа — по дороге в химическую лабораторию Ники остановилась у своей почтовой ячейки. Встав в углу неподалеку от входа в библиотеку, она стала перебирать небольшую пачку полученной корреспонденции. Записка от профессора, преподавателя английской литературы с приглашением на конференцию. Письмо от Герти, которая теперь уже стала штатным корреспондентом. Открытка с забавной картинкой, где немолодая женщина крутит педали велосипеда с целой грудой французских батонов на багажнике. Ники, даже не читая, знала, что открытка от Блейк. Ее бывшая соседка по комнате в этом году жила в Париже, где отец устроил ее работать в один из домов моделей, не самый известный, на какую-то незначительную должность. Блейк посылала ей исключительно открытки, однако не реже трех-четырех в месяц и всегда с какой-нибудь забавной картинкой. Ники рассмеялась вслух, прочитав две строчки на обратной стороне: «Правда, похоже на палку в заднице? „Палка“ на языке лягушатников — батон, если ты еще помнишь…».

Затем она обратилась к последнему в пачке письму. Улыбка исчезла с ее губ, как только она прочитала обратный адрес. Ники села на ступеньки библиотеки и разорвала конверт. Внутри был обратный билет в Калифорнию и письмо. Ники внимательно прочитала страничку, написанную неуклюжим, почти детским почерком.

После этого она раздумала идти в лабораторию и побежала немедленно звонить Хелен.

Как сказала Ники, письмо содержало приглашение посетить Калифорнию в День Благодарения в качестве гостьи Пеппер Хайленд.

— Она говорит, что хочет со мной познакомиться…

— Тогда тебе, конечно же, надо ехать, — сказала Хелен.

— Но я всегда отмечала Благодарение с вами, — возразила Ники. — И потом, все это так странно. Никто из них никогда не желал иметь ничего общего со мной. Почему вдруг?

— Вот и узнаешь, — сказала Хелен. — Послушай, милая, не исключай и того, что они имеют самые добрые намерения. Возможно, мистер Хайленд держал тебя подальше от своей семьи. Но теперь он умер. А его дети — по крайней мере один или одна из них, возможно, сделаны из другого теста. Возможно, это его дочь — Пенелопа — хочет исправить то зло, которое причинил тебе ее отец. Ведь тебе тоже хочется кое-что узнать, разве не так? Может быть, она сможет что-нибудь рассказать тебе…

Ники все еще пребывала в сомнении.

Ну хорошо, я ей позвоню. Но предложу перенести мой приезд на какое-нибудь другое время.

— Ники, ты можешь приехать только на каникулы. Если не сейчас, то на Рождество. Но лучше на Рождество ты приедешь ко мне.

— Но мне ужасно не хочется пропускать Благодарение в нашей компании. Дмитрий дал честное слово… Хелен рассмеялась:

— Знаю. Он каждый год обещает это. Поезжай в Калифорнию, Ники. Ничего интересного ты здесь не пропустишь.

Ники согласилась и послала короткую записку Пеппер Хайленд с благодарностью за приглашение и за билет, а также сообщение о дне прибытия.

Но по мере того как приближался День Благодарения, Ники больше думала не о том, почему вдруг Пеппер решила пригласить ее в гости, а о том, привезет ли наконец Дмитрий своего знаменитого Алексея.

До сих пор это была их вечная и постоянная шутка. Дмитрий каждый раз обещал привезти с собой своего красавца-сына, от которого, как он утверждал, самой судьбой Ники предназначено рожать необыкновенно красивых мальчиков. Но он все так и не появлялся. «В этом году он остался на каникулы в школе, — говорил Дмитрий. — Он очень много работает, поскольку хочет кончить с отличием». В следующий раз он говорил, что мальчик ест свою индейку в семье своей новой подружки.

Лаци и другие безжалостно насмехались над ним: «Да нет, не существует на свете никакого Алексея… Это выдумка КГБ». «Вы что, действительно так думаете? — возмущенно ревел Дмитрий. — Погодите, вот увидите! На следующий год он обязательно будет здесь».

Но каждый год все собирались и отмечали праздник без сына Дмитрия. Наконец как-то однажды Хелен рассказала Ники правду об Алексее, услышанную ей от Герти: Дмитрий был разведен со своей женой, с которой и остался мальчик, и сын с матерью не простили режиссеру, что он бросил их одних в Москве, даже не предупредив, что собирается остаться за границей, и им пришлось самостоятельно хлопотать о выезде в США, в чем им отказывали несколько лет. Дмитрий стыдился этой истории и поэтому делал вид, что сохраняет хорошие отношения с сыном.

Однако впоследствии, похоже, отношения несколько улучшились, и в прошлом году на праздновании Дня Благодарения Дмитрий заткнул всем рот, показав фотографию, где он стоял рядом с необычно красивым молодым человеком — этакий молодой казак с шелковистыми черными волосами и горящими темными глазами.

— Вот, — сказал Дмитрий, — что, разве я не прав? Ничего, через год убедитесь сами. Я точно знаю, что он приедет. По крайней мере он полностью простил меня… — Частичное признание Дмитрием истины также являлось доказательством того, что ситуация изменилась.

После того как в течение многих лет Ники была наслышана об Алексее Иванове, ей ужасно хотелось увидеть его. Разумеется, все эти разговоры о том, чтобы их «спарить», вызывали у нее смущение и неловкость, да и вообще были нелепыми. Ей просто было интересно, так же, как и Хелен, и Лаци, и всем остальным. Хотя она не могла мысленно не согласиться с тем, что молодой человек действительно необыкновенно хорош собой…

Но когда Ники заговаривала о том, чтобы отказаться от своей поездки, Хелен убеждала ее, чтобы она не совершала подобной ошибки.

— Неизвестно, чем это все кончится, Ники, но тебе открыли дверь. Не надо ее захлопывать.

За два дня до праздника она отправилась в Калифорнию. Выходя из здания аэровокзала, она оглядывала толпу встречающих, среди которых пыталась найти женщину, похожую, по ее представлениям, на Пеппер Хайленд, но вместо нее увидела шофера с плакатиком «Николетта». Он взял ее чемоданчик и проводил к стоянке, где их ожидал серебристый «бентли» с откидывающимся верхом.

Она села рядом с шофером и попыталась завести с ним разговор. Однако шофер, еще совсем молодой человек, очень эффектный в черном форменном костюме, по всей вероятности, говорил только по-испански. Так что Ники стала рассматривать открывшийся перед нею пейзаж, очень сильно отличающийся от привычного ей — пальмы, невысокие дома, широкие бульвары, холмистая гряда на горизонте и наконец огромные красивые дома на улицах Беверли-Хиллз.

Машина свернула в один из проездов и остановилась у большого дома в стиле гасиенды с отштукатуренными стенами, арками и красной черепичной крышей. Глядя на этот приятный, совершенно не чопорный с виду дом, Ники подумала, что, возможно, и поладит с Пеппер Хайленд, Дверь отворила горничная и приветливо улыбнулась Ники.

— Мисс Хайленд ожидает вас у бассейна, — сказала она, ведя Ники по широкому коридору, из окон которого был виден большой сад, прилегающий к задней части дома.

Пока они проходили по коридору, 'Ники успела бросить взгляд на комнаты по обеим сторонам коридора, с прекрасной дорогой мебелью, великолепными картинами и прочими произведениями искусства. Затем они прошли через стеклянную дверь в закрытый дворик, выложенный плитками, в центре которого находился огромный бассейн. Горничная указала ей на шезлонги, расположенные на другой, стороне бассейна. На одном из них, прикрыв глаза от солнца, лежала Пеппер Хайленд в одних малюсеньких купальных трусиках.

Ники стояла в нерешительности, не зная, можно ли беспокоить хозяйку, отдыхающую там в полуголом виде. Но ведь горничная сказала, что та ждет ее. Ники обошла бассейн.

— Миссис Хайленд? Пеппер открыла глаза и, глядя на девушку, прикрыла их рукой.

— Николетта?

— Меня все зовут Ники…

— А меня Пеппер. — Она села и протянула руку. Ники пожала ее и села на шезлонг, стоящий рядом. Пеппер взяла со стоящего рядом столика темные очки и надела их.

— Ты просто потрясно красива, можешь мне поверить. Ники не знала, что на это ответить. Пеппер, безусловно, была очень привлекательной, однако если бы Ники ответила подобным же комплиментом, то это прозвучало бы фальшиво. В течение нескольких неловких минут они просто разглядывали друг друга.

— Так… — протянула Пеппер. — Значит, ты все-таки приехала. Я очень рада.

Ники не знала, что выбрать из обычного набора тем ничего не значащей светской беседы — красоту дома и бассейна, погоду, подробности полета, но все же решила сказать о том, что в данный момент ее больше всего занимало.

— Почему ты рада? — спросила она. — Неужели для тебя это имеет какое-то значение?

— Ага, — произнесла Пеппер, с веселым одобрением глядя на Ники Дерзкая сестричка, а? Карты на стол и давай играть в открытую.

— А что еще нам остается делать? Ходить вокруг да около, делая вид, что у нас нормальные семейные отношения?

— Да, это было бы глупо, согласна, — подтвердила Пеппер. — Ну что ж, объясню. Почему я решила с тобой связаться? Во-первых, потому что я безумно любопытна. Понимаешь, Ники, существование твоей матери и твое не было секретом. Такой человек, как мой отец… — Пеппер вдруг остановилась, затем поправилась:

— Я хочу сказать, наш отец… Ну, короче говоря, он всегда сам все решал и никогда не терпел никакого вмешательства. Он сам определял правила игры для себя и имел возможность платить за то, чтобы все делалось, как он желает. Поэтому он не очень-то тщательно скрывал ваше существование — лишь бы оно не стало «официальным», чтобы нигде не было зафиксировано на бумаге или в документах. Но разговоры были всегда, а поскольку я тебя никогда не видела, то мне ужасно хотелось посмотреть, какая ты…

Ники почувствовала, что начинает злиться. Ей совершенно не импонировала мысль о том, что ее пригласили, лишь повинуясь какому-то капризу — для того, чтобы разглядывать под микроскопом. Однако она сдержалась. Она сама напросилась на это, требуя, чтобы с ней говорили откровенно.

Теперь Пеппер спустила ноги на землю и повернулась лицом к Ники.

— Но это еще не все. Мне всегда казалось, что с тобой поступили не очень-то справедливо — держа на расстоянии от семьи. В сущности, единственное различие между мной и тобой в плане семейных отношений — это то, что моя мать оказалась потверже характером. Может быть, она и спала с X. Д. прежде, чем он надел ей кольцо, но лишь для того, чтобы заманить его в ловушку, а уж потом она вцепилась в него, пока не получила всею, что хотела. — Она положила руки Ники на колени. — Понимаешь, детка? Твоя мамочка отдалась ему по своему желанию и его просьбе, и он бросил ее в конце концов — с тобой вместе. Но теперь его нет… И я решила, что, возможно, пришло время и тебе вступить в этот клуб.

Ники опять внимательно посмотрела на Пеппер Хайленд. Было очевидно, что они совершенно разные люди, но вряд ли различие между ними стало бы больше или меньше, если бы они росли вместе как родные сестры.

Пеппер чуть улыбнулась, как бы догадываясь, о чем думает Ники.

— Ну, а теперь иди и устраивайся. А потом я тебе покажу здешние достопримечательности. Ладно, малышка?

— Хорошо, — сказала Ники, — все прекрасно. Кроме, пожалуй, одного…

— Догадываюсь, — сказала Пеппер. — Ты не хочешь, чтобы я называла тебя малышкой.

Ники не могла не улыбнуться.

Горничная, которая все время маячила где-то у дома, отвела Ники в комнату для гостей, огромную, меблированную как для испанской принцессы. В центре стояла большая старинная кованая кровать под балдахином, вся в прихотливых завитушках. Рядом с ней большой, украшенный купидонами шкаф и обитое шелком кресло. На окнах и на кровати висели легкие шторы из тонкого кружева. Через приоткрытую дверь Ники было видно отделанную зеленым мрамором ванную. Она еще никогда в жизни не спала в столь роскошной комнате.

Ее чемоданчик стоял у стены, но когда она подняла его, чтобы разобрать вещи, то обнаружила, что он пуст. Все ее вещи были развешаны в шкафу, разложены по полочкам в комоде и в ванной.

«Так вот что значит быть богатой, — подумала она. — Ничего безобразного, никакой физической работы, жизнь в окружении красоты». Она почувствовала приступ злости по отношению к Хайленду, который не дал ей возможности жить так же…

Но возникшая тут же мысль свела на нет эту мгновенную вспышку гнева. А захотела бы она поменяться местами с Пеппер Хайленд? Стать ленивой и избалованной, не иметь никакой цели в жизни? Нет, Ники нравилось быть самой собой. И какой толк кого-то ненавидеть? Тем более сейчас, когда уже сделаны первые шаги к примирению.

Даже если они с Пеппер никогда не станут близкими людьми, подумала Ники, это вовсе не означает, что у них вообще не окажется ничего общего.

Они вдвоем отправились кататься в открытом «бентли». Пеппер в модном ярко-оранжевом костюме из парашютного шелка сидела за рулем. Проезжая по Беверли-Хиллз, Пеппер показывала ей дома бывших и нынешних кинозвезд, затем они направились на Родео Драйв, чтобы сделать кое-какие покупки.

Поскольку Пеппер была с Ники весьма откровенна относительно себя и своих целей, той было с ней достаточно легко и просто. Проезжая по холмам Беверли, Пеппер призналась ей, что и она и Бейб не очень-то жалуют Дьюка, и оба обижены на то, что в своем завещании X. Д. оказался гораздо более щедрым по отношению к их единокровному брату.

— Господи, да кому я жалуюсь! — вдруг перебила себя Пеппер, улыбнувшись Ники. — Ведь ты же вообще ничего не получила, насколько мне известно.

Вначале Ники захотелось сменить тему. Учитывая ее собственное положение, ей казалось, что жалобы Пеппер были весьма бестактны и неоправданны. Однако она напомнила себе, что одной из причин ее приезда сюда было желание как можно больше узнать об этой семье.

— Я и не надеялась что-нибудь получить по завещанию. Того, что я имею сейчас, мне вполне хватает. Я только надеюсь, что эта поддержка не прекратится.

— Так, значит, ты что-то получаешь?..

Ники объяснила ей условия своего содержания через посредство «Хайленд Тобакко» на обучение и жизненно необходимые расходы.

Пеппер выслушала ее и задумалась.

Ники почувствовала, как ее одолевают сомнения. Может, не надо было рассказывать Пеппер все подробности о тех выплатах, которые она получает. Может быть, она вообще зря приехала?

Но затем они отправились по магазинам, и, перемещаясь из одного дорогого магазина в другой, Ники восхищалась щедростью Пеппер. Хоть она и возражала, ей накупили и дорогих блузок, и платьев, и поясов, и много других модных аксессуаров. И, если честно, то Ники очень нравилось приобретать новые платья и прочие вещи, очень модные и красивые, которые она бы никогда не купила сама. Покидая один из магазинов в замшевой юбке и ковбойской рубашке с бахромой, она почувствовала, что как бы вышла и из самой себя тоже, что в ней появилась какая-то уверенность в себе, присущая Пеппер. Неужели она бы себя все время так чувствовала, если бы воспитывалась в богатстве, как Пеппер?

Когда они вернулись домой, Пеппер сказала Ники, что сейчас они немного отдохнут, а потом отправятся куда-нибудь поужинать.

— Можно мне поплавать в бассейне? — спросила Ники.

— Ну разумеется, чувствуй себя как дома.

Ники пошла в свою комнату, надела свой обычный купальник и вышла на улицу. Пеппер удалилась к себе, в саду никого не было Ники немного поплавала, затем стала прыгать с трамплина. Она все это время продолжала заниматься спортом, хотя и наотрез отказалась от предложения тренера стать членом команды колледжа. Просто старалась не терять формы.

Она прыгала минут двадцать и только-только вынырнула на поверхность после прекрасно сделанного прыжка на полтора оборота, как услышала, что кто-то ей аплодирует. Подняв голову, Ники увидела очень хорошенькую молодую светловолосую женщину, прислонившуюся к одной из колонн, поддерживающих портик — Отличный прыжок, сказала блондинка, подходя поближе к бассейну. На ней было легкое белое платье с драпировкой на груди. — Ты, наверное, Ники, пропавшая родственница, о которой мне говорила Пеппер. Меня зовут Терри Дайер…

Ники протерла глаза, чтобы хорошенько разглядеть женщину. Она не часто ходила в кино, но тем не менее вспомнила, что видела эту блондинку в главных ролях в двух или трех довольно известных за последние несколько лет фильмах.

— Здравствуйте, — сказала Ники.

— На тебя так приятно смотреть, Ники. Прыгни еще раз.

— Я уже собиралась вылезать. Пеппер намерена идти куда-то ужинать.

— Не беспокойся. Я тоже иду с вами. Ну давай! Только один разок!

Ники послушалась и получила от Терри Дайер еще один комплимент по поводу своего мастерства. Вытирая полотенцем волосы, Ники спросила:

— А откуда вы знаете Пеппер?

— Мы встретились на одной из вечеринок. Здесь в городе их всегда масса, и мы с Пеппер часто на них ходим, поэтому мы просто не могли не встретиться. — Ники понимающе кивнула. Затем Терри добавила:

— А потом мы выяснили, что у нас чуть ли не с полдесятка общих мужиков. Так что мы почувствовали себя сестрами по духу.

— Эй, что это ты ей здесь рассказываешь? — раздался голос Пеппер.

Ники повернулась и увидела, что та направляется к ним. Она переоделась в платье из светло-зеленого шифона, развевающегося при каждом ее шаге. Ники с удивлением посмотрела на нее. Ей показалось, что в голосе Пеппер прозвучали резкие недовольные нотки.

— Ничего плохого, киска, — сказала Терри. — Только то, что у нас было несколько общих мужиков…

— Ладно, кончай! — сказала Пеппер чуть смягчившимся голосом. — Она еще совсем девчонка — и я должна присматривать за ней.

— Хорошо, хорошо, — сказала Терри, чуть отступая назад.

— Ники, иди одевайся. Надень что-нибудь из новых вещей.

Ей не надо было говорить, чтобы она надела что-либо из того, что накупила ей Пеппер. Просто в ее старом гардеробе не было платьев под стать тем туалетам, в которые были облачены эти две женщины.

Входя в дом, Ники на мгновение оглянулась. Она увидела, что Пеппер и Терри стоят рядышком и оживленно о чем-то беседуют; ей даже показалось, что они о чем-то спорят. Но все же пики не понимала, чем Терри могла так рассердить Пеппер.

Ники не обратила внимание на название ресторана, но явно это был один из самых известных в Лос-Анджелесе, поскольку у входа стояла довольно большая очередь, мимо которой они быстро прошли. А когда метрдотель провел их в зал, Ники пришлось остановиться, чтобы разглядеть множество знаменитостей, сидевших за столиками. Карол Бурнетт… Уоррен Битти с Джеком Николсоном… Джимми Стюарт… Дин Мартин… Джейн Фонда… Не меньше ее поразило и то, что так много людей знакомы с Пеппер и Терри: им приветственно махали или же просто обменивались парой слов. Да, это семья совсем другого рода, подумала Ники, здесь всех связывают богатство и известность. И ей было очень приятно войти в эту семью. Ники нравилось, что она здесь сегодня одна из них. Ей нравилось уверенно чувствовать себя в этом нарядном пестром шелковом платье с открытой спиной, которое ей подарила Пеппер… Нравилось, что на нее смотрят эти известные люди и пытаются догадаться, кто она такая и как попала в их мир.

Когда официант подошел узнать, что они будут пить, Ники хотела было отказаться, но Пеппер заказала бутылку шампанского.

— Нам необходимо отпраздновать наше воссоединение, — сказала она.

Если не считать одного-двух глотков вина на праздничных обедах у Хелен, Ники совершенно не пробовала алкоголя. Но шампанское она выпила, когда Пеппер предложила тост: «За мою сестренку и за все самое лучшее!» Вкус этого шипучего вина показался ей приятным и освежающим. Ники не считала, сколько она выпила бокалов, и стала уже чувствовать небольшое головокружение, когда осознала, что вино не такое уж легкое. Она тут же отказалась от еще одного бокала.

Во время ужина у нее все время было чувство, что она не сидит плотно на стуле, а парит где-то в воздухе, наблюдая за известными людьми вокруг себя; казалось, они тоже смотрят на нее и улыбаются ей в ответ. Она что-то отвечала на вопросы Пеппер и Терри, но не помнила ни слова из того, что им говорила. Правда, она не могла не почувствовать, что еда не шла ни в какое сравнение с тем, что готовила Хелен. Она еще очень много смеялась — фактически все время хихикала, а когда Уоррен Битти поймал на себе ее взгляд, то подмигнул ей и по дороге к выходу остановился у их столика, чтобы познакомиться. Остальное просто-все смешалось, до тех пор пока они не оказались в доме Пеппер.

Хотя голова у нее немного прояснилась, она дошла до своей комнаты, опираясь на руку Пеппер, и опять начала хихикать, когда вспомнила, как знакомилась с Уорреном Битти.

— По-моему, я ему представилась «Липучая Сосучка»?

— Нет, малышка, во всяком случае у тебя получилось «Пучая Сучка», — сказала Пеппер, укладывая Ники в постель. — Но не думаю, что этим ты отпугнула Уоррена. Он стремится трахнуть каждую красивую девчонку, которая попадается на его пути, а сейчас у него как раз небольшой простой, так что он наверняка будет сюда звонить и начнет прямо завтра. Сказать мне своей прислуге, чтобы они ему передали, что ты уехала в свой родной город Тимбукту или, может, ты хочешь переспать с Уорреном?

— Почему это я должна хотеть с ним переспать? Пеппер положила голову на ладонь и задумчиво взглянула на Ники.

— Нет, только подумать… — сказала она.

— Что подумать?

— Ты ведь девственница, правда?

— Ну конечно.

— И сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Превосходно, — сказала Пеппер, затем, помедлив, добавила:

— Ну хорошо, разденься сама. Спокойной ночи, Ники. Прежде чем та вышла из комнаты, Ники окликнула ее:

— Пеппер…

Пеппер остановилась и оглянулась на нее.

— Спасибо, — сказала Ники. — Я получила большое удовольствие.

Пеппер улыбнулась.

Это я получила большое удовольствие. — Она помолчала, прислонившись к двери. — Знаешь, я не была уверена, что ты мне сможешь понравиться, но ты в порядке. Счастливых сновидений. — Она вышла, закрыв за собой дверь.

Несколько минут Ники вспоминала все то хорошее, что произошло с ней сегодня, но вскоре полностью отключилась.

Она чувствовала руки на всем теле как будто тысячи рук лапали се, и она видела эти руки, хватавшие ее ногу, когда опускала голову. Затем она поняла, что смотрит не на свое тело, что эта нога принадлежит другой женщине… И тогда она поняла, что это Элл. И там не было тысячи рук, а всего одна рука, и эта рука скользила по телу ее матери, стягивая с нее какую-то ткань — одеяло или, возможно, платье, а под ним мама была синевато-белая, как алебастровая статуя. Мертвая. Но вдруг она застонала от боли, и человек, чья рука стягивала с нее одежду, нагнулся к ней, чтобы прикрыть ее рот, и когда он наклонил к ней голову, он что-то шепнул ей на ухо, и тогда Ники увидела лицо этого человека — это был X. Д. Хайленд. В этот момент он неожиданно обернулся и увидел свидетеля своего преступления. Лицо его потемнело. Он был готов совершить еще одно убийство…

Вздрогнув, Ники проснулась. Тело ее было покрыто холодной испариной. Голубоватые фонари у бассейна отбрасывали странные тени в этой незнакомой комнате. Она не сразу вспомнила, где находится.

Она лежала, пытаясь успокоиться, ожидая, когда перестанет так сильно колотиться сердце, но тут она услышала какой-то звук, он раздался где-то совсем рядом — как будто простонала женщина, а затем короткий вскрик…

Может, Пеппер тоже мучают кошмары? А может быть, подумала Ники, снова засыпая, это просто любовные игры бродячих котов?

Глава 13

Проснувшись на следующее утро и увидев яркое солнце, Ники выглянула из окна и, увидев бассейн, почувствовала необходимость поплавать и окончательно избавиться от остатков хмеля после вчерашнего вечера. Кроме того плавание поможет забыть и ночной кошмар. Она надела купальник и выскочила через стеклянную дверь, чтобы сразу нырнуть в прохладную воду.

Она уже примерно полчаса прыгала в воду, когда заметила, как из боковой двери появилась Терри Дайер. Халат на актрисе распахнулся, поскольку был незастегнут и незавязан, и Ники увидела, что под ним ничего не было. Приглаживая волосы и растирая шею, та неуверенной походкой прошла к одному из стульев, стоящих во дворике, и плюхнулась на него. Ники подумала, что Терри, очевидно, так напилась, что Пеппер не позволила ей ехать домой одной.

— 0-о-о-х, — пробормотала Терри, — от тебя такой шум, как от океанского лайнера. И как ты выносишь его?

— Я не так много шампанского выпила, как вы.

— Шампанское еще не все, малышка.

Ники вылезла из бассейна и стала вытираться.

— А Пеппер еще спит? Терри кивнула.

— Она совершенно обессилена. Она проспит еще несколько часов. Если хочешь посмотреть город, то лучше ее не жди. Я бы поездила с тобой, но мне необходимо днем встретиться со своим агентом…

Ники оставила Терри под лучами целебного солнышка, а сама пошла принять душ и одеться. Если Пеппер собирается спать полдня, то Ники не желает попусту тратить время.

Когда она вышла из комнаты, то одна из горничных сообщила ей, что завтрак готов. Она провела Ники в солнечную комнату, окна которой выходили на бассейн; там на боковых столиках стояли тарелки со свежими фруктами, различными сортами сыра, кувшинами с соком, холодными закусками и копченой рыбой. В центре стоял круглый мраморный стол, сервированный на одну персону — прекрасный фарфор, серебро, хрусталь. Горничная спросила, будет ли она есть хлопья с молоком или же закажет что-нибудь горячее.

— Нет, нет, спасибо, — сказала Ники. При виде такого изобилия еды она почувствовала, что аппетит у нее не только не разыгрался, но, наоборот, исчезает. Она съела кусочек дыни, а официант-мужчина, которого она еще здесь не видела, подал ей кофе.

Когда она кончила завтракать, в комнату вошел шофер, встречавший ее накануне.

— Мисс Хайленд приказала отвезти вас куда пожелаете.

Он говорил по-английски с сильным акцентом, но вполне сносно, во всяком случае лучше, чем показалось Ники накануне.

— Спасибо, — сказала она. — Я поезжу по городу сама.

— Простите, синьорита, но это сложно. В Лос-Анджелесе без машины нельзя.

— Ну ладно, — уступила она. Кроме того, она подумала, что будет неплохо, если с ней окажется человек, знающий город, который сможет предложить ей маршрут поинтереснее.

Шофер представился как Панчо, а затем спросил, хочет ли она ехать в открытом автомобиле, как вчера, или закрытом лимузине, а может быть, «феррари»?

Ники лишь засмеялась, услышав о таком богатом выборе.

— Я люблю солнышко, Панчо. Пусть это будет вчерашняя машина…

Пока она ехала в открытом «бентли» в сторону города, Ники объяснила шоферу, что в Лос-Анджелесе впервые, ничего о нем не знает и хочет, чтобы он показал ей город, как показал бы его собственной сестре. Он провез ее мимо нескольких съемочных площадок — и новых, и старых, через территорию университета Лос-Анджелеса, затем к карьерам Ла Бриа, где были найдены останки динозавров, затем вдоль побережья в сторону Малибу, мимо домов кинозвезд.

Наконец, когда дело уже двигалось к обеду, шофер предложил отвезти ее в «Венецию».

— Там любят бывать молодые люди вроде вас… Там много художников, много магазинчиков, но они не такие дорогие, как в Беверли-Хиллз.

— Прекрасно, поедем, — согласилась Ники. Когда они свернули в сторону от моря, Панчо позволил себе немного разговориться. Он рассказал ей, что вырос в страшной бедности в мексиканской деревушке, несколько лет тому назад нелегально пересек границу и оказался в Калифорнии, рассказал, как попал на работу к Пеппер:

— Тогда я работал судомойкой, но услышал от одной девушки о мисс Пеппер, что она хорошо платит и что любит, когда у нее работают молодые и красивые. Я и пошел. Она и правда хорошо платит, и работа не трудная. И я не возражаю против некоторых дополнительных обязанностей, когда ей этого надо…

— Дополнительных обязанностей? — спросила Ники. — О чем вы?

Пока «бентли» мчался по шоссе, шофер довольно свободно разговаривал с ней, даже рассказал Ники о том, что живет здесь нелегально. Но тут он немного притормозил и внимательно посмотрел на нее. Вместо ответа он вдруг спросил:

— Мисс Пеппер называет вас сестрой. Но вы так непохожи… Невозможно поверить.

— У нас разные матери, и выросли мы отдельно. Вчера я впервые познакомилась с Пеппер.

— Она хорошая женщина, — сказал Панчо. Я рад, что работаю на нее. — Затем он включил радио. — Вы какую музыку любите?

— Все равно, — рассеянно ответила Ники. Она почувствовала, что здесь что-то не так. Панчо не хотел больше разговаривать с ней на тему о работе. Это было совершенно очевидно. Но почему? И что это за «дополнительные обязанности», которые Пеппер просит его выполнять?

Когда они приехали в «Венецию», Ники сразу же поняла, что побродить здесь будет интересно. Стало ясно, почему это место было названо так же, как прославленный итальянский город: множество каналов с переброшенными через них легкими мостиками пересекали центр городка. Вдоль побережья стояли старинного вида дома с лепниной и арками.

Она не стала возражать, когда Панчо припарковал машину неподалеку от набережной и предложил ей прогуляться одной.

— Я заеду за вами прямо сюда часика через два…

Ники показалось, что у Панчо были еще какие-то свои дела. Она согласилась, и они договорились встретиться на этом же месте через три часа. Обрадованная тем, что может немного пройтись и размять ноги, Ники прогулялась вдоль пляжа, где множество молодых и красивых юношей и девушек играли и волейбол, работали на тренажерах или просто загорали. Прошлась по набережной, где раскатывала на скейт-бортах молодежь в бикини и плавках, и сидели лицом к морю художники-акварелисты. Потом остановилась у небольшого киоска, чтобы купить несколько открыток для Хелен, Лаци, Герти и Блейк. Там же она выбрала несколько сувениров: для Хелен — большую ракушку, разрисованную светящимися красками, такими же не правдоподобными, как и сама Калифорния, а для Блейк футболку с надписью «Жизнь — это пляж».

Прогуливаясь по аллее, она вдруг обратила внимание на огромную черно-белую эффектную фотографию в витрине какого-то выставочного зала. На фотографии был изображен мужчина в черной форме эсэсовца, нежно прижимающий к себе очаровательную маленькую девочку и наблюдающий за тем, как группа немецких солдат помогает погрузиться в машину семье с ребятишками. Надпись под фотографией гласила: «Берлин, 1937». Ники сразу же вошла в этот зал.

Стены небольшого выставочного зала были увешаны в основном черно-белыми фотографиями — такими же драматическими, как и тот период, который был запечатлен на них. Они рассказывали о стране, шагающей от поражения к агрессии — в дыму фабричных труб, под свастикой, печать которой лежала на точеных лицах молодых мужчин и женщин «арийского» происхождения. Ники почувствовала, как участился ее пульс, когда она увидела сначала одну, потом еще одну фотографию Олимпиады 1936 года, дискобол с напрягшимися мускулами, бегун в последнем рывке перед финишем. Когда она подошла к фотографиям пловцов, то почувствовала, как по всему телу пробежали мурашки, хотя было совсем не холодно.

Прямо перед ней было изображение женщины, готовой к прыжку, в тот момент, когда она уже поймала рановесие и, казалось, вот-вот взметнется в воздух. Лицо прыгуньи было тем же, что и на фотографии, хранившейся у Ники. Это была ее бабушка Моника Веро.

С сильно бьющимся сердцем Ники обратилась к молодому человеку в джинсах — смотрителю зала — с просьбой дать ей некоторую информацию о фотографиях.

— Они вам понравились? спросил он. Их сделал один из наших местных фотографов.

— Как его зовут? — торопливо спросила Ники. Молодой человек кивнул в сторону стены, на которой висела дощечка с именем фотографа.

Ники не спускала глаз с восьми букв: «САНДЕМАН». Ей показалось, что время остановилось.

— Скажите, а его полное имя не Ральф Сандеман? — спросила она дрожащим голосом.

— Да. Он сделал эти фотографии, когда был еще совсем молодым человеком и ему поручили освещать Олимпийские игры…

Ники не помнила, как покинула выставку. Она пришла в себя уже на пляже, где, глядя невидящим взором в океан, пыталась понять, что же произошло. История ее бабушки и эта выцветшая фотография — все это было как бы из другого мира, какая-то сказка, только без традиционного счастливого конца. Она никогда в жизни не видела ни бабушки Моники, ни того человека, который любил ее, а потом бросил. Для Ники вся эта история была каким-то далеким нереальным прошлым, как будто главой недочитанной книги. И Ники была готова захлопнуть эту книгу, так и не прочитав до конца. Чего она добьется, если станет сейчас разыскивать этого Ральфа Сандемана? Она почувствовала, что не вынесет, если он отвернется от нее, откажется так же, как X. Д. Хайленд. А на что иное могла она рассчитывать? Именно он — этот неизвестный ей дедушка — и начал тот тяжелый путь отказов и непризнаний, который повторился в трагической судьбе ее матери. Он достаточно ясно продемонстрировал свои намерения, бросив Монику Веро почти сорок лет тому назад.

Но все же она была здесь… Возможно, до его дома всего несколько минут ходьбы. Ведь она приехала сюда, напомнила себе Ники, потому что Хелен велела ей узнать о себе как можно больше. И дело не только в ее настоятельном совете. Даже сам факт, что она была здесь и увидела эту фотографию, казался знамением судьбы…

Она встала и направилась обратно в выставочный зал. Когда она вернулась, молодой человек с удивлением посмотрел на нее.

— С вами все в порядке? Вы так быстро выскочили отсюда…

— Мне нужен адрес человека, сделавшего эти снимки. Он некоторое время изучал ее, затем прошел в небольшую комнату в углу и вышел оттуда с листочком бумаги, Следуя указаниям смотрителя галереи, Ники вышла на улицу, идущую вдоль, канала. Сверившись с записанным на бумажке адресом, она остановилась у небольшого каркасного дома деревенского типа в ряду таких же домиков, расположенном на крохотном участке земли. Кусты вдоль забора были аккуратно подстрижены, а на небольшой лужайке перед домом росли полевые цветы.

Она прошла в ворота и позвонила в дверь. Никто не ответил. Может быть, после всех ее переживаний выяснится, что его просто нет дома, в панике подумала она. Она постучала, затем прошла к задней двери и постучала еще раз. Послышался какой-то звук, потом ворчливый голос, в котором слышалось легкое раздражение. Это был старческий голос, как ей показалось.

— Подождите немного, сейчас открою.

Дверь открыл человек среднего роста, лет около семидесяти, с густыми, седыми, почти по-солдатски подстриженными волосами. На нем были шорты цвета хаки и белая рубашка с короткими рукавами. Ники стояла, уставившись на него, чувствуя, что не может произнести ни слова.

Он приветливо улыбнулся, и она наконец-то проговорила:

— Ведь вы Ральф Сандеман?

— Признаюсь, это так, — ответил он. — Но хочу вас предупредить, я не подписываюсь ни на какие журналы, и если вы пришли спасти мою душу, то вам лучше не тратить понапрасну свое время.

— Я… я ничего не продаю, — сказала она дрожащим голосом. — Я… мне кажется… то есть меня зовут Ники Сандеман…

Она ожидала, что он сразу догадается, кто она, но он лишь посмотрел на нее с подозрительностью.

— Сандеман? — переспросил он. — Девушка, у меня есть только сестра в Балтиморе, и ее двое детей…

— Николетта Сандеман, — сказала она. Моника Веро была моей бабушкой.

— О Господи! — прошептал он, и лицо его стало меняться прямо на ее глазах. Как будто на какое-то мгновение он сбросил свои годы, и Ники могла себе представить того молодого человека, каким он был когда-то.

Он смотрел на нее, и в его глазах блеснула радость. В эту секунду она поняла, что он не откажется от нее.

— Проходи, — сказал он чуть охрипшим от волнения голосом.

Когда он вел ее в небольшую гостиную, всю заставленную и увешенную сувенирами — множеством фотографий, оружием прошлых войн, коллекцией медалей и знаков отличия — Ники заметила, что он сильно хромает, как будто одна нога у него была намного короче другой.

Очевидно, для того, чтобы как-то прийти в себя, он предложил Ники кофе и минут десять провел один на кухне, готовя его. Наконец он принес Ники чашку дымящегося горьковатого кофе с молоком и еще одну — для себя.

— «Сандеман», — проговорил он, не спуская с нее глаз. — Значит, тебе дали мою фамилию… — В его голосе звучало одновременно и удивление, и растерянность.

— Вашим ребенком была моя мама. Она взяла это имя, когда приехала в Америку. Оно так и осталось у нее… Она ведь так и не вышла замуж.

Казалось, его растерянность еще больше возросла. Он покачал головой, затем встал и прошелся по комнате. Неожиданно до Ники дошла та часть всей этой истории, о которой ей никогда не рассказывали: возможно, ее не знала и сама мама.

— Но разве вы не знали, — спросила Ники, — что Моника родила от вас ребенка? — Это был не столько вопрос, сколько крик души — лишь бы он не стал отказываться и все отрицать!

— Конечно, не знал! — ответил Ральф Сандеман. — Я любил твою бабушку, Ники! Господи, как я ее любил! Она была такой красивой, такой грациозной, полной жизни… — Он встал у окна, как будто где-то там, вдали, мог увидеть свое прошлое.

— Она погибла во время войны, — резко сказала Ники, желая, чтобы он почувствовал свою ответственность. Затем продолжила свой печальный рассказ о большой любви Моники: историю ее позора, ее уединенной жизни в маленькой французской деревушке, ее отчаянной смелости, в конце концов приведшей ее в руки гестапо. И хотя все произошло давным-давно, Ники рассказывала с большим чувством, потому что этот рассказ жил и передавался из поколения в поколение.

Когда она закончила, Ральф Сандеман плакал, не стесняясь своих слез, и они текли по его изборожденному морщинами лицу. Ники поверила тому, что он действительно любил Моют нику, однако эта мысль не приносила ей удовлетворения. Какой смысл во всей этой любви, если от нее остались только боль и страдания?

Наконец Ральф Сандеман подошел к своему стулу и сел. Затем медленным прерывающимся голосом он начал рассказ о своей жизни:

— Мы были так влюблены и так молоды… Мы даже представить не могли, что с нами может что-нибудь произойти. Мы жили так, как будто перед нами было лишь самое лучезарное будущее, не думали о плохом. Я решил, что для меня будет очень интересно сделать фоторепортаж о гражданской войне в Испании. Это действительно было интересно… пока меня не ранило. Я провел в госпитале почти год… первые два месяца без сознания. Когда начал выздоравливать, то не думал, что Моника еще помнит меня. Я и представления не имел, что она ждет ребенка, когда уезжал в Испанию. Мы провели с ней несколько волшебных недель, но я считал, что она уже к тому времени вернулась во Францию и вышла замуж. Наверное, я мог бы получить пенсию по инвалидности и отправиться искать ее, но мне пришлось воевать. Тот ужас, который творился в мире, казался более реальным и более важным, чем то короткое счастье, которое было у нас. И я должен был доказать себе, что я не трус. Я воевал на Тихом океане и опять был ранен. — Он показал на искалеченную ногу. Меня сразу же отправили в Штаты в госпиталь. А потом все, что было в прошлом, стало таким нереальным, таким далеким. Я работал на студиях, делал снимки для рекламы — ничего общего с настоящим фотоискусством… — Он помолчал, разглядывая лицо Ники, как бы ища в нем сходство. — Как ты нашла меня столько лет спустя? — спросил он.

— Я приехала навестить родственницу здесь, в Калифорнии. Пошла прогуляться и увидела ваши фотографии в выставочном зале здесь, в «Венеции». Там я и…

Его лицо просияло.

— Я очень рад, что ты побывала на этой выставке, — сказал он несколько смущенно. — Там мои самые лучшие работы. И самая лучшая фотография твоей бабушки. Она напоминает мне, что когда-то я был совсем неплохим фотографом. Это особенно важно в последнее время, а то — сплошная реклама: кубики льда в водке и все прочее в таком же духе. Я так никогда и не женился, — добавил он гордо, как будто Ники это должно было обрадовать.

Он опять помолчал, затем опустил взгляд на свои сложенные руки, явно подбирая слова для следующего вопроса.

— Ты сказала, что приехала навестить родственницу, — тихо произнес он. — А твоя мама… Она тоже приехала? Потому что если да, то… Если она захочет… Если она сможет понять…

— Моя мама тоже умерла, — спокойно сказала Ники и увидела, как побледнело лицо Ральфа Сандемана. Она не хотела делать ему больно, но таковы уж были факты, и его доля ответственности ведь здесь тоже есть. — Ее убили, когда она была совсем молодой.

— Кто это сделал?

С минуту Ники размышляла, стоит ли говорить ему все то, о чем она подозревала. Это лишь причинит лишнюю боль. Ральф Сандеман казался ей порядочным человеком, и его разлука с Моникой Веро была вызвана не его жестокостью и коварством, а лишь безжалостной войной, искорежившей их судьбы.

— Его так и не нашли, — ответила она.

Ральф Сандеман медленно кивнул. Его губы шевелились, но Ники не могла расслышать слов. Затем он опустил голову и опять зарыдал сухими отрывистыми рыданиями — о своей дочери, которую никогда не видел и никогда теперь уж не увидит.

Наконец ему удалось справиться с собой, и он взглянул нанес.

— Тебе ведь пришлось несладко?

— Ничего, справилась, — ответила Ники. Меньше всего ей была нужна его жалость.

Он улыбнулся сквозь слезы.

— Ты такая же смелая… Она тоже была сильной… Моника была борцом. Расскажи мне побольше о себе, — попросил ее Ральф. — Где ты живешь? Где учишься?

Она рассказала ему, что учится в Бернарде в Нью-Йорке.

— Переведись сюда, — сказал он неожиданно. — Переведись в Лос-Анджелесский университет. Ведь ты же живешь одна. И я тоже. Это даст нам возможность поближе познакомиться.

— Неплохая мысль, — сказала Ники без всякого воодушевления.

Ральф почувствовал ее интонацию и вздохнул.

— Я понимаю, — сказал он. — Я не заслуживаю этого. Правда, Ники? У тебя моя фамилия, моя кровь, но где-то в прошлом все пошло наперекосяк… История — как скорый поезд: кто зазевался — попал под его колеса. Те мгновения счастья, любви, просто жизни, которую хотелось сохранить, дети, которых мы хотели иметь — все, все сметено. Но, Ники, клянусь тебе, я…

Она почувствовала, как трудно ему говорить от нахлынувших чувств. На этот раз она была искренне тронута. Она подошла к его стулу и встала перед ним на колени.

— Я очень рада, что смогла встретиться с тобой, рада узнать тебя, понять, что ты за человек. Но не думаю, что теперь можно что-нибудь изменить, Ральф…

Он посмотрел на нее и попытался улыбнуться.

— Для меня это уже изменило, Ники. Я надеюсь, что ты сможешь простить меня, что я смогу стать тебе… настоящим дедушкой.

— Мне нечего прощать, — сказала она. Она поверила ему, что он действительно не знал, что Моника Веро была беременна от него. Но когда он заговорил о более близких отношениях, она еще сильнее поняла, что они в сущности совершенно чужие друг другу люди, возможно, даже более чужие, чем она и Пеппер. Странно, что, идя сюда, она больше всего боялась, что он не примет или оттолкнет ее, а теперь не знала, хочет ли вообще впускать его в свою жизнь.

— Мне надо идти, — сказала она. — У меня здесь встреча. Он с достоинством принял ее неожиданный уход.

— Можно, я буду писать тебе в Бернард? — спросил он, провожая ее до двери.

— Ну конечно же. Может быть, нам удастся… — Она пожала плечами.

Он понял, что она хотела сказать.

— Может быть…

Когда он стоял, придерживая для нее дверь, она прочла в его глазах немую просьбу и, уступая этому невысказанному желанию, наклонилась и, прощаясь, поцеловала его.

Идя по дорожке, она опять оглянулась и увидела, что он стоит у окна своей гостиной, глядя ей вслед. Она не знала, вернется ли сюда когда-либо и что ей делать с этим неожиданно появившимся дедушкой, из легенды ставшим реальностью. Хотя Ники и была рада тому, что он действительно любил ее бабушку, но какое теперь это имело значение для Моники? Или для Элл, которая однажды рассказывала Ники, как долго и безнадежно искала его.

Все произошло слишком поздно.

Когда она вернулась домой, там вовсю шла подготовка к большому приему по случаю Дня Благодарения. В одном из уголков внутреннего дворика был устроен навес, подъезжали машины с едой из ресторанов, всюду расставляли букеты цветов.

В центре всего этого бедлама находилась Пеппер, отдающая бесчисленные распоряжения. Она не обратила внимания на задумчивость Ники, лишь объявила ей, что праздник начнется в восемь и она должна выглядеть как можно лучше.

Ники прошла в свою комнату, задернула шторы и стояла там в полумраке, стараясь осознать то, что произошло сегодня, думая о том, как бы все обернулось, если бы Ральф Сандеман не отправился в Испанию делать свои фоторепортажи, если бы он вернулся к Монике и узнал о дочери, которая у них родилась.

Несколько часов пролетели мгновенно, она услышала, как в комнату проникают звуки оркестра. Она выглянула в окно — гости уже начали собираться. Совершенно чужие ей люди, подумала она, совершенно чужие. Разве Пеппер была ей настоящей сестрой, разве можно считать родным человеком даже Ральфа? У нее мелькнула мысль о том, чтобы сбежать отсюда И, отправиться к Хелен.

Но ведь именно Хелен сказала, что ей надо быть здесь… Через несколько минут Ники спустилась в патио в белом воздушном шифоновом платье с плиссированной юбкой, купленном ей накануне Пеппер.

Пеппер заметила ее и подмигнула, продолжая разговаривать с высоким загорелым мужчиной, показавшимся Ники знакомым. Хотя она и не могла вспомнить его имени, но решила, что это киноактер, чье имя некогда связывали с одной из дочерей Линдона Джонсона.

Оказавшись одна, она согласилась потанцевать с красивым молодым человеком, который сообщил ей, что он актер и манекенщик. Он задал Ники множество вопросов, и тогда она поняла, что его интересует, каким образом она связана с Пеппер и представительницей какой ветви Хайлендов является. Когда она объявила:

— «Я просто бедная родственница», тот, извинившись, сказал, что пойдет что-нибудь выпить, но так и не вернулся.

Ей было не так уж весело, но она честно пыталась делать вид, что ужасно веселится, то схватив что-нибудь из расставленных на столе закусок, то с подноса официанта бокал шампанского, лавируя среди гостей и улыбаясь всем, кто обращался к ней. Она уже было подумывала о том, чтобы пойти к себе и укрыться там от суеты и шума, как вдруг услышала громкий всплеск, затем еще и еще. Это несколько гостей в полном облачении плавали в бассейне. Затем одна из женщин под одобрительные крики и аплодисменты сбросила с себя одежду, и вскоре бассейн был заполнен голыми людьми.

С Ники было довольно. Она стала оглядываться в поисках Пеппер, намереваясь пожелать ей «спокойной ночи», прежде чем пойдет спать, но так ее и не нашла. Она поднялась в дом и пошла вдоль коридора в сторону того крыла, где находилась спальня Пеппер. Приближаясь к ее комнате, Ники услышала голоса — там явно происходила какая-то бурная сцена, кто-то ссорился и кричал. Через секунду из комнаты выскочила Пеппер, настолько разъяренная, что даже не заметила стоявшую в коридоре Ники.

Уже было повернувшись, чтобы продолжать путь к себе, Ники услышала поток отборной ругани, звон разбиваемого стекла, а затем рыдания. Она заглянула в спальню Пеппер и увидела лежащую ничком на ее кровати Терри, молотящую кулаками по одеялу. Ники шагнула в комнату.

— Что-нибудь случилось? — спросила она, несколько смущаясь своего вмешательства, однако надеясь, что сможет чем-нибудь помочь, если Пеппер с Терри поцапались.

Терри села на кровати. Увидев Ники, она улыбнулась и похлопала по матрасу, приглашая ее сесть рядом.

Подойдя поближе, Ники почувствовала сильный запах алкоголя, исходивший от Терри.

— Из-за чего это вы повздорили с Пеппер? — спросила она.

— Ничего особенного. Пеппер действительно может вести себя как настоящая стерва, особенно когда с ней эта ее компания. — Терри с трудом произносила слова. И, внимательно присмотревшись, Ники заметила следы белого порошка возле се носа; она поняла, что актриса находится под действием не только алкоголя.

— Что это за компания? — спросила Ники.

— Да-а-а, — по-детски протянула Терри. — Ее Порочная Компания… Все эти типы, которых она не может позвать, когда здесь собираются приличные люди. Если хочешь знать, Пеппер всегда больше нравились всякие подонки и плебеи, хотя она и не признается в этом. Она совсем забыла о своих настоящих друзьях…

— Да нет, вам это только показалось, — сказала Ники, видя выражение искреннего страдания на лице Терри. — Ничего, завтра все уладится.

— Еще не знаю, хочу ли этого, — сказала Терри и обняла Ники. — Но это так славно, что ты пришла меня пожалеть. Пеппер сказала мне, что ты совсем особенная, — сказала она, с нежностью поглаживая руку Ники.

Ники улыбнулась.

— Ты тоже особенная. А теперь тебе, может быть, стоит немного отдохнуть?

Рука Терри скользнула вверх, погладила Ники по плечу, затем неожиданно схватила за грудь. Ники попыталась отодвинуться, осторожно убрать ее руку, чтобы та не обиделась. Терри, очевидно, так напилась, что уже не соображает, что делает, и лучше ее не смущать.

— Расслабься, — прошептала Терри, становясь все более настойчивой. — Просто расслабься, а Терри сделает так, чтобы тебе было хорошо. Я знаю, как это сделать, если мне не веришь, можешь спросить у своей старшей сестрички.

И в этот момент, к своему ужасу, Ники почувствовала на своих губах губы Терри, а ее язык проник ей в рот, руки же ее скользнули вниз, пытаясь задрать ей платье и проникнуть под трусики, нащупывая нежную розовую плоть.

Ники попыталась оттолкнуть ее от себя, но, трезвая или пьяная, Терри была сильнее, чем казалась, а попытки Ники вырваться только еще больше возбуждали ее.

— Я понравлюсь тебе, малышка, — шептала она, — вот увидишь…

Чувствуя, что ее вот-вот вырвет, Ники со всей силой оттолкнула Терри, заставив ее отлететь на край кровати.

— Эй, — заныла та, — ты чего это?

— Прости, — сказала Ники, — правда, прости, только я не… я не такая.

— Что значит «не такая»? — спросила Терри, с потемневшим и подурневшим от злости лицом. Ники покраснела от смущения.

— Я хочу сказать, я этим не занимаюсь… Глаза Терри сузились.

— И кто ты такая, чтобы отталкивать меня? — рявкнула она с искаженным от ярости лицом. — У тебя хватает наглости строить из себя важную особу и вести себя так, будто ты из порядочной семьи? Я все о тебе знаю, Ники, детка! Пеппер мне все рассказала — вот уж я посмеялась. Это твоя мать была настоящая шлюха, отдаваясь Хайленду за деньги! И почему это ты решила, что ты лучше нее? Почему, ты думаешь, Пеппер вытащила тебя сюда? Чтобы ты стала членом их семьи? — Терри разразилась громким грубым смехом. — Она мне все рассказала. Ей просто нужно вставить клизму своему братцу. Она думает, что он просто взовьется до потолка, когда узнает, что она с тобой подружилась. А ты что думала? Что она такая кисонька-лапонька и хочет тебя усестрить?

Ники выскочила из комнаты, и в ее ушах еще долго стояли мерзкие откровения Терри и ее жестокие, обидные слова. Стремясь убраться из этого дома как можно скорее, она быстро вбежала в свою комнату, сорвала с себя нарядное платье, надела что-то из своих старых вещей и запихнула в чемодан только то, что привезла с собой. Она вызвала по телефону такси и попросила машину остановиться у дальних ворот, радуясь тому, что не успела потратить свою месячную стипендию, что сможет сама оплатить такси, которое увезет ее отсюда.

Хотя Ники предупредила диспетчера, что вызов срочный, ей казалось, будто она ждет машину целую вечность. Дрожа от холода, хотя на ней был жакет, в темноте калифорнийской ноябрьской ночи, она надеялась, что никто из компании Пеппер не выйдет и не увидит ее здесь.

Когда машина наконец подъехала, она быстро забралась на заднее сиденье вместе со своим чемоданом и дорожной сумкой и велела таксисту ехать как можно быстрее.

Ники пришлось провести в аэропорту восемь часов, прежде чем ей удалось попасть на подходящий рейс, но она почти не почувствовала неудобств, так сильно ей хотелось оказаться подальше от Калифорнии. Всю ночь она думала о том, как ее обидели и обманули. Хайленды втоптали в грязь ее мать, а теперь вот Пеппер, сначала притворившись, будто Ники ей действительно небезразлична, заставила и ее почувствовать себя так, будто ее тоже вываляли в грязи. Она мысленно дала клятву, что запомнит этот вечер навсегда и никогда в жизни не забудет, что из себя представляют Хайленды, и никогда больше не позволит им провести себя.

Глава 14

С приближением Нового года Ники с головой ушла в учебу. Ей нравилось, что в ее жизни все так размеренно: твердое расписание занятий, определенные требования, касавшиеся того, что необходимо выучить, система оценок, награды за успешно сданные экзамены. Эта размеренность придавала ее жизни видимость благополучия и надежности, поскольку все остальное в ней было шатко и неопределенно.

Со временем Ники постаралась выбросить из головы все, что касалось Пеппер, и это оказалось достаточно легко. Из Калифорнии не было никаких известий, никто не пытался узнать причину неожиданного отъезда Ники, не было и писем с извинениями или объяснениями. Очевидно, Пеппер испытывала не менее сильное желание забыть обо всем этом, как о неудачном эксперименте.

Что касается Ральфа Сандемана, то здесь дело обстояло совсем иначе. Он довольно часто посылал ей коротенькие, написанные от руки письма, нельзя сказать, чтобы особенно содержательные. Он рассказывал ей о том, чем он занимается, что за время выставки удалось продать несколько работ, о незначительных событиях его жизни — «посадил около входных ворот куст азалии, но соседская собака тут же его вырыла». Ники казалось, что именно такие письма она могла получать от своего дедушки, которого знала бы всю свою жизнь. Несомненно, он и хотел добиться этого. Ники отвечала ему в том же духе, коротко сообщая о событиях ее жизни каждые три-четыре недели.

За десять дней до пасхальных каникул Ники получила открытку от Блейк с приглашением приехать в Париж, причем все расходы та брала на себя. «Вино, потрясающая кухня, великолепные мужики… и вообще это самый романтический город в мире», — Блейк искушала Ники в своей обычной телеграфной манере. Была и приписка: «Р. S. Ты все еще девушка?»

Даже сидя одна в своей комнате, Ники покраснела. Она также поняла, что даже если и успеет вовремя оформить паспорт, все равно туда не поедет. Было совершенно очевидно, что Блейк задумала устроить ей сексуальный ликбез, подобрав какого-нибудь симпатичного француза, и все время в Париже будет заполнено «романтическими приключениями». Ники знала, что Блейк в сексуальном плане достаточно активна. В «Блю Маунтин» после каждых каникул она рассказывала Ники о своих очередных победах, включая победы над друзьями отца, чьи предложения она иногда принимала; она всегда пыталась убедить Ники, что уже давно пора, как она выражалась, «разрушить стены Иерихона». Однако Ники не любила, когда на нее подобным образом давили, тем более, что возможностей было более чем достаточно, поскольку Бернардский колледж являлся женским колледжем при Колумбийском университете. Говоря по-правде, она изо всех сил старалась избегать в колледже каких-либо близких знакомств с многочисленными молодыми людьми, которые стремились к этому, независимо от того, учились ли они вместе или просто обращали внимание на ее поразительную внешность, когда она шла по территории студенческого городка. Она слишком хорошо знала, чем кончаются подобные «романтические истории». Они сломали жизнь и ее матери, и ее бабушке.

Даже Хелен пыталась ей внушить, что для молодой красивой девушке ненормально избегать контактов с противоположным полом. Этот разговор возник как раз во время рождественских каникул; сначала он касался Алексея Иванова. К этому времени сын Дмитрия приобрел прямо-таки легендарную славу, но уже не потому, что подозревали, будто его вообще не существует, поскольку он все-таки наконец появился — это было как раз в тот День Благодарения, когда Ники уехала в Калифорнию.

По словам Хелен, Алексей полностью соответствовал тому, что говорил о нем гордый отец. С того самого момента, как сын Дмитрия материализовался и поел индейки за праздничным столом Хелен, та не переставая превозносила до небес его многочисленные достоинства. «Совершенно очаровательный молодой человек… Такой красивый… Эти казацкие глаза… Совершенно обаятельная улыбка… Потрясающее чувство юмора… Прекрасно воспитан… Представляешь, он тоже собирается стать врачом! Я хочу спросить у Дмитрия, не смогут ли они приехать погостить у нас на следующие каникулы…»

На Рождество Ники поехала в «Блю Маунтин», испытывая смесь любопытства и неловкости в ожидании навязанного ей знакомства со знаменитым и всеми обожаемым Алексеем.

Но в сочельник собралась обычная компания друзей Хелен — ни Дмитрий, ни его сын не приехали. Глядя на мрачную Герти, Ники подумала, что, возможно, все-таки Дмитрий был ее любовником. Впоследствии, когда уже все гости уехали и Хелен с Ники чаевничали, поставив поднос с чаем на кровать, как в добрые старые времена, когда Ники была здесь ученицей, Хелен подтвердила это.

Хелен заметила, что Дмитрий не приехал, потому что бросил Герти и нашел кого-то еще.

— Я сказала ему, чтобы он все равно приезжал, мне так хотелось, чтобы ты познакомилась с Алексеем. Но Дмитрий ответил, что ужасно занят, поскольку готовит к выпуску спектакль на Бродвее в Нью-Йорке, а у Алексея какие-то свои планы. Это, действительно так: Дмитрии и вправду успешно работает как режиссер, но мне кажется, что истинная причина в другом — ему просто стыдно смотреть в глаза Герти. Это же просто позор…

— Позор, что она вообще полюбила его, — сказала Ники. Хелен бросила на нее взгляд, затем тихо сказала:

— Нет, я хотела сказать, что позор тому, кто виноват в том, что ты так и не познакомилась с Алексеем. Теперь, наверное, уже никогда не познакомишься.

— Не думаю, что это такая уж потеря. Что он может из себя представлять, имея такого отца? Дмитрий, конечно, очень приятный человек, но ужасно ненадежный, он всех женщин делает несчастными. Вспомни, как он сбежал за границу, бросив дома свою семью…

— В конце концов, его семья выехала из России. Нельзя судить его слишком строго, он художник, преданный своему искусству, живший при тирании, и ему пришлось делать выбор, причем моментальный — преданность искусству или преданность семье…

— Хелен, ну почему ты защищаешь его? Даже его собственный сын с трудом простил его.

— Но все же простил. — Хелен сдвинула поднос в сторону, так, чтобы сесть поближе к Ники. — Милая, ты говоришь так, будто считаешь, что все мужчины в конце концов бросают женщин, которых когда-то любили. Я понимаю, что то, что произошло у тебя в семье, оставило в твоей душе незаживающую рану. И единственным лекарством тут может быть любовь. Раскрой свое сердце, позволь любить себя, чтобы ты смогла понять, что это может принести радость, что есть мужчины, которые не перестают любить. Бывает на свете настоящая любовь, как, например, у меня…

— Но ведь и ты в конце концов осталась одна, — заметила Ники.

Хелен улыбнулась:

— Значит, ты так считаешь? Думаешь, Георгий бросил меня? — Она покачала головой и постучала себя по груди. — Он все еще со мной, вот здесь. Именно это и означает любовь.

— Ну да, — проворчала Ники, — но, по-моему, именно ты все время запрещала Дмитрию приставать ко мне с разговорами о том, чтобы рожать детей от его сына. Ты уже изменила свое мнение?

Хелен засмеялась и обняла Ники.

— Девочка, милая, я хочу, чтобы ты прожила свою жизнь так, как сама захочешь. Я совершенно не собираюсь ни за кого выдавать тебя замуж. Просто не хочу, чтобы ты боялась чего-то в этой жизни, боялась переживаний, которые могли бы дать тебе и радость, и счастье.

— Я не хочу никаких переживаний, связанных с Алексеем Ивановым, — сказала Ники, отстраняясь. — И хватит говорить о нем.

Но когда Ники приехала в «Блю Маунтин» на Пасху, первыми словами Хелен, после того как они обменялись приветствиями, были: «Угадай, кто к нам едет?»

Хитрый блеск в глазах Хелен и то, что на подобные праздники всегда собираются ее друзья, довольно легко подсказали Ники ответ.

— Приезжают Ивановы, — сказала Ники. Хелен кивнула, и Ники пожалела, что не уехала в Париж к Блейк.

— Пасха для русских очень большой праздник. Я хотела как-нибудь по-особенному отметить ее. А Герти уже перестала переживать из-за Дмитрия.

Ники вздохнула и заставила Хелен дать слово, что она не будет вмешиваться и как наседка все время «сводить» молодых людей, пусть все идет своим ходом.

— Когда ты его увидишь, — сказала Хелен, — не думаю, что тебя нужно будет с ним специально «сводить».

В пасхальное воскресенье Хелен приготовила обед из блюд скорее русской, чем венгерской кухни: борщ, котлеты по-киевски и вареники с мясом и картошкой. ^Это было сделано специально, чтобы угодить Ивановым.

Однако прошло уже полчаса, как все венгерские друзья Хелен собрались и ждали обеда, а Ивановых все не было.

— Ага, ну что я тебе говорил! — сказал Лаци. — На самом деле Дмитрий Иванов — русский шпион, а это его опоздание — очередной трюк КГБ. Он заставил тебя готовить всю эту вкуснятину, а нас сидеть и вдыхать эти волшебные ароматы, но не иметь возможности сесть за стол и поесть.

— Все, больше не ждем, — наконец сказала Хелен. Но только они стали садиться за стол, как в незапертую дверь ворвался Дмитрий и прошел прямо в столовую.

— Тысяча извинений, — произнес он театральным тоном, — но я был задержан в результате незаконных действий этого империалистического полицейского государства…

Компания, сидевшая за столом, с удивлением воззрилась на Дмитрия, заговорившего так, будто он убежденный сторонник коммунистической партии.

— Нет, вы только послушайте этого неблагодарного! — возмутилась Герти. — Америка приняла его, а он называет ее полицейским государством!

— Он хотел сказать «государственная полиция», — послышался из-за спины Дмитрия незнакомый голос. — Они задержали нас за превышение скорости по дороге сюда…

Ники не могла отвести глаз от вошедшего в столовую молодого человека. Он действительно был необыкновенно красив. Такой же высокий, как отец, с хорошо вылепленным лицом и бледной матовой кожей. Но если Дмитрий выглядел несколько изможденным, то его сыну эта бледность придавала благородство и утонченность. Его черные шелковистые волосы падали на лоб густой волной, а черные, как говорила Хелен, «казацкие», глаза ярко блестели. На нем были темно-серые брюки и черная водолазка, подчеркивающая длинную шею и аристократическую осанку, его лицо можно было бы назвать суровым, если бы не приветливая улыбка и веселые искорки в глазах.

— Покорнейше прошу простить за то, что заставили всех вас ждать, — сказал он, хотя в эту минуту обернулся в сторону Ники и смотрел только на нее, как бы обращаясь лишь к ней одной. — Вообще-то это вы виноваты. Я так мчался сюда, наверное, чересчур быстро, чтобы поскорее оказаться в вашем обществе.

В. комнате стало тихо. Все смотрели на Ники и Алексея, а они не сводили глаз друг с друга. Тишину нарушила Хелен:

— Ники, познакомься, это Алексей… Эта нелепая формальность всех рассмешила. — А кто бы это еще мог быть? — спросил Дмитрий, садясь на свободное место. — Король Франции?

Они все еще смотрели друг на друга.

— Очень приятно, — проговорила Ники.

Он улыбнулся и сел на свободный стул на другом конце пола. Во время обеда все, как обычно, подшучивали друг над другом и спорили о политике. Но Ники, казалось, не понимала, что происходит вокруг. В те моменты, когда она не смотрела и тарелку, смущенная восхищенными взглядами и обворожительными улыбками Алексея, то пыталась украдкой сама как следует его рассмотреть. Она заметила, что Алексей активно участвует в общей беседе, и его слова нередко вызывают общий смех, однако никак не могла сосредоточиться, чтобы включиться и слушать.

После десерта, состоящего из «паласинты» с горящим сверху абрикосовым бренди, все встали из-за стола и прошли и гостиную, чтобы выпить кофе с коньяком или ликером. Ники стала убирать со стола.

— Оставь, — сказала ей Хелен. — Сегодня такой чудесный день. Почему бы тебе не показать Алексею школу и парк? Когда он в прошлый раз приезжал в День Благодарения, то шел дождь, и он ничего не видел…

Ники бросила на Хелен испепеляющий взгляд. Хотя ей и хотелось побыть вдвоем с Алексеем, ее раздражало то, что Хелен пытается вмешаться. Алексею же Ники сказала:

— Тебе, наверное, не так уж интересно осматривать школьный городок?

— В сущности нет, — весело ответил он. — Но мне ужасно хочется пройтись с тобой.

Еще ни один день в «Блю Маунтин» не казался Ники таким пригожим, как этот. Неужели она когда-то могла быть здесь несчастной? Она этого не помнила. Чувствуя себя необыкновенно счастливой, она тихо шла рядом с Алексеем Ивановым по дорожке мимо увитых диким виноградом кирпичных зданий. Ей хотелось о многом его порасспросить, однако почему-то у нее было ощущение, что с этим можно и не торопиться. Она еще успеет задать ему множество вопросов.

Он заговорил первым:

— Хелен сказала мне, что ты готовишься поступать в медицинский, занимаешься на подготовительном отделении? Я уже поступил.

— Я знаю.

— Хелен мне также рассказывала, как ты оказалась здесь и что ты для нее как дочь…

Ники взглянула на него и прочла понимание и сочувствие в его глазах. Она подумала, что он нарочно рассказывает ей все, что знает о ней, чтобы она поняла, что ему известны все подробности ее жизни.

— Я слышала, у тебя тоже были нелегкие времена, — сказала она. — Когда отец оставил вас, попросив убежища здесь…

Он улыбнулся:

— Значит, ничего нового мы друг о друге уже не узнаем? Интересно, нам обоим все рассказали друг о друге?.. — Он спросил это весело, и она улыбнулась ему в ответ. Но он вдруг остановился и внимательно посмотрел ей прямо в глаза. Затем слегка коснулся пальцами ее щеки. — Ники, у меня такое чувство, что я так давно тебя знаю…

Ники боялась сказать то, о чем сразу же подумала, однако не смогла сдержаться:

— У меня такое же чувство… — Затем, как бы не желая, чтобы он понял, что она испытывает в этот момент, сказала:

— Ведь ты здесь стал просто живой легендой. Твой отец только о тебе и говорил. И так как ты все не приезжал и не приезжал, мы уже было подумали, что тебя вообще не существует на свете.

Он положил ладони ей на руки.

— Теперь видишь сама, — тихо сказал он. — Так я существую?

Он спросил это так, что она поняла: он ждет ответа.

— Существуешь, — чуть слышно прошептала она.

Они еще некоторое время простояли так, не спуская глаз друг с друга.

Вдруг Ники почувствовала, как ее охватил привычный страх. Она поняла, что .именно так все это и начиналось… Так было у Моники, у Элл, у каждой женщины, которая слишком поспешно отдавала свое сердце.

Она отвернулась от Алексея и быстро пошла по дорожке. Казалось, его не смутил взятый ею темп. Он продолжал идти рядом, затем спросил:

— Почему ты решила стать врачом? — Почему ты это спрашиваешь? — Она уже опасалась некого-то подвоха.

Алексей пожал плечами.

— Я всех спрашиваю, кто выбрал эту профессию. Наверное, потому, что это очень необычная профессия, хотя я и сам хочу стать врачом. Однако мне кажется, что не все врачи могут дать ответ на этот вопрос.

«А я могу»? — неожиданно подумала Ники.

— Ответ только один, — ответила она ему. — Я знаю, что его доставило бы радость Хелен, это было бы как осуществление ее собственной мечты. А для меня это самое важное…

Он внимательно посмотрел на нее.

— И это единственная причина, чтобы доставить радость кому-то другому?

— Она для меня самый близкий и родной человек…

— Но, Ники, а ты… тебе это доставит радость?

— Ну конечно же. Одно связано с другим… — Его вопросы несколько смутили ее. Она решила спросить его о том же:

— А ты почему?

— Больше всего мне нравится в медицине, — ответил он сразу же, — то, что у нее нет границ, на ее языке говорят во всем мире. Мне хочется быть членом этой огромной семьи, семьи, посвятившей себя исцелению людей. Мне это необходимо, потому что когда-то жил в ограниченном пространстве, и эти границы разрушили мою семью.

Ники взглянула на Алексея. До этого момента она полагала, что ее прошлое делает ее особенной, отличной от других, от тех, кто воспитывался в нормальной семье с двумя родителями. Но, слушая Алексея, она поняла, что его прошлое было не легче, чем ее. Сделав это открытие, она ощутила себя менее одинокой в этом мире.

Он нарушил молчание, спросив:

— Ты ведь учишься в Бернардском колледже?

— Да. А ты на медицинском факультете Нью-Йоркского университета? Он засмеялся:

— Может быть, просто попросим Хелен и моего отца Приготовить для нас наши досье? Мы ими обменяемся и посмотрим, есть ли там что-нибудь, чего мы еще не знаем друг о друге.

Тогда уж будем спрашивать о том, что нам действительно неизвестно. — Он взял ее за руку. — А вот это будет самым Интересным.

Ей показалось, что его рука обжигает ее. Необыкновенное, пугающее ощущение. Ники остановилась и посмотрела на него, затем выдернула свою руку.

— Алексей, мне кажется, нам пора возвращаться… Он помолчал, внимательно глядя ей в глаза, как врач, пытающийся поставить диагноз, и Ники по его внимательным и добрым глазам поняла, что он действительно станет прекрасным врачом, что он просто рожден для этой профессии.

Он кивнул, явно поняв причину ее неожиданного страха.

— Конечно.

Они пошли обратно.

— Ники, — сказал он, когда они уже приближались к «Вейл Хаус», — мне бы очень хотелось еще раз встретиться с тобой в Нью-Йорке. Пожалуйста, не отказывай мне.

Потупя глаза, она произнесла:

— Я не знаю…

— Потому что ты сама боишься своих чувств, — сказал он. — Разве я не прав?

— Алексей, то, что произошло со всеми женщинами в нашей семье…

— Я понимаю, — сказал он очень серьезно. — Но ты можешь доверять мне. Я никогда не причиню тебе боль. Клянусь.

Она взглянула на него. Его клятва показалась ей такой же серьезной и надежной, как и он сам.

— Пожалуйста, звони мне. Я живу в общежитии «Сентенниал холл».

Вся компания уже перешла в комнату Хелен. Увидя возвращающихся молодых людей, Хелен улыбнулась им. Ники вошла и робко села на стул в одном конце комнаты, Алексей в другом. Иногда они обменивались улыбками, но больше им поговорить так и не удалось, а потом Алексей сказал отцу, что им предстоит дальняя дорога в Нью-Йорк и пора ехать.

Когда они наконец остались одни, убирая со стола и занимаясь посудой, Хелен сказала:

— Теперь ты видишь: совсем неплохо встретить молодого человека, который тебе нравится… :

— Это ужасно! — сказала Ники, переставая, вытирать ножи и вилки. — Я стою и думаю только о нем, как будто больше мне не о чем думать. Это просто катастрофа! Как глупая школьница… А я не хочу! Не хочу ни от кого и ни от чего зависеть. Я не хочу терять контроль, не хочу терять себя.

Хелен улыбнулась:

— Ты себя не потеряешь, Ники. Ты просто откроешь в себе неизвестные тебе грани.

— Это ужасно, — еще раз повторила Ники, убирая столовое серебро в ящик.

Хелен принесла еще груду вымытых тарелок.

— Тогда, может быть, тебе вообще лучше не встречаться с Алексеем Ивановым? Просто больше с ним не видеться. Я постараюсь все объяснить Дмитрию, чтобы он…

— Только попробуй! — с искренним возмущением воскликнула Ники.

Хелен покачала головой и засмеялась. Ники, забыв о мгновенной вспышке злости, тоже засмеялась.

— Это ужасно, — повторила Ники. — Я просто этого не вынесу.

Но она так и не переставала смеяться, думая, как бы ей прожить все то время, пока она опять увидит Алексея, еще раз переживая необыкновенное, ни с чем не сравнимое сладкое и пугающее прикосновение его руки.

Глава 15

Тишину разорвал душераздирающий крик. Затем еще один, за которым послышался звук рыданий.

Ники затаила дыхание. Если не считать нескольких любительских студенческих спектаклей, она ни разу не была в настоящем театре. Она просто не могла сравнивать этот спектакль «Медея», поставленный в театре на окраине Дмитрием Ивановым, с чем-либо другим, более грандиозным и масштабным. Этот театрик был совсем небольшой, и декорации состояли из нескольких колонн из раскрашенного картона, большинство артистов были очень молоды — даже те, кто играл стариков и старух; они впервые играли на сцене Нью-Йорка. Тем не менее спектакль совершенно захватил Ники, и вся она была там, в Древней Греции, где царица, разъяренная тем, что утратила любовь своего мужа-воина, стремится отомстить ему самым ужасным образом.

— О презренный! Как я страдаю! — слышались причитания женщины из-за кулис. — О, смерти жажду я!

Седая кормилица быстро провела через сцену двух маленьких мальчиков.

— Бегите, милые детки! — шепотом взмолилась она. — И спрячьтесь поскорей! Ваша мать вся во власти гнева. Берегитесь ярости и злости этой гордой натуры…

Когда наконец опустился занавес, закрыв безжалостную Медею, погубившую своего неверного супруга, убив не только свою соперницу, но и собственных детей, Ники сидела не шевелясь, потрясенная силой искусства.

Алексей толкнул ее в бок.

— Умоляю тебя, Ники, — прошептал он в темноте, — похлопай, иначе мой отец не простит этого тебе. Он сейчас находится вон там, на сцене, и смотрит в дырочку, придумывая страшную месть тем, кто не аплодирует его гению.

Ники засмеялась и стала аплодировать. Когда зажегся свет, Алексей взял ее за руку, и они пошли за кулисы, чтобы выразить режиссеру свое восхищение.

Это была уже их четвертая встреча за те три недели, что прошли после их знакомства. Он позвонил ей почти сразу же, но Ники отложила свидание на конец следующей недели, оправдываясь тем, что ей необходимо готовиться к экзаменам. Внутри нее еще шла борьба. С одной стороны, ей ужасно хотелось увидеться с ним. С другой, она побаивалась, понимая, что чем больше они будут видеться, тем больше он станет надеяться; он не удовлетворится просто пожатием руки, может быть, даже поцелуем.

В их предыдущие встречи они ходили в недорогие рестораны в удаленной от центра части Бродвея, в кино. Но каждый раз она с тайным сожалением отклоняла малейшие намеки Алексея навестить его в его квартире около Вашингтон-сквер. Это было не так уж трудно, поскольку ехать к нему надо было через весь город.

Но когда она согласилась прийти посмотреть спектакль его отца, то не сообразила, что театр находился не на Бродвее, а совсем недалеко от того места, где живет Алексей. И если он опять пригласит ее к себе, то она сможет отказать ему, лишь признавая, что хотя он ей очень симпатичен, она все же боится поставить себя в такое положение, в котором рискует быть соблазненной. Интересно, думала она, закончится ли на этом его интерес к ней.

Закулисная часть театра представляла собой длинный коридор, по обеим сторонам которого шли двери малюсеньких грим-уборных. Протискиваясь сквозь толпу артистов, которые уже сняли грим, и пришедших с поздравлениями доброжелателей, Алексей Подвел Ники к двери с надписью «Иванов». Он постучал и вошел.

Дмитрий сидел на стуле перед трехстворчатым зеркалом, освещенным ярким светом электрических ламп. Он обращался к своему изображению с какой-то бурной речью на русском языке, но, увидев входящего сына, сразу же замолчал.

— Ники хочет сказать тебе, что ей очень понравился спектакль, — сказал Алексей, подталкивая ее вперед. Дмитрий покачал своей седеющей головой.

— Это не самый лучший спектакль, — сказал он грустно. — Я как раз ругал себя за это. Режиссер обязан замечать, когда актеры устали и выдохлись.

— Но мне очень понравилось, — сказала Ники. — Мне совсем не показалось, что кто-то там выдохся. Дмитрий вздохнул.

— Тебе понравилось? — спросил он, затем наклонился к ней, и в голосе его зазвучали резкие нотки:

— Но разве у тебя возникла потребность выскочить на сцену и защитить этих невинных детей? Разве он вызвал у тебя вспышку гнева?

Даже если Ники и смогла бы ответить на эти вопросы, Дмитрий не так уж и ждал ее ответа. Он опять повернулся к зеркалу и мрачно уставился на свое отображение.

— Нет, он недостаточно затронул чувства публики. Ты провалился, Иванов. Я обвиняю тебя в совершении чудовищных преступлений против театра, в смертных грехах небрежения, безразличия, гордыни, праздности… — Он продолжил по-русски, грозя самому себе пальцем, выговаривая сам себе.

Наклонившись между ним и его отражением в зеркале, Алексей прервал его, пожелав ему спокойной ночи.

— Увидимся, когда ты вернешься. Ники он объяснил, что Дмитрия пригласили в один из театров Среднего Запада на постановку пьесы Чехова «Чайка».

— Как видишь, его слава растет.

— Ха! — с насмешкой сказал Дмитрий. — Там, куда я еду, они, по всей вероятности, считают, что «Чайка» — это веселенькая сказка для детей и, кроме меня, никто не согласился ее ставить.

— Отец, ты же художник, не надо так себя унижать!

— После того, что я допустил сегодня на сцене, разве меня можно называть художником? Меня надо расстрелять. — Он опять обратился к своему отражению в зеркале:

— Тебя надо сослать в Сибирь!.. — И так далее, в том же духе.

Алексей прижал палец к губам и потянул Ники из комнаты. Она помедлила с минуту, боясь обидеть Дмитрия, но, казалось, он был полностью поглощен своей самоуничижительной речью.

— И часто это с ним? — спросила она, когда они очутились в коридоре.

— Разговаривает сам с собой? Все время, засмеялся Алексей. — Мой отец предпочитает собственное общество и собственную критику всем остальным. Он единственный из театральных деятелей, кого я знаю, кто ни в грош не ставит то, что О нем пишут и говорят. — Они вышли на улицу. — Может быть, это им тоже известно, потому что они редко отзываются о его работе плохо. Самые ругательные слова, которые они употребляют, это «эксцентрично» или «несерьезно»… и он первый соглашается с этим.

— Это замечательно, когда человек так увлечен, — задумчиво проговорила Ники.

Они медленно шли по одной из улиц Гринвич-Виллидж. Вечер был теплый и ясный. Алексей на секунду задумался.

— Нет, я так не считаю, я не думаю, что это просто увлеченность, — сказал он. — Когда Дмитрий начинает новую работу, это скорее похоже на наваждение. Он почти не пьет, не ест, не спит. Единственное, что может избавить его от этого состояния — другая пьеса. Как ты думаешь, почему он уехал из России? Потому что ему не разрешали ставить так, как он хотел. Мне кажется, его преданность своей работе — это какое-то проклятие, вроде наваждения, овладевшего Медеей, которой надо было уничтожить Ясона ценой жизни собственных детей. Любовь моего отца к театру когда-нибудь уничтожит его самого. Как она однажды уже уничтожила нашу семью…

— Все же, — не согласилась она, — он настолько увлечен, с такой страстностью отдается своему делу! — Она не могла скрыть своего восхищения.

— А ты когда-нибудь чувствовала такую одержимость, Ники?

— Возможно, однажды. Я очень хотела прыгать с вышки, — сказала она. Хотела стать, как моя бабушка.

— Так почему же ты бросила это?

Как ей ни нравилось быть в обществе Алексея, Ники никогда не ступала на почву, казавшуюся ей зыбкой: никогда не поверяла ему своих тайн и не ожидала никаких особых откровений и от него. Но сейчас она сделала первый шаг к их большему сближению, рассказав ему без утайки, почему она перестала заниматься прыжками в воду.

Когда она кончила, то почувствовала, что его рука лежит на ее плечах, он сильнее прижал ее к себе.

— Если бы я знал тебя тогда, я бы сделал все на свете, чтобы помочь тебе, этого бы не случилось, я не дал бы тебе потерять то, что так много значило для тебя…

Взглянув на Алексея, она поверила его словам. Его лицо выражало такое страдание, что ей захотелось его утешить.

— В общем все не так страшно, — сказала она. — Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что у меня действительно не было шансов прославиться в прыжках в воду.

— Кто знает, трудно сказать. — Затем, явно стараясь немного развеселить ее, он бодро сказал:

— А теперь позволь мне поделиться с тобой своим увлечением. — Заметив ее нерешительность, он добавил:

— Клянусь, в нем нет ничего плохого.

Он повел ее в восточную часть города и, пройдя быстрым шагом несколько кварталов, они оказались в районе, основанном в начале этого века иммигрантами с Украины. Здесь было несколько небольших кафе, в которых подавались национальные блюда, и Алексей привел Ники в одно из них, которое показалось ей самым маленьким и самым скромным.

Пожилая женщина с волосами, выкрашенными в ярко-рыжий цвет, подбежала к ним и начала обнимать и целовать Алексея, что-то быстро говоря по-русски. Когда Алексей наконец освободился от ее объятий, он представил ее Ники как мадам Комаревскую, владелицу кафе.

Мадам посадила их в нише за маленький столик, на котором стояла одна свечка. Где-то приглушенно играла балалайка. Затем на столе стали появляться различные кушанья: блины с икрой, маленькие вареные пирожки с рубленым мясом и специями — пельмени, затем шашлык. Принесли также маленький графинчик водки в ведерке со льдом, который охладил ее настолько, что она загустела, как сироп.

Хотя Хелен прекрасно готовила, но все же русские блюда у нее не получались такими вкусными, как здесь.

— Мой отец привел меня сюда, — сказал Алексей, — вскоре после того, как мы помирились. До этого я жил с матерью в Хартфорде, в Коннектикуте. Она зарабатывает на хлеб переводами с русского для различных издательств. Она все еще не простила Дмитрия. Но я не мог больше сердиться на него. В общем-то я всегда понимал, что он не столько отказывался от меня, сколько шел за своей мечтой о театре. А когда он привел меня в этот маленький ресторанчик мадам Комаревской, я сразу понял, как много между нами общего. Поскольку, Ники, я ужасно люблю поесть, а здесь кормят лучше всего, если не считать самой России. Бабушка мадам Комаревской работала на царской кухне. И, как она говорит, рецепты блюд передала своей дочери, а та — ей.

Упоминание о семейных традициях заставило Ники задуматься и вспомнить те короткие эпизоды своего детства, когда они что-нибудь готовили с мамой. Эти воспоминания были выцветшими, как старые фотографии. Прежде ей казалось, что с исчезновением этих воспоминаний из ее жизни уходит и любовь и нежность. Но теперь, когда рядом сидел Алексей, она почувствовала, что это не так.

Впервые она сама протянула руку и взяла его ладонь в свою. Его черные глаза, блестящие при отблеске свечи, сказали ей, что он понял, что она позволяет ему пересечь границу, до этого закрытую перед ним.

Потом принесли пирожные, затем крепкий черный кофе, а позднее «сливовицу» — крепкий сливовый бренди, от которого у Ники, казалось, разгорелся пожар во всем теле.

— Тебе здесь нравится? — спросил Алексей, когда все тарелки были очищены и все рюмки и чашки опустошены.

— Никогда не ела ничего вкуснее, — сказала она.

— И это не в последний раз. Мы будем часто сюда приходить. Ты разделишь со мной мою страсть.

Он уплатил по счету, и после бурных прощаний с мадам Комаревской они вышли на улицу. Ники чуть оперлась на Алексея, чувствуя легкое головокружение, ей казалось, что она не столько идет, сколько скользит.

Мимо проехало такси, и Алексей остановил его. Когда они сели, он попросил водителя отвезти их к Бернардскому колледжу.

— Нет, — сказала она. — Я хочу поехать к тебе. — Он с сомнением посмотрел на нее, и она улыбнулась ему. — Чтобы продолжать разделять твою страсть, — добавила она.

Квартирка Алексея состояла из одной комнаты в трехэтажном доме на небольшой улице Минетта-Лейн неподалеку от площади Вашингтона. Он зажег единственную небольшую лампу, и теперь Ники стояла в дверях, оглядывая его жилье. В центре был большой письменный стол, служивший, видимо, также и обеденным. У стены стояла широкая массивная деревянная кровать; два старомодных деревянных кресла разместились в разных углах комнаты, покрытые накидками. На полу лежал персидский ковер изумительной работы, сохранивший свои яркие краски, хотя и вытертый в некоторых местах. Комната, хотя и просто обставленная, несла на себе отпечаток индивидуальности Алексея. Ники почувствовала себя здесь как дома.

— Может быть, хочешь выпить? — спросил он. — Я положил в холодильник шампанское для нас…

— Так ты знал, что я приду к тебе сегодня? Он улыбнулся и подошел к ней.

— Надеялся, что ты когда-нибудь придешь. Я положил туда эту бутылку четыре недели назад, на следующий день после нашего знакомства. Это было как молитва, как жертва, предназначенная богам…

Она улыбнулась ему, и их руки сплелись.

— А ты не обидишься, если я откажусь? Я и так выпила столько водки… и еще бренди.

— Почему это я должен обидеться? Мри молитвы не остались без ответа.

Он нагнулся к ней и стал покрывать ее губы короткими страстными поцелуями. Шепча ее имя, он ласкал и гладил ее, расстегивая блузку и юбку. Она закрыла глаза, полностью отдаваясь своим ощущениям. Его руки так нежно ласкали ее кожу, его поцелуи, его жаркие губы скользили по ее шее, по плечам. Он расстегнул ее блузку и бюстгальтер, и ее обнаженная грудь вздрагивала от прикосновения его пальцев. Она ахнула, когда, почувствовала его горячие влажные губы на сосках, затем издала длинный и глубокий вздох, похожий на стон. Вздох, означающий полную капитуляцию. А также свободу. Ошеломляющую, ослепительную свободу, когда она освободилась из темницы своих страхов, заставлявших ее бояться любви.

Он поднял ее на руки и отнес на кровать. Медленно и нежно раздел ее, и, подняв голову, она увидела над собой его прекрасное лицо с горящими страстью глазами.

— Ты такой красивый, — прошептала она. Он засмеялся:

— Ты украла мой текст, Никушка.

Она протянула руки и привлекла его к себе. Их обнаженные тела касались друг друга. У нее было такое ощущение, как будто ее тело пронизывали жгучие, но не причиняющие боли язычки пламени. Его губы и руки скользили по ее телу, лаская, трогая, изучая, вызывая в ней необыкновенные ощущения, о существовании которых она даже не подозревала. Он на секунду приподнялся и стал смотреть на нее, его глаза скользили по ее обнаженному телу, но хотя прежде ни один мужчина не видел ее нагой, она не чувствовала ни смущения, ни стыда. Она тоже смотрела на него, и ей казалось абсолютно естественным ласкать его, чувствовать в своей руке его пульсирующий член. Затем она опять прижала его к себе.

Когда он вошел в нес, она застонала, почувствовала, как где-то в самой глубине жаркий огонь пронзил все ее существо, не оставляя места мыслям все было подчинено лишь ощущениям. Эта мгновенная боль почему-то показалась ей частью какого-то ритуала, необходимой жертвой, которая еще больше связала их, и, когда она исчезла, Ники почувствовала, как будто поднимается на какой-то волне — все выше и выше. Прижимаясь к нему, обняв его сильную спину, чувствуя его мерное движение внутри себя, она предощущала почти неосознаваемый момент, когда испытываешь чувство полного равновесия, похожее на то, что охватывает за мгновение до прыжка с трамплина… И вот она взмыла вверх, но на этот раз не одна, она летела, и кружилась, и кувыркалась вместе с ним до тех пор, пока сила тяжести не потянула ее к земле. Но на этот раз это была не прохладная реальность воды. На этот раз это были его надежные и горячие руки.

Все было так естественно. Вскоре она опять захотела его, и они опять предались любви, но на этот раз медленнее и как бы настороженно. Потом она захотела пить и пошла к раковине в углу — к нему на «кухню». Когда она вернулась, он неотрывно смотрел на нее.

— Покажи мне, как ты прыгала в воду, — сказал он. — Я хочу увидеть, как ты тогда выглядела…

Она со смехом покачала головой и забралась обратно на кровать.

— Ну пожалуйста, — повторил он, — покажи. Она встала на цыпочки на край кровати, как будто это был трамплин, и попыталась найти равновесие, стоя над ним. Но прежде чем она уже была готова прыгнуть, он потянулся к ней, схватил ее за бедра и начал целовать их, затем она почувствовала его губы у себя между ног.

Кончая, она выкрикивала его имя. И потом, когда она опять легла рядом, он сказал ей:

— Я люблю тебя, Ники..

А потом они наконец заснули.

Она проснулась от того, что ей на лицо упал солнечный луч. Она оглянулась, но комната показалась ей незнакомой. Затем увидела спящего рядом Алексея, и все воспоминания прошлой ночи нахлынули на нее.

Однако на этот раз она не чувствовала ни тепла, ни уверенности в том, что ей с ним так хорошо и просто. Она думала о том, что такие же ночи были и у Моники, и у Элл… Сначала страсть, а потом одиночество и отчаяние… Она пришла в ужас от того, что позволила ему сделать.

Он говорил о любви, но разве это имеет какое-нибудь значение? Все женщины, попавшие на эту удочку, ловились на приманку из слов. Спящий прекрасный Алексей с лицом, освещенным солнцем, казался таким счастливым, но Ники почудилась в его лице довольная усмешка победителя.

Она выскользнула из кровати и стала метаться по комнате, собирая разбросанную повсюду одежду.

— Ники… Ты куда?..

Она не остановилась, услышав его голос.

— Я… у меня занятия…

— Но сегодня же суббота.

— У меня спецсеминар, — солгала она.

Он вылез из кровати. Одеваясь, она старалась не смотреть на его обнаженное тело. Он увидел ее смущение и быстро натянул брюки.

— В чем дело? — с недоумением спросил он. — Ники, это же было прекрасно. Не надо…

— Я сделала глупость, придя сюда, — сказала она, торопливо застегивая пуговицы на блузке. — Именно так и была погублена жизнь моей бабушки и моей матери. Обманувшись в своих чувствах, они были несчастными все последующие годы из-за нескольких минут…

Он схватил ее, повернул к себе, заставляя посмотреть себе в глаза.

— Ники, не говори ерунды. Я не позволю, чтобы подобное повторялось с тобой. Я хочу быть с тобой всегда, я…

— Не нужно ничего обещать! — резко сказала она, вырываясь из его рук и надевая туфли. — Пожалуйста. Им тоже много чего обещали, но это совершенно ничего не значило…

Алексей в полном недоумении покачал головой.

— Но тогда… как же мне доказать, что ты можешь верить мне? Что же будет дальше с нами?

Она мгновенно остановилась и внимательно посмотрела ему в глаза.

— Не знаю, Алексей. Я даже не знаю, могу ли… — И побежала к двери.

Он, казалось, просто не знал, как отреагировать.

— Но разве ты не любишь меня?

Остановившись в дверях, не повернув головы, она ответила:

— Я убеждена только в одном: вчера вечером я совершила ошибку.

Сбегая вниз по лестнице, она слышала, как он кричал ей вдогонку:

— Прости меня, Ники. Но ведь нам было хорошо… Я так хотел тебя…

В общежитии она приняла душ, пустив очень горячую воду, так что кожа стала очень красной. Однако ей не удавалось смыть со своего тела воспоминания о его ласках, о его поцелуях — эти воспоминания сводили ее с ума.

Потом она сидела в своей комнате, с ужасом задавая себе вопрос: а что если и с ней случилось то же, что с ее матерью: что если она забеременела? Он не бросит ее? Он хотел стать врачом, принадлежать к миру медицины. Это и есть его настоящая семья, как говорил он. Зачем ему обременять себя какими-то обязательствами, которые могут помешать ему достичь своей цели?

Может быть, она сама во всем виновата. Может быть, в генах всех женщин ее семьи запрограммирована эта слабость, эта влюбчивость, когда забываешь обо всем на свете, не думая о будущем…

Нет. Если бы он любил ее по-настоящему, то не стал бы с такой поспешностью ввергать ее в эту пучину страданий и сомнений.

В течение всего дня и вечером ей несколько раз стучали в дверь и говорили, что ее зовут к телефону. Ники велела передать, что не желает разговаривать. Потом она и вовсе перестала отзываться на стук, чтобы подумали, что ее нет дома. Вскоре после двенадцати ночи ей опять сказали, что ей звонит какой-то мужчина по имени Алексей.

— Передайте ему, чтобы он больше мне не звонил. Это бесполезно…

И на следующий день он не позвонил. Вообще не позвонил. Она почувствовала, что ее худшие опасения подтверждаются. Если бы действительно любил ее, то не отстал бы так быстро…

С понедельника опять начались занятия, и она с головой погрузилась в учебу. Возвращаясь в общежитие, она и боялась, и одновременно надеялась, что в своей ячейке для писем найдет от него записку. Но в первый день она ничего не получила. На следующий их было несколько. На одной было написано «срочно» и шел длинный ряд цифр, совершенно ей незнакомых. Междугородний номер, по которому ее просили позвонить. Вот и вся любовь. Он просто уехал, как уехал Ральф, бросив ее бабушку. Она порвала все записки и выбросила клочки бумаги.

Но в конце недели в очередной раз вынув записку с номером телефона, она решила вознаградить его за его настойчивость. Зашла в будку и набрала цифры, записанные на бумажке вместе со словами: «Позвонить сегодня. Очень важно».

— Контора, «Уэзерби, Фаррингтон и Блейн», — ответил голос.

Так, значит, это не Алексей. Ники чуть было ни повесила трубку. От мистера Уэзерби ей ничего хорошего ждать не приходилось. Но из прошлого опыта она знала, что он все равно ее найдет. Она назвала себя и попросила соединить с ним.

— Я рад, что ты наконец позвонила, — сказал Уэзерби, взяв трубку.

Ники поняла, что, очевидно, часть выброшенных ею записок тоже были от него.

— Я думал, что если просто извещу тебя письменно о состоянии твоей финансовой поддержки, то это будет невежливо с моей стороны.

— Какое еще состояние? — спросила Ники. Но когда Уэзерби начал говорить, она слушала его не очень внимательно, больше думала о том, сколько раз тогда ей звонил Алексей и звонил ли он вообще.

— Мне очень жаль, но от меня ничего не зависит. Компания брала на себя значительную долю расходов, но теперь, после финансовой реорганизации, они прекращают все специальные выплаты, которые непосредственно осуществлял Хайленд. Они собираются открыть ряд новых специальных фондов, и ты, возможно, захочешь туда обратиться, но пока…

Наконец его слова дошли до нее.

— Вы говорите, что я больше не буду получать деньги? Что мне нечем платить за свое обучение здесь?

— Ну, не то чтобы совсем нечем, — миролюбиво ответил Уэзерби. — Ты же помнишь, что X. Д. Хайленд был достаточно великодушен и оставил тебе тот дом. Срок его аренды кончился, но ты можешь что-нибудь получить за него, если продашь его. Я мог бы заняться этим для тебя.

Ники молчала. Было не так уж легко расстаться с реальной памятью о тех счастливых днях, проведенных с мамой.

— И сколько я смогу за него получить? — спросила она.

— Боюсь, что не так уж много. Те, кто там жил, не очень-то аккуратно обращались с ним. И, кроме того, накопились некоторые налоги по наследованию…

— Так вы не уплатили налог за наследство?

— Николетта, я старался всеми возможными способами добиться того, чтобы ты получила как можно больше. Но кое-что мы упустили…

Она прекрасно понимала, что мистер Уэзерби никогда не действовал в ее интересах, а исключительно в интересах Хайлендов. Налоги не были уплачены, значит, она потеряет этот дом. Однако она постаралась сдержаться и не показать, насколько возмущена всем этим. Ей было необходимо все как следует продумать.

— Сколько у меня останется, если я все же смогу продать его?

— Несколько тысяч.

Она понимала, что этого мало.

— Почему вы сделали это? — спросила она. — Почему вы не можете оставить меня в покое и дать те крохи, что я имела?

— Я здесь ничего не решаю. Это решение компании, Ники. Просто у них происходит реорганизация…

— Вы прекрасно знаете, что это не так.

Но он продолжал твердить свое равнодушным, лишенным сочувствия голосом:

— Я понимаю, что для тебя это потрясение. Но это еще не конец света. У тебя есть характер, Ники. Тебе было от кого унаследовать твердость духа. Так что ты не пропадешь, ты сможешь…

Она повесила трубку и в полном смятении чувств пошла в свою комнату.

Почему именно сейчас? В своем тревожном смятенном состоянии духа она уже была готова связать это известие с тем, что у нее произошло с Алексеем. Наказание судьбы за то, что она осмелилась перейти грань, осмелилась мечтать о любви.

Но затем вспомнила, что сама же рассказала Пеппер Хайленд о том, что получает деньги от «Хайленд Тобакко». Возможно, именно Пеппер и устроила так, чтобы выплаты прекратились или, во всяком случае, обратила на это внимание своего единокровного брата, который теперь руководит компанией. Но ведь они между собой тоже враждуют?

Одно она знала наверняка — то, что дистанция между ней и Хайлендами увеличилась еще больше.

Сидя у себя, Ники стала думать о том, что она может предпринять в данной ситуации. Конечно же, Хелен поможет ей. Но когда она подумала о том, чтобы взять деньги у Хелен, ей в голову пришел ответ на вопрос, который все время тревожил ее с тех пор, как Алексей впервые ей его задал: «Почему она хочет стать врачом»? Ники поняла, что это для Хелен, только для нее. Таким образом она хотела выразить свою любовь и благодарность женщине, заменившей ей мать. Она просто не знала, каким еще способом может выразить ей свою любовь. Но теперь она поняла это.

Сейчас Ники полностью осознала, что не так уж разочарована тем, что не сможет учиться на медицинском факультете. Может быть, это будет разочарованием для Хелен. Хотя Хелен всегда убеждала Ники поступить так, как будет лучше для нее самой.

А что же будет лучше для нее самой? Есть ли вообще способ добиться счастья и удовлетворения в жизни?

И вдруг она поняла. Возможно, счастье и недосягаемо в принципе, но во всяком случае у нее есть шанс получить хоть малюсенькое удовлетворение. Чего хотели Хайленды? Как можно больше отдалить ее от себя. Но это происходило слишком долго. Черта с два, станет она от них отдаляться! Наоборот, она приблизится к ним, и настолько, что им самим станет тошно!

Итак, она отправляется в Виллоу Кросс. Отправляется! Да! Да! Домой!

КНИГА ТРЕТЬЯ

Глава 16

Ники подъехала на машине, взятой напрокат, к мотелю недалеко от Виллоу Кросс и оставила свой чемодан в довольно заурядной, но чистой комнате. Она несколько минут передохнула, затем вернулась в машину, чувствуя необходимость как можно скорее оказаться там, куда так стремилась.

Небо было исчерчено тонкими перистыми облаками, окружающий пейзаж казался сероватым при свете бледного, слегка затянутого туманом вечернего солнца. Она вспомнила, что над Виллоу Кросс всегда, казалось, какая-то пленка, очевидно, из-за дыма, шедшего из труб множества огромных сушилен, расположенных в широкой долине. Поглядывая на проносящийся мимо ландшафт, время от времени украшенный различными рекламными щитами, предлагающими оборудование для ферм и подержанные автомобили, Ники глубоко вздохнула, подсознательно ожидая уловить знакомый запах табака.

Она мчалась на полной скорости, пренебрегая указателями, пока не добралась до границ своей собственности, единственного напоминания о матери. Тогда она притормозила и поехала тихо-тихо, стараясь внутренне подготовиться к тому, что увидит дом, где знала счастливое детство, но и кошмар внезапного его конца.

Но когда она увидела дом, то почувствовала скорее печаль, чем страх. Какой же он запущенный, каким выглядит несчастным и одиноким на фоне жемчужного неба. Сад зарос сорняками, огромный участок земли неухожен и заброшен. Как бы страдала Элл, если бы могла видеть это запустение. Даже некогда ровненький и побеленный забор был сломан в нескольких местах, доски от него, валявшиеся там и тут, были похожи на могильные кресты вдоль дороги.

Ники вышла из машины и стала с трудом пробираться сквозь высокую траву, скрывающую дорожку к дому. На дверях дома висел амбарный замок. Она чуть не улыбнулась над абсурдностью такой меры предосторожности. Воспоминания детства нахлынули на нее. Окно ванной комнаты на нижнем этаже было покрыто грязью и копотью. Она подергала его. Еще чуть-чуть — и оно поддалось. Никто так и не починил сломанный шпингалет. Ники открыла окно и втиснулась внутрь сквозь узкое отверстие.

В доме стоял неприятный затхлый запах. Раковина в ванной, некогда такая ухоженная, теперь была вся в трещинах, покрыта слоем грязи. Выложенный плитками пол, который всегда сверкал, давно никто не мыл. «Что же за люди здесь жили?» — подумала Ники, медленно проходя по дому, замечая и продранный диван, и глубокие царапины на мебели, и толстый слой копоти и грязи, покрывающий все в доме.

Она открыла окно, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха и выветрить дух мерзости и запустения. Проходя по комнатам, она чувствовала, что не удивилась бы, увидев, как из каждого угла на нее смотрят привидения. Однако она обнаружила и кое-что интересное для себя: это было чувство защищенности, чувство собственной территории. Черт подери, ведь это дом Элл, а теперь и ее дом — единственный предмет оседлой жизни, который X. Д. захотел подарить ей за верность и любовь к нему.

Возмущение Ники возросло, когда она поднялась наверх и вошла в бывшую спальню матери. От ее красивых вещей не осталось ничего, кроме кровати. Остальное было продано, или украдено, или безнадежно сломано. Комната, когда-то бывшая детской, была превращена в кладовку, забитую картонными коробками, старыми газетами, сломанной швейной машинкой и манекенами, которыми пользуются портные.

Она сошла вниз, на кухню, место, где, как она помнила, они с мамой проводили самое приятное время. Потемневшая стена у плиты говорила о том, что на плите часто что-то жарили, однако шкафчики и пол были не такими запущенными, как все остальное в доме. И Ники почувствовала что-то вроде благодарности к неизвестным жильцам.

Наконец она подошла к главному входу, взглянув оттуда на гостиную. Сердце ее забилось, как к ту ночь, когда она спускалась. но лестнице. Она снова видела, как стоявший около дивана мужчина раздевал мать, лежащую на диване… Затем этот последний краткий взгляд на маму сменился ужасом следующего утра, когда она спустилась вниз и нашла маму мертвой, лежащей у разбитого окна.

Неожиданно Ники почувствовала, что задыхается, и побежала в ванную, чтобы выбраться из сломанного окна, как воришка. Сев в машину, она включила зажигание, но не для того чтобы уехать. Она медленно двигалась по узкой ухабистой проселочной дороге, пролегавшей по ее земле в пятьдесят акров.

Кругом не было ни души, не было и намека на присутствие человека. Даже при вечернем освещении земля, все еще покрытая засохшими и гниющими остатками неубранного табака, казалась щедрой и по-своему красивой. В дальнем конце участка она остановила машину и, выйдя из нее, поднялась на небольшой бугорок — место, где, как она вспомнила, они однажды побывали с Элл. Отсюда были хорошо видны окрестности, а вдалеке можно было разглядеть огромный особняк Хайлендов.

Это уже была их территория, напомнила себе Ники, их священное королевство. Они изгнали ее из своей жизни, не желая ее никогда видеть. Неужели она осмелилась вернуться?

Да, черт возьми, она имела такое же право жить здесь, как и они! В ее глазах блеснула решимость. И, глядя на стоящий вдалеке дом, она поклялась, что если когда-нибудь и уедет отсюда, то только на своих собственных условиях.

«Никогда! — крикнула она с жаром в сторону огромного поместья своих врагов. — Вы слышите меня? Я — ублюдок — вернулась!»

Городок Виллоу Кросс показался ей значительно меньше, чем помнился. На Мейн-стрит появилось несколько новых магазинов — оригинально оформленная булочная, магазинчик, где продавалась только спортивная обувь, но в общем-то он не очень сильно изменился, был по-прежнему очень провинциальным, тихим, как бы немного потрепанным.

Контора мистера Уэзерби находилась на втором этаже сравнительно нового трехэтажного кирпичного здания; на двух других этажах разместились зубной врач и ветеринар.

Ники вошла решительным шагом, заставив вздрогнуть немолодую секретаршу, сидевшую в приемной за письменным столом. Воинственно надвигаясь на нес, Ники заявила:

— Я пришла, чтобы поговорить с мистером Уэзерби.

— Простите, кто вы такая?

— Меня зовут Сандеман. Ники Сандеман. Женщина спокойно кивнула, и Ники поняла, что та ожидала более бурного начала. Неужели имя Сандеманов уже больше не вызывает у жителей Виллоу Кросс презрения и пренебрежения?

— Мне очень жаль, мисс, — сказала секретарша, — но мистер Уэзерби уже ушел.

— Куда он пошел? Домой?

Секретарша колебалась, не зная, что ответить.

— Послушайте, если вы мне ничего даже и не скажете, — заявила Ники, — то это ничего не изменит. Я все равно его найду. Но если мне не придется потратить на это слишком много времени и сил, то настроение у меня станет получше.

Секретарша слегка улыбнулась: видимо, решительность Ники была ей по душе.

— Он пошел в гостиницу чего-нибудь выпить. «Гостиница» всегда означала «Хайленд-отель» в центре городка.

— Спасибо, — сказала Ники и вышла на улицу. Дверь еще не успела закрыться, как она услышала, что секретарша схватила телефонную трубку и стала набирать номер. Спускаясь по лестнице, Ники подумала, не предупреждает ли она его, чтобы он успел от нее скрыться. Но тут она услышала голос секретарши:

— Люсьетта, это ты? Никогда не догадаешься, кто сейчас здесь был… Плод любви мистера Хайленда… Ей-богу… Угу, хороша, как божий день, но орешек твердый. Ищет мистера Уэзерби… Да, думаю, у нас здесь будет небольшой фейерверк…

Ники грустно улыбнулась про себя, хотя ей понравилось то, как ее описали. Пусть говорят! Она не собирается притворяться, что ничего не слышит, как это делала Элл. Она собирается выслушать все, а потом, и очень скоро, ответить им-.

«Хайленд-отель», построенный посередине Мейнстрит в самом начале века, был прежде маленькой деревенской гостиницей, когда Хайленды только начали разворачивать свое дело по производству табака. Все то время, что Ники жила в Виллоу Кросс, «Хайленд-отель» так и оставался маленькой, но шикарной гостиницей. Теперь же, оставив машину на стоянке, она увидела на прежнем месте здание, которое своими размерами могло сравниться с роскошными отелями в крупных городах: к старой гостинице был пристроен современный десятиэтажный корпус. Попав в просторный холл, Ники увидела несколько дверей, ведущих в различные рестораны и бары, причем каждый из них имел название, так или иначе связанное с производством, обеспечивающим процветание Виллоу Кросс — «Сушильня», «Золотой лист», «Закрутка».

Ники заглянула в несколько баров. И когда зашла в «Сушильню», где покрытые деревянными панелями стены и обитые клетчатой материей стулья придавали помещению вид небольшого мужского клуба, тут же заметила мистера Уэзерби, сидящего с каким-то человеком за столиком у двери.

Увидев ее, он сразу же встал и направился к ней.

— Николетта, — сказал он, стараясь казаться приветливым, хотя было видно, что улыбается он явно через силу. — Какой сюрприз!.. — Он взял ее за руку и попытался вместе с ней выйти из бара.

Она не двинулась с места.

— В этом я не сомневаюсь, — сказала она. — И, наверное, не очень приятный сюрприз. Но для меня был довольно неприятный сюрприз, когда я увидела, до какого состояния вы позволили довести дом моей матери. — Она говорила все громче и громче.

— Ники, пожалуйста, не устраивай сцен. — Взяв ее за локоть, он с большей настойчивостью попытался вывести из комнаты.

На этот раз она не сопротивлялась. Ее это устраивало — пока: пусть мистер Уэзерби думает, что еще может ею командовать.

Они прошли в угол холла.

— Я понимаю, как ты расстроена, но эти люди — фермер с семьей — были единственными, кому мне удалось сдать дом. К сожалению, он оказался ненадежным человеком — пил, не платил за аренду и не очень-то следил за порядком.

— Мистер Уэзерби, какой налог я должна внести за получение по наследству этой собственности?

— Точную цифру я не знаю, но за эти годы сумма несколько увеличилась: думаю, тысяч десять-пятнадцать.

— И если этот налог не будет уплачен, то что произойдет, с домом и землей?

— Ну, тогда он будет продан с аукциона, чтобы оплатить счета.

«Аукцион, — подумала Ники, — и, разумеется, — самую большую цену за него смогут предложить только Хайленды». Сейчас она уже представляла себе, как развивались события после смерти главы семейства. Мистер Хайленд проявил щедрость по отношению к Ники, возможно, даже и сам того не желая, поскольку основной причиной его великодушия могло быть то, что ему хотелось отделаться от дома, в котором он совершил убийство. Однако его основной наследник не мог примириться с этим и попытается вырвать последний не принадлежащий ему участок в Виллоу Кросс, чтобы раз и навсегда покончить с ней и забыть о ее существовании.

Интересно, Пеппер тоже действовала против нее в союзе с Дьюком? Не исключено.

— Мистер Уэзерби, — сказала Ники, — завтра утром я хочу посмотреть все бумаги, касающиеся этого дома, — договор об аренде, декларацию о налогах, текущие расходы, все, что меня ожидает, потому что я собираюсь заплатить эти налоги и жить в этом доме и на этой земле.

Он изумленно воззрился на нее.

— Но почему вдруг?

— Потому что это мой дом, — сказала она. — И я собираюсь здесь жить.

Он на секунду задумался.

— Боюсь, что мне не удастся так быстро достать все эти документы. Разумеется, все, что касается уплаты налогов, то да, а вот договор об аренде…

— К завтрашнему утру, — твердо повторила она. — Все документы.

Казалось, он понял, что если он станет тянуть и прятать от нее документы, она найдет какой-нибудь мерзкий способ наказать его: опять выследит где-нибудь в баре вечером и на этот раз устроит настоящий скандал.

— Я постараюсь, — сказал он.

— Я надеюсь, вы меня не подведете, — ответила Ники, уходя.

Сидя в машине, она почувствовала, что у нее начинают сдавать нервы. А хочет ли она в самом деле вступать в схватку с этими акулами? Ее мать лишь чуть-чуть перешла грань дозволенного — и погибла. Может, будет лучше порвать последние связи с этой семьей, получить за дом хоть что-то и уехать подальше отсюда?

Но какой-то внутренний голос — а вдруг голос ее покойной матери? — настойчиво просил ее добиваться справедливости и — отомстить.

Как будто это могло хоть чем-то помочь ей, Ники решила навестить одну из своих старых подруг из далекого детства. Через несколько минут ее машина остановилась возле дома, некогда бывшего для нее вторым домом. Но, подходя к почтовому ящику, она увидела, что на табличке с именем владельца написано «Стивенс», а не «Бойнтон».

Во дворе стоял большой автомобиль с откидным сиденьем и багажником. Дверь открыла незнакомая Ники женщина средних лет. Когда Ники спросила о докторе Бойнтоне, то ей ответили, что он скончался в прошлом году, а его вдова переехала жить к сыну в Ричмонд.

— Простите, а вы ничего не знаете о его дочери Кейт? — с надеждой спросила Ники.

— Немного знаю. Она вышла замуж за парня по фамилии Форест, или Форестер — в общем, что-то в этом роде — он нездешний. И они вдвоем содержат в городе детский сад.

Через несколько минут Ники поднималась по ступеням детского сада «Радуга», небольшого двухэтажного легкого домика, выкрашенного желтой и белой краской. Надпись при входе извещала, что часы работы с семи до пяти, но был уже седьмой час. Все же Ники толкнула дверь и обнаружила, что она не заперта.

В большой комнате на первом этаже стояли детские кроватки и манежики, маленькие столы и стулья. Шкафчики были раскрашены в яркие чистые цвета. В углу находилась небольшая кухонька, где все было сделано из нержавеющей стали. На стенах висели картинки, многие из них нарисованные самими детьми, другие вырезанные из книг, на полу валялось множество игрушек.

Ники заметила, что на второй этаж ведет лестница с улицы. Она поднялась по ней и постучала. Ей открыла молодая женщина с мягкими темными волосами и добрыми глазами, прятавшимися за старомодными очками без оправы. На ней было ситцевое платье-мешок, которое сразу же пробудило у Ники воспоминания о прошедших днях, когда в ее жизни были и счастье, и любовь.

— Кейт, это ты? — неуверенно спросила Ники. Добрые глаза женщины широко раскрылись, в них мелькнули и удивление, и огонек узнавания.

— Ники! — Схватив подругу в объятия, Кейт прошептала:

— Я уж думала, что больше тебя никогда не увижу.

— Я тоже так думала. Но, как видишь, приехала, — сказала она, смеясь и в то же время ощущая какой-то странный комок в горле. — От фальшивой монетки не так уж легко избавиться.

— Не говори так, Ники, даже в шутку! Проходи, я напою тебя чаем, а если ты не торопишься, то, может быть, и поужинаешь?

Она прошла вслед за Кейт в комнатку, такую же уютную, как и комнатка детей. Мебель была сделана из дуба, а на дощатом полу лежал лишь небольшой тканый коврик.

Кейт заварила чай с травами в керамическом чайнике и поставила на старинный, но отреставрированный столик такие же две кружки.

— Ну, — сказала она тоном учительницы, — а теперь расскажи мне все о себе. Нам необходимо многое наверстать.

— Давай ты первая, — сказала Ники. — Мне казалось, что ты собиралась вступить в «Корпус мира». Честно говоря, я не особенно и надеялась найти тебя в городе.

— Я действительно вступила в «Корпус мира». И два года провела в Нигерии. Там-то я и познакомилась с Тимом — это мой муж. Мне кажется, я всегда чувствовала, что выйду замуж за человека, похожего на моего милого папочку, — сказала она с теплотой в голосе, — а когда встретила этого парня, то решила, что не отпущу его в американское консульство, и сделала его порядочным человеком, прежде чем он успел заговорить о «свободной любви»… — Ее лицо при упоминании о муже, казалось, просветлело. Ники почувствовала легкую зависть, не потому, что Кейт была уже замужем, но потому, что поставила себе цель и достигла ее.

— Посиди еще, и я вас познакомлю, — продолжала Кейт. — Он работает в городе: открыл небольшой магазинчик по продаже кустарных изделий, а я управляюсь здесь.

— Ребятишек еще нет? — спросила Ники. В глазах Кейт мелькнула печаль.

— У меня не может быть детей, — сказала она без надрыва.

— Прости, мне так жаль, — сказала Ники, чувствуя свою бестактность. Кейт кивнула.

— Мне тоже. Но здесь, в этом детском саду, у меня столько детишек, и я их всех люблю. И мы с Тимом уже подумываем о том, чтобы кого-нибудь усыновить.

— Так почему же ты все-таки вернулась? — спросила Ники. — Насколько мне помнится, ты всегда говорила о том, что хочешь жить где-нибудь в другом месте.

— Я передумала после смерти отца. Мы с Тимом приехали сюда на его похороны. Ты знаешь, Ники, пришли на них буквально сотни людей — просто трудно сказать, сколько человек подходили к нам, большинство из них мы даже и не знали, и говорили о том, как они скорбят о нем. Я всегда считала его очень хорошим человеком, но только тогда по-настоящему поняла, как много он сделал для Виллоу Кросс и как его будет здесь не хватать. И вдруг мне показалось ужасно глупым куда-то ехать спасать мир, когда здесь так много дел. Кроме того, Тим просто влюбился в этот город, а когда я попыталась посмотреть на окружающее его глазами, я поняла, что здесь живут такие же люди, как и всюду. Вот мы и здесь…

— Ты счастлива? — с легкой завистью спросила Ники, как бы желая узнать, действительно ли возможно такое в этом мире.

— Ты задаешь какие-то странные вопросы. Я делаю то, что мне нравится. А теперь перестань морочить мне голову и расскажи о себе.

Ники почувствовала, что ее собственная история гораздо беднее событиями, чем жизнь Кейт. Она коротко обо всем рассказала, выпустив лишь историю своих отношений с Алексеем.

Единственное, что я делала все эти годы — училась, — с несколько виноватым видом подытожила она. — Ну а теперь похоже, что деньги кончились. И вот я вернулась, чтобы посмотреть, нельзя ли спасти дом и землю моей матери.

— Наверное, пора тебе этим заняться, — тихо сказала Кейт. — Мне кажется, что до сих пор ты жила лишь в собственном внутреннем мире. Возможно, тебе пора перестать ждать и смотреть, что делают другие, включая и то, что они делают по отношению к тебе. Возможно, тебе пора самой начать действовать и принимать собственные решения.

Ники кивнула. Она робко протянула Кейт руку и взяла ее ладонь в свою, как они делали, когда были детьми.

Кейт, казалось, тоже вспомнила это.

— Теперь, когда ты снова нашлась, — сказала она, — надеюсь, ты не собираешься больше исчезнуть из моей жизни?

— Исчезнуть? — с удивлением повторила Ники. — Странно, но мне всегда казалось, что все было наоборот.

— Нет, Ники Сандеман, ты вечно все путаешь. Я часто писала тебе в первые два года. Разве ты не помнишь? Ты мне ни разу не ответила. Я решила, что ты встретила новых друзей и я тебе больше не нужна, ты хочешь забыть обо мне вместе со всем тем неприятным, что было в твоей жизни.

— Да, у тебя всегда была хорошая память, — сказала Ники, и голос ее дрогнул, когда она вспомнила, как дружба Кейт спасла ее от мучительного детского одиночества. — Ты — самое светлое, что у меня было в жизни. Если бы не ты, я не представляю, как бы я жила.

— В это трудно поверить…

— Но это так, Кейт.

— Тем более непростительно, — в голосе Кейт послышался легкий упрек, — я никогда не давала тебе повода думать, что не хочу дружить с тобой. Если ты считала иначе, то сама это придумала, Ники. Возможно, у тебя была более тяжелая жизнь, чем у меня… Не сомневаюсь, что это так. Но это еще не значит, что ты имеешь право вычеркивать из своей жизни тех, кто действительно любит тебя, кому ты дорога.

— Прости, — прошептала Ники, не зная, что ответить на упрек Кейт.

— Ладно, извинение принимается, — с улыбкой сказала Кейт. — Мне просто хотелось облегчить душу. И не только потому, что это касается меня, но и тебя.

Ники кивнула: она все понимала и была согласна с Кейт. Затем вдруг ее мысли приняли иной оборот. Если тогда она была не права по отношению к Кейт, то сколько раз она вообще допускала подобные несправедливости? Алексей, например: может быть, она чересчур быстро прогнала его? Но если он так легко сдался, то, может быть, и не любит ее вовсе?

Неожиданно на лестнице послышались шаги. Они услышали голос:

— Дорогая, я дома. Ну-ка подойди сюда и поцелуй покрепче!

Кейт бросилась к двери встретить мужа, вспыхнув, как девчонка-подросток. Они крепко поцеловались, казалось, забыв обо всем на свете. Разглядывая их, Ники не могла не улыбнуться. Они были так похожи, даже очки были одинаковые. Наконец-то Кейт отстранилась.

— Милый, я хочу тебя кое с кем познакомить. Это моя старая подруга Ники Сандеман. Ники, а это мой муж — Тим Форестер.

— Очень приятно познакомиться, Ники. — Тим произнес эту достаточно формальную фразу с необычной сердечностью. — Кейт много мне рассказывала о вас.

— Вам очень повезло, Тим Форестер. Кейт — совершенно необыкновенный человек.

— Мне ли не знать? — согласился он, ласково улыбаясь жене и поглаживая ее по мягким волосам. Ники чувствовала, что эти двое сильно и нежно любят друг друга.

— Это мне ужасно повезло, — заспорила Кейт. — Я заполучила по-настоящему свободного человека, без предубеждений. И к тому же он превосходный повар! Ники, останься с нами поужинать, сама увидишь.

— Хорошо, если позволите вам помочь.

Тим снял с крючка на двери фартук и протянул его Ники.

— Вообще-то это мой, — сказал он, — но, поскольку ты такая близкая подруга Кейт, я разрешаю тебе им воспользоваться.

Они все вместе трудились на уютной кухоньке в окружении глиняных горшков с различными растениями, блестящих медных кастрюль и кастрюлечек, а также всевозможных сувениров, привезенных Кейт после двухлетнего пребывания в Нигерии. В отношениях между Тимом и Кейт чувствовались большая теплота и забота.

— Вот это и есть настоящий дом, — сказала Ники, когда они сели за легкий ужин, состоящий из домашнего овощного супа и хлеба грубого помола. — Это так напоминает мне тот дом, где жила Кейт, когда мы были детьми. Здесь так хорошо, отсюда не хочется уходить.

Тим и Кейт улыбнулись друг другу. Затем Кейт повернулась к подруге.

— Всегда легче что-то делать, когда научишься. Но, Ники, ведь научиться никогда не поздно.

Глава 17

Не обращая внимания на пот, струившийся по телу и пропитавший всю ее рабочую блузу, Ники упрямо сражалась с ублюдками самой Природы — сорняками, превратившими некогда ухоженный садик Элл в подобие диких джунглей. Работа была тяжелая и монотонная, продвигалась очень медленно. И хотя Ники была в превосходной физической форме, повторение одних и тех же движений вызвало у нее боль в пояснице и судороги в ногах. По мере того как солнце все выше и выше поднималось над горизонтом, согревая сыроватый воздух и разгоняя последние остатки облаков, Ники все чаще останавливалась, чтобы сделать глоток холодной воды из стоявшего поблизости термоса… Все же, наполняя один мешок за другим полу сгнившими усохшими растениями, оставленными прежними жильцами, она чувствовала необыкновенное удовлетворение, приводя в порядок то, что по праву принадлежало ей.

Она распрямилась, вытянув вверх руки и покрутив шеей, чтобы снять напряжение. Потом смахнула с лица прядь волос, испачкав щеку о толстую рабочую рукавицу: она стала надевать их лишь после того, как вздувшиеся на ладонях волдыри дали ясно понять, что ее руки не приспособлены для такой работы. Интересно, подумала Ники, а что бы сделала мама, если бы сейчас увидела свою дочь? Наверное, сначала пришла бы в ужас: Элл терпеть не могла физическую работу. Поэтому, возможно, и позволила соблазнить себя X. Д. Она больше всего на свете хотела забыть о тяжелом крестьянском труде, знакомом ей с детства в своей родной деревне.

Но в конце концов — и Ники в этом не сомневалась — мама одобрила бы ее решение бороться до конца несмотря ни на что и сохранить ту собственность, за которую Элл продала свою душу.

Но возможно ли это? Список того, что ей необходимо купить для ремонта дома, все рос, и к тому же ей вскоре придется кого-нибудь нанять, поскольку одной ей со всем этим не справиться.

Не проходило и дня, чтобы Ники не изучала документы, с такой неохотой предоставленные ей Уэзерби, стараясь придумать, каким образом ей уплатить налоги, не продавая дом и землю.

Она поработала еще час, выдергивая сорняки, пока не расчистила дорожку к дому. Затем оттащила тяжелые мешки с мусором на обочину дороги, чтобы их забрала вызванная ею специальная машина вместе со сломанной мебелью, разорванными и грязными матрасами, которые она свалила позади дома. Выбросив всю эту рухлядь, она осталась практически ни с чем.

Она налила в ведро горячей воды с нашатырным спиртом и, приставив к стене лестницу, стала смывать слой грязи и копоти со стекол второго этажа. Занимаясь этой работой, Ники мурлыкала про себя старую французскую песню, которую частенько пела Элл, когда тосковала по родине или же для того, чтобы напомнить себе, что занимается серьезным и нужным делом.

Где-то в середине дня небо неожиданно потемнело, и через мгновение ливень загнал Ники в дом. Она быстро вылила грязную воду из ведра и поставила его в центре бывшей комнаты Элл, чтобы в него стекала капавшая с потолка вода.

Наверное, я сошла с ума, уже в сотый раз после своего приезда в Виллоу Кросс сказала себе Ники. Это она почти каждый раз твердила себе, выкладывая драгоценные доллары за то, чтобы ей подключили электричество, установили телефон, поменяли замки в дверях — акция, не столько абсолютно необходимая, сколько символическая.

Возможно, она бы уже и отказалась от своей идеи поселиться в этом доме, но поддержка пришла с неожиданной стороны. В то время как Ники ожидала, что Хелен с неодобрением отнесется к ее намерению бросить учебу и отказаться от мысли стать врачом, она, наоборот, заявила ей, что в данный момент это самое правильное решение.

В телефонном разговоре, состоявшемся вскоре после приезда Ники в Виллоу Кросс, Хелен настоятельно уговаривала Ники остаться.

— Я уверена, что тебе необходимо сделать это, — говорила она. — Мне всегда казалось, что со смертью твоей мамы прекратилось твое развитие. Я имею в виду эмоциональное развитие. Ты была так напугана и одинока, что инстинктивно отгородилась от всего, что могло бы помешать тебе выжить. Ты не позволяла себе даже попытаться опереться на кого-нибудь, я уж не говорю о том, чтобы отдать свое сердце.

— Я отдала свое сердце тебе, — сказала Ники.

— Я знаю, родная. Но свой внутренний мир, какой-то более глубокий его слой, ты оберегаешь от вторжения. — Она немного помолчала. — Мне звонил Алексей. Говорил, что очень хочет поговорить с тобой. Как я поняла, ты сбежала от него и отказываешься…

Одно упоминание его имени вызвало боль.

— Я не хочу говорить о нем, Хелен.

— Но ты должна узнать одну вещь. Он сказал мне… — Я ничего не хочу знать! — перебила ее Ники. — Обещай мне, Хелен, обещай мне никогда не говорить об Алексее. Я знаю, его отец — один из твоих друзей и ты наверняка будешь встречаться с ним. Но теперь в моей жизни для него нет места. Теперь моя жизнь здесь — тем более ты говоришь, что я права.

Хелен вздохнула.

— Да, я действительно так считаю. Потому что думаю, что ты заново откроешь для себя свое собственное «я», чтобы развиваться и дальше, а это лучше делать там, где ты находишься сейчас.

С явной неохотой Хелен дала ей слово, что больше не будет говорить об Алексее Иванове, и вскоре после разговора прислала Ники чек на тысячу долларов, чтобы та починила крышу.

Понимая, что Ники не захочет брать у нее деньги, Хелен попросила ее считать, что это дано как бы «в долг».

Однако Ники пока не воспользовалась чеком, не желая осуществлять на чужие деньги свой еще и ей самой неясный план. Поэтому крыша все еще текла, и, поставив ведро в комнате Элл, она с той же целью поставила две кастрюли в своей комнате.

Защитив таким образом дом от дождя, Ники пошла на кухню приготовить себе что-нибудь перекусить. По крайней мере, здесь ей удалось все привести в более-менее божеский вид. Она скребла и чистила, пока не покраснели ободранные руки, желая вернуть утраченный блеск и чистоту маминым кастрюлям и прочей утвари. Потом долго уничтожала следы неопрятности и запустения в шкафчиках и на полках. Теперь на подоконнике стояли цветы в горшках, как и было при Элл. Здесь же находились подарки, присланные ей к новоселью Блейк, вернее, высланные по ее распоряжению из одного из универмагов ее отца, тут было все: от электронной кофеварки до портативного телевизора. И хотя эта роскошь казалась неуместной в требующей ремонта и нового холодильника комнате, они воспринимались как солнечный отблеск, как лучик Надежды на то, что когда-нибудь Ники сможет с полным основанием назвать этот дом своим.

Она съела бутерброд с арахисовым маслом, медленно запивая его молоком, чтобы немного продлить удовольствие, и дала себе слово устроить настоящий пир, если наконец-то заплатит. налоги и станет полноправной хозяйкой этого дома.

После немудреного обеда Ники снова принялась за работу. Когда она начала медленно и аккуратно сдирать старые обои в спальне, зазвенел телефон. Наверное, это Уэзерби: она просила его о встрече, чтобы выяснить, не сможет ли он договориться об отсрочке уплаты налогов или же попытаться как-нибудь получить арендную плату, которую в свое время не заплатили.

Но это оказалась Кейт.

— А ты надеялась услышать кого-нибудь другого? — спросила она, почувствовав удивление в голосе Ники.

— Вообще-то да, но мне приятней говорить с тобой.

— Вот и хорошо. Приходи сегодня к нам поужинать. Тим обещает, что приготовит твой любимый овощной рулет. А еще у нас в морозилке лежит много-много домашнего мороженого…

Ники улыбнулась. Это было как в прежние времена: ей казалось, что Тим с Кейт просто удочерили ее.

— Ужасно соблазнительно, — сказала она, — но боюсь, что не смогу. Я так устала, что способна только на то, чтобы завалиться спать.

— Расслабься, Ники, — постаралась убедить ее Кейт. — Оставь часть работы и на выходные, мы с Тимом снова приедем к тебе и немного поможем.

— Но вы и так очень много сделали, — возразила Ники, хотя и без особой убежденности, поскольку и помощь, и общество друзей делали работу и легче, и веселей.

— Тим обожает всякую работу по дому, — настаивала Кейт. — А я сделаю все что угодно, чтобы ты здесь осталась.

Однако, несмотря на поддержку Кейт и собственное упорство, Ники стало казаться, что ее на каждом углу подстерегает очередная неприятность.

На следующий день после того, как с немалой помощью друзей она окончила ремонт кухни, у нее сломался холодильник. Когда она попыталась купить себе в кредит новый, заведующий универмагом в Виллоу Кросс отказал ей. «Никаких кредитов незнакомым», — заявил он, не желая изменить свое решение даже после того, как Кейт и Тим предложили свое поручительство и совместно подписали ее заявление о кредите. Дело было не столько в кредите, подумала Ники, сколько в том, что она здесь чужая. В конце концов она воспользовалась чеком Хелен и купила себе подержанный холодильник в комиссионном магазине, потратив на него восемьдесят долларов из оставшихся у нее денег.

Когда она все подготовила к ремонту спальни, то наконец-то решилась заделать крышу. Но кровельщик заявил, что это невозможно: крышу вообще уже нельзя починить, ее нужно всю менять и обойдется это примерно в три тысячи долларов. В конце концов Тим забрался на крышу и заделал дыры рубероидом. «Но это долго не продержится, — предупредил он, — особенно если будут сильные дожди и грозы». Когда Ники захотела отремонтировать старый «бьюик» Элл, ей сказали, что это ей обойдется по крайней мере в тысячу долларов. Почему-то это расстроило се больше всего: для нее машина Элл была не просто средством передвижения, а, как и дом, символом того, на что она променяла свою жизнь.

Отчаявшись добыть деньги, Ники позвонила секретарше Уэзерби и пригрозила, что поселится на пороге его конторы, если он не откликнется на ее просьбу о помощи. В конце концов он был ее опекуном, назначенным судом, и если ее дела были в плачевном состоянии, то в этом отчасти была и его вина. Ему следовало бы получше заботиться о ее имуществе. А разве он не может использовать свое влияние в городе и у Хайлендов и добиться, чтобы табачная компания пересмотрела свое решение об отмене ее денежного содержания, которое она получала в течение многих лет?

Ответ на эту угрозу пришел летним солнечным утром через несколько дней, когда Ники была в саду, стараясь прибить перекосившиеся ставни. Почтальон просигналил из своего грузовичка и, когда она подошла, вручил ей большой плотный конверт, заказную бандероль. Внутри Ники обнаружила целую кучу каких-то документов, к которым было прикреплено письмо от Уэзерби.

Придерживаясь своего обычного безликого, почти анонимного стиля, адвокат писал: «Недавно на ваш счет пришел последний чек из компании „Хайленд“, однако, как вы сами можете удостовериться, он не полностью покрывает расходы за мои услуги. В виду переживаемых вами финансовых трудностей я принял решение отказаться от недостающей части». Сюда был приложен депозитный счет на сумму в 3500 долларов на имя Уэзерби как ее опекуна. Это были деньги, предназначенные на ее обучение, если бы она не бросила колледж. Теперь она могла бы с их помощью разделаться с кое-какими проблемами. Однако наряду с этим там также находился счет за юридические и прочие услуги по управлению за прошедший год, в которые входили и расходы по составлению, например, договора об аренде, а также по хранению документации, пересылке документов, даже расходы на копировальные работы — и вся эта сумма составляла более 3888 долларов. Здесь же была И копия чека, выписанного Уэзерби на свое имя: он закрывал счет для денежных поступлений Ники и переводил всю полученную ею сумму на свое имя в счет уплаты долга.

Эти тщательно собранные счета и документы поразили Ники даже больше, чем то, что ей больше неоткуда ожидать помощи для решения своих финансовых проблем. Как мог Уэзерби отобрать у нее эти несчастные деньги, пришедшие ей в качестве последней крохи от щедрот Хайлендов? Запихнув содержимое конверта в сумочку, она помчалась прямо в контору Уэзерби и, не обращая внимания на секретаршу, швырнула бумаги ему на стол.

— И вы думаете, что это вам сойдет с рук? — возмущенно воскликнула она.

Казалось, гнев Ники ни в малейшей степени не нарушил спокойствия Уэзерби. Казалось, он даже ждал ее.

— Сойдет с рук? Что именно вы хотите сказать, мисс Сандеман? Разве в моем поведении вас что-то не устраивает?

— Вот именно. Мистер Уэзерби, между нами никогда не было особой любви. Суд назначил вас моим опекуном в такое время, когда я ничего не могла решать, и с того самого времени это было скорее ваше поле деятельности, чем мое, так что ничего другого мне не оставалось, как примириться с этим и оставить вас в этой роли. Но я не знала, что вы используете свое положение мне во вред, позволив практически пустить на ветер мое единственное имущество, отдав неизвестно кому мой дом и участок, даже не побеспокоившись о том, чтобы вовремя потребовать с арендаторов оплату…

— Да, да, это все очень прискорбно, мисс Сандеман. Но видите ли, — он улыбнулся своей притворной улыбкой, и его южный выговор, казалось, стал еще заметнее, — это Юг, и здесь у нас свои порядки. Поскольку вы дочь… иностранки, да и сами практически здесь не жили, вы, возможно, плохо разбираетесь в наших обычаях. Но мы здесь не относимся ко многому так формально, как на Севере. Если мы сдаем кому-нибудь дом и землю, то мы обычно доверяем ему…

— Доверяете! — взорвалась Ники. Я даже не смогла купить здесь в кредит новый холодильник, а вы позволили кому-то разорить дом моей матери, забрать ее вещи без…

— Ну какой смысл так злиться? сказал он, все еще стараясь казаться вежливым. У меня много работы…

— Смысл очень даже есть, Уэзерби. Однажды вы привезли мне указание от Хайлендов — они предупреждали меня, что пойдут на все, если я попытаюсь каким-либо образом скомпрометировать их перед людьми, и мне совершенно ясно, что вы у них мальчик на побегушках. Теперь вы пытаетесь передать мне от них, чтобы я даже и не пыталась что-либо предпринять, что у меня все равно ничего не выйдет. — Она подошла к столу, где он по-прежнему сидел, спокойно глядя на нее. — Ну что ж, это только придает мне решимости. И, может быть, первое, что я сделаю, чтобы показать вам, что у меня свои планы — это найму адвоката, чтобы он проверил всю вашу работу — пусть он проверит, что вы как мой опекун сделали для меня, и посмотрим, что скажет суд о том, насколько непрофессионально и в ущерб моим интересам вы вели дело, я уж не говорю о том, что вы забираете мои деньги на оплату себе самому…

Уэзерби поднялся, и маска вежливости слетела с его лица. Он обошел стол, глаза его сузились, в голосе послышались угрожающие нотки:

— На вашем месте, мисс Сандеман, я бы не стал угрожать. Получать плату за свои услуги — совершенно обычное дело. И любой суд города, округа или штата сочтет ваши претензии необоснованными. А если вы хотите нанять другого адвоката и выбросить последние оставшиеся деньги на пустую судебную тяжбу, начинайте. Только я думаю, что если ты попробуешь запачкать в этом городе мое имя, то посмотрим, что они сделают с твоим — и с именем твоей матери, самой известной шлюхи здесь, в Виллоу Кросс. — Скрестив руки на груди, он уставился на нее.

Ники почувствовала, как у нее сжались кулаки. Ей хотелось изо всех сил стукнуть Уэзерби, но она могла лишь бросить на него презрительный взгляд. Что-то в нем — именно в эту минуту — заставило ее почувствовать себя опять десятилетней одинокой и испуганной девочкой, полностью зависящей от воли посторонних ей людей. Если у нее и был шанс остаться и выжить здесь, в Виллоу Кросс, то она действительно не могла себе позволить тратить время, энергию и деньги на борьбу со столь известным жителем города — к тому же его поддерживали Хайленды.

Торопливо схватив бумаги, брошенные ею на стол Уэзерби, Ники ни слова не говоря выбежала из его кабинета. Когда она проходила через приемную, секретарша наградила ее дежурной улыбкой, и Ники представила, какие слухи и сплетни вскоре разлетятся по телефонным линиям Виллоу Кросс.

Все еще потрясенная случившимся и чувствуя себя несчастной, она поехала в детский сад Кейт, надеясь получить поддержку и совет от подруги. Там оказался и Тим, поскольку его магазинчик не имел определенных часов работы. У детей был тихий час, и Ники сидела с Тимом и Кейт на их кухоньке и показывала счета, присланные ей в последний раз мистером Уэзерби. Они были потрясены не меньше ее.

— Он же твой опекун! — сказала Кейт. — Он должен был блюсти твои интересы, сохранять твое имущество!

— А этот счет! — возмущался Тим. — Думаю, что даже в Нью-Йорке адвокаты не запрашивают за свои услуги такие деньги…

— Что же мне теперь делать? — спрашивала Ники. — Он прекрасно понимает, что у меня нет денег, чтобы привлечь его к суду. Но ведь он оставил меня ни с чем!

Тим взглянул на жену, и она кивнула, как будто они уже между собой обсудили положение Ники.

— Ники, — сказал Тим, — мне кажется, ответ у тебя буквально под ногами. У тебя есть способ не только сделать так, чтобы твоя собственность полностью окупилась, но и получить кое-что сверху…

— Нет, Тим. В том состоянии, в котором все это находится, я за нее много не получу. И, кроме того, я просто не могу продать дом и землю. Это все, что у меня…

— Кто говорит о продаже? — вмешалась Кейт. — Мы имели ввиду совсем другое, мы думали, что ты могла бы… — Она посмотрела на Тима, как бы ожидая, что более серьезные рекомендации должны исходить от него…

— Да, так что же? — с надеждой спросила Ники.

— Выращивать табак, — сказал Тим.

— Табак?.. — тихо повторила Ники. Табак лежал в основе богатства ее врагов. Неужели ей тоже участвовать в таком деле?

Кейт оперлась на стол и говорила очень тихо, поскольку видела, что за перегородкой начали ворочаться спящие ребятишки:

— Просто безобразие, стыдно смотреть, как пропадает твоя земля, Ники. Пятьдесят акров — это совсем немало, чтобы обеспечить приличную жизнь. Масса фермеров в округе имеют гораздо меньше.

— Но я ничего не понимаю в сельском хозяйстве, — сказала Ники. — И, кроме того, боюсь, у меня нет даже начального капитала.

— Найми хорошего специалиста, — предложила Кейт, — постепенно и сама всему научишься. Используй те деньги, что тебе прислала Хелен, а когда они кончатся, мы с Тимом тебе поможем.

— Нет, я не могу…

— Ники, я как-то говорила тебе, как это больно, когда от тебя отказываются. Сейчас происходит то же самое. Если ты не позволяешь себе помочь, то ты в какой-то мере отказываешься от нас: стараешься показать, что боишься впустить нас в свою жизнь.

Ники наклонила голову, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Кейт встала и, подойдя к ней, обняла ее за плечи, а Тим протянул руку и дотронулся до ее ладони.

— Стань частью нашей жизни, Ники, . — сказала Кейт, — это самое лучшее, что ты можешь сделать. Ты всегда была одинокой. Но ведь ты приехала жить сюда, в табачный край. Так стань и его частью тоже. Если ты ничего не предпримешь, и причем как можно скорее, ты потеряешь то, что так хотела сохранить.

Она ушла от Кейт с Тимом, дав обещание хорошенько подумать над их словами. Но все же она побаивалась — не потому, что ей придется заниматься совсем новым для нее делом, но потому, что это новое дело вовлечет ее в сферу влияния Хайлендов, сферу, которую они контролировали столь же жестоко и неумолимо, как и всю ее жизнь — и жизнь ее матери тоже.

Однако, вернувшись к себе, Ники взглянула на поля и представила их покрытыми ухоженными ровными рядами кустиков вместо засохших и полусгнивших стеблей. Она, усмехнувшись, подумала о том, что действительно будет забавно войти в дело — пусть где-то совсем сбоку — полностью контролируемое се врагами. Интересно, попытаются ли они вытеснить ее?

Эти мысли не покидали ее и весь следующий день, когда она приводила в порядок дом, но она так и не смогла убедить себя, что ей все же стоит рискнуть. Даже у опытных табаководов иногда бывают неурожаи. А вдруг она растратит деньги Хелен, потом деньги Кейт и Тима, а у нее ничего не получится?

В ту ночь она лежала без сна, мучимая сомнениями. Вдруг уже где-то в начале четвертого ночи ей показалось, что она слышит скрип гравия, как будто по незаасфальтированной дорожке, ведущей к дому, приехала машина. Ники встала и выглянула из окна спальни.

Ночной месяц слабо освещал сад, но дорожка, окаймленная высокими вязами, пряталась в темноте. Ники старалась приглядеться к густым теням. Есть там машина? Она не могла сказать точно.

Но затем она увидела, как лунный свет упал на фигуру человека. Это был мужчина. Она не спускала с него глаз. Он поднял руку, и тут Ники увидела, как в темноте вспыхнул огонек сигареты: очевидно, ночной посетитель сделал затяжку.

Кто бы это мог быть? Уэзерби? Может быть, они послали кого-то, чтобы навредить ей?

Ники хотела окликнуть его, но потом передумала. Лучше просто посмотреть, что он будет делать. Посетитель не мог видеть ее в темной комнате. Скорее всего он думает, что она спит. Если он подойдет к дому поближе и попытается вломиться, у нее будет время ускользнуть от опасности.

Но человек не шевелился. Он в течение довольно долгого времени лишь стоял, глядя на дом, время от времени попыхивая своей сигаретой. Наконец отбросил в сторону окурок и растоптал его каблуком. Затем исчез в тени деревьев. Ники услышала шум мотора, зажглись задние огни, и она увидела, как машина медленно удаляется по дорожке от дома. Этим все и кончилось. Кто бы это мог быть? Кто мог приехать сюда лишь с одной целью — посмотреть на дом, помечтать при свете луны? Кто-то, кому не спится так же, как и ей, и кто приехал сюда в поисках ответа на мучающие его вопросы? Может быть, он хотел, чтобы она уехала отсюда, пытался запугать ее и заставить уехать?

Интересно, знаком ли он ей? А может быть, это человек, который был знаком лишь с ее матерью?

Проснувшись на следующее утро, солнечное и ясное, Ники с трудом могла поверить, что этот таинственный посетитель при свете луны ей не приснился. Одевшись, она вышла к тому месту, где видела темную фигуру. В траве лежал раздавленный окурок.

Она все время думала о ночном происшествии, но никак не могла найти ему объяснения. Однако ей все-таки показалось, что кому-то хочется вселить в нее тревогу и мучительную неопределенность. В сущности этот человек, стоявший в тишине у нее под окном, ничем ей не угрожал.

И, думая обо всем этом, она наконец пришла к единственному решению, которое действительно было для нее важным. Она останется здесь, потому что только так она сможет найти ответ на все загадки, окружающие ее. Был ли этот молчаливый посетитель здесь единственным? Нет, она окружена ими здесь, как была окружена и ее мать. Ники поклялась себе, что покажет любому из них, что ее невозможно запугать и заставить уехать, докажет им, что дочь Гейбриэл Сандеман часть этого мира.

Глава 18

В маленькой баптистской церкви, стоящей в нескольких милях от города, скоро должно было начаться ежемесячное собрание «Виллоу Кросс Тобакко Кооперейтив». На Ники были джинсы и клетчатая рубашка. Ей казалось, что именно так должны одеваться фермеры. Но когда она приехала, то поняла, что ее предположения были неверными. Мужчины, женщины и дети были одеты в свою лучшую праздничную одежду.

— Почему ты меня не предупредила? — зашипела она на Кейт. — Почему ты не сказала, что я не так оделась?

Кейт, на которой было подходящее для всех случаев цветастое платье, улыбнулась.

— Я уже говорила тебе, Ники что настало время, когда тебе всему нужно учиться самой. Кроме того, здесь не показ мод. Наши люди, может быть, немного… провинциальны, но поскольку ты не в блестках и перьях, то не имеет никакого значения, как ты одета.

— Огромное спасибо. А я думала, что ты присоединилась ко мне для того, чтобы я не выглядела дурой.

— Я здесь для того, чтобы помочь тебе познакомиться со всеми. Здешние люди немного подозрительно относятся к незнакомым.

Ники подозрительно посмотрела на Кейт.

— Эй, не смотри на меня так. Не имеет никакого значения, родилась ты в этом городе или нет. Что касается местного общества фермеров, ты для них посторонняя.

Кейт взяла Ники под руку, как она обычно делала в школе, и повела ее по зданию церкви.

— Миссис Клей, — сказала она крупной женщине, затянутой в черное, — я хочу познакомить вас со своей старой подругой, Ники Сандеман. Она живет в доме Мартина.

Ники передернуло, когда она услышала, что Кейт назвала коттедж Элл по имени арендатора, который жил там после них, табачного фермера, так плохо следившего за домом. Она уже открыла было рот, чтобы возразить, но Кейт быстро пожала ее руку, и Ники поняла, что такое представление поможет ей войти в местное общество.

— Как дела? — отозвалась женщина. — Вы родственница Мартинов? — спросила она, при этом ее глаза заблестели от любопытства.

— Нет, не родственница, — ответила Ники.

— Чудесные люди, — продолжала миссис Клей. — Ужасно досадно, что они так неожиданно уехали. Как бы там ни было, — сказала она, быстро меняя тему, — я желаю вам всего наилучшего, миссис…

— Сандеман, — подсказала Ники, пытаясь понять по лицу женщины, узнала ли та ее. Но на лице ничего не отразилось и Ники предположила, что вокруг Виллоу Кросс были места, где Элл Сандеман была не так известна или же ее забыли.

— Надеюсь, ты не возражаешь, — быстро сказала ей Кейт после того, как женщина отошла, — но Мартины жили в твоем доме так долго, пока ты отсутствовала, что Все тут считают твой дом домом этим людей. Кроме того, ты говорила, что хочешь все начать сначала. Я думала, ты сама решишь, хочешь ли ты вспоминать прошлое.

Ники кивнула. Она поняла и оценила мотивы поведения Кейт, но тем не менее чувствовала себя неловко, отрекаясь от своего истинного родства, будто это означало, что она стыдится собственной матери.

Кейт представила ее еще нескольким людям. Они обменялись любезными фразами. Даже если люди, с которыми знакомилась Ники, были любопытны, они были все же достаточно вежливы, чтобы не спрашивать больше того, на что она была в состоянии ответить.

Ровно в семь крепкий с виду пожилой человек пригласил всех сесть.

— Это Томас Клей, священник, — сказала Кейт, когда они с Ники сели на два свободных места в дальнем конце зала.

Священник объявил о рождении близнецов у Мэри и Джека Конуэй, затем прочистил горло.

— А теперь печальные новости, сказал он. — Мать Кенни Такера скончалась прошлой ночью. Похороны состоятся здесь в субботу утром. Нам будут нужны те, кто понесет гроб, поэтому близких друзей Кении попрошу остаться и подойти ко мне после собрания. Теперь я уступаю место Уиллу Риверсу.

Свист и топот приветствовали высокого человека, который отделился от толпы и медленно взобрался по ступенькам на возвышение, как будто нехотя и смущаясь устроенной ему овацией. Но это не смущение, подумала Ники, наблюдая за ним, это просто скромность, которой не нравится, когда ее наделяют властью. Он поднял свои большие сильные руки, призывая к молчанию. Ники внимательно рассматривала его внешность. Одет он был очень просто, так же, как и она, у него были прямые густые темные волосы, довольно длинные. Над карими, почти золотистыми глазами нависали тяжелые выразительные брови. У него был прямой тонкий — если бы он не был фермером, можно было бы сказать, аристократический — нос и чувственный рот. Поскольку большая часть его жизни проходила на свежем воздухе, лицо его было обветрено, и, несмотря на то что он был молод, его щеки, когда он улыбался, были прорезаны глубокими морщинами. Даже сидя в самом дальнем конце зала, Ники могла почувствовать обаяние, которое исходило от Уилла Риверса.

— Кто он? — прошептала Ники.

— Слушай внимательно и все узнаешь, — прошептала ей в ответ Кейт.

— Преподобный Клей только что попросил о помощи. Я тоже хочу попросить вас об этом. Многие из вас уже знают о несчастном случае с Льюком Карсоном, — сказал он. Врачи говорят, что он, вероятно, не сможет ходить, а даже если и сможет, то это произойдет не так уж скоро. Я ищу добровольцев, которые могли бы помочь в этом году жене и мальчикам Карсона с посадками. Если вы не сможете уделить им целый день, то даже и полдня имеет большое значение для Миз Карсон.

Послышался сочувственный шепот, потом фермеры заговорили между собой. В таком обществе, как это, объяснила Кейт, люди сами о себе заботятся.

— И это действует, Ники, — сказала она, — лучше, чем разного рода программы благотворительности или страхования, или что там еще изобрели люди в городе. Здесь это более личное.

Уилл снова поднял руку.

— Я уже говорил с некоторыми добросердечными леди… Вы знаете, о ком я говорю, — сказал он с улыбкой, которая вызвала женское хихиканье. — Мы устроим танцы и благотворительную лотерею в пользу семьи Карсона. Через четыре недели, начиная с сегодняшнего вечера. Я не знаю, какие призы будут учреждены этими леди, но уже сейчас даю слово, что куплю пять книжечек билетов — хорошо бы это были пижамы для кошек!

Раздался еще один взрыв смеха.

— Надеюсь, что каждый из вас даст что сможет, — убеждал Уилл. Его дружелюбная улыбка исчезла, а карие глаза стали серьезными. — Есть еще важные проблемы. Постараюсь сказать обо всем просто. Никто из нас не ожидал, что выращивание табака будет легким делом, никогда так не было. Врагов у нас здесь более чем достаточно. Это корневая гниль, увядание, пятна на листьях, ложномучнистая роса, голубая плесень и почернение, — перечислял он, как будто читал стихотворение. — Еще клопы и кузнечики, блохи и гусеницы, черви и тля. Больше тварей, чем в Библии! Не сочтите за оскорбление, преподобный Клей, — добавил Уилл, кивнув в сторону священника. — Это все то, чего мы можем ожидать, выращивая листья. Мы живем с этими нашими естественными врагами и молимся, чтобы год выдался удачным, точно также, как делали наши отцы и деды…

Уилл Риверс подвинулся ближе к краю возвышения и засунул ладони за пояс.

— Но иногда нам приходится заботиться кое о чем другом. О наших друзьях, о людях, которые покупают наш урожай, которые изготавливают сигареты и жевательный табак — почему-то очень часто они начинают вести себя совсем не по-дружески. Иногда кажется, что у них больше денег, чем у Бога — простите меня опять, преподобный отец — но им всегда мало. Им кажется, что если мы рассчитываем на справедливую оплату нашего честного труда, если хотим отложить доллар или два на черный день, то тем самым вытаскиваем деньги из их карманов…

Завороженная, Ники слушала, как спокойное красноречие Уилла Риверса удерживало внимание толпы. Он мог бы быть политиком, проповедником, даже актером — и правда, в нем было понемножку от каждого. Но что казалось еще более интересным — он как бы возвышал голос против собственных врагов Ники.

— Я знаю, что все вы любите посещать ежегодный пикник у Хайлендов, — сказал он, снова воодушевляясь. — Вам нравится есть их жареное на вертеле мясо и пить их виски — как будто собрались вместе старые приятели. Но, люди, это не так…

Один из фермеров заговорил:

— Послушай, Уилл, мы все знаем, что у тебя на плечах есть голова, и мы с уважением относимся к тому, что ты хотел сказать. Но я не думаю, что нам стоит бороться с табачной компанией. Они нам нужны так же, как и мы им. Они те, у кого есть деньги. Они те, кто защищает нас в Вашингтоне, чтобы нам сохранили дотации.

По залу прошел ропот одобрения.

Уилл кивнул головой.

— Я слышу, что ты говоришь, Хэнк. Может быть, иногда и кажется, что мы все — одна большая семья, но среди нас есть жадные родственники, которые не возражают против того, чтобы сожрать все, что есть на столе. Если им удается удрать с добычей.

С каждой минутой Ники слушала со все большим интересом. У нее были свои причины не доверять Хайлендам, и у других, похоже, они тоже были.

— История, о которой я говорю сейчас, — продолжал Уилл, — похожа на ту, которую пришлось пережить моему деду и отцу. То же самое может повториться и сейчас, если мы не будем следить за этим. Вернемся в 1900 год. Тогда существовал табачный трест, такой же, как нефтяной или стальной. Плата за лист была от семи до девяти центов за фунт, но трест предложил моему дедушке всего три цента за фунт. Мой дедушка отказался. Он и еще несколько человек объединились, у них было что-то вроде того, что сейчас есть у нас. Знаете, что сделал трест? Он разъединил их, предложив штрейкбрехерам по двенадцати центов за фунт. Подумай об этом, Хэнк, — продолжал он, — эти. ублюдки заплатили самую высокую цену в истории просто чтобы показать, кто здесь босс!

— Итак, Хэнк, — сказал он, все еще обращаясь к тому же фермеру, который к этому времени уже тихо сидел на своем месте, — Верховный суд привел к краху табачный трест, точно так же, как он разорил ассоциацию. Но это не изменило образ мыслей компаний — они занимаются своим бизнесом все так же. Во время депрессии в 1929 году мой отец вынужден был продать землю, чтобы окончательно не разориться. Тогда это сделали многие фермеры. Но компании чувствовали себя прекрасно. Люди могут голодать, но они не бросают курить. Нет, сэр, не бросают. Потом Рузвельт оказал нам поддержку с ценами, хотя компании пытались помешать этому. Тогда эта политики помогла моей семье, да и вашей. Мы продержались даже тогда, когда по всей стране банки лишили фермеров кредита. И если мы не будем осторожны, друзья, то нас ждут тяжелые времена, и я скажу вам почему.

Он замолчал, как рассказчик сказок, чтобы усилить впечатление.

— Неважно, что происходило с ценами, мы всегда были спокойны, потому что американские сигареты всегда делались из американского табака. Мы выращивали лучший, и он по-прежнему таков. Но сейчас компании начали привозить табак из таких мест, как Бразилия или Зимбабве, и я постоянно слышу, что там лист лучше, чем где бы то ни было.

Он опять помолчал, чтобы до всех дошел смысл его откровений.

— Но правда заключается в том, что мы просто не можем победить или даже участвовать на равных в этих состязаниях. Не можем, потому что привозной табак выращивается в условиях рабства, не можем, потому что нефтяные компании повысили цену на топливо для нашей техники, выросла и цена на удобрения. Мы должны остановить все это — сейчас! Из разных углов зала послышались голоса:

— Как? Что нам делать? Что ты думаешь, Уилл?

— Рад, что вы спрашиваете, — ответил Уилл с улыбкой. — Нам следует начать поднимать шум, пока дела не стали совсем плохи. Составить ходатайства, поговорить с политиками в Вашингтоне. Правда, почти все они связаны с компаниями, но есть парочка таких, которые на стороне фермеров. Мы свяжемся с людьми из газет и с телевидения, попросим их рассказать несколько историй о том, почему иностранный табак дешевле нашего.

— Похоже на беду, — проговорил один из старых фермеров. — Похоже, что ты собираешься разворошить осиное гнездо, Уилл Риверс, и я не думаю, что нам от этого будет лучше.

Уилл посмотрел человеку прямо в лицо.

— Джон, я не могу пообещать ни того, что не случится никакой беды, — серьезно сказал он, — ни того, что мы победим промышленников. Но я хочу напомнить вам слова, которые сказал очень умный человек: «Лучше самим повеситься всем вместе, или нас перевешают поодиночке». Это был Бенджамин Франклин, он так убеждал некоторых, кто боялся подписать Декларацию Независимости. Мы все знаем, что произошло, когда они решили драться все вместе. Я прошу вас сделать то же самое и послать этот протест.

Когда Уилл спускался с возвышения, Ники заметила, что аплодисменты были не такими бурными, как раньше, но это, казалось, его вовсе не беспокоило. Он пробирался среди фермеров, пожимая руки и определенно стараясь найти поддержку своей позиции.

Ники почти ничего не знала о той истории, о которой рассказывал Уилл, но она была захвачена ею, готова поверить, что Хайленды всегда были бессовестными в бизнесе точно так же, как и в личной жизни.

Чуть погодя миссис Клей объявила, что накрыт стол. Люди начали собираться вокруг наскоро сооруженного стола, который был накрыт ярко-красной домотканой скатертью. Чаша с фруктовым пуншем, электрический кофейник и огромное разнообразие домашних пирогов и печенья. Ники и Кейт подошли к столу тогда, когда Уилл Риверс начал наливать себе кофе. Ники горела желанием поговорить с ним, узнать побольше о позиции фермеров.

Но Уилла Риверса окружили три женщины, у каждой в руке была тарелка с пирожками и каждая старалась заставить его попробовать кусочек.

— Ты спрашивала, кто он, — сказала Кейт. — Ты не догадываешься? Различные люди видят в нем разное, но для одиноких женщин Виллоу Кросс он наиболее подходящий жених. Ты заинтересована?

— Не в этом смысле, — быстро ответила Ники. — Но, думаю, он единственный, кто может доказать мне, что я делаю ошибку, начиная сейчас заниматься фермерством…

— Тебе будет трудно заполучить его для этой дискуссии, — заметила Кейт, если, конечно, ты не испечешь что-то исключительно вкусное.

Угощаясь печеньем и пуншем, Ники краем глаза видела, что Уилл галантно пробовал все, что ему предлагалось, награждая каждую женщину комплиментом и мальчишеской усмешкой.

Внезапно Уилл выбрался из кружка почитательниц и подошел к ним.

— Кейт, — сказал он, протягивая руку, — рад снова тебя видеть. Хочу поблагодарить тебя за то, что ты взяла ребенка Клифтона, пока мать была в больнице. Я вижу, что ты привела с собой нашу новую соседку.

— Местный телеграф здесь хорошо работает, — засмеялась Кейт и представила их друг другу. — Ники хочет попробовать заняться выращиванием табака, Уилл. Я думаю, ты мог бы помочь ей найти опытные руки.

— Всегда рад нашему соседству, — согласился Уилл, — но, может быть, я сам посмотрю на земли, просто чтобы знать, что там требуется.

— Ники будет очень рада, не правда ли? — произнесла Кейт, как будто она не была уверена в том, что подруга ответит так как надо.

— Конечно, — согласилась Ники.

Какое-то мгновение она и Уилл изучали друг друга. Но на их лицах это никак не отразилось.

— Я могу заглянуть завтра, — сказал он, — это первое, что я сделаю утром.

— Хорошо, — согласилась Ники, — я буду ждать вас в девять часов.

Уилл рассмеялся:

— Нетрудно заметить, что вам незнакомо фермерское дело. Начало утра означает здесь время, когда над горизонтом поднимается солнце, это около половины шестого. Но поскольку вы новичок, я могу это сделать и попозже. Как думаете, вы сможете расстаться с вашими чудесными сновидениями около семи?

— Я буду ждать вас тогда, когда вы скажете, мистер Риверс, — коротко ответила Ники.

Ей хотелось, чтобы ее слова звучали ответом на вызов, но это скорее прозвучало так, как будто она оказалась на одной ступеньке со всеми женщинами, которые хотели привлечь к себе внимание Уилла.

Уилл улыбнулся ей.

— Обычно моего отца называли мистер Риверс. Я в основном откликаюсь на Уилла. — Он протянул ей руку. Ники приняла ее.

— Тогда Уилл.

Его рукопожатие было твердым и сильным, заметила она, он не принял во внимание то, что она женщина.

Их разговор был прерван группкой мужчин, которые, казалось, хотели поспорить с Уиллом. Он перенес свое внимание на них, а Кейт потащила Ники в сторону.

— Все в порядке, — сказала Кейт. — Уилл — соль земли, и он занимается выращиванием табака с детских лет. Если он будет присматривать за тобой, то у тебя все пойдет чудесно.

— Но мне не нужно, чтобы за мной кто-то присматривал, — возразила Ники. — Мне просто нужен хороший совет.

— Ладно, — сказала Кейт, сверкнув глазами за стеклами очков, — твое дело, если это все, что тебе нужно. Но говорю тебе, ты произвела впечатление на нашего Уилла, ему придется пройти больше мили, чтобы помочь тебе.

— Откуда тебе это известно? — спросила Ники, стараясь чтобы ее вопрос звучал так, будто ей это не приходило в голову.

— Он сделал тебе маленький подарок, — сказала Кейт, — лишние полтора часа — как он назвал это — «чудесных сновидений».

Когда следующим утром будильник поднял Ники в шесть часов утра, она все еще твердила себе, что ее не волнует, что Уилл Риверс думает о ней, ее интересует лишь то, что он может дать хороший совет по выращиванию табака.

Тем не менее она накрыла стол одной из немногих оставшихся скатертей, которая не была порвана или заштопана, а затем принялась за выпечку ароматных бриошей по рецепту Элл.

«Мне тоже следует позавтракать», — пробормотала она самой себе, готовя свежий кофе, запах которого распространился по всей кухне. Закончив все, она тщательно оделась, выбрав мягкий шерстяной голубой свитер и джинсы, потом слегка подкрасила веки.

Ровно в семь она услышала, что кто-то подъехал, и, выглянув в окно, увидела грузовик.

При дневном свете Уилл выглядел даже интереснее, чем накануне вечером. Его темные волосы в лучах солнца отливали рыжиной, золотистые глаза были полны жизни, а когда он двигался, то излучал энергию. «Он самый мужественный из мужчин, каких я когда-либо видела», — подумала Ники.

Он принял ее приглашение поговорить за завтраком и присел у кухонного стола.

— Вы должны попробовать бриоши, — сказала Ники, наливая ему чашку кофе. — Это французские сдобные булочки.

— Да? — удивленно спросил Уилл. — Посмотрим… Французские… вы имеете ввиду, что они из Франции? — продолжал он, разворачивая льняную салфетку и заправляя ее под подбородком, как ребенок. — Мне никогда не оказывали такого гостеприимства. Вообразить только, вы предлагаете мне эти маленькие — как вы их называете? — которые проделали путь чуть ли не от России.

— Я приготовила их, — сказала Ники. — И до Франции отсюда далеко… — Внезапно, взглянув на его улыбку и заметив насмешливый блеск в его глазах, Ники замолчала и поняла, как глупа она была. — Извините, — сказала она, — я не хотела показаться снисходительной.

— Все в порядке, Ники. — Уилл вытащил салфетку из-под подбородка и, как и полагалось, расправил ее на коленях. — Я просто хотел довести до вашего сведения, что фермеры, выращивающие табак, не всегда живут вдоль дороги. Так случилось, что некоторое время я жил во Франции, несколько лет назад после окончания колледжа. В свое время я макал бриоши в чай как раз на левом берегу Сены.

Смущенная своей оплошностью, Ники молчала, вспоминая, как Кейт предостерегала ее от поспешных выводов о людях, если ей неизвестны факты.

Уилл спокойно переносил ее молчание, его манеры были приятными, хотя и деловыми.

— Мне нужно узнать кое-что, чтобы я мог дать вам совет по посадке. Прежде всего, вся ли ваша земля попадает под перечисление фондов?

— Перечисление? — спросила она. — Зачем? Он начал было макать бриош в кофе, но застыл и уставился на нее, как будто не в силах поверить в то, что слышит.

— Для программы поддержки цен, — в конце концов ответил он. — Вы хотите сказать, что ничего не знаете об этом? На мгновение Ники была уничтожена его недоверчивостью.

— Нет, не знаю, — сказала она наконец. — Что касается земледелия, то я ничего в нем, не смыслю. Именно поэтому я и попросила вас. Чтобы увидеть, сможете ли вы пробить мое колоссальное невежество.

Он усмехнулся.

— Хорошо, теперь моя очередь извиняться за то, что был слишком строг. Я не привык быть учителем. Просто здесь немного янки, которые хотят выращивать табак. Особенно таких хорошеньких, как будто они сошли с обложки журнала.

— Я не янки, — сухо возразила она, — я только родилась здесь.

— Правда? — спросил он. — Для начала это уже кое-что. Может быть, у вас осталось в крови кое-что от ноу-хау. И я ничего не имею против того, чтобы добавить местного ноу-хау. Это самое малое, что я могу сделать за бриош? — Он улыбнулся ей, и она тоже ответила ему улыбкой.

Она знала, что слишком старалась держать оборону, хотя Уилл Риверс был привлекателен, обаятелен, с чувством юмора и, казалось, прекрасно сознавал эти свои качества. Но Ники была полна решимости не быть похожей на местных красавиц, которые хотели заполучить его. И кроме того, хотела застраховать себя от судьбы, которая постигла ее мать и бабушку.

Уилл отодвинул в сторону кофейную чашку и перешел к делу.

— Начнем мы вот с чего, — сказал он, — я посмотрю ваши документы и постараюсь достать для вас некоторые брошюры из министерства земледелия, которые могли бы познакомить вас с федеральной программой. Тем не менее вот в двух словах, что вы должны знать. Каждый фермер, выращивающий табак и участвующий в программе, получает перечисление фондов. Вы можете обрабатывать землю сами или сдавать в аренду. Потом, если вы не можете продать ваш урожай по установленной на аукционе цене, табачный кооператив берет у вас лист и хранит на складе — хороший лист может храниться от пяти до десяти лет, пока не будет продан по надлежащей цене. Вы тем временем не выплачиваете государственные займы они называются невозвратными, что означает, что их не нужно выплачивать. Вы меня поняли или мне объяснить еще раз?

— Я поняла, — ответила она — Я неопытна, но не тупа.

— Я и не говорил этого, Ники. — Уилл секунду оставался в нерешительности, потом спросил:

— Вы не будете возражать, если я по-соседски дам вам совет, который не касается земледелия?

Ники неохотно кивнула.

— Мне кажется, что вы все время готовы вспыхнуть. Будьте осторожны, Ники, это может вам помешать. Ну а теперь позвольте мне задать вам серьезный вопрос…

Ники вся напряглась: возможно, он хотел узнать что-то о ее прошлом.

— А вы уверены, что хотите заниматься здесь фермерством? — продолжал Уилл. — Возможно, после того, что вы услышали прошлым вечером, у вас появились другие мысли? Многие молодые люди оставляют семейные фермы и ищут работу на фабриках. Это тяжелая жизнь, Ники, даже для тех, кто привык к ней, даже в хорошие времена.

— Я уверена, — спокойно сказала Ники. — Абсолютно уверена в том, что хочу попробовать.

Уилл поднялся из-за стола, подошел к раковине и вымыл свою чашку. «Интересно, кто научил его этому», — подумала Ники.

— Итак, все решено, — сказал он. — Давайте взглянем на вашу землю, тогда я буду лучше представлять, что вам может потребоваться.

Они вышли на улицу и направились к грузовику Уилла. Он открыл дверь, и Ники скользнула на сиденье для пассажира, стараясь не говорить и не делать ничего, чтобы не выглядеть в глазах Уилла глупой и невежественной.

Они ехали по дорогам, которые пересекали землю Ники. Уилл молча осматривал поля, чтобы иметь свое мнение. Он ничего не говорил, отвечая молчанием на молчание Ники.

Когда инспектирование было завершено, Уилл отвез Ники обратно к дому. Они опять уселись на кухне.

— Все не слишком плохо, — сказал он, — если не принимать во внимание, что урожай остался гнить на полях. Потерян шанс вырастить собственный урожай в этом году, но можно подготовиться к посадке. Это означает, что все должно быть расчищено, прежде чем вы станете выжигать поля.

Хотя этот совет ничего не прояснил для нее, Ники решила ни чем его не расспрашивать.

Уилл внимательно посмотрел ей в лицо, улыбнулся и решил уточнить:

— Вам придется простерилизовать вашу землю перед посадками. Чтобы убить все то нехорошее, что я перечислял прошлым вечером. Вы можете использовать химикаты, но большинство фермеров здесь просто выжигают поля после того, как снимают урожай.

Ники кивнула.

— Я никогда не мог понять, почему Джад Мартин уехал такой спешке, — сказал Уилл. — Вам ничего об этом не известно?

В вопросе прозвучало что-то похожее на обвинение, и голос Ники звучал жестко, когда она ответила:

— Это лишь мои догадки, но я думаю, что они не смогли заплатить за аренду, поэтому и убрались. То, что они сделала с землей, не идет ни в какое сравнение с тем, во что они превратили дом.

Уилл нахмурился.

— Это странно. Могу поклясться, что Джад заплатил долги. Конечно, года два назад у Мартина было трудное время. Но в последнее время, как я слышал, у них было все в порядке. А потом они вдруг уехали. Кое-кто говорит, что в Балтиморе попала в беду дочь Мартина, но я не обращаю внимания на слухи. — Удовольствовавшись тем, что Ники ничего больше не знает о Мартинах, он спросил:

— А почему вы решили взять в аренду эти земли?

Ники колебалась лишь долю секунды — и выбрала правду. Советы Кейт были хороши, но все это не подходило для Ники. Она не собиралась отрекаться ни от имени, ни от памяти о Гейбриэл Сандеман.

— Я не арендатор, — ответила она, — эти земли принадлежат мне. Принадлежали моей матери. — Задержав дыхание, она ожидала реакции Уилла.

Уилл сдвинул брови, пытаясь что-то припомнить.

— Минуточку, — в конце концов сказал он. — Я слышал кое-что об этом месте. Здесь было?..

— Да, — отрезала Ники, — здесь моя мать была убита. Да, она была любовницей X. Д. Хайленда! Карие глаза Уилла сверкнули.

— Как я и говорил раньше, вы всегда готовы вспыхнуть! Может быть, для этого есть причины. Тем не менее не стоит судить людей, которых вы не знаете. Мне очень жаль, что ваша мать умерла. Что касается всего остального, я думаю, что это были ее проблемы.

— Но все люди вокруг относились к этому иначе! Они заставляли ее почувствовать, что она… — Ники не могла заставить себя произнести отвратительное слово, во всяко-случае при человеке, которого едва знала. — Это переноси лось и на меня тоже. Многие относились к нам, как к подонкам.

Уилл смотрел вниз, будто испытывал стыд.

— Да, мы здесь не особенно либерально настроены, — сказал он. — Но почему вы вернулись сюда, если вам здесь было так плохо?

— Потому что я не могла позволить, чтобы был продан дом моей матери. Выращивание табака казалось мне единственным способом сохранить его.

— Кажется, что вы не все говорите, — предположил Уилл, немного помолчав. — Ладно, это не мое дело… — Он облокотился на стол. — Не хочу показаться просто любопытным, Ники. Просто подумал, что вам нужен друг, с которым вы могли бы поговорить. Вы ведь здесь что-то вроде чужака.

— Я привыкла к этому, — спокойно ответила Ники.

— Возможно, это и есть ваша первая ошибка. Ники не собиралась выслушивать советы местного волокиты, поэтому она сменила тему разговора:

— Мне нужна будет здесь помощь. Кейт сказала, что вы могли бы мне посоветовать кого-нибудь, знающего дело. Вы можете мне помочь?

— Табак привередливая культура, Ники. Я бы сказал, она с женским характером, — объяснил он с улыбкой. — Ей требуется внимание каждый день. Если оставить ее без присмотра, то неудача неминуема.

Ники смотрела в сторону, показывая свое нетерпение. Ей нужна была помощь, имена людей, которых она могла бы нанять, а не лекции.

Но Уилл упрямо продолжал:

— Все дело в том, Ники, что вы взяли на себя серьезное обязательство и стараетесь выполнить его. Но ведь вы можете и примириться с неудачей.

— Я собираюсь остаться здесь, — твердо заявила она. — Я взяла на себя обязательство.

— Я хочу сказать, если вам нужно, чтобы кто-то заботился о вашем урожае, то следует дать ему и долю в прибыли, а не только плату.

— Эта сторона дела меня не беспокоит. Мне нужно ровно столько, чтобы сохранить мой дом. Уилл кивнул.

— Хорошо. Мэтью Паркер может подойти. Я спрошу его. И сыну Лема Хансена нужна работа. Он не очень опытен, но если кто-то будет руководить им, он может принести большую пользу. — Уилл замолчал, глядя на нее исподлобья.

Ники почувствовала, что он не может решиться высказать еще какое-то предложение. В конце концов он произнес:

— Здесь есть еще человек по имени Джим Дарк, который мог бы быть вам полезным.

Ники поняла, что сейчас последует «но». Она ждала — так и произошло.

— Джим года два назад вышел из тюрьмы. Он зарабатывает на жизнь случайной работой. Как вы относитесь к тому, чтобы нанять на работу человека, который сидел в тюрьме?

Ники покачала было головой, но потом вспомнила то, что говорила ей Хелен о ярлыках, подумала о том, что к ней и к Элл относились так, что они тоже чувствовали себя, как в тюрьме.

— А какое преступление совершил Джим Дарк? Уилл посмотрел ей прямо в глаза.

— Он убил человека.

От неожиданности у Ники открылся рот.

— Вы хотите, чтобы я наняла убийцу?

— Джим не убийца. Это было непредумышленное убийство, судья разрешил Джиму обратиться с ходатайством о смягчающих вину обстоятельствах. Человек просто защищался, когда на него нападали. Если бы в баре не произошла драка, то Джим избежал бы тюрьмы. — Уилл пожал плечами. — Мне казалось, что у вас более широкие взгляды. Хотя, возможно, я ошибаюсь…

Ники была возмущена тем, что он пытается заставить ее почувствовать себя виноватой в том, что она не хочет нанимать на работу преступника. Она живет здесь одна, полагаясь на милость божью. Он что? Глуп? Или проверяет ее?

— Уилл, я живу здесь совсем одна…

— Я могу понять ваши опасения, — ответил Уилл и отодвинул стул, собираясь уйти.

— Вы думаете, что он единственный человек, кого я могу взять старшим?

— Нет. Но я думаю, что Джим лучше других сможет помочь вам. Нет ничего, чего бы он не знал о выращивании табака. Он умен и трудолюбив. Он вступил в АА, когда был еще в тюрьме, и вот уже год как не пьет.

— У него не было выбора в тюрьме. Уилл улыбнулся:

— У людей всегда есть выбор — даже там.

— Хорошо, — согласилась она, — а что если он опять начнет пить.

— В отношении людей не может быть никаких гарантий, Ники. Но я очень давно знаю Джима и не думаю, что он разочарует вас. Но почему бы вам не встретиться с ним и не посмотреть на него самой? Если вы не будете уверены в нем, наймите его на несколько дней на расчистку полей. Никаких — обязательств. Если решите нанять его, то можете рассчитывать на то, что я буду присматривать за всем.

— Похоже, что у вас на все есть ответ.

— Нет. Не на все. Например, я не знаю, придете ли вы на танцы, которые устраиваются в пользу семьи Карсона. Мне бы хотелось знать ответ.

— Я еще не решила.

— Мне хотелось бы услышать не такой ответ. Но если вы решите прийти, то я буду очень рад вас видеть. Ну а теперь мне пора вернуться к своей работе.

Ники проводила его до двери, а он пообещал ей организовать встречу с Джимом Дарком.

«Какая дерзость!» — думала она, возвращаясь в дом. «Какая самонадеянность!» — думала она, собирая со стола посуду после завтрака. Она швырнула ее в раковину с такой силой, что блюдце разлетелось пополам. Он не пригласил ее на танцы, как это сделал бы любой нормальный человек. Нет, он просто хотел быть свободным для всех здешних одиноких женщин. Она этого не принимала. Но его уверенность в том, что она будет рада стать членом его клуба поклонниц… Нет, это было уже слишком!

Тем не менее она в долгу у Уилла за его помощь — если, конечно, ее не убьет тот человек, которого он ей предлагает в работники.

Глава 19

Здание, в котором размещались офисы «Хайленд Тобакко», было задумано Хенри Дэйвидом Хайлендом в 1952 году. Это четырнадцатиэтажное здание было самым высоким в Виллоу Кросс. Следуя правилу покупать все только самое лучшее, X. Д. нанял архитектора Фрэнка Ллойда Райта.

— Я хочу, чтобы это было самое красивое здание на Юге, — сказал он Райту, — но не желаю, чтобы оно выглядело новым. Хочу, чтобы люди видели историю, глядя на «Хайленд Тобакко». Я хочу, чтобы они видели что-то… вечное.

Прежде чем для храма Хайленда был заложен фундамент, Райт сложил с себя полномочия, поскольку не мог согласиться с намерениями X. Д. сделать проект своим собственным и его постоянных требований изменений уже в «синьках». Райт был заменен одним архитектором с Юга, потом еще одним, поскольку удовлетворить требованиям X. Д. было почти невозможно.

Конечным результатом стал гибрид. И не собор, и не музей, и не здание, построенное до Гражданской войны в США, и не современное, оно было возведено не в лучшем вкусе. Но X. Д. был удовлетворен тем, что оно выражало то, что он хотел донести: табачная компания его семьи представляет собой историю, преемственность, власть. Все в лучшем духе феодального патернализма Юга.

Весь первый этаж был посвящен истории табачной промышленности: это была миниатюрная выставка, открытая семь дней в неделю. Первый экспонат изображал плантацию капитана Джона Рольфа, первого крупного производителя американского табака. Затем следовала выдержанная в патриотических тонах экспозиция, где был представлен протест производителей табака против запрещения британской короны продавать урожай за рубеж. Под ним была подпись: «Табак возглавляет борьбу за американскую свободу и независимость».

Далее располагалась действующая модель фабрики Хайленда XIX века, показывающая, как производились табаки «плаг» и «твист». Из краткой магнитофонной записи можно было узнать, как тюки табака поднимались на второй этаж фабрики, где их открывали и обрабатывали паром, снимались главные жилки, а потом все отправлялось в сушильню, где удалялась влага, затем лист бросали в кипящий чан с лакрицей или сахаром и потом уже сушили на солнце. Если начинался дождь, то все бросались заносить драгоценный лист в помещение.

— Когда природа заканчивала свою работу, — продолжал голос на пленке, — лист поступал в сушильную камеру, где поддерживалась температура более ста градусов по Фаренгейту, чтобы, удалить остатки влаги. Затем листья сбрызгивались ромом или другими ароматизаторами, чтобы создать уникальный вкус табака «Хайленд», столь любимый американцами. Затем рабочий связывал листья в кубы, стоящий рядом другой рабочий удалял стебли листьев, из которых формировались кубы. Кубы, похожие на кексы, назывались «плаг», те же, которые раскатывались, назывались «твист». И на конечном этапе листья подвергались воздействию давления. Потом они упаковывались в кленовые коробки, помещались в деревянные ящики с металлическими поясами, маркировались и отправлялись по железной дороге.

На выставке был представлен первый автомат по скручиванию сигарет начала XX века и, наконец, модель современной табачной фабрики Хайленда — хорошо оборудованные здания, где в едином потоке работали люди и сложные машины, где делалось все, начиная от дегидратации листа и удаления волокон и до приготовления табачной смеси, из которой потом получались сигареты.

В конце выставки три привлекательные молодые женщины предлагали посетителям образцы сигарет Хайленда и сопровождали посетителей к фотоиллюстрациям добрых дел компании. Под названием «Первые на войне» экспонировались фотографии, где усталым от войны солдатам вручалась продукция Хайленда, на которой были слова: «Мы заботимся». Здесь же в рамке красовалась благодарность президента Франклина Делано Рузвельта, который превозносил Хайленда, поскольку каждый из его служащих купил облигации военного займа.

Под надписью «Первые в мирное время» было представлено впечатляюще участие Хайленда в десятках филантропических мероприятий и субсидирование крупных спортивных состязаний.

Наверху, под самой крышей, размещались кабинеты главы компании, которым после X. Д. Хайленда стал его первенец Эдвард. Это тоже было похоже на музей, который демонстрировал возвышение семьи из среднего класса в число очень-очень богатых. Выставка, предназначенная для широкой публики, выражала идею служения обществу. Здесь же тон задавал собственный этический кодекс X. Д. Хайленда, который был выгравирован золотыми буквами на металлической дощечке в конференц-зале над столом главы компании:

БУДЬ ЛЬВОМ, А НЕ ОВЕЧКОЙ!

БУДЬ МОЛЧАЛИВ: ПУСТОЙ ОРЕХ ПРОИЗВОДИТ БОЛЬШЕ ВСЕГО ШУМА!

БУДЬ БЫСТР ИЛИ БУДЕШЬ МЕРТВ!

БЕЙ ВРАГА ЕГО СОБСТВЕННОЙ СЛАБОСТЬЮ!

НАГРАЖДАЙ ДРУГА, КОГДА ЭТО НЕОБХОДИМО!

В годы, когда компанией руководил Дьюк, его собственные неписаные правила отлично понимались его подчиненными:

«Нет друзей, есть только союзники».

«Шум может заглушить звук опасности».

«Помни о помощи, но никогда не забывай об оскорблении».

Этим зимним утром в пятницу Дьюк вошел в лифт, которым пользовался только он, кивком головы ответив на приветствие лифтера. Когда двери открылись на самом последнем этаже, секретарша Дьюка Нэнси Баттерфилд уже ждала его, предупрежденная о его прибытии охранниками снизу.

Как старый слуга на плантации, она следовала за хозяином на полшага сзади через приемную, через огромный конференц-зал в сто кабинет. Следуя привычному ритуалу, мисс Баттерфилд докладывала о звонках, которые поступили в его отсутствие, зная, что листок с перечнем звонков будет отправлен в корзину для бумаг непрочитанным. Подождала секунду, но, поскольку не последовало никаких распоряжений, мисс Баттерфилд приготовила свежий кофе, налила его в серебряный термос и вышла.

Дьюк потер глаза, как бы желая стереть немилосердное похмелье, которое подняло его на заре. Приступы тошноты очистили его желудок, а от головной боли он почти ослеп. Он взял с письменного стола две маленькие бутылочки — в одной было болеутоляющее, в другой смесь витаминов. Потом налил кофе, добавил туда изрядно виски и залпом выпил. Закрыв глаза, он откинулся в кресле, обтянутом кожей, и ждал облегчения, проклиная некомпетентность врача, которого он только что уволил.

— Я плачу вам за то, чтобы вы следили за моим здоровьем, — сказал Дьюк доктору Джозефу Кендрику, последнему в длинной череде докторов Хайленда, — а вы паршиво это выполняете. Не вижу смысла платить вам, если я не удовлетворен результатами.

— За результаты ответственны вы, мистер Хайленд, — ответил доктор Кендрик. — Я уже давал вам хороший совет. Но если вы будете пренебрегать моими советами и не прекратите пить, не сядете на диету и не измените образ жизни, то я вряд ли смогу вам помочь.

Дьюк думал, что все это ерунда. Доктор такой же механик, как и все другие, которым платит Хайленд. Его работа заключается в том, чтобы машина работала, а не в том, чтобы давать советы.

Почувствовав себя немного лучше, Дьюк вызвал мисс Баттерфилд и попросил ее пригласить Джошуа Мэйфилда, своего личного парикмахера. Мэйфилд был светлокожий негр, который приходил из города раз в неделю, как до него это делал его отец.

Сказав, как обычно, «доброе утро, мистер Дьюк», Мэйфилд тут же, заметив бледность и красные глаза хозяина, воздержался от дальнейших разговоров. Он молча открыл потрепанную кожаную сумку, и выложил свои принадлежности на письменный стол Дьюка. Затем развернул без единого пятна льняное полотенце и обмотал его вокруг шеи Дьюка.

— Ничего не трогать сверху, — пробормотал Дьюк.

— Хорошо, сэр, — согласился Мэйфилд, хотя никаких инструкций не требовалось. После шести лет знакомства парикмахер точно знал, как стричь густые темные волосы, которые уже начинали седеть. С расческой в одной руке и ножницами в другой Мэйфил работал медленно, подбирая упавшие волосы по мере того, как он их состригал, чтобы не оставлять следов своей работы.

Отдавшись во власть молчаливого парикмахера, Дьюк закурил сигарету и принялся подводить баланс удач и неудач. Плюсом было то, что он одержал верх над «Ригал Тобакко» в борьбе за покупку «Бирмингэм Бразерз», маленькой компании, которая производила нюхательный и жевательный табак. Дьюку хотелось приобрести эту фирму со столетней историей, кроме того было приятно одержать верх над «Ригал».

Но хорошее настроение было испорчено еще одной выходкой Пеппер. Включив телевизор, чтобы посмотреть вечерние новости, Дьюк услышал об аресте своей сестры, которую обвиняли в том, что она нарушала общественное спокойствие и оскорбила офицера. Было похоже на то, что Пеппер и ее бездельники-друзья решили дополнить свою пьяную вечеринку фейерверком. После того как соседи, напуганные тем, что это террористы, сообщили о взрывах в полицию, к дому для расследования подкатила полицейская машина. Увидев у двери полицейского, Пеппер пригласила его присоединиться к ним. Он отказался, и Пеппер, впав в пьяную ярость, принялась оскорблять и бить полицейского.

Лицо Дьюка исказила гримаса, когда он подумал о том, какие скоро появятся статьи, и о том, что имя Хайлендов будет опять вымазано грязью. Дочь Джоан была колючкой у него в боку, теперь даже больше, чем когда они были детьми.

Парикмахер закончил свою работу, слегка припудрил шею Дьюка английским тальком, убрал белую льняную салфетку и исчез, пробормотав:

— До следующей недели, сэр.

Дьюк встал с кресла и подошел к шкафу, где за стеклом хранилась бесценная коллекция сувениров его отца. Здесь все имело отношение к царским и королевским фамилиям, начиная от яиц Фаберже, которые принадлежали последнему русскому царю, и кончая табакеркой с бриллиантами французского короля Людовика XIV.

Дьюк открыл стеклянную дверцу шкафа и достал лучшую вещь коллекции — чудесный золотой кубок, инкрустированный рубинами. Если верить легенде, он принадлежал Генриху VIII, королю Англии, и обладал волшебными свойствами. X. Д. переименовал кубок в «Кубок Хенри» — в свою собственную честь — и говорил, что если выпить из него перед важным делом, то это гарантирует успех.

Дьюк наполнил кубок виски и, подняв его перед портретом отца, осушил.

В детстве Дьюк боялся своего легендарного отца. Но став взрослым, сумел развенчать его образ, напоминая себе о его неудачах и ошибках.

Дьюк опять поднял кубок, но уже обернувшись в сторону большого необработанного изумруда, который был помещен на медную подставку. Дьюк называл его «Безрассудство Хайленда». Ведь его отец купил бесполезную шахту в Бразилии из-за этого одного-единственного камня.

Последний тост он поднял в честь корабля «Хайленд Куин», предположительно первого корабля пароходной линии, известной как «Морское пароходство Хайленда». Но X. Д. закрыл предприятие, после того как его сожгли бразильцы, отдав себя целиком лишь одному бизнесу табачной промышленности.

Глупо, пробормотал Дьюк, допивая виски, — чертовски глупо. После второй мировой войны был шанс купить лишние корабли по низким ценам, но X. Д. пренебрег им. И оставил сына состязаться с компаниями, которые раньше поняли ценность многоотраслевого хозяйства.

Еще одна ошибка X. Д. это жены, которые после его смерти налетели, как вампиры, жаждущие крови, стараясь отобрать еще миллион или два из его собственности.

Дьюк улыбнулся. Он показал этим сукам, включая собственную мать, что для них все кончено. Своим собственным бывшим женам он тоже объяснил, что их ждет, если они переступят границы его щедрости.

Он широко улыбнулся, вспомнив, как его вторая жена потребовала от него дополнительно пятьдесят тысяч долларов за восстановление ее духовных сил каким-то полоумным гуру из Нью-Мексико.

— Ты должен мне, Дьюк, — настаивала она. — Брат Сингх сказал, что ты травмировал мою психику и что уйдут годы, чтобы восстановить ее. Самое малое, что ты можешь сделать, это заплатить за ущерб.

В нескольких крепких выражениях Дьюк разъяснил суке, что случится с ее психикой и с ее бесполезным ослом, если она не уберется из его жизни.

Раздался звонок.

— Вы готовы принять своего брата, мистер Хайленд? — спросила секретарша.

Дьюк бросил взгляд на записную книжку. По его расписанию, Бейб должен был бы подождать с полчаса.

— Впустите его, — сказал Дьюк. Дверь кабинета медленно открылась, чтобы впустить человека, чья внешность мало изменилась. Годы, проведенные под солнцем, оставили загар на его мальчишеском лице. Выцветшие глаза говорили о неудачах и разочарованиях, но он был все еще поразительно красив. В качестве уступки брату Бейб был одет в строгий серый костюм, а не как обычно, в свободную одежду яхтсмена, которую предпочитал.

— Заходи, маленький братец, — пригласил, Дьюк, — заходи и отдохни. Ты, должно быть, устал после перелета.

— Сдвиг во времени, — заметил Бейб. — Ничто не может заменить хороший ночной сон.

— Конечно. Хочешь кофе? — спросил Дьюк, ставя серебряный термос на письменный стол: он отлично знал, какое взбадривающее нужно его брату, чего он хочет.

— Нет, нет, спасибо, — отказался Бейб, бросив долгий взгляд на бар красного дерева, дверцы которого были открыты и где поблескивали бокалы и бутылки. Он посмотрел на часы, как бы решая, когда ему будет удобно попросить выпить.

Видя все это, Дьюк продолжал игру, которая ему так нравилась, но которая доставила бы ему еще больше удовольствия, если бы победа не достигалась так легко. Он взял со стола пачку бумаг.

— Я прочитал твой отчет, маленький братец. Должен сказать, — он помолчал, наблюдая, как Бейб подался вперед, — что я удивлен. Разочарован, — добавил он, видя как Бейб осел в своем кресле. Я просил тебя представить исчерпывающий отчет о наших фермах в Бразилии и Зимбабве. Мне нужно было знать о новых сортах табака, которые мы там разводим. Ты не предупредил меня, что такая работа тебе не по силам, маленький братец.

Голос Дьюка был мягким. Ему доставляло удовольствие унижать Бейба за одно только его существование. Особенно когда это ничего не стоило. Никакого риска. Дьюк рассчитывал прижать Бейба, потому что всегда кто-то работал за его спиной, делая дело как надо.

Бейб побледнел под своим загаром спортсмена. Он боялся этого момента.

— Новые сорта растут хорошо, — сказал он, — я включил это в отчет.

— А О чем же тогда весь остальной треп, маленький братец? — Это мое мнение о том, что нам следует сделать.

— Твое мнение, — повторил Дьюк, ив его голосе послышались саркастические нотки. — А кто тебе сказал, что ты имеешь право на собственное мнение? Ты в своей жизни потратил хоть сколько-нибудь времени на что-нибудь, чтобы заработать право на собственное мнение?

— Нет необходимости разговаривать со мной так, — спокойно сказал Бейб, пытаясь отстоять свое достоинство.

— Есть необходимость, если ты привозишь отчет, который может повредить будущему «Хайленд Тобакко». Представляешь, что может быть, если это попадет в руки какого-нибудь любопытного репортера? вопрошал он, для выразительности размахивая бумагами. — Ты хоть минуту подумал, что собираешь материал для наших врагов? Или думать слишком сложно для…?

— Я думал, что мы повредим «Хайленд Тобакко», если будем продолжать так же, — отрезал Бейб. — Если бы ты мог сам все это увидеть, Дьюк, что видел я… Фермеры, которые работают на нас в Бразилии, крайне бедны. Они голы и босы, обрабатывают поля на волах, Дьюк, это в наш-то век! Для транспортировки они используют деревянные тележки, которые похожи на те, что были в каменном веке. Они живут в лачугах, которые не приспособлены для жилья. Это трудно описать! А дети… Дьюк, их тела покрыты незаживающими язвами. Это… это как колония прокаженных!

— Но в будущем у этих людей будет что-то очень ценное, маленький братец, — подчеркнуто терпеливо сказал Дьюк. — Мы даем им наших квалифицированных агрономов, которые учат их выращивать высококачественный табак на их жалких землях. Мы тратим время и силы, вот почему эти люди должны нам что-то возвращать. А тем временем, — добавил он с улыбкой, — мы можем покупать их табак в два раза дешевле, чем у себя дома.

— В Зимбабве еще хуже, — настаивал Бейб. — Сотни рабочих живут в ужасающей тесноте, все пользуются одним-единственным неисправным туалетом. Нет воды, чтобы помыться, на сотни миль вокруг нет медицинской помощи. На деньги, которые мы платим этим людям, нельзя прожить. Меньше двадцати долларов в месяц. Это хуже, чем рабство.

Дьюк покачал головой.

— Ты жалкий дурак, — сказал он, — жалкий, невежественный дурак! Ты ничего не понимаешь в бизнесе и никогда не поймешь!

От унижения у Бейба вспыхнуло лицо, но те кошмарные условия, которые он видел, так потрясли его, что он продолжил:

— Если такие страдания неизбежны при хорошем бизнесе, то да, я невежествен.

— Рад, что ты наконец понял это, — сказал Дьюк с довольной улыбкой. — И поскольку совершенно очевидно, что ты не подходишь для работы за рубежом, придется мне найти на эту должность кого-нибудь менее сентиментального. Но не падай духом, братец, мы скоро снова поговорим. Я думаю, что если мы оба постараемся, то сможем подыскать что-нибудь соответствующее твоим талантам и возможностям…

Бейб начал было подниматься со стула, но Дьюк еще не закончил.

— И вот еще что. Мне не нравится то, что я слышу о твоей личной жизни. Если ты все еще не научился пить как джентльмен, то, возможно, настало время для повторного курса в «Вудленд Хилс»… — Бейб содрогнулся при упоминании об этом заведении, куда Дьюк отправил его вскоре после смерти X. Д., желая продемонстрировать свою власть. Целых тридцать кошмарных дней Бейб подвергался тому, что врачи называли «терапией отвращения»; после этой пытки хотелось просить избавления в смерти. Это ужасное воспоминание придало Бейбу смелости и он заговорил:

— Старик давно умер, — спокойно сказал он, — а тебе все еще нужно обижать меня?

Бейб боялся, что Дьюк взорвется, но тот был поражен. Да, подумал он, старик давно умер, и он может обращаться со своим младшим братом как захочет, и некому остановить его.

— Почему ты думаешь, что я хочу обидеть тебя? — мягко спросил он. — Разве у меня для этого есть причины?

— Я… я не знаю, — пробормотал Бейб, уже сожалея о своем вопросе.

— Давай подумаем, — сказал Дьюк. — Может быть, я обижаю тебя потому, что Х.Д. бросил мою мать и женился на Джоан?

Бейб молчал.

— Может быть, я обижал тебя потому, что старик забыл о том, что я существую? Потому что заставлял меня зарабатывать жалкие карманные деньги и одновременно неимоверно баловал тебя? Почему он давал тебе все, о чем бы ты не попросил? Разрешил тебе распоряжаться железнодорожными вагонами компании? Подарил тебе пони для поло, потому что ты сказал, что эта игра может тебе понравиться. И никогда не говорил ни слова, если тебе все это надоедало?

Бейб сидел молча, не решаясь прервать Дьюка. Он смотрел на модель «Хайленд Куин». Если бы только X. Д. и дальше занимался пароходной компанией, которую основал, тогда у Бейба было бы дело. Дело, для которого он бы подошел.

Когда Дьюк остановился, чтобы перевести дыхание, Бейб сделал попытку положить этому конец.

— Но X. Д. по-своему любил тебя, — сказал он. — Неважно, что он делал для меня, ты стал его наследником.

— «Любил», — передразнил Дьюк. И как ты думаешь, высоко ли эта любовь котируется сегодня? Нет, братец. X. Д. сделал меня своим наследником потому, что я родился первым. Старик придерживался традиций. Мы с тобой оба знаем, чего стоила его любовь.

Нетерпеливо махнув рукой, Дьюк тем самым дал понять, что разговор окончен.

Бейб поднялся и вышел. Как бы там ни было, ему никогда не приходило в голову спорить со своим братом. Он как послушный сын позволял Дьюку руководить собой. Бейб пробовал одну работу за другой, стараясь изо всех сил даже тогда, когда стало ясно, что Дьюк будет видеть в его попытках одни лишь неудачи.

Отдых наступал для Бейба лишь в периоды «безработицы», тогда он мог участвовать в гонках на своих любимых лодках, Удовлетворенный тем, что поставил Бейба на место, Дьюк поздравил себя с тем, что у него нет детей ни от одного брака. Люди думали, что это было разочарованием для него. Однажды журналист из «Тайм» спросил его, что он чувствует в связи с тем, что у него нет сына и наследника, и он ему честно ответил: «У Наполеона был наследник? У Александра Македонского был наследник? Нет, сэр, я думаю, если человек пытается достичь величия, то это у него лучше получается без детей». Потом он улыбнулся и оставил журналиста осмысливать услышанное. Сам бы он сказал, что у него нет никакого желания иметь в лице сыновей слабых бесполезных существ, вроде того, который только что покинул его кабинет. Еще меньше ему хотелось иметь сына, похожего на него, человека, который будет ждать его смерти, чтобы разрушить все то, что он построил в течение своей жизни.

Нет, думал Дьюк, его мечта о бессмертии заключалась в его видении будущего. У X. Д. была единственная любовь в жизни — его компания. Эта любовь, эта одержимость сужала его кругозор, он думал ограниченно, а не глобально.

На столе у Дьюка стояла миниатюрная теплица — часть будущего проекта. Под защитной пленкой росли образцы новых сортов шсоиапа пенса, которые особенно хорошо прививались в климате Бразилии и в отдельных районах Африки.

Невзирая на жалобы Бейба, проект этот процветал, и через годы обещал обеспечить Хайлендов тоннами дешевого табака.

Но контроль над дешевым привозным табаком был лишь одним элементом преследующего три цели плана Дьюка на будущее. Тройственный план, любил он называть его, за диверсификацию, которую никогда не понимал его отец, и за поиск рынков сбыта продукции «Хайленд Тобакко» за рубежом. Дьюк знал, что добиться высокой прибыли можно с помощью модернизации. Он уже заказал оборудование для производства сигарет, при использовании которого требовалось на 25 процентов табака меньше. Учитывая борьбу за здоровье нации, которую развернули эти ненормальные в Калифорнии и проклятые хиппи, сигареты в стране не продавались так хорошо, как это было раньше, тогда как поставки за рубеж быстро росли и с каждым днем обещали все больше.

Все, к чему бы ни прикасался Дьюк, процветало. Если в будущем его план оправдает себя, то компания «Хайленд Тобакко» станет самой богатой, самой могущественной в мире. Он привлекал к работе умных молодых людей. Всегда полагаясь на собственный инстинкт, он отбирал людей, которые, как и он, чувствовали атмосферу бизнеса, которыми руководила Жадность. Это были люди, проводившие в жизнь его волю, но привносившие в компанию собственные творческие силы. Неустойчивое равновесие, признавал он, но нельзя было не рисковать.

Дьюк нажал кнопку на письменном столе, давая знать мисс Баттерфилд, что он готов принять следующего посетителя. Посмотрев в записную книжку, Дьюк отметил, что этот человек ждал его дольше, чем Бейб, по крайней мере с час. В следующую минуту в кабинет вошел Стерлинг Уэзерби и приблизился к столу.

Не заботясь о любезности, Дьюк не пригласил адвоката присесть.

— Ну, — сказал он, — что там с этим делом, о котором мы говорили?

Адвокат теребил шляпу и неловко переступал с ноги на ногу..

— Я сделал все, о чем мы говорили.

— Но она все еще здесь, — заметил Дьюк. Он был готов взорваться. Но сдержал себя, потому что Уэзерби начал, запинаясь, извиняться.

— У нее, должно быть, есть другие средства, мистер Хайленд, — сказал он. — Клянусь вам, я сделал все, что только мог. Я держал ее вдали все эти годы, делал все…

— И вам за это хорошо платили, — заметил Дьюк. — Теперь, если вы не можете завершить свою работу, я не буду нуждаться в ваших услугах, Уэзерби, ведь так?

— Это лишь дело времени, мистер Хайленд, — перебил его адвокат. Уверяю вас, что это лишь дело времени.

— Вы это сможете сделать сейчас? — мягко спросил Дьюк. — А если для этого нужно время, то я не нуждаюсь в вас, Уэзерби, ясно?

Адвокат уставился на человека, который подписывал его ежегодные чеки на протяжении двенадцати лет.

— Вы не можете этого сделать, — запротестовал он прерывающимся голосом.

— О, но я делаю это. Считайте себя уволенным, Уэзерби. Без пенсии. Теперь прощайте.

Уэзерби, не веря, смотрел на Дьюка Хайленда. Конечно, его доход состоял не только из того, что он здесь получал. Но как только станет известно, что он больше не работает у Хан-ленда, все другие клиенты могут тоже исчезнуть. А если он будет бороться, то что он выиграет? Может лишь надеяться, что опять понадобится Дьюку и что тот переменит свое решение. Уэзерби вышел из кабинета, постарев на несколько лет.

«Черт бы ее побрал, думал Дьюк, черт бы побрал эту дочь шлюхи!». Было невыносимо думать, что она все еще в том доме. Она была постоянным напоминанием о своей матери — женщине, которую X. Д. украл у него, напоминанием о прошлом, которое он хотел навсегда вычеркнуть из своей памяти.

Глава 20

В тот день, когда все пятьдесят акров были расчищены от сгнившего урожая, Ники чувствовала себя так, будто она тоже сбросила с себя тяжелую ношу. Может быть, это был груз мертвого прошлого, размышляла она.

Теперь у нее новая жизнь. Теперь она фермер, занимающийся выращиванием табака, землевладелец, часть американских традиций — таких же старых и почитаемых, как сама земля. Работая плечом к плечу с людьми, которых она наняла, Ники уже не считала странным, что старший над этими людьми был осужден и что он, в свою очередь, полагался на взрослого человека с умом ребенка. Не казалось странным и то, что ее советчиком был местный Ромео из Виллоу Кросс.

В тот день, когда должны были выжигать ее поля, появился Уилл с двумя своими рабочими.

— Просто на всякий случай, — сказал он, стараясь, чтобы в его словах не звучала нотка опасений. — Я не хочу, чтобы вы беспокоились… Джим знает, что делать.

Когда вся восточная часть владений Ники была подожжена, вверх поднялся столб дыма, и воздух наполнился едким запахом. Прикрывая глаза рукой, она старалась следить за пламенем.

— Не волнуйтесь, — повторил Уилл, — плохо пахнет и выглядит устрашающе, но погода за нас.

Для Ники очищение земли было своего рода ритуалом: в огне погибали не только сорняки и вредители — исчезала прежняя атмосфера, и ферма заново рождалась для нее. Ей казалось, что Уилл все понимал, но она держала свои мысли при себе. Новая жизнь не обязательно влечет новые привычки.

— Я хочу поблагодарить вас за помощь, — сказала она. — Я знаю, как вы заняты. Как мне отблагодарить вас?

— Я это сделал бы для любого хорошего соседа, — быстро отозвался Уилл, потому что ее благодарность смутила его.

Ники надеялась, что это правда, хотя великодушие Уилла было, насколько она знала, не просто проявлением соседских отношений. Он помогал ей на каждом шагу: получить ссуду у кооператива, создать хоть какие-то удобства для жизни, пока она не продаст свой первый урожай.

— Что касается благодарности, добавил он, — вы это уже сделали. Вы дали шанс Джиму и Бо.

— Это не совсем так, как вы говорите. Они порядочные люди. Вы не должны были пугать меня…

— Неужели? — перебил Уилл. — Предположим, я не упомянул бы о том, что Джим был в тюрьме. Предположим, что вы услышали бы это от кого-нибудь другого, кто относится к Джиму не так, как я?

Джим сам мне все рассказал в первый же день. Я бы никогда ни о чем не догадалась, заметила Ники, вспоминая о первом впечатлении, произведенном на нее этим человеком. Джим Дарк был больше похож на проповедника, чем на скандалиста. Он был хрупкого сложения, опрятно одет, а в кармане его рубашки лежала маленькая Библия. Представившись, он сказал:

— Все, что вы обо мне слышали, правда. Трезвый я работаю лучше любого. Пьяный я похож на дьявола. Клянусь вам здесь и сейчас, что я не пью уже три года. Это все, что я могу сказать. Я сделаю для вас все, что в моих силах, мисс Сандеман.

Пока Ники не могла и мечтать о лучшем работнике, чем Джим.

— А теперь о Бо Хансене, — спросила она Уилла. — Он действительно отстает в развитии?

— Мы здесь говорим «простак». А почему вы спрашиваете?

— Не знаю, — медленно ответила Ники. Ему нужно время, чтобы понять суть дела, но когда это происходит, он становится ловким и способным. И его глаза, Уилл… Они такие яркие и живые.

— Ну, Бо всегда все медленно воспринимал. Но кто знает, отчего это? Его родственники любят его, но у них еще шестеро детей и клочок земли, с которым одни неприятности. Когда у Бо были сложности в школе, его родственники решили, что на то воля божья, и забрали его из школы, когда ему исполнилось двенадцать…

— И никто не остановил их? недоверчиво спросила Ники.

— Шли разговоры о том, чтобы послать его в специальную школу, но родственники Бо не хотели отправлять его отсюда.

Ники попыталась было сказать, что можно еще раз попробовать, но вспомнила, что такое быть одной в незнакомом месте.

— По крайней мере он с людьми, которые его любят, — пробормотала она. Это много значит.

— Конечно, — согласился Уилл. — И даже если у него нет успехов в учении, Бо знает, как отплатить людям за любовь. Это тоже много значит.

Ники ничего не ответила. Если Уилл говорит о ней, то у нее нет никакого желания объяснять, что она знает, как любить людей, которым можно доверять.

В этот день, когда работа была закончена, Ники пригласила Уилла остаться на ужин. Накануне вечером она приготовила много тушеного мяса и теперь планировала накормить Джима и Бо и всех остальных, кто захочет остаться.

— Спасибо, мэм, — ответил Уилл, — но мне нужно вернуться домой. Моя мама одна в доме, и за ней надо присматривать.

— Тогда возьмите с собой тушеного мяса — если это не обидит вашу маму…

— Я буду счастлив взять вес, что вы мне предложите — и большое вам спасибо. Моя мама замечательно готовит, но это не уменьшает моей благодарности.

Ники чувствовала себя глупо, как будто старалась произвести впечатление, а она лишь хотела выказать свою благодарность.

— Эй, Ники, — сказал он, потрепав ее, за подбородок, как это сделал бы старший брат. — Знаешь, тебе не нужно так стараться. Все будет хорошо. Просто будь сама собой.

Ее первой реакцией было: тебе легко говорить. В конце концов Уилл Риверс был практически некоронованным королем «Виллоу Кросс Кооперейтив». И он вполне это заслуживал, не могла не признать она. После того как она дала ему немного тушеного мяса в пластиковом контейнере с несколькими кусками французской булки, которую она испекла, он тепло обнял ее — как это мог бы сделать брат, и она поняла, как сильно благодарна ему за то, что он помогает ей приспособиться к здешней жизни.

Через несколько дней он приехал часов в восемь утра без предупреждения.

— Набросьте жакет, — сказал он, — я хочу вам кое-что показать.

Ники сделала, как он велел. Через двадцать минут они затормозили перед товарным складом Джонсона.

— Что происходит? — поинтересовалась она. — Почему здесь все эти люди?

— Добро пожаловать на выставку фермеров — производителей табака, — произнес Уилл. — Вы все покупаете через кооператив, и я подумал, что вам следует побывать здесь. Просто чтобы иметь об этом представление. Кроме того, именно здесь вы будете продавать свой урожай.

Склад был огромным.

— О, — воскликнула Ники, а ее глаза расширились от изумления.

— Четыре акра под одной крышей, — пояснил ей Уилл.

Это напоминало сельскую ярмарку под крышей. Здесь было все, что могло заинтересовать фермера, выращивающего табак: тракторы, ирригационные приспособления, удобрения, защитная пленка для рассады, пестициды, брошюры министерства земледелия США.

Хотя Уиллу самому надо было сделать много покупок, он нашел время, чтобы все объяснить Ники, указывал ей на те или иные достоинства удобрений, сказал, что растущие цены требуют мудрого выбора и разумных покупок.

Они остановились у выставки дымового оборудования.

— После того как вы соберете урожай, его нужно обработать дымом, эта работа занимает от четырех до шести дней. Вам нужны будут амбары, маленькие и непроницаемые. Печи топятся древесиной, углем, жидким топливом. Они оборудованы специальными вентиляторами. Вы понимаете, о чем я веду речь, Ники, или я говорю слишком быстро?

Ники уже не обижалась на его поддразнивания.

— Все просто замечательно, сэр.

— Хорошо, — усмехнулся он. — Тогда мы закончим этот урок. Но вам следует знать, что лист иногда окуривают древесным дымом, что придает ему аромат креозота.

Большое спасибо, ответила она с улыбкой. — Думаю, что на сегодня достаточно.

За выставкой оборудования была палатка «Хайленд Тобакко» с девизом «Мы сами о себе заботимся». Палатка была украшена фотографиями, рассказывающими о благах, которыми пользуются рабочие Хайленда: кафетерий, где подают бесплатные горячие завтраки, безукоризненно чистый изолятор с целой командой врачей и сестер, раздача бесплатных индеек в День Благодарения, рождественские праздники и летние пикники. Ники долго стояла перед фотографией с наряженным Санта-Клаусом. Она до сих пор с болью вспоминала, как ее лишили возможности участвовать в том празднике…

— Посмотрите, — сказал Уилл, уводя ее от болезненных воспоминаний. Он разглядывал выставку фотографий, относящихся к периоду депрессии. Они были озаглавлены «Работа для безработных». На первой были изображены бесцельно слоняющиеся люди. На остальных они же, работающие у Хайленда. Они сажали деревья во владениях Хайленда, прокладывали дорогу на Острове Фламинго, красили старую табачную фабрику Хайленда.

— Здесь представлена не вся история, — спокойно заметил Уилл. — Ничего не сказано о том, почему эти люди потеряли работу, почему они потеряли свои фермы и почему Хайленд мог нанять их тогда, когда этого не мог сделать никто другой.

— Звучит так, как будто вы недовольны Хайлендом, — казала Ники.

— Я думаю, что за ними нужно следить. Теперь, когда вы одна из нас, может быть, вы поможете мне убедить некоторых наших фермеров, что Хайленд не заботится о наших интересах.

— Я попробую, — сказала она; ей нравилась идея сотрудничества с ним, так же как и идея поставить Хайлендов на место. Да, я попытаюсь сделать это.

В этот момент рядом с ними появилась весьма привлекательная молодая женщина, на которой было очень открытое деревенское платье.

— У меня есть для вас подарок, — сказала она, предлагая Уиллу пакет, наполненный пачками различных сигарет Хайленда.

Уилл остановился и улыбнулся девушке, явно одобряя ее внешний вид.

— Нет, спасибо, — сказала Ники и, схватив Уилла за руку, потащила его прочь.

Уилл засмеялся.

— Эй, подождите минутку, я пообещал ребятам, что принесу столько образцов, сколько смогу унести…

Ники поняла, что, поддавшись женскому рефлексу, утащила Уилла от соблазна.

— Если вам нужны образцы, — сказала она, — тогда возьмите их вот здесь.

Она подтолкнула Уилла к другой палатке, где пожилая женщина с седыми волосами раздавала пачки с жевательным и нюхательным табаком. Маленькая табличка гласила: «Вам должно быть 21», но Ники обратила внимание на родителей, которые пачками загребали образцы и совали их в руки детям, которым было лет одиннадцать-двенадцать. Когда Уилл обратился к ней с просьбой, она расцвела улыбкой и наполнила ему образцами два пакета.

— Вы определенно имеете успех у женщин, — сухо заметила Ники.

— Это оттого, что я вырос с двумя сестрами, — ответил Уилл.

Ники надеялась, что Уилл расскажет ей о себе что-нибудь еще, но он не сделал этого, а она не стала расспрашивать. Опять не хотела быть, как все.

Когда они устали ходить, то остановились отдохнуть у одной из палаток. Сэндвичи, жареные цыплята, пиво и другие напитки раздавались бесплатно вместе с пуговицами и бейсбольными кепками, на которых были написаны имена спонсоров.

Около полудня Уилл взглянул на часы.

— У меня есть дело, но это займет не больше получаса. Так что не уходите.

Ники согласилась подождать, и Уилл исчез. Через несколько минут она обратила внимание на движение около сцены, которая возвышалась в центре здания. На сцену взобрался круглолицый человек, за ним следовало трио музыкантов. Человек заговорил в микрофон:

— Добро пожаловать, произнес он. — Надеюсь, друзья, что вы хорошо провели время. А теперь я хочу тепло поприветствовать нашего… Уилла Риверса!

Ники в изумлении уставилась на сцену. Почему Уилл не предупредил ее, что собирается сказать речь?

Через мгновение он выбежал на сцену, махая рукой приветствующей толпе. Кроме голубых джинсов и белой рубашки на нем теперь был кожаный жилет и цветной платок, его длинные волосы были наполовину скрыты большой бежевой шляпой. Откуда он ее взял? Теперь Ники вспомнила, что в грузовике сзади стояли какие-то чемоданы. В одном из них, наверное, была и лакированная деревянная гитара.

Уилл взял несколько аккордов на гитаре, и публика стихла.

— Благодарю за теплый прием, — сказал он. — Рад всех вас видеть снова. Я начну с нового номера, эту песню я написал, когда думал о смерти моего отца. Я назвал ее «Некоторые реки глубоки».

Он кивнул музыкантам за своей спиной, и они сыграли вступление, а Уилл начал петь. «Глядя туда, где садится солнце, я вижу тень мужчины, который возвращается домой…»

У Уилла был хрипловатый баритон. Как и сам Уилл, голос был слишком неровным, чтобы быть приятным, но он звучал лирично и естественно. Он пел об отце, который никогда не говорил о любви, но отдавал се другим, когда был свободен от тяжелой работы… Когда Уилл достиг того места, где рассказывалось о смерти отца, глаза Ники наполнились слезами.

Прозвучал последний аккорд, и голос Уилла затих. На несколько мгновений воцарилась полная тишина, а затем раздался гром аплодисментов.

Уилл кивнул в ответ и перешел к следующей песне — балладе. Слушая, как он поет о любви и боли, Ники спрашивала себя, что это — результат поэтического воображения Уилла или его опыта?

Он закончил выступление песней, которая называлась «Фермер Браун». Толпа хлопала и свистела, когда Уилл пел о жизни фермера, выращивающего табак — о маленьких победах и больших потерях.

— Еще! — требовала толпа, и он пел еще, а все ему подпевали. Наконец он взмолился:

— На сегодня у меня все, — сказал он, поднимая руки, чтобы воцарилась тишина. — Кроме того, вас будут развлекать «Кантри Канз». Окажите им такой же прием, как и мне.

Потом он отдал свою шляпу Ники — и внезапно сотня пар глаз уставилась на нее.

— Я и не знала, что вы еще и певец, — сказала она, когда Уилл наконец выбрался из толпы. — А я думала, что вы просто старый добрый фермер.

— Моя семья всегда занималась земледелием. После того как умер отец, кроме меня некому было следить за фермой. А пение я люблю.

— Кажется, вы говорили, что у вас есть сестры. Почему они не занимаются фермой? Или вы считаете, что женщины на это неспособны?..

— Вам не поймать меня, Ники, — ответил Уилл, зная, что она не только дразнит его, но и изучает. — Я был бы не против, если бы ею занимались мои сестры, но у них есть семьи, мужья. Конечно, если бы мама была на двадцать лет моложе и в добром здравии, она могла бы заткнуть за пояс любого мужчину. — Он замолчал и посмотрел на Ники так, как будто увидел ее впервые. — Знаете, — сказал он, — я думаю, что настало время посетить нашу ферму и познакомить вас с мамой.

Ники растерялась от этого предложения. Взглянув на ее лицо, Уилл понял, о чем она думает, и горько рассмеялся.

— Не будьте такой напуганной, Ники. Я не собираюсь устраивать смотрины. Просто она очень любопытна. Все новости она узнает от дам, которые ее навещают, но это не то же самое, что увидеть своими глазами.

— Конечно, я приду, — сказала Ники.

— Хорошо. А что если прямо сейчас? — спросил он.

— Сейчас? — повторила она. Уилл слегка покраснел.

— Я ей пообещал… Ну, мне казалось, вы не будете возражать.

— Вы никогда не думали о том, чтобы продать ферму и заняться пением? — спросила Ники, когда они отъехали от склада Джонсона.

— Никогда, — ответил Уилл. — Думаю, по той же причине, по какой вы не хотите продавать дом вашей матери, Ники. Это как семья. Выращивание табака здесь образ жизни. На протяжении четырех веков. Знаете, как здесь называют красную глинистую землю, которая простирается от Вирджинии до Джорджии?

— Как?

— «Табачная дорога». Ничто так не растет на этой земле, как золотой лист. А когда все хорошо, Ники, когда все действительно хорошо, он тогда по-настоящему золотой. Тогда один акр листа может принести прибыль до тысячи долларов.

Слушая Уилла, чувствуя его гордость и волнение, она радовалась, что теперь и для нее это тоже жизненно важные вещи.

Ники ожидала, что у Риверсов простой сельский дом. То, что она увидела, было принадлежностью Старого Юга: старинный особняк с изящным портиком и красивыми окнами.

— Это потрясающе, — сказала она, заметив, однако, что дом требует основательного ремонта.

— Это обременительное имущество, — произнес Уилл. Тем не менее в его голосе слышалась гордость. — Этот дом проедает деньги быстрее, чем я могу их заработать. Но мама привязана к этому месту. Наша семья живет в этом доме с тех пор, как его построил Этан Риверс, в раннюю пору войны за независимость. Этан начал выращивать табак. У него было две тысячи акров земли.

— Но у вас земли не так много… — сказала Ники. Она слышала, что у Риверса пятьсот акров.

— Верно. История нашей семьи оправдывает фамилию. Наша удача, как течение реки, улыбается нам во время дождей и отворачивается во время засухи. Старый Уинстон Риверс, мой прапрадедушка, был верным сыном Юга. Он продал пятьсот акров, чтобы спасти Конфедерацию. На его деньги был экипирован целый батальон. Это принесло ему известность, но не имело никакого значения после войны, когда дела пошли действительно плохо. Во времена депрессии — я имею в виду 1897 год — Джефферсон Риверс тоже вынужден был продать часть земли, чтобы расплатиться с долгами.

— Ваши корни уходят глубже, чем корни Хайлендов, — заметила Ники.

Да, конечно, они начали лишь сотню лет назад. Но не все Ривсрсы были такими примерными гражданами. Среди нас была парочка черных овечек, чьи истории могли бы заставить покраснеть белую овцу.

— Вы должны рассказать мне о них, — сказала Ники.

— В другой раз. Мама просила, чтобы я не задерживался. Она ждет нас, чтобы угостить кофе с печеньем. Это ее любимое время дня.

— А вы всегда делаете то, что говорит вам мама? — поддразнила его Ники.

— Всегда.

Как и все в семье Риверсов, мама Уилла оказалась сюрпризом: Чармейн Риверс была маленькой женщиной. Ее светлые волосы были аккуратно уложены волнами, кожа гладкой и нежной, как будто ее не касалось солнце. Она была искусно подкрашена, но Ники заметила глубокие морщины, которые появились от беспокойства или горя. В том, что в се жизни было много боли, не было никаких сомнений, потому что когда она пересекала холл, чтобы поздороваться с Ники, ей приходилось опираться на металлическую палку.

Но на се приветливом улыбающемся лице эти трудности никак не отражались. Сказав Ники, что она много слышала о ней от сына, мама Уилла предложила пройти на кухню.

Несмотря на то что ей было трудно передвигаться, Чармейн Риверс содержала кухню в идеальной чистоте и прекрасно готовила. Круглый дубовый стол был весь уставлен всевозможной сдобой, и кроме того, был домашний кофейный кекс.

— Уилл говорил мне, что у вас нет семьи здесь, — сказала миссис Риверс, когда они сели за стол.

— Да, мэм, — ответила Ники.

— Вы, наверное, очень храбрая. Или очень независимая, раз живете одна на ферме. Это хорошая жизнь, но немного одинокая.

— У меня есть старая подруга в Виллоу Кросс, — сказала Ники. — Кейт Форестер. Она…

— Я знаю. Ее отец, Чарлз, был замечательным врачом. Не вижу пользы от того, кто занял его место.

— Это потому, что он разрешает тебе помыкать им, — поддразнил ее Уилл. — Чарлз лучше знал, как с тобой справляться.

Миссис Риверс выразительно взглянула на сына. Внезапно, когда она открыла рот, чтобы что-то ответить, она начала хватать воздух ртом, потому что не могла дышать.

Уилл среагировал немедленно. Он кинулся к раковине и налил лекарство из стоящей около нее бутылочки. Потом быстро вернулся к матери и помог ей выпить жидкость, вытирая ее рот платком. Потом подождал, пока ее дыхание станет нормальным и мышцы расслабятся.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросила Ники. Уилл покачал головой. Он нежно взял мать на руки и унес наверх. Когда он вернулся, его лицо было темным от огорчения.

— С ней все в порядке? — спросила Ники.

— Сейчас да. — Уилл тяжело опустился в кресло. — Это ревматоидный артрит. Он у нее появился после того, как родилась моя сестра Элли. Но сейчас она страдает не только от болезни, но и от лекарств. Шесть операций. Меня убивают ее страдания, но врачи больше ничего не могут для нее сделать.

— Как жаль, — сказала Ники.

— Когда она впервые заболела, я мечтал о том, что стану таким богатым, что сумею излечить ее…

Казалось, что Уилл погружен в свои собственные мысли. Но потом он встряхнулся.

— Пойдемте, — сказал он, поднимаясь со своего места, — я вам покажу дом.

Комнаты, которые видела Ники, были очень красивыми, с мраморными каминными полками, резными ажурными решетками, но большей частью пустыми. Это навело ее на подозрение, что мебель, как и земля, была продана в тяжелые времена.

— Мы используем только пять или шесть комнат, — сказал Уилл извиняющимся тоном, — остальные закрыты. Мама говорит, что она хочет реставрировать дом, когда удача опять вернется к Риверсам. Я пообещал ей, что так и будет. Только не знаю, как этого добиться.

Он остановился и открыл дверь в комнату, где стояло маленькое фортепиано, заваленное нотами, а на стенах висели два банджо и гитара.

— А вот этой комнатой пользуюсь я. Когда мне не очень хочется спать, то сочиняю по ночам. Я занимаюсь этим здесь внизу, чтобы не потревожить маму во время отдыха.

Ники заметила на стене какую-то бумагу в рамке. Подойдя поближе она увидела, что это был диплом Университета Северной Каролины, выданный Уиллису Этану Риверсу 5 июня 1972 года. Интересно, подумала она, до какой степени — он играет в сельского парня? Кто же такой настоящий Уилл Риверс, человек, который вырос в громадном плантаторском доме, табачный фермер, завидный жених, кантрист? Может ли настоящий Уилл сочетать в себе все это?

Даже если и может, сказала себе Ники, он все равно не в ее вкусе.

Глава 21

В тот день, когда должна была начаться посадка табака, Ники поднялась до зари, и когда приехали Джим и Бо, она уже ждала их с крепким кофе и яичницей с ветчиной. Сама она была слишком взволнована, чтобы есть и, выпив чашку кофе, с удовольствием наблюдала, как едят мужчины. Затем они вышли в поле.

В своей обычной мягкой манере Джим показал Ники, как готовить грядки для рассады. — Берете пол-унции семян, вот столько, на каждую сотню квадратных ярдов. Затем добавляете удобрения и перемешиваете с золой и мелким белым песком…

Два дня она и ее люди готовили грядки, работая от восхода до заката, прерываясь лишь на полчаса в полдень, чтобы перекусить. Когда все было готово, они укрыли грядки, чтобы защитить их от внезапных изменений температуры, животных и насекомых. Из брошюры, которую дал ей Уилл, Ники знала, что она может рассчитывать получить с каждого квадратного ярда грядки от пятнадцати до двадцати пяти тысяч растений — хотя Джим добавил, что этого можно ожидать только в том случае, если на то будет воля Божья. С момента, когда табак был посажен, и на протяжении последующих трех-четырех месяцев такое количество насекомых, болезней и сорняков нападало на него, что Ники могла только представить, чего будет стоить вырастить хороший урожай.

Следующие две недели они работали на выжженных полях, очищая их и готовя к высадке рассады. Работая в поле, Ники чувствовала себя родителем, готовящим колыбель для ребенка, который должен был появиться на свет. Впервые в жизни она делала настоящую работу, своими силами, начиная с самого начала, вместо того чтобы чувствовать себя актером в пьесе, написанной другими.

Спустя восемь недель рассада была готова. Уилл обещал помочь ей с техникой. Но два дня лил дождь, и Джим принес Ники плохие новости. Почва была очень сырой, всю работу нужно было делать вручную. Когда он увидел растерянность на ее лице, то дотронулся до маленькой Библии, которая лежала у него в кармане, и сказал:

— Господь все делает неспроста, мэм. Вручную делать эту работу тяжелее, но мне нравится думать, что наградой нам будет урожай.

— Надеюсь, Джим. О Господи, я надеюсь на это! Высадка рассады заняла более двух недель, но никто не жаловался. Именно в это трудное время Ники узнала настоящую цену своим работникам. Она наблюдала, с каким терпением Джим обращается с Бо, и когда она похвалила его доброту, он опять ответил ей цитатой из Библии — о том, как Господь велел страдать.

Ники заметила, что когда она пользуется некоторыми жестами при общении с Бо Хансеном, то он понимает ее быстрее. Однажды вечером она наткнулась на него у сломанного «бьюика» Элл. Бо сидел за рулем и представлял, что ведет машину. Ники сказала, что машина испорчена и не может ездить. Тогда Бо вылез из машины, поднял капот и показал на двигатель, а потом на себя. Она поняла, что он хочет починить машину, и решила, что тут ей терять нечего. Она кивнула и достала из кармана несколько банкнот, давая ему понять, что заплатит за дополнительную работу. Счастливая улыбка Бо тронула ее сердце. В рабочей одежде, которой его снабдили родители, Бо представлял собой жалкое зрелище, а ведь ему нужно было так немного, чтобы почувствовать себя счастливым.

Желая облегчить нищую жизнь Бо, она отправилась в город и купила ему рабочий комбинезон, несколько рубашек и джинсовую куртку. Прежде чем вручить подарок, Ники два раза постирала вещи, чтобы у них был не новый вид, затем засунула их в багажник «бьюика». Настал момент, и они с Бо обнаружили их, тогда Ники предложила ему взять одежду, потому что ей она не нужна.

По вечерам она стала приглашать своих работников — мужчину, которого никто не ждал, и юношу, в семье которого было слишком много ртов разделить с ней ужин.

— Мой отец работал у отца Уилла, сказал однажды вечером Джим, после того как они закончили ужин яблочным пирогом и кофе.

— Каким он был? спросила Ники.

— Джон Риверс был суровым человеком. Но честным и справедливым. Богобоязненным и любящим своих близких. Ники решила удовлетворить свое любопытство.

— Странно, что Уилл не женат, — расспрашивала она.

— Не потому, что никто не хочет, это уж точно. Ники и сама это понимала.

— Наверно, Уилл не нашел подходящего человека, — сказала она.

— О нет, мэм. С этим было все в порядке, откликнулся Джим. — Младшая дочка Чарли Коннорса, Бет. Бет была лучшей девушкой в округе. Лучше и быть не может. Все считали их превосходной парой.

— Почему же они не поженились? — спросила Ники.

— Они собирались. Но Уилл потерял ее.

— Другой мужчина?..

— Нет, я не это имел в виду. Бет Коннорс заболела и быстро умерла. С тех пор прошло уже почти десять лет. Но похоже, что Уилл еще не пережил этого. — Он покачал головой, заканчивая разговор, если не с Ники, то с собой. Потом собрался и ушел.

Ники долго в задумчивости сидела одна за столом. Да, Уилл Риверс определенно был актером, думала она, и любил играть в простого человека, чья жизнь — открытая книга.

В следующие недели Ники поняла, что Уилл был прав, когда говорил, что табак — это требовательная культура. Когда листья пошли в рост, то на них стали нападать насекомые и гусеницы, было необходимо ежедневно опрыскивать их, чтобы уничтожить заразу. Потом, когда растения начали цвести, надо было отщипывать почки, чтобы предотвратить дальнейший рост.

Ники все больше чувствовала себя заботливым родителем, выхаживающим своего ребенка, оберегающим его от опасности. Днем она работала не покладая рук, ночи оставались для сна. Иногда, кончив домашнюю работу, она, борясь со сном, садилась писать письмо Хелен или Блейк. Но для этого ей всегда приходилось делать над собой усилие. После того как она столько лет не поддерживала отношений с Кейт, Ники решила никогда больше не терять контакта с людьми, которые ей дороги. Ники также переписывалась с Ральфом Сандеманом. Когда она представляла его одинокое холостяцкое существование, то не чувствовала в отношении его никакой обиды за то, как он поступил с ее бабушкой много лет назад.

Где-то в глубине души Ники считала, что ее мать и бабушка сами ответственны за то, что с ними произошло. Моника, провинциальная девушка, очень быстро смирилась с тем, что она брошена, и не сделала ничего, чтобы найти Ральфа Сандемана после того, как они расстались, ожидая, что он сам вернется к ней. Она не принимала во внимание тот факт, что он, может быть, ранен, разлучен с ней из-за страшных событий войны. А Элл… Она тоже отвергала любые возможности. Живя вновь в Виллоу Кросс, Ники другими глазами смотрела на город. В детстве она все видела глазами Элл, город и его жители казались ей неприветливыми. Но ведь и ее мать обращала мало внимания на окружающих ее людей. Теперь Ники узнала, что не все они были жестокими. Были люди, как Кейт и Тим, которые старались сделать окружающий их мир лучше. Они делали больше, чем просто приглядывали за детьми, пока родители тех работали. Тим и Кейт принимали целые семьи, так же как они приняли Ники, помогая им в трудные времена, обеспечивая едой, одеждой, медицинской помощью. А фермеры кооператива!.. Если случалась беда с одним из них — пожар, смерть, несчастный случай — это становилось общей бедой.

Сначала Ники ходила на собрания кооператива, чтобы учиться. Потом ее привлекла общественная деятельность, которая помогала переносить одиночество на ферме. Долго она делала это вместе с Уиллом, распространяя обращения и петиции, предназначенные конгрессменам. Она рассматривала общественную работу как путь в это общество, как оплату долга чести Уиллу за помощь, которую он оказывал ей. А сама себе она признавалась, что это способ показать Уиллу Риверсу, что она тоже не лыком шита и может действовать согласно тем высоким стандартам, которые он предъявлял к хорошим соседям.

Она была польщена, когда Уилл начал знакомить ее с той линией поведения, которой он придерживался внутри кооператива. Одной из его задач было побудить фермеров, чей продукт продавался только «Хайленд Тобакко», оказать давление на компанию, чтобы она ограничила примеси иностранного — более дешевого — табака. Фермеры понимали, что если дешевого табака будет больше и больше, то их табак будет покупаться по минимальным ценам, но они не знали, каким образом оказать на компанию давление.

— Это должно быть моральное давление, — говорил Уилл Ники, планируя следующее собрание кооператива. — Мы Должны заставить компанию осознать, что она несет ответственность за людей в Виллоу Кросс и прилегающем районе и что от этой ответственности нельзя просто так отречься. В то же время мы должны убедить наших людей в том, что и они имеют свою долю во всеобщем процветании и не должны быть так же благодарны компании. Все эти годы мы слышим сладкие разговоры о бесплатных индейках и пикниках. Это все хорошо, но мы должны объяснить людям, что они заработали все это, и даже больше. Обе стороны должны понять, что это партнерство.

— В принципе это конечно идеально, — заметила Ники. — Но правда в том, что, борясь с Хайлендом, мы ходим по краю. Он может не обратить никакого внимания на наши протесты и просто купить все за рубежом.

— Нет, не может, Ники. Нам самим надо поверить в нашу ценность для компании, и тогда она будет действовать в том направлении, в каком мы хотим.

Ники не была уверена в том, что Уилл прав: ей хорошо была знакома жестокость Хайлендов.

Вечером, когда должно было состояться собрание, куда она собиралась пойти с Уиллом, она сидела дома и ждала, когда он за ней заедет. Но вдруг зазвонил телефон.

Это был Уилл, впервые в его голосе она услышала панические нотки:

— Ники, у мамы тяжелый приступ. Я везу ее в больницу…

— Я встречу вас там, — сказала она, думая, что он ждет от нее такой поддержки.

— О нет, — возразил он. — Мне нужно, чтобы вы пошли на собрание и произнесли речь вместо меня…

— Но, Уилл, они не будут меня слушать. Я…

— Вы одна из нас, — твердо сказал Уилл. — Это все, что вам нужно понять, Ники. И вы знаете все, что нужно сказать.

— Да? — пробормотала Ники.

Хотя она и представляла себе в общих чертах выступление Уилла, но он никогда не говорил по бумаге.

— Если вы действительно чувствуете, что нужно сказать, то. найдете слова. Извините, мне нужно идти.

И он положил трубку.

Когда она пришла на собрание, ее тепло приветствовали другие фермеры. Но Ники уловила шепот любопытства. В последнее время она приезжала вместе с Уиллом и поняла, что сейчас обсуждают то, что она приехала одна. Не то чтобы их с Уиллом считали романтической парой. Было достаточно хорошеньких дочек местных фермеров, которые получали от него приглашения на танцы или в кино. И все же все знали, что он до сих пор остается неженатым. О Ники же было известно, что она изучает дело с его помощью.

Она нашла преподобного Клея, который обычно открывал собрания, чтобы предупредить его о том, что Уилла не будет. Но тот уже знал.

— Уилл звонил мне, сказал он. Он в больнице с матерью. Он сказал мне, что вы выступите вместо него…

— Может быть, это могли бы сделать вы. Уилл собирался говорить о…

Священник перебил ее:

— Уилл предупредил меня, что вы попытаетесь уговорить меня. Но сказал, что я совершу ошибку, если соглашусь. Лучше мне посидеть и послушать. Полезнее будет. Похоже, пора начинать…

Ники поняла, что выступления избежать нельзя. Она обещала Уиллу. Но боялась того момента, когда предстанет перед толпой, чувствуя себя посторонней… Более того, она дочь иностранки, которая была любовницей Хайленда. Сейчас Уилл не сможет защитить ее, думала Ники, и потому ей могут не поверить, приняв за представителя вражеского лагеря, провокатора, посланного лишь, чтобы взбудоражить фермеров, а потом еще больше прижать. Глядя на толпу, она представляла, какие злые слова они могут ей сказать. В ее ушах звучало эхо того шепота, который преследовал ее мать.

— …Мы молимся за Уилла и его мать, конечно. А сейчас я хочу уступить место Ники Сандеман, которая скажет несколько слов вместо Уилла.

Они смотрели на нее и ждали, пока Ники не поняла, что собрание уже началось пару минут назад. Ники сделала глотательное движение и прошла к возвышению.

По дороге к микрофону она старалась приободрить себя, вспоминая, что ей говорил Уилл, но ее внезапно охватило странное чувство. Она опять была на доске и шла к краю, чтобы прыгнуть. Равновесие, напомнила она себе, важно удержать равновесие, прежде чем нырнуть.

Она подошла к микрофону, прикрыла его рукой и посмотрела на толпу. Она не ее мать, напомнила она себе. Она сама строит свою жизнь, и это выступление — часть этой жизни.

Она начала говорить:

— «Хайленд Тобакко» готова выкинуть нас из бизнеса после того, как столько лет покупала у нас лист. Мы все обеспокоены тем, как оказать давление на Хайленда и заставить покупать урожай у нас, а не искать другие источники, У Уилла были кое-какие идеи по этому поводу, но, поскольку он не мог прийти, разрешите мне доложить вам о них…

Слова так и сыпались из нее, подогреваемые чувством тех же самых забот, что и у ее аудитории. А также жаждой справедливости со стороны Хайлендов, если не для себя, так для любого другого, заслужившего ее.

Она не смогла бы повторить того, что говорила — она слышала свой голос как бы издалека. Под конец она полностью завладела вниманием людей. Когда она закончила и отошла от микрофона, с минуту продолжалось молчание. Она колебалась с минуту, придя в замешательство, затем повернулась, чтобы уйти. В этот момент зал огласился криками и аплодисментами.

— Держу пари, Ники, мы им покажем!

— Мы не отступим на этот раз!

— Мы заставим их считаться с нами!..

Она оглядела зал, затем вытерла глаза, как будто только что вынырнула из воды. Этот прыжок, думала она, был почти превосходен. Было так чудесно, что хотелось попробовать еще раз.

Глава 22

Атмосфера на складе Джонсона напоминала восточный базар. На грязном полу были сложены кипы табачного листа, фермеры гордо расхаживали между ними. Они шумно обсуждали разного рода истории купли-продажи, сравнивали, у кого какой урожай, ожидая, пока появится пукцпопшт. В воздухе повисло ожидание. После долгих месяцев тяжелой работы это был день награды, знаменательный день.

Единственная женщина в толпе мужчин, Ники вместе с Джимом Дарком стояла рядом с кипами золотого листа, который они отвоевали у земли; Это был превосходный продукт, мягкий и ароматный, который отражал затраченный на него труд и заботу.

Ники тоже чувствовала, что она как бы выросла и созрела вместе со своим урожаем, утвердилась в своем желании выжить здесь. От солнца ее кожа стала бронзовой, волосы отливали золотом, мышцы стали крепкими. Сейчас Ники наконец могла расслабиться на несколько драгоценных мгновений, предвкушая удовольствие расплатиться за ссуду. Может быть, теперь она сможет позволить себе какое-нибудь небольшое удовольствие.

Внезапно она услышала, как кто-то ее окликнул:

— Николетта, Ники, это ты? Я не ошибся?.. Обернувшись, она увидела, что к ней приближается высокий мужчина. Он был покрыт темным загаром, у него были такие же светлые волосы, как и у нее, он был одет лучше, чем фермеры, которые пришли продать свой урожай. Он казался удивительно знакомым, но Ники не могла вспомнить его.

— Ты не помнишь меня? — спросил он, разочарованный тем, что она его не узнала. — Бейб Хайленд… Дядя Бейб, — напомнил он.

Ники застыла, с ее губ сбежала приветливая улыбка.

— Я помню, — холодно сказала она.

Бейб Хайленд покачал головой, явно смущенный реакцией Ники.

— Я действительно рад тебя снова видеть, Ники. Ты стала взрослой. Ты такая же красивая, как твоя…

— Что вам угодно, мистер Хайленд? — спросила Ники, желая избавиться от Бейба. Появление врага грозило испортить ей сегодняшний праздничный день.

В глазах Бейба застыла боль.

— Ники, я лишь хотел поздороваться с тобой… Ники помнила, что Бейб всегда был добр к ней, всегда был готов помочь Элл, когда другие члены семьи отказались от нее. И все же он был одним из них. Она не могла протянуть ему руку примирения. отделившись от группы фермеров, к ней подошел Джим Дарк.

— Что-то не так, мэм? — спросил он, неприветливо глядя на Бейба.

— Ничего, справлюсь, Джим, — ответила она, но он не отошел, пока она не добавила:

— Спасибо, действительно все в порядке.

— Только свистните, если будет нужно, — сказал Джим и отошел к фермерам.

— Послушайте, мистер Хайленд, — сказала Ники, стараясь быть вежливой, — у меня сегодня хлопотный день. Прошу прощения, но мне некогда разговаривать.

Бейб понимающе кивнул, но потом с умоляющим видом взял ее за руку.

— Ники, поверь мне, я скорблю по твоей маме. Гейбриэл так много значила для меня. Ты помнишь? Я хотел поговорить с тобой, когда она умерла, но ты была ребенком, и тебя отослали отсюда. Я всегда сожалел о том, что у меня не было возможности увидеться с тобой.

— Неужели? — холодно спросила Ники. — Меня было нетрудно найти. Мне всегда казалось, что никому из Хайлендов не было жаль избавиться от моей матери или от меня.

Она заколебалась, будучи неуверенной, стоит ли обвинять в смерти матери X. Д. Что теперь, когда она умерла, может измениться? Потом она решила, что Бейбу это следует знать, если он еще этого не знает.

— По сути, вам очень нужно было избавиться от нас… Громкие возгласы присутствующих заглушили ее слова. Это прибыл аукционист. Ники забыла о мести. Теперь ей хотелось только одного: получить за урожай самую высокую цену. Она прокричала Бейбу:

— Я уже сказала вам, что у меня нет времени ворошить прошлое! Мне нужно заниматься делом!

— Ники, пожалуйста, — попросил он, удели мне немного времени после аукциона. Я хочу кое-что рассказать тебе.

Если ты не захочешь меня больше видеть после нашего разговора, обещаю больше тебя не треножить.

— Хорошо, — согласилась она, горя нетерпением закончить, разговор с Бейбом, прежде чем начнется аукцион.

Когда он повернулся, чтобы уйти, Ники была поражена иронией этой ситуации.

— Подождите минутку, — сказала она, — вы собираетесь участвовать в торгах?

— Не совсем, ответил Бейб. — Я здесь в роли официального наблюдателя. В торгах для Хайленда будет участвовать кто-то другой.

Наблюдая, как он исчезает в толпе, Ники не могла удержаться от сочувствия к нему. Было ясно, что у Бейба никогда не было полномочий действовать от имени компании, которая носила имя его семьи.

Тем временем в центре зала преподобный Клей поднялся на сцену, помахивая рукой в знак приветствия фермерам, которых он знал. Как и многие священники Юга, он пополнял свой скромный доход в качестве аукциониста.

У каждого фермера был номер лота. Позиция Ники, как новичка, была в самом конце. Покупателям, которых было значительно меньше, вручили цветные лопатки, чтобы заявлять цену.

— Лот номер один, — выкрикнул аукционист. — Пять тысяч фунтов отборного листа. Доллар за фунт для начала, один доллар, один доллар-десять, один доллар-десять, один доллар-десять, теперь один доллар-двадцать… один доллар-двадцать пять… ЦИФРЫ вылетали изо рта аукциониста так быстро, что превратились в какой-то новый язык, понятный только тем, кто много лет занимался табаком.

Через тридцать секунд первый лот был продан, торги продолжались. Останавливаясь лишь для того, чтобы сделать глоток воды, аукционист работал пять часов, под конец голос его уже звучал хрипло. Атмосфера вокруг уже не была столь напряженной, поскольку один за другим фермеры испытывали облегчение, продав свой урожай. По мере того как лотов становилось все меньше, торги замедлились. Ники забеспокоилась. Конечно, программа поддержки цен защищала ее. Если никто не согласится дать за ее лист доллар и двадцать семь центов за фунт или около того, то ее урожай будет складирован. Но она чувствовала, что ее урожай заслуживает большего, и когда аукционист выкрикнул номер ее лота, Ники скрестила пальцы и стала молиться.

— Даю один доллар… один-десять, один-десять…

Ники заметила, что Бейб Хайленд спорит с другим мужчиной, который качает головой.

— Один-пятнадцать… один-пятнадцать…

— Один-двадцать… один-двадцать пять… Красная лопаточка поднялась опять — и урожай Ники был продан за доллар-тридцать! Одна из самых высоких цен дня!

Она закрыла глаза и про себя возблагодарила Бога, испытывая слабость триумфа и облегчения.

Ники скользнула на переднее сиденье красного «феррари» Бейба. Он завел мотор, с минуту с удовольствием прислушивался к его работе, затем рванул с места так, что взвизгнули покрышки. Ники была уверена, что Джим Дарк наблюдает за ними и молча предостерегает Бейба, лучше ему вернуть Ники домой в целости и сохранности. Ники решила поговорить с Джимом позже и заверить его, что Бейб не является такой угрозой, как Дьюк Хайленд.

«Феррари» летел по сельской дороге, потом выскочил на главное шоссе. Теплый ветер трепал волосы Ники. Она взглянула на Бейба, который, казалось, был весь погружен в свой собственный мир скорости и движения. Это был мужчина, который однажды принес в жизнь Элл смех.

Когда машина пересекла городскую черту, она спросила себя, может быть, он стыдится показаться с ней.

Наконец машина снова свернула на какую-то грязную дорогу, проехала с полмили и остановилась перед крошечной белой деревянной гостиницей с голубыми ставнями. Бейб вышел из машины и, обойдя ее, помог Ники выйти. Они молча пошли в направлении гостиницы. Ники глубоко вздохнула, почувствовав запах близкого водоема.

Улыбающаяся хозяйка приветствовала Бейба, назвав его по имени, и провела их к столику в углу крошечной столовой.

Бейб углубился в меню, как бы отодвигая момент, когда нужно будет встретиться с Ники глазами.

— Можно мне заказать для тебя? — спросил он наконец.

Ники безразлично пожала плечами. Ей не очень-то хотелось преломлять хлеб с Хайлендом.

— Кое-что они превосходно готовят, — сказал он. Цыпленка, например. Думаю, именно его мы и закажем.

Ники не улыбалась, не желая облегчить ему ситуацию. Он подозвал официанта и заказал бутылку белого вина. Передайте шефу, что мы хотим попробовать цыпленка и клецки. И какой-нибудь свежий салат.

Когда официант ушел, Бейб глубоко вздохнул и начал говорить, опустив глаза вниз, как бы изучая бело-голубую клетчатую скатерть.

— Ники, — спокойно сказал он. — Я никогда не забывал тебя. Я знаю, что семья позаботилась о том, чтобы ты получила образование, а когда я интересовался тобой, мне всегда отвечали, что ты счастлива и довольна. — Он встретился с ней глазами. — Но это не освобождало меня от чувства, что я должен сделать для тебя больше. Было слишком трудно плыть против течения, ты понимаешь, что я хочу сказать? Когда X. Д. был жив…

— Не надо говорить, что теперь, когда он умер, вы сделаете больше, — резко перебила Ники. — Ваша сестра уже однажды говорила мне это, и я допустила ошибку, поверив ей. Но больше этого не повторится.

— Пеппер? — с удивлением спросил Бейб. — Она мне никогда не рассказывала, что виделась с тобой!

— Не сомневаюсь!

— Я не понимаю. Пеппер причинила тебе боль, Ники?

Потому что, если она…

— Я не хочу больше говорить об этом. Это был скверный опыт, но теперь все кончено. — Ники старалась сдержать себя. — Послушайте, Бейб, вы говорили, что есть вещи, которые я должна знать, и поэтому я здесь. Это будет нелегко для нас обоих. Расскажите мне, а потом я уеду.

Подали вино, и после того как официант наполнил бокалы, Бейб осушил свой в два глотка.

— Я хотел, чтобы ты поверила, что я действительно заботился о Гейбриэл, — сказал он. — Мы сделали друг друга счастливыми, Ники. Ты слишком молода, чтобы понять это, но это было редкое и драгоценное чувство, которое возникло между нами…

Вернулись нежелательные воспоминания. Об удовольствии, которое испытывала Элл в компании Бейба, о смехе, который раздавался в их коттедже, о надеждах и мечтах, которые умерли одной ужасной ночью… Она услышала, как Бейб сказал:

— Мы думали о том, что настало время пожениться. Ники с изумлением уставилась на Бейба, а он взял бутылку, опять наполнил бокал и залпом проглотил содержимое. С ее губ сорвался вопрос:

— X. Д. знал?

Послужило ли это мотивом, мучил ее вопрос. Был ли он взбешен до такой степени, чтобы помешать Элл предъявить свои права на имя Хайлендов. Может быть, он избрал самый быстрый и жестокий путь, чтобы предотвратить женитьбу?

— Нет, — ответил Бейб, — мы знали, что было бы ошибкой сообщать об этом кому-нибудь. Мы думали о побеге. Я собирался посадить в машину Элл и тебя и уехать в Чарлстон.

Ники покачала головой, потом слабая улыбка тронула ее губы: ирония судьбы — Бейб Хайленд мог стать ее отчимом.

— Насколько я помню, — сказала она, — вы не были на похоронах. Если вы так ее любили…

Бейб посмотрел на нее с неподдельным сожалением.

— Меня, как и тебя, Ники, отослали. На этом настаивал X. Д. Он сказал, что мое присутствие на похоронах Гейбриэл может вызвать нежелательные сплетни. И для тебя…

Эти извинения были жалкими и раздражали Ники.

— Вы хотите, чтобы я поверила, будто ваш отец осудил то, что люди говорили о нас? Он сделал нас отверженными.

Бейб наклонил голову и опять наполнил свой бокал. Еда была уже перед ними, но осталась нетронутой.

— Ники, — мягко сказал он, — я не могу осуждать тебя за то, что ты так думаешь. Я не могу отрицать того, что ты говоришь. Я был молод, эгоистичен, бездумен. У меня не было сил противостоять X. Д. Он был… слишком могущественным. Но Бог свидетель, я заботился о твоей матери. И мне стыдно, что я не смог помочь тебе.

Он хочет, чтобы Ники его поняла? Что это? Внезапно перед ней встала картина из ее детства: мужчина рядом с откинувшимся телом Элл. X. Д…? Или, может быть, Бейб? Может быть, он убийца, молящий о прощении?

— Вы были там, да? — обвинила она. Вы были там в ту ночь, когда она умерла!

Мальчишеское лицо Бейба застыло в ужасе.

— Бог мой, — прошептал он, — ты не можешь верить… Ники, ты не можешь верить этому!

Глаза Ники сузились, когда она изучала Бейба через призму воспоминаний. Он выглядел невинным, как ангел, но она лучше чем кто-либо другой знала, что Хайленды мастера обманывать.

Внезапно Бейб начал плакать. Он всхлипывал, как ребенок, открыто и не стыдясь, хотя на него смотрели официант, хозяйка и другие обедающие. Для Ники было очевидно, что к нему — вернулись давно похороненные воспоминания.

— Я был там, сказал он отрывисто. Она была так счастлива, так прекрасна. Мы говорили о том, что уедем, начнем новую жизнь. Мы собирались жить одной семьей, мы трое… Мы… Это моя вина, сказал он тонким голосом, закатив глаза, точно в бреду, отчего у Ники по спине пробежали мурашки. Это все моя вина. Если бы я остался с ней в тот вечер, как она просила меня, я мог бы защитить ее от убийцы. Но я… я сказал «нет», сказал, что мы не должны выставлять напоказ наши отношения, пока не поженимся.

Наступило долгое молчание. Бейб вернулся к окружающей действительности и с выражением искренности заглядывал Ники в глаза.

— Ты имеешь право ненавидеть меня. Я мог бы спасти ее!..

Но меня там не было!

Ники верила ему. Не только из-за его слез. Или из-за слов.

Просто она видела перед собой человека, который был подавлен смертью Элл — с ней было то же самое. Воспоминания этого человека были такими же болезненными, как и ее собственные. Рассказ Бейба опять заставил ее пережить трагедию матери. После стольких лет пустых обещаний Элл наконец поверила, что она будет невестой. Как счастлива она, должно быть, была!

Прощение пришло.

— Вы не могли знать, что это случится, — спокойно сказала она.

— Ники…

— Что?

— Дай мне шанс быть твоим другом… в память о Гейбриэл. Она засомневалась. Поверить Бейбу Хайленду — это одно, но пойти дальше этого… Ники трудно было такое вообразить.

— Друзья доверяют друг другу, — сказала она, но без горечи. — А я не думаю, что смогу доверять кому-то из Хайлендов. Даже вам, Бейб.

Он понимающе кивнул.

— Тогда дай мне шанс доказать тебе, что я не враг тебе. Можешь ты сделать это?

— Не знаю. Я сама построила свою жизнь, Бейб. Мне понадобилось на это много времени. Я не хочу, чтобы что-то… или кто-то испортил ее. — Видя грусть в его глазах, она воспользовалась методом Хелен сохранять мир. — Но я подумаю об этом, — сказала она. — Обещаю, что подумаю.

Глава 23

Проснувшись от какого-то внутреннего толчка, Ники зевнула и потянулась, наслаждаясь последними мгновениями тепла постели. За окном деревья застыли от мороза. Это не совсем былое Рождество, подумала она, но все равно оно чудесное.

Она с неохотой откинула одеяло и потянулась за шерстяным халатом. На ноги она натянула толстые шерстяные носки и тихо прошла в ванную, чтобы не разбудить спящих гостей.

— Веселое Рождество, — прошептала она своему отражению в зеркале. Отражение улыбнулось ей в ответ, излучая то же счастье, что чувствовала она сама.

Она быстро умылась и почистила зубы, затем спустилась вниз, чтобы приготовить завтрак. Все сегодня казалось другим, даже пахло по-другому. Может быть, это просто запах вчерашнего обеда? А может быть, это присутствие Хелен и Ральфа, которые спят наверху, и от этого дом такой уютный и теплый.

Рождество всегда было горьковато-сладким праздником для Ники. Потому что она всегда была зависима от других. Но на этот раз все было иначе. Ее собственная жизнь казалась интересной и полной, и впервые она была с людьми, которых любила.

Она поставила тесто, чтобы приготовить вишневый пирог, накрыла кастрюлю полотенцем и оставила подниматься. Напевая, она отобрала дюжину апельсинов, чтобы приготовить свежий сок, включила автоматическую кофеварку, достала копченую ветчину, яйца, а когда был готов кофе, налила себе чашку.

Она прошла в гостиную, которая уже была отремонтирована, и наслаждалась плодами своих трудов. Хотя еще много нужно было сделать, ее коттедж теперь был похож на дом: отремонтирован деревянный пол, заново покрашены стены, обновлена кухня.

На каменной доске стояли толстые свечи. В центре гостиной высилась елка, украшенная красными ленточками и крошечными белыми огоньками, наверху сверкала звезда. Под ней были сложены подарки, которые Ники выбирала с такой любовью. Никогда раньше она не покупала столько подарков, никогда раньше ей не хотелось поздравить стольких людей.

Услышав шум наверху, Ники вернулась на кухню. Быстро и ловко поставила пирог в печь, накрыла стол, взбила омлет.

Когда появились Хелен и Ральф, все уже было готово.

— Счастливого Рождества, Ники, дорогая! — сказала Хелен.

— Счастливого Рождества, Хелен! Я так счастлива, что ты смогла приехать!

— Здесь чудесно, — смущенно сказал Ральф, стоя рядом. — Я давно по-настоящему не праздновал Рождество.

— Я так рада видеть тебя здесь, — сказала Ники, обнимая дедушку. Ральф похудел с тех пор, как она его впервые увидела в Калифорнии. После двух лет разлуки он сильно постарел.

Ел он очень мало, как заметила Ники.

— Может быть, ты хочешь чего-нибудь еще? — спросила она. — Тосты…

— Нет, спасибо, — ответил он, — просто я старею. Пропадает все, даже аппетит.

— Чепуха, — возразила Хелен. — Если следить за собой, то человеческий организм может функционировать замечательно даже в пожилом возрасте.

Ральф согласно улыбнулся и, достав из кармана пачку сигарет, закурил.

— В этом вы весь, мистер Сандеман, — указывая пальцем на сигарету, сказала Хелен. — Если вы наполняете свои легкие ядом, то чего же ждать?

— Я выброшу сигарету, если это вас беспокоит, мэм, — предложил Ральф.

— Я не о себе говорю, мистер Сандеман, — возразила Хелен. — Ваше здоровье всякий раз страдает, когда вы зажигаете один из этих… один из этих гвоздей гроба!

— Хелен, пожалуйста… — вмешалась Ники, надеясь спасти праздничное настроение.

— Все в порядке, — отозвался Ральф, — если бы, мэм, я был помоложе, то непременно бы обратил внимание на ваш совет. Но в моем возрасте, — он пожал плечами, — я помню только об одном, что от чего-нибудь умру. Пусть это будет что-то, что доставляет мне удовольствие.

Хелен поджала губы, но, поймав взгляд Ники, воздержалась от дальнейших комментариев.

Через несколько минут, когда они убирали со стола, Ральф начал кашлять. Ники кинулась подать ему стакан воды, но он замахал руками. Она беспомощно наблюдала, как он упал на стул и пытался обрести дыхание.

Когда приступ прекратился, Ники сказала:

— Я думаю, что стоит вызвать доктора. Ральф покачал головой.

— Он не скажет мне ничего нового. Это эмфизема. Нечего беспокоиться.

— Звучит ужасно, — запротестовала Ники. Ральф выдавил из себя улыбку.

— Этого недостаточно, чтобы убить такого стреляного воробья, как я. Я прошел две войны, помнишь? Кроме того, у меня есть красавица внучка, так что мне стоит жить.

— И все-таки нужно вызвать врача, — настаивала Ники. — Вдруг что-то…

— Я займусь этим, когда вернусь в Калифорнию, — пообещал Ральф. — Сейчас есть более важные дела.

Он взял Ники за руку и провел в гостиную. Здесь протянул руку и достал из-под елки сверток, который оставил тут накануне вечером.

— Счастливого Рождества, дорогая, и наилучших тебе пожеланий.

В свертке был голубой кожаный альбом, полный фотографий — солдаты на войне, простые граждане, защищающие правое дело, женщины и дети, чьи лица были омрачены ужасом войны.

— Они некрасивы, — извинился Ральф, — но это моя лучшая работа, и я хочу, чтобы она была у тебя.

Не говоря ни слова, Ники крепко обняла дедушку, желая, чтобы ее подарок был также драгоценен для него. Она протянула ему плоский сверток.

— Это не очень оригинально, — сказала она, пока он развязывал ленточку.

Но когда она увидела, что его глаза наполнились слезами, то поняла, что подарок превосходен. Это была рамка ручной работы, разделенная на три части. В центре была фотография Ральфа Сандемана, каким он был много лет назад, когда его карьера фотожурналиста была в расцвете. С одной стороны была фотография Элл, сидящей в этой самой комнате, молодой, красивой, полной надежды. С другой фотография Ники, когда ей было всего лишь восемь лет, в нарядном платьице.

Ральф трогал фотографию дочери, которую никогда не видел и не знал, дрожащими пальцами.

— Моя малышка, — в его голосе было изумление, — моя Гейбриэл.

Ники ласково погладила его щеку, вытерев слезы.

— Откуда это у тебя? — спросил он, указывая на свою фотографию.

— Я позвонила на фотовыставку в Калифорнию. Сказала им, что хочу удивить своего дедушку. Они помогли мне найти фотографию.

Прижимая подарок к сердцу, Ральф встал и покинул комнату.

Ники хотела было пойти следом, но Хелен остановила ее.

— Он хочет побыть наедине с воспоминаниями, Ники. Дай ему время. — Ники опять села.

— Я горжусь тобой, — сказала Хелен. То, что ты сейчас сделала, показывает, как ты выросла. Что ты многое понимаешь в любви.

«Правда ли это?» — думала Ники.

— Я не забыла о тебе, — сказала она Хелен, протягивая ей обтянутую атласом коробку, наполненную дорогим мылом, ароматизированными солями для ванн, кремами, пудрой.

— Спасибо, Ники. А теперь прими мой подарок и совет. Она подождала, пока Ники распаковала ее подарок — кремовую шелковую блузку с длинными рукавами и высоким воротником, отделанную кружевами ручной работы.

— Просто чудо! — воскликнула Ники.

— Только в том случае, если ты будешь ее носить. Я советую тебе помнить о своей женственности. Ты можешь работать, как мужчина, но ты женщина. Помни об этом.

— Да, мэм, — поддразнила ее Ники, понимая, что Хелен говорит не только о кружевах.

Внезапно за окном послышались звуки веселой рождественской песенки. Ники побежала открывать дверь. Это были Кейт и Тим и целая орава ребятишек, которые пели тонкими голосами. Ники запела с ними, еще раз моля о чуде о том, чтобы у Кейт и Тима появился свой собственный ребенок.

Когда пение кончилось, Ники пригласила всех в дом. Опять обменялись подарками, а каждый ребенок получил носок, полный конфет. Потом певцы поехали дальше, а Ники прошла на кухню, чтобы пригласить всех к столу. Ральф с сигаретой в руке стоял у окна, пристально глядя вдаль.

— Может быть, ты должен бросить это, — сказала она. Ральф рассмеялся:

— И ты тоже? Ну не странно ли, ведь ты выращиваешь табак!

— Не думаю. Я, конечно, не так… радикальна, как Хелен, но, учитывая состояние твоего здоровья, было бы разумно бросить курить.

— Может быть, — согласился он. — Но попробуй бросить после того, как курил сорок лет. Это непросто, Ники. Для меня во всяком случае.

Она хотела еще поговорить с Ральфом, но тут один за другим стали приходить с поздравлениями друзья из кооператива, Джим Дарк и Джоди Макинтайр из соседнего графства. Потом появился Бо с гирляндой, которую сделал из сосновых веток. Он быстро и смущенно преподнес свой подарок. Сказав, что пришел проверить «бьюик», зашагал прочь. Ники окликнула его, но он продолжал идти. Она позвала погромче, но он не остановился. Внезапно у нее появилась идея. Она взяла на кухне маленький бумажный пакет и пошла следом за Бо. Она сказала ему, чтобы он закрыл глаза, а когда он сделал это, она надула пакет и хлопнула по нему. На лице Бо не дрогнул ни один мускул. Потом она громко похлопала в ладоши, но он по-прежнему не двигался. Может быть, Бо не отстает в развитии, а просто плохо слышит? В этом случае ему можно помочь? Что бы это был за новогодний подарок, подумала она.

Стараясь скрыть свое волнение, Ники дотронулась до Бо, давая ему понять, что игра окончена. Он выглядел озадаченным, но последовал за ней в дом, где она дала ему кусок сочного окорока, перевязанный красной ленточкой, такой же, какой жарился у нее на плите. Лицо юноши просияло. Он взял руки Ники в свои и долго не отпускал их. Затем помчался домой, торопясь принести окорок к рождественскому обеду.

Обед, который приготовила Ники, был превосходен. Еда была обычной, но необычным было настроение и компания — включая Джима и Джо. Джим произнес молитву, а Ники добавила: «Аминь!».

После обеда все перешли в гостиную пить кофе и бренди. Ники поставила пластинку. Чуть дрожа, она достала из-под елки подарок Уилла, который он привез раньше. Это была василькового цвета шаль из чудесной английской шерсти. Она набросила ее на плечи, и с ее губ слетел легкий вздох.

Надеялась ли она найти нечто большее в открытке, которая была приложена к подарку, чем просто «Твой хороший друг Уилл»? Но почему же тогда к своему подарку — зеленой рубашке и подходящему к ней платку — она приложила открытку, где было написано «Моему любимому кантристу»?

Нет, подумала Ники, они просто друзья. Возможно, это и к лучшему. Она уже говорила Бейбу, она создала себе хорошую жизнь и не хочет больше рисковать ничем, ни для кого и ни для чего.

Церковь была украшена. Все фермеры кооператива «Виллоу Кросс», их жены и дети были одеты в свое лучшее праздничное платье. Следуя совету Хелен, Ники тоже сменила свои джинсы. На ней была новая шелковая блузка и черная бархатная юбка, ее золотистые волосы были схвачены бархатными ленточками, так что она походила на камею. Она уже не была здесь чужой, многие приветствовали ее, называя по имени, когда она с Тимом и Кейт шла по залу.

— Не знаю, почему ты хочешь встречать Новый год с двумя старыми женатыми людьми, — сказала ей Кейт.

— Мне больше не с кем.

— Правда? Ты веришь этому, Тим? — спросила Кейт мужа.

— Почему нет?

— Я думаю, Ники хочет, чтобы мы сопровождали ее на балы, — улыбнулась Кейт, — она хочет, чтобы мы защищали ее, сам знаешь от кого.

— Сам-знаешь-от-кого? — повторил Тим. — Он собирается сегодня вечером здесь быть?

— А вот и он, — объявила Кейт, указывая на Уилла, который собирался подняться на возвышение.

Ники отметила, что на нем ее рождественский подарок.

— Друзья и соседи, — сказал Уилл, — мое выступление не входит в официальную часть сегодняшних развлечений, но если никто не возражает, то я спою вам свою новую песню.

Он помолчал, ожидая тишины.

— Я назвал ее «Прелестная леди».

Он взял на гитаре несколько аккордов и начал петь.

— «Всякий раз, когда я закрываю глаза, то вижу тебя, прелестная леди… Полночь наступает и уходит, а тебя нет в моих объятиях, прелестная леди…»

«Интересно, кто она, эта прелестная леди, которая живет в его сердце, — подумала Ники. Та женщина, о которой рассказывал Джим? Уилл поет о прошлом?»

Когда песня закончилась, Уилл спел еще одну, потом еще. Наконец его место заняли музыканты, которые начали играть жизнерадостную танцевальную мелодию. А еще через секунду Уилл кружился по залу с одной из поклонниц.

Тим пригласил Ники на танец.

— Готова веселиться? спросил он.

— Спрашиваешь! — ответила она. Тим был хорошим танцором. Он кружил Ники, а другие пары старались следовать за ними.

Музыканты заиграли польку, и преподобный Клей пригласил Ники. Хоть он и был старше нес по крайней мере на тридцать лет, но танцевал с таким подъемом, что когда танец окончился, Ники не могла отдышаться.

Впервые ее пригласил танцевать Уилл, но она это расценила просто как дружеский жест. Как она заметила, Уилл танцевал со всеми дамами, но лишь по одному разу.

— Ты очень красивая сегодня, сказал он.

— Спасибо, — ответила она, разочарованная тем, что он назвал ее красивой, а не прелестной. Она спросила его о матери.

— Все по-прежнему, ответил он. — Она спрашивала о тебе.

— Я хотела навестить ее. — Она будет рада.

Ники думала, что вес это похоже на один из тех жутких школьных вечеров танцев, которые она была обязана посещать. С Уиллом было так просто разговаривать, когда они работали. Тогда она чувствовала себя абсолютно свободно. Почему же все иначе, когда играет музыка и его руки обнимают ее?

Когда он пригласил ее на второй танец, она почувствовала неожиданный прилив радости, что ее выделили из всех других. И Ники уже не уговаривала себя быть осторожной. Нет. У Уилла определенно были секреты, которыми он не хотел делиться. И если он знал о любви больше, чем она, о той любви, которая продолжается вечно то более вероятно, что он уже отдал кому-нибудь эту любовь.

Когда музыка закончилась, он поблагодарил ее церемонным: «Спасибо, мэм». Ники кокетливо улыбнулась: «Пожалуйста». После этого он танцевал со всеми по одному разу из числа тех, кто приглашал его. Она тоже несколько раз приглашала на танцы пожилых мужчин, которые были здесь с женами и детьми.

Приближалась полночь. Ники все время следила глазами за Уиллом. Он, как обычно, был окружен восхищенными женщинами. Наконец скрипач заиграл «Счастливый Новый год». Кейт и Тим заключили Ники в объятия, делясь с ней своей любовью. Джим Дарк тоже подошел обнять Ники.

Она оглядывалась вокруг в надежде увидеть Уилла. Но того и след простыл, он исчез с одной из своих прелестных дам.

Глава 24

С того вечера когда Ники произнесла речь вместо Уилла в кооперативе «Виллоу Кросс», она заняла определенное положение в обществе фермеров. Прошло два года, она стала более активной, все признавали, что она одаренный оратор. Фермеры, как правило, были неразговорчивы, терпеливы и принимали все неприятности без жалоб. Их было трудно подтолкнуть к какому-нибудь действию. Но с тех пор как Ники впервые вышла на трибуну, она доказала, что умеет убеждать. Она могла убедить самых скупых вложить что-нибудь в издание брошюр, самых апатичных — принять участие в демонстрации, которая устраивалась перед центром Хайленда. Были предприняты шаги против планов компании увеличить процент ввозимого табака за счет местных фермеров.

Когда Ники задумывалась от источнике своих новых талантов, то склонна была считать, что его питает ее глубокая ненависть к Хайлендам. Этой страстью она была охвачена больше, чем какой-нибудь другой.

На собрании летом 1983 года Ники выдвинула идею бойкота приближающегося пикника, который Хайленды устраивали в День Труда. Сначала это предложение не встретило поддержки. Многие фермеры ссылались на то, что они и люди компании в этот день встречались как друзья.

Одна женщина сказала, что было бы дурным тоном отвергать гостеприимство.

— А что такое хороший тон? — спрашивала Ники. — Спокойно сидеть, есть с их тарелки и благодарить их за это, а потом уйти ни с чем? Какова, по-вашему, цель этого пикника? Какова она была с самого начала — с 1920 года?

— С 1911 года, — раздался голос сзади. — Мой отец бывал там. Говорил, что никогда не пил так много пива.

— Тысяча девятьсот одиннадцатый год. Более семидесяти лет назад. Позвольте мне сказать вам, что и тогда цели были теми же. Накачать вас раз в год пивом с сосисками, чтобы вы не жаловались в остальное время. Все это ерунда, друзья. Пикник должен заставить нас поверить в то, что Хайленды наши друзья… Но все это вранье — что тогда, что сейчас. Мы должны дать им понять, что нам известна эта игра.

Раздались крики, свист, смех, но когда вопрос был поставлен на голосование, то более двух третей членов кооператива проголосовали за то, чтобы впервые с 1911 года бойкотировать пикник.

После собрания Уилл подошел к Ники.

— Должен признаться, что я предлагал это пять или шесть лет назад, когда мы были в тисках цен, но поднялся такой вой, что у меня не было никакой надежды протолкнуть это дело. Может быть, это происходит потому, что ты так здорово выглядишь, когда выступаешь, что люди выслушивают от тебя то, что они не стали бы слушать из уст другого человека. Как бы там ни было, я счастлив, что уступил тебе свое место.

Ники привыкла к лести Уилла. Он использовал каждую возможность, чтобы сказать ей, как она привлекательна, и это было чудесно. Но, отпустив комплимент, он обычно вскакивал в свой «пикап» и ехал куда-нибудь выпить или проводил вечер с кем-нибудь из членов своего клуба поклонниц.

— Знаешь, Уилл, — сказала она, — мне хотелось бы, чтобы ты не был так доволен моими речами. Мне нужно, чтобы ты поговорил о привозном табаке. Пришло время делать следующие шаги, а не только собирать петиции и отправлять их в Вашингтон. В конце концов, у промышленников целая армия лоббистов в Вашингтоне.

— Это факт, — согласился Уилл. — Мы не можем себе позволить купить такую армию.

— Может быть, и нет, — сказала Ники, — но мы не можем ее игнорировать, если хотим сохранить наши фермы. Уилл с минуту изучал Ники.

— И откуда мы возьмем сотрудников? Ты собираешься создать офис? — спросил он дразнящим тоном.

— Нет. Я просто поняла, что надо найти способ донести наши соображения до каждого, а не только до тех, кто рядом с нами. Табачные компании могут позволить себе заплатить за любую поддержку. Мы должны найти способ сделать это бесплатно…

Уилл покачал головой.

— Ты думаешь, что сможешь завоевать людей просто разговорами? Людей, которые ничего не знают о земледелии и не интересуются им?

— Мы можем по крайней мере попытаться привлечь их внимание. Знаешь, Уилл, когда я приехала сюда жить, больше всего меня поразило то, как люди Виллоу Кросс помогают себе сами, они не ждут, пока кто-нибудь другой решит их проблемы. Именно это мы и должны сейчас сделать. Признать тот факт, что результат борьбы в наших руках, и сделать все возможное, чтобы победить. Я хочу предпринять следующий шаг — и мне нужна твоя помощь. Как ты?

Он медленно кивнул.

— Как скажешь, прелестная леди, — ответил он, затем пожелал ей спокойной ночи и умчался на своем «пикапе».

Через две недели Уилл собрал членов кооператива на специальный митинг. Были приглашены журналист из «Дейли сигнал» и представитель местной телевизионной студии, мэр и конгрессмен, который представлял избирательный округ в Вашингтоне. Это была идея Ники пригласить конгрессмена.

— Даже если он не придет, — сказала она, — мы можем поставить его в известность о том, что в Виллоу Кросс происходит нечто, о чем ему следует знать.

Устроить митинг тоже было идеей Ники. После того как Уилл открыл митинг, спев песню «Фермер Браун», она произнесла речь о том, как выращивается иностранный табак, об условиях, похожих на рабство, которые существуют на плантациях Африки и Южной Америки.

Нечестно, — сказала она, — со стороны американских промышленников эксплуатировать людей других стран. Бесчеловечно извлекать выгоду из их страданий. Будет несправедливо позволить им разорить в погоне за наживой американских фермеров.

Как Ники и надеялась, сообщение о митинге появилось на первой странице «Сигнала». Выдержки из ее речи, так же как и песня Уилла, передавались несколько раз в телевизионных новостях.

Убедив Уилла, что они на правильном пути, Ники организовала такой же митинг в соседнем районе. Вскоре они совершили несколько поездок по всему штату. То ли из-за красоты Ники, то ли из-за таланта Уилла — телевизионные камеры следовали за ними по пятам. Сообщения об их кампании начали появляться в газетах и других штатов.

Пока Уилл и Ники боролись против угрозы иностранного табака, появилась еще одна угроза: отмена программы поддержки цен.

— Промышленники позволяют Конгрессу делать для них грязную работу, — сказал Уилл, найдя на кухонном столе Ники газету со статьей. Разве этого никто не видит? Неужели никого не волнует, что это может погубить тысячи фермеров?

— Мы заставим их подумать об этом, Уилл, — сказала Ники. Мы должны поехать в Вашингтон.

— Ты должна поехать.

— Но ты знаешь о земледелии больше, чем я.

Но это не о земледелии, Ники. Это о том, на что люди должны обращать внимание. Я думаю, это твое дело. Эй, — с усмешкой добавил он, — не могу же я петь песни перед конгрессменами?

Ники позволила себя уговорить. Они зашли слишком далеко, чтобы отступать. Ведь это затрагивало жизнь многих. Они позвонили своему конгрессмену и настояли на том, чтобы он организовал выступление представителя Виллоу Кросс во время слушаний по вопросу о табачных субсидиях.

Теплым вечером во вторник, когда вдоль реки Потомак начинают цвести вишни, Ники сидела в коридоре Конгресса США у комнаты слушаний и вспотевшими руками держала листки со своими заметками. Она была в синем костюме и белой блузке, ее густые светлые волосы были собраны сзади. Она даже отдаленно не напоминала фермера, который занимается выращиванием табака. Зная, что ее будут слушать мужчины, она думала, что это привлечет их внимание.

Она повернулась к Дженнифер Пирс, личному помощнику конгрессмена Самтера.

— Как долго нам еще ждать?

— Не знаю, — ответила мисс Пирс. Выйдет служитель и скажет, когда они будут готовы выслушать вас.

Вдруг в коридоре показалась группа вновь прибывших. Впереди шел высокий седой мужчина в безукоризненно сшитом английском костюме. Его осанка была прямой, почти как у военных, манеры сухими, но корректными, когда он отвечал на вопросы репортеров следовавших за ним.

— Это Десмонд Рис? — спросила Ники, узнав главу «Ригал Тобакко», которого не раз видела на фотографиях в журналах.

— Он самый, — ответила мисс Пирс. — Держу пари, он производит впечатление, и неважно, что он говорит.

Ники пришлось согласиться. Вопреки ее антипатии к табачным промышленникам, было трудно не поддаться впечатлению, производимому Десмондом Рисом. Он был выдающимся студентом в Гарвардском университете, звездой легкой атлетики. Выходец из среднего класса, он сумел добиться своего нынешнего положения. Больше всего Ники интересовал тот факт, что Десмонд Рис недавно одержал верх над Дьюком Хайлендом в борьбе за пост президента престижной Ассоциации табачных промышленников. Дьюк всегда мечтал занять этот пост, но это ему не удавалось.

Через полчаса дверь комнаты открылась. Молодой человек прошептал что-то мисс Пирс, а она обратилась в свою очередь к Ники:

— Они будут готовы выслушать вас через несколько минут. Войдите и сядьте.

С сильно бьющимся сердцем Ники последовала за служителем в комнату и села. Влиятельный конгрессмен с Севера заканчивал свою речь:

— Пусть табачные фермеры стоят на своих собственных ногах. Не стоит надеяться на программы, которые эта страна не может больше поддерживать. Я бы не выполнил своего долга, если бы не протестовал против поддержки табака, тогда как у многих американцев нет хлеба.

Хотя Ники и была готова к возражениям, но перед таким натиском она почувствовала себя неуверенно. Когда конгрессмен закончил говорить, то встал председатель комитета.

— Наш следующий оратор, — сказал он, — находится здесь по специальной просьбе нашего коллеги из Северной Каролины. Мисс Николетта Сандеман, пожалуйста, выйдете вперед.

Ники глубоко вздохнула и вышла на середину комнаты, стараясь вернуть себе уверенность. Она была здесь для того, чтобы говорить от имени своих друзей и соседей, напомнила она себе, от лица всех фермеров, чье существование зависит от золотого листа.

Она села у микрофона и разложила свои записи. Выдавив из себя улыбку, она начала:

— Господин председатель, господа члены комитета… Сегодня я представляю здесь табачных фермеров Виллоу Кросс, Северная Каролина. Я хочу сказать о тех, о ком забыли в дебатах о бюджете, о мужчинах и женщинах, таких, как я, которые всю жизнь работают от зари до зари и которые скорее умрут, чем достигнут благосостояния. Я здесь, чтобы напомнить вам, что выращивание табака всегда было почетным способом заработать на жизнь, с тех пор как Америка провозгласила независимость. Табачные фермеры помогли выиграть борьбу, помогли Америке стать богатой, так же как сейчас помогают держаться экономике Юга. — Она замолчала, чтобы перевести дыхание, и оглядела лица вокруг себя. — Я здесь для того, чтобы бросить вызов любому, кто называет программу поддержки подаянием или считает, что это ведет к благосостоянию. Прекращение действия программы — не решение проблем бюджета. Это уступка табачным компаниям. Если прекратится поддержка, они будут контролировать рынок и устанавливать цены, какие пожелают, за счет фермеров. Если, уважаемые представители, вы действительно заинтересованы в экономии денег налогоплательщиков, то поднимите налоги на сигареты. Я надеюсь, вы не повернетесь спиной к фермерам, которые служили Америке так долго и так часто.

Она отодвинулась от микрофона, ожидая вопросов членов комитета. Возможно, ее не принимали всерьез, потому что она была слишком хороша для того, чтобы быть настоящим фермером, но вопросы были удивительно короткими и нейтральными. Как давно она занимается земледелием? Уверена ли она, что возврат к свободному рынку не будет выгоден земледельцам?

Когда Ники отошла от микрофона, камеры следовали за ней, пока она не села на место в конце комнаты.

Председатель прочистил горло.

— Следующий оратор, — сказал он, — тоже здесь по специальной просьбе начальника медицинского управления Соединенных Штатов. Доктор Алексей Иванов, пожалуйста, выйдите вперед…

Ники вся превратилась во внимание, ее глаза шарили по комнате. Алексей! Но она нигде его не видела.

— Возникла пауза, пока выяснили, что его нет в комнате. Служитель прошептал что-то председателю комитета, и тот объявил, что доктор Иванов был срочно вызван к телефону, но прибудет через минуту.

Вот наконец и он. Он вошел в дверь и сразу же направился к столу свидетеля, элегантный, уверенный в себе. Даже более красивый — если это только было возможно. Интересно, думала Ники, знает ли он, что она выступала перед ним…

В следующий момент пришел ответ. Прежде чем сесть за стол, Алексей быстро оглядел помещение и увидел Ники. Чуть задержав на ней взгляд, улыбнулся.

«Алексей, Алексей Иванов», — повторяла она про себя, и на нее нахлынули прежние чувства. Рада ли она видеть его? Она не была в этом уверена, но лишь в первый момент. Теперь она уже больше не школьница, а женщина с определенными целями, часть общества, которое любила.

Но что здесь делает Алексей? Она внимательно слушала его выступление:

— Господин председатель, уважаемые представители, как врач, специализирующийся на заболеваниях сердца и кровеносной системы, я хочу напомнить вам о моментах более важных, чем экономические. Я призываю вас подумать о здоровье и благополучии американцев. О цене выращивания табака надо думать не в долларах и центах, а в человеческих жизнях. В своей практике я сталкиваюсь с огромным количеством ненужных страданий. Многие из них вызваны курением. Я утверждаю — преждевременная смерть, заболевания…

У Ники упало сердце, когда она слушала, как Алексей перечисляет заболевания, которые вызваны курением. Он начал с болезней сердца и респираторных заболеваний, потом перешел к раку легких и хроническому бронхиту — и закончил вредом, который причиняет курение еще не родившимся детям, если мать курит во время беременности. Ники пришла сюда, чтобы бороться с равнодушием и жадностью, но это!.. К такому нападению она не была готова, у нее не было защиты.

— Ни один разумный человек не может поддерживать выращивание такой культуры, как табак, — продолжал Алексей, — потому что следует помнить: табак разрушает здоровье тех, кто его использует, зачастую употребление его ведет к смерти.

Ники покраснела, когда Алексей закончил свою речь. Ей казалось, что она направлена лично против нее. Сама она не курила и поэтому не думала о проблеме курения и здоровья. Она рассматривала свой табак с исторической точки зрения, даже можно сказать, с романтической. Теперь Ники была показана та сторона жизни, которую она не хотела видеть.

Алексею не было задано никаких вопросов.

Когда он шел по проходу мимо того места, где она сидела, то вдруг схватил ее за руку и потянул из комнаты. Обрадованные возможностью сфотографировать двух удивительно красивых людей, фотографы быстро защелкали камерами, а один или два двинулись за ними следом.

— Что ты делаешь? — прошептала Ники Алексею. — Это не принесет пользы ни тебе, ни мне!

— Не обращай внимания. Я хочу сказать тебе, что мне хотелось бы сделать, — пробормотал Алексей, улыбаясь в ответ на ее негодование. Сначала мне захотелось встряхнуть тебя… а потом, — он понизил голос, — обнять.

Ники не знала, что ответить. В обществе Алексея она по-прежнему чувствовала себя школьницей.

Фотографы оставили их в покое, он взял ее за руку.

— Пойдем, Никушка, иди за мной… — Он шел быстро, не давая ей возможности сказать ни слова, к близлежащей стоянке машин, где его ждал серебристый «мерседес».

Можно узнать, куда ты везешь меня? спросила она.

— В спокойное и уединенное место. Где мы могли бы поговорить.

Он быстро проехал небольшое расстояние до «Джефферсон-отеля», который находился в нескольких кварталах от Белого дома. Алексей провел Ники через холл в небольшой уютный отделанный деревом ресторан, который напоминал столовую в помещичьем доме. Метрдотель с уважением приветствовал Алексея и провел их к уединенному столику в углу. Это место сильно отличалось от тех, которые им были знакомы в Нью-Йорке, но оно, казалось, более подходило для Алексея зрелого, уверенного, с достойными манерами. Он заказал бутылку шампанского.

— Надеюсь, ты не возражаешь, — сказал он. — Я хочу выпить за судьбу… за то, что она вновь свела нас. Ники заговорила на нейтральную тему:

— Я рада, что ты занимаешься делом, о котором всегда мечтал, — заметила она. — Кардиология — это, наверное, очень интересно.

— Возможно, — ответил он, — но я выбрал ее по личным причинам.

Ники была озадачена. Раньше он не говорил о том, что особенно интересуется этой проблемой.

— По каким личным причинам? — спросила она.

Он посмотрел на нее так, будто перестал понимать английский язык.

— Ты должна знать… Ники покачала головой.

— Ты не знаешь, очень медленно произнес Алексей, как будто ставил сложный диагноз, — что Дмитрий умер от сердечного приступа?

Ники снова покачала головой, пораженная удивлением в его голосе.

— Это случилось сразу после того, как мы были вместе. Он собрался ставить пьесу в Канзасе, и они вызвали меня туда. Я пытался позвонить тебе, но ты не хотела говорить со мной…

Она все поняла. Даже Хелен пыталась ей сказать об этом, но она отказалась слушать, запретила ей говорить о нем.

— Прости, — сказала Ники, — жаль, что я не знала. Я должна была…

«Но какое это теперь имеет значение», — подумала она. Она была напугана взрывом этой страсти, боялась, что это приведет ее туда же, куда и других женщин ее семьи. Она думала, что этот страх теперь побежден, и тем не менее ей иногда казалось, что она невольно расхолаживает Уилла…

Алексей спросил ее о Хелен, и Ники сказала, что они перезваниваются и переписываются.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что меня такое не удовлетворит, — заметил Алексей. — Теперь, когда я опять нашел тебя, я собираюсь позвонить тебе — и очень скоро. Мы потеряли так много времени… — Он поднял бокал шампанского и прикоснулся к ее бокалу.

Ники молча присоединилась к его тосту. «Приятно, когда за тобой ухаживают», — подумала она. Давно уже никто не смотрел на нее так, как Алексей, с обожанием и желанием. Возможно, они предназначены друг другу судьбой.

— А теперь, — твердо сказал он, хотя глаза его смотрели на нее с нежностью, — я не могу не поинтересоваться причинами, которые привели тебя в Вашингтон. Объясни мне, что такая хорошенькая девушка, как ты, делает в стане противника по такому важному вопросу? Как ты можешь быть частью этой ужасной промышленности?

— Я никогда не думала, что табак приносит такой вред, — медленно произнесла она. — Просто его все выращивают в Виллоу Кросс. Я люблю мою ферму, Алексей, мне нравится место, где я живу. Мне никогда не приходило в голову, что я кому-то причиняю вред.

— Если бы ты поработала со мной хотя бы неделю, Ники, — сказал Алексей, то у тебя не осталось бы никаких сомнений. Прости, но я ненавижу сигареты, мое чувство столь сильно потому, что мне не хочется лечить пациентов, которые продолжают курить. Вокруг полно тех, кто хочет помочь себе, так почему же я должен пожертвовать своим драгоценным временем и ценной техникой ради тех, кто продолжает разрушать себя?

— Но что если люди не могут бросить курить? — спросила Ники, вспомнив Ральфа. — Если это слишком тяжело?

— Конечно, тяжело, — нетерпеливо согласился Алексей. — Никотин это тот же наркотик, так же, как героин. Но есть способы расстаться с этой привычкой. Все зависит от элементарного выбора: жизнь или смерть.

В кармане Алексея раздался сигнал. Он выключил его и, извинившись, сказал, что ему нужно позвонить.

— Моим пациентам нередко нужно постоянное внимание, — сказал он.

Через несколько минут он вернулся.

— Ты простишь меня? — спросил од. — Мне нужно уехать. Тебя подбросить куда-нибудь?

Ей хотелось подумать о событиях этого дня.

— Я допью свое вино, а потом возьму такси до аэропорта. Он кивнул.

— Но обещай мне, что я увижу тебя.

— Конечно.

— Спасибо, Ники, — Сказал он. — Еще раз прости меня. Он оставил на столе деньги и, наклонившись, быстро поцеловал ее.

Она улыбнулась. Его сожаление определенно было искренним, и тем не менее она могла сказать, что он был рад звонку.

— В следующий раз я хочу услышать о твоей работе, Алексей, — сказала она на прощание. Это так интересно, так важно.

— О да, Никушка, — ответил он, уже почти уходя. — Нет ничего более важного или волнующего, чем ремонтировать человеческое сердце.

Когда он ушел, она подумала: может быть, сама судьба послала ей Алексея, чтобы он починил ее истерзанное сердце.

Вскоре после того как она вернулась в Виллоу Кросс, в Конгрессе прошло голосование по вопросу о табачных субсидиях. Результат был отрицательным для фермеров: впредь больше не будет ни программы поддержки, ни невозвратных ссуд для фермеров. За табак, который не будет продан с аукциона, станут отвечать кооперативы. Фермам придется еще тяжелее, и табачные компании станут еще богаче.

Опечаленная этим поражением, Ники в то же время постоянно думала о том, какой вред приносит табак. Раньше она обращала мало внимания на проблему здоровья, но теперь она не могла думать об этом. Ее новые знания подпитывались звонками от Алексея. Он говорил, что хочет приехать навестить ее, но очень трудно выкроить время. От него зависят слишком много людей…

Ники не могла справиться со своими сомнениями и решила поговорить с Уиллом, который не раз помогал ей в прошлом.

— Тебя не беспокоит, что мы выращиваем табак, — спросила она его однажды, — тебя не волнует то, что ты слышишь о вреде, который он причиняет?

Уилл был удивлен этим вопросом.

— Люди давно говорят об этом, — ответил он. Я сам никогда не курил, но не вижу большой разницы между выращиванием табака и зерна для производства алкоголя, Ники. Это не противоречит закону, а люди сами могут реш