КулЛиб электронная библиотека 

«Белая чайка» или «Красный скорпион» [Константин Кирицэ] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Константин Кирицэ «Белая чайка» или «Красный скорпион»

ОТ АВТОРА

Прежде чем приступить по моей просьбе к рассказу об этом некогда знаменитом деле, вошедшем в уголовную хронику под условным названием «Белая чайка», доктор права Александру Тудор сделал следующее, по его словам, абсолютно необходимое вступление, смысл которого полностью открылся мне лишь в конце этой, в некотором роде поучительной, истории.

«Главная проблема криминалистики и нашей профессии, по существу, состоит в искусстве сопоставлять алиби. Особенно важно определить их место в структуре каждого конкретного дела с такой точностью, чтобы всякая возможность ошибки была исключена, что иногда крайне трудно или просто невозможно. Искусство установления алиби стало, впрочем, одной из главных тем классической детективной литературы, литературы загадок, воплотившись в произведениях таких мастеров жанра, как Станислас-Андре Стееман, Агата Кристи, Эллери Куин и другие, и, пожалуй, доведено до абсолюта или до абсурда в скорее двусмысленном, чем двуплановом романе Патриции Хайсмит „Неизвестный из Северного экспресса“. В этой книге автор ставит своих героев, двух незнакомых людей, случайных попутчиков и соседей по купе Северного экспресса, в положение, когда каждый из них в определенный промежуток времени способен уничтожить другого, что лишает покоя обоих, превращает классическую проблему алиби в неразрешимую. К счастью, это лишь литературный вымысел. Не стремясь во что бы то ни стало выпятить оригинальность дела „Белая чайка“, должен сказать, что проблема алиби предстала в нем в столь необычном и удивительном ракурсе, что в известный момент разрыв между фактами и алиби вынудил нас сделать вывод, что жестокие, кровавые действия просто-напросто не могли иметь места, поскольку совершить их было некому. Уже после первого убийства мы столкнулись с почти непреодолимыми препятствиями, а второе и особенно третье, самое непонятное, заставило нас, пожалуй, впервые в жизни остро ощутить нереальность всего происходящего. Но как-никак два человека убиты, а третий, уже оказавшись на краю жизни, на пороге смерти, спасся лишь благодаря игре случая, уникального, единственного случая. Даже раскрытие мотива преступления не упростило нашей задачи. Напротив, несоответствие фактов и алиби еще больше увеличилось, стало взаимоусложняющим, взаимоисключающим, поскольку сам мотив в данном конкретном случае игнорировал и в конечном счете отвергал реальность… Реальность оставалась неумолимой и жестокойкровавые преступления, и нам надо было установить их точные и подлинные параметры, прибегнув к картезианской, то есть здравой системе рассуждений. Не два плюс два дают четыре, а два плюс два дают столько же, сколько три плюс один. Истина может быть только однаэто четверка. Но путей к ее достижению множество, они различны, и каждый может соответствовать лишь одной определенной ситуации. В уйме столь противоречивых фактов нам надлежало найти единственный путь, который мог бы привести к истине, определить действительное значение и место каждого факта, чтобы прихотливо разбросанные звенья сплелись в идеальную, прочную цепь вокруг убийц…»

Итак, с самого начала нашей истории господин Александру Тудор счел нужным предупредить читателей: будьте внимательны, не пренебрегайте даже самым пустяковым фактом.

ГЛАВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Раду Стоян, 25 лет, служащий страхового общества «Универсал».

Дан Ионеску, 26 лет, преподаватель физкультуры.

Пауль Соран, 27 лет, актер.

Владимир Энеску, 27 лет, сотрудник газеты «Курьер».

Андрей Дориан, 26 лет, архитектор, вице-президент Жокей-клуба.

Сильвия Костин, 26 лет, учительница музыки.

Эмиль Санду, 27 лет, адвокат.

Мони Марино, 58 лет, профессор.

Жильберт Паскал, 48 лет, вице-президент страхового общества «Универсал».

Елена Паскал, 18 лет, студентка консерватории.

Винченцо Петрини, 54 года, археолог.

Александру Тудор, 42 года, доктор права.

Ион Роман, 56 лет.

Виктор Мариан, 33 года.

Местный помощник следователя в лице капитанаВ. Винтилы, 33 года.

Имена, возраст и профессии вышеуказанных лиц в точности переписаны с гостевых карточек отеля «Люкс» и пансионата «Миорица», сохранившихся в подшивке дела «Белая чайка». (Если по ходу повествования появятся некоторые несовпадения с действительностью, автора винить не следует — читатель, будем надеяться, сам внесет необходимые поправки.)

ЧАСТЬ I Записки журналиста Владимира Энеску[2]

Глава I

Среда, 2 июля.

Почти невозможно поверить, что все началось с обычного прогноза погоды. Что, если бы я не проходил в ту минуту мимо канцелярии и не застал шефа в разгар приступа красноречия? Как он надрывался! До сих пор в ушах стоит его пронзительный фальцет:

«Погибаем, господа, погибаем! Гибнет газета, господа! Наша апатия загонит ее в могилу. Мы стали похожи, господа, на конторских писак, на архивных крыс, а не журналистов. Да в ваши годы я каждый день добывал по меньшей мере две сенсации! Я искал их и находил или придумывал сам. Людям необходима встряска, а потом успокоительное. Они жаждут загадок и мистических явлений, и мы должны создать для них эту иллюзию, пусть себе верят всякой галиматье… Если сегодня же вы не предпримете что-нибудь, газета лопнет! Рыскайте, господа, по предместьям и периферии, тяните за язык горничных из великосветских домов и пенсионеров в городских парках… Журналист — это, господа, ищейка, а не декоративное растение, которое чахнет на солнце…

А вы, господин Энеску, вроде бы должны были сегодня отбыть в отпуск?..»

Поистине, ничто не ускользало от внимания шефа. Стоя ко мне спиной, он безошибочно почувствовал, что я появился в дверях канцелярии.

— Мне пришлось поменять планы, — ничего не подозревая, ответил я. — Навел справки в метеослужбе, там у меня очень хороший приятель, и выяснилось, что июль станет для взморья сущей напастью. Поэтому я решил поехать в горы на турбазу. И должен узнать…

— Что?! — взорвался шеф. — С такой новостью в кармане вы собираетесь киснуть на деревянных лежаках турбазы?! Неслыханно! Немедленно дайте новость в набор. Неброский заголовок: «Прогноз погоды». Текст в одну колонку петитом: «Из весьма надежных источников мы получили сообщение, которым спешим поделиться с вами, наши дорогие читатели, и это послужит еще одним неопровержимым доказательством нашей постоянной заботы о вас…» Так! Затем влепите фразу о демократическом духе нашей газеты и так далее… А потом главное: «Первая половина июля месяца (известная строгость формулировок придаст вашему сообщению более солидный вид) и большая часть второй половины станут настоящим бедствием для взморья: холод, ветер, дождь, как в последние дни осени… Мы приложим все силы, чтобы в следующих номерах ознакомить вас с подробностями этого прогноза и исключить какую-либо возможность ошибки…» Так! Сообщение должно затеряться на пятой полосе таким образом, чтобы его никто не прочел… Так! А вы, господин Энеску, поедете на взморье. Во сколько отправляется поезд в Констанцу?

— Я не узнавал, — растерянно ответил я.

— Как?! Кто у нас занимается транспортом?

Я услышал голос Боки и легко запомнил продиктованное им расписание благодаря нескольким совпадениям. В Констанцу ходили два скорых поезда. Первый отправлялся в семь вечера и прибывал в Констанцу в одиннадцать вечера. Второй отправлялся в три часа ночи и прибывал в семь утра. Точно так же из Констанцы в Бухарест один скорый отходил в семь вечера и прибывал в столицу в одиннадцать, другой отправлялся в три часа ночи и в семь утра был в Бухаресте. У всех поездов единственная остановка была на полдороге в Чульнице, куда два встречных состава прибывали одновременно.

— Отлично, — повеселел шеф. — Утренний выпуск должен выйти пораньше. А вы, господин Энеску, в три часа ночи с газетой в чемодане отправитесь в Констанцу. По приезде сразу же обойдите все десять крупнейших отелей Констанцы и Мамайи. Покажите газету лично владельцам и объявите, что завтра или послезавтра мы дадим эту новость аршинными буквами на первой полосе. Можете сообщить и заголовок: «Июль месяц — лютый враг побережья! Холод, дождь, шторм! Стихийное бедствие!» Это все, господин Энеску. Остальное вас не касается. Об остальном позаботится наш администратор. Я вам гарантирую, что вы получите приглашения и самые шикарные приморские отели. Единственная проблема, с которой вы столкнетесь, — проблема выбора…

Разговор этот состоялся позавчера, в понедельник, около семи вечера. А во вторник, то есть вчера, в семь утра, я прибыл в Констанцу и отправился в свой рейд. Если бы я съел и выпил все, что мне предлагали в десяти роскошных отелях, о которых говорил шеф, я бы затмил самого Гаргантюа. Случилось именно так, как старик и предсказывал. Поначалу, правда, прозвучали некоторые сомнения и даже несколько угроз. Услышав угрозы, я, честно говоря, решил отказаться от этой затеи, послать все к чертям и найти приют в более подходящем для меня, дешевом пансионате. Куда там!.. На меня прямо-таки набросились со словами: «Погодите, погодите, вы же нам все дело испортите. Уже нанят персонал, оркестры, барышни, а вы хотите нас разорить. Не надо этого печатать!» Тут я почувствовал ко всему отвращение и стал взирать на окружающих с равнодушием палача. Лишь на третий раз, оценив эффект этого равнодушия, я злоупотребил своим положением. В результате — несварение желудка, отягощенное похмельем, а затем бесплатный номер в отеле «Люкс» и место в ресторане, где я мог заказывать всё, что душе угодно — разумеется, бесплатно — в течение целого месяца. Не знаю, какое у меня было выражение лица, когда меня уговаривали, но в тот момент, когда директор отеля сам принес мне на серебряном подносике счет, на котором черным по белому были проставлены мое имя, номер комнаты и стоимость месячного проживания, а поперек красовался штамп «Оплачено», я уже выдохся настолько, что у меня больше не оставалось сил продолжать сопротивление. Ставки поднялись чересчур высоко, но мне-то терять было нечего, и я принял счет с таким усталым видом, что директор снова засуетился: «Если вы иногда захотите пригласить к столу гостей, пожалуйста, не стесняйтесь. Я распоряжусь…» Что мне оставалось делать? Я поднялся в свой номер и как подкошенный свалился на кровать. Проспав всю ночь мертвым сном, я проснулся заново рожденным. Дай бог, чтобы прогноз оказался ошибочным, хотя бы наполовину! Какой бы замечательный отпуск я провел! Без забот, на всём готовом, словно индийский раджа. Действительно, я ощутил себя именитой особой во время первого же завтрака, который мне подали в постель. Он состоял из одних кулинарных шедевров, во всяком случае, мне так показалось, потому что некоторые блюда я отведал впервые и жизни. А горничная прямо-таки молилась на меня, когда подавала. Упрашивала взять еще кусочек, взять все, что угодно… жаль, нос у нее был великоват, а глаза слишком настырные.

Утро было скверным, моросил мелкий, противный дождь, действующий на нервы. Я остался в отеле, в большой гостиной на первом этаже, но те несколько человек, которых я там встретил, не вызвали во мне желания предложить им какое-нибудь совместное развлечение. Сначала я подошел к молодому человеку моих лет или, быть может, на год-два моложе. Из одежды на нем был лишь самый минимум — тонкая майка, шорты и плетеные сандалии. Между тем в гостиной стоял жуткий холод, н гусиная кожа на теле храбреца уже стала отдавать синевой. При всем при том полуголый малый, заложив руки за спину, с безучастным видом прогуливался словно на пляже. Должен, однако, признать, что в известном смысле такая одежда была ему на руку — выставляла напоказ нахально выпирающую, весьма накачанную мускулатуру. В нормальном костюме этот тип гроша ломаного не стоил бы и, по-видимому, знал об этом. Представился он весьма прохладно: «Дан Ионеску». Чтобы сломать лед, я спросил его в шутку, не готовится ли он к забегу на коньках. Когда до него дошло, он заявил, что, может быть, и готовится, но к первенству по боксу. Пожалев парня, я не стал сообщать ему в ответ, что сам являюсь чемпионом по джиу-джитсу, а все из-за моего идиотского пристрастия к чистой правде. И он снова стал быстро шагать взад-вперед, но все без толку, потому что наследницы Афродиты, не ведая его желаний, особо не спешили на приступ нашего отеля.

Я был несколько расстроен первой неудачной попыткой завести знакомство, но не настолько, чтобы уединяться со своими мыслями в гостиничном номере. Я заметил, что в кресле, стоявшем в самом темном углу гостиной, притаился несколько старомодный господин с пергаментным лицом, сплошь испещренным морщинами. Этот господин, как мне показалось, глубоко страдал от одиночества. Тело его словно окаменело в кресле, в то время как мышцы лица ни на минуту не переставали работать, складывая его физиономию в самые горькие гримасы, какие мне только доводилось видеть. Но, как ни странно, в этих метаморфозах не принимали участия глаза, которые, как известно, выражают индивидуальность человека. Я долго и внимательно смотрел на этого субъекта, но он ни разу не поднял век. С чувством бесконечной жалости я подошел к нему. Избрав самый простой путь завязать беседу, я представился постояльцем отеля и, объясняя свой шаг, добавил, что, поскольку народу здесь весьма и весьма негусто, наше знакомство было бы своего рода…

Он не дал мне закончить фразу. Протянул мне руку, на удивление сильную для его возраста и подавленного вида, и иронически взглянул на меня, а затем убрал руку и закрыл глаза. Даже имени своего не назвал. Как я должен был реагировать?.. Я вернулся на свое место на цыпочках, передвигаясь по дорогому ковру с видом кретина. В гостиной мне уже нечего было делать. Собираясь предаться самобичеванию, я направился к выходу, но по дороге передумал и задержался у бюро обслуживания. Портье, вероятно, приходился побочным сыном человеку-невидимке Герберта Уэллса. От нечего делать я взглянул на список постояльцев. На втором этаже, где я обитал, заняты были только четыре комнаты — номер 15 занимала Сильвия Костин, учительница музыки, в номере 17 жил Андрей Дориан, архитектор, в комнате 13 (ага! 13!) Владимир Энеску, журналист, в комнате 18 — Мони Марино, профессор. Справа от номеров 12 — 14 была поставлена фигурная скобка и написано: «Зарезервировано для г-на президента Жильберта Паскала». Пометка «Зарезервировано» стояла и у люкса под номером 19, но без каких-либо пояснений, кроме слов: «Зарубежный гость». Я взглянул в графу «Год рождения», и кое-что прояснилось. Господин с морщинистым лицом и сильными руками, не пожелавший назвать своего имени, был не кто иной, как профессор Мони Марино, а посиневший от холода малый, стращавший меня боксом, вообще в отеле не проживал. Ни по возрасту, ни по виду, ни по манерам архитектором он быть не мог. Некоторые имена мне что-то напоминали, но, по правде говоря, столичный мир я знал плохо, ведь еще два года назад я пописывал претенциозные эссе для третьей полосы одной провинциальной газеты. Размышления мои прервал чей-то голос:

— Будьте любезны, я бы хотел навести справку…

Я обернулся, не показывая своего удивления. Незнакомец расстегивал насквозь промокший дождевик и неестественно улыбался. Лет ему могло быть около 25, роста он был среднего и обладал романтической гривой густых черных волос, обрамлявших одно из тех ангельских лиц, при виде которых сохнет во рту и появляется бессонница у гимназисток. Его взгляд, однако, не выдавал в нем соблазнителя, а был скорее застенчивым и нерешительным.

— По своей натуре я достаточно любезен, но некоторые справки, к сожалению, давать не могу, — напуская туман, ответил я.

Он отпрянул и уставился на меня как на крокодила:

— Я только хотел узнать, приехал ли один человек… Это запрещено?

Он все еще не понимал, что происходит. Но когда я увидел, как его лоб покрывается испариной, то не стал дальше ломать комедию и как можно спокойнее объяснил, что портье, скоро, видимо, вернется. Ей-богу, его растерянность тронула меня. Он стал бормотать какие-то извинения и при этом без конца улыбался. В ответ я протянул ему руку и назвал свое имя, надеясь, что парень почувствует под собой твердую почву. Но Раду Стоян, так его звали, по-прежнему стоял как пришибленный. Самым лучшим выходом из создавшегося положения было ретироваться, что я и сделал.

Вновь появившись в гостиной, я сразу подвергся абордажной атаке. Передо мной как столб возник Дан Ионеску! Я невольно напрягся и правой рукой преградил ему дорогу. Дан перехватил мою руку и пришел в некоторое замешательство от твердости стальных мускулов.

— Ну что, сударь, — начал он со смехом, — не мог сразу сказать, что ты журналист? Читал твои спортивные обозрения. Правда, давненько не вижу твое имя в газетах.

Парень был прав. Я действительно написал несколько материалов, получивших отклик в мире спорта, но они привели к неожиданному конфликту с весьма известными и уважаемыми людьми. Непонятый, я гордо ушел из спортивной журналистики. Пусть других, решил я тогда, осыпают бранью на улице и караулят за углом, а я по горло сыт таким удовольствием… Лед был сломлен. Мы устроились в двух креслах, стоявших на самом видном месте, и заговорили о спорте. Дан оказался настоящей ходячей энциклопедией. Прожужжал мне все уши именами, цифрами, результатами, чемпионатами, прогнозами, мировыми, олимпийскими, школьными и дворовыми рекордами. Все, что он знал, представлялось ему жизненно важным для всего человечества, и он обрушил на меня поток информации, воображая, видимо, что, если бы я его не встретил, счастье моей жизни было бы неполным. Хорошо, что он споткнулся на одном имени (кто-то, занявший 16-е место в забеге на 350 метров в одном из предместий Багдада) и начал в отчаянии заламывать руки. Но память его не слушалась, не убоявшись похожих на пушечные ядра кулаков, которыми он стучал себя по лбу. Я воспользовался передышкой и, задав несколько банальных вопросов, выяснил, что он преподает физкультуру в одном из лицеев Плоешти, а на побережье слывет местной знаменитостью (года не проходит, чтобы он не спас несколько утопающих), что он не раз мог бы стать чемпионом, если бы не ослы, называвшие себя судьями.

— Ты живешь в отеле? — быстро спросил я, поскольку им вновь завладела спортивная тема.

— На кой черт! — ответил он. — Что я, пижон? За четверть цены, что мне стоил бы номер здесь, я веду шикарную жизнь в пансионате напротив. Одноместная комната, тишина как перед стартом, обслуживание на уровне… Вот это класс! Что скажешь о королеве?

Взглядом он указал в сторону, к я присвистнул от изумления. Женщина 25-30 лет выглядела прирожденной дамой… Нет, не то! В ней было столько величия, что казалось, все вокруг принадлежало ей. Я представил себе, что она идет не по ковру, а по волнам. Да! Этот балбес нашел точное слово — королева! Она была высокой. Как сказал бы Бодлер, все внушало мысль о высоте: и высокий лоб, и овальное удлиненное лицо, и тонкая шея, напоминающая портреты Модильяни, а ее кожа, наверное, способна была вызвать зависть у белого мрамора… Королева присела за столик, и некоторое время мы видели не ее, а находившегося при ней счастливца — мужчину, несколько странного и, бесспорно, неприятного из-за того, что он из кожи лез, , чтобы продемонстрировать свою изысканность с помощью плавных, томных жестов, которые, несомненно, долго разучивал перед зеркалом. Он был помельче ее, и весь его вид вызывал улыбку. Уши отвислые, нос тоненький, как будто для большего аристократизма его сплющили бельевой прищепкой, жиденькая и кругленькая, как мячик, бородка почти скрывала рот, служивший соединительной линией между ушами. В общем, гармонии в его лице явно недоставало. Исключение составлял лоб, на удивление широкий для человека с густой шевелюрой.

Учительница музыки Сильвия Костин, — невольно произнес я, не отрывая взгляда от субъекта, который между тем придал некоторое благородство своей внешности, нацепив очки в золотой оправе. — Ты знаешь этого типа?

— Архитектор Андрей Дориан, — ответил Дан Ионеску несколько удивленно. — Странно, что ты о нем не слышал. У него лучшие рысаки в стране, и в некотором роде он — король ипподрома… А ее ты знаешь?

— Впервые вижу… Действительно, королевa… Не ее ли поджидал у бюро обслуживания тот ангелочек?

Я рассказал чемпиону с посиневшей гусиной кожей про встречу с Раду Стояном. И получил категорический ответ:

— Да ты что?! Совершенно невозможно. Это одна из великосветских дам Бухареста с репутацией неприступной крепости. Удивительно даже, что она сидит рядом с Дорианом. Скорее всего они здесь случайно встретились.

— Не очень верится… — ответил я, вспомнив список комнат.

Мы еще долго трепались — темы были идиотские, пошлые, и не только по моей вине, — пока я не почувствовал дикую усталость и распрощался под предлогом обеденного времени, что, кстати, не было большой натяжкой. Дан, казалось, только этого и ждал. В ресторане я нашел место в самом центре зала, за столом с цветами, и не потому, что млею от их лепестков и аромата, а потому, что там сидел тот малый с ангельской внешностью, не сводивший глаз с входных дверей, и еще потому, что… совсем близко расположились учительница музыки и повелитель коней. Не знаю, обрадовался ли Раду, увидев меня рядом. В его улыбке было что-то профессиональное. Может, поэтому я и спросил, чем он занимается, и узнал, что он служит в самом большом обществе по страхованию от краж и несчастных случаев. Меня так и подмывало спросить, кого больше среди его клиентуры — мужчин или женщин. Но он, видно, не был настроен на разговоры, поглощенный своей таинственной ролью стража гостиничной двери. Да и у меня не было желания вести банальную беседу, тем более что мои уши, скромные в любых других обстоятельствах, на сей раз превратились в раструбы, чтобы услышать разговор за соседним столиком.

Господи, какая же это была бодяга! Из архитектора фонтаном били вопросы типа «ты видела, что идет дождь?», хотя дождь шел с утра, и сентенции типа «да, поразительно, днем светло, а ночью темно…». Она же неизменно отвечала ничего не выражающим «да». Сомнений не было — королева не особо пылала страстью к своему собеседнику.

Тот либо был кретином и не понимал этого, либо преследовал определенную цель, требовавшую необычайного упорства. Я, повернув голову, как бы случайно посмотрел на нее, наши взгляды встретились, и в моем воображении молнией мелькнуло видение тающего айсберга. Наверное, я покраснел и, чтобы скрыть волнение, начал изучать меню, к радости стоявшего рядом официанта. Он только и ждал команды, готовый прыгать, как кенгуру. Полагаю, они отметили то уважение, которым я пользовался в этом доме? Разве я не могу быть важной персоной? Я перевел взгляд на Раду, и тот ответил мне своей глупой обезоруживающей улыбочкой. Разумеется, для Раду Прекрасного ничего, кроме входной двери, не существовало. Он даже не притрагивался к еде. Кого же, все-таки, он ждал? Из-за стола я встал слегка разомлевшим, но задержался еще на минутку в зале, чтобы понаблюдать за архитектором Дорианом. И не разочаровался. Король кляч сменил, по-моему, шесть пар очков, чтобы проверить счет. К сожалению, деньги он кинул слишком непринужденным жестом, испортив мне все удовольствие. Учительница сморщила лоб, сдерживая мех и словно давая знак: ты замечен; я невольно рассмеялся, ибо мне почудилось, будто она одарила меня улыбкой, хотя и весьма призрачной. Всего лишь сдержанной улыбкой соучастницы. И я задержался еще на одну секунду, чтобы восхититься ее гордой статью, необычной гибкостью и царственной походкой… Надо сказать, что в ресторане был еще некто, занимавшийся тем же, чем и я, — человек с пергаментным лицом, господин Марино! Глаза его лихорадочно блестели. Да, именно эти мертвые, полузакрытые глаза вдруг ожили и пожирали каждый шаг дамы, победно шествовавшей по лестнице. Марино заметил мой взгляд, веки его закрылись, а на лице снова появилась маска отвращения к жизни. Я пулей понесся в свой номер и там, рухнув на кровать, сразу почувствовал, как тело наливается свинцом, вместо головы ширится черная дыра. Снилась какая-то чушь: то ли оазис, то ли остров, какая-то зеленая роща, в которой я был не один…

Когда я снова спустился в гостиную, господин Марино спал в кресле. Спал и грезил судя по лицу, непрестанно менявшему выражение. На нем чередовались ужас, покой, блаженство, жестокость, нежность, смирение и другие состояния, точных названий которым нет ни в одном словаре. Смотри часами — не соскучишься. Ни одна гримаса не повторялась, каждый раз появлялся какой-нибудь новый нюанс Впрочем, оказалось, что на самом деле господин Марино не спал. Его пальцы незаметно отбивали на ручке кресла неслышный ритм, котором словно и была подчинена смена выражений на его лице.

Раду Ангелоподобный по-прежнему торчал в гостиной все с тем же завороженным взглядом с той же благожелательной улыбкой. Рядом ним Дан с явным воодушевлением что-то рассказывал, хохоча как паяц. Вероятно, он бы уязвлен моим равнодушием и нуждался в почитателях.

— Эй, маэстро! — позвал он меня. — Нам вас несколько не хватает…

С кислой миной я плюхнулся рядом в одно и кресел. Ух, ты! Он сменил облачение — теперь н нем были тонкие брюки, плетеные туфли и развевающаяся, как знамя, рубашка с коротким рукавами, предоставлявшими свободу грозным бицепсам. Но сдвигов в его умственном развитии все равно не произошло. Даже одноклеточных стошнило бы от его речей. Самые великие пошлости он изрекал с таким важным и назидательным видом, словно выступал от имени Вселенной… Уф! Ну, с чего он взял, будто, надев брюки, сразу же должен совершить революцию в философии?

— Жизнь, друзья мои, это — молот, — вещал спортсмен, — настоящая сила которого заключается в рукоятке. А ее-то держит невидимка, который все знает и ничего не прощает. Не так ли? Не прощает. Ничего.

Раду подавленно смотрел на него, а я мысленно примерил на чемпиона шерстяной покров, уменьшил рост, расплющил физиономию, приделал длинный хвост, короче, превратил в обезьяну. И так захотелось дернуть за хвост изо всех сил…

— Если бы только все осознавали эту истину! — продолжал оратор. — О да! Сила молота — в рукоятке!

— Не постигла ли наша королева эту истину? — спросил я, улавливая какое-то движение на внутренней лестнице гостиной.

К моему удивлению, философ прервал свои рассуждения и изрек, вероятно, вторую умную фразу в своей жизни:

— А что, если мы все втроем за ней немного приударим? Можно красиво отрекомендоваться: преподаватель, журналист, бизнесмен и так далее. Помяните мое слово, она придет в восторг от такого набора!

Я равнодушно согласился. Раду промямлил какие-то извинения и исчез. Не могу сказать, что меня огорчил его уход. Тем более что движение на лестнице начало материализовываться. Учительница спускалась одна, видимо, направляясь на прогулку. На выходе мы ее, несколько изумленную, взяли на абордаж. Мы были изысканно любезны, как испанские гранды, произнесли тысячу извинений, сетуя на погоду, и ненавязчиво благословляли тот ни с чем не сравнимый свет, которым озаряло нас ее присутствие. Даже если я чуть переигрывал, мои речи текли как елей и звучали так элегантно, что во взоре королевы промелькнула искра восхищенного удивления. Именно это, конечно, побудило ее пригласить нас посидеть вместе с ней на террасе, но как раз тогда, когда на меня нахлынула вторая волна поэтического вдохновения, этот балда Дан без всякого повода начал свое спортивное бахвальство, имея наглость при этом подмигивать мне, как соучастнику. О господи! Какое трепло! Я попытался завоевать королеву кислыми улыбками в адрес спортивного хвастунишки, но она внимала ему с царственной вежливостью. Смирившись и замолчав, я решил просто созерцать ее и не пожалел об этом. Шикарная женщина! Уверенная в себе, своенравная, владеющая каждым своим жестом, каждым словом, каждой улыбкой, похожая на дамасский клинок, который пробуждает волнение и вызывает желание испытать его в деле. Неземная красота, символ вечности! Величественная женщина! Я смотрел на нее и не понимал, какая охота ей слушать все эти цифры, имена и примитивные возгласы Дана! Чемпион, само собой, разошелся и напыжился как индейский петух: выпятил грудь колесом, играл бицепсами и метал искры из глаз.

Тут, к счастью, подоспел архитектор Дориан. При виде нас его брови полезли вверх и почти слились с шевелюрой. Он не мог скрыть изумления, несмотря на свои аристократические замашки, расплывчатые покровительственные жесты и сшитый на английский манер костюм. Я сказал «к счастью», потому что уже с полчаса как испытывал прилив остроумия и теперь смог разрядиться на этом кобылином божестве. На ходу я стал сочинять сюжет романа с участием лошадей — погони, налеты, убийства, сдобренный цитатами из Лукреция (по нему я защищал диплом) и даже из Канта, напряженный, загадочный, драматический сюжет, с совершенно идиотским неожиданным эпилогом, ошеломительным, как удар обухом по темечку.

Помолчав с полминуты, архитектор Дориан совершенно серьезно спросил меня:

— А как звали коня? У него ведь должно быть какое-то конское имя…

— Кажется, Инцитатус-возбудителюс… — сказал я, глотая слюни от удовольствия.

— Инцитатус… Возбудителюс… — начал припоминать архитектор. — Вроде бы я о нем слышал. Он случайно не от Гермеса и Миленты происходит? Оба чистокровные…

— Не думаю… — из последних сил я старался сохранить серьезность. — Кажется, от Кали и Гулы…

— Ну, ясно! — высокомерно улыбнулся архитектор. — Тогда это новозеландский, а не австралийский жеребец, как поначалу можно было подумать.

Все бы, наверное, развивалось в том же духе, если бы неожиданно не прозвучал раздраженный голос:

— Калигула… Возбудителюс… Черт-те что…

Это был голос Марино. Он оказался рядом и наблюдал за нами сквозь полузакрытые веки. Я спешно извинился и, пока архитектор приходил в себя, выскочил наружу, прямо под дождь. Через некоторое время меня нагнал Дан.

— Что стряслось с королем ипподрома? Он заложил руки за спину и бросил мне в лицо: «Сударь, мы с вами незнакомы». Правда, я его умыл: «Сударь, вы рискуете познакомиться с чемпионом по боксу!»

Я фыркал от смеха. В конце концов, молчание учительницы было явным признаком сочувствия. А поскольку меня интересовало только это, я возвратился в гостиную. Архитектор исчез. Учительница укрылась среди кактусов, папоротников и пальм в зимнем саду. Улыбчивый и неуклюжий Раду дежурил на своем наблюдательном пункте. Марино дремал в кресле, но мне показалось, что краем глаза он посматривал на учительницу. Я устроился возле Раду и в тот же миг заметил дрожь на его лице. Ангелочек внезапно весь напрягся. Мой взгляд устремился на дверь отеля, которую как раз открывал портье. Но вошедший мужчина лет пятидесяти, несколько экстравагантно одетый в редингот и брюки для гольфа, маленький и пухленький, был вовсе не тот человек, кого поджидал Раду, судя по разочарованию на его лице.

Вновь прибывший примерно через полчаса спустился в гостиную уже без редингота, но в таком же длинном джемпере. Он вел себя так уверенно и непринужденно, будто был дома. Новичок направился прямо к нам — веселый, разговорчивый, непосредственный, прямо рубаха-парень. Через несколько минут я узнал о нем больше, чем мне было известно о Раду или Дане. Итальянец из Палермо, по имени Винченцо Петрини, около двух лет провел в Румынии в качестве строительного подрядчика (потому и неплохо говорил по-румынски), но оставил профессиональные заботы, целиком посвятив себя всепоглощающей страсти — археологии, сделавшей его одним из самых знаменитых собирателей древностей среди коллекционеров, которыми буквально кишит его Италия. Он поинтересовался, как у нас обстоят дела с девочками, и, увидев наше замешательство, расхохотался:

— Lо sono un cavaliero incurabile [3], — признался сицилиец. — Повеса, так, кажется, здесь говорят. Стопроцентный повеса. Если бы вы знали, что меня сюда занесло… Ха-ха-ха!..

Засмеялись и мы втроем. Наконец и Раду включился в общее веселье. У меня же для этого были все причины. Я видел перед собой безукоризненную лысину, нос, слегка напоминавший известный корнеплод, и надменно выпирающий животик, к тому же не без удовольствия наблюдал, как у итальянца медленно поворачивалась шея, все удлиняясь и удлиняясь, а затем резко застывала на месте. Он не мог оторвать взгляда от Сильвии Костин, нашей королевы. В темных глазах сверкнул было огонь, но почти сразу же потух. Лицо больше не выражало никаких эмоций, лишь едва заметное безразличие. И тут я, кажется, сообразил, что происходит. Дон Петрини обнаружил, где лежит сокровище, и изображал безразличие, чтобы не выдать своего вожделения. Непроизвольный жест Раду заставил меня вновь обернуться.

Отель принимал нового гостя, личность которого было невозможно установить, потому что он был весь укутан чем-то напоминавшим плащ-палатку. Прежде чем новенький высвободился из своей оболочки, Раду вновь охватило прежнее оцепенение. Дан же заморгал глазами:

— Этот тип слишком похож на Пауля Сорана… — прошептал он. — Конечно! Неужели не знаешь? Это — Пауль, новая звезда эстрады.

Я и понятия не имел, о ком идет речь. За два года в столице я не переступил порог ни одного эстрадного театра. Однако это имя я слышал и поэтому не удивился, когда Дан направился к бюро обслуживания, чтобы через несколько минут вернуться вместе с Паулем Сораном. Артист охотно присоединился к нашей компании и сразу же завоевал мои симпатии. Он был высок, хорошо сложен, и бесформенная одежда не могла скрыть его ладной фигуры и физической силы. И все же его подвижное, правильное, мужественное лицо не привлекло бы моего внимания, если бы я не встретился с ним взглядом. Пишу это потому, что лишь после того, как он снял тяжелые мотоциклетные очки, я почувствовал притягательную силу его личности. Большие, черные, широко расставленные глаза то вспыхивали под напором неукротимого пыла, то гасли, словно от бремени самых горьких воспоминаний. Вот соперник, на которого я не рассчитывал. Непроизвольно я взглянул в зеленый уголок учительницы. Сильвия Костин была уже не одна. Чуть склонившись, перед ней что-то вещал архитектор. Она, рассеянно слушая его, смотрела в нашу сторону. Вероятно, изучала Пауля Сорана… Ну и пусть! Нечего расстраиваться! К. черту иллюзии! Я по горло сыт столичными приключениями, о которых слышал и сам рассказывал. В конце концов, мне повезло, я приехал отдохнуть после двух лет адской работы, а Пауль Соран — прекрасный малый. Так же как и Раду с его ликом ангела, смиренно ожидающий близких чудес, как Дан с его показной мускулатурой, как дон Петрини с его комичной лысиной и прыгающим брюшком.

За большим низким столом посреди гостиной нас было всего пятеро, но задорное веселье иногда естественное, иногда напускное, гремело на весь отель. Дон Петрини — классный тип. Способен любую брошенную фразу превратить в тему для разговора, знает уйму анекдотов, рассказывает всегда кстати. Хорошо знаком со всеми знаменитыми курортами Европы, а его неисчерпаемые красочные рассказы будто переносят нас в эти самые места. Он всех подчинил своей энергии. Единственный, кто ему не уступал по части анекдотов и импровизаций, так это Пауль Соран. И это кое-как спасало наш молодежный престиж.

Совместный ужин проходил под руководством сицилийца, который оказался гурманом высшей марки. Он выбирал и предлагал немыслимые яства, называл их на всех языках земного шара, кельнеры-полиглоты роем носились вокруг, пытаясь ему угодить. Думаю, что принесли нам в общей сложности порядка двадцати блюд. Раду, Дан и Пауль образовали своего рода трио патриотов-традиционалистов, первым заветом которых стало активное восхваление и уничтожение мамалыги, сыра, лука и особенно голубцов.

Лишь в конце ужина я заметил, что аскетизм троицы был притворным. Быть может, я бы и сам так поступил, не будь золотоносного прогнозa погоды. У ребят явно денег было не в избытке, и они боялись, что счет окажется неприятным сюрпризом. Чтобы проверить свои подозрения, я тихо попросил кельнера принести пару бутылок вина экстра-класса. Кельнер воспринял мой заказ как личное счастье и немедленно притащил две бутылки старого мурфатларского [4], темного и бодрящего, бокалы, сифоны и закуски на всех. Прежде чем поднять тост, я успокоил заерзавшую троицу, что угощаю я. Дон Петрини пытался протестовать, но, видя мою непреклонность, счел необходимым, в свою очередь, заказать бутылку «самого лучшего в мире» коньяка. Понадобился целый консилиум кельнеров, несколько телефонных звонков, перешептываний и полчаса времени, пока наконец директор собственной персоной не принес бутылку марочного «Наполеона». Нет смысла говорить, что даже архитектор Дориан глаза выкатил при виде всего этого. Однако ребята не налегали на рюмки, пили достойно, неторопливо, и каждый из них хотел, в свою очередь, угостить нас. Из соображений честолюбия, конечно, ибо выпивки и так было слишком много. Под влиянием спиртного пошли откровения. Я узнал, что Пауль Соран давно конфликтует с семьей. Его родители, оба известные врачи, со школьных лет готовили его к медицинской карьере, но за несколько дней до приемных экзаменов на лечебный факультет он убежал из дома к родственникам в Тимишоару, чтобы осуществить мечту юности — поступить в консерваторию. Из-за вмешательства родителей его не допустили к экзаменам, но в отместку за это он поступил на богословский факультет университета в Яссах… чтобы бросить учебу за несколько дней до выпускных экзаменов. Из-за чего-то или кого-то (по сбивчивым фразам можно было заключить, что из-за большой любви) в нем снова проснулся вкус к сцене, и после нескольких удачных проб его приняли в эстрадную труппу.

Потом Дан начал было рассказывать эпизоды из своей жизни пляжного спасателя, но, осознав, вероятно, что на фоне Пауля Сорана и дона Петрини будет выглядеть бледно, быстро утих, грустно заметив в заключение: «Вечно тонут одни пожилые женщины, редко когда помоложе, и все, абсолютно все, вместо того чтобы поблагодарить, ждут, что ты упадешь перед ними на колени…» 'Тет-а-тет он стал развивать мне очередную сверхценную идею: все люди одинаковы, каждый может стать кем угодно, все зависит от воли и честолюбия. Вот он, например, добился своего без всякой поддержки. «Тебе меня опасаться нечего, — шептал он мне на ухо. — Меня в капусте нашли. Ни папы, ни мамы, ни брата, ни сестры, никого. Кто-то подобрал меня на ступенях церкви и отнес в приют». Потом, видимо, он жалел о своей откровенности и каждый раз, встречаясь со мной взглядoм, стискивал зубы.

Сдержанный и на удивление безразличный к выпивке, Раду тоже проронил несколько путаных слов о салонном детстве и тоскливой юности, о блестящем аттестате, получив который он четыре года был студентом Коммерческой академии. По ходу рассказа то и дело он издавал восклицания, выдававшие либо огорчение, либо разочарование. Казалось, он противился какому-то несправедливому приговору, сжимал кулаки, но уже через мгновение его вновь охватывало смирение, и тогда его красота особенно бросалась в глаза. При том он все время не переставал исподтишка следить за входом в отель.

В доне Петрини не иссякали подъем и лихость. Он несколько раз порывался пригласить за наш стол аристократическую пару — Сильвию Костин и Андрея Дориана. У тех происходившее в гостиной, видимо, вызывало отвращение. Это лишь раззадоривало сицилийца. Он в конце концов не вытерпел, поднялся из-за столa, но сразу же наткнулся на господина Марино. Тот как из-под земли вырос. Витиеватые извинения с обеих сторон прозвучали на итальянском языке, затем последовало несколько банальных фраз тоже на итальянском (я немного понимаю этот язык). Дои Петрини пригласил соотечественника за наш стол. Марино окинул всех взглядом, и его лицо исказилось гримасой усмешки, презрения, отвращения и ужаса одновременно. Бесцветным голосом он отклонил приглашение. Весь его облик навевал чувство чего-то потустороннего.

— Я знаю этого типа, — прошептал мне Пауль Соран. — Кажется, я его где-то видел, причем недавно, но не могу вспомнить точно, где и когда. На расстоянии чувствую его враждебность. Кто бы это мог быть, черт возьми?

Я отвернулся от Марино и стал следить за сицилийцем, который так преуспел за столом наших двух аристократов, что был приглашен присесть. Через некоторое время из-за nauiero стола поднялся и Пауль Соран.

— Увы, — извинился он, — должен вас ненадолго покинуть. Не хочу при этом уподобляться синьору Петрини.

Мы остались сидеть с открытым ртом. Пауль Соран поправил галстук и непринужденной походкой направился к «благородному» столику. Церемонно склонился к учительнице, и та, к моему изумлегшю, одарила его дружеской улыбкой. Выходит, они уже знакомы. Тогда почему он к ней раньше не подошел?.. Зачем ждал столько примени?

— Как актер он хорош? — спросил я Дана.

— Необычайно… зал тает от его чар…

— Тогда почему он выступает в эстрадном театре? Почему в другой не берут? Из-за образования, что ли?

— Совершенно верно, — сказал Дан. — Но я слышал, он ведет переговоры с одним из знаменитейших театров комедии. Осенью с эстрадой будет покончено!

— Хорошее настроение у меня улетучилось. Пауль — рядом с Сильвией Костин, но не выставляет мышцы напоказ, как Дан, и не строит ангельских улыбочек, как Раду. Пауль — мужчина, и, быть может, единственный среди нас способен произвести впечатление на королеву. То есть единственный мой соперник…

В голову полезли идиотские мысли! К черту! Хватит! Надо расслабиться. Я поднял бокал и стал чокаться со всеми. И с Паулем, и с доном Петрини, когда те вернулись за наш стол. Сицилиец был на вершине блаженства, будто нашел длинную и неповрежденную древнегреческую амфору для своей коллекции черепков. Он был так рад, что заказал еще бутылку «Наполеона», хотя первую еще не прикончили. Я не стал дожидаться продолжения и ушел в свою комнату. Мне стало как-то не по себе, на душе скребли кошки, и я вдруг резко почувствовал болезненную тяжесть в теле. Хотелось побыть одному, я знал, что успокоюсь лишь поделившись с дневником своими богатыми впечатлениями первых двух дней отпуска.

Господи, как быстро бежит время! Я даже не прилег до рассвета. Но почувствовал наконец спокойствие и… дикую усталось. Пора закрывать дневник. В небе еще виднеется поздняя звезда. Возможно, третий день таит приятные сюрпризы?

Глава II

Четверг, 3 июля.

Разбужен всесильным и бесцеремонным солнцем. Вероятно, оно хочет отомстить за оскорбление, нанесенное ему нашим прогнозом. Взглянул на часы — было ровно восемь — и вскочил с кровати, как пожарник по тревоге, хотя спал очень мало.

Несколько вполне четких воспоминаний и ясных мыслей укрепили меня в приятном предположении, что голова моя свежа. Через четверть часа я был готов. Наскоро перекусил, автоматическими движениями побрился, сунул голову под душ, причесался, облачился в свой единственный летний костюм и спустился в гостиную в ожидании неведомого или, вернее сказать, одержимый вполне определенным желанием…

Гостиная была пустынна, лишь в одном из кресел я обнаружил прятавшегося за газетой Пауля Сорана.

— А где остальные? — спросил я его.

— Зависит от того, о каких остальных идет речь… Дан и Раду с утра пораньше отправились в Констанцу в магазин. Вернулись пять минут назад. Мы втроем обосновались в пансионате через дорогу и слили наши личные средства в единый бюджет… Другие? Возможно, еще не спускались.

Но в этом мире существует еще и привратник…

Манеры портье с трудом поддаются описанию, но все же я решил более не прибегать к намекам на прогноз погоды. С хорошо отработанным безразличием я поинтересовался у него передвижением других жильцов. И получил полный отчет: господин Петрини распорядился не беспокоить его до полудня, господин Марино спустился в 6 часов 30 минут, учительница Сильвия Костин — в 7 часов, примерно за десять минут до архитектора Андрея Дориана.

Я вернулся к Паулю и поделился полученными сведениями, но он, казалось, даже меня не слышал, сидел с угрюмым, мрачным видом. Потом вдруг с деланным безразличием поведал мне, вчерашнее гулянье, получившее второе дыхание от новой бутылки коньяка (все того же марочного «Наполеона»), продолжалось до зари, и что дон Петрини, дабы «не обидеть» своих собутыльников, «сделал им большое одолжение», позволив за нее заплатить. Услышав об этом, я тут же почувствовал, как по мне, обжигая кожу, текут все денежки, когда-либо водившиеся у меня в кармане. Не думаю, что суммы, которой я располагал даже в самом начале отпуска, хватило бы на полбутылки «Наполеона». Я вспомнил, с какой элегантностью директор внес первую бутылку, и торжественно объявил, что во всей стране можно найти лишь пару дюжин подобных бутылок, из них пять — у него в ресторане.

— Во сколько вам это обошлось? — глупо спросил я.

— Мы стали более чем банкротами… — упавшим голосом отозвался Пауль Соран.

Тогда я понял, почему ребята объединили свои ресурсы и втроем обосновались в пансионате по другую сторону шоссе.

Причем по собственной вине! — нервно продолжал Пауль. — В довершение всего дон Петрини ржал, как клоун, что его винный погреб понес большие потери. Куда девались его аристократизм и хорошие манеры!.. Уходя, мы попытались прихватить полупустую бутылку в надежде сбыть за полцены, так как допивать ее желание пропало. Это все равно что сдуру глотать золотые монеты… Сицилиец же заметил, как Дан прячет бутылку в цветы, чтобы потом незаметно вынести. «Ура! — закричал он. — Выпьем за такую идею! Оросим цветы „Наполеоном“!» И, вообрази, принялся разливать коньяк по цветочным горшкам… А потом слезно молил нас спеть вместе с ним:

У меня есть лей [5] на пропой,

Да и тот, наверно, не мой.

Господи, боже ты мой! Меня разобрал дикий смех. Я покатывался до тех пор, пока Пауль с подчеркнутым достоинством не объявил, что все трое решили сократить срок своего пребывания на море…

Между тем в гостиной появились и остальные двое. И, как это иногда случается на пороге отчаяния, пришли в неописуемое веселье от моего хохота. Стали обсуждать планы и из кучи выдвинутых идей выбрали самую разумную — воспользоваться солнечной погодой и пойти на пляж. Дан вызвался показать нам потрясающее место, мало кому известное и потому почти всегда тихое — Теплую бухту.

Чувствовалось, что один лишь Раду вовсе туда не стремится. Он вдруг словно превратился в пружину, впившись взглядом в парадную дверь. Мы тоже расслышали клаксон автомобиля, но не придали этому значения. Портье уже входил внутрь, согнувшись под тяжестью двух громадных дорожных сундуков. За ним с двумя лакированными чемоданами в руках следовал весьма элегантно одетый господин с белоснежной сединой. Затем появился молодой человек, буквально увешанный багажом. Из-за коробок, чемоданчиков и сумок, которыми он был обвешан, как доспехами, торчала одна голова, вернее гказать — одни глаза, пытливо шарившие по всем углам гостиной. Не знаю почему, мне показалось, что они фиксируют любую подробность с точностью фотообъектива. Замыкала этот кортеж девица в коротком платье и шикарных туфлях. У нее не было даже сумочки; двигаясь налегке, она словно парила в воздухе. Несомненно, платье и туфли на ней были последним криком моды, однако сама девушка в смысле женственности воплощала в себе и прошлое, и настоящее, н будущее. Лицо ее было свежим, как у ребенка, а жесты выражали постоянное изумление. Своими невинными, беспокойными и ласковыми взглядами она, казалось, хотела одарить весь мир вокруг себя. Даже никчемным колоннам в центре гостиной что-то перепадало от ее нежности и жизнерадостности.

Мы замерли как истуканы, а Раду весь засиял от счастья. Девушка уселась в бархатное кресло в нескольких шагах от нас, утопая в золотистых волосах, потоками ниспадавших на плечи. Она была очень молода, пребывая в обманчивом возрасте между 16 и 18 годами. Явно настойчивым взглядом она искала Раду. Так мне показалось вначале. Но в тот момент, когда господин с белоснежными волосами посмотрел на девушку, она отвела взгляд, и лицо ее озарилось выражением неподдельного восторга — так смотрят младенцы, открывающие в мире вокруг себя тысячи цветных безделушек. Она явно притворялась, но как искусно, как безупречно!.. Ну и везет же этому типчику с ангельской мордашкой. Только вот… Я вспомнил о молодом человеке с багажом… Он как раз приближался к нам с таким высокомерным видом, будто намерен был предъявить кому-то счет… Но отрекомендовался весьма непринужденно: «Эмиль Санду, адвокат», и спросил, есть ли поблизости хорошее место для купания. Я не колеблясь отнес его к разновидности невыносимо противных субъектов. Скрипучий голос, непомерно вытянутая физиономия, напоминавшая едкую карикатуру на великого Стэна Лорелла. Ему ответил Дан. Или Раду. Или Пауль. Не помню точно — мое внимание было отвлечено другим. В любом случае кто-то из них ответил: «Теплая бухта». Но я точно запомнил, что девушка повторила эти слова, обращаясь к седовласому господину, наполнив сердце мое радостью:

— Сходим, искупаемся в Теплой бухте, папа?

На этом счастливый ход событий не завершился. Симпатичный родитель улыбнулся в знак согласия и, протянув руку Эмилю Санду, сказал примерно следующее:

— Очень вам признателен… Меня зовут Жильберт Паскал, адвокат… Рад с вами познакомиться.

Значит, их встреча — это встреча двух попутчиков по поезду или такси, то есть совершенно случайная. При таком повороте дела следовало бы немного подкорректировать первые впечатления об Эмиле Санду. Невыносимо противным или неизлечимо антипатичным он уже не казался.

Примерно через полчаса мы отправились на пляж. Пройдя несколько метров, мы без особого труда определили, что за нами кто-то идет. Замедлили шаг и дали себя обогнать. Отец в сверкающем белизной костюме и дочь в купальнике, подчеркивающем ее благородство и невинность, на ходу помахали нам рукой. При этом папочка с достоинством приподнял панаму, а дочь бросила магический взгляд на Раду.

— Аппетитная девочка! — начал было нашептывать мне на ухо адвокатишка, но тут же поперхнулся, увидев, как сжимаются мои кулаки.

Около часа мы тащились по зыбкому песку, палимые безжалостными лучами солнца. А впереди, изящно покачивая юным станом, скользила фея нашей мечты. Думаю, что, следуя за ней, мы ненароком прошли бы через все моря и океаны.

Наконец за поворотом блеснул заливчик, но нас уже кто-то опередил.

Палатка и два навеса от солнца украшали берег а в воде виднелись три купальные шапочки, белая и две голубые. Мы немедленно определили их принадлежность: белая — учительница Сильвия Костин, голубая — господин Мони Марино, другая голубая — дон Петрини, сицилиец, который просил разбудить его после полудня. Лишь он один из купальщиков на нас отреагировал, изобразив приветственный жест рукой. У дона Петрини зрение было что надо!.. С видом олимпийского чемпиона он двинулся к берегу, крикнул «Bravissimo bambini!» [6], что можно было истолковать как признательность за наше появление на берегу. Разумеется, встречать он вышел явно не меня.

Пока я размышлял об этом, произошел несчастный случай. Моя нога совершенно по-идиотски соскользнула в яму, а ничего не подозревавшее тело жестоко усугубило это скольжение, в результате чего получился стопроцентный вывих. Вместо того чтобы зарычать от боли, на что у меня было полное право, я с дикой гримасой героически попытался продолжить свой путь и, возможно, продержался бы некоторое время в вертикальном положении, если бы не взглянул на ногу — огромная синяя опухоль походила на мячик. Внутри нестерпимо жгло, словно там бесновались тысячи чертей. Я извинился и сел под куст в тень: Дан поспешил ко мне делать массаж, но нетерпение поскорее залезть в воду превратило его пальцы в железные крючья. От остальных я получил словесные утешения, вполне дружеские и сочувственные. Для меня это прозвучало похоронным звоном, потому что одежда уже слетала с тел моих спутников в темпе, принятом в старом немом кино. Дан превзошел всех. Он покинул меня, когда остальные уже влезали в воду, но первый оказался рядом с оранжевой шапочкой, скрывающей золотые кудри нашей феи.

Я тоже разделся с надеждой искупаться. Но едва дошел до кромки воды, как свалился от боли. Тогда я растянулся на песке, утешаясь щедростью солнца, которое было чересчур дружелюбным ко мне после клеветы в его адрес. С берега удобно было наблюдать за событиями, разворачивающимися в заливчике.

Голубая шапочка небесного цвета — Марино — сразу же отделилась от шумной группы в Теплой бухте, миновала громадные буруны, вздымавшиеся там, где, вероятно, проходила песчаная коса, и потерялась вдали, в открытом море.

Но меня интересовал заливчик. Теплая бухта, где пребывали семь шапочек и моя надежда, вернее, две. Оранжевая шапочка — фея. Белая— королева. Голубая — дон Петрини. Черная — Пауль Соран. Красная — Дан Ионеску. Зеленая — Эмиль Санду. Полосатая — Раду Стоян. Словно все заранее договорились носить разные шапочки, меня могли бы спутать лишь с Паулем Сораном, его шапочка тоже была черной.

Семь шапочек сначала образовали круг, затем одна из них, разумеется оранжевая, переместилась в центр круга, а другая шапочка, белая, потихоньку стала отдаляться. Поначалу движения казались мне синхронными, затем их слаженность нарушилась. Вскоре окружность вокруг оранжевой шапочки стала сужаться, и вся фигура превратилась в цветок с пятью лепестками. Белая точка удалялась, пока я не потерял ее из виду. Лишь позже я ее обнаружил, но так далеко в море, что мне сделалось не по себе. Думаю, другой глаз не смог бы различить белую шапочку, но я феномен по части зрения, как считают многие окулисты. Меня увлекла загадка двух главных шапочек, а лихорадочное воображение подсказывало начало драмы.

Королева, конечно, непреднамеренно выдворенная из круга, расценила это как тягчайшее оскорбление и гордо ушла в изгнание. Я представил ее — самодовольную, надменную, волевую, властную, и такая реакция показалась мне естественной. Ирония судьбы… Рядом с любой другой женщиной учительница музыки оставалась бы неоспоримой королевой, владычицей моря и суши. Единственной, кто мог потеснить ее на престоле, была златокудрая фея. И вот случай свел их вместе…

А что же голубая шапочка в открытом море?.. Смелый заплыв! Она уже еле виднелась, капля неба в чернильной сини. Рядом с ней белая точка. Или мне просто показалось, что в открытом море встретились две отважные шапочки?

Поскольку ласки солнца стали слишком пылкими, я стал искать укрытие и нашел его под густым кустом. Подул приятный ветерок, и, если бы не покалеченная нога, я бы мог считать себя баловнем природы. Но черти, которые вертелись в ноге, нашли новые орудия пытки — буравчики и сверла. В жизни я много занимался спортом, не раз получал вывихи, но ни один из них не был таким противным… и, главное, ни один не случался в такой неподходящий момент.

Цветок с оранжевой сердцевиной переместился на сушу, продолжая свои игры. Правда, фея подала мне рукой знак сочувствия, мимолетный, короткий знак, после чего сразу же закричала: «папа!» — и, когда седовласая голова адвоката Паскала поднялась над песком, очаровательно невинным тоном попросила: «Ты мне позволишь подурачиться еще чуть-чуть?» Адвокат хотел было возразить, но она замахала руками, и белоснежная голова кивнула в знак согласия. Единственный, кто меня проведал, был дон Петрини. Казалось, он был несказанно счастлив. Потрепал меня по макушке, пытаясь вдохнуть в меня мужество, поохал, как заботливый отец… и, докурив сигарету, присоединился к остальным. Это разозлило меня больше всего. Ему-то куда соваться с его прыгающим брюшком, лысиной, похожей на лакированную свеклу, с покатыми плечами и обвислой грудью, такому нелепому в компании этих почти совершенных молодых людей?..

Будь я среди них, я бы убрал «почти» без ложной скромности. Я неплохо сложен, нос не слишком тонок или велик, уши не обвислые, линия рта, по мнению девушек, хорошо очерчена; квадратный мужественный подбородок, а силы и гибкости не занимать. Если бы не этот проклятый случай! Невыносимо свыкнуться с ролью зрителя. Почему именно я?!

Я продолжал свои наблюдения… Фея!.. Как же ее зовут?.. Елена! Другое имя ей и не подходит. В этом совершенстве из бронзы и золота есть какая-то загадка, не могу уловить какая…

В окружении Елены был еще один лишний, помимо дона Петрини, самоуверенный адвокатишка с вытянутой физиономией, Эмиль Санду.

Я долго наблюдал за ними, ничего другого мне и не оставалось. Детские забавы с мячом, с обручем, с костюмом Дана для подводной охоты, кувырканье, прыжки, салочки — все это я вынес стоически. Но стоицизм иссяк, когда веселая компания придумала новую игру, если это можно так назвать, — прыжки в воду. А я, признаться, обожаю это дело. После нескольких дурацких прыжков кто-то предложил сделать трамплин. Можно было и сразу догадаться. Парни стали в пирамиду. Дан и Пауль — в основание. Сверху мостиком выгнулся Раду. Фея первой вскарабкалась на них и рыбкой прыгнула в воду. Вторым прыгал адвокатишка. Плюхнулся плашмя. Дон Петрини побоялся стать шутом и предпочел роль опоры, несомненно, в надежде, что рыбка воспользуется его коленками и брюшком, чтобы взобраться на мостик. Несколько раз так и случилось. Прыгнули все по очереди. Первое место со всеобщего согласия завоевала Фея. Остальные места распределились следующим образом: Дан, Пауль, Раду, несколько незанятых мест и в самом конце — Эмиль. Если только адвокатик не стремился специально устроить спектакль комического прыжка, то выглядел законченным кретином. Он не шлепался на пузо только тогда, когда ему удавалось упасть на спину или на бок. Живот у него, наверное, бронированный. Даже лягушка лопнула бы после стольких падений. Но, в конце концов, это его дело.

В самый разгар спектакля из воды вышла учительница. Присела возле меня в тени, предварительно спросив, не причинит ли мне беспокойства. Было бы несправедливо не признать, что она необыкновенная женщина. Совсем не потому, что у меня возникла мысль найти замену фее. Тело ее казалось мраморным, крепким, плотным, почти рубенсовским, в отличие от феи, будто сошедшей с романтических полотен Фрагонара. Я забыл о чертях, гнездившихся в моей ноге, и о диковинных штучках, которые они то и дело пускали в ход. Несколько раз я ловил взгляды королевы и находил в них ответ…

Какие у нее глаза! Глубокие, загадочные, волнующие. Когда она смотрела на меня, я изо всех сил упирался пяткой в песок, чтобы облегчить боль. Своей непринужденной улыбкой она словно хотела устранить между нами какую-то преграду. Ценой нескольких кошмарных телодвижений мне удалось наконец найти положение, чтобы мои почти непревзойденные бицепсы выглядели особенно эффектно. Я не намерен был валять дурака и хотел показать, что вовсе не такой уж никчемный тип.

— Потешное зрелище! — сказала она, с удивлением разглядывая группу у воды.

— Немного ребяческое, но забавное, — поддакнул я, полный надежды, что в один прекрасный миг мой вывих пройдет.

Она недоверчиво посмотрела мне в глаза, что заставило меня сменить тему разговора. Наугад я спросил, бывала ли она раньше в Теплой бухте. Вопрос был воспринят серьезно (а может быть, она притворялась), и в ответ мне было сообщено, что вот уже десять лет как она каждый август приезжает сюда, что место, где разыгрался на воде спектакль, называется Большой омут, место опасное, и, хотя за ним наблюдают спасатели, там без конца происходят страшные вещи, а от Большого омута полумесяцем тянется песчаная коса к другому опасному месту. Злому омуту, где в прошлом году утонула студентка.

Уже убедившись в ее качествах пловчихи, я, как болван, выразил вслух удивление, что она избрала для отдыха именно это место.

— Это самое лучшее место на всем побережье, — просто объяснила Сильвия Костин. — Вода здесь всегда теплая. Эта бухта — настоящий дар моря.

Она объяснила также, что песчаная коса, как щит, отбрасывает холодное течение к обоим омутам. Поэтому в шторм даже опытным пловцам здесь грозит опасность. Перед косой мощные буруны, и, чтобы их преодолеть, нужна не только сила, но в первую очередь сноровка. Слабых пловцов течение может унести в один из омутов, где невозможно справиться с водоворотом.

— Мне понравилась твоя вчерашняя выдумка, — неожиданно проговорила она. — Я разбираюсь, где настоящий ум, а где рисовка…

У меня перехватило дыхание, и, наверное, я покраснел как помидор. Пришлось снова вдавливать пятку в песок. Внезапно мрачная тень, словно ров, пролегла между нашими телами, уже подчинившимися закону взаимного тяготения.

— Скоро два часа… — послышался голос архитектора Дориана. — Наверно, твоему собеседнику хочется уйти… Больная нога нуждается в покое. Как некстати этот прискорбный случай…

Это был самый подлый прием на свете. Сильвия хотела посмотреть мне в глаза, но я уныло уставился в песок, и она перевела взгляд на мою поврежденную ногу, пронзаемую тысячью лезвий — горячих, холодных, изогнутых, зазубренных — такие даже в аду никому не снились. Затем она вновь посмотрела на меня, причем так настойчиво, что я обязан был ответить на ее взгляд. Господи! Сколько в нем было жестокости! А главное, я же и почувствовал себя виноватым! Она взвилась как кузнечик и, хотя не потеряла равновесия, оперлась на руку столпа конюшен, что отозвалось во мне безмерной печалью. Я остался один на один со своей тоской, тоской человека, потерявшего то, чем никогда не обладал…

Между тем соревнование по прыжкам давно закончилось и начался чемпионат по плаванию вдоль берега. Участников я узнавал по шапочкам. Чемпионат не доставил мне особого удовольствия, потому что перед самым финишем адвокатик в зеленой шапочке, всю дистанцию шедший как полено, четвертым, вдруг взбесившейся селедкой погнал вперед и пришел вторым, вслед за Даном. Тем временем возле меня объявился седовласый господин, адвокат Жильберт Паскал. Рассматривая его внимательней, я заметил некоторые странности в его внешности. Волосы были неправдоподобно белы и густы, как вата. Лицом же он напоминал преждевременно состарившегося ребенка и был безнадежно смешон в своем пляжном ансамбле, потому что фигура его представляла треугольник, а по бокам болтались длинные, как у орангутанга, руки, едва не доходившие до колен. Не знаю, что затевали соперники у омута, но адвокат явно занервничал, сложил ладони рупором и прокричал:

— Елена! Е-ле-е-е-на-а-а!

Так и есть, я не ошибся! Ее звали Еленой!.. И на этот раз Елена, как школьница, подчинилась, быстро вернулась на берег, но к зонту беловолосого папаши не пошла, задержалась у моего куста, присела рядом, улыбнулась (а я почувствовал приятное томление) и легонько провела пальцами по опухшей ноге.

— Очень хотелось бы, чтобы ты побыстрее встал на ноги, — шепнула она. — Обещай, что скоро поправишься!

Все это она сопроводила загадочной улыбкой и несколько раз зажмурила глаза, ей-богу, как бы заранее предвкушая, что я исполню одно из ее самых заветных желаний. Кажется, в этот момент я стал молить всевышнего сохранить мне жизнь, хотя и не чувствовал явной опасности. Меня бросило в жар. Несомненно, в этой девушке было что-то непостижимое, что-то противоречившее внешности феи… Набравшись храбрости, я протянул ей руку, как бы говоря: «Помоги мне, пожалуйста, подняться». На самом деле просто хотелось ощутить ее прикосновение, немного задержать ее возле себя. Уцепившись за протянутую руку, я был поднят на ноги с такой силой, какую никогда не заподозрил бы в столь грациозном и хрупком теле…

Подошел Пауль, осмотрел мою посиневшую ногу и приступил к настоящему массажу, называя все косточки, сухожилия и мышцы, пострадавшие в результате вывиха. Вероятно, его захватили воспоминания о временах несостоявшейся врачебной карьеры. Массаж был долгим, искусным, и я чувствовал, что для меня это настоящее благо. Затем появился Дан с мотоциклом Пауля, и через четыре минуты мы прибыли в отель. Прямо в комнату № 13.

Пауль предписал мне абсолютный покой, холодные компрессы, приказал держать ногу в горизонтальном положении, другими словами, обрек на полную неподвижность. А может быть, он нарочно это сделал… Я вспомнил улыбку Елены, особенно ее прищуренные глаза, такие честные, но и не совсем невинные.

К вечеру я уже спустился вниз. Боли не чувствовалось, а может, нога просто онемела. Все сидели в гостиной, тот же состав, что утром: в Теплой бухте, даже господин Марино, занимавший по своему обыкновению кресло в темном углу. Ребята из пансионата срачу же подскочили ко мне с советами. Елена, увидев меня, слегка кивнула, но не бросила торчавшего перед ней Эмиля. Я отогнал назойливых советчиков и направился к скрытому за пальмами столику, где пребывала в одиночестве Сильвия Костин. Архитектор Дориан вел очень оживленную беседу с адвокатом Жильбертом Паскалом. Думаю, он не заметил моего прихода, но в любом случае мне на него было начихать, Королева восприняла мое появление весьма благосклонно, одарила улыбкой и указала на кресло напротив. Облаченная в прозрачное и трепещущее, словно небесный покров, одеяние, она была волнующе элегантна, а послеобеденный сон омолодил ее еще на несколько лет. Она выглядела девочкой подростком, ей-богу, говорю это вовсе не в отместку Елене Неверной, которую обступали уже слишком многие.

Не помню, о чем мы говорили с учительницей. Вероятно, о чем-то банальном, но меня не покидало чувство, что это был разговор льда и пламени. Жесты, взгляды, улыбки были многозначительны, многообещающи… Я напряженно всматривался ей в глаза, она томно раскинула руки на подлокотниках кресла, и казалось, что это крылья, которые тебя вот-вот укроют.

В это мгновенье имя мне было — Вулкан, спроси кто-нибудь, как меня звали по-настоящему, я бы не вспомнил. И вдруг рядом возникла… Елена!

— Ты играешь в бридж? — спросила она, все так же загадочно прикрывая глаза.

Она являла собой призыв, надежду, очарованье. Я кивнул утвердительно и поднялся с кресла, найдя в себе силы извиниться и беспомощно пожать плечами, будто я заранее ангажирован на игру. Однако Елена вопреки моим ожиданиям и желаниям пригласила меня вовсе не на прогулку и не на беседу, а действительно подвела к столику для бриджа, за которым находились еще три человека — архитектор Дориан, адвокат Жильберт Паскал и Эмиль Санду. Я был четвертым. Кто же это подстроил?.. Пока я соображал, Елена исчезла вместе с ребятами из пансионата.

Я так расклеился, что сыграл первые робберы как болван. Самоубийственно торгуясь, следуя слепому вдохновению, заводившему в тупики, я вынужден был часто пасовать. Наконец я услышал от лошадиного короля:

— Вы проигрываете четыреста лей, господин Энеску.

Вот как, оказывается, мы играли на деньги! Но в чувство привело меня вовсе не это. За спиной я вдруг уловил легкий, вкрадчивый запах духов, приводивший ноздри в трепет. В себя я окончательно пришел от стыда. Моим партнером был отец Елены, и я наконец вспомнил, что довольно неплохо котируюсь среди столичных игроков в бридж, хотя и проник в их круг всего два года назад. Я стал играть хладнокровно, умело, жестко. Поскольку мне все время не везло и шла плохая карта, я должен был идти на жертвы и просчитывать каждую взятку во всех возможных вариантах. Только так мне удавалось выбить превосходные карты противников.

— Великолепно! — услышал я чей-то голос совсем рядом.

Это был господин Марино, который, как я узнал впоследствии, следил за моей игрой около часа. Рядом с ним, твердая и безжалостная и, может быть, именно поэтому еще более соблазнительная, стояла Сильвия Костин. Сурово склонив голову, я молча молил о прощении, давал зарок верности и повиновения. Думаю, что в тот миг я был способен на бесповоротный шаг. В ответ она слегка нахмурила брови. Что ж, какой-никакой, а успех. Значит, можно доигрывать партию до конца.

По части бриджа Эмиль — настоящий лопух. Если бы он был в состоянии давать мне во время торгов хотя бы самую общую ориентировку, я бы раздел его противников, потому что более везучего человека, чем он, я в жизни не встречал. Господи, какая карта ему шла…

В итоге я выиграл кое-какую сумму и подумал, что мог бы предложить взаймы ребятам из пансионата. Однако радость успеха была омрачена замечанием, произнесенным шепотом за моей спиной:

— Низость!

Я успел увидеть лицо господина Марино, искаженное выражением, которое и теперь меня приводит в трепет, — маска нескрываемого, глубокого, вечного презрения. К кому это относилось? Я оглядел всех сидевших за столом. Эмиль не спеша пересчитывал деньги с видом победителя, не давшего противникам посрамить себя. Адвокат Жильберт Паскал, напротив, пребывал в крайне нервном состоянии, его взгляд лучом прожектора блуждал по гостиной, и я понимал или, вернее, интуитивно чувствовал причину его волнения. Архитектор Андрей Дориан казался оскорбленным в лучших чувствах, бормоча себе под нос, он что-то оспаривал, тряс головой и сжимал кулаки. Узкий рот, конструктивно связывающий оба уха в единое целое, казался шрамом на лице. Я уже встречал в жизни подобных игроков, которые никак не могут примириться с проигрышем. Для таких проигрыш означает бесчестие, ибо дает повод усомниться в их непревзойденном уме и личных достоинствах. Я был уверен, что он сразу же пожелает отыграться, о чем нам незамедлительно было заявлено. К счастью, еще до этого я извинился и встал из-за стола; предлог, слава богу, был — нога.

Появившийся тем временем за нашим столом дон Петрини вызвался быть четвертым. Неожиданно отказался продолжать игру и Эмиль, причем сделал это очень ловко, предложив сыграть в нечто более захватывающее — в очко. Адвокат и архитектор опешили от такого предложения и некоторое время недоуменно переглядывались, но дон Петрини пришел в такой восторг, что соблазнились и они. Разыграть партию в очко решили в номере у сицилийца. Но до того как игроки покинули гостиную, произошли некоторые события.

Адвокат Жильберт Паскал неожиданно суровым жестом изгнал Елену из компании молодых мужчин. Дева послушно повиновалась… но, наверное, лишь я заметил сигнал, который она взглядом подала Раду.

Я остался сидеть у стола, за которым играли в бридж. Атмосфера была уже не той. Тишина казалась тяжелой, давящей. Каждый будто хотел отгородиться от остальных. И не только господин Марино, который в своем темном углу напоминал статую, но и Раду, который остекленевшим взором наблюдал за внутренней лестницей, и Пауль Соран, который, прислонившись к колонне посреди гостиной, с потерянным видом мурлыкал навязчивую сентиментальную испанскую мелодию. Дан застыл перед учительницей, глядя на нее свирепым, враждебным взглядом. Казалось, он сейчас закричит или набросится на нее. Но та продолжала неподвижно сидеть в кресле, закрыв глаза и бессильно опустив руки. Это не помешало мне угадать в ней огромное напряжение. .

Я был уверен, что Дан долго не выдержит, и он действительно покинул гостиную, не сказав никому ни слова. Спустя некоторое время его место занял господин Марино. Вскоре Пауль оторвался от своей колонны, махнул на прощанье рукой, молча поклонился учительнице, не обращая внимания, заметила она это или нет, после чего направился к выходу, преследуемый взглядом Марино, на физиономии которого застыла маска презрения. Я тоже поднялся из-за стола, намереваясь подойти к Раду, но что-то, сам не знаю что, меня удержало… Уже не помню, как долго я простоял у окна, уставившись на призрачный дождь. Я ничего не видел, ничего не слышал, я был поглощен своими мыслями. Путаными, нехорошими мыслями. Будто предчувствовал, что произойдет что-то, что нарушит веселую жизнь. Глупые, бессмысленные предчувствия… Когда я оторвался от окна, то увидел, что гостиная опустела. Остался лишь господин Марино, неподвижной тенью продолжавший сидеть в своем темном углу.

Рассеянно и устало я двинулся к своей комнате, как вдруг на лестнице мне попался Раду. Его ангельское лицо было налито кровью, волосы торчали в разные стороны, глаза лихорадочно блестели. Не думаю, что он меня заметил, так как шел неуверенной походкой, будто на ощупь. Свернув в коридор, в дверном проеме я вдруг увидел Елену, совершенно обнаженную. Клянусь, она была похожа на ожившую статую богини. Не буду вспоминать, чего мне стоило не поддаться соблазну, но я благополучно миновал прекрасное видение.

У себя в комнате я сел за стол, положил перед собой дневник и начал вдавливать в пол больную ногу, пока пот не покатил с меня в три ручья, пока боль не привела меня в чувство. Никогда в жизни я не рассуждал так здраво… и вместе с тем ни разу так не рисковал потерять голову.

Глава III

Пятница, 4 июля.

Солнечное, ясное, теплое утро. В 9 часов я спустился в гостиную. Портье, не дожидаясь вопросов, с той же преувеличенной любезностью доложил мне, что все жильцы отправились на пляж. Я вышел на воздух и у дверей пансионата увидел Пауля. Он весело погрозил мне пальцем.

— Поздновато проснулись, маэстро. Можете не рассказывать, в какой комнате провели ночь, это меня не интересует. Покажите-ка свою чертову ногу.

Значит, Пауль не ушел со всеми, остался, чтобы осмотреть мою ногу и отвезти меня на пляж на мотоцикле. Обследование не особенно его порадовало. Ни опухоль, ни синяк, ни боль не уменьшились.

— На пляже сделаем массаж. И хорошо бы подержать ногу в холодной воде и немножко ею подвигать… Слыхал, что произошло за игрой в очко? Впрочем, откуда тебе было узнать? К трем утра господин Эмиль выиграл около шести тысяч лей, которые тут же проиграл дону Петрини. У него выпали семерка, десятка,

король, а у сицилийца — два туза. Судя по его реакции на проигрыщ он опустился до нашего материального состояния, если не ниже…

Я совершенно не сочувствовал Эмилю. Наоборот, нужно благодарить бога или дона Петрини, если адвокатишка остался без гроша и теперь уедет домой. Больно уж он выпендривался и всюду совал свой нос, чем в известной мере мешал установлению вполне возможной всеобщей гармонии. Второе поражение, на этот раз на финансовом фронте. Первое поражение — на любовном — ему нанесла Елена, которая, теперь уже без всякого сомнения, душой и телом принадлежала Раду.

В Теплой бухте нас ожидал сюрприз. В нескольких метрах от песчаной косы, рядом с тем местом, где взмывали, разбиваясь друг о друга, буруны, стояло на якоре парусное суденышко. Яхта с белым парусом под названием «Белая чайка», начертанным голубой краской на борту, принадлежала адвокату с белоснежными волосами, а значит — Елене, то есть всем.

Наши ребята с независимым видом сидели в тени моего вчерашнего куста и без всякой причины, просто так, устроили нам триумфальную встречу. В ликовании принял участие и Эмиль, скалясь, правда, несколько натянуто. Естественно, веселье перешло в безумие, и Пауль, Дан, Раду и Эмиль как по команде, крича, рыча, жестикулируя и дурачась, бросились к тенту. Они галдели, как тысяча бездельников, которых освободили от экзаменов. Они вторглись в аристократическую зону и силком вытянули из нее всех отдыхавших там — архитектора Дориана, Сильвию Костин, Елену, дона Петрини (сицилиец сам начал подпрыгивать, как мартышка), адвоката Жильберта Паскала. Никто не смог противиться их набегу, ибо набег был неожиданным, буйным и искренним. Гуськом, держась за руки, все двинулись в сторону моря, диковинной цепью, состоявшей как из блестящих звеньев, так и из ржавых, ослабленных. В воде очутились все одновременно — кто прыгнул, кто упал, кого спихнули… Интересно, а как бы реагировал господин Марино на безумный порыв наших мальчиков? — подумалось мне. Бесполезный вопрос. Марино был далеко в открытом море, на линии горизонта, в белой пене волн виднелась лишь его голубая шапочка.

Грех было не воспользоваться прелестями погоды! Я скатился в теплую воду, в самом деле, очень теплую, почти до отвращения теплую, и бросил взгляд в открытое море. Суденышко подняло якорь и скользило по волнам. Судя по скорости и устойчивости хода, я сообразил, что на нем были не только паруса, но и мотор. Двое плыли, уцепившись за корму. Я узнал их по цвету шапочек — Пауль и Дан. Все остальные находились на борту. Вдали показался пароход. Но яхта шла вовсе не к нему, как я сначала подумал. Ее цель была голубая шапочка (цвет на таком расстоянии лишь угадывался), время от времени возникавшая среди волн.

Не знаю, сколько времени я провел в воде. Голову осаждали всякие мысли, лишенные, однако, ясности. Когда же я вспомнил, что нахожусь на берегу моря, а вокруг недоступные источники радости, и все из-за моего дурацкого вывиха, меня словно окатило вихрем из мириадов градин. Однако вихрь мне вовсе не почудился, а действительно пролетел над головой, предвещая дождь, который не заставил себя долго ждать, — мощный, холодный, проливной.

Яхта быстро приближалась к берегу. Пассажиры сгрудились вокруг мачты, спасаясь кто как мог от холодных залпов дождя. Дан бросил якорь в десяти-пятнадцати метрах от опасной гряды бурунов. Я стал свидетелем леденящей душу сцены: девять человек, выбиваясь из сил, пытались пробиться сквозь ревущий вал. Изнурительная борьба со стихией продолжалась минут пятнадцать. Десятому, господину Марино, неизвестно когда оказавшемуся рядом, раньше других удалось преодолеть страшный барьер. Остальные проплывали в Теплую бухту, кто возле Большого омута, кто возле Злого омута, в зависимости от того, куда унесло течением. Я твердо убежден, что и Дан, и Пауль, и Эмиль, и учительница, и даже Елена тоже смогли бы преодолеть барьер, если бы каждый не помогал тому, кто хуже плавал. Пауль руководил группой, отнесенной к Злому омуту, Дан — отнесенной к Большому омуту.

Пловцы достигли берега в таком изнеможении, что не смогли даже добрести до навесов и тентов. Они повалились на мокрый песок и лежали несколько минут, пока не собрались с духом и силами. К счастью, дождь быстро кончился, и пляж снова засиял в лучах солнца. Как по мановению волшебной палочки, мы все вдруг почувствовали себя счастливыми и в то же время голодными как волки. Господи, у меня ведь с утра даже крошки во рту не было. Поскольку я был в привилегированном положении, Пауль галантно пригласил меня к мотоциклу и через четыре минуты высадил перед гостиницей. Затем помчался обратно забирать пляжные вещи.

Однако вопреки моим помыслам в ресторан я попал не сразу, так как вынужден был задержаться в гостиной. Из ближайшего кресла наперерез мне выскочила невесть откуда взявшаяся элегантная, стройная, огненно-рыжая девица с миндалевидным разрезом глаз и детским нетерпением в голосе и движениях.

— Как хорошо, что вы пришли, — радостно проговорила она. — Хотя, вероятно, вы и не тот (!)… но, может быть, знаете, когда вернется господин Винченцо Петрини?

От удивления я разинул рот. Так вот, оказывается, какая есть подружка у дона Петрини! Вспомнив его смешную лысину и выпирающее брюшко, я даже разозлился. Другой на моем месте, наверное, попытался бы увести у него девочку из-под носа.

— Он сейчас вернется, — успокоил я девицу.

Но вместо того чтобы бежать в ресторан, я уселся в кресло. Мне было любопытно взглянуть на встречу рыжей красавицы с выдающимся любителем древностей… и клубнички. Я даже не отдавал себе отчета в том, что девушке с миндалевидными глазами мое поведение могло показаться оскорбительным.

Как ни удивительно, дон Петрини прибыл в гостиницу раньше всех. Интересно, с легким ли сердцем он покинул Елену? Сицилиец пронесся по холлу как ураган, не заметив посетительницы, которая, впрочем, тоже не обратила на него внимания, вероятно, приняв за обслуживающий персонал. При его появлении рыжая вначале взглянула на меня, но я в этот момент любовно рассматривал носки своих сандалий, и мучивший ее вопрос застрял на полуслове. Спустя какое-то мгновение появилась Елена. Одна. Весело вошла в холл и застыла на месте как вкопанная. Почти так же, в свою очередь, отреагировала на ее появление и рыжеволосая красавица. Однако обе довольно быстро пришли в себя и двинулись друг другу навстречу. Золотые волосы остановились в метре от бронзовых. Ни одна из девушек не протянула руки, что показалось мне признаком особо изысканных, аристократических манер. Рыжая оказалась смелее, первой вступив в разговор:

— Ты с папашей или с Раду? Или с обоими?..

— Да! — высокомерно ответила Елена.

— Ясно! — многозначительно произнесла рыжеволосая.

— А ты? — спросила фея, чуть заметно подняв брови.

— Жду господина Винченцо Петрини…

— Ясно-о-о! — в свою очередь также многозначительно произнесла Елена и гордой, упругой походкой пошла вверх по лестнице.

Вся эта сцена, признаюсь, привела меня в недоумение. Чтобы не слишком ломать себе голову, я сообщил рыженькой, что господин Винченцо Петрини вернулся и находится в своем номере на втором этаже, после чего быстро сделал налево кругом, чтобы не видеть лишний раз физиономию девицы.

Я обедал один за столиком, отгороженным от глаз окружающих кадкой с экзотическим растением. Остатки моего любопытства улетучились, и наблюдал я за происходящим лишь постольку, поскольку выгодная позиция столика располагала к этому. Господин Марино занял свое уединенное место. Ему без заказа немедленно принесли спагетти. Елены с папашей не было, вероятно, им доставили обед в номера. Архитектор Дориан и учительница сидели за столом как два незнакомых человека, даже хуже того, как люди, не желающие больше друг друга знать. За все время они не обменялись ни взглядом, ни словом, будто бы между ними выросла ледяная стена отчуждения.

Примерно через час в ресторан спустился дон Петрини со своей бамбиной. Они уселись в столь уединенный угол, что им, честное слово, мог позавидовать господин Марино. Почему же, в самом деле, все прятались?.. Да и сам я, в конце концов, тоже немного таился… И чтобы скрыться от посторонних глаз, пошел в свой номер. Через пару часов я проснулся с ясной головой, полный бодрости и позабыв про зловредных чертей в ноге.

К вечеру, как обычно, все собрались в гостиной. Раду, однако, держался в стороне от других. Он был мрачен и нервозен. Остальные обступили Сильвию Костин. Я тоже, правда без особого желания, присоединился к ним и довольно долго пробыл в их компании, не проронив ни слова. Однако никто не обратил внимания на мое нарочитое молчание. Почему мне хотелось изображать из себя мученика?

Идиотский вечер! Скучный, противный… Бр-р-р! Я, как дурак, торчал перед учительницей, даже не осмеливаясь взглянуть на нее, а остальные соревновались в комплиментах и лести в адрес нашей королевы. Все сразу же стали шибко умными, даже Эмиль, который сыпал французскими изречениями, как родными. И у меня чесался язык, а в голове теснились эпитеты один другого ярче… Но я молчал как болван и слушал тех, кто не хотел упустить свой шанс. Еще один штурм, и крепость — как кто-то охарактеризовал учительницу — уже не казалась мне столь неприступной.

Королева с явным удовольствием выслушивала все, даже явную чушь, в коей не ощущалось недостатка в ходе беседы, часто вставляла осторожные реплики, а если рассказывала что-то сама, то утонченность ее выражений и логика мышления вызывали самое неподдельное восхищение. К тому же она была красавицей, источала силу и молодость… Я терзался предположениями. Кто же будет счастливцем? И будет ли счастливец вообще?

Я вспомнил об архитекторе Дориане. Поискал его рассеяным взглядом и обнаружил в баре гостиницы возле адвоката Жильберта Паскала. Оба они казались какими-то сплющенными, скрюченными, будто вываливающимися из одежды. А поскольку Раду по-прежнему сидел один, Елена, очевидно, была заточена в комнате. Около восьми вечера в холле появился господин Винченцо Петрини. Однако не со стороны внутренней лестницы, а с улицы.

— Вероятно, он спровадил домой рыжую барышню, — прошептал мне Пауль на ухо.

Как часто бывает в разгар беседы, вдруг наступила напряженная тишина. Пауль спас положение, громогласно заявив:

— Хорошо, что вспомнил! В воскресенье всех приглашаю на открытие летнего сезона в муниципальном театре. Никакие отговорки не принимаются. Только клятвы. Итак, поклянитесь!

Он заставил нас вытянуть руки, соединил их, пробормотал какое-то заклинание и произнес имя каждого. Подробности этой процедуры я не запомнил, так как неожиданно обнаружил, что рука королевы лежала поверх моей. Удивляюсь, как она не обожгла ладонь, такой жар исходил от моей руки. Учительница не спеша высвободила руку и, ни к кому ни обращаясь, проговорила:

— Дождь прекратился… Думаю, стоит немного прогуляться… Воздух, должно быть, изумительный…

Я выпрыгнул из кресла, чтобы сопровождать ее. Но самым проворным оказался Дан, и мы, как истинные друзья, вдруг вспомнили, что нам следует возобновить прерванный некогда весьма важный разговор. Лишь Эмиль попытался вскочить вслед за ним, словно запоздало сработавшая пружина. Рука Пауля вернула его на место. Лишь я был свидетелем этого жеста. Точно так же лишь я один заметил взгляд и передернутую гневом физиономию архитектора Дориана в тот момент, когда учительница с Даном выходили из отеля.

Через какое-то время к нам присоединился и дон Петрини. Жизнерадостный, обаятельный, немного загадочный. Вероятно, он ожидал с нашей стороны поздравлений или намеков, которые и выслушал из уст Эмиля. Сицилиец стал настойчиво от всего отказываться, но это только подкрепило подозрения. Рассказывали анекдоты, которые показались мне пресными, идиотскими и допотопными. Однако я ржал вместе со всеми как жеребец, чтобы не испортить им настроение, хотя анекдоты не завладели и десятой частью моего внимания. Быть может, поэтому я и заметил, как между деревянных решеток главной лестницы на мгновение появилась голова Елены и как Раду стал вслед за этим хитро маневрировать. Бесшумно, прикрываясь креслами, растениями и колоннами, в несколько хорошо рассчитанных движений обогнул холл, чтобы незаметно добраться до начала лестницы. Затем стал тихо подниматься по ступеням, но как раз в тот момент, когда он почти исчез из поля зрения, за ним молнией бросился папаша с ватными волосами. Быстрой тенью я последовал за ними и смог услышать сдавленный голос адвоката:

— Осел! Бездельник! Я тебе раз и навсегда запрещаю!.. Если я тебя еще раз поймаю…

И испуганный, почти жалобный голос Раду:

— Пожалуйста, простите меня…

В ответ раздался звук достигшей цели пощечины.

— Этого я вам не прощу! — Шепот Раду был грозен.

— Я тоже не прощу… и очень скоро ты это увидишь!

Я возвратился в холл. Через несколько минут вернулся и Раду с неизменным ангельским ликом, правда, одна щека у него была пунцовее, чем другая. Он выглядел безучастным, таким он и был на самом деле, лишь в глазах его тлели нехорошие огоньки.

— Я бы чего-нибудь выпил… — неожиданно сказал он.

Дон Петрини немедленно вскочил:

— Коньяк! Бутылку «Наполеона»! Я угощаю всех. У меня идея! Поднимемся в номер, разыграем под «Наполеон» дружескую партию в покер. D'accordo [7]?

Наиболее охотно на это предложение откликнулся Эмиль, но дон Петрини моментально охладил его пыл. Сказал, что по части выпивки, блюдет святой принцип. Пьет только с теми, с кем пил и в прошлый раз. А что касается покера, то он являлся одним из тех, кто разрабатывал и принимал закон об обезглавливании карточных шулеров. Мне он подмигнул: шутка, меня он не знал, но в любом случае коньяка мне не хотелось. Ничего не хотелось.

Дан вернулся один, несколько смущенный. Петрини захватил и его. Вчетвером они поднялись наверх. Вернее, Дана поволокли силком, он чувствовал себя не в своей тарелке. Как будто бы я чувствовал себя иначе. А Эмиль? У каждого произошло что-то неприятное. Адвокатик плакался без умолку. Все время повторял, что каждый настоящий картежник, каждый благородный картежник, выиграв, дает возможность реванша проигравшим. Мне не нравится ни покер, ни Эмиль, но тут, признаться, он был прав. Я не понимал дона Петрини. Почему он исключил Эмиля из игры и не признал за ним святого права отыграться? Я пообещал Эмилю, что назавтра поговорю с доном Петрини.

— К черту! — еще больше разозлился Эмиль. — Завтра этот макаронник неизвестно куда уедет, может быть, за своей бамбиной, так что…

Но я его уже не слушал. Появилась королева… Раскрасневшаяся, с горящими глазами, она медленно пошла вверх по лестнице. Завороженный, обалдевший, я двинулся вслед за ней. Посреди коридора она остановилась. Я остановился рядом. Она взглянула на меня взволнованно и печально. Я прильнул щекой к ее щеке и сжал в своих объятиях. Только и всего. Ни она не оттолкнула меня, ни архитектор не врезал мне по затылку. Думаю, что в тот миг я бы стер его в порошок. Она положила руку мне на лоб и медленно отстранилась. Затем легко провела рукой по моей щеке. Только и всего.

Что это, огонь небесный или адское пламя?

Глава IV

Суббота, 5 июля.

Пустой, безрадостный день. Спал я плохо, встал рано, но не рискнул спуститься в холл, пока не пробило восемь. Не удовлетворил я и явного желания посплетничать, мелькнувшего в глазах носатой горничной, когда она принесла мне завтрак. Судя по всему, у нее были ответы на тысячи вопросов, и она ожидала лишь знака с моей стороны, чтобы начать молоть про всех и каждого. Но знака я не дал.

В холле никого, хоть шаром покати. Слишком рано я пришел или слишком поздно? Портье вручил мне записку без конверта. Почерк был мне неизвестен:

«Прости за предательство. Мы решили посвятить сегодняшний день знакомству с античным прошлым и чуть свет отправились в Истрию [8]. Если не вернемся в полночь, не ищи нас ни в полиции, ни в морге, мы среди развалин, ибо когда-нибудь тоже превратимся в развалины. Увы, без блеска и славы истринских. Но мы смело пойдем-навстречу будущему и своей судьбе. Не грусти! Займись своим вывихом и другими делами… Только оставь Елену в покое. Стоп! Раду протестует. Ладно. Тогда, старичок, на приступ! Не давай ей спуску. Жми на всю катушку! Полный вперед! Только чтобы тебя черт не дернул просить разрешения у папа`. Он такой иезуит, что я начал сомневаться в его отцовских чувствах… Королеву за километр обходи. Дан так кивает в знак согласия, что, наверное, свернет себе шею. Говорит, королева — каменная. Но я думаю, что у нее только ладони каменные. Дан даже не пытается это отрицать и трет пострадавшую щеку… Знаешь, на чем мы едем? На такси! Это значит, что мы можем гордо подписаться: Трио традиционалистов, с честью представлявшее румынский покер. К сожалению, не смогли избавиться от нашей главной добродетели — скромности. Иначе бы отправились в Истрию на самолете или на яхте, где оборудовали бы клинику для лечения твоего вывиха. Итак, еще раз с наилучшими пожеланиями.

Трое нищих духом, но не совсем нищих материально. Ура!»

Письмецо меня порадовало. Наверняка это было произведение Пауля, по-моему, он его и подписал. Портье глядел на меня с ухмылкой, вероятно, содержание письма было ему известно.

— А остальные тоже держат путь в Метрик»? — с притворным безразличием спросил я.

— Остальные? — Он помедлил. — Господии архитектор Дориан еще не спускался, но просил заказать ему на девять машину. Госпожа, как вы её называете?.. Да, госпожа королева вышла с полчаса назад. Господии адвокат Паскал уехал в семь часов, тоже на машине, но не в Истрию, а в Мангалию. С барышней. Синьора Петрини я не видел, и он даже не сказал мне, когда его будить. А! Господин Марино. Но я думаю, вы сами знаете, что, если погода хоть чуть-чуть позволяет, он полседьмого уже на пляже.

Я поблагодарил портье и посмотрел, что делается за окном. Светило солнце, правда, немного застенчиво, ибо ему угрожали надвигающиеся тучи.

— Неужто и сегодня будет дождь? — вырвалось у меня.

— Вам лучше знать. — Слова портье прервали мои путаные мысли. — А! Забыл сказать. Вместе с господином адвокатом Паскалом уехал и господии Эмиль Санду. На переднем сиденье, рядом с шофером… А в лице у барышни, доложу я вам, не было и кровинки…

Барышни?.. Ах да, бывшей феи!.. Меня смех разбирал от вчерашнего мальчишества… Я двинулся на пляж короткой дорогой, через рощицу по следу мотоцикла. Неосторожное движение сразу напомнило мне о больной ноге. Воя от боли, я присел на ограду колодца, которого раньше не замечал, но меня согнал зловонный запах стоячей воды. Нога ныла, как сто дырявых зубов, и я не знал, что делать. Возвращаться в гостиницу или продолжать путь на пляж. Я уже прошел примерно полдороги до Теплой бухты. Если возник такой вопрос, значит, мне было совсем худо. Разве не на пляже в тот миг была моя судьба?.. Думаю, что я бредил… Однако пошел вперед. Передвигаясь в основном на одной ноге, хватаясь за ветки и сучья, дотащился наконец до Теплой бухты. На краю заливчика виднелся единственный навес, за песчаной косой волны качали «Белую чайку», а за ней, в открытом море, время от времени появлялась голубая шапочка. Тщетно, белой шапочки в поле зрения не было.

Я разделся и вошел в воду, сначала, как аист, на одной ноге, а когда вода дошла мне до груди, попытался перевернуться на спину. Маневр увенчался успехом, так как в горизонтальном положении нога не болела. Вода была теплая, не такая противная, как вчера… Движение, еще движение, и я поплыл. Не знаю, сколько я бултыхался, вероятно, всего несколько минут, но мне показалось, что целую вечность. Я бы еще поплавал, хотя бы на спине, но почувствовал, что больной ноге угрожает судорога. Я укрылся под сенью своего куста, где проторчал несколько часов кряду… Но не я один искал на берегу одиночества. Более часа назад из воды вылез господин Марино. Я его приветствовал, и он мне ответил. Он укрылся под навесом, наверное, чтобы тренировать мышцы лица. Нас разделяло метров пять, однако мы делали вид, что не обращаем друг на друга внимания. Наконец, скрепя сердце, я задал дурацкий вопрос:

— Не хотите после обеда сыграть в бридж?

— Нет, — ответил он, не поворачиваясь.

Я отправился в гостиницу, куда, добрался через полчаса. Никого. Идиотский день. У меня снова разболелась нога…

Около половины второго вернулись ребята — Дан, Пауль и Раду. Я вышел им навстречу, но что-то сразу подсказало мне, что их состояние было не лучше моего. А может, я ошибался.

— Похоже, прах прошлого обратил в прах вас самих? — ехидно начал я.

— Нас обратил в прах шофер, — ответил Пауль. — Договаривались об одной сумме, а он затребовал другую. Если бы мы не пригрозили отколотить его, он бы и рубашки с нас снял. Даже за монтировку хватался, но мы его быстро утихомирили. Жулик, да еще агрессивен, бандюга!

— Надеюсь, у вас пропала тяга к экскурсиям…

— Черта с два! — ответил Дан. — Теперь мы поедем в Мангалию, но только не на такси, хватит! На поезде. Там большой праздник, общее гуляние, наверняка встретятся знакомые…

— Точно! — сам того не желая, поддержал я Дана. — Быть может, и Елена туда отправилась… в сопровождении двух церберов — папаши и Эмиля.

Я рассказал то, что услышал от портье, и мне показалось, что лицо Раду вздрогнуло и изменилось.

— Поехали! — резко бросил он.

Пауль и Дан посмотрели на него как на пришельца с того света. Первый подмигнул мне, а второй попытался его успокоить.

— Не будь идиотом, никто ее не уведет, пока она при папаше. А если ты опасаешься Эмиля, то он действительно может у тебя ее увести, потому что у тебя на плечах не башка, а тыква… По-моему, тебе лучше некоторое время держаться в стороне и наблюдать… Опасность исходит от папаши.

— Точно! — сказал я с прощальной интонацией.

Меня немного раздражала наивность Раду. Неужели его ничему не научили события прошлого вечера?.. Черт бы его побрал! Мало мне своих забот, которые ожидали меня в холле в лице архитектора Дориана. Не помню, поздоровался я с ним или нет, но почувствовал настойчивый взгляд, которым он буквально сверлил мой череп. Я тоже сосредоточил в глазах все свои запасы свинца, чтобы дать ему достойный отпор, и когда уже рассчитал прицел, вдруг обнаружил Дориана в метре от себя.

— Я бы хотел кое о чем вас попросить… — начал он.

Непроизвольно, а может, и сознательно я напряг правую руку. При малейшем хамстве с его стороны я бы без колебания заехал ему в морду.

— Извольте… — все-таки я решил дать ему высказаться.

— Мне кажется, вы в приятельских отношениях или вроде этого с молодыми людьми, живущими через дорогу. Я хочу, чтобы вы меня совершенно правильно поняли, я не делаю никаких намеков в ваш адрес… Но у тех, о ком я говорю, не слишком ясное представление о хороших манерах, о… ну… о приличиях, которые следует соблюдать в обществе. Такое… ну… пожалуйста, простите меня… такое в некотором роде шалопайство глубоко оскорбляет определенных лиц. Госпожа Сильвия Костин — моя будущая невеста… даже если в настоящее время мы переживаем несколько сложный момент… Я к вам обращаюсь как к интеллигентному человеку в убеждении, что вы меня поймете…

Я понимал, как не понять. Прежде всего я понял, что за претенциозными словами скрывался попрошайка. Однако я не очень понимал цель его демарша. Не подразумевал ли он под предлогом, что говорит о моих приятелях, чтобы я отступился отего будущей невесты (если он ее так называл, то не в слишком розовом цвете представлялось мне его будущее), или он и впрямь считал, что один из трех ребят угрожает их помолвке?

— Не понимаю… — мой ответ был вполне искренним. — Я не очень понимаю, что происходит и что…

— Мне хочется избежать серьезного конфликта! — резко и на удивление пылко прервал он меня. — Когда дело идет о моей чести или о чести одного известного лица, я не отступлю ни перед чем и ни о чем не буду сожалеть. Вот, собственно, что я хочу, чтобы уяснили себе ваши приятели.

Андрей Дориан не шутил. В его голосе и жестах произошла явная перемена. Далеко ли зайдут его твердость и решительность?

— Поскольку мы беседуем как два интеллигентных человека, — парировал я его слова как можно более спокойным тоном, — я искренне уважаю ваше мнение относительно собственной чести. Однако что касается чести другого лица… то я думаю, что мадемуазель Сильвия Костин сама в состоянии решать…

— Ошибаетесь! — без промедления ответил архитектор. — Упомянутая персона еще очень молода и совершенно не имеет опыта в этой… сентиментальной области.

Быть может, он был прав, но меня чуть смех не разобрал. Что значит опыт или его отсутствие, когда речь идет о столь гордой, почти деспотичной, да, деспотичной натуре, как эта учительница музыки. Экий ты балбес, архитектор!

— Простите меня за эту недопустимую… за это досадное беспокойство, но у меня сложилось впечатление, что среди ваших друзей вы пользуетесь известным авторитетом.

Об одном только я очень сожалел, что рядом с нами не было будущей невесты. Думаю, я бы ее обнял и поцеловал… Уф!.. Я снова был на грани бреда или, может быть, в полном бреду.

— Вероятно, вам известно, — сказал в заключение Дориан, — о неприятном случае, происшедшем вчерашним вечером. Госпожа Костин с трудом, буквально из последних сил отбилась от совершенно отвратительного нападения одного из ваших друзей.

У меня закружилась голова. Словно сквозь туман я видел находившегося поблизости господина Марино, архитектор, казалось, распался на тысячи кусочков, а надо мной плавало пятно света, в котором я начал растворяться. Однако я быстро пришел в себя. Дориан все еще торчал передо мной и ошеломленно разглядывал меня, Марино дремал в кресле, пятно света исчезло.

— Вы не настроены сыграть в бридж? — земным и чуть неуверенным тоном спросил архитектор.

— А где найти четвертого? — кто-то ответил вместо меня.

Это был безжизненный голос Марино.

— Может быть, госпожа Сильвия согласится, — чуть слышно произнес Дориан.

Партия в бридж затянулась до полуночи. Возможно, я хорошо играл, право, судить не могу, хотя Марино меня несколько раз похвалил. Я был словно во сне и все время чувствовал над головой световое пятно. Мы с ней почти не поднимали друг на друга глаз, ведь у нас все было впереди.

В полночь появился дон Петрини с бутылкой «Наполеона». Мы незаметно поменялись рюмками. Я и она. При расставании наши руки ненароком встретились.

Только теперь, заканчивая записи, я чувствую действие алкоголя. Скорее в постель, в объятия спасительного сна.

Глава V

Воскресенье, 6 июля.

Первым человеком, заговорившим в это утро со мной, вновь оказался Дориан. Он пристал ко мне в холле:

— Господин Энеску, пожалуйста, забудьте наш вчерашний разговор. Это моя личная, очень личная просьба. Прошу считать, что ничего не было, потому что уже все миновало. Заранее благодарен за понимание.

«Все уже миновало…» Что он хотел этим сказать?.. Насколько помню, во время игры в бридж они с Сильвией общались между собой со сдержанной любезностью, не проявляя ни подчеркнутой холодности, ни особого расположения, как люди, случайно встретившиеся в обществе… Что же хотел сказать архитектор? Все кончено или наоборот?..

Беспокойство, смятение, нетерпение, охватившие меня, были слишком велики, чтобы слушать еще и отчет портье, как я это делал каждое утро. Все же я бесшумно приблизился к его стойке. Он стоял спиной ко мне в дверях бюро обслуживания, загораживая проход, и с кем-то вел доверительную, беседу. Именно это обстоятельство подтолкнуло меня на неблагоразумный шаг. Я подкрался ближе и услышал шепот:

— Не беспокойтесь, господин директор, — говорил портье. — Здесь среди жильцов никто не узнает, что он из полиции. Раз вы говорите, у него официальное задание…

Я отошел на цыпочках. Значит, один из жильцов гостиницы — полицейский. С официальным заданием. Ничего себе: кто же это может быть?.. Вычислить не слишком сложно. Методом исключения. Если отбросить ребят из пансионата, остается всего несколько человек. Но мне-то какое дело до того, что в гостинице полицейский. Я в отпуске… А сыщик явно прибыл сюда по пустяковому делу. Ну и на здоровье, а я лучше позабочусь о своем…

Сильвия как раз спускалась по лестнице. Я приветствовал ее легким поклоном и кротко заглянул в глаза. В ответ она медленно склонила голову, окинув меня бездонным взглядом. В ту же секунду для меня наступило тяжелое и окончательное прозрение, и я не побежал ей навстречу, не попытался сопровождать, я лишь молча повернул голову и смотрел ей вслед. Прячась между колоннами, за ней следил и архитектор Дориан. Он сделал несколько шагов навстречу учительнице, но, заметив меня, остановился и, почему-то пожав плечами, направился к стойке портье.

— Новые гости не появились? — спросил он суровым голосом, призванным, очевидно, придать значимость его банальному вопросу.

— Один-единственный, — ответил портье. — Господин из Бухареста, эксперт-счетовод.

— Господин Даниэл И. Даниэл?

Портье пожал плечами:

— Я не дежурил, когда он прибыл. Но если хотите, посмотрю в журнале…

Это было лишним. Эксперт-счетовод, точь-в-точь соответствующий распространенному прототипу — лысоватый, среднего роста, с лицом, утомленным точными расчетами, но с живым блеском в глазах, как раз спускался по лестнице. Он был одет в летний, светлый, почти белый костюм, в одной руке держал соломенную шляпу, в другой — бамбуковую трость. Его походка, движения рук, подозрительный острый взгляд указывали на принадлежность к определенному типу чиновников, свыкшихся со всем, что можно назвать блеском и нищетой их профессии и создавших себе несокрушимую броню — невозмутимость, разумеется, чисто внешнюю.

Он поздоровался, приподняв шляпу так, будто собирался снять ее вовсе, затем опустил руку и задумчиво уселся в одно из кресел гостиной. Через несколько минут спустился господин Марино.

Я вышел из отеля вслед за архитектором Дорианом, но сразу на пляж отправиться не смог, поскольку был вынужден задержаться у дверей пансионата. Пауль возился с мотоциклом, менял переднее колесо.

— Здорово, — приветствовал он меня слегка приглушенным голосом. — Сегодня, кажется, нам придется идти пешком. Как нога? Получше?

— Гораздо лучше, — ответил я. — Ты один?

— Остальные бездельники увязались за Сильвией. Увидели, что она одна, без этой бледной тени, и в их воображении сразу же возник долгожданный для них конфликт между Сильвией и архитектором. Думаешь, это лишь фантазии?

— Нет, не думаю… Хотя этой ночью…

По дороге на пляж я посвятил Пауля в некоторые подробности партии в бридж, сообщив ему и о холодной вежливости в отношениях учительницы и архитектора. Конечно, я ни словом не обмолвился о нашей с Сильвией встрече. Чтобы скрыть эмоции, я притворился, что мучаюсь с похмелья.

— Меня не проведешь, — погрозил пальцем Пауль. — Я тебя вижу насквозь. Спорю на что угодно, что ты считаешь себя навек ее рабом.

Я вяло, почти равнодушно опроверг его слова. Пауль посмотрел на меня и уверенно произнес:

— Поостерегись, хороший мой. Ваша королева, когда захочет, — самое жестокое существо в мире — бессердечная, бесстрастная, холодная, как каррарский мрамор, хотя под ним и клокочет Везувий… Знаешь, сколько времени за ней ухлестывает господин миллионер Дориан? Целых шесть лет. И думаю, что до сих пор даже руку ей не смог поцеловать.

— Ты ее так хорошо знаешь? — удивился я, терзаемый неприятными предчувствиями.

— К сожалению! — с дрожью в голосе ответил он. — Мы вместе держали экзамены в консерваторию. Она свела с ума членов комиссии. Они плакали и на коленях молили, чтобы она училась в консерватории. Но ей не разрешили родители. Потом, я вновь ее увидел или, чего скрывать, узнал через несколько лет…

— И дело дошло до целования рук.

— Да… — горько прошептал он. — Дошло, и думаю, что она могла стать моей, но у меня не хватило сил бороться с Дорианом… Сейчас я бы разнес его в пух и прах… А тогда я отступился и не знаю, что со мной происходило целый год. Не знаю, где я жил, не знаю, был ли я человеком, или зверем, или духом. Ничего не помню. Быть может, висел распятым на кресте. Но потом все прошло бесследно. По праву меня считают женоненавистником. После того, как Сильвия была рядом со мной, другие женщины разбередить мне душу уже не могут… Однако жив я потому, что обнаружил иные истины. Желания, чувства, страсти мужчины не могут, сосредоточиваться лишь на одном предмете — женщине. Есть и иные влечения, иные высоты… иные пропасти.

— Искусство… — сказал я, охваченный потоком теплых чувств к Паулю…

— Искусство… в том числе… Я убежден, что, если человек мечтает попасть на звезду и если подчинит этому всю свою жизнь, все на свете, он в конце концов там окажется. Но эта истина открылась мне много позже, уже после того, как я потерял Сильвию. Образ моей звезды изменился. Признайся, ты испытал на себе чары Сильвии?

— Думаю, да… хотя некоторые отдают предпочтение Елене…

— Милый мой, Елена просто пустышка. Сильвия — мрамор. Благородный камень, который требует опытного резчика.

— Мне кажется… — начал я излагать свою идею на этот счет.

Пауль сделал мне категорический знак рукой.

— Довольно, — он ухватил мою мысль. — К счастью, я разумный человек, у меня за плечами опыт катастрофы, превратившей меня в пыль. Я собрал собственный прах и с помощью разума воссоздал себя. Мрамор Сильвии не приемлет резца, дрогнувшего перед ней. Мой резец заколебался, отступил, убоявшись тонких перчаток архитектора Дориана… Одна только рана меня порой беспокоит. Нет, дело не в Дориане. Он стал своего рода декорацией, передвижной колонной, которую королева привыкла видеть, прогуливаясь по аллеям и гостиным. Меня гложет мысль, что какой-нибудь… недоразвитый кретин найдет к ней ключ. Тип вроде Дана или вроде…

— Или вроде меня… — вставил я.

— О тебе я не думал. Будь я на месте Сильвии, я присмотрелся бы к тебе повнимательнее. Ведь твоя застенчивость скрывает недюжинную силу, то есть как раз то, что, по-моему, нравится Сильвии… Нет! Я думал о некоем троглодите, которого Елена оттолкнула бы, как червя, но который потряс бы Сильвию. А потрясенье, хотя бы минутное, может стать роковым. Знаешь, кто мне изложил эту теорию? Сама Сильвия. В шутку, конечно, поскольку она пересказывала одну из навязчивых идей Дориана…

Тем временем мы пришли на пляж. Я бы покривил душой, если бы не признал, что слова Пауля произвели на меня громадное впечатление. Громадное. Во мне нарастало что-то новое. Ужасное, болезненное ощущение. Чтобы избавиться от него, я, ей-богу, готов был повредить себе вторую ногу — легче было терпеть физическую боль. Тут я вспомнил, что вчера вечером ребята ринулись на гулянье, и спросил:

— Как провели ночь? Когда вернулись?

— Только сейчас вспомнил? — улыбнулся Пауль. — Это было безобразно. Во всяком случае, с моей точки зрения. Остальные недурно развлекались. На счету Раду почти пять жертв.

— А Елена? Эмиль? Господин адвокат с ватными волосами?

— Их там не было… Хотя, может быть, мы их просто не встретили… Я скверно себя чувствую в толпе. Лишь на сцене, перед зрителями я в своей тарелке. А на этом гулянье не было зрителей. Все были актерами — пели, плясали, пускались в любовные приключения, словом, пытались скрасить себе жизнь. Сам же я избрал для этого самое честное и самое мерзкое средство — выпивку. Остальные — Дан, а в конце концов и Раду — ночные приключения. Это было отвратительно… Но если бы я сам не прошел через это… Дан, во всяком случае, сделал качественное и, кто знает, может, долгосрочное приобретение.

Все началось с шутки. Он увидел потрясающую девицу и дал слово ее покорить. Я посоветовал, как действовать: подойти и сказать: «Ни дня, ни ночи, ни суши, ни моря, только мы двое, ты — самая прекрасная, а я — безымянный… Загадку отгадаешь?» Сначала он посмеялся, а потом выучил эту тираду. И, знаешь, девица попалась на крючок. Но, кажется, попался и сам Дан. Шутка сработала бумерангом…

В самом деле, Дана, казалось, подменили. Если бы Пауль не предупредил меня, я бы подумал, что он заболел. Мешки под глазами, беспокойный взгляд. Раду выглядел еще хуже. Напоминал лубочного ангелочка, проклятого небесами.

— Похоже, ты раскаиваешься в преступлениях, совершенных ночью… — поддел я его шутки ради.

Он вздрогнул и испуганно посмотрел на меня, хотел что-то ответить, но не смог выговорить ни слова.

Пауль подмигнул мне и сделал жест в сторону тента адвоката, после чего вкрадчивым и насмешливым тоном обратился к Раду:

— Не бойся, от него твоя дорогая фея ничего не узнает. Журналисты в некоторых обстоятельствах умеют держать язык за зубами. Хотя… может быть, тебе лучше отказаться от Елены ради той полуночной брюнетки…

— Что?! — искренне возмутился ангел. — Я больше слышать ничего не хочу о вчерашнем. Это вы меня туда потащили!

— О, господи! Вот дурень! — обрушился на него Дан. — Ну, найди себе другую. Хотя бы полуночную брюнетку… Ты, думаешь, сможешь вращаться в мире Елены? Туда пускают только с миллионами… Или умыкни ее, и бегите за границу, если хочешь удержать ее… Давай! Иди к господину президенту Жильберту Паскалу! Кишка тонка? Поди и скажи: всего на пару слов!.. Ну что?.. Другой бы позавидовал тем мерцающим глазкам, преданным тебе. Ну и удовлетворись этим, чтобы не испытать на себе злую силу адвоката… или дона Петрини…

— Дона Петрини?! — удивился я.

— Дона Петрини! — подтвердил Пауль. — Когда мы позавчера играли в очко, он нам продемонстрировал, что Елена относится к категории тех женщин, которых можно купить. Конечно, он ничего не знал об истории Раду. И чтобы окончательно убедить нас в отношении феи, поклялся устроить торг!

Раду ужасно страдал. Меня бы тоже больно задела попытка сицилийца. Я даже начал чувствовать некоторую злость на него… Но воспоминание о вчерашней рыжеволосой красотке вернуло меня к реальности. Чертов сицилиец! Однако момент был неподходящий для того, чтобы подливать масла в огонь. И, поскольку беседа грозила в любой момент принять неприятный оборот, я решил, что лучше будет покинуть приятелей.

От встречи с Сильвией я уклонился, но вовсе не потому, что был в смятении. Мне казалось или хотелось думать, что между нами установилось молчаливое согласие никого и ничего не принимать во внимание, знать, что мы навсегда связаны друг с другом узами, неведомыми другим, и бессознательно отдаваться во власть таинственных мгновений. Мне не хотелось ни думать о том, что рассказал Пауль, ни смотреть в море на белую шапочку (Сильвию) в обрамлении голубой (Марино) и зеленой (Эмиль). Однако кое-кто следил за морем в бинокль. Вначале я случайно уловил солнечные блики от линз бинокля, тщательно маскируемого в проеме тента, однако, когда красная шапочка Дана приблизилась к белой шапочке Сильвии, архитектор прятаться перестал. Он вылез из-под тента и на несколько минут застыл с направленным в море биноклем.

Архитектор был не единственный, кто исследовал море с помощью оптических средств. В синюю даль были устремлены и другие окуляры, а их обладателем был не кто иной, как новый постоялец гостиницы, эксперт-счетовод. Я неслышно подошел к нему, то есть, мне казалось, что неслышно, потому что он меня заметил и, не поворачиваясь, спросил:

— Тоже хотите посмотреть?

Мне следовало отказаться, но, сам не знаю, какой черт дернул меня принять предложение. Я, как чудак, сначала изучил парусно-моторное суденышко возле песчаной косы. Оно смотрелось как на ладони. На кой мне эта яхта? Я решительно направил зрительный прибор на четыре шапочки в открытом море. Смельчаки возвращались к берегу. Дан и Эмиль окружали Сильвию, Марино был где-то позади. Чемпион по плаванию шел очень близко от Сильвии, обгоняя ее примерно на полметра. Он плыл на спине и, наверное, все время смотрел на нее или заговаривал… Я вернул бинокль счетоводу, позабыв его поблагодарить. «Не за что», — тем не менее сказал он, и мне показалось, что я проглотил пригоршню песка. Не помню, что я пробормотал в качестве извинения, думаю, он все равно меня не слышал, так как в тот момент возился с миниатюрной фотокамерой.

Дон Петрини осаждал тент адвоката Жильберта Паскала и, судя по его чудаковатым жестам, находился в крайней ажитации. Я не мог устоять перед соблазном сделать ему какую-нибудь пакость, хотя бы рассказать дурацкий анекдот, и поэтому направился к нему. Сицилиец встретил меня как лучшего друга, и я отказался от своих коварных замыслов. Он усадил меня рядом с собой на пористую подстилку, и я превратился в слушателя… Прикинулся, что с большим интересом слушаю рассказ о Ватикане, а сам пропускал все мимо ушей. Притворялся я, чтобы довести до конца немой диалог с Еленой-узницей. Действительно, девица, оставив манеры феи, исполняла сольный номер пантомимы, выражающей чувства боли, протеста, одиночества, тоски и несправедливости. Она мило смотрелась в роли актрисы немого жанра, строя умильные рожицы, без нюансов, чтобы кто-нибудь случайно не истолковал их выражение не так, как ей того хотелось. Вдруг она возмутилась в голос:

— Или я искупаюсь, или прямо сейчас сниму с себя все!

И повторила жест, который сделала в первый день, чтобы повлиять на своего папа`!

Дон Петрини страшно разнервничался:

— И именно тогда, когда я дошел до сокровищ Ватикана! Это невозможно! Я должен вам рассказать о них…

Очевидно, это был просто маневр. Он не хотел, чтобы Елена с папашей шли купаться. Угроза девы была серьезной, и сицилиец состроил такую морду, будто проглотил все эти сокровища вместе с сундуками и прочим хламом, и теперь ждал великого чуда. Только произошло чудо, обратное ожидаемому. Адвокат простер руку к тенту и схватил давно протянутую ладонь Елены. Затем, они двинулись к воде. На девушке был новый, очень смелый купальный костюм, почти полностью приводивший в исполнение ее угрозу… Самым ценным в этой невинной чертовке были, конечно, глаза. Каким глазомером надо было обладать, чтобы момент их выхода из-под тента так удачно совпал с моментом выхода Раду из воды. Они встретились в самом центре пляжа, на узком настиле, которого было не миновать ни тем, кто шел к воде, ни тем, кто возвращался из моря. Излишне говорить, что две робкие руки встретились, но всего лишь на какую-то долю секунды, ибо седовласый адвокат с конечностями орангутанга что-то почувствовал и остановился. Раду продолжал двигаться дальше, и поэтому на его долю досталось лишь несколько угрожающих взглядов, которых он даже не мог заметить.

Дон Петрини продолжал свой рассказ. Он описывал сокровища Ватикана с пылом истинного коллекционера, а новый слушатель, эксперт-счетовод, внимал ему с усердием святого, баллотирующегося в галерею папской резиденции. В тот момент, когда господин. Марино проходил мимо нас, счетовод глупо улыбнулся и задал ему вопрос тоном, которым более пристало бы просить о пощаде:

— А вы тоже видели сокровища Ватикана?

Лицо Марино, как обычно, ужасающе искривилось. Он даже не взглянул на эксперта-счетовода, проследовав мимо, к своему навесу. За него ответил дон Петрини:

— Конечно же, он видел. Мы даже беседовали с ним об этом…

Мне стало жарко. Я отправился к Теплой бухте. Проходя мимо Сильвии, я встретил ее взгляд, и мы без слов поняли друг друга. Около часа я плескался, немножко даже поплавал, остерегаясь, однако, новой судороги. Я вышел из воды одновременно с Еленой и ее папочкой, и дева изобразила мне за его спиной новую пантомиму, умоляя передать бесконечный и многократный поцелуй мальчику с поэтической шевелюрой. Что мне было делать? Я понес к тенту ребят пламенное послание. Прибыл я туда как раз в момент, когда Эмиль Санду объявлял, будто приговор:

— Все! Последний круг! Два часа прошли, а вы дали слово чести!

Это был финал партии в покер. Действительно, это был последний круг, абсолютно бесцветный, лишенный каких-либо признаков борьбы. Вид у Эмиля был сверхпобедоносный. Он неторопливо пересчитал деньги и ушел на свое место. Казалось, его несла триумфальная колесница. Остальные игроки, трио сторонников независимости, сидели с таким видом, будто слушали похоронный марш, исполнявшийся по случаю кончины самого дорогого члена их семьи.

— Он нас разорил! — стал плакаться мне Дан. — Лишил нас почти всех денег. Около двух с половиной тысяч лей.

Я рот открыл от удивления. Не знаю, почему, но мне пришло в голову пойти рассказать об этом несчастье дону Петрини. Сицилиец немедленно взял на абордаж зазнавшегося адвокатишку. Не знаю, о чем он с ним беседовал, но через несколько минут я увидел существо, напоминающее щенка с поджатым хвостом, ковылявшее к навесу ребят. Вот так! Господин Эмиль вернул им деньги. Я вовремя подоспел, чтобы услышать его заверения:

— Честное слово! Это весь выигрыш — две тысячи двести. И ни гроша больше. Клянусь. Пожалуйста!

Вот ведь какая сила убеждения у сицилийца!

Уже пора было возвращаться в гостиницу, а поскольку мне неохота было ни с кем разговаривать и я увидел, что Сильвия уходит в молчаливой компании господина Марино, я двинулся один коротким путем. Около заброшенного колодца меня нагнал Пауль.

— У тебя удрученный вид… — сказал он. — Честно говоря… мне кажется, ты уже попал в западню. Я ведь тебя предупреждал. Поберегись! Поберегись, пока не поздно! Говорю тебе это потому, что очень к тебе расположен…

— А почему бы тебе не предупредить и других… Дана или Марино…

— Дан!.. Он может брать, но не может давать, а отдаваться чему-либо и вовсе не способен. Глупые мышцы… Ты говоришь, Марино!.. Где же я раньше встречал этого человека? Где? Нет, Марино в предупреждениях не нуждается. Марино владеет собой лучше нас всех.

И я был примерно того же мнения о Марино. Явное презрение, которое он выказывал всем и каждому, его величественное уединение, неподдельная грубость в поведении — все это делало его в моих глазах человеком весьма грозным. Все-таки, кто же такой этот Марино? Профессор Марино?

В гостинице стоял дикий галдеж. Производили его человек сто, вторгнувшихся в пределы нашего тихого пристанища. Десятка два из них сразу же набросились на Пауля.

— Мы тебя, негодник, повсюду искали! И под кроватью, и в гардеробах некоторых девиц, которых здесь называют феями и королевами. Где ты скрывался?

— В надежном месте, — ответил Пауль. — На пляже…

— Черта с два!.. Мы обшарили весь пляж группами по трое. Ни души. У тебя один выход — полное признание.

Шумный кортеж двинулся дальше, а я поотстал. Я понял, что произошло. В числе экскурсантов, совершавших воскресный набег на наш ресторан, оказались актеры из театра Пауля… О горе! Я ему пообещал, вернее, даже поклялся прийти на премьеру. И забыл попросить билет…

Я нашел Пауля в пансионате в комнате Дана и Раду. Билета он мне не дал, но сказал, что будет ждать и меня, и всех других, связанных клятвой (приглашены были фактически все жильцы гостиницы), у входа в театр.

— А можно мне заявиться с безымянной девушкой? — спросил в шутку Дан. — Но знай, что если ты мне не одолжишь мотоцикл, мне ее из Мангалии не довезти.

— На твое счастье, я его сегодня утром починил, — ответил Пауль. — Хорошо… Но хочу предупредить. Тебя там может ждать западня, из которой ты вряд ли выкарабкаешься… впрочем, нет! Ты не из той категории…

Лишь я понял смысл этих слов, или, во всяком случае, мне так показалось. Дан брал, но не давал. Затем Пауль несколько смущенно обратился ко мне:

— Я бы хотел пригласить и Марино. Но не знаю, как поступить. Не мог бы ты меня представлять в этом деле… или, может быть, лучше пойдем к нему вместе, ты и я?

Мы избрали второй вариант. Но прежде чем отправиться на выполнение этой деликатной миссии, я вспомнил об одном давно тревожившем меня вопросе:

— Скажи-ка мне, мой добрый Пауль, не кажется ли тебе, что Марино — сыщик?

— Почему тебе это пришло в голову? — удивился Пауль.

Я сообщил ему о разговоре, который невольно услышал в воскресенье в бюро обслуживания. Раду стрелой подлетел ко мне:

— Что здесь надо полицейскому? Зачем он?

Парень был страшно взволнован. Дан взял его за плечи и как следует встряхнул.

— Снова начинаешь свой бред! Ради бога, сейчас же придк в себя. Не с помощью же полиции господин адвокат хочет отвадить тебя от своей дочки. Он не тот человек, который станет впутывать полицию в чисто семейные дела. От страха скоро совсем голову потеряешь…

Раду била дрожь. Думаю, что он уже дошел до ручки, если любой пустяк мог его так встревожить. Но мне пришла на память и некрасивая сцена на лестнице, и угроза адвоката. Бедный Раду! Вид его был жалок!

Господин Марино сказал, что не может обещать, что придет на представление, и так и не пришел. Я прибыл к театру первым, поскольку Дан подбросил меня на мотоцикле. Было только начало седьмого. Он высадил меня у скамейки и пулей помчался в Мангалию за своей Дульсинеей. Пауль побожился, что не начнет представление, пока не увидит его в зале рядом с безымянной девушкой. Адвокат Жильберт Паскал тоже не пришел, поэтому меня крайне удивило прибытие Елены. Раду, однако, ждал ее. Обнявшись, они растворились в толпе. Дон Петрини подошел позднее, вместе с Сильвией. Сообщил, что Марино не придет, но его место пустовать не будет. Эксперт-счетовод тоже захотел получить приглашение. Сицилиец также рассказал, что архитектор Дориан и адвокат Жильберт Паскал около пяти часов отправились на такси в город. Приглашение Пауля оба отклонили. Об Эмиле он не знал ничего…

— Эмиль меня не интересует! — несколько взвинченным тоном сказал Пауль. — Прошу всех в зал…

Он сам рассадил приглашенных. Меня и Сильвию — в третий ряд, на самые лучшие места. Сицилийца немного подальше, рядом пару голубков — Раду и Елену. Эксперта-счетовода — примерно в центре зала. Сначала я наблюдал за влюбленными. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, позабыв обо всем на свете — о театре, о публике, о времени.

Представление задерживалось, хотя переполненный зал аплодисментами требовал поднять занавес. Думаю, что звонок прозвенел с более чем получасовым опозданием. Наконец перед публикой появился Пауль Соран.

Я рассказал Сильвии о своих подозрениях в отношении причин задержки спектакля, но она, слегка улыбнувшись, ничего на это не ответила. Она опиралась на мою руку и все время молчала. Чего еще опасаться? Почему опасаться? К черту все эти дружеские предупреждения! Дурак все-таки этот Пауль!

Конечно, дурак, только в определенном смысле. Потому что его появление на сцене на фоне неподвижного занавеса было в самом деле впечатляющим. Он начал с того, что раскрыл причину задержки представления.

— Простите меня, пожалуйста, мои дорогие и понятливые зрители, — сказал он. — Вчера в Мангалии очень симпатичный безымянный паренек, влюбленный в звездный идеал, встретил девушку, имени у которой тоже не было или, быть может, имя ей было Красота…

И Пауль совершенно честно повторил, не опуская мельчайших подробностей, историю Дана и девушки из Мангалии.

В заключение он прямо обратился к зрителям:

— Разве мы могли отвергнуть просьбу юноши? Ведь так можно погасить звезду… — после чего он указал в зал. — Мой дорогой безымянный друг, моя дорогая безымянная, но прекрасная незнакомка, добро пожаловать на наше представление!

Раздался взрыв аплодисментов. Взоры всего зала устремились к местам, на которые указал Пауль. Некоторые бросали влюбленным цветы. Я тоже сделал знак рукой, безадресный знак, ибо в тот момент меня совершенно ничего не интересовало. Голова Сильвии покоилась на моем плече, а ее волосы ласкали мне шею. Я чувствовал ее дыхание и мечтал превратиться вместе с ней в мраморное изваяние, чтобы навсегда остаться рядом. Может быть, я и видел какие-то эпизоды представления — когда я чувствовал, что на сцене Пауль, я открывал глаза и улыбался, но не более того. Мы пришли в себя только в антракте. Однако оставались на своих местах и не покинули их даже тогда, когда сицилиец нас обнаружил и пригласил в буфет выпить прохладительного и познакомиться с девушкой Дана. Приглашение было робким и сопровождалось любезнейшими извинениями, что не помешало ему, однако, весьма вульгарно мне подмигнуть. Ну его к черту!

Быть может, это было в целом и неплохое представление, но мне запомнились лишь выходы Пауля, показавшего себя настоящим гением. Воспользовавшись в качестве отправного пункта историей Дана и девушки, он как музыкант импровизировал на заданную тему. В конце он вновь обратился к двум влюбленным, и, когда взоры зрителей устремились к местам, указанным его рукой, он медленно поклонился и произнес проникновенным голосом:

— … Они ушли… Пора идти и нам…

Мы подождали его на выходе. Он немного задержался.

— Меня Дан не отпускал, — извинился он, наконец появившись. — Девушке хотелось обязательно поцеловать меня… в лоб.

— Она меня тоже поцеловала! — живо вставил дон Петрини, но его наглые глазки искали утраченную Елену, стоявшую под руку с Раду.

Все вместе мы пешком отправились в гостиницу. Кажется, я все время шел рядом с Сильвией. Даже когда ее рядом не было, я все время чувствовал, как она опирается на мою руку или кладет голову мне на плечо. Я самый счастливый человек на свете.

Какая дивная ночь…

Глава VI

Понедельник, 7 июля.

Ужасный день! Не жертва ли я какого-то кошмара? Хотелось бы сохранить ясную голову, пока не закончу свои заметки и не отошлю рукопись в газету, не меняя ни слова. Случилось нечто ужасное, будто к нам закрался дьявол и мстит за все земные радости.

Ужасный день! Его предвещало утро. Отвратительное, дождливое, холодное, беспокойное, туманное, напряженное, судорожное утро. Утро мельтешащих, странных, незнакомых ликов. Это были наши лица, но они казались чужими, неизвестными.

Даже персонал гостиницы был на взводе. Когда я спустился в холл, портье не встретил меня своей обычной любезной улыбкой.

— Большой скандал! — прошептал он. — Не знаю, откуда узнал господин Жильберт Паскал…

С помощью портье до меня быстро дошла суть происшествия. Адвокат запер Елену в комнате и забрал ключ с собой. С чьей-то помощью девице удалось выпрыгнуть из окна. (Вот, оказывается, как Елена умудрилась попасть на представление.) Вероятно, адвокат нанял шпиона (я сразу же подумал, о носатой горничной), который обо всем ему донес. Последовал страшный скандал в кабинете директора (будто бы директор был в чем-то виноват!), завершившийся требованием господина адвоката подготовить ему счет и багаж к ночному поезду. Девушка кричала, что покончит с собой, но господии Жильберт Паскал остался непреклонен.

Я одиноко бродил по холлу гостиницы, вспоминая жаркие объяснения и выражение счастья на лицах Раду и Елены в зрительном зале. Во мне нарастала злость. Я решил немедленно поговорить с адвокатом, и для этого мне даже не пришлось куда-либо идти. Господин адвокат и вице-президент Жильберт Паскал собственной персоной, вдруг, как из-под земли, появился передо мной.

— Знаю, я некстати… — начал он, — Хотя я вам в отцы гожусь, я прошу вас извинить меня и выслушать. Думаю, то, что случилось этой ночью, больше уже ни для кого не секрет…

— Не понимаю, какова моя роль…

— Вы — единственный, кто пользуется известным авторитетом здесь, а значит, и в пансионате напротив… По всей видимости, вы интеллигентный и порядочный человек… хотелось бы верить… Тогда просил бы вас мне объяснить… Я просил господина Стояна, добившись от него честного слова, выкинуть Елену из головы… И при всем при этом… Вы тоже слышали… Не низость ли это, господин Энеску, неслыханная низость?

Он был вне себя от ярости, однако во всех его жестах и словах чувствовалась боль, боль, которую он не мог сдержать. Правда, жалости он во мне не вызывал, и я ему ответил напрямик:

— О подобных низостях написаны сотни тысяч книг. Некоторые из них стали гордостью человечества, и, если бы даже после нас остались потомкам лишь одни только эти творения, я бы не стал об этом особенно сожалеть.

— Господин Энеску! — грубо выкрикнул он. — Я живу не в мире поэзии. Я живу в мире конкретных вещей, в котором для счастья нужно много золота… и пота… и страданья… и крови… и… и…

Он мучился, словно зарезанный козел, как бы сказал Аргези [9], а я был бесчувствен, как скала. Даже жалости, охватившей было меня в начале разговора, я больше не испытывал. Интересно, что бы сказала и что бы сделала Сильвия на моем месте?

— Вам бы лучше поговорить с Еленой, — сказал я. — В конце концов, ей решать…

— Я говорил с ней. Она клялась со слезами на глазах, клялась всеми святыми, что образумится. Но я не могу ей больше верить… Уже не в первый раз она дает подобные клятвы. И до отъезда на море валялась у меня в ногах. Поэтому я и прошу вас мне помочь. В этом вопросе можете рассчитывать на мою скромность и… признательность. У меня есть связи, которые могли бы значительно облегчить вашу карьеру… Если возникнут какие-то препоны, я мог бы вмешаться, конечно, без какой-либо огласки, с тем, чтобы масштабы вашего официального задания расширились. Никто не узнает, что вы не журналист…

Я опешил и не мог произнести ни слова. Адвокат с ватными волосами отступил на шаг и зашептал:

— Не беспокойтесь, господин Энеску. Я сохраню вашу тайну… В любом случае, сообщаю вам, что господина Раду Стояна из своего страхового общества я уволил. Официально объявляю также, что возбужу против него судебный иск по обвинению в халатности и попытке мошенничества… И всё это документально докажу!

Эта встреча явилась всего лишь началом. Я еще толком в себя не пришел, как увидел Сильвию, спускавшуюся по лестнице под руку с Дорианом. Она даже не ответила на мое приветствие или, может быть, кивнула так, что я не заметил. Не заговор ли это какой-нибудь против меня? Тогда кто его возглавляет?

Нельзя было колебаться ни минуты. Я встал перед Сильвией. Как стена.

— Просил бы вас уделить мне несколько минут, — выговорил я с таким спокойствием, которого в себе и не подозревал.

— У госпожи нет времени! — резко ответил архитектор.

Даже не взглянув в его сторону, я произнес:

— Чтобы выступать от ее имени, вам необходимо пройти в вашем развитии несколько веков, быть может, начиная со времен Калигулы, с обязательной остановкой в периоде дарвинизма…

Не знаю, понял ли он меня, но мои слова не помешали ему ответить с видом явного превосходства:

— Послушайте, господин хороший, ваша чушь впечатления на меня не производит, ваша профессия — тем более. Вы рискуете превратить меня в своего врага, хотя делить нам нечего. Если вы будете упорствовать, я буду жесток и решителен. Без лишних слов! Ваше присутствие оправдано в другом, более темном и более плебейском обществе. Здесь же вас поджидают одни опасности. Это кажется парадоксальным, но это чистая правда. Вот так, без лишних слов!

То есть и он считал меня полицейским! Вероятно… то есть более чем наверняка, и Сильвия тоже. Этот болван стал шарить у себя в карманах, проверяя их содержимое, после чего развел руками и сказал мне:

— С моей стороны никаких жалоб. У меня ничего не пропало, даже сигареты на месте…

Это вывело меня из себя и опустило до базарного уровня:

— Да нет, в вашем стаде пропало несколько ослов, у которых вам порой не мешало бы позаимствовать немножко ума и здравого смысла…

— Ну, — дипломатично скривился Дориан, — мне жаль вас, хотя руки у меня чешутся…

Сильвия остановила меня молниеносным взглядом. Я поблагодарил ее:

— Избавлю вас, по крайней мере, от недельного одиночества…

Думаю, я не преувеличивал. Врезать бы архитектору, он неделю проторчал бы в больнице. Мне показалось, что Сильвия улыбнулась, но я был слишком взвинчен, чтобы воспринимать даже радостные знамения.

Расстроенный, я двинулся в пансионат. Но и там что-то произошло. Если даже лицо Дана изменилось, как же тогда выглядел Раду? А я ведь пришел к ним искать душевного равновесия…

— Все кончено! — увидев меня, выкрикнул Дан. — Мне остается биться головой о стенку. Она замужем, имеет ребенка, но говорит, что готова развестись…

— А разве ты сам не хотел чего-то неизвестного, безымянного, непостоянного? — почти набросился я на него.

— Сам не знаю, чего я хотел… Знаю только, что я, как дурак, бегал за… этой, как ее… за химерой. Хватит! К черту их всех!. Жаль только, что вчера ты не зашел на нее взглянуть. Честное слово, стоило бы. Нас осаждало множество артистов. Некоторые даже предлагали ей ангажементы:… А сицилиец шептал, что заберет ее с собой в Палермо. Хорошо, что я вовремя успел поймать его руку и немножко сжать… Но теперь я свободен и, если ты не против, попробую провести крупную операцию. Объект — королева. Начну наступление неожиданно и решительно. Пауль заронил мне в голову новую идею.

— Кое с чем я не согласен, — заранее предупредил я его. — Сильвия восстановила отношения с архитектором, а идеи Пауля не всегда удачны. А архитектор Дориан…

— Ты-то чего выступаешь в защиту этого скота? Пусть только меня заденет! Набью рожу. Нос лепешкой сделаю… Смотри, Энеску. Даю руку на отсечение, что через 24 часа королева полностью и безоговорочно капитулирует. Благодаря стратегии внезапного нападения.

— Низость!

Тот же голос, та же интонация, так же неожиданно, как тогда, во время игры в бридж. Господин Марино неподвижно сидел на скамейке, стоящей перед пансионатом и скрытой кустами, и говорил, ни к кому не обращаясь. И сразу ушел, скрывшись за углом гостиницы. Куда бы он мог двигать? Мы с Даном пожали плечами, но тревога, охватившая нас, становилась все сильнее.

Я хотел войти внутрь, но Дан остановил меня:

— Пауль уехал в театр, а Раду… Лучше тебе не ходить к нему. Боюсь, как бы он не покончил с собой. Нужно будет непременно устроить ему тайную встречу с Еленой.

— Господин адвокат Жильберт Паскал, — объявил я, — решил уехать ночным поездом. И не один…

— Какая жалость! — огорчился Дан. — Как мы теперь, черт возьми, до конца доживем с этим Раду? Знал бы я, что он окажется такой тряпкой. Как баба, ей-богу… видел бы ты, какие крали на него вешались в субботу на гулянье. Сущий кретин. Другие жизнь отдали бы, чтобы хоть денек покрасоваться его вывеской… Черт бы его побрал! Только Елену ему подавай!

— А как, — вспомнил я, — обстоят дела с пари нашего сицилийца?

— Разве он тебе не сказал? — удивился Дан. — Или ты с ним не виделся? Он объявил, что отбывает в Палермо, как раз сегодня, вечерним пароходом.

— Не может быть! — усомнился я. — Думаю, это очередной маневр. Он хочет усыпить бдительность неких стражей, чтобы спокойно пробраться в известный альков. Великий плут, твой сицилиец.

— Клянусь! — настаивал Дан. — С Паулем он уже попрощался… Впрочем, не связан ли его отъезд с другим отъездом?.. Вот оно что! Хочет выйти на Елену без соперников! И едет за ней в Бухарест! Потрясающе!.. Кстати, ты в конце концов выяснил, кто полицейский?

Я рассказал ему, что случилось у меня с адвокатом Жильбертом Паскалом, с Сильвией и с архитектором Дорианом. Лицо Дана просветлело, и он затрясся от смеха, как истеричка. Я ушел. Гостиницу отделяли от пансионата всего несколько метров, но, пока я их преодолевал, на меня обрушился такой залп дождя, что в холл я ввалился промокшим до нитки. Во мне все клокотало, и не потому что меня окатило тонной воды, что в конце концов немного даже взбодрило, а из-за того, что типы из гостиной, особенно архитектор Дориан, как раз прохаживались на мой счет. Они посмотрели на меня как на мокрую курицу. Я стремглав взлетел в свою комнату и через пару минут вернулся в костюме, похожем на тот, что был на Дане при нашей первой встрече, с той лишь разницей, что брюки у меня были нормальной длины.

Дон Петрини сидел в баре. Он сразу же догадался, о чем я его собирался спросить.

— Да, mio caro amico [10], — грустно промолвил сицилиец. — Сегодня у меня состоялся разговор с Палермо. Я не могу более задерживаться ни на минуту… Через несколько часов… Все! Прощай, Мамайя, прощайте, друзья, прощайте, лапочки… Так вы их называете? Я отнюдь не сожалею о нескольких днях, проведенных здесь…

Я не знал, чему верить. Сицилиец, казалось, говорил совершенно искренне. И все же я рискнул задать свой вопрос:

— А вы так и уезжаете несолоно хлебавши?

Он вздрогнул и невольно огляделся по сторонам.

— И солоно и сладко… — прошептал он мне. — Я должен оставаться джентльменом, но кое-что могу тебе открыть, — одна из них приедет в Палермо, быть может, и другая… попозже…

— То есть вы выиграли пари? — ужаснулся я.

— Не одно, а целых два! И хватит об этом! Больше никто об этом не знает… и не должен знать.

Я был настолько ошеломлен, что не помню, как мы расстались. Наверное, он даже обнял меня. Выиграл два пари… То есть?.. Вранье, или?.. А кто вторая? И кто первая?.. Я видел, как он прощался с Сильвией, и у меня на душе полегчало. Своим поведением он не походил на человека, переступившего порог целованья ручек… Выходит, пала Елена! Или все это просто треп?.. А рыженькая?.. Ну что я за идиот? Какое мне дело до баек дона Петрини?! К черту!

Вдруг появился Дан и накинулся на меня:

— Это ты шутку выкинул с моим подводным костюмом? Знай, что я терпеть не могу глупостей!

— А я не терплю глупцов! — разозлился я. — Какое мне дело до твоих костюмов? Будь то хоть костюм парашютиста, хоть кардинала, — мне не нравится носить чужие костюмы. Поищи у кого-нибудь другого.

Он осекся и успокоился.

— Кто же тогда, черт побери, у меня его увел? Вчера утром еще был в шкафу. Дай бог, чтобы это была шутка, а то, боюсь, не приделал ли ему ноги кто-нибудь из вчерашних посетителей…

Но, увидев Сильвию, он тут же забыл про костюм. Каналья, тоже сдержал слово! Ноль внимания на архитектора. Разглагольствовал перед королевой, как посол победоносной державы. А она улыбалась и внимала ему, ни разу не взглянув на меня. Подумать только — двенадцать часов назад мне казалось, что я заполучил ключ к обители вечного блаженства!

Потом появилось солнце. Необычное солнце, как застывший взрыв. Меня вдруг охватил страх, непонятный, абсурдный страх… В гостиной уже никого не было. И я тоже вышел на солнце… [11]

ЧАСТЬ II РАЗ… ДВА… ТРИ…

Понедельник, 7 июля 17.00

Ион Роман, облюбовав себе кресло в самом центре холла, весело, а иногда с удивлением наблюдал за происходящим. Жизнь постояльцев отеля протекала сейчас под знаком двух событий — неожиданного отъезда господина Винченцо Петрини и столь же неожиданного появления солнца. Возбужденный и говорливый сицилиец обстоятельно прощался с каждым. Всем своим видом он показывал, как глубоко опечален тем, что расстается с таким щедрым солнцем и такими милыми друзьями. Как бы оправдываясь, он приглашал всех на свою виллу в Палермо, под лучи доброго и вечного солнца Италии. Даже профессор Марино выдавил из себя подобие улыбки, когда Винченцо Петрини обратился к нему с прощальной речью. Ион Роман с любопытством отметил про себя не только это подобие улыбки, столь необычное на лице Марино, но и маленький толстый конверт, который был украдкой сунут итальянцу и под многочисленные кивки перекочевал во внутренний карман его пиджака. При этом Марино церемонно благодарил отъезжавшего, вычурно поднимая плечи, а затем направился прочь через дверь, ведущую в рощицу. Через ту же дверь, привлеченные солнцем и пляжем, вышли остальные — Жильберт Паскал и Елена, Эмиль Санду, архитектор Дориан почти одновременно с Сильвией Костин и задумчивый, нерешительный, погруженный в свои мысли журналист Владимир Энеску.

— Arrivederci, caro amico! [12] — весело прозвучал голос Петрини. — Я с наслаждением…

— И я с громадным удовольствием… — ответил Ион Роман на комплимент сицилийца. — Искренне сожалею о вашем отъезде.

— Chi lo sa?! [13] Палермо — это рай для всех и каждого. Si! Si! [14] А черная бухгалтерия у нас в страшном почете, и такой эксперт, как вы, за каких-нибудь три года может стать знаменитым и богатым. Si! Si!.. E per adio, una sincera parola: la mia casa e vostra casa [15].

Ион Роман немного путано его поблагодарил и проводил взглядом, медленно привстав с кресла. Сицилиец покидал гостиницу с одним лишь саквояжиком в руке. Портье нес остальной багаж — сущую ерунду: чемодан, чуть-чуть побольше саквояжа, и не слишком раздутое, длинное, кожаное портманто, из тех, что часто используются морскими путешественниками для перевозки своего гардероба. И больше ничего.

«Вещей на три-четыре дня, — определил Ион Роман. — Тогда почему же он так сожалел о своем отъезде?» Вспомнился разговор, который ранним утром состоялся у Винченцо Петрини с Палермо. Непонятный разговор, смысл его можно было толковать по-всякому — семейный, деловой, дружеский, банальный, полезный, важный — как угодно. Сицилиец в разговоре использовал лишь утвердительные и отрицательные междометия, вопросы и восклицания.

Ион Роман миновал двери отеля в тот момент, когда сицилиец садился в такси, точнее, собирался садиться, потому что был вынужден ненадолго задержаться. С противоположной стороны дороги раздался голос преподавателя физкультуры Дана Ионеску:

— Подождите минуточку, дон Петрини! Я с вами, если вы, конечно, не против!..

Вслед за этим спортсмен показался в окне и спрыгнул оттуда прямо на середину шоссе, слегка напугав сицилийца. Одет он был по-спортивному — белая майка с короткими рукавами, серые фланелевые брюки, белые кожаные тапочки.

Дон Петрини еще несколько раз помахал рукой, после чего машина тронулась и быстро исчезла за поворотом.

Ион Роман стоял перед дилеммой, вернее, был перед ней поставлен. До отъезда сицилийца у него еще был выбор — порт или пляж — вариант номер один или вариант номер два. Отъезд, хотя и ожидался с утра, с тех пор как сицилиец попросил в бюро обслуживания выписать ему счет, заставлял сыщика двигаться в одном определенном направлении. Беспокоило именно то, что он был вынужден идти по этому пути, а не сам его избрал. То есть подчинялся обстоятельствам, вместо того чтобы влиять на них, как надлежало бы… Он снова вспомнил о багаже Винченцо Петрини. Самое большее — пара костюмов в кожаном портманто, маленький чемодан, саквояж… Маловато для престижного курортника, на роль которого тот претендовал, подтверждая это своими выходками, легкостью, с которой тратил деньги, слабостью к дорогому и изысканному… Гм! Коньяк «Наполеон»!.. Значит, он всего на несколько дней приехал на побережье? Гостиница для него была просто перевалочным пунктом? А что, если на самом деле он направлялся в Бухарест и поездка на море была лишь развлечением или отвлекающим маневром?.. Или вместо того, чтобы ехать в порт, сицилиец отправился на вокзал?.. Пароход на Константинополь отходит в семь вечера, но в семь вечера отходит и скорый поезд на Бухарест! Что предпринять? Он посмотрел по сторонам. Ни одной машины, ни одного такси… Но вот невдалеке послышалась пулеметная очередь мотоциклетного мотора. Пауль Соран как метеор мчался со стороны леса. Он затормозил так резко, что прямо слетел с мотоцикла.

— Могу поспорить, — весело сказал актер, — что, если бы я не дал крюка у пляжа, я бы еще застал дона Петрини. Хорошо, что я с ним попрощался утром, прежде чем ехать в театр. Удивляюсь, как вы устояли перед соблазном отправиться вместе со всеми в Теплую бухту.

Ион Роман решил форсировать события:

— И я готов поспорить, что тебе придется еще раз попрощаться с доном Петрини. Смотри, что я нашел в кресле после его отъезда…

Ион Роман протянул брелок-компас, на котором болталось несколько ключей к американским цилиндрическим замкам.

— Минуточку… — ответил актер, бегло осмотрев связку. — Бензин есть… А голод еще терпим… Вы тоже поедете?

Ион Роман развел руками: мол, раз он нашел ключи, то ему и возвращать их владельцу.

— Тогда — по коням! — скомандовал Пауль Соран. — Это будет настоящая погоня. Надеюсь, сердце у вас в порядке.

К счастью, Ион Роман был здоров как бык. Будь у него хоть малейшее кардиологическое отклонение, неизвестно, чем бы завершилась эта безумная гонка. В момент старта он взглянул на часы — 17.25. Через 25 минут они были в порту.

В зале для отбывающих пассажиров собралось всего несколько человек. Среди них был и Винченцо Петрини. Он одиноко сидел в баре со стаканом виски. Услышав свое имя, он вздрогнул и застыл с открытым ртом и выпученными глазами. Но увидев улыбку Пауля и слегка мрачноватую физиономию Иона Романа, резко вскочил со стула:

— Примчался еще раз со мной попрощаться! — обратился он к Паулю Сорану. — Какой сюрприз! Виски? Коньяк?

Отказались оба, ибо приглашение предназначалось обоим. Пауль Соран объяснил сицилийцу причину приезда, а Ион Роман, нервно сглотнув, протянул ему связку ключей.

— Ищите другого пострадавшего, — сказал тот. — Это румынские ключи от конторских сейфов. Они могут принадлежать либо господину Дориану, либо адвокату Паскалу… А может, это ваши ключи, и вам просто захотелось еще раз со мной попрощаться?

Ион Роман попытался как можно убедительнее улыбнуться, застигнутый врасплох вопросом сицилийца.

— Я был бы рад возможности оказать вам услугу, — спокойно ответил он. — Если бы портье не сказал мне, что видел их у вас…

— Grazie, mille grazie… [16] — поклонился дон Петрини. — Лучшей услуги, чем, ваше присутствие здесь, и быть не может. Пароход, как нам сообщили, отправляется с опозданием. Еще не закончилась заправка топливом. В лучшем случае мы отчалим в девять. Не сидеть же тут просто так — без стаканчика, без закуски, без кофе…

У Пауля Сорана это предложение энтузиазма не вызвало — он даже не знал, что ответить. А Ион Роман был откровенно удручен. Это читалось без труда на его физиономии…

— Не знаю, удастся ли мне найти потом такси, — пытался он отговориться. — Не хотелось бы вас стеснять…

— Что вы! — встрепенулся сицилиец. — Мне доставит огромное удовольствие.

— Мне надо ехать, — настаивал Ион Роман, думая о варианте номер два. — Я обещал сделать на пляже несколько фотоснимков. Жалко было бы не воспользоваться таким солнцем…

Предлог звучал, конечно, явно надуманно, но, по счастью, Ион Роман имел при себе фотоаппарат — маленькую, почти игрушечную камеру. Несмотря на свою нервозность, дон Петрини проявил к аппарату большой интерес.

— Вы фотограф-любитель? — спросил он. — Отменный аппарат. Вы уже снимали на пляже?

— Всего несколько раз, вчера, после обеда, — ответил Ион Роман. — Снимки сделаны без всякой подготовки, так сказать, скрытой камерой.

— Великолепно, — обрадовался дон Петрини, и в этот момент фотоаппарат выскользнул у него из рук.

— О! mama mia! — запричитал сицилиец, изображая великую скорбь на лице. — Я срочно пришлю вам новый фотоаппарат, самый лучший из тех, что можно найти в Италии.

Пауль Соран поднял с пола фотоаппарат, раскрывшийся при падении, и протянул его Иону Роману.

— Если вы доверите мне пленку, — продолжал дон Петрини, — я сделаю все возможное, приглашу самых великих мастеров фотографии, чтобы спасти то, что еще можно спасти…

— Не думаю, что можно что-то спасти, — угрюмым и сварливым тоном сказал Ион Роман. — К счастью, у меня есть с собой еще одна пленка…

Последние слова предназначались Паулю Сарану, который понял намек и сразу же взял инициативу в свои руки:

— Я пообещал господину Роману как можно быстрее доставить его на пляж, то есть до захода солнца…

Пока они жали друг другу руки, дон Петрини заставил Пауля Сорана поклясться, что тот очень скоро, еще до конца осени, навестит его в Палермо. Иона Романа он отпустил только при условии, что получит адрес, чтобы выслать обещанный фотоаппарат.

— А Раду и Дана вы больше не видели? — спросил его Пауль Соран, уже стоя в дверях зала ожидания. — Что передать им? А что сказать Энеску?

— Дан ехал со мной до города, — подмигнул сицилиец. — Я более чем уверен, что у него свидание. Наверное, безымянная девушка передумала и больше не хочет разводиться… Остальным — наилучшие пожелания. И мадемуазель Елене… и ее величеству Сильвии. Само собой разумеется, господину Энеску, папа`, конелюбу, всем-всем и даже господину Эмилю… все же…

У мотоцикла Ион Роман собрался с духом:

— На обратном пути у меня, наверное, будет сердечный припадок…

Пауль Соран от души рассмеялся. Было 18.10. Тем фактом, что Ион Роман выдержал сумасшедшую гонку, оказалась обусловлена одна из удач в его карьере.

18.30

Сыщик растянулся под первым же навесом, который ему попался на пляже. О, там было лучше, гораздо лучше, чем на заднем сиденье мотоцикла. С него сошло сто потов, и уже не нужна была соленая морская вода. Пауль Соран расположился на солнце в нескольких метрах от навеса. В пять секунд он сбросил с себя одежду, и, растянувшись на песке, казался полумертвым от усталости.

— Слишком сильно гнал! — с укором напомнил Ион Роман. — На кой? Нас никто не подгонял… особенно на обратном пути…

— Вы же сами сказали, что хотите застать солнце. Я принял это за чистую монету…

— Десять минут погоды не делают, — пробормотал себе под нос Ион Роман.

Откуда-то появился журналист Владимир Энеску с таким видом, будто был третьим пассажиром на мотоцикле.

— Нога? — спросил Пауль Соран. — Не нравится мне она, — сказал, он после беглого осмотра. — Такое впечатление, что ты себе хуже делаешь. Почему не в горизонтальном положении?

— А ты почему здесь? — парировал журналист. — Все остальные в воде.

— Я — после погони, — объяснил Пауль Соран. — Гнал, как сумасшедший… притом, не один. Никакой нужды не было, вернее, у меня была нужда в риске, холодном воздухе, острых ощущениях.

— Чтобы забыть о чем-то? — журналист, пристально посмотрел на него.

Пауль Соран с подозрительным видом приподнялся на локте:

— А ты откуда знаешь? Или этот метод и тебе не чужд? Кажется, я угадал, но ты тоже угадал. Мы устроили заваруху в театре. Я — зачинщик. После вчерашнего успеха мы потребовали изменить условия контракта, разумеется, в нашу пользу. Эти не захотели, мы пригрозили забастовкой и решили сегодня на спектакль не являться. То есть сегодня вечером будет представление без актеров…

— И ты думаешь, они уступят? — послышался голос Иона Романа.

— Невозможно, чтобы не уступили! — возмутился Пауль Соран. — Мы просили всего десятипроцентную надбавку. Они и так достаточно гребут. За пару месяцев… сотни тысяч лей.

— А если не уступят? — Владимир Энеску более отчетливо повторил вопрос Иона Романа. — Если расторгнут контракт? Ваши действия — забастовка — дают им на это право.

— Знаю… — дрожащим голосом ответил Пауль Соран. — Могут расторгнуть контракт, имеют право. Это меня и грызет. Потому что зачинщик — я. Вместо того чтобы помочь своим ребятам, принес им одни неприятности. Мы не можем не победить! Все козыри на нашей стороне. Победим! Даю голову на отсечение.

В словах и мыслях Пауля Сорана чувствовалась железная решимость.

— А ты не мог бы что-нибудь для них написать? — спросил Ион Роман Владимира Энеску.

— Я как раз об этом подумал, — ответил журналист. — Излишне говорить, что я на вашей стороне. Но когда сталкиваются две неуступчивые силы, есть опасность, что упрямство станет самоцелью. Вы не хотите. Они не хотят. Проигрывают обе стороны, не желая учесть интересы друг друга. Все зависит от того, кто легче перенесет поражение. Вы или они.

— И об этом я думал, когда начинал нашу акцию, — сказал Пауль Соран. — Так же рассуждал. Но есть еще элемент, участвующий в игре, — их престиж, не столько в наших глазах, сколько в глазах города. Весь город говорит о представлении. Если они раскошелятся, то потеряют несколько десятков тысяч лей, но зато подымут свой престиж и потом быстро получат назад свои деньги. Вот что я попытался вбить им в голову…

— Совершенно справедливо, — вполголоса признал Владимир Энеску. — Но, знаешь, твердость в некоторых случаях тоже импонирует толпе и повышает престиж… Будем надеяться — это не ваш случай. Охота искупаться…

И, слегка прихрамывая, он двинулся вдоль пляжа, к Большому омуту.

18.45

Расположившись невдалеке от навеса, Ион Роман принялся изучать в бинокль морскую гладь. Пловцы были далеко в море. Лишь один из них не поддался, искушению и плескался по соседству с суденышком «Белая чайка». Менее чем в двухстах шагах от берега пловца можно было разглядеть — это был Раду Стоян. Остальные были так далеко, что представляли собой лишь точки, чуть заметные невооруженным глазом, различимые лишь по цвету шапочек. Шесть веером расходящихся к горизонту шапочек, из них одна, самая отважная, то и дело возникавшая среди волн — небесно-голубая шапочка профессора Мони Марино. Он находился в центре полукружия веера, хотя в движении пловцов и не было никакой симметрии. Каждый из них, казалось, блуждал в своей собственной акватории. Да, каждая шапочка стремилась к самостоятельности. Шестерка не представляла собой дружную группу пловцов, ищущих приключений. Среди всех шестерых даже не ощущалось сколько-нибудь заметного разделения на пары.

Внимание Иона Романа привлек силуэт парохода. Ему даже удалось разобрать название — «Альбатрос». Пароход шел в сторону Констанцы под румынским флагом. «Вероятно, из Сулины или из Сфынтул Георге», — мысленно сказал сам себе сыщик и вновь перевел взгляд на поверхность моря. И снова одного за другим нашел всех пловцов, которые, казалось, замерли на своих местах. Крайней слева была красно-белая шапочка адвоката Жильберта Паскала, затем, время от времени сливающаяся с пеной волн и теряющаяся в ней белая шапочка учительницы Сильвии Костин, за ней уходящая к горизонту лазурная шапочка Марино, гораздо ближе к берегу и правее плыла оранжевая шапочка Елены Паскал, затем, еще правее, но примерно вровень с ней шла зеленая шапочка адвоката Эмиля Санду, и, наконец, крайней справа была черно-белая шапочка архитектора Дориана. Между двумя крайними пловцами расстояние должно было быть порядка одного километра, а самую дальнюю лазурную шапочку Марино и разноцветную шапочку Раду Стояна, плескавшегося возле «Белой чайки», разделяло метров пятьсот. «Серьезные пловцы», — подумал Ион Роман и попытался найти в районе Большого омута Владимира Энеску. Однако пляж представлял собой пересеченную местность, покрытую дюнами и кустарником, неподвластными силе линз. Вроде бы за Большим омутом виднелась точка. Это была как раз черная шапочка Владимира Энеску. Точка застыла на месте, как буек.

Солнце спускалось к горизонту. «Очень скоро оно достигнет кромки воды», — подумал Ион Роман и в тот же момент обнаружил в зените громадное скопление черных, как смола, туч. Поверхность моря была еще зеркальной, хотя дождь уже начался. Невидимый щит прикрывал солнце от нашествия туч. Остальная часть неба была темной, злой, наполненной громами и молниями. На глазах разворачивался фантастический спектакль, настоящее чудо природы — черный, как сажа, небосвод и голубой диск, кроваво-красный в центре, сопротивляющийся черному, клокочущему натиску.

Капли дождя загнали Иона Романа под навес. Пауль Соран, однако, остался на песке, будто нарочно подставляясь под дробь дождя. Подперев голову руками, он лежал неподвижно и даже не вздрагивал от ударов холодных капель. Со стороны он казался спящим, а может, и в самом деле дремал. Ион Роман не стал его беспокоить. Кто знает, какие драмы переживал артист из-за событий в театре. Может быть, холодные уколы капель пойдут ему на благо… В любом случае это лучше сумасшедших гонок по маршруту гостиница — порт и обратно… В бинокль он обнаружил, что пловцы вроде бы несколько приблизились к берегу, хотя по их движениям трудно было понять, возвращаются ли они. Для невооруженного глаза они все еще были отдаленными точками, различимыми только по цвету шапочек. Далеко-далеко, на самом горизонте, начали закипать буруны. У волнореза в Теплой бухте тоже пошло волнение. Зеркало воды еще не разбилось, но между Большим и Злым омутами море содрогалось, и его цвет все время менялся. Парусник неуверенно и забавно покачивался, как громадный конек на изгибах воды. В воздухе витало предвестие беды.

Голубой диск с кроваво-красным центром уменьшался. Буруны, надвигающиеся от горизонта, приближались к берегу, настигая пловцов, гром и молнии все сильнее сотрясали небо, которое светилось ярким, неестественным светом. В это самое мгновение над морем раздался ужасающий животный крик. В мире, полностью подчиненном силам природы, протяжное «ы-ы-ы» прозвучало как последний выброс какой-то сверхъестественной энергии. Ион Роман инстинктивно сосредоточил все внимание на «Белой чайке» — вопль донесся оттуда. В линзах бинокля как на ладони ему открылась страшная картина. Красивое лицо Раду Стояна исказилось отчаянием, стало нелепым, на лице, всегда напоминавшем рождественских ангелочков, застыла отвратительная маска ужаса. Глаза вылезли из орбит, рот раскрылся. Голова Раду болталась как маятник, словно не в силах была противиться какому-то неумолимому приговору. Руки хватались за воздух скрюченными, словно когти, пальцами. Ион Роман подскочил к Паулю Сорану.

— Вставай! Бегом! Тонет!

Пауль Соран рванулся с песка и выхватил бинокль из рук Иона Романа.

— Рядом с яхтой, метров на десять правее.

Он направил линзы на указанное место, смотрел несколько секунд и вернул бинокль жестом бессилия.

— Совершенно ничего не видно. Море, как зеркало.

— Как не видно? — крикнул Ион Роман, взглянув в бинокль. — Вон Раду Стоян! Снова появился на поверхности…

Бинокль уже не был нужен. И невооруженным глазом можно было различить, как на короткое мгновение, всего на несколько секунд, над водой появилась голова человека.

— Раду! — бешено вскрикнул Пауль Соран. — Это невероятно!

Он закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул. Затем, не говоря ни слова, стрелой понесся по мокрому песку и с разбегу бросился в воду.

Ион Роман взглянул на часы и машинально отметил время. Было 19 часов 4 минуты. Молодой человек стремительно пересек залив, но, когда приблизился к волнорезу возле песчаной косы, там снова закипели буруны. Яхта едва покачивалась на воде, а всего лишь в каких-то тридцати метрах от нее, ближе к берегу, буруны достигали четырех-пяти метров в высоту. Пауль Соран отчаянно боролся с волнами. Временами казалось, что он не в состоянии их одолеть, столь велика была их злая сила. И все-таки ему удалось, предприняв несколько почти самоубийственных маневров, прорваться. Миновав волнорез, он вынырнул у яхты и ухватился за борт руками, чтобы восстановить силы. Ион Роман видел, как он регулировал дыхание, пытался расслабить мышцы, но по его усталым и бессильным движениям невозможно было поверить, что он сможет начать поиски. Наконец он соскользнул в воду.

Но уже через несколько секунд появился на поверхности, опять схватился за канат, чтобы восстановить дыхание. Отдых у яхты длился, по подсчетам сыщика, не более минуты.

В момент, когда Пауль Соран. поднял руку в знак того, что может снова приступить к поискам, Ион Роман жестами направил спасателя в то самое место, где в последний раз видел Раду Стояна. Там Пауль Соран сделал несколько коротких погружений, ныряя по определенной схеме в направлении бурунов.

Ион Роман понял план спасателя. Тело Раду Стояна не могло долго оставаться на одном и том же месте. Волны могли либо выталкивать, либо засасывать тело, и песчаная коса служила естественным барьером, возле которого можно было его обнаружить. Иногда стихия, клокотавшая у косы, успокаивалась, и тогда Пауль Соран бросался на поиски друга.

— Найдет? — раздался голос рядом с Ионом Романом.

Сыщик узнал голос журналиста Владимира Энеску, но был слишком поглощен отчаянными поисками Пауля Сорана, чтобы дать какой-нибудь ответ. У него даже мелькнула мысль об абсурдности любого ответа.

Владимир Энеску забыл про свой вопрос, ужасно нервничал и извиняющимся тоном пробормотал:

— Если бы не нога, я бы его спае, во всяком случае попытался бы спасти. Я был ближе…

Вдруг Пауль Соран надолго скрылся под водой. Ион Роман взглянул на часы — 19 часов 18 минут — и с горечью прошептал:

— Он его нашел через четырнадцать минут…

— Четырнадцать минут! — ужаснулся Владимир Энеску. — Не слишком ли поздно?

Пауль Соран возвращался к берегу, стараясь удержать над водой голову своего друга. Он греб одной рукой, плывя на спине и используя каждую волну для продвижения к цели. Он не стал тратить сил на преодоление волнореза, а нашел тихое место ближе к Большому омуту. Но и там ему пришлось схватиться со стихией. Затем он пересек заливчик по диагонали в направлении пляжа. Ни одна волна не нарушала зеркальной глади Теплой бухты, все они остались за волнорезом, но движения Пауля Сорана были столь медлительными, словно он пробивался сквозь трясину. Единственное, что его заботило, — это чтобы голова друга все время находилась над водой. Достигнув берега, он сумел лишь приподняться на колени и сразу же упал, как подкошенный.

Ион Роман и Владимир Энеску, даже не взглянув на спасателя, бросились к Раду Стояну и осторожно перенесли его под навес. Лицо молодого человека сохраняло маску ужаса. Пауль Соран тем временем полз по мелководью и по песку и замер лишь тогда, когда его голова уперлась в колючки кустов. Он был похож на пьяного. В его бессвязном бормотанье с трудом можно было разобрать вопрос:

— Он… Ж-ж-жив?..

Но никто его не услышал, и никто не увидал на его лице выражения бессильной ярости. Он попытался подняться на локти, чтобы посмотреть, но не смог и тяжело откинулся на спину, прямо на сырой песок,

— Нужно немедленно вызвать полицию, — послышался голос Иона Романа. — Немедленно!

— Сначала «скорую помощь»! — возразил было журналист.

— «Скорой помощи» здесь уже, к сожалению, нечего делать… Может быть, ты быстрее дойдешь до телефона.

Прежде чем двинуться в путь кратчайшей дорогой, Владимир Энеску вспомнил о Пауле Соране. На тяжкий вопрос, застывший в его глазах, журналист ответил горьким утвердительным взглядом, и ему почудилось, что он оставляет на пляже не один, а два трупа.

Пловцы приближались к берегу. Невдалеке от волнореза, около «Белой чайки», они сгруппировались и во главе с Марино каким-то чудесным образом проникли без затруднений в Теплую бухту. Наверное, они что-то видели или предчувствовали и потому выходили из воды неуверенно, боязливо. Небо чернело, и рев морских волн нарастал.

21.00

После восьми часов вечера грянула буря, и почти целый час завывание ветра и рев бурунов угрожали погубить сушу. Беспрерывные молнии выхватывали из темноты деревья, отчаянно сопротивлявшиеся безжалостному урагану. Гигантские волны вздымались, взбивали хлопья пены и проваливались в черную бездну. На землю обрушилась стихия, злая сила которой была столь яростной и сокрушительной, что вызывала своего рода восхищение. Вместо того чтобы закрыть глаза и уши, попрятаться от шума по углам, люди, поддавшись какому-то смутному порыву, как завороженные, приникли к окнам, содрогаясь от ужаса перед слепым гневом природы. Никто не хотел включать свет, никто не потянулся к своим ближним, чтобы укрыться от внешнего хаоса на семейных островках с их особым укладом и законами. Буря приковала всех к себе какой-то неодолимой силой.

В разгар бури в холле погасли все огни, но надвигающийся мрак стал уже настолько желанен, что никто не заметил, что света больше не было. Как только ураган закончился, тьма стала гнетущей, и жгучий болезненный страх вышел наружу. Людей охватила острая жажда света, она проявилась в ненужных жестах, в громких возгласах, в изумленных речах, неосознанно прорывавшихся у каждого.

Газовые лампы, срочно извлеченные из подвалов, распространяли бледный, скудный свет, превращавший каждый предмет, каждое движение в нечто загадочное, угрожающее и в то же время трусливое.

Три лампы в холле гостиницы казались робкими оазисами света, причудливыми сферами, вырванными из мрака. Они населяли призраками подозрительные, темные пространства вокруг. Под одним из таких оазисов за низким круглым столом в почти невидимом в темноте кресле восседал Ион Роман. Он сидел и молчал, подперев подбородок руками и уставив взгляд куда-то в темноту, а рядом с ним на одной из табуреток в неудобном положении замер капитан Винтила Винтила из местной сыскной полиции.

Служебная машина уехала за несколько минут до начала бури, а они, покончив с самыми необходимыми формальностями, сидели словно потрясенные и подавленные яростью урагана. Тяжелые, мучительные вопросы беспокоили Иона Романа, а после бури, после суровых объятий мрака они стали превращаться в навязчивые идеи. Вопросы, одни вопросы ленивой чередой возникали у него в голове, но, когда он пытался найти хотя бы один ответ, мысли таяли, жадно поглощаемые всевластным мраком.

— От этой бури с ума сойдешь, — сказал он тихим голосом, будто защищаясь от других опасностей, скрытых во тьме.

— Такого я еще не видел, — ответил капитан Винтила. — Час в аду — просто целая вечность…

И снова замолчали. Тишина казалась мучительной.

— Это невыносимо! — нарушил молчание Ион Роман. — Хоть бы свет зажгли…

— Надо бы позвонить на телефонную станцию…

Возникла восковая фигура работника бюро обслуживания. Он нелепым жестом показал на телефон в углу и скрылся в темноте. Капитан Винтила вскоре вернулся:

— Телефонная линия тоже вышла из строя. Разрушения, видно, большие…

Вдруг сидящих в холле ослепил свет автомобильных фар. Полицейские укрылись за стойкой бюро обслуживания. Им казалось, что лучи света пронзают насквозь, словно огненные копья. Фары погасли так же неожиданно, как и зажглись, и гостиная вновь превратилась в царство теней. Раздался звук шагов, слегка скрипнула и приоткрылась дверь… и Ион Роман заморгал глазами. Привидение показалось бы ему более правдоподобным, чем появление человека, вошедшего в холл. Следователь по особым делам, Александру Тудор собственной персоной.

— Не может быть! — замотал головой сыщик. — Именно вы? Этого я никак не ожидал, хотя и желал от всей души, Не могу поверить своим глазам…

Услышав имя вновь прибывшего, капитан Винтила смутился как ребенок. Он обалдело смотрел на протянутую ему руку, и, если бы не гортанный звук, изданный Ионом Романом, всю ночь простоял бы по стойке «смирно». Он с силой пожал руку и пробубнил несколько слов.

— Вам нужна комната? — послышался голос дежурного.

— Да, — ответил Тудор. — Но особенно мне нужен свет… Если у вас больше нет ламп, я возьму одну из холла.

— Есть еще две лампы, но только у одной стекло целое. У той, что поменьше…

Гость из Бухареста махнул рукой в, знак согласия и стал изучать видимое пространство гостиной.

— Есть ли еще другая лестница, по которой можно спуститься в холл? — спросил он Иона Романа.

— Нет, только эта. Еще одна ведет со второго этажа наружу, на терассу, к опушке рощицы.

Тудор в раздумье кивнул головой, затем повернулся к дежурному и показал на стол, за которым до этого сидел Ион Роман:

— Насколько возможно, прошу, чтобы нас не беспокоили… И надеюсь, что мне подготовят люкс на втором этаже.

— Люксов нет, — вспомнил дежурный. — Остальные номера — обычные. Хорошо, если не ушла горничная…

Тудор хотел еще что-то спросить, но передумал. Он двинулся в сопровождении сотрудников к оазису света в центре гостиной.

— Вы приехали на машине? — поинтересовался Ион Роман, устраиваясь в кресле.

— На машине и на импровизированном пароме. Уже почти неделю никому не удавалось преодолеть Дунай на машине. Да… Ураган застал меня при въезде в город. Я бы прибыл часом раньше, но вынужден был укрыться. Повсюду выдранные с корнем деревья, сорванные крыши, поваленные столбы. Да… Кто этот Винченцо Петрини, который уехал сегодня после обеда? И куда уехал?

На первый взгляд казалось, что вопрос был задан скорее из любопытства, но точность, с которой он был сформулирован, и тот факт, что одной фразой был поставлен крест на апокалипсической буре, немного обеспокоил Иона Романа.

— Сицилиец, — ответил он, — по его собственным словам, знаменитый археолог, около двух лет, тоже по его словам, проработал строительным подрядчиком в Румынии. Сегодня неожиданно отбыл в Стамбул.

— Значит, уехал? Сегодня после обеда?

— Это как раз и неясно, — сказал Ион Роман. — Я отправился за ним в порт. Он ждал парохода, то есть отправления парохода. Это было около семи. Начальник порта подтвердил, что пароход покинет порт в девять часов. Поднялся ли сицилиец на борт? Не знаю, телефон не работает. Действуем на ощупь.

— Да… — задумчиво произнес Тудор. — Из-за этого и газеты сюда не дошли… А, судя по всему, здесь что-то случилось.

— Почему вы так думаете? — вздрогнул Ион Роман.

Тудор как бы не заметил вопроса. Может быть, и не расслышал. Он медленно откинулся на спинку кресла: болезненный, неверный свет раздражал его — предпочтительнее полумрак. Голос его прозвучал устало:

— Ты знаешь Аваряна?

— Вы имеете в виду ювелира из пассажа?

— Да… именно его. В ночь с воскресенья на понедельник, то есть прошлой ночью, около двух часов в магазине произошла кража со взломом. С витрин на первом этаже ничего не взяли. Опустошен только сейф на втором этаже. И все.

— Сейф Аваряна?! — недоверчиво переспросил Ион Роман. — Невозможно! Аварян хвастался на каждом углу, что если бы он его бросил даже на пустыре на целую неделю, то потом нашел бы невредимым. Никто бы с ним не справился. Ни фомкой, ни динамитом, ни противотанковой пушкой, смеялся он. Как же его сработали?

— Без динамита, без фомки, без противотанковых орудий, — ответил Тудор. — Сейф обнаружен пустым, с отпертой и распахнутой дверцей.

— Если это не имитация кражи со взломом… — с некоторой неуверенностью в голосе предположил Ион Роман.

— Окончательных и абсолютных заверений на этот счет дать нельзя. Взлом, однако, катастрофически подействовал на Аваряна, что является пока единственным достоверным фактом. У него сердечный приступ, и утром он был доставлен в больницу в бессознательном состоянии. Это — официально засвидетельствовано. При известии о краже симптомы сердечного приступа проявились моментально. При этом присутствовали три человека, а медицинское заключение не вызывает ни тени сомнения… Можно ли говорить об имитации кражи?

Ион Роман поискал глазами во мраке взгляд Тудора, потухший, словно в полусне.

— Если это настоящая кража со взломом, — сказал сыщик, — тогда единственный человек на всей планете, способный на такой подвиг, — это Нико Никола. Другой бы и на пушечный выстрел не осмелился бы подойти к сейфу Аваряна.

— Даже Флорика Флореску? — осмелился подать голос капитан Винтила.

— Даже он! — категорически отрубил Ион Роман. — Ни он, ни Блютер, ни Сэзер, ни Тругборд. Это все равно, что сравнивать боксера-тяжеловеса с бойцом в весе мухи.

— Так считают и эксперты, — сказал Тудор. — То есть все остальные эксперты. Единственно, они отрицают и причастность Нико Николы. Считают его просто легендой.

Ион Роман поднялся из кресла и, стремясь придать своему голосу как можно более убедительный тон, проговорил:

— Нико Никола — не легенда! Его кражи со взломом действительно кажутся из области легенд — без шума, без следов, без насилия. За всю свою карьеру он совершил не более десяти ограблений. Однако точных сведений привести вам не могу. Достоверно известно, однако, что первые три были результатами пари, заключенных среди знаменитых коллекционеров. Вероятно, что кому-то из них был известен его талант, если можно так выразиться. Этот человек спорил на баснословные суммы, что извлечет из сейфов своих друзей или соперников самые дорогие драгоценности. В свое время эти дела произвели в мире сенсацию. Но журнал, где публиковались репортажи, был заподозрен в выдумке и фальсификации. Со временем, однако, Нико Никола перестал проявлять альтруизм и за свои услуги более не удовлетворялся несколькими процентами, судя по всему, его тоже охватила страсть к собирательству. Он совершил несколько краж сам, всякий раз оставляя свою подпись, чем привел в ужас мир ювелиров и коллекционеров. А далее, может быть, уже появляется легенда. Говорят, что одна французская газета поместила предупреждение, подписанное Нико Николой, в котором указывались имена некоторых знаменитых коллекционеров и предметы, разумеется, самые редкие и ценные, которые их вскоре «покинут». Он использовал именно этот глагол: покидать, для того чтобы возвысить свои деяния. Но поскольку предупреждение появилось первого апреля, выбор даты до некоторой степени укрепил версию легенды и никто не принял его всерьез. Шутка, розыгрыш, решили все. Но пять дерзких ограблений: первое — в Аргентине, потом — во Франции, в Англии, в Соединенных Штатах и наконец в Индии — все за один год — заставили по-новому взглянуть на знаменитое предупреждение… С тех пор прошло десять лет, и до прошлой субботы никто более не слышал о Нико Николе…

Ион Роман сделал паузу, как бы прося согласия продолжать.

— Разумеется… — кивнул Тудор. — Нам всем следует знать эту историю с самого начала. Перед твоей поездкой на побережье ты был довольно немногословен, а я был слишком занят…

— Не знаю, какие подробности можно еще добавить, — смутился Ион Роман. — Постараюсь быть как можно более точным… Эта история началась в субботу после обеда, ближе к вечеру, в шесть часов четыре минуты. Дежурил Виктор Мариан. Зазвонил телефон, и он снял трубку. Приглушенный голос, вероятно, прикрыли рот платком, сообщил, отчетливо, по слогам: «Ни-ку Ни-ку-ла-е в Ма-ма-е», Виктор переспросил, и голос точь-в-точь повторил ту же фразу: «Ни-ку Ни-ку-ла-е в Ма-ма-е». После этого трубку повесили, Виктор просмотрел картотеку, но никакого Нику Никулае, как он записал это имя, не обнаружил…

— И конечно, был вынужден обратиться к тебе, — с улыбкой перебил его Тудор.

— Так точно. Я был на четвертом этаже, в спецотделе, изучал одно старое дело. Он разыскал меня и повторил полученное им сообщение. Наверняка никакого Нику Никулае в моем архиве нет. Но Виктор, вы его знаете, начал разматывать все по ниточке. Зачем звонил неизвестный? И зачем ему было менять голос? Почему он говорил по слогам? Я несколько раз прослушал сообщение, и мне пришла в голову мысль, что речь шла о Нико Николе. В этом случае сообщение действительно имело определенный смысл. Речь шла не о каком-то мелком жулике. Я не знаю ни одного сыщика в мире, который, услышав о Нико

Николе, не превратился бы в легавую…

После некоторого молчания послышался шепот Тудора:

— Далее если допустить, что данный персонаж существует реально, а не в легенде, не опровергается ли категорически его присутствие здесь его знаменитостью?.. Что могло понадобиться гению стальных сейфов в бухарестском ювелирном магазине?

Капитан Винтила ерзал в своем кресле. Наконец он осмелился поделиться своей мыслью:

— Позвольте… Может быть, до этого додумался какой-то местный гений. Привлекая внимание полиции к Мамае Никола мог спокойно действовать в Бухаресте.

— Мне тоже не дает покоя эта мысль, — признался Ион Роман. — Я дал провести себя за нос, как новичка, хотя…

— Еще остается вопрос о стиле ограбления, — помог ему Тудор.

— Если бы точно узнать, как все происходило… — с надеждой в голосе произнес Ион Роман.

— Больше, чем написано здесь, ничего не известно. Пока. Виктор Мариан продолжает расследование.

Ион Роман взял протянутую Тудором газету и начал читать обведенное красным карандашом сообщение из рубрики «В последний час»:

«…Сенсационное ограбление ювелирного магазина Аваряна… К нам только что поступило сообщение: в ночь с воскресенья на понедельник в два часа пополуночи совершено сенсационное ограбление в знаменитом ювелирном магазине Аваряна. Несколько неизвестных проникли в магазин, вскрыли сейф и выкрали драгоценности, по всей видимости, на огромную сумму. Взломщикам удалось безнаказанно скрыться, хотя они были застигнуты на месте преступления городовым, совершавшим обход. После предупредительного выстрела храбрый страж общественного порядка, несмотря на полученное ранение, сделал еще несколько выстрелов вслед грабителям. Когда материал готовился в набор, стало известно, что агенты сыскной полиции напали на очень серьезный след. В вечернем выпуске мы вернемся к этому делу, опубликуем подробности и сенсационные разоблачения…»

— Да… — произнес Ион Роман. — Не больно много, особенно, если учесть, что последние фразы — всего лишь дань рекламе… Вы ознакомились с рапортом дежурившего городового?.. Эти журналисты почти всегда преувеличивают.

— Рапорт довольно путаный, — ответил Ту дор. — Городовой услышал голоса; сигнал тревоги, поспешил в пассаж, но был кем-то сбит с ног. Затем он увидел, как некий субъект прыгнул из окна магазина. Сделав предупреждение, он выстрелил как раз, когда тот поворачивал за угол, на улицу. И на этом — все! Никаких следов грабителей. Темноватая история…

— Рапорт не кажется мне таким уж путаным, — решился возразить Ион Роман. — Все-таки в нем есть кое-какие подробности.

— Лишь на первый взгляд… — сказал Тудор. — Подробности кажутся важными потому, что они эффектны. Нападение, предупреждение, выстрелы… В рапорте, однако, отсутствует самое главное: сколько человек принимало участие в ограблении?.. Куда исчезла лестница, с помощью которой они влезли в окно второго этажа, потому что в магазин они проникли именно оттуда…. Когда было совершено ограбление?

— Когда было совершенно ограбление? — удивленным тоном повторил Ион Роман вопрос Тудора.

— Вот именно! — ответил тот. — Неизвестно, что сделал дежурный городовой, после того как поднял тревогу. Выходил он из пассажа или нет. Для того, например, чтобы поднять тревогу. А что, если он застал преступников в начале ограбления? Или в магазине оставался сообщник, пока вызванные на помощь городовые рыскали вокруг пассажа?.. У Виктора задача прояснить все эти детали… и другие, может быть, еще более сложные.

— Известно, что именно украли? — спросил после минутного колебания капитан Винтила.

— Это тоже неясно, — ответил Тудор, — Пока от Аваряна нельзя ничего добиться, а оба продавца-ювелира из магазина не знают или делают вид, что ничего не знают о содержимом сейфа.

— А если он был пуст? — рискнул задать еще один вопрос капитан.

— Маловероятно… — в присущем, ему категоричном стиле отверг эту гипотезу Тудор. — Приступ у Аваряна и само наличие подобного сейфа не позволяют принять твое предположение. Что-то там должно было быть.

— Каким бы ни было содержимое сейфа, — размышлял вслух Ион Роман, — Аварян, насколько я его знаю, не мог не заключить страхового договора.

— Я тоже подумал об этом, — сказал Тудор. — И идя по этому пути, столкнулся с другой загадкой. Договор является тайным. Застрахована определенная ценность, обозначенная как X, на определенную сумму, обозначенную как Z. Оба элемента в договоре не раскрываются. X и Z, и все. Стоимость страховки, а, значит, и застрахованной вещи, должна быть огромной, поскольку взносы, своевременно выплачиваемые Аваряном, намного превосходят размеры того, что предусматривается другими аналогичными сделками. Например, соперник Аваряна, застраховавший весь свой запас драгоценностей в том же страховом обществе, выплачивает в качестве годового взноса сумму, в восемь раз меньшую, чем Аварян. Договор заключен конфиденциально между Аваряном и особым уполномоченным Административного совета общества…

— В таком случае вам известно название общества… — чуть ехидно сказал Ион Роман.

— Общество именуется «Универсал», а особого уполномоченного зовут Жильберт Паскал. Эн является одним из вице-президентов и основных акционеров.

— И несколько дней как живет в этой гостинице вместе со своей дочкой, — добавил Ион Роман.

— Это еще одна из причин, приведших меня сюда, — признался Тудор. — Прежде, чем его беспокоить, попросил бы вас ввести и меня в суть местных событий.

Ион Роман уже почти забыл о несчастном случае и вопросах, терзавших его всего каких-то толчаса назад. Он вновь ощутил, что находится, в салоне гостиницы, подавленный мраком и обступаемый неясными, утомительными вопросами.

— Несчастный случай, — начал он. — Около двух часов назад прямо на наших глазах утонул парень из здешней компании, некий Раду Стоян, 25 лет, первоклассный пловец. Утонул у нас на виду, в спокойном море, примерно в двадцати метрах от пустой яхты. Я наблюдал, всю сцену в бинокль и, может быть, поэтому нахожусь под особым впечатлением от случившегося. Мне до сих пор еще не приходилось видеть на лице человека такую печать ужаса, как у него в тот момент, когда он звал на помощь»… После этого он ушел под воду, потом еще раз появился на поверхности, и все…

— И никто не бросился ему на помощь? — спросил Тудор, словно заразившись состраданием Иона Романа. — Разве не было других пловцов?

— Были. На берегу, как раз возле меня, находился его друг. Но пока он доплыл, пока нашел его — а море между тем разбушевалось, — прошло почти четверть часа. На берег его вытащили уже без признаков жизни.

Несколько секунд Тудор молчал, обдумывая услышанное, а затем тихо, как бы про себя произнес:

— Быть может, смерть наступила не в результате погружения под воду, а из-за сердечного приступа… Как ты думаешь, будет нам какая-нибудь польза, если мы узнаем действительную причину смерти?

Вопрос звучал не праздно. Ион Роман слишком хорошо знал Тудора, чтобы понять или, лучше сказать, почувствовать, что этот вроде бы случайно оброненный вопрос означал требование выложить все, о чем думали сотрудники в связи с этим несчастным случаем, включая самые нелепые гипотезы и малейшие сомнения, если таковые имелись. И все равно сыщик колебался. Боялся, что его состояние и его навязчивые мысли вызваны излишним сентиментализмом, от которого он никак не мог избавиться, сколько бы ни призывал на помощь логику.

— Как я себе представляю, несчастный случай кажется тебе сомнительным, по меньшей мере, странным, — ободрил его Тудор.

— Верно… — наконец решился Ион Роман. — Странный этот несчастный случай. В нескольких метрах от стоящей на якоре яхте, в спокойном море, думаю, что даже начинающий, который вовсе не умеет плавать, при всем желании не сможет утонуть. А потом эта гримаса ужаса на лице и вопль, будто зарезанного животного… Вам не кажется, что?..

— Сердечный приступ??? — Тудор заставлял сыщика раскрывать свои мысли до конца.

— Совершенно справедливо… — согласился Ион Роман. — Есть кое-что еще… На ногах у него в самом низу, у лодыжек, видны синяки кольцеобразной формы. С полной уверенностью сказать не могу. Стемнело раньше, чем обычно, а кроме того, я был… не в себе.

— Ты где-нибудь говорил об этих следах?

— Нет… Никому ничего. Даже судебно-медицинскому эксперту, специально чтобы никак не повлиять на него. Но просил сделать полное исследование трупа и дать точное заключение.

— Кто-нибудь еще заметил эти следы?

— Не знаю… Разве что журналист Владимир Энеску. Он разглядывал несколько раз лодыжки трупа. Даже наклонялся. Но и это могло просто показаться…

— М-да… — сказал Тудор, думая уже о другом. — Лучше дождемся заключения судмедэксперта. Пока нет достоверных данных, не будем воображать, что перед нами особо трудный случай. Не будем, хотя бы ради часа спокойной жизни, если это можно назвать спокойной жизнью, превращать несчастный случай в убийство лишь на основании предчувствий и смутных наблюдений… В конце концов надо забыть, что мы здесь на задании. Твой итальянец, насколько я понимаю, при несчастном случае не присутствовал. Его ты оставил в порту. Но, мелеет быть, не помешало бы проверить, отбыл ли он, и сделать это как можно быстрее.

Тудор вперил взгляд в капитана Винтилу, который сразу же вскочил на ноги, и продолжал осипшим голосом:

— Если он не отбыл, что весьма вероятно, ему надо устроить дополнительный досмотр. Полный и доскональный. И не только ему. Всем пассажирам, отбывающим вместе с ним. Здесь необходимые полномочия, а вот, пожалуйста, ключ от машины…

Капитан Винтила, застыв в безукоризненной стойке «смирно», принял пакет и невзрачный ключик, будто ему вручали правительственную награду. Через несколько секунд раздался шум рванувшейся с места машины.

21.30

— Мне его рекомендовали как толкового парня, — сказал Тудор, когда за капитаном Винтилой закрылась дверь… Так вот. Нам нужны кое-какие меры подстраховки. Мы не знаем, что находилось в сейфе Аваряна, не знаем,что представляет собой некий X — назовем так этот предмет необыкновенной, вне всякого сомнения, ценности. И поскольку первая нить тянется в порт, первые наши меры следует предпринимать там…

— Простой досмотр? — удивился Ион Роман.

— Не более. В рамках общего досмотра всех пассажиров. Мы не можем задерживать человека, тем более иностранца, не предъявив ему обоснованного обвинения. Где мог быть этот Винченцо Петрини сегодня в два часа ночи?

— Хотите, чтобы я прямо сейчас вам сказал? — вспылил Ион Роман. — Понятия не имею…

Тудор снова откинулся в полумрак кресла, на этот раз чтобы скрыть улыбку.

— Да, прямо сейчас… хотя это чисто формальный вопрос. Если бы этот господин Петрини не был здесь и если бы в полночь ты не держал его, так сказать, в собственных руках, ты бы давно сгонял в порт… после того как прочел сообщение об ограблении. Считаешь, надо исключить господина Винченцо Петрини из списка подозреваемых.

— К сожалению, да… — с некоторой грустью признал Ион Роман. — Хотя это человек весьма странный, и кое-что в нем вызывает подозрения. Археолог, коллекционер, не профан по части драгоценностей, как он дал понять, любитель изящного, что еще… Прототип подозреваемого.

— Даже если выставляет напоказ эти свои качества?

— Да, тогда это не очень вяжется, — признал Ион Роман. — И не уловка ли это… В любом случае с семи часов вечера до времени ограбления в Бухаресте мы были вместе… Или я в метре позади него, или он в метре позади меня. Если только он не нашел себе сообщников в Бухаресте…

— А кто же вскрыл сейф, если, по-твоему, это мог сделать только Нико Никола? Или еще один такой мастак объявился на земле?

В голосе Тудора прозвучал заметный оттенок иронии, но Ион Роман его не уловил.

— Нет! Второго такого нет на свете, это я вам говорю как специалист в области подобных краж. Категорически заявляю, нет! Я знаю сейф Аваряна. Это в своем роде единственный в стране, а с учетом секретного шифра, и в мире. Никто другой не вскрыл бы его. Раз господин Винченцо Петрини не одно и то же лицо, что и Нико Никола… то существует еще один подозреваемый, вторая ниточка. Другой итальянец, господин профессор Мони Марино. Его с нами в театре не было, и, следовательно, он не возвращался вместе со всеми за полночь. К счастью, он пока еще в гостинице…

— Допустимо ли так легко перескакивать с одного на другого?

— В случае с Нико Николой можно представить себе все, что угодно, — ответил Ион Роман. — С Винченцо Петрини можно перескочить прямо на вас. Надеюсь, вы понимаете, это преувеличение. Наряду с гениальностью, способностью не оставлять следов и обходиться без насилия Нико Никола обладает еще одной способностью, во всяком случае, по легенде: никто его не видел в собственном обличье, нигде, даже в Скотланд-Ярде, нет его фотографии. Он всегда действует под какой-нибудь маской. Даже возраст его неизвестен. Может быть, и национальная принадлежность вымышленная. Кто знает, где он живет, под чьим именем и под какой профессией скрывается? Лишь одно можно сказать наверняка — это не нищий.

По одной примете его не выловишь, — улыбнулся Тудор. — В этом мире хватает небедных людей… Да… История страшноватая, не столько из-за кражи со взломом, которая, пока не будет доказано обратного, может все-таки оказаться инсценировкой или делом рук какого-нибудь местного гения, сколько из-за этого таинственного сообщения. Кто и зачем произнес имя Нико Николы за двадцать четыре часа до необычного по всем признакам ограбления?

— Ответ находится где-то в Бухаресте. А мы рассиживаемся здесь… — сказал Ион Роман. Однако эта его мысль угасла еще до того, как он успел ее полностью выразить словами. Вспомнив ужас на морском берегу, он покрылся крупными каплями холодного пота.

— Понятно… — кивнул Тудор, заметив перемену на лице сыщика. — Наверное, не мешало бы нам на этот случай принять некоторые меры предосторожности…

— Не знаю, что можно сделать… Стоит мне вспомнить несчастный случай — все, начинают терзать вопросы. Куда исчез Дан Ионеску, приятель Раду Стояна? В четверть шестого вечера он уехал в город на такси с сицилийцем, уехал неожиданно, иначе бы заранее обеспечил себя транспортом. С тех пор он не подавал признаков жизни уже более пяти часов.

— А почему тебя так беспокоит его отсутствие? — спросил Тудор. — Его что, ночью не было?

— Нет, не в этом дело. Вечером до полуночи он был героем импровизированной пьесы. Тысяча человек видели его рядом с возлюбленной — безымянного парня возле безымянной девушки. Не думаю, что эта история вам интересна. Не все ребята ночью были на месте. Если только они, выехав отсюда после половины второго, чудом не прибыли в Бухарест уже в два часа. Но такое возможно совершить лишь во сне. Случилось нечто иное. У Дана Ионеску есть, вернее, был костюм для подводной охоты. Костюм исчез. Вероятно, вчера его кто-то взял, как он думает. Было много народу, экскурсантов, шатавшихся по гостинице и пансионату, где живет Дан Ионеску. Или костюм у него увел один из этих гостей, или кто-то над ним подшутил… Однако, после того, что случилось с Раду Стояном, исчезновение костюма… Нет! Мне не хотелось бы ничего преждевременно подозревать… Но не могу отделаться и от другого вопроса: почему Раду Стоян не поплыл в открытое море вместе с остальными? Почему задержался у «Белой чайки», где нашел свою смерть? Почему именно там?.. Как видите, нелегкие вопросы, а есть еще и другие, а еще и эта погода, от которой ноют кости и ощущение, что мы находимся в пустыне… Без света, без телефона, без…

Тудор попытался его успокоить:

— Не стоит волноваться. Я совершенно уверен, что когда появятся иные заключения или мнения о причине смерти, найдется средство нас проинформировать скорейшим образом.

— А нельзя ли принять во внимание в случае с Раду Стояном и гипотезу самоубийства? — неожиданно спросил Ион Роман. — Парень, похоже, чем-то маялся…

— Мне это представляется невозможным. Любое самоубийство практически осуществляется в долю секунды. В одно мгновение можно нажать на спусковой крючок, проглотить таблетку, броситься с пятого этажа, спрыгнуть со стула… Если бы сам по себе акт самоубийства по времени длился больше, на свете было бы мало самоубийц. Вопреки здравому смыслу пловец может попытаться покончить с собой в воде, стараясь утонуть. Но если при этом ему не будут благоприятствовать определенные условия — удаленность от берега, одиночество, буря — или если он не привяжет себе бог знает какие грузы к ногам, его жест станет просто попыткой самоубийства. Или он сам выйдет на берег, или его другие вытащат…

— Примерно то же самое подумал и я, хотя и не умею плавать, — с трудом вымолвил Ион Роман. — Не лучше ли вам перекинуться парой слов с журналистом Владимиром Энеску, он тоже был свидетелем несчастного случая, он один из первых жильцов гостиницы, к тому же проявляет большой интерес ко всему, что вокруг происходит.

Немного поколебавшись, Тудор произнес:

— Отнесем эту беседу к мерам подстраховки, чтобы не казалось, что мы форсируем события. И хорошо бы, также для подстраховки, познакомиться с адвокатом Жильбертом Паскалем, вице-президентом страхового общества «Универсал».

21.45

Ион Роман, вернувшись к столу посередине гостиной, выглядел еще более уставшим, чем ранее…

— Владимира Энеску в комнате я не нашел… может, он и спит, но поверить в это трудно. Я несколько раз стучал в дверь, никто не ответил… Ох уж мне эта авантюра — сновать во мраке по коридорам гостиницы. Все время спотыкаешься, ждешь, что стукнешься обо что-нибудь…

— Или тебя кто-то стукнет, — закончил его мысль Тудор.

— Вот именно… — подтвердил сыщик. — Господин Жильберт Паскал дал мне ответ, причем весьма быстро. Я попросил его удостоить нас своим вниманием на несколько минут. Даже в темноте я заметил, как он пожелтел…

В этот момент на лестнице послышались шаги. В луче света появился адвокат. Он двигался с осторожностью, вытянув вперед правую руку.

Прежде чем ступить, шарил рукой, пробовал ногой в определенном участке пространства, чтобы обнаружить возможные препятствия. Мрак его явно угнетал. Ион Роман холодным официально-вежливым тоном представил Тудора, который, в свою очередь, предложил ему кресло напротив Иона Романа. Адвокат ничего не спрашивал и не требовал никаких объяснений. Он послушно занял место в предложенном кресле и ждал. Ион Роман попытался взглядом дать понять Тудору, что, если гостя ни о чем не спрашивать, он в состоянии молчать до утра. Такое же впечатление сложилось и у Тудора. Тон, которым адвокат произнес несколько приличествующих моменту слов, отсутствующий вид, неуверенные движения рук — все свидетельствовало о том, что этот человек переживает страх. Любое сказанное слово, даже смертный приговор, было бы для него облегчением.

— Мы бы попросили вас помочь нам некоторыми сведениями, — начал Тудор. — Но прежде просим простить, что побеспокоили вас в неурочное время.

— Пожалуйста, пожалуйста… — поспешил проявить любезность и понимание адвокат. — Могу быть в вашем распоряжении даже и четверть часа, если это необходимо…

Тудор не придал никакого значения метаморфозе, вдруг произошедшей с адвокатом, этой щедрой и неожиданной четверти часа, от которой у Иона Романа, глаза полезли на лоб. Без всякого вступления он прямо спросил:

— Вы состоите в деловых отношениях с Игорем Аваряном?

Теперь выражение изумления переместилось с лица Иона Романа на физиономию адвоката, делая его еще больше похожим на состарившегося ребенка.

— И-и-и-игорем А-а-аваряном? — забормотал он. — Ю-ювелиром!.. Конечно. Мы заключили с ним несколько страховых договоров.

— Несколько? — переспросил Тудор,

— Да, несколько… Так пожелал клиент — несколько договоров на различную стоимость страховки.

— Среди этих договоров, — продолжал Тудор, — есть один особый, предусматривающий необычную сумму страховки, да?

— Вот именно… — без всякого колебания ответил адвокат.

— Могли бы вы сообщить нам некоторые подробности, касающиеся условий и содержания этого особого договора?

Адвокат Жильберт Паскал скрестил руки на груди и, словно сожалея, произнес:

— Как ни грустно, это невозможно. Совершенно невозможно! Только с согласия Административного совета… но в первую очередь с согласия клиента.

— Даже в исключительных случаях? — настойчиво спросил Тудор.

— Только в исключительных случаях! — невозмутимо и самоуверенно ответил адвокат. — Обычно подобные договоры конфиденциальны и абсолютно не подлежат огласке. По своим социальным аспектам они относятся к категории договоров с высокой степенью риска. Однако будьте уверены, это никак не противоречит писаным и неписаным законам. Нечто вроде пари, заключаемого двумя сторонами, тайного пари. Лишь громадные суммы, о которых в них идет речь, вынуждают ту или иную сторону заверять их юридически, Бывают случаи, когда подобные договоры заключаются только устно…

— Не будет ли с вашей стороны некорректным поступком или виной перед Административным советом ответить на единственный вопрос: какая из сторон этого особого договора потребовала его заверить?

И на этот раз адвокат Жильберт Паскал ответил без колебаний:

— Общество «Универсал». Оно настояло на юридическом заверении…

— То есть… — Тудор покачал головой и сделал небольшую паузу, — при самом поверхностном анализе общество является главным, даже единственным юридическим лицом, заинтересованным в устном контракте. Мне кажется немного странным.

— Вы просили меня ответить на единственный вопрос, — напомнил адвокат.

Тудор несколько мгновений изучал его внимательным взглядом.

— Да… — наконец вымолвил он. — Единственным объяснением может быть то, что некоторые детали биографии Аваряна вынудили вас настаивать на юридическом заверении. Но и в этом случае появляется загадка… если вы только не думали о возможном оправдании не перед Аваряном, а перед третьей, неизвестной и весьма грозной стороной…

Адвокат Жильберт Лаская в замешательстве слушал предположения Тудора. Однако все-таки умудрился вполголоса вставить:

— Не имею возможности сказать вам ничего, кроме того, что я крайне изумлен…

Тудор резко перешел в наступление:

— Не знаю, добрую ли я весть вам сообщу. Однако будьте уверены, что это правда, и я официально уполномочен сообщить ее вам.

Он намеренно выждал паузу и, казалось, загипнотизировал адвоката, так как тот перестал даже дышать.

— Да… — наконец нарушил молчание Тудор. — В магазине Аваряна произошла кража со взломом…

Он снова выждал паузу. Жильберт Паскал на глазах приходил в себя. Он обладал великой силой, талантом или инстинктом менять свое обличие. Он облегченно вздохнул и далее сделал попытку улыбнуться.

Ион Роман, который уже ничего не мог понять в этом единоборстве, раскрыл блокнот и стал делать вид, что ведет какие-то записи, что, однако, не произвело на адвоката никакого впечатления.

— Да… — вновь прервал молчание Тудор. — С витрин ничего не исчезло, их даже не открывали. Сейф же, находящийся на втором этаже, обчищен.

Улыбка на лице адвоката стала комичной. Лицом он теперь напоминал умственно отсталого мальчика, который на вопрос «Который час?», хихикая, отвечает: «Ага, не обманешь…»

— Невозможно, — подобрал он другое выражение. — Но невозможно, и чтобы это было шуткой. Правда?

— Стоимость страховки была действительно столь велика? — попытался вырвать у него ответ Тудор в момент, показавшийся самым подходящим.

— Не имею возможности ответить… Но хотел бы кое о чем спросить. Вы действительно доктор права Александру Тудор? Это не мистификация?..

Речь адвоката стала невнятной. Он даже не смотрел на Тудора и не ждал от него никакого ответа.

— Если это действительно вы, значит — все правда. Простите меня, пожалуйста. Не имею возможности вам ответить. И думаю, что с этого момента это было бы и бесполезно..Пожалуйста, позвольте мне покинуть вас до истечения четверти часа…

И не ожидая ответа, адвокат, медленно поклонившись, ушел.

На обратном пути он двигался, как и раньше, осторожно, на ощупь, но, казалось, быстрее.

— Поначалу я подумал, что он — тряпка, — сказал Ион Роман, когда в гостиной смолк звук удалявшихся шагов. — И как раз тогда, когда ему приставили нож к горлу, он из размазни превратился в скалу…

— Да… — произнес Тудор, ни к кому не обращаясь. — Что-то с ним произошло. Мне тоже показалось, что он вначале себя не помнил, как осужденный под виселицей, но дурная весть его отрезвила, как жестокий удар порой приводит в чувство «поплывшего» боксера. Однако причины его беспокойства кроются в иной области… потому что в том, что касается дел, это совершенно замечательная личность.

Ион Роман не понял, в каком смысле это было сказано — в положительном или отрицательном.

22.00

Капитан Винтила прибыл в порт в тот самый момент, когда объявили, что пароход на Стамбул непременно и бесповоротно отойдет через полчаса. В порту была собственная электростанция, но и здесь лампы излучали неверный, болезненный свет. На полную мощность работал лишь один агрегат станции, два других держали в резерве.

Поставив начальника таможни в известность о чрезвычайной ситуации и получив от него заверения, что будет произведен новый таможенный досмотр, исключающий всякую ошибку, капитан Винтила отправился на поиски Винченцо Петрини. Он легко его обнаружил среди пассажиров, торчавших в баре, по похожему на редингот пиджаку и брюкам гольф. Он сразу же подошел, и отрекомендовался, сообщив свое звание и характер выполняемой задачи:

— Капитан Винтила. У меня несколько деликатная задача, поэтому приношу извинения… Чрезвычайная ситуация, продиктованная обстоятельствами, выявившимися в последний момент, заставляет нас провести дополнительный досмотр багажа каждого пассажира…

Винченцо Петрини с большим трудом удержался от энергичного протеста. Его лицо помрачнело, а в глазах зажглись злые огоньки.

— А почему, скажите на милость, вы обращаетесь именно ко мне? — пронзительным голосом спросил он. — Почему не объявите в мегафон?

Капитан Винтила почувствовал, что сказал что-то не то. Оправдываясь, он стал говорить первое, что пришло ему в голову:

— Это общий досмотр, ему должны подвергнуться все пассажиры без исключения… Я подошел к вам, чтобы вы не скучали, пока до вас дойдет очередь…

— Ничего подобного, я не согласен! — твердо произнес сицилиец. — Другими словами, я под конвоем. На каком основании?

— Вы меня не так поняли… — улыбнулся капитан Винтила. — Я знаю, что вы жили в гостинице «Люкс», и лишь хотел сообщить вам новость, по правде говоря, печальную, но о которой все же можно поговорить. Может, даже с пользой для меня…

— В гостинице что-то случилось? — недоверчиво спросил Винченцо Петрини. — Или просто предлог…

Мужской голос начал вещать в мегафон: «Просим пассажиров на Константинополь повторно пройти таможенный досмотр со всем багажом. Пароход отходит через полчаса. Досмотр совершенно обязателен».

— В гостинице что-то случилось? — повторил свой вопрос Винченцо Петрини, но уже иным тоном, словно сделанное в мегафон объявление его успокоило. — Что-то плохое?

— Трагическое… — сказал капитан Винтила. — Один из молодых людей, некий Раду Стоян, утонул. Мне кажется, вы его знали…

Но он запнулся, так как лицо сицилийца мгновенно побледнело, будто вся кровь отхлынула от щек.

— Не может быть! — с болью и дрожью в голосе прошептал он. — Не может быть! Он был хороший пловец. Может, все это предлог для ваших штучек?

— К сожалению, нет! — с ноткой суровости в голосе ответил капитан Винтила. — Он утонул в начале восьмого, совсем рядом с яхтой.

С искаженным болью лицом итальянец бессильно опустился в кресло. Трясущимися руками он открыл дорожный саквояж и достал бутылку коньяка «Наполеон». Затем сделал знак одному из кельнеров, бесполезный знак, потому что человек в смокинге уже приближался к столу с двумя хрустальными рюмками, похожими на перевернутые колокольчики.

«Наполеон», — проговорил капитан, выкатив глаза из орбит. — Я уже лет семь его не видел.

— Коньяк «Наполеон», — медленно повторил сицилиец. — Мы познакомились за бутылкой коньяка «Наполеон». С ним и с остальными ребятами. В погребе ресторана было пять бутылок. Это — последняя. Остальные мы распили вместе.

Медленными движениями он отвинтил тяжелую металлическую пробку, вытянул вторую, затем уверенно и элегантно разлил коньяк в рюмки. Водрузил пробки на место и оставил бутылку на столе. Похоже, исполнялся некий ритуал. Он поднял рюмку, посмотрел сквозь нее на свет, ставший между тем более ярким, дал стечь нескольким каплям, а затем прошептал сдавленным голосом:

— Sttibi terra levis[17].

Капитан Винтила машинально повторил его слова по-румынски:

— Пусть земля тебе будет пухом.

Он поднес рюмку к губам, и рот его наполнился почти забытым терпким ароматом. Лицо сицилийца, потемневшее от скорби, полные бессильного страдания глаза помешали словам восхищения сорваться с языка капитана. Не ломал же итальянец комедию. На глазах у него были слезы, которые он был не в силах сдержать.

Вновь раздался мужской голос, усиленный мегафоном. В баре уже никого не было, кроме двух любителей коньяка «Наполеон». Дон Петрини вздрогнул и вроде, бы понял, что объявление имеет к нему отношение.

— Ужас, господи, боже ты мой! — прошептал он. — Ужас!.. У меня будет просьба. Передайте ребятам из пансионата эту бутылку коньяка, Дану или Паулю. И попросите их выпить за Раду…

Больше он не сумел ничего сказать. Даже слов прощания. Глаза снова наполнились слезами, вены на шее вздулись и, казалось, вот-вот лопнут. Он взял саквояж, чемодан, портманто и, пошатываясь, медленно двинулся к выходу. Даже коньяк свой не допил, о чем известно было только кельнеру, караулившему его рюмку. Свой же коньяк капитан Винтила выпил до последней капли, но все равно не смог избавиться от горького, металлического привкуса, который вдруг появился во рту.

22.15

Из «разведки» Ион Роман вернулся ни с чем.

— Никаких изменений, — сказал он. — Все те же бледные блики света на окнах и те же тени. Дан Ионеску все еще не вернулся, а Пауль Соран все так же лежит ничком на кровати, а возле него сидит хозяйка дома, охраняет его как тигрица. А вот, должно быть, машина судебно-медицинского эксперта.

В окне блеснули фары и послышался шум заглушаемого мотора. Но вошел не эксперт, а один из санитаров, сопровождавших тело.

— Я, собственно говоря, вместо телефона, — стал объяснять санитар. — Господин доктор очень занят с трупом и послал меня сюда с устным докладом. Говорит, что ему еще много придется повозиться, пока можно будет что-то с уверенностью сказать. С этим он меня и прислал. Пока еще нельзя определить, отчего погиб этот парень. Есть сложности, и он просит вас подождать. Говорит, что сложности большие и. может быть, понадобятся вскрытие. Он очень нервничал, наш доктор. Сказал, что вам не помешало бы находиться в состоянии повышенной готовности, что так было бы лучше, даже если бы ему пришлось потом извиняться за это перед вами… Так, подождите, все ли я сказал?.. Значит, ему еще надо повозиться, ничего нельзя с уверенностью определить… еще неизвестна причина… большие сложности… состояние готовности… он не побоится извиниться… Он сказал, повторить все это, а затем сразу же возвращаться. Тогда будьте здоровы!..

И санитар немедленно исчез. Ион Роман, казалось только этого и ждал.

— Видели?.. — живо проговорил он. — Я с самого начала подумал, что там, у яхты, случилось нечто, а не просто несчастный случай…

— Там могло быть все, что угодно, — попытался его успокоить Тудор. — Сердечные приступы, особенно, когда они происходят в открытом море, тоже относятся к разряду несчастных случаев. Это не значит, что мы должны игнорировать сигнал тревоги, посланный нам медицинским экспертом. В общем-то это единственная более или менее ясная вещь в докладе санитара…

— Не скажете, который сейчас, час, точно?

Вопрос Иона Романа был абсолютно неуместным и на первый взгляд бессмысленным, но не беспричинным, подумал Тудор. Что же он хотел этим сказать? Вероятно, появился кто-то посторонний… Повернув голову, он увидел тень, приближающуюся к столу. Ион Роман, занимавший более выгодную позицию, заметил ее раньше. Выйдя на свет, тень превратилась в серьезного и представительного мужчину, со следами благородного утомления на лице, хотя, с другой стороны, было видно, что это маска. И кашель, которым он объявил о своем прибытии, был неестественным.

— Разрешите… — сказал он с еле заметным поклоном. — Я — архитектор Андрей Дориан.

— Просим… — проговорил Ион Роман со скучающим видом. — Садитесь.

Вероятно, чтобы создать видимость человека, который проработал всю ночь, архитектор Дориан надел на себя весьма элегантный домашний халат вишневого цвета, совершенно не вязавшийся с безукоризненными брюками от вечернего костюма и легкими штиблетами, настолько узкими, что в них, кажется, не влез бы и ребенок. Такая гардеробная комбинация Дориана никак не походила на небрежную, рабочую форму одежды.

— Быть может, я доставлю вам некоторое беспокойство, — начал он, сопровождая свои слова неуверенными и невыразительными движениями, присущими растерянному человеку. — Я убежден, что здесь у вас иная задача, но ситуация, в которой я оказался, вынуждает меня обратиться к вам, как к представителям полиции.

Тудор разочарованно отвел взгляд. Изумленный Ион Роман уставился в глаза архитектору, пытаясь обнаружить в них отблеск насмешки. Но Дориан не сморгнул.

— Вам кто-то угрожал? — спросил наугад Ион Роман. — Или вас кто-то оскорбил?

— О, нет! — словно отводя саму мысль о чем-то подобном, архитектор сделал небрежный жест рукой. — По таким вопросам я бы не стал вас беспокоить. Не потому что вы сочли бы их за пустяки, а потому что я бы их сам урегулировал, разрешил со всей решительностью, на какую способен.

Тудор медленно сменил положение в кресле, и, не глядя на архитектора, спросил:

— Наверное, вы хотите подать жалобу…

— Совершенно верно, — заявил Дориан. — У меня, вероятно, сегодня, то есть уже вчера, исчезла очень ценная вещь: золотая табакерка, инкрустированная брильянтами, которая когда-то принадлежала одной настоящей княгине…

— Вы можете ее точно оценить?

Архитектор Дориан не ожидал подобного вопроса. Он стал пристально вглядываться в полумрак, в котором притаился Тудор, но не смог там ничего рассмотреть. Неуверенным тоном он ответил:

— Мне весьма затруднительно… речь идет не только об ее номинальной стоимости. Но, если вы настаиваете и если это действительно необходимо, я бы мог назвать определенную сумму…

— Вы хорошо посмотрели в комнате? — спросил доктор Тудор. — Поискали в других костюмах? В пижаме, в халате, под кроватью?

Подумав, что за вкрадчивым тоном Тудора таится до поры до времени скрываемая ирония, архитектор искренне рассердился и враждебно ответил:

— Я полагал, что обращаюсь к представителю органов власти, специально учрежденных для подобных ситуаций. Но если я перепутал, допустил досадную ошибку, то готов просить у вас прощения… Дело идет о пропаже ценной вещи…

— Вы не совершили никакой ошибки, — успокоил его доктор Тудор. — Раньше или позже мы все равно должны были бы познакомиться…

— Как это изволите понимать?

Тудор не обратил внимания на вопрос и спокойно продолжал наступать:

— Поскольку речь идет о пропаже, а не о потере, может быть, вы кого-нибудь подозреваете… Обслуга гостиницы…

— О нет, только не это! — прервал его архитектор. — Я ежегодно приезжаю в эту гостиницу, персонал не меняется, а у меня никогда ничего не пропадало. Я абсолютно доверяю служащим этой гостиницы, до последней горничной…

— Как угодно… Значит, обслугу мы исключаем.

— Видите ли… — прежде чем продолжить фразу, архитектор несколько раз сглотнул, — я не думаю о краже в подлинном смысле слова. Точно так же и о розыгрыше. Мне кажется, скорее здесь имело место… Быть может, кто-то из жильцов испытал искушение… был до такой степени зачарован…

— Кого вы конкретно имеете в виду?

— О, нет. Сам по себе факт, что табакерка вызвала чье-то восхищение, еще ничего не значит. Например, господин Энеску, у которого очень развитый, пожалуй, даже утонченный эстетический вкус… или господин Винченцо Петрини, знаменитый коллекционер…

— Когда вы обнаружили исчезновение табакерки? — неожиданно спросил Тудор.

— Когда я уходил на пляж, она еще была… Но, поскольку я не имею обыкновения курить после купания, а тут еще этот жуткий, нелепейший случай, я обнаружил ее пропажу всего несколько минут назад. У меня впечатление, что она исчезла на пляже…

— Да… — подумал вслух Тудор. — Господин Винченцо Петрини не в состоянии…

— Позвольте! Позвольте! — встрепенулся архитектор. — Я не желаю, чтобы вы подумали, будто я намекаю на господина Владимира Энеску. Господин Жильберт Паскал тоже восхищался табакеркой, но это ни малейшим образом не означает…

— Именно о нем я и подумал! — ответил Тудор. — С самого начала.

Архитектор Дориан помолчал в замешательстве, а затем произнес:

— Значит, вы можете вообразить, что…

— Нет… — перебил его Тудор. — Именно в силу своей ответственности я опасаюсь выносить необоснованные обвинения. Я подумал о другом: может, вы забыли табакерку в номере господина адвоката Паскала несколько минут назад.

Архитектор Дориан с надменным видом поднялся из кресла:

— Это инсинуация, и само по себе…

— Ну, что вы! — строгим голосом успокоил его Тудор. — Я лишь напомнил об обычном дружеском визите, который вы нанесли господину адвокату Паскалу.

— То есть?.. — снова попытался возмутиться архитектор Дориан. — А, понимаю. Вероятно, вам сообщил господин Энеску…

— Пока не имел чести с ним познакомиться, — улыбнулся Тудор, — в этом отношении можете быть спокойны. Вы сами нам сообщили. Включая то, что хотели бы скрыть.

Вместо того, чтобы с вызывающим видом покинуть холл, как ему хотелось в первый момент, и как того ждал Ион Роман, архитектор Дориан предпочел вновь усесться в кресло. Господин Тудор избавил его от неприятных догадок, прямо спросив:

— Вас очень беспокоит кража со взломом, совершенная этой ночью в столице?

— Ужасно! — ответил архитектор Дориан, решив больше ничего не изображать.

— Вы тоже член Административного совета общества «Универсал»?

— Более того! — подтвердил Дориан дрожащим голосом. — Я один из поручителей, подписавших договор. Если общество обанкротится, условия договора буду обязан выполнить я, что означало бы…

Архитектор смог вовремя сдержать себя.

— В таком случае, — продолжал настаивать Тудор, — вы имеете право или обязаны сообщить нам некоторые подробности договора.

— Это невозможно! — после секундного размышления отрубил архитектор. — Кроме того, даже я не знаю многих подробностей. Понимаю, это покажется странным, но это правда. В тексте договора некоторые детали не упоминались… Но я надеюсь, что кража со взломом всего лишь злая шутка…

— И все же возникает весьма странный вопрос, — сказал Тудор. — Поставив свою подпись, вы стали поручителем договора, который был чреват для вас риском, и, судя по всему, огромным. Банкротство, как вы сказали, на самом деле можно было бы обозначить еще более суровым словом — «крах»…

Явно волнуясь, архитектор снова поднялся из кресла, а Тудор продолжал свой вопрос:

— Совершенно непонятно, как человек может идти на риск банкротства или тем более краха, не выдвинув перед другой стороной определенные условия, которые бы такой риск оправдывали…

— Считайте, что это было пари, да так оно и было на самом деле! — сказал архитектор Дориан гоном, свидетельствующим о намерении завершить беседу.

— А я и не пытаюсь считать по-другому, — улыбнулся Тудор. — Однако любое пари является результатом двух противоположных мнений… а в данном случае одно из этих мнений остается загадкой…

— Я думаю, вы понимаете, — выговорил архитектор Дориан, вновь обретя спокойствие, — добровольный характер нашей беседы, равно как и ее серьезный характер. Даже если бы я был уверен, что, раскрой я условия договора, грабитель был бы схвачен, даже если бы и вы были этом уверены, никто не смог бы меня обязать говорить. Единственное мое обязательство — соблюдать то, что я подписал. И все.

— Понимаю… — был вынужден признать Тудор. — Но все-таки у нас есть оправдание — эту беседу начали не мы. Что же до вашей жалобы…

— Я ее снимаю! — решительно заявил архитектор. — Если совершенная в Бухаресте кража со взломом не злая шутка, то табакерка теперь — всего лишь песчинка в море. Следовало бы ее выкинуть в окно, чтобы на час пораньше узнать, стоит ли она чего-нибудь. И он ушел, не попрощавшись.

— Сразу пришел в себя, когда ему приставили нож к горлу. Явился мартышкой, а ушел гордый, как лев. Почему им так нравится слушать, как их отчитывают?

Сыщик ждал какого-нибудь ответа — согласия, несогласия — любого. Но Тудор молчал. Никакого ответа у него не было. Дело о краже в столице принимало громадные размеры и значительно усложнялось. Оставались и другие вопросы. В душе потихоньку поселилось слепое, гнетущее беспокойство.

22.35

От лампы рассеивался бледный свет и удушливый запах газа. Газ чувствовался и там, куда свет не достигал. Владимир Энеску искал укрытия от страхов, принесенных бурей, в своих записках. Он склонился над дневником и почти два с половиной часа исступленно исповедовался, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Пока ручка не выпала из рук и не возникло чувство, что его собственное тело становится чужим. В чем был, не раздеваясь, он бросился на кровать, как будто ожидал просветления, ответа, мысли. Он знал, почему больше не пишется. Властно надвинулись тяжелые воспоминания, вызывая слабость в коленях и озноб… В памяти воскресла картина распростертого на песке трупа, и он, будто наяву, увидел перед собой искаженное ужасом лицо, с которым его друг уходил в небытие, увидел его ноги, стройные, почти женские, с чуть заметными багрово-синими кольцевидными пятнами внизу у лодыжек.

Может быть, об этом следовало написать в газету?.. Он с трудом встал с кровати и пошел к двери. Показалось, что он слышал стук, когда работал, но тогда никого не хотелось видеть. Он осторожно, почти бесшумно открыл дверь, посмотрел по сторонам. По концам коридора висели тусклые лампы, которые лишь сгущали темноту и придавали ей еще большую загадочность. Ему показалось, что, двинься он по коридору, его тело натолкнется на невидимые препятствия. Мрак между двумя источниками света был непроницаем, а стоявшая тишина казалась тяжелой, грозовой. Он вернулся в комнату и подошел к окну, но выглядывать не стал. Смутно воспринимал: шум машин, приглушенные сигналы, отблеск фар, странные тени, походившие на дозорных. Он был уверен, что случилось что-то очень серьезное и желал оставаться в неведении как можно дольше, чтобы стать последним, кто узнает о происшедшем. Он привык, или, может быть, приучила профессия, откладывать открытие жестоких, горьких истин даже тогда, когда в их бесспорности легко было убедиться, откладывать до последнего, может быть, затем, чтобы не попасть в ловушку предвзятости. Иногда ему казалось, что между его воображением и логическим восприятием заключен договор, по которому последнее могло включаться в игру лишь тогда, когда воображение уставало.

«Идиоты! — говорил он сам себе. — Сиюминутные открытия. Но что же все-таки случилось, раз там такая суета?» Он снова почувствовал, как начинают дрожать колени, а липкий пот покрывает все тело. Стало жарко. Он со злостью сорвал с себя свитер. Рубаха вымокла до нитки, ее следовало сменить. Шкаф стоял у двери. С непонятным сожалением Владимир Энеску отошел от окна. Лампа начала коптить. Света она больше не давала, ее чадный огонек отбрасывал одни только тени, подобные сгусткам тьмы.

Дверь шкафа была заперта. Он не помнил, запирал он ее или нет, не помнил и где ключ. В карманах ключа не было, в замке дверцы тоже, может быть, он его оставил на столе или на какой-нибудь полке, куда-нибудь засунул или потерял на пляже. Надо было взламывать дверцу. Стараясь не слишком шуметь, он приставил левое плечо к одной створке, взялся правой рукой за другую и стал пытаться их раскрыть, постепенно наращивая силу. Дверцы поддались неожиданно и с большим шумом. Раздался металлический щелчок замка, а затем, словно эхо, послышался другой, странный звук. Не эхо… Тихо стучали в дверь номера. А за окном, казалось, собиралась новая буря. Под вспышки ослепительных молний все ближе и ближе раздавались оглушительные раскаты грома… Стук в дверь тоже становился все настойчивее и громче. Задергалась дверная ручка. Делать было нечего. Нужно реагировать. В два бесшумных прыжка журналист оказался у двери, схватил ручку и резко рванул дверь на себя. Перед ним стоял Ион Роман.

— А-а-а. Это вы… — успокоился Владимир Энеску и пригласил гостя войти. — Прошу простить. Этот мрак — сущее наваждение…

— Я к вам уже приходил, — с упреком сказал Ион Роман. — Час назад, но никто не ответил. Хотя вроде виднелся свет…

— Мне показалось, что я слышу стук в дверь, но я не в состоянии был встать с кровати. Ноги будто бы свинцом налились…

— Под впечатлением… несчастного случая?

Тон вопроса Иона Романа был странным, а выдержанная им пауза могла подразумевать своего рода официальное предупреждение. Владимир Энеску испугался, что не сдержит себя и взорвется.

— Было бы лучше, если бы вы остались счетоводом, — произнес он. — Думаю, вы понимаете, что я хочу сказать… Не знаю, что меня вынудило сказать вам об этом.

Ион Роман ничего на это не ответил. Ни словом, ни жестом, ни взглядом. По примеру Тудора он укрылся в полумраке.

— Коль скоро вы здесь… — продолжал журналист, наугад перелистывая толстую тетрадь в черной кожаной обложке. — И поскольку у меня больше нет сил марать бумагу… Иногда полезно просто выговориться… Не странно ли? Я исписал десятки страниц, часто за этим занятием меня заставал рассвет, но не хотелось выпускать перо из рук. Здесь собраны мои идиотские впечатления… Не идиотские, а банальные, ибо ничего значительного за неделю, которую я тут провел, не случилось. Ничего значительного, но при этом я исправно делал записи каждый вечер, словно творил молитву… И больше не в состоянии вывести даже восклицательного знака…

— Понимаю… — сказал Ион Роман. — Вы, как бы сказать, вели своего рода дневник. Это уже кое-что…

— Не что иное, как набор пошлостей. Странно — писал о всякой ерунде, а когда дошел до драмы, меня словно паралич разбил…

— Это эмоции, — попытался помочь Ион Роман. — Вы были друзьями, проводили вместе время… Все произошло внезапно, в один кошмарный момент.

— Мне подумалось то же самое — сцена кошмара, но главную роль в ней сыграл кто-то другой… Я видел, как Раду в бессилии заметался в нескольких метрах от яхты… Я бы доплыл к нему, но помешал водоворот Большого омута. Я еле выбрался на берег. А Пауль уже преодолел вал и приближался к лодке…

— Я видел Раду в бинокль, — сказал Ион Роман. — Помню его лицо: сплошной ужас, маска дикого ужаса…

Владимир Энеску больше не мог сдерживаться.

— Нет! Я не верю, что Раду утонул. Не могу в это поверить. Я обратил внимание на его ноги, когда Пауль вытащил его на берег. Именно поэтому я не могу написать ни строчки. На его лодыжках будто бы побывали железные кандалы. Видны следы. Раду не утонул. Его утопили. Кто-то утащил его на дно.

— Я тоже об этом подумал, — сказал Ион Роман, тронутый искренностью журналиста.

— Я видел, что вы рассматривали его лодыжки. И был уверен, что вы заметили эти кольцевидные следы…

— Да, — признал сыщик. — Я их заметил. Может быть, даже искал. Но мы не имеем права руководствоваться одними чувствами, впечатлениями или внешними признаками. Мы должны искать факты, которые бы содержали в себе ответы на некоторые холодные, ясные и безжалостные вопросы: кто? зачем?

— Я понимаю вас. Меня тоже преследуют эти вопросы. Но я не вижу никакого ответа…

— За прошедшую неделю ничего не случилось? — спросил Ион Роман. — Вы дольше всех живете в гостинице. Не обратили ли внимания на какие-нибудь факты или события, которые могли бы подсказать нам ответ? Как правило, человека не убивают в момент ярости или секундного затмения. Почти каждое убийство является следствием постепенного процесса, особенно в нашем случае, если, конечно, факт убийства подтвердится. Для того, чтобы утопить человека на глазах у свидетелей, требуется значительное хладнокровие, нужны подготовка и решительность, так как дело это весьма рискованное.

— Это — не результат минутной вспышки ярости…

— Вы могли бы здорово нам помочь. Попытайтесь вспомнить, не приключилось ли за последние дни с Раду Стояном чего-нибудь особенного, какой-нибудь конфликт, ссора…

Владимир Энеску бросил тетрадь на кровать:

— Не хочу даже думать об этом! Это значило бы искать преступника здесь, среди нас. Это слишком!.. Такое преступление не может быть совершено на почве заурядного конфликта или ссоры… Может быть, я непоследователен и нелогичен. Но я предпочел бы несчастный случай…

— И я бы предпочел несчастный случай, — сказал Ион Роман. — Но мы не можем руководствоваться предпочтениями. Парень погиб на наших глазах, и это нас кое к чему обязывает… Не только к бдению у тела усопшего…

— Не знаю… — вымученно произнес Владимир Энеску. — Не знаю. Раду действительно за последние дни сильно изменился. Казался беспокойным, неуверенным, испуганным, но причины для этого были, и вполне обычные… Извечные конфликты чувств…

— Кое-что я тоже заметил, слышал разные разговоры. Если бы вы могли припомнить детали…

Журналиста опять было охватило чувство протеста, он напрягся и покрылся испариной.

— Только не это! — ужаснулся он. — Это все равно что подсматривать в чужую постель и при этом еще фотографировать. Если бы я был хоть в чем-то уверен…

Ион Роман понял, что дальнейшие разговоры бесполезны. Лучше было оставить журналиста одного… с вопросами, возникшими в ходе беседы, с растущим беспокойством и коварной бессонницей. Уже у порога он обронил:

— Дай бог, чтобы нам не пришлось идти дальше этой сентиментальной беседы, чтобы мы оба заблуждались. Но я сильно опасаюсь, что очень скоро придется заглядывать не только в чужие постели, но и под них…

Владимир Энеску внезапно обрел ясность мысли. Слова Иона Романа подействовали на него, как ушат холодной воды. Как их надо было понимать? Как угрозу? Как предупреждение? Как сигнал тревоги? В руках он продолжал мять толстую тетрадь в черной обложке.

22.50

— Я убежден, что он мог бы нам помочь, — сказал Тудор, когда Ион Роман закончил свой отчет. — Все зависит от того, как он воспримет твои последние слова. Сигнал тревоги? Как предупреждение? Как угрозу?

— Ей-богу, — произнес сыщик, — хотелось вырвать тетрадь, и не знаю, совладаю ли я с этим желанием. У меня предчувствие, что из нее можно много выудить… А вот, должно быть, капитан Винтила…

Машина затормозила на полной скорости, а грохот захлопывающейся дверцы напомнил звук выстрела. Капитан по диагонали пересек холл, не заметив, что по пути опрокинул несколько табуреток. Он пытался сохранять спокойствие и тщательно подбирал слова:

— На обратном пути я заехал в морг, — произнес он. — То, что я там узнал — гораздо важнее того, что случилось в порту. Поэтому позвольте начать с конца… Судмедэксперт пришел к твердому убеждению, что смерть Раду Стояна была вызвана не попаданием воды в дыхательные пути, а сердечным приступом. Специальное исследование будет лишь простой формальностью. Термин «твердое убеждение» принадлежит эксперту. Следует отбросить версию самоубийства. Версия убийства не исключается. Однако пока еще нельзя окончательно поставить крест и на версии несчастного случая.

— Существует ли возможное объяснение этого несчастного случая? — спросил Тудор. — Или только гипотеза?

— По мнению судмедэксперта, есть только одно возможное объяснение, — ответил капитан Винтила.

— Похоже, что он зацепился ногами за какую-то уплывшую в море веревку, или за икорный канат, или за трос от бакена, — сказал Тудор.

— Точь-в-точь слова доктора, — не скрывая своего восхищения, поспешил подтвердить капитан.

— Яхта была слишком далеко от него, — вмешался Ион Роман, — чтобы предположить якорный канат. А бакена там и в помине не было. Остается только возможность уплывших веревки или троса. Но разве это можно доказать? Думаю, что невозможно…

— Да… — сказал Тудор. — Очень трудно обнаружить состав преступления при вероятности несчастного случая. Но, думаю, есть и другой путь, чтобы отвергнуть или подтвердить версию несчастного случая. Поэтому немного притормозим.

И он попросил капитана продолжить рапорт.

— Слушаюсь, — подчинился офицер. — В настоящий момент изучаются следы на лодыжках и общие результаты вскрытия. Очень скоро нам подошлют подробный, точный и окончательный отчет.

— Мог ли это быть несчастный случай? — громко спросил Ион Роман. — Только сейчас я понимаю, что мы балансируем на проволоке. Лично я именно так себя чувствую…

— Верю, — кивнул Тудор. — Тяжела попытка превратить несчастный случай в убийство. К счастью, однако, это чисто логическая проблема, и тяжесть ее во многом будет воображаемой, субъективной, а значит, несущественной. Отбросить эту версию никогда не поздно, это не принесет никому вреда. Отсутствие фактов сразу устранит как предпосылку, так и саму проблему. Но это не сравнить с гораздо более тяжелой попыткой превратить убийство в несчастный случай. Тут дело перемещается из субъективной и малозначащей области воображения в область осязаемой действительности — социальной этики… Граница между этими двумя областями достаточно ощутима. На основании имеющихся данных можно говорить не о выборе, а просто-напросто об исполнении долга!

Наступило молчание, прерванное стуком шагов. Кто-то спускался по лестнице. Это был журналист Владимир Энеску. Он направился прямо к столу в центре холла.

— Кажется, я вам помешал, — начал он. — Постараюсь быть предельно краток. Прийти к вам меня побудили две вещи. Во-первых, опасение, что версия несчастного случая, которую не доказать и не опровергнуть, может стать причиной какой-нибудь драмы. Но еще меня охватывает страх, даже ужас, при мысли о том, что преступление может быть сочтено несчастным случаем. Я никого не хочу оскорбить, но скажу, что из двух зол — несчастного случая и преступления — все внимание надо обратить на второе, большее.

— Вы никого не оскорбляете, — успокоил его Тудор. — Кроме того, таков и наш вывод. И мы признательны…

— Сказать по правде, — проговорил журналист, — мне казалось, что моя идея произведет эффект взрыва. Я ведь не подслушивал ваш разговор… Поэтому я ужасно рад…

Этот деликатный ответ на неловкую благодарность заставил Тудора вглядеться в журналиста повнимательней.

— И во-вторых, — продолжал Владимир Энеску, — выбрав эту идею, я должен смириться с тем, что из нее логически вытекает — с дознанием, но поверьте, я не в состоянии выдержать допрос, главным образом из страха, что буду неточен, рассеян, сентиментален и вообще буду себя вести по-дурацки. Прежде чем прийти к такому решению, я долго боролся с собой. И спешу сообщить вам о нем, пока не передумал. Может, через пару минут я уже буду об этом сожалеть. Вот, пожалуйста! Почерк разборчивый…

И он протянул Иону Роману черную тетрадь.

Сыщик моментально выхватил ее у него из рук.

— Вот за это действительно спасибо, — сказал он. — Мы понимаем, как трудно было решитъся.

— Честно говоря, я ждал подобной оценки, — улыбнулся Владимир Энеску. — Там много глупостей и всякой личной чуши. Не берите это в расчет. Наверное, атмосфера, в которой мы жили, всякие возникшие мелочи, отношения между нами и прочие пустяки могут вас заинтересовать. Не думаю, что это окажется очень полезными, но в любом случае я был бы вынужден наговорить вам кучу вещей, и в результате вышло бы то же самое… В конце концов…

Он не закончил свою мысль, а лишь смущенно пожал плечами.

— У нас будет возможность еще раз прочесть эти записки? — спросил Тудор.

— Не понимаю, — сказал журналист. — До завтрашнего утра вы сможете их. прочитать несколько раз. Или вы…

— Да… — кивнул Тудор. — Я предполагаю возможность прочитать их в другом виде, в напечатанном, например. Позволю себе добавить, что такая возможность, вероятно, и толкнула вас на сей шаг, но это отнюдь не означает, что наша признательность неискренна. Лучше раньше, чем позже…

— Да… — невольно признался Владимир Энеску. — Намерение опубликовать записки предопределило мое решение на несколько часов дать вам тетрадь. Вы нащупали нужную струну. Поэтому и звук получился чистый.

— Вы и в своих чувствах склоняетесь к версии убийства, или это чисто этический выбор? — неожиданно спросил Тудор.

— Думаю, что это — этический выбор, — ответил Владимир Энеску. — Руководствуясь чувствами, я склонялся бы к версии самоубийства, а никак не несчастного случая. Раду казался очень подавленным, даже отчаявшимся…

— Самоубийство в воде? — удивился капитан Винтила. — В данных условиях это просто невозможно.

— Не самоубийство в воде, — отпарировал журналист, — а экстравагантное самоубийство, для которого вода служит только декорацией. А что, если он принял яд на берегу? Я ничего не утверждаю, просто выдвигаю предположение, пришедшее мне только что в голову…

— Очень интересно… — задумчиво проговорил Тудор. — И как идея самоубийства… но и как идея убийства!

— Об этом я не подумал! — признал журналист. — Но, кажется, я оказался не столь краток, как обещал поначалу. Мне нужно сходить в пансионат. В комнате Пауля горит свет, а я — настоящий преступник. — Надо бы давно навестить его…

— Только если ты заслужил благосклонность тигрицы, — предупредил Ион Роман. — Она меня еле впустила. А если увидишь господина Дана Ионеску, пришли его сюда на несколько минут. Простая формальность…

— У меня тоже просьба, — сказал капитан Винтила. — Чтобы мне с дамой на воротах не встречаться. Господин Винченцо Петрини просил меня отнести ребятам из пансионата эту бутылку коньяка. На него очень подействовало известие о смерти Раду Стояна. Он словно постарел лет на десять и, честное слово, расплакался, как ребенок. Не в состоянии был даже вытереть слезы. Он достал из саквояжа эту бутылку, и мы вместе помянули Раду, вылив сначала несколько капель, чтобы земля ему была пухом. Я и не догадывался, что на свете есть такие чудесные напитки…

— А-а! — воскликнул Владимир Энеску. — Коньяк «Наполеон»! Сколько из-за него в первый вечер ребята настрадались! Дон Петрини заказал две бутылки, ребята, для формы, заявили, что заплатят хотя бы за одну… и сицилиец доставил им это удовольствие. Потом поливал цветы коньяком «Наполеон», grand fine champagn! [18] Так что эта бутылка — не подарок, а долг. Но я сильно опасаюсь, что она уже не доставит им радости.

23.10

— Что в зале ожидания порта? — спросил Тудор после ухода журналиста.

— Ничего особенного, — ответил капитан Винтила. — Начальник таможни заверил, что и сигареты пассажиров проверены, и каблуки на ботинках, и зонтики, и зубная паста. Тотальный досмотр, исключающий всякую ошибку, но и без всякого результата. По ходу вскрылась некоторая мелочёвка — наркотики, новые лекарства, тайная корреспонденция, валюта, но все — в незначительных количествах…

— Тайная корреспонденция?! — заинтересовался Ион Роман. — А у нашего сицилийца ничего такого не обнаружено?

— Нет. У него досмотр был самым простым из-за незначительного багажа. Только в саквояже, который он нес в руке, оказались несколько странные вещи — вырезки из старых газет на разных языках, множество мелких афиш, тоже пожелтевших и тоже для полиглотов. Цирковые рекламы, как сказал таможенник. Особого внимания он на них не обратил. Одну задержал, но не думаю, чтобы она представила интерес…

— Я тоже не думаю, — согласился Тудор. — Тем более мелочёвка с лекарствами и наркотиками.

— И все-таки Марино украдкой вручил сицилийцу туго набитый конверт, — вспомнил Ион Роман. — Что же такое в нем могло быть и куда он исчез.

— Пустой конверт, был найден в портфеле среди реклам и афиш, — ответил капитан Винтила. — Может быть, господин Марино не дал, а вернул нечто господину Петрини, а именно: афиши и рекламы. Если они кажутся вам важными…

— Все равно здесь делать больше нечего. А впрочем, если при контроле багажа был зафиксирован и пустой конверт, я думаю, что мы можем сбросить с души один камень… чтобы получше прочувствовать второй… Да… Одежду жертвы обыскали? Вещи, номер?

— Предметы повседневного обихода, — ответил Ион Роман. — В комнате тоже не удалось напасть на какой-нибудь след. Две книги, я их пролистал. Между страницами — ничего. Чистое белье, небогатый, но элегантный гардероб, карманы пустые, бумажник, содержащий 2800 лей в банкнотах различного достоинства, паспорт в ящике тумбочки, фотографический портрет в кармашке чемодана, там же — проездной билет на два трамвайных маршрута и телефонная книжка, в которой я не обнаружил ни одного знакомого имени, ни адвоката Жильберта Паскала, ни Елены. Подобные номера он, вероятно, держал в памяти…

— И здесь все проверено, — согласился Тудор. — Или почти все. Купальный халат? Плавки?

— Халата у него не было! — уточнил Ион Роман. — А про плавки я забыл. Я имею в виду кармашек, который бывает на некоторых плавках. В тот момент я о нем забыл…

— Может быть, там ничего и нет, — сказал Тудор, — но пока мы сами не посмотрим и не пощупаем…

— Слушаюсь! — раздался голос капитана Винтилы. — Постараюсь вернуться с заключением судмедэксперта.

— Прекрасно! — одобрительно сказал Тудор, а затем, повернувшись к Иону Роману, попросил: — Разузнайте, страдал ли Раду Стоян болезнью сердца?

— Можно узнать и побольше, — ответил Ион Роман. — Если вы мне позволите побеспокоить некоторых лиц.

— Только в том случае, если ответ на первый вопрос будет отрицательным… А пока можно рассчитывать только на благосклонность и понимание окружающих. Точно так же, как мы не можем игнорировать идею журналиста об экстравагантном самоубийстве, мы не можем игнорировать и возможность обычного сердечного приступа.

— Я тоже слушаюсь, — улыбнулся Ион Роман. — Постараюсь служить примером хороших манер.

Тудор вяло поднялся из кресла. Черная тетрадь тяжело повисла в его руке, словно была наполнена свинцом.

— Если не появится ничего нового или очень важного, я не хочу, чтобы мне мешали. Меня интересуют эти заметки. Прежде всего из-за желания нащупать какую-то ниточку. Я сюда как с неба свалился, и мы блуждаем в темноте не только в прямом смысле. Если бы найти хоть в этих записках проблеск света. И раз уже нам передали их добровольно и, кажется, только до утра, надо с толком использовать эту оказию. Мне надо всего пару часов покоя, почерк действительно разборчивый.

23.25

Горничная, с первого этажа, мощная, высокая девица с крупным носом и круглыми вылупленными глазами, всем своим видом показывала, что страшно рада иметь дело с полицейским.

— Мне господин Бану из бюро обслуживания сказал, что я вам нужна, — улыбнулась она Иону Роману. — Чтобы вы знали, мне страшно много известно. Я была здесь и в день и в ночь всю прошлую неделю.

Ион Роман хмуро взглянул на нее, убеждаясь, что такую следует быстро и жестко осадить, пока она не стала выкладывать все подробности о нижнем белье жильцов.

— Не стоит присаживаться, — отрезал он угрюмым голосом. — Я хотел бы только узнать, можно ли сейчас поговорить с господином адвокатом Паскалем или с мадемуазель Еленой, не доставив им слишком большого беспокойства.

— А вам больше шло, когда вы были счетоводом, — мстительно выпалила горничная. — Но будь по-вашему… Господин адвокат сейчас у господина архитектора, оба сидят за столом, но не разговаривают, курят. Словно соревнуются, кто больше… А барышня одна в номере с тех пор, как началась буря. Часа полтора простояла перед зеркалом совсем голая, все причесывалась, а последние полтора часа опять перед зеркалом. Одевается и сразу раздевается. Перемерила почти все платья и все прочее. Теперь, стало быть, она наполовину…

Раздосадованный, что не смог ее вовремя остановить, Ион Роман почти заорал:

— Если она не легла, немедленно позови ее сюда!.. То есть попроси спуститься на несколько минут, — добавил он, взял себя в руки и строго произнес: — А ты больше из комнаты не ходи!

Блудливый взгляд носатой девицы вмиг потускнел, а лицо приняло плаксивое выражение, словно ее собирались бить.

— Как же это? А если мне кто-нибудь позвонит?

— Звонок не работает, — отрезал сыщик. — А если ты кому-нибудь понадобишься, разыщут в комнате. Ясно, нет?.. Попроси ее спуститься.

Надувшись, горничная ушла. Иону Роману даже показалось, что в темноте она состроила ему рожу. Не прошло и несколько минут, как Елена безо всякого сопровождения уже стояла перед ним. Извиняясь за причиненное беспокойство, он старался придать своему голосу как можно больше теплоты, а затем пригласил ее в кресло под лампой.

— Очень, очень любопытный денек, — сказала Елена, как школьница, поправляя складки на юбочке. — Господи, ну и дела. Я с трудом понимаю, где нахожусь. Неужто моя очередь заступать в наряд по казарме, а?

У Иона Романа не было настроения искать потаенный смысл иронии. Он молча кивал, но, воспользовавшись первой же паузой, вставил:

— Знаю, что сейчас не самый подходящий момент для беседы… — начал он кротко.

— Да что вы, мне и в голову не приходит жаловаться, — с деланной наивностью перебила она. — Сколько можно сидеть одной среди платьев и мебели… Да еще это зеркало. Смех!

— Время позднее, — сказал Ион Роман. — Но мы обязаны как можно быстрее получить некоторые данные о Раду Стояне. Будьте уверены, у нас веские основания…

— О ком? — спросила Елена, делая большие глаза. — О том, который утонул? А почему вы именно меня спрашиваете?

Ион Роман изумленно развел руками и понял, что его заход не удался. Он почувствовал, как у него вдруг исчезли остатки доброжелательности и вежливости.

— Разве вы не были вчера вечером в театре? — спросил он.

Вчера вечером?! — Она словно силилась вспомнить. — А-а-а, да! Конечно, да. Мы были все вместе, вы вроде бы тоже. Нас всех, кажется, Пауль пригласил. Ах, лучше бы было не ходить!

Ее вздох на этот раз был глубже, за ним последовал короткий плач, прерываемый глухими гортанными всхлипами. Через пару минут на лице Елены вновь сияла улыбка, а глаза, без каких-либо признаков недавних слез, часто и неуверенно мигали.

Ион Роман решил подражать Тудору — задавать вопросы и выслушивать ответы, не поднимая глаз или глядя на какой-нибудь предмет.

— Я думал, между вами давняя дружба…

— В какой-то мере, — ответила Елена. —Мы познакомились очень давно, я уже забыла, где и когда. Он был милый и симпатичный мальчик, но немного назойливый. Нет, не вообразите себе бог знает что! Что вы! Ему просто нравилось меня видеть. Он говорил, что любит смотреть на меня, как на цветок. Представьте себе, он даже за руку меня ни разу не взял за все время нашего знакомства. Но и я ему руки не предлагала!

Ион Роман чувствовал себя жертвой какого-то розыгрыша. Ему хотелось посмотреть по сторонам, чтобы обнаружить тех, кто над ним посмеивается. Но на лице девицы ему не удалось найти ни следа насмешки или притворства. И голос ее был на удивление естественным. Когда же он обманывался — в последние 24 часа или теперь?.. Ему все-таки удалось взять себя в руки:

— Вы не знаете, Раду Стоян когда-нибудь жаловался на сердце? — холодно и прямо, как на допросе, спросил он.

— Кто? — Елена немедленно подчинилась суровому вопросу. — Раду? У Раду болело сердце? Да это, честное слово, просто смешно. Это все равно, что сказать, что я уродина или что Сильвия Костин — красавица. Будьте же серьезны, господин… как вас…

— Ион Роман, — невольно отрекомендовался сыщик.

— Очень приятно! — немедленно расплылась в улыбке Елена. — Кажется, это же имя назвала и Тинкуца, когда просила сойти вниз. Но, в самом деле, зачем вы меня вызвали? Только затем, чтобы узнать, была ли я знакома с Раду?

Ион Роман вышел из себя:

— Вы можете хотя бы две минуты побыть серьезной? Кончайте этот… — Он чуть не произнес «балаган», но вовремя удержался. В конце концов, какое ему было дело до интимных отношений этой девицы? Тем более что он пока не мог различить, где истина, а где одна видимость: Елена будто не слышала его вопроса. Ее глаза стали пустыми, а рот начал совершать некий ритуал, который должен был неминуемо завершиться плачем. Он решил ее встряхнуть новым вопросом:

— Стоп! Секундочку! Сегодня, после обеда, у вас было свидание с ним, на пляже или в море?

— Сегодня? — Елена вновь подчинилась ледяному тону. — У меня никакого свидания с ним не было. И не могло быть. Мы еще в театре условились больше не встречаться. Не совсем же он был дурак. Кто вам наплел такое, господи?

В ее голосе и поведении, казалось, появились злость и желание бороться. Ион Роман решил воспользоваться этим и сказал:

— Барышня! Мы хотим, чтобы в той мере, насколько вам это известно, вы ответили нам, болело ли сердце у Раду Стояна, и было ли у вас сегодня после обеда свидание на пляже. Больше нас ничего не интересует. Без лишних слов, да или нет?

— Нет и нет! — не колеблясь ответила Елена. — Не-е-е-т! И не сердитесь, но мне не хотелось бы, чтобы меня еще спрашивали об этом Раду Стояне.

Елена поднялась. Никто бы не поверил, что ее лицо может принять такое жестокое, злобное и агрессивное выражение, как в тот момент.

— Сожалею, — ответил Ион Роман, не глядя на нее, — но пообещать вам этого не могу, особенно после услышанного. Был бы признателен, если бы вы попросили господина адвоката Жильберта Паскала спуститься на пару минут…

23.50

Адвокат Жильберт Паскал снова повел себя так, будто над ним был занесен невидимый меч. Не проронив ни слова, он уселся в кресло, видно, решив вообще не открывать рта. Молча выслушал извинения Иона Романа. Сыщик намеренно затягивал паузу, пока адвокат не сделал первого беспомощного движения — провел руками по ногам, добравшись почти до пяток.

— Я к вашим услугам, — пробормотал он.

— Всего лишь несколько вопросов… но очень важных, — сгустил краски Ион Роман. — Вы были знакомы с Раду Стояном?

— Я ждал этого вопроса, — ответил адвокат. — Само собой разумеется, я его. знал, как и всех подчиненных, всех служащих, особенно способных. Если вас это интересует, могу вас заверить, что Раду Стоян был очень одаренным работником. Впрочем, он и очень быстро рос по службе. У него были и свои недостатки, не касающиеся работы… как и у каждого человека. В настоящий момент о нем можно говорить беспристрастно, и если до сих пор я допускал некоторые высказывания в его адрес, то я беру свои слова обратно и очень о них сожалею. Я уже сказал — у каждого человека свои изъяны… Что это был молодой человек с большим будущим, так это наверняка!

Иону Роману не хотелось влезать в область, разговор о которой ему казался неудобным. Он ограничился тем, что изрек наконец мучивший его вопрос:

— Вы случайно не знаете, страдал ли Раду Стоян каким-нибудь заболеванием сердца?

Адвокат Жильберт Паскал медленно выпрямился. Его лицо посуровело, губы шевелились и вздрагивали. Момент был тягостным, решение принималось нелегко:

— Я вам дам точный ответ, но сначала попросил бы, насколько это, разумеется, возможно, дать мне аналогичный ответ на вопрос, который меня с некоторых пор мучает: ваш вопрос это просто вопрос, который задают в подобных обстоятельствах для занесения в протокол, или вам это действительно крайне важно выяснить? Хочу уточнить, что ваш ответ ни в коей мере не обусловит мой…

— Нам действительно очень важно это узнать…

— Спасибо, — с болью в голосе сказал адвокат. — Я так и думал, что там у яхты произошло что-то страшное и непонятное… Нет, Раду Стоян никогда не страдал заболеванием сердца. Повторяю: это очень точный ответ. Наши служащие обязаны ежегодно проходить медицинский осмотр, результаты которого заносятся в специальную карточку ввиду возможности заключения особого страхового договора. Его карточка относится к категории «0-2», самой выгодной для страхующегося. Я думаю, вы меня понимаете. За ничтожный годовой взнос, установленный в таком размере, естественно, только для лиц, относящихся к категории «0», означающей, что они совершенно здоровы, их наследники могут получить громадную компенсацию, размеры которой относятся к категории «2», то есть сотни тысяч лей. В данном конкретном случае, разумеется, речь идет о возможном договоре, о самой идее договора, которая, однако, могла быть очень легко воплощена в официальный документ.

— Понимаю… Следовательно, Раду Стоян абсолютно точно не имел никакого кардиологического заболевания.

— Абсолютно точно! — еще раз подтвердил адвокат.

— Вот, собственно, и все, из-за чего я вас побеспокоил, — извиняющимся тоном проговорил Ион Роман.

— Спасибо, — сказал адвокат. — Но именно в этой связи, я думаю, должен дать вам еще один ответ, вернее, уточнение.

Речь адвокату давалась явно с трудом. Его руки, челюсти и губы беспрерывно вздрагивали.

— Да! — наконец решился он. — Произошла ошибка. Мадемуазель Елена пока еще не является моей дочерью, вопреки тому, что здесь считают. Она мне приходится двоюродной племянницей, но очень скоро я ее удочерю… Раньше или позже это бы выяснилось, и мне было бы еще более неловко.

Такого саморазоблачения Ион Роман не ожидал. Но манера, в которой оно было сделано, а особенно отчаянные попытки адвоката сохранить остатки достоинства, побудила его безразлично пожать плечами. Словно освободившись от тяжелейшего груза, адвокат нашел в себе силы улыбнуться:

— Благодарю вас, — сказал он. — Я был бы счастлив узнать, по мере возможности, разумеется, что с помощью честных и добровольных ответов дело прояснится.

24.00

Владимиру Энеску не составило большого труда нейтрализовать тигрицу, сторожившую Пауля Сорана. Пара комплиментов, обворожительная улыбка, интригующий взгляд произвели должный эффект — женщина исчезла во мраке пансионата. Зато сам Пауль Соран никаким уговорам не поддавался. Он, не двигаясь, лежал на кровати, не в состоянии связать двух слов. Иногда бормотал что-то бессмысленное, бросал на своего гостя странные взгляды, упорно отказывался его слушать. Чувствуя себя бесполезным и смешным в этой комнате-склепе, Владимир Энеску дважды собирался уходить, но всякий раз его уже на пороге в последний момент молящим голосом останавливал Пауль Соран. И он оставался, думая, что ему, наверное, суждено пройти через эту муку. Он нашел себе место в темном углу, возле открытого окна. Контуры гостиницы еле угадывались по желтому свечению окон. Спустя некоторое время в одном из окон возник силуэт Сильвии Костин. Виднелось лишь смутное очертание, еле различимое дрожащее пятно на желтом фоне, но это могла быть только она. Между двумя окнами небольшое расстояние, а мрак еще более сокращал его, и если бы она прошептала… пугливо и устало текли его мысли. Неожиданно сверкнула молния, предвещая новую бурю. В болезненном мертвенно-белом свете он отчетливо увидел прячущееся за занавеской лицо Сильвии.

— Опять начинается? — вопрос Пауля Сорана привел журналиста в чувство, словно холодный душ. — Или это отголоски, проклятое напоминание?..

— Слава богу, ты пришел в себя, — набросился на него Владимир Энеску. — Вероятно, ты в сговоре с дьяволом — оживаешь в полночь.

Пауль Соран приподнялся на локтях и удивленно осмотрелся:

— Быть не может! — запротестовал он. — Какая полночь? Скажи, сколько на твоих?

Владимир Энеску присел возле него на кровать.

— Столько же, что и на твоих. Час дьявола, пропади он пропадом. Скажи, ты что-нибудь помнишь?

Пауль Соран прикрыл глаза, и его лицо на мгновение исказилось жестокой гримасой.

— Я помню все, — прошептал он. — Я только и делаю, что вспоминаю и вспоминаю. Каждую секунду, каждую долю секунды. Воспоминания, словно стрелы, вонзаются в душу. Зачем я потащился в порт? Если бы я остался с Раду и остальными…

— Кончай самобичевание, — прервал его Владимир Энеску. — С тобой или без тебя, Раду все равно бы не спасся.

— Ты с ума сошел! — Пауль Соран вмиг оказался на ногах. — Намекаешь, что это был не несчастный случай или я ошибаюсь?

— А ты ни минуты не думал о чем-то другом за те пятнадцать тысяч секунд, что ты находишься здесь?

— Почему же, думал… — чуть слышно произнес Пауль Соран. — Я почти все время думал о самоубийстве… Но иногда мелькала и другая мысль, куда более ужасная. Боюсь, что это всего лишь кошмарная фантазия… Может быть, все гораздо проще. Знаешь, что пришло мне в голову? Я представил себе, что читаю в газете сообщение о случившемся. Будто сам этого не видел, а теперь читаю, и передо мной не образы, а строки. Закончив чтение, я наверняка бы сказал: «Нелепый случай! Такой хороший пловец!» И все. А больше никаких мыслей на этот счет у меня не возникло бы. Если бы я не знал Раду, если бы не любил его, если бы все не произошло на наших глазах, я легко бы поверил и забыл!

— Хорошо, что у тебя есть силы взять себя в руки, — позавидовал Владимир Энеску. — Хорошо, что ты свалился там, на пляже, и закрыл глаза, а открыл их только здесь, чтобы не видеть ничего в этой темноте.

— Вряд ли твои слова помогут прояснить дело, — сказал Пауль Соран. — Оно темнее мрака или, как говорил поэт, таинственнее тайны мрака…

— Тогда тебе лучше снова сомкнуть веки, пока ты окончательно не придешь в себя…

— Пожалуй, последую твоему совету, — согласился Пауль Соран. — Чувствую себя как на ящике с динамитом, когда малейшее сотрясение может вызвать взрыв. Просто-напросто хочу поберечься, наверное, я трус… Не могу избавиться от одной навязчивой идеи: где Дан?

— Я уже давно сам себя об этом спрашиваю… И нахожу лишь один ответ: в Мангалии, у своей безымянной красавицы.

Еще до того, как журналист закончил фразу, Пауль Соран сделал протестующий жест рукой.

— Нет! — уверенно произнес он. — В Мангалию он не поехал. Во-первых, потому, что попросил бы у меня мотоцикл…

— Твое «во-первых» звучит неубедительно, — перебил его журналист. — Зачем ему было просить мотоцикл? Можно поехать на такси…

— Согласен… — кивнул Пауль Соран. — Но есть еще и «во-вторых». Утром, до того, как мы расстались, то есть до того, как я пошел в театр, Дан просто-напросто потребовал, чтобы я был вечером, после семи, на полчаса в его распоряжении… Я сказал, что у меня спектакль, и тогда он взял с меня честное слово, что я его подожду в театре во время антракта. Раду был свидетелем. Больше он ничего не захотел мне сказать. И даже просил ни о чем не спрашивать. Он был тверд и решителен, таким я его раньше не знал…

— Тогда его опозданию есть объяснение, — сказал Владимир Энеску. — Видимо, в городе его застигла буря…

— Не спеши! — остановил его Пауль Соран. — Перед обедом я говорил с Раду по телефону и попросил его сказать Дану, что спектакля не будет и что вечером я буду ждать его в пансионате.

— А если Раду не передал ему?

— Я тоже задавал себе этот вопрос, — ответил Пауль Соран. — Но ты-то сам можешь себе представить, чтобы Раду забыл или сделал вид, что забыл о просьбе?

— Ты прав, — признал Владимир Энеску.

— Более того, — продолжал Пауль Соран. — Я еще попросил Раду передать хозяйке, что мы будем ужинать все вместе, втроем, из-за отмены спектакля, а хозяйке сообщил об этом Дан, так что…

— Веско! — сказал Владимир Энеску. — Но в этом случае задержка Дана становится несколько странной… А он тебе ничего не сказал относительно встречи в антракте?

— Абсолютно ничего! Впечатление у меня об этом смутное. Скорее это результат самого поведения Дана. Можно было подумать, что речь шла не о каком-то романтическом тайном свидании, а о какой-то крайне необходимой встрече. Не знаю, понимаешь ли ты меня… Я же тебе уже сказал: он буквально потребовал, словно приказ мне отдал… Не хочешь глоток коньяку?..

— А я-то думал, что ты не слышал мой рассказ про бутылку и слезы сицилийца! — слегка поддел друга Владимир Энеску. — Один я в любом случае пить не буду, и, честно говоря, вообще не хочется…

Пауль Соран бесцельно взглянул на часы, затем растянулся на кровати, уставив лицо в потолок:

— Мне тоже ничего и никого не хочется…

Владимир Энеску было подумал, что его выставляют вон, но, когда увидал, что Пауль Соран лежит без движения с закрытыми глазами и с плотно стиснутыми губами, выражавшими бессилие и боль, он пожал плечами и сам решил его оставить в покое. Лишь на пороге задержался на несколько секунд в уверенности, что и в третий раз услышит просьбу остаться. Ему хотелось ее резко отклонить. Но на этот раз просьба не прозвучала, и он покинул пансионат.

0.20

Одиночество и особенно убийственный мрак, к которому, казалось, Ион Роман был приговорен, угнетали его. Не получалось даже намека на какую-то здравую мысль. В голове роились кошмарные видения, которые, тягуче растворяясь, заставляли его открывать глаза. Возвращение Владимира Энеску показалось ему благом.

— Нашли Дана Ионеску? — сразу же забросил удочку сыщик. — Он вернулся?

— Нет, представьте себе! — ответил журналист и подробно рассказал о своем разговоре с Паулем Сораном.

— Невероятно! — окончательно очнулся Ион Роман. — Мне совсем не нравится эта несостоявшаяся встреча. Почему он ее назначил и не пришел? И какого черта его понесло в город? Кто его вызвал? Ведь он совершенно не собирался никуда ехать, а потом вдруг вскочил в такси к сицилийцу, и готово…

Владимиру Энеску пришла в голову новая мысль:

— А что если у него в городе было свидание с безымянной девушкой? Пошли в кино, а когда закончился сеанс, разразилась буря. Они укрылись в каком-нибудь ресторанчике и позабыли обо всем на свете. Возможно он пытался дозвониться…

— Очень возможно, — перебил его Ион Роман, — но почему он отправился в город так неожиданно? Пара секунд для поездки в город значения не имеет. Может быть, его эта девушка вызвала по телефону или кто-нибудь еще?.. Надо узнать в бюро обслуживания.

Дежурный припомнил, что во время обеда Дана спрашивал по телефону какой-то мужчина. Услышав, что в холле Дана нет, он сразу же попросил Раду. Больше никто ни до, ни после его не спрашивал.

— Это был Пауль! — воскликнул Владимир Энеску. — Он хотел сообщить, что спектакль отменен и что в театр заходить за ним не надо… Следовательно, у него была другая встреча в городе, заранее назначенная… Но мне вообще-то пора идти…

Владимир Энеску показал рукой в окно, в котором появился свет стремительно приближающихся фар. Когда капитан Винтила вошел в холл, там уже был только Ион Роман, понуро застывший в оазисе блеклого света. Журналист без особого сожаления покинул его.

— Есть новости? — спросил Ион Роман. — Важные?

Капитан медлил. Наконец он произнес:

— Не знаю, как их классифицировать… Причина смерти официально засвидетельствована: острая сердечная недостаточность. Как и время смерти — время, которое отметили и вы— 19 часов 4 минуты…

— Это что, совершенно точно? — сурово спросил Ион Роман.

— Совершенно точно, — ответил капитан Винтила. — Врач сказал, что причина смерти неотделима от выражения лица. Они относятся к одному и тому же времени, какое указывали и вы. Смерть наступила в момент, когда вы в бинокль увидели его лицо, заверил меня судмедэксперт, а весь процесс длился всего несколько секунд. По этой части не может быть никакой ошибки…

— Следовательно, Пауль Соран уже не мог его спасти, — заключил Ион Роман. — Как бы ни спешил.

— Даже если бы его немедленно вытащили из воды, сказал врач. Конечно, если бы в тот момент на берегу оказалась «скорая помощь» с самым современным реанимационным оборудованием и если бы спасать его начали сразу же, как только он оказался на берегу, тогда, может быть, и был бы какой-то шанс. Но это, сказал врач, из области чудес.

Сыщик вздохнул с облегчением:

— Все-таки это какая-никакая новость, и мы должны сообщить ее спасателю. Чтобы ему не казалось, будто он что-то не сделал для спасения своего друга. Я слышал, как он там, на пляже, несколько раз пробормотал: «Если бы только я доплыл раньше, если бы немного пораньше…»

— Мы можем ему сказать даже больше. Цитирую вам слова врача из медицинского заключения: «Клиническая смерть Раду Стояна наступила еще до того, как лицо, вытащившее его на берег вошло в воду». Он сказал мне, что этот пункт необходим для того, чтобы ободрить спасателя, избавить его от чувства вины. Это сделано после того, как я спросил врача, не может ли спасатель перейти в категорию подозреваемых…

— Что означает… — вставил Ион Роман, которому не терпелось услышать полный отчет капитана.

— Да… Версия самоубийства путем отравления отпадает. Но следы на ногах более напоминают те, что остаются от сжатия пальцами, а не веревочными петлями. И ни в коем случае не металлическим тросом. Однако нельзя исключать, что они оставлены резиновыми кольцами от ласт.

— Ясно… — сказал Ион Роман. — Следы могли быть оставлены только пальцами, что означало бы, что мы имеем дело с убийством, или резиновыми кольцами, что не опровергало бы полностью версию несчастного случая…

— Судмедэксперт еще более категоричен, — счел необходимым уточнить капитан Винтила. — Все зависит от одного-единственного факта, который должен быть официально установлен с помощью свидетельских показаний, а именно: были ли у Раду Стояна эти следы на ногах, когда он входил в воду, или нет, то есть пользовался ли он незадолго до этого резиновыми ластами из комплекта для подводной охоты или нет. Если нет, то отпадает версия несчастного случая, или, лучше сказать, следы могут объясняться только захватом пальцами…

— Если что-то в этом роде будет установлено, то это прямо наводит на вывод об убийстве! — сказал Ион Роман. — Вероятно, такие показания можно будет получить… и я теперь понимаю тех свидетелей, которые в ходе дачи показаний колеблются и по десять раз передумывают, прежде чем давать категоричный ответ. Я, например, точно помню, что у Раду Стояна никаких следов на ногах не было. Я это твердо знаю, потому что сравнивал его ноги с женскими, когда он еще находился в гостинице перед отходом на пляж. Те же очертания, та же стройность линий, может быть, больше размером, но все равно вписывались в стандарт совершенства. Если бы я увидал на них какой-нибудь синяк, мне, вероятно, такое сравнение не пришло бы в голову. Остается единственная возможность — он пользовался ластами от водолазного снаряжения в промежуток времени между его уходом из гостиницы на пляж и моим прибытием туда. Но это можно легко установить…

Капитан Винтила достал из кармана картонную коробочку, вынул из нее какой-то комок и стал его с величайшей предосторожностью разворачивать. Это был листок мокрой, совершенно набухшей от воды бумаги, покрытый синими пятнами.

— Вот что я обнаружил в кармашке плавок, — сказал он. — Похоже на письмо или записку, написанную чернилами…

Прочитать было уже ничего не возможно. Вода превратила буквы в синие расплывчатые пятна. Лишь местами можно было различить где черточку, где крючок, а где размазавшуюся точку. Несколько различимых знаков, если сопоставить их с общей площадью чернильных потеков, указывали на то, что в записке были всего две-три строчки, написанные на середине листка.

— Как жаль, что ничего нельзя разобрать! — посетовал Ион Роман. — В любом случае, на письмо это никак не похоже. Это, скорее, похоже на записку, на сообщение, на… А не какая-то ли цифра была на месте этого пятна?

Ион Роман поместил листок под лампу таким образом, чтобы свет падал точно на пятно, которое, как показалось, раньше было цифрой.

— Вроде бы семь, — неуверенно произнес он. — А ты что думаешь? Семь или четыре?

— Больше похоже на семерку, — ответил капитан Винтила. — Что бы эта цифра могла означать?

— Поскольку на этой бумажке всего не более трех строчек, что могут означать три строчки, кроме просьбы о свидании? И что может означать эта цифра, кроме времени свидания?.. А коль скоро свидание было назначено с помощью записки, должен существовать и посредник, доставивший записку по назначению…

Голова Иона Романа заработала как часовой механизм. Через минуту перед ним стояла носатая горничная. Ему уже не было нужды притворяться сердитым. Взгляд и голос достаточно выдавали состояние крайнего напряжения и суровый настрой. Горничная начала дрожать.

— Хочу с самого начала с тобой договориться. Краткие, ясные и, главное, честные ответы. То, что ты ответишь сейчас, повторишь и на суде. Договорились?

Горничная испуганно кивнула.

— Если настроена говорить правду, — сжалился Ион Роман, — то нечего бояться. Тебя кто-нибудь сегодня посылал с запиской через дорогу? До обеда или даже после обеда, перед тем, как идти на пляж?

— Сегодня?! — всполошилась горничная. — Никто меня никуда не посылал ни с какой запиской.

— А когда посылали? — не отступал Ион Роман.

— Всего один раз, в пятницу…

— Кто, к кому? — коротко спросил он.

— Барышня Елена послала меня с запиской к господину Дану Ионеску. Но велела мне держать язык за зубами, а то она страшно рассердится… И я до сих пор держала…

— К Дану Ионеску или к Раду Стояну? — недоверчиво переспросил Ион Роман. — Ты, случаем, не путаешь?

— Что же, я его не знаю, что ли? — обиженно воскликнула горничная. — Господин Раду — это тот, которого уже нет, бедного. Красив был, как ангел. Я бы на месте барышни уцепилась за него руками и ногами. Такого красавца, как он, бедняга, я никогда не видела и не увижу!.. Ни ему, ни кому другому я никаких записок не носила. Только господину Дану Ионеску, всего один раз, в пятницу.

Капитан Винтила задал другой вопрос:

— Записка предназначалась ему самому, или он должен был передать ее кому-то другому?

— Голову на отсечение дать не могу, — ответила горничная, — но сильно мне сдается, что она была как раз ему самому…

— Что тебя заставляет так думать? — снова спросил капитан.

— А вот смотрите… Я ему передала записку поздно, как раз тогда, когда он входил в номер господина Петрини, чтобы поиграть в карты. Время позднее. А после… то есть, когда они уже закончили играть в карты, должно быть, под утро, на заре господин Дан вернулся в гостиницу по лестнице, которая со стороны пляжа… Барышня Елена оставила дверь незапертой… Раз господин Раду не попытался… А коли господин Дан вошел вовнутрь и запер дверь, я думаю, записочка предназначалась ему… Только не втяните меня в какие-нибудь неприятности.

Ион Роман был просто ошеломлен и выпалил первое, что взбрело на ум:

— А другую записку ты никому не относила?

— Ни в коем случае, и думать не смейте, — уже более уверенным тоном ответила горничная. — Даже не знаю, как барышня Елена все это подстроила, они ведь друг с другом никогда не встречались. Только в воскресенье ночью чуть скандал не вышел. Господин Петрини ввалился к ней в номер, а господин Раду еще не ушел. Господин Петрини был в халате, но ловко выкрутился — сказал, что перепутал комнаты, и при этом ржал, как жеребец. Только через час настал его черед…

— В воскресенье, после театра? — Ион Роман никак не мог прийти в себя. — Господин Петрини?

— Откуда мне знать, после чего. Но говорю вам, положа руку на сердце: в ночь с воскресенья на понедельник господин Петрини был у барышни Елены… В субботу, на рассвете, был господин Эмиль, как мне показалось… В пятницу, тоже перед самым рассветом, я уже сказала, прокрался господин Дан. А в четверг ночью господин Пауль. Только господин Энеску не удосужился, хотя девица эта, чтобы вы знали, один раз даже выскочила перед ним в чем мать родила…

Ион Роман был не в состоянии слушать дальше. Он велел горничной немедленно возвращаться на свое место, но она не ушла, пока не поклялась всеми святыми и обоими родителями, что ничего не утаила, а если что и забыла, то не нарочно.

0.50

Тудор сразу же почувствовал, что за время его отсутствия что-то произошло, но не стал торопить события. Он вручил Иону Роману тетрадь в черной обложке, сопроводив свой жест пояснениями.

— На первый взгляд довольно безобидные записки и весьма однообразные. Есть пассажи, которые можно пропустить, но есть и такие, которые следовало бы перечитать. Вот примерно мои впечатления. Эти заметки, когда их прочтешь и сопоставишь с ситуацией, в которой мы находимся, не только любопытны, но и необходимы, особенно в том, что касается взаимоотношений некоторых лиц… Господин Энеску не ошибся, предложив их нам, и правильно сделал. Не знаю, как бы иначе нам удалось освоиться в здешней атмосфере и обстановке. Думаю, хорошо бы тебе это тоже почитать, если не помешают какие-нибудь срочные дела…

Ион Роман не дослушал Тудора и за несколько минут выложил ему все новости: исчезновение Дана, заключение судмедэксперта, неразборчивая записка в кармашке плавок и неожиданные показания носатой горничной.

— Ой! — вспомнил он. — Забыл сказать. Елена пока еще не дочь господина адвоката Паскала, а только племянница…

— Я начал это подозревать, читая записки журналиста, — ответил Тудор. — Вот почему он такой испуганный к нам пришел. Вероятно, боится скандала… В деловой же области чувствует себя на коне.

— А в той самой области чувствует себя на козе. Гнильца всегда где-то найдется… Даже в золотом яблочке. — сказал капитан Винтила, до кончиков ушей покраснев от собственной смелости.

Тудор свободно развалился в кресле. Но Ион Роман все равно ощущал его озабоченность и беспокойство, что начальник проявлял крайне редко. Даже голос его изменился, стал более резким.

— Не оседлать бы нам самим козу, причем задом наперед. Думаю, пришла пора взглянуть на вещи прямо, не закрывая глаза на то, что Раду Стоян был убит. Кто-то, безжалостный, захотел его утопить, и случилось то, что всегда случается в подобных случаях. Сердце обреченного не выдержало испуга и отказало. Мне понятны соображения судебно-медицинского эксперта, впрочем, я его знаю долгие годы как одного из самых сильных спецов в своем деле. Поэтому-то я и ожидал его заключения, чтобы точно знать, от чего плясать. Хотя оно было сделано и не в рекордно короткое время, но выводы следует считать безошибочными, что гораздо важнее. Следовательно, мы уверенно можем исходить из того, что Раду Стоян был убит.

— В заключении есть еще одно уточнение, — добавил капитан Винтила. — Наряду с причиной смерти указывается и время смерти…

— Совершенно верно! — продолжил его мысль Тудор. — И это в обычаях нашего судмедэксперта. Он указывает время с тем, чтобы мы могли сократить список подозреваемых. Если бы существовало хоть малейшее сомнение в отношении точности времени, последнее не фигурировало бы в заключении. Следовательно, мы имеем еще одно достоверное исходное данное — время смерти.

— В таком случае, — вступил в разговор Ион Роман, — это значит, что все лица, находившиеся на берегу, могут быть зачислены в невиновные. Я имею в виду лиц, находившихся на берегу в тот момент, когда Раду Стоян позвал на помощь, то есть Пауля Сорана и Владимира Энеску.


— Если их присутствие на берегу нельзя оспорить, — подчеркнул Тудор, — тогда эти три человека и по существу и по форме невиновны.

— Это я знал с самого начала, — проговорил Ион Роман, — но боюсь, что наш список невиновных этим не ограничится. Поскольку уточнение времени доказывает невиновность лиц не только бывших на берегу, но и находившихся в открытом море, а именно: господина Марино, который заплыл дальше всех, адвоката Жильберта Паскала, Елены, учительницы Сильвии Костин, адвоката Эмиля Санду и архитектора Дориана. В момент предсмертного крика Раду Стояна все они находились в нескольких сотнях метров от яхты.

На это Тудор так же решительно ответил:

— Если их присутствие в открытом море нельзя оспорить, тогда все эти шесть лиц по существу и формально являются невиновными.

Ион Роман несколько раз глубоко вздохнул и только после этого поделился своей ужасной мыслью:

— В таком случае остается один-единственный подозреваемый, поскольку и у дона Петрини железное алиби — его я оставил в портовом зале ожидания. Остается один-единственный подозреваемый — Дан Ионеску, бесследно исчезнувший в полшестого вечера… Но сицилиец высадил его в городе, и я не вижу, когда и как он мог без машины или мотоцикла добраться до Теплой бухты…

Тудор, казалось, находился на пороге какого-то решения. Наконец он произнес:

— Если мы приняли версию, что убийца относится к кругу постояльцев гостиницы и пансионата, — что представляется наиболее правдоподобным, судя по данным, которыми мы к настоящему времени располагаем, — тогда главным подозреваемым остается действительно Дан Ионеску. Я не говорю — единственный подозреваемый, потому что мы пока не можем игнорировать и другую версию и, главное, потому что могут появиться доводы против невиновности ex principio [19] других лиц… Но для того, чтобы выдвинуть Дана Ионеску на роль главного подозреваемого, мы должны быть в курсе его действий, а главное, должны узнать, где он вращался в момент преступления… Это надо выяснить как можно быстрее, буквально за час, если позволят обстоятельства…

Капитан Винтила вскочил на ноги:

— Только если его кто-то видел в городе… — с сомнением сказал он.

— Нет! — остановил его Тудор. — В городе тяжело напасть на след. Вот что нас интересует в первую очередь: надо точно узнать, добрался ли Дан Ионеску до города. И это может сказать только шофер такси. Дальше сам разберешься. Все зависит от того, что скажет шофер… А перед этим тебе, возможно, не мешало бы заскочить и в пансионат.

— Слушаюсь! — вытянулся по стойке «смирно» капитан Винтила, а затем добавил: — Может быть, стоит взять помощника, очень смышленого парнишку из нашего отдела…

— Ради бога! — благословил его Тудор.

01.05

Владимир Энеску обнаружил Сильвию в своем номере. Она его ждала. Испуганный взгляд, похолодевшие руки, тревожное дыхание, это была именно она, а не видение, как показалось в первый момент.

— Я стояла у окна, — прошептала она, — и видела, как ты выходил из пансионата. Не было сил больше терпеть.

Он протянул к ней руки, но она отступила:

— Нет. Я и так умираю от волнения. Расскажи мне, что происходит. Все шепчутся, ищут друг друга, что-то выспрашивают.

Он не помнил, что ответил. Но увидел, что она скользит к двери, протянутыми руками словно пытаясь отвести какую-то невидимую опасность. Когда она открыла дверь, он снова позвал ее шепотом:

— Иди-и же ко мне…

Она пролепетала «спокойной ночи» и, как когда-то, коснулась щекой его щеки.

Давно ли она ушла, спрашивал Энеску сам себя спустя какое-то время. Щека все еще горела. Он вспомнил, что окно раскрыто настежь. Хотелось холодного воздуха, хотелось все забыть, хотелось физической боли. Он облокотился на подоконник и выглянул в ночь. Силы природы готовили новую бурю. Пучки молний пронзали небосвод, угрожающе нарастала канонада грома. Воздух стал неприятным, холодным, почти жидким.

Темнота поглотила все. Здание пансионата словно растворилось в темноте. Виднелось лишь бледное пятно, желтый овал, как на полотнах Ван Гога. Вероятно, это было окно комнаты Пауля. Незаметно и оно исчезло во мраке. Ночи удалось погасить все чуждые ей огни. Она признавала только молнии. Темнота была скорбной и обволакивающей. Белые пики вспышек уничтожали воспоминания о других, иных ночах, рождали тревожные, непонятные образы, навевавшие тоску и безумие. Одна из молний на мгновение вернула из небытия здание пансионата — громадную полураскрытую книгу. Другая высветила белую фигуру, что-то вроде привидения, пытающегося выбраться из-под земли. Журналист подождал еще, и другие молнии позволили увидеть отчаянную борьбу призрака. У Владимира Энеску побежали мурашки по телу. Возле пансионата был не призрак, а действительно двигалось что-то белое. Молнии переместились на край неба, потускнели так, что невозможно было определить, что именно двигалось. Внезапно разлилось странное свечение, исходившее непонятно откуда. Белый силуэт превратился в ржавую смесь света и тени, направлявшуюся отчетливо к правому углу здания гостиницы. В грохоте грозы можно было отчетливо различить звуки шагов. Через несколько мгновений силуэт исчез за углом, продолжая двигаться к роще, рядом с гостиничной террасой.

Владимир Энеску понял, что нельзя терять ни секунды. У него был выбор: либо прыгнуть в окно, либо спуститься по лестнице, ведущей на террасу. Темнота делала прыжок опасным, а, кроме того, еще чувствовался вывих. Он избрал второй путь, тем более, что выход на нужную лестницу располагался в коридоре как раз против его комнаты. Он бесшумно вышел и, держась за перила, в несколько прыжков спустился с лестницы. Дверь на террасу была не заперта. Он распахнул ее и двинулся неслышным шагом в направлении рощицы, где скрылся белый силуэт.

Лишь почувствовав, как острый гравий впивается в подошвы ног, он сообразил, что вышел босиком, но позабыл обо всем, когда впереди, на неопределенном расстоянии, снова увидел белую фигуру. Призрак стоял на тропинке, ведущей через рощу к Теплой бухте коротким путем. Он постарался восстановить в памяти этот маршрут, чтобы избежать препятствий. Тем временем свечение в небе исчезло. Не видно было ни зги, мрак вновь стал липким, угрожающим. Где-то вдали сотрясался и стонал воздух, мигали молнии, отбрасывая ненужные блики света. Он шел на звук шагов, раздававшихся впереди, но вроде слышал шаги и у себя за спиной. Снова муращки пробежали по коже, и он на мгновение застыл на месте. Либо он во власти галлюцинации, либо окружен с обеих сторон… Он затаил дыхание. Впереди отчетливо слышался треск веток и шуршание гравия. Доносившийся сзади звук стал уже громким. И вдруг все стихло. Лишь боязливый шелест листвы и глухие отзвуки грома. Шаги затихли. И впереди и позади. Израненные подошвы вновь ощутили остроту камешков. Он понимал, что надо неслышно уйти с тропинки в сторону, чтобы избежать опасности. Шаг, второй, третий, вправо, без всякого шума. Его остановил омерзительный болотный смрад. Откуда это?.. Из заброшенного колодца неподалеку. Он на цыпочках миновал колодец и легко заскользил по травянистой тропе. Шаг, еще один, еще шаг, без шума, по мягкой траве, еще один. Наткнувшись на какое-то дерево, он прислонился к стволу и почувствовал, что по спине льется пот, а на ступнях — кровь. Даже при свете дня не удалось бы сделать столько совершенно неслышных шагов, целых семь или восемь. Он оглянулся, и ему показалось, что впереди мелькнул луч света. Может быть, не стоило искать приключений на свою голову. Хотя бы Сильвии надо было сказать… Но вдруг все его мысли остановились. Где-то впереди, невдалеке, послышался шум и раздался шепот:

— Кто там?

Журналист ответил:

— Ш-ш-ш.

01.15

Во второй раз шепот, донесшийся и до капитана Винтилы, шедшего позади журналиста, зазвучал громче и нетерпеливее:

— Кто там?

И в ответ то же приглушенное «ш-ш». Затем он услышал тяжелый топот, жутковатый полувдох-полустон, затем какой-то шум, хрип и как будто испуганный возглас.

— Кто там? — рявкнул капитан и зажег фонарь.

Струя света, однако, натолкнулась на непреодолимые препятствия. Секунда поиска, и он снова спросил:

— Кто там?

Но это уже был чужой голос, хотя Винтиле казалось, что он тоже одновременно выкрикнул этот вопрос. Луч фонаря, подобно ищейке, вынюхивал тропу. Она обнаружилась справа, в направлении, откуда донесся вопрос. С момента, когда раздались шум, стон и хрип, прошло всего несколько секунд.

В этот момент оглушительный грохот потряс воздух, и на землю обрушилась неистовая буря. Винтила тоже заорал как оглашенный. Он только чувствовал, что кричит, но слышать ничего не слышал. Шатаясь от порывов ветра, он продвигался по освещенной фонарем тропе. Сначала увидел колодец, а затем в нескольких метрах слева, скрюченное, неподвижное тело. Посветил направо и примерно в десяти метрах от колодца обнаружил прислонившегося к дереву Владимира Энеску.

— Кто здесь? — сквозь грохот бури расслышал он вопрос журналиста, а, может, просто угадал по тому, как исказилось лицо последнего.

Капитан Винтила быстро осветил себе лицо, потом, схватил за руки и подвел Владимира Энеску к колодцу. Ад не утихал ни на секунду, воздух сделался холодным и сырым, словно предвещал потоп. Разговаривать можно было только крича друг другу в ухо.

— Что случилось? — спросил журналист.

— Там, слева от колодца… — показал капитан Винтила лучом фонаря.

В луже крови, уткнувшись лицом в кучу песка, лежал Пауль Соран. Кровь струилась из жуткой раны под левой лопаткой. Владимир Энеску спешно разорвал свою рубашку и перевязал рану, рукавами закрепив повязку. Капитан и журналист понимали друг друга без слов. Фонарь был больше не нужен. Дорогу освещали вспышки молний. Капитан Винтила взял Пауля Сорана под мышки, а Владимир Энеску — за ноги. Они передвигались осторожно, избегая резких движений. На выходе из рощи на них водопадом обрушился дождь. Стало ничего не видно и не слышно. Они сами толком не поняли, как добрались до террасы. Оба едва держались на ногах. В защищенном от дождя месте они положили Пауля Сорана лицом вниз на цементный пол. Капитан, пошатываясь, пошел в здание, чтобы поднять тревогу, а журналист без сил свалился рядом с другом.

Через две минуты Тудор осветил террасу автомобильными фарами. Картина была не из приятных. Два человека лежали распростертыми в крови — один почти голый прикрыл рукой глаза от яркого света, а другой продолжал лежать без движения с кровоточащей раной на спине — повязка давно съехала. Подлетел Ион Роман с аптечкой для первой помощи.

— Со мной ничего страшного, — сказал Владимир Энеску, тяжело поднимаясь с плит террасы. — Всего несколько царапин.

Он помог Иону Роману остановить кровотечение, обработать и перевязать рану Пауля Сорана. Оба двигались как заведенные. Главное было не потерять время. Тудор подогнал машину к террасе, прямо к тому месту, где лежал Пауль Соран, и не заглушая мотора, вышел.

— Ну, как? — поинтересовался он.

— Еще жив, — ответил Ион Роман. — То есть, кажется, жив, но кто знает… Рана справа от сердца.

— Разденьте его! — приказал Тудор. — Нет смысла тратить время на обыск карманов. Немедленно положите его в машину!

Тудор еще не успел закончить фразу, как Пауля Сорана прямо в плавках и бинтах погрузили в машину. Капитан Винтила, с ног до головы выпачканный грязью и кровью, но сохраняя стойку «смирно», ожидал дальнейших распоряжений Тудора. Ион Роман уселся за руль. Только Владимир Энеску, совершенно обессиленный, апатично наблюдал за происходящим.

— Ты тоже поедешь, — сказал Тудор капитану Винтиле. — Надо найти самый короткий путь туда и обратно. Помощники приедут на другой машине. Запросите по радио особые полномочия ввиду чрезвычайных обстоятельств. С этого момента других заданий для вас не существует. Будете выполнять только то, что поручу я!

Капитан Винтила попытался что-то сказать, но Тудор его обрезал:

— Я сказал, с этого момента никаких других заданий!

Машина сразу же набрала скорость. Фонарь Тудора задержался на одежде Пауля Сорана: некогда белая футболка, об изначальном цвете которой можно было догадаться по нескольким пятнам, грязные измятые брюки, тоже не в лучшем виде, и цвет их тоже вызывал сомнения и пара совершенно белых теннисных туфель.

— Вымажись он даже фосфором, лучшей мишени не придумать, — в раздумье проговорил Владимир Энеску.

01.45

Уже четверть часа оба томились в холле гостиницы. Они расстались всего на две минуты. За это время Владимир Энеску успел сбегать переодеться, а Тудор — осмотреть одежду жертвы. Журналист пытался вспомнить все подробности драмы. Несколько раз у него садился голос и его охватывал озноб. Но, закончив рассказ, он вдруг обрел спокойствие и ясность мысли.

— Я вел себя как дурак! — признался он. — Не знаю, что на меня нашло! Лучше было бы сначала заскочить сюда и рассказать вам, что происходило.

— Не знаю, что лучше, — ответил Тудор. — В такие моменты человек оказывается во власти других чувств — им движет либо храбрость, либо страх. Идти вперед или закрыть глаза… Только потом включается разум и возникают вопросы.

— Со мной именно так и произошло! — воскликнул журналист. — Уже на полпути меня начали донимать вопросы.

— По счастью, — продолжал Тудор, — вас заметил капитан Винтила, который поддался естественному порыву. Ничего нам не сообщил и рванулся вслед за вами. Неизвестно, во что вылилась бы эта драма, не захвати он фонарь…

Журналиста снова затряс озноб.

— Я почувствовал опасность, — выговорил он, — я чувствовал, что-то происходит, поэтому и сошел с дорожки. Но все равно не могу поверить…

— Не хотел бы вас больше задерживать, — отрезал Тудор, — но, по всей вероятности, вы последний человек, видевший Пауля Сорана перед тем, как события приняли драматический оборот. Я бы попросил вас постараться определить его душевное состояние. Не казался ли он нервным, нетерпеливым, беспокойным, как человек, ожидающий какой-то встречи?

— Вот-вот! — кивнул Владимир Энеску. — С ним что-то происходило или уже произошло. Не думаю, что я сейчас смог бы точно определить. его тогдашнее состояние. Но в какой-то момент мне показалось, что он меня выставляет за дверь… после того как он посмотрел на часы или спросил, который час. Думаю, что так и было: он ждал рандеву. Чтобы вы меня лучше поняли… Он, как только что вы, употребил оборот «не хотел бы тебя больше задерживать», что есть своего рода приглашение уйти. Он даже был более резок. Упал на кровать и пробормотал: «Я не хочу ничего и никого…»

Тудор проглотил колкость журналиста, медленно кивнув головой, но, когда почувствовал, что тот сейчас уйдет, остановил его дружелюбным, почти отеческим взглядом.

— Ладно… — проговорил он. — Я еще хотел вас спросить: вы не пытались себе представить на минуту, кто же все-таки был нападавший, что это за личность?

Владимир Энеску вздрогнул:

— Вы о ком-нибудь конкретном думаете?

— К сожалению, я не могу думать ни о ком, — ответил Тудор. — Особенно после того, как прочел ваши записи…

— Кто же это еще может быть? Кто, кроме Дана?

— Это простая арифметическая выкладка, — взглянул на него Тудор. — От девяти отнять восемь — получается единица. Это — элементарная арифметика, а поэтому все кажется просто. От девяти отнять восемь — получается один, и этот один — убийца. Вот что сразу приходит на ум. Раз Дан Ионеску отсутствует, раз он единственный, кто отсутствует, значит, только он может быть убийцей. Но разве только он отсутствует. Разве здесь не отсутствуют и другие, десятки, сотни, тысячи человек? Конечно, я преувеличиваю, но хочу, чтобы вы меня правильно поняли…

— Я вас прекрасно понял, — сказал Владимир Энеску. — Когда я сам себя спрашиваю, зачем было Дану Ионеску убивать Пауля Сорана или Раду Стояна, у меня голова идет кругом. Не нахожу никаких причин. Они даже знакомы раньше не были. Все трое здесь впервые встретились…

— Поэтому я вас и спрашиваю, чтобы попытаться выйти из сферы слишком элементарной арифметики и найти побудительный мотив для этих преступлений. В вашем дневнике его нет, или не просматривается.

Не знаю, насколько я был точен, — почти оправдывающимся тоном проговорил Владимир Энеску, — но искренним я был всегда без исключения. Даже подумал о том, чтобы опубликовать эти записки…

Тудор вернулся к ключевому вопросу:

— Значит, помимо математического вычисления, вы не видите пути к обнаружению убийцы?.. Как вы поняли, я не разделяю чисто арифметический метод…

— Я не вижу другого пути! — сердито сказал Владимир Энеску. — И не могу поверить, чтобы простые недоразумения могли привести к столь гнусным и чудовищным преступлениям. Я имею в виду недоразумения, о которых упоминалось в записках. Может быть, на самом деле существовали более серьезные, но никому не известные конфликты между Даном и всеми остальными.

— Не знаю, были ли конфликты, но источник конфликтов был или мог быть, причем не выходящий за рамки всего того, о чем рассказано в записках. Попытаемся превратить этот источник в побудительную причину… Где находился Дан Ионеску во время бури? Как он завлек Пауля Сорана к колодцу? Куда он делся после нападения?.. Вот вопросы, которые расшатывают элементарный математический подход, конечно, не отвергая его окончательно.

— Вы правы, — сказал журналист. — Но все-таки мне кажется, что ваш вопрос преследовал и иную цель — проверить… так сказать… проверить мои умственные способности или образ мышления…

— Почти любой вопрос, — сказал Тудор, — является проверкой умственных способностей и образа мышления. Но не будем забывать, что прямое и главное назначение вопроса — это выяснить истину…

— Особенно когда существует дневник… прочитанный заранее, — резко отпарировал Владимиру Энеску.

02.30

Ион Роман обнаружил Тудора в бывших апартаментах Винченцо Петрини, где тот пытался сушить у лампы клочок бумаги.

— Слушаю тебя, — не оборачиваясь, бросил он вошедшему.

— Ножевое ранение. По всей видимости, сердце не задето. Но парень в тяжелом состоянии из-за потери крови. Одно переливание уже сделали, и я ушел оттуда после того, как он открыл глаза. Сейчас делают второе переливание. Если оно пройдет успешно, раненый будет вне опасности. У него еще рана на голове, над правым ухом, но основание черепа цело. Простая ссадина, но, к сожалению, тоже кровоточит. Врач, однако, меня заверил, что рана на голове опасности не представляет… Поэтому ею даже не занимаются.

— И поэтому мы пока не можем даже узнать, чем она нанесена, — докончил Тудор. — Что еще?

— Сплошные предположения, — ответил сыщик. — И только одно наверняка. Опоздай мы на десять минут, его надо было бы уже везти не в больницу, а прямо в морг.

— Счастливое стечение обстоятельств… — в раздумье произнес Тудор. — Будем надеяться, что он скоро поправится. Что еще?

— У вас неограниченные полномочия, соответствующие документы будут получены завтра утром, то есть сегодня утром, с первым поездом, который прибудет около семи, если железнодорожное сообщение не нарушено… Капитан Винтила напал на след шофера. В холле находится другой наш сотрудник, который никого не впустит и не выпустит без ваших указаний. Все двери в гостиницу были заперты. Это проверено. Что-нибудь еще на записке проявилось?

Листок в руке Тудора высох и пожух. Он с величайшей осторожностью расправил его на газете.

— Появилась еще одна записка, — ответил он. — Я ее нашел в нагрудном кармане футболки Сорана. При определенном усилии весь текст поддается прочтению: «Обязательно приходи в час ночи в рощу к колодцу. Ты знаешь, кто тебя зовет, не так ли?» И все. Без даты, без подписи. К сожалению, от воды чернила расплылись и буквы исказились. Точное графологическое исследование представляется трудным, но не невозможным.

На газете рядом лежали обе записки. Размеры листков и размещение строчек были одинаковыми. Один был в голубых потеках. На другом линии букв расплылись, утратили первоначальные контуры и тоже превратились в голубые пятна, но их можно было разобрать и связать между собой.

— Вы нашли это в кармане футболки Пауля Сорана? — бессмысленно спросил Ион Роман.

— При вторичной проверке, — ответил Тудор. — Первый раз мне на ум не пришло обыскать футболку. Впрочем, эта записка и носовой платок — все, что я нашел в карманах его одежды… И мы даже не можем осмотреть место преступления… Не знаю, правда, могло ли это помочь нам…

Буря и дождь не стихали ни на минуту. Казалось, разверзлись небеса, извергая потоки воды, грохот и молнии.

— Черт бы побрал эту бурю, — выругался Ион Роман. — И в городе, и на шоссе погибель. Люди с ног сбились, чтобы электрические и телефонные провода починить… кто знает, когда у нас будет свет и связь…

Его донимали неприятные вопросы, но он пытался о них не думать, чтобы дать себе еще немного отдыха. Однако Тудор испытывал потребность поговорить.

— Не знаю, какова может быть побудительная причина этих преступлений, но их организация — из области фантастики. Два смертных приговора в анонимных записках, приведенные в исполнение с необычайной жестокостью и уверенностью… тебе не кажется?

— Меня больше волнует их автор, — буркнул сыщик.

— Опять занимаешься элементарной арифметикой? — удивился Тудор. — Я даже не стараюсь догадки строить о побудительных мотивах или ставить предполагаемого убийцу в условия этой ужасной бури, я просто-напросто пытаюсь вычислить его по дневнику журналиста Владимира Энеску. Некий тип без привязанностей, поверхностный, легкомысленный, склонный по своей профессии и, вероятно, по своей природе, к животным проявлениям, к показным жестам, именно в силу выраженности этих черт, каким он предстает перед нами в описании Владимира Энеску, не подходит для совершения таких холодных, продуманных преступлений.

— Не знаю, каким его изобразил журналист, что там у него о нем говорится. Но я его хорошо помню: сильный, гибкий, ловкий, как пантера… Позволю себе, исходя из этого, идти дальше. А что если он сходил с ума по бывшей дочке Паскала, даже в постели у нее побывал. И узнал, что Пауль Соран, и Раду тоже…

— Думаю, это ты слишком хватил, — прервал его Тудор.

— И я тоже так думаю, — признался сыщик. — Но почему, черт подери, он исчез и куда, черт подери, он исчез… Простите меня, но когда на память приходят эти двое… Наверное, лучше бы вы мне тоже дали дневник Энеску, чтобы я немного успокоился…

Тудор усталым движением протянул ему тетрадь.

— Прекрасное успокоительное средство, — сказал он. — И как раз это меня больше всего заинтриговало. Ничто не предвещало трагедии…

— А кто знает, сколького он еще не заметил? — сказал Ион Роман. — У него же нет глаз на затылке…

— Это дневник человека из данной среды, не со стороны, — встал на защиту журналиста Тудор. — Иногда он даже весьма педантичен в своих точных и верных описаниях поведения интересующих нас персонажей. Мы знаем, кто чем ежедневно занимался, состояние каждого передано случайно подмеченными жестами и выражениями, которые не могли быть ложными, притворными. Автор позволяет представить, что ты жил или мог бы жить среди этих людей. Себя он тоже не щадит. И все-таки ничто не предвещало трагедии…

Ион Роман выложил загодя подготовленный, самый тяжелый вопрос:

— А в Елене он разобрался? В свете того, что нам добровольно засвидетельствовала горничная? Ведь я и сам, честно говоря, не мог на нее подумать. Смотрел как на фею…

Тудор стал припоминать.

— Очень странно, — задумчиво вымолвил он. — Нет, он не разобрался, иначе бы написал об этом в дневнике. Но кое-что там есть: впечатления, факты, жесты, а главное, бессознательное самоустранение автора, которое вселяет в тебя некоторое подозрение или недоверие к ней…

— Посмотрим, произведет ли это на меня такое же впечатление, — проворчал сыщик. — Не слишком ли вы благосклонны к нему…

Ион Роман углубился в чтение записок Владимира Энеску. Тудор откинулся на спинку кресла и застыл в неподвижности.

04.30

Ион Роман медленно закрыл тетрадь и украдкой посмотрел на кресло, в котором затих Тудор с открытыми глазами и умиротворенным видом. К чтению дневника Ион Роман приступил часа два назад и за все это время не заметил в кресле никакого движения. Он глянул в окно и увидел, что буря кончилась. Молнии уже не сверкали, гром не гремел и дождь не барабанил в окно. Когда же стихия успела угомониться?

— Буря кончилась с четверть часа назад, — произнес из темноты Тудор, как бы отвечая на немой вопрос в глазах сыщика. — Я подумал, что тебе лучше было все дочитать до конца.

— Не знаю, что и сказать, — пожал плечами Ион Роман, — можно понимать и так и эдак. Как в фильме, когда происходит…

— Наплыв кадра, — помог Тудор.

— Да… Наплыв кадра. И наверное, вы правы, мне надо еще поразмышлять. Порой мне действительно казалось, что я сижу где-то в кино, только иногда пленку меняют. Масса подробностей. Люди обрисованы правдоподобно, но не сложилось ли у вас впечатление, что автор иногда заблуждается насчет их сути? Чересчур много в некоторых случаях отсебятины. И обо мне, и о других…

— Это точно! — согласился Тудор. — Иногда отсебятина, ее, правда, многовато, как ты говоришь, но преувеличения — не выдумка, а это крайне важно. Можем ли мы довериться голым фактам? Вот в чем вопрос… Вон, кажется, капитан Винтила на подходе, а с ним и рассвет…

Через минуту капитан Винтила появился в номере. Он выглядел отдохнувшим.

— Опоздал всего на пять минут, — начал он, — потому что брился, а это, думаю, тоже входит в число моих обязанностей. С трудом, но нашел таксиста, в Тузле, на вечеринке. Еще добраться до порта, и шофер сократил путь… минут на десять. А хвастал, что на полчаса, чтобы получить побольше на чай, чего и добился… Вот и все.

Ион Роман взглянул на Тудора.

— Каково? — сказал он. — Я так и думал, что он не поехал в город, предчувствовал, что он где-то здесь, в окрестностях гостиницы…

Но когда он увидел, как напряглось и превратилось в каменную маску лицо Тудора, слова застряли у него в горле. Капитан Винтила тоже понял, что произошло нечто серьезное, необычайно серьезное.

— Уму не постижимо! — раздался наконец возмущенный голос Тудора. — Абсурд! Быть не может!.. Вы понимаете, что имела место еще одна запланированная встреча? В этой преисподней было решено устроить не две, а три встречи, и встреча Дана Ионеску могла быть первой по счету.

В комнате наступило гробовое молчание. С каждым мгновением тишина становилась все более жуткой, угрожающей, предвещая страшный взрыв. Но взрыва не последовало. Тудор вновь обрел свой усталый и спокойный тон:

— Немедленно провести доскональный обыск в комнате Дана Ионеску. Выполняйте!

Капитан Винтила, казалось, превратился в стальную струну. В один прыжок он был уже у двери. Короткий жест остановил его.

— Сколько человек с вами? — спросил Тудор.

— Двое, — ответил капитан. — Самых лучших.

— Пусть один патрулирует перед гостиницей, а другой сзади. Все время, но так, чтобы они ни разу не встречались. Когда один доходит до угла, другой должен быть за углом, наискосок. Никого не впускать, никого не выпускать. Я достаточно ясно объяснил?

— Вполне! — капитан отдал честь и исчез за дверью.

— Уже почти шесть часов, — обратился Тудор к Иону Роману. — Только теперь мы можем по-настоящему прочувствовать, насколько ценны для нас записи Владимира Энеску. Мы в какой-то мере уже знакомы со всем здешним народом. Один из них или несколько подготовили и совершили эту гадость.

— Прошу прощения, — вздохнул Ион Роман. — Но я уже ничего не понимаю. Кто? Почему?.. Неужели Дана Ионеску тоже вызвали на свидание со смертью?.. Это какая-то чертовщина, заговор против молодости. Не могу поверить… И все произошло на моих глазах. Это меня доконает…

Сыщик несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь сосредоточиться.

— Все, пришел в себя, — извинился он. — Простите, ради бога. Уже пять часов, и я мог бы начать допросы.

Туман за окном рассеялся. Дневной свет был уже не молочным, а холодным и блестящим, как стекло. После стольких часов тяжкого, зловещего, всепоглощающего мрака бриллиантовая игра дневного света казалась чем-то нереальным и вместо того, чтобы ободрять, вселяла страх.

Тудор, поежившись, отошел от окна. Остановился посреди комнаты и в ожидании уставился на дверь. Ион Роман, как автомат, повторил его движения. В комнату влетел капитан Винтила.

— Обыск еще не закончен… — доложил он. — Пришлось прервать, под мою ответственность. В ящике тумбочки я нашел вот эту записку. Содержание ее заставило меня немедленно доложить…

Тудор взял у него из рук записку и положил на стол рядом с двумя другими. Листки были совершенно одинаковыми. Текст на последнем листке, написанный элегантным, почти женским почерком, чересчур правильным и симметричным, словно специально отработанным, чтобы восхищать совершенством своих линий, можно было прочесть без всяких усилий: «Пишу на бегу. Жду тебя ровно в шесть часов там, где условились, у омута. Ты ведь знаешь где?» Как и на других записках, как и на других смертных приговорах, никакой подписи не стояло.

— Первая встреча!.. — взволнованно прошептал Ион Роман.

Тудор повернулся к капитану Винтиле:

— Срочно соберите группу специалистов, нключая подводников со всем необходимым снаряжением. Пусть обшарят оба омута и все вокруг. А мы продолжим обыск теперь уже вширь. Я достаточно ясно излагаю?

— Вполне! — как всегда браво отозвался капитан Винтила.

Через минуту донесся шум отъезжающей машины. Обыск, проведенный в пансионате, не дал никаких результатов. В 7 часов 35 минут капитан Винтила вернулся в номер Тудора. Он обмяк и походил на восковую фигуру. Несмотря на явные усилия совладать с собой, голос его дрожал:

— Разрешите… В шесть часов сорок пять минут в кустах возле Злого омута найдена мокрая и скомканная одежда мужчины: рубашка с короткими рукавами, майка, брюки, носки и плетеные туфли. В семь часов тридцать минут в одной из выбоин омута водолазы обнаружили труп мужчины… в плавках. Один из водолазов немедленно опознал труп. Это — бывший водный спасатель Дан Ионеску, о чем свидетельствует и фотография в паспорте, найденном в пансионате «Миорица»… А теперь позвольте присесть, хотя бы на четверть часа…

Винтила продолжал стоять по стойке «смирно» еще несколько секунд, пока не расслышал вторичное приглашение Тудора сесть.

ЧАСТЬ III МЕЖДУ АБСУРДНЫМ И НЕРЕАЛЬНЫМ

Глава I

Через несколько часов жаркое солнце уничтожило все следы бушевавшей грозы. Телефонная связь восстановилась, возобновилась подача электричества, почти в норму пришло движение на улицах и автострадах. Только поезда еще запаздывали. Скорый из Бухареста был объявлен на 9.30, а прибыл около десяти.

— Даже опоздания не соблюдают, — проворчал Ион Роман, когда локомотив поравнялся с ним.

— Три часа опоздания, подумать только! — живо поддержал его какой-то говорливый старичок. — Вот в свое время, эге-ге…

Пронзительный, натужный гудок паровоза не дал расслышать историческую сентенцию. В окне вагона Ион Роман увидел Виктора Мариана и двинулся ему навстречу, забыв о старичке и опоздании.

— Ни слова! — сразу начал Ион Роман. — Даже «добрый день» можешь не желать, хотя это-то мне как раз было бы кстати. Зато моя задача, пока доедем до гостиницы, — ввести тебя в курс происшедшего здесь. А случилось всего столько, что надо нам с тобой, как говорится, пешком до Сицилии прошагать, чтобы по дороге растолковать.

За три четверти часа неспешной езды он сумел озадачить Виктора Мариана всеми подробностями и неясностями трагедии, разыгравшейся возле «Белой чайки». Лишь изредка сыщик делал короткие паузы, чтобы понаблюдать, какой эффект производит его рассказ на молодого спутника.

— Вот, примерно, что произошло, — закончил Ион Роман как раз, когда машина остановилась перед отелем. — Теперь дозволяется сказать «добрый день» и все, что тебе заблагорассудится.

Но Виктор Мариан не воспользовался великодушным предложением. Прежде всего из-за охватившего его невольного нежелания верить, из страха и отвращения, а еще потому, что он всем коллегам должен был сообщить кое-какую свою «информацию», хотя и невероятно блеклую и банальную по сравнению с тем, что случилось возле «Белой чайки»…

Когда собрались все, Мариан начал:

— В столице почти ничего нового. Аварян еще не пришел в себя, а может, просто ему не разрешают принимать посетителей. Предположения об имитации взлома находят все больше сторонников в деловых кругах. Никому не верится, что сейф Аваряна мог быть кем-то вскрыт. Некоторые деляги мне прямо в лицо смеялись: это у нас самая крупная афера, говорят. Аварян застрахован, страховое общество тоже застраховано за границей, поручители застрахованы в Лондоне и в Нью-Йорке, так что никто внакладе не останется. Даже если валютой ничего не получат. Попытка не пытка… Все убеждены, что сейф Аваряна никто не мог бы открыть без согласия и ведома владельца.

И все же есть в мире человек, который мог бы его открыть, если уже не открыл, — прервал собеседника Ион Роман.

— Да вот только никто и слышать не хочет ни про какого Нико Николу, — продолжал Мариан. — Все говорят, что эту легенду выдумал сам Аварян… Точно так же и его болезнь считают выдумкой… Хотя врачи категорически утверждают…

— А наши эксперты? — спросил Тудор.

— Медики?! Подтверждают больничный диагноз. Тут не может быть сомнений… Экономисты подозревают, что не все так чисто с договором, какая-то неразбериха, по их словам. Нигде не говорится о его предмете. Ни в бумагах компании, ни в документах поручителей, нигде. Указывается лишь, что стоимость страховки порядка двух миллионов, и проценты двойные, что просто невероятно. Все драгоценности в лавке того не стоят…

Ежегодная выплата Аваряном взносов не опровергает, а, наоборот, подтверждает сумму страховки. Но мне кажется невероятным, чтобы подобный договор заключался с закрытыми глазами. Ставка этого «слепого» пари чересчур велика. И слишком уж непроницаемы тайна и круговая порука вокруг договора, если верить, что больше никто не знает его предмета и в первую очередь те, кто прямо за него отвечает…

— Любопытно, что в одном столичном салоне, — вспомнил Виктор Мариан, — обронили фразу, смысл которой пока не ясен. Один состоятельный человек якобы произнес, услышав о взломе: «А-а! „Красный скорпион“ Аваряна!» Речь идет о брате архитектора Дориана, судовладельце, некогда сопернике Онасиса… Вы когда-нибудь слыхали о «Красном скорпионе»?

Ни Тудор, ни Ион Роман не могли ответить утвердительно. А капитан Винтила, казалось, даже не расслышал вопроса.

— Как выглядела картина взлома? — поинтересовался Тудор.

— Я беседовал с городовым накоротке. Газеты преувеличили. Его не ранили, а просто опрокинули на землю — поставили подножку и дали пинка. При падении он ударился головой, в общем пустяки, но лучше передам, как он сам все рассказывал… В ночь с воскресенья на понедельник, ровно в два часа, сразу после того, как пробили часы на префектуре, городовому послышался шум в пассаже: приглушенные голоса и звук, какой бывает при падении. Он даже расслышал фразу: «Ну же, пошел, слышишь? А если упадет?» Это заставило его остановиться в метре от угла ювелирной лавки. В этот момент он отчетливо разобрал: «Беги, скажи, чтобы он прыгал». Городовой рванулся вперед, но, как вы уже знаете, оказался на земле. А когда немного пришел в себя и поднялся, то услышал звон оконного стекла и увидел, как какой-то тип приземлился в клумбу прямо перед лавкой Аваряна. Точнее сказать, он видел, как тот уже поднялся с земли и пустился наутек. Пока городовой вытаскивал револьвер, человек уже скрылся за углом. Все остальные как растворились. Страж порядка все же выстрелил в воздух два раза, потом дал сигнал тревоги. Занял позицию перед окнами с оружием в руках и находился там, пока не подоспела подмога. Собрались и зеваки, знаете, как бывает в подобных случаях.

А другие городовые не видели беглецов возле пассажа? — спросил Тудор.

Может, и видели, не знаю, но то, что они их не схватили, — это факт. К несчастью, им не пришло в голову порыскать среди собравшихся зевак. Они поняли свою ошибку, только лишь когда толпа рассеялась… Потом принесли лестницу, и один из полицейских взобрался через окно в комнату, где находился сейф. Стальной ящик казался нетронутым. Потянули за ручку — дверца распахнулась, словно занавесочка. Внутри — пусто, совершенный голяк. Я видел этот сейф. Он уникален. Стальной куб шириной в метр по ребру, посаженный точно на такой же цементный куб, посередине диск со всеми буквами алфавита. И больше ничего. Просто диск, как на телефоне. Внутри сейф узкий, будто щель, даже голову не просунуть, а запоры, приводимые в действие наборным диском, толщиной с руку. Шесть запоров. И все. Щель, в которую войдут не больше трех томиков словаря Лярусса, защищенная тонной стали.

— Супернадежное хранилище для ценностей, — заметил Ион Роман.

— Все так и говорят, — продолжал Виктор Мариан. — Во всяком случае, динамитом его было бы не взять. И всего шесть букв. Каждая управляет одним запором.

— А окно не было бронировано? — спросил Тудор.

— Это одна из загадок, — ответил Виктор Мариан. — Стальная решетка окна, двойная, частая, на английских замках, тоже была раскрыта, причем отперта, а не взломана. Ее, кстати, тоже только динамитом или отбойным молотком можно сломать…

— Или гениальностью Нико Николы, — заметил Ион Роман.

— И это кажется невозможным, — с сожалением сказал Мариан. — Решетка запирается изнутри, а отверстия в ней настолько малы, что просунуть сквозь них руку смог бы только ребенок. И если бы даже ему это удалось, как бы он манипулировал ключом, конечно, при условии существования второго ключа? У замка одна-единственная скважина, и язычок изнутри тоже был не тронут. Это означает, что замок был открыт именно изнутри или вообще не был заперт… Последняя загадка — с лестницей. Никакой брошенной лестницы в округе не найдено…

На какой высоте расположены окна? — спросил Тудор.

— Метра четыре, — ответил Ион Роман. — Может, и чуть больше, но ненамного…

— Четыре метра двадцать пять сантиметров, — подтвердил Виктор Мариан. — Мы замеряли, чтобы определить размеры лестницы, и пришли к выводу, что лестница была длиной метра три. Не очень легко бегать по Бухаресту с трехметровой лестницей… даже ночью.

— Особенно в два ночи, — поправил Тудор. — Да… Так что исчезновение лестницы — действительно загадка…

— Если позволите, нечто вроде заключения, — загорелся Виктор Мариан. — До сих пор я излагал вам только факты. Их можно толковать по-разному, чтобы создать версию или даже уверенность. Начну с лестницы, мы на этом споткнулись… Абсолютно ясно, что в момент появления городового лестницы у окна уже не было. Это следует из фразы того, кто стоял на стреме: «Беги, скажи, пусть он прыгает!» Не «беги, скажи, пусть спускается» или «пусть драпает», а совершенно ясно — «пусть он прыгает». Это означает, что лестницу уже убрали, но тот тип внутри об этом не знал. Поэтому и послали гонца с конкретным сообщением: пусть прыгает! И если лестницу убрали без ведома того, кто был внутри, значит, взломщик пробыл там уже некоторое время. И кто знает, может, злоумышленники воспользовались затишьем и безлюдьем на улицах после полуночи, вытащили лестницу из тайника, установили, и один из них, спец, залез в окно, после чего они снова убрали лестницу в тайник, а позже, улучив момент, ночью незаметно куда-нибудь отнесли. Надо было лишь избежать встречи с дежурившими городовыми. А прохожие небось и внимания на них не обратили. Подумаешь! Двое несут лестницу! И пока одни тащили лестницу, другие взламывали сейф. Думаю, именно так они и действовали. Их было, по крайней мере, трое: один в лавке, второй на шухере, третий на связи. Мы знаем, как они избавились от лестницы, знаем, сколько времени было у них в распоряжении — час-полтора, не меньше. В любом случае начать вскрывать сейф раньше полуночи или половины первого они не могли — только в это время в округе пустеет. Между одиннадцатью вечера и половиной первого самое оживление на улицах — закрываются рестораны, пивные, кинотеатры. Думаю, что именно так протекала операция, не в спешке, а с расстановкой.

— Могло быть все, что угодно, — вмешался Ион Роман. — Я тоже думаю, что было трое взломщиков и что у них, как ты сказал, имелось достаточно времени в распоряжении, и в этом случае они могли избавиться от лестницы. Но это годится лишь для обычной квартирной кражи. А как они взломали решетку? Как вскрыли сейф…

— Можно мне?.. — раздался голос капитана Винтилы. — Всего один вопрос: действительно ли только одному Аваряну известен шифр и только он один мог иметь ключ от решетки?

— Это личное дело Аваряна, — ответил Ион Роман. — Но если он обзаводится таким хранилищем для ценностей, то, наверное, не для того, чтобы выбалтывать шифр, с помощью которого можно выпотрошить сейф….

— И все же не исключено, что некто, из близкого окружения Аваряна, мог узнать секрет шифра или сделать дубликат ключа от решетки, — сказал Виктор Мариан. — Поэтому я распорядился поставить под наблюдение персонал лавки Аваряна: двух продавцов и продавщицу, тем более что руки у продавщицы тонкие и гибкие, прямо-таки детские.

— Значит, загадку лестницы отметаем начисто? — спросил капитан Винтила. — Даже если принять вашу версию, что у взломщиков была куча времени, где-то они все-таки должны были бросить лестницу…

— Вовсе не обязательно, чтобы лестница принадлежала взломщикам, — ответил несколько задетый Виктор Мариан. — Может, ее взяли где-то поблизости и туда же отнесли. Магазин Аваряна расположен в самом центре торговли, вокруг десятки магазинов и контор. С сообщниками или без, но, бесспорно, отлично ориентируясь на месте, лестницу можно было бы достать где угодно. Может, оттого ее и не нашли брошенной. Мы обследовали все близлежащие учреждения: «Стандард», «Бон марше», Управление мер и весов, «Универсал», «Амбасадор», «Ойл стоп», студенческое общежитие, Жокей-клуб, «Сушар», «Гермес» и еще не знаю какие, все безрезультатно. Нигде нам не смогли сказать, исчезала ли у них или нет в ночь с воскресенья на понедельник лестница. Поиски продолжаются, но… У меня впечатление, что это вовсе не самое главное дело, как нам показалось сначала.

Тудор не согласился:

— Нужда в лестнице для ограбления была, лестница абсолютно необходима. Поскольку входная дверь осталась нетронутой, проникнуть в магазин грабители могли только через окно, а без лестницы это неосуществимо. Загадка лестницы состоит из двух частей: она обязательно должна была появиться, но необязательно должна была исчезнуть! В сущности, загадка сводится к одному вопросу: почему исчезла лестница?.. Намного естественнее было бы оставить ее там же, где-нибудь в укромном месте, а не тащить с собой. Прогулка с лестницей в эту пору по улицам столицы для воров — каюк, самоубийство. Да, они были вынуждены воспользоваться лестницей для ограбления, но для них совершенно необязательно было, чтобы она исчезала… Разве только в случае, если использовалась какая-то совсем необычная лестница, которая прямо привела бы в логово грабителей… Вот почему я полагаю, что, когда мы будем в состоянии ответить на вопрос, почему исчезла лестница, мы узнаем, что в действительности происходило в магазине Аваряна и кто именно туда проник. До тех пор мы будем гадать на кофейной гуще и не узнаем, было ли это реальное ограбление или же инсценировка, фарс.

— Может быть, важнее задаться вопросом: куда именно девалась лестница? — сказал Ион Роман. — Вдруг ответ приведет нас в одну из близлежащих контор, скажем, на лестнице имелась бирка этой конторы, тогда вернуть ее на место было просто необходимо.

— Тоже существенный вопрос, — поддержал Тудор. — Деловой, практический. Им нужно было куда-то отнести лестницу, потому что она должна была исчезнуть… Но почему она должна исчезнуть? Представим себе организацию ограбления. Лестница необходима, чтобы попасть в магазин через верхний этаж. Поблизости есть лестница, но с ведомственной биркой, как ты говоришь, следовательно, ее нужно отнести обратно. Однако каков риск подобной прогулки с лестницей, особенно после кражи со взломом, — до этого можно что угодно ответить на случайный вопрос случайных прохожих! После же ограбления любой вопрос — это катастрофа. Уже нельзя, к примеру, отмахнуться: несем в парк Чишмиджиу, чтобы залезть на дерево, пойдемте с нами, удостоверитесь, мы ничего плохого не замышляем. Любая заминка после ограбления равносильна провалу. Стало быть, риск такой прогулки нельзя объяснить только намерением вернуть ведомственную лестницу с биркой… Исчезновение лестницы свидетельствует лишь об одном: это было необходимо для преступления. Тайна исчезновения лестницы, особенно императив ее исчезновения, — суть загадки всего преступления. Она характеризует сам стиль ограбления. Не куда подевалась лестница, а почему исчезла?!

— Пожалуй, — согласился Ион Роман. — Мне совершенно ясно: ограбление не могло обойтись без исчезновения лестницы.

— Абсолютно верно! — сказал Тудор. — Вполне логический вывод из данной абсурдной ситуации: ограбление не могло произойти без исчезновения лестницы, или, если идти до предела разумного, оно могло быть осуществлено только при условии исчезновения лестницы, что делает это исчезновение начальной предпосылкой всего действия. А отсюда до отрицания собственно лестницы во всем этом построении, то есть во всей операции, — один шаг.

— И все же без лестницы невозможно проникнуть в магазин! — заявил Виктор Мариан. — Не знаю, что это было: настоящий взлом, инсценировка, фарс? Но один или несколько человек проникли в магазин через окно, а этого без лестницы сделать нельзя.

— Не отчаивайся! — успокоил его Тудор. — Никто не оспаривает необходимости лестницы и ее наличия во время ограбления, но я не уверен, что в данной ситуации это для нас главная проблема. Надеюсь, тебя поставили в известность, хотя бы вкратце, о трагических событиях, происшедших здесь. Мы были вынуждены сделать эту паузу, эту передышку по требованию судмедэксперта. Он просил ничего не предпринимать, пока не прибудет самолично… С готовым заключением по всем трем случаям… Наверно, он уже на подходе, насколько я его знаю…

— Не о докторе ли Константине Матее речь? — спросил Виктор Мариан. — Кажется, это его участок? Уникальный специалист. Его работа в мертвецкой не отбивает у больных охоту обращаться за помощью в первую очередь к нему…

— Речь именно о нем, — подтвердил Тудор. — И это означает, что, закончив свое расследование, он может представить нам надежные данные, с которыми мы начнем или продолжим поиски…

Раздался стук в дверь. Вошел худенький юный посыльный с робким, застенчивым выражением на лице. В руке у него была сложенная газета.

— Разрешите? — начал он. — Я нашел вот это в кустах, по всей видимости, кто-то выбросил… то есть мне показалось, что кто-то выбросил.

В газете был нож с заостренным концом, весь в ржавых пятнах, с рукояткой, обернутой ватой.

— Вы видели того, кто выбросил это? — спросил капитан Винтила. — Где он?

— Поднялся наверх, это один из постояльцев отеля… я подумал, что будет лучше, если он решит, что никто ничего не видел, чтобы не вызвать у него .подозрения. Он с утра прогуливается по террасе. Это господин Мони Марино…

Глава II

Задержка судмедэксперта позволила Виктору Мариану пролистать заметки журналиста. Владимира Энеску. Но времени обдумать свои впечатления ему не хватило. Только он закрыл тетрадь, как оглушительно взревел автомобильный клаксон.

Врач не удосужился даже скинуть халат. Словно несомый белыми крыльями, он влетел в номер Тудора в сопровождении капитана Винтилы. Туда же проследовали Ион Роман и Виктор Мариан. В возбуждении и спешке судмедэксперт забыл даже сказать «здрасьте» и прямо начал с извинений:

— Простите, бога ради, за задержку. О причине узнаете после. Так… Что я говорил?! Да… сейчас… надо собраться с мыслями…

— Тогда я вам представлю моих сослуживцев, — сказал Тудор.

— Счастлив поблагодарить вас за помощь, — ответил врач, пожимая руки трем сыщикам. — Ну вот! Теперь все в порядке. Если ничего не имеете против, начну с самого простого случая…

— С Пауля Сорана? — помог ему Тудор.

— Точно! — согласился судмедэксперт с легким удивлением. — Пауль Соран. Рана могла оказаться смертельной или, в любом случае, с тяжелым исходом, если бы острие ножа — а его ударили ножом — не наткнулось на лопаточную кость. И без того нож проник достаточно глубоко. К счастью, могу вас заверить, жертве была оказана самая эффективная помощь, состояние больного улучшается, и после третьего переливания крови, которое состоится сегодня к вечеру, он сможет выдержать хотя бы краткий разговор, что, предполагаю, вас интересует в первую очередь. С раной еще придется повозиться, надо будет также понаблюдать за последствиями кровотечения и переливаний, дабы избежать сюрпризов. Ведь кровотечение было самым тяжелым последствием его ранения. Если бы парня не обнаружили вовремя и вовремя не вмешались, то при всей примитивности наших тампонов, ему было бы не выжить. В этом я вас уверяю!

— Не слишком ли категоричное утверждение? — спросил Тудор. — И не противоречит ли заключению о тяжести раны?

— Вы правы, противоречие имеется… в принципе. Но в данном, конкретном случае есть несколько особых обстоятельств: Пауль Соран — крепкого сложения и, возможно, попытался бы выкрутиться сам, если бы речь шла только о ране на спине. К несчастью, при падении он получил удар, который лишил его чувств. Не могу точно сказать, сколько продолжалось бы бессознательное состояние, но обильное кровотечение усугубляло его. И если не ошибаюсь, вскоре после нападения пошел дождь… Могу предположить, что если бы Пауль Соран не пришел в себя до начала дождя — а с медицинской точки зрения на это он был не способен, — кровь не свернулась бы и вытекла до последней капли… Вот почему я утверждаю, что он чудом спасся, то есть был спасен от смерти. Я и ему об этом сказал сразу же, как он очнулся. Бедняга, услышав это, едва снова не потерял сознание… А потом просил меня передать благодарность тому, кто его спас.

— Случайность… — заключил капитан Винтила, почувствовав на себе взгляды Иона Романа и всех остальных. — Спасителя ему послало провидение — журналиста Владимира Энеску.

— Энеску?! — как бы вспоминая, повторил врач. — Мне кажется, что похожее имя он шептал в забытьи. Сначала я думал, что речь идет о каком-то Ионеску, но первый звук не был похож на дифтонг. Я удивился, услышав от него чье-то имя, и спросил, приходил ли он в себя, прежде чем очнулся в больнице. Он не помнит…

— Интересно… — задумчиво протянул Тудор вполголоса. — Энеску или Ионеску?

— Я больше чем уверен, что Энеску, — сказал врач. — Но не вижу, какое это имеет значение… В данный момент Пауль Соран вне всякой опасности. Не знаю, зачем я это вам повторяю? Ах, да… чтобы напомнить: вы можете с ним поговорить после переливания. Это мужественная, крепкая натура, и я видел, как он умеет сдерживать свои эмоции. Ни рана, ни нападение не испугали его. Лишь когда я сказал, что он был на волосок от смерти…

— У вас сложилось представление об оружии, которым его ранили? — спросил Тудор.

— В общем, да, — ответил врач, — и здесь я обнаружил странность. Похоже, что оружие не принадлежит к разряду бытовых, легко доступных предметов. Я склонен считать, что это обоюдоострый кинжал.

— Склонны? — отметил Тудор неуверенность собеседника.

— Да… После того как я внимательно изучил рану. Как правило, при ранении острие пронзает ткань, лезвие клинка режет в силу положения ножа, а незаточенная его часть, обушок, грубо разрывает ткани… Представьте себе, к примеру, кухонный нож и то, как его держат, когда хотят ударить: лезвием вперед, вниз, обушком — к себе. В результате верхняя часть раны получается резаной, нижняя — рваной. В нашем случае — наоборот: нижняя часть — резаная, а верхняя — рваная. Возможно, второе лезвие клинка не было заточено, чего преступник не знал или не заметил, и по воле случая именно незаточенной стороной нанес удар, поэтому лезвие как бы скользнуло по тканям, ослабив силу удара…

Поразмыслив несколько секунд над словами врача, Тудор развернул газету, в которую был завернут нож, найденный местным «детективом».

— Можем ли мы считать, что это оружие и есть орудие преступления? — обратился он к врачу.

Удивление последнего было столь велико, что все ожидали категорического «нет». Перед ним лежал обыкновенный кухонный нож, с ручкой, обернутой ватой. Врач долго разглядывал его, вертя во все стороны, вглядывался в грязную вату, в мелкие буквы на лезвии, указывавшие на происхождение ножа, потом неуверенно произнес:

— Возможно… только в этом случае…

— В этом случае… — повторил Тудор.

— В этом случае возникает новая проблема, довольно любопытная. Я имею в виду положение ножа, то, как его держали. Снова прошу вас, вообразите кухонный нож в руке того, кто собирается им ударить… Лезвие должно смотреть вниз, так? А в нашем случае все наоборот. Уверен, что в перевернутом положении нож мог держать человек, который слишком нервничал или не знал, как взять нож, чтобы ударить кого-то…

— Существует ли третья возможность? — спросил Тудор после минутного размышления.

— Не могу себе представить… И поскольку действия преступника, выбор места для нападения, сам удар не говорят за то, что он чересчур волновался, к тому же все происходило в темноте… Это…

— Означает, что мы имеем дело с дилетантом, человеком, который никогда не думал о ноже как об оружии! — довел мысль до конца Виктор Мариан.

— Точно! — поблагодарил за помощь врач. — Не думал о ноже как об оружии. Скорее всего.

— В таком случае нельзя исключать и женщин, — вмешался Ион Роман, — то есть тем более женщин…

Идея не привела в восторг судмедэксперта:

— Я говорил о действиях, — пояснил он, — о положении ножа, когда развивал гипотезу. Не принимая во внимание силу удара. Не всякая женщина способна нанести подобный удар. Только действительно сильная, спортивная женщина. Кроме того, в этом случае возникают соображения и психологического порядка…

— Однако мне кажется, что вы не исключаете в принципе, что преступник мог быть в юбке, — заметил Виктор Мариан. — Разумеется, с учетом высказанных вами уточнений… Положение ножа в момент удара и сила удара могут в равной степени указывать на мужчину-дилетанта и сильную женщину. И в обоих случаях возникают соображения психологического порядка, о которых вы говорили. Мое мнение таково.

— Сформулировано яснее ясного, — кивнул врач. — Но думаю, вы представляете себе, куда ведет это заключение. Абсолютно кто угодно может стать подозреваемым, если отвечает следующим условиям: смелость, физическая сила, решимость…

— И мотивы! — добавил Тудор. — Выходит, вы начисто исключаете версию профессионального преступника.

— Совершенно! — твердо сказал врач. — Более того, я был бы готов исключить и версию о преступнике, который ранее пользовался ножом в аналогичных случаях. Я имею в виду охотника, рыбака, рабочего или геолога… диапазон достаточно широк, как видите… Люди этих профессий привыкли пользоваться ножом как орудием, и отсюда — до мысли употребить его как оружие — всего один шаг… Кому не приходилось видеть жест человека, который нападает или обороняется с помощью ножа. Неловкость, очевидная в нашем случае, распределяет подозреваемых по категориям, которые нетрудно определить… Но это уже ваше дело…

— Только при условии, что не существует третьего варианта, — задумчиво произнес Тудор. — К тому же у нас еще нет уверенности, что мы имеем перед собой оружие преступления.

— Мы еще не очень уверены, — поправил его судмедэксперт. — На вате, обернутой вокруг ручки, чтобы не оставить отпечатки пальцев, — следы крови. Следы крови и земли остались и в буквах на той стороне ножа, которая лежала на земле. Следы мизерные. Уверенный ответ можно будет дать только после лабораторного анализа… и есть шанс, он невелик, но не исключен, точно определить, принадлежит ли жертве кровь на лезвии ножа… Не знаю, что еще можно было бы сказать по делу Пауля Сорана…

— Все, что вы сообщили, чрезвычайно важно, — поблагодарил врача Тудор. — И факты и идеи… Но, к сожалению, наша беседа на этом не может закончиться…

— Да, к сожалению. — Голос врача сразу погрустнел. — Редко в моей жизни случалось подобное. Три трупа… извините, я сказал три, потому что не могу избавиться от мысли, что Пауля Сорана буквально вырвали из объятий смерти… Три трупа, один за другим в столь короткие промежутки времени, трое таких молодых и здоровых людей…

— И таких красивых… — добавил Ион Роман.

— Вот именно… но надо возвращаться к делам профессиональным… секунду… Итак! Вскрытие и анализы, из-за которых я задержался, все прояснили, разумеется, с нашей точки зрения. К первому случаю мне нечего добавить. Раду Стоян умер от разрыва сердечной мышцы в результате неожиданного и сильнейшего шока. Такой шок мог вызвать лишь приговор к смерти…

— То есть исполнение приговора, — уточнил Тудор.

— Совершенно верно. Я позволю себе изобразить предполагаемую картину, чтобы вы уяснили причины, вызвавшие разрыв сердца. Почувствовав, что его схватили за ноги и сразу же обнаружив, что эти объятья — роковые, беспощадные — все это заняло какие-то доли секунды, — Раду Стоян испытал смертельный ужас, и сердце его не выдержало… Если человек может умереть от того, что ночью испугался неожиданного крика на улице, думаю, вы представляете себе, какое потрясение испытывает человек, которого, как клещами, схватили за ноги в открытом море. Смерть наступила одновременно с криком отчаяния. Это не предположение, ибо нет никаких признаков того, что Раду Стоян утонул. Вопль был его последней попыткой сопротивления. После этого он уже не дышал, и вода в его легкие не попала, вот почему мы знаем точное время смерти и причину смерти… Следы на ногах подкрепляют гипотезу умышленного нападения, совершенного человеком. Следы, похожие на незамкнутые кольца. Вообразите, что вы кого-то хватаете за лодыжки, ваш большой палец необязательно образует с другими пальцами замкнутую окружность. Именно как незавершенные кольца и выглядят следы на ногах Стояна, а синяки свидетельствуют, что сжатие поначалу было очень сильным. Само собой разумеется, чтобы схватить и удерживать, как в стальных тисках, ноги молодого, крепкого парня, нужна недюжинная сила…

— Да… — согласился Тудор. — Необходима сила… И точка опоры…

— Женщин исключаем? — спросил Ион Роман. — В принципе…

— Трудно ответить на этот вопрос «в принципе». Если некоторых женщин и можно отнести к разряду людей с сильными руками, то есть и мужчины, которых можно вычеркнуть из этого же разряда: старики, больные… Не знаю, что еще можно добавить о случае Стояна.

Прежде чем перейти к последнему разделу своего сообщения, врач обвел взглядом слушателей. Виктор Мариан и капитан Винтила, казалось, еле сидели на своих стульях, Ион Роман все время хмуро и вяло качал головой, будто ничего не мог понять, а Тудор, скрестив руки на груди и прикрыв веки, вроде бы думал о чем-то своем.

— Дан Ионеску тоже не утонул! — резко продолжил врач. — Вначале мы не могли установить причину смерти. Потому что и у него на ногах нашли следы сжатия, захвата, но не в форме незакрытого кольца, а в виде спирали… но смерть наступила не от разрыва сердца, — всегда очевидного и бесспорного, — а от внезапного прекращения всех жизненных функций. Таково было первое впечатление о его смерти. Повторяю: воды в легких не было, значит, он не утонул, разрыва сердечной мышцы не установлено, значит, погиб он не от этого. Спиралеобразные следы на ногах по времени предшествовали смерти, они не могли быть оставлены чьими-то пальцами, а могли быть вызваны веревкой или проволокой, как если бы человека подвесили за ноги…

Или привязали что-нибудь к ногам? — переспросил Виктор Мариан.

— Или привязали, — не колеблясь, согласился врач. — Причем накрепко привязали, следы глубокие… Напоминают застежки от ласт. Мы сделали единственный вывод, что прекращение жизненных функций произошло мгновенно. Сразу же возникла мысль о сильнодействующем яде: цианистом калии или о чем-то в этом роде. Видимых следов не обнаружено. Вот почему мы были нынуждены вскрыть черепную коробку… Господа, мы, врачи, видавшие виды, нас трупами не удивишь, но тут были просто потрясены. Дан Ионеску умер от поражения мозга, наступившего в доли секунды от того, что тонкий и острый металлический предмет пронзил ему затылок и мозжечок. Сама по себе операция очень проста, под силу и ребенку. При условии, что превосходно разбираешься в строении черепа… и обладаешь необходимым предметом, например спицей, сапожным шилом или чем-нибудь наподобие этого…

— И при условии, что жертва покорно, словно овечка, ждет своей смерти, — вставил Ион Роман.

— Или связана… — добавил Виктор Мариан.

— Верно! — подтвердил врач. — Без этих двух обязательных условий подобная казнь невозможна: специфическое орудие и покорность жертвы…

— Элемент внезапности исключается полниостью? — спросил Тудор. — Неожиданное нападение, например…

— Все возможно, — ответил врач, — в том числе и неожиданное нападение. Успех, однако, зависит от позиции жертвы. Без удобной позиции…

— Или бессознательной… — дополнил Виктор Мариан. — Например, разве не может человек, который беззаботно лежит на пляже, лицом в песок, таким вот приемом быть в долю секунды превращен в мертвеца? Окружающие даже и не заметили бы…

— Скорее всего это самая вероятная версия, — согласился судмедэксперт.

— Не говоря уже о любовном свидании, — загорелся Виктор Мариан.

— Я вам сказал, что могло быть самой вероятной версией, — повторил врач. — Но, кроме следа в проколотом мозге, налицо еще и спиралевидные следы на ногах, которые невозможно оставить так же легко и быстро.

Виктор Мариан продолжал наступление:

— А что, если веревка послужила убийце для того, чтобы оттащить тело? После молниеносного убийства он обвязал жертве ноги, потом прыгнул в воду, держа другой конец веревки в руках, и оттуда тащил труп, и никто его не видел. За две минуты решены все задачи — и убийство, и сокрытие трупа.

— Изобретательно, — признал врач, — как идею можно принять. Веревка могла послужить и для связывания ног, и для волочения трупа. Это было убийство, совершенное либо после преодоления сопротивления жертвы, либо внезапно. Этим объясняются или могут объясняться и необходимость веревки, и следы на ногах.

— Разрешите? — вмешался капитан Винтила. — В случае сопротивления жертвы понадобились бы по крайней мере двое. Один человек вряд ли справился бы с Даном Ионеску. В случае же внезапного убийства вообще хватило бы, извините, полчеловека.

— То есть женщины… — угадал его мысль Ион Роман. — И в этом смысле тоже нельзя ограничивать круг подозреваемых.

— Особенно в этом! — подчеркнул Виктор Мариан.

Тудор, по обыкновению, молча выслушивал все теории, идеи и предположения своих сотрудников. Он знал, что одна из гипотез, возникающих в этом деле, должна была убедить и стать истиной. Храня молчание, он размышлял, все ли гипотезы найдены. Чтобы упорядочить их, ему понадобилось всего одно уточнение:

— Нельзя ли в случае с Даном Ионеску установить время смерти? Хотя бы приблизительно.

Виктор Мариан был готов добавить несколько слов к незавершенному, как ему казалось, вопросу, но Тудор остановил его непривычно резким жестом. Занятый поисками ответа, судмедэксперт не обратил внимания на эту молчаливую дуэль.

— Мы примерно в таком же положении, как и в случае с Раду Стояном, — начал судмедэксперт. — К сожалению, нет официальных свидетельских показаний, чтобы указать точное время… Поэтому удовольствуемся приблизительным. И чтобы не ошибиться, не дать маху, как говорится, могу официально утверждать, что смерть наступила в промежутке, составившем не более двенадцати часов до момента обнаружения трупа и не менее десяти часов. То есть между половиной шестого и половиной восьмого вчерашнего дня. Раньше или позже этого времени

смерть не могла наступить. Прошу рассматривать это как показание, которое будет дано суду. Дан Ионеску был убит вчера вечером между половиной шестого и половиной восьмого.

Только услышав этот категорический ответ, Тудор дал высказаться Виктору Мариану:

— Крайне важно не повлиять на медицинское заключение, — сказал он в свое оправдание. — Мы ведь тоже строим предположения…

— Так точно, — в свою очередь, извинился Мариан и обратился прямо к врачу: — Разрешите сначала кратко прочитать вам записку: «Пишу в спешке. Жду тебя ровно в шесть там, где договорились, у омута. Ты ведь знаешь, где это, не так ли?» Если эта записка была адресована Дану Ионеску и если она попала к нему, обозначенное в ней время можно считать временем убийства?

— Если после шести вечера никто не видел Дана Ионеску живым и здоровым, эту записку можно оставить в деле как доказательство времени убийства. Она приобретает ту же ценность, что и показания Иона Романа по делу Раду Стояна… Даже не зная о записке, мы указали вам временной интервал, ровно в середине которого стоит час, указанный в записке. Стало быть, это более надежно его подтверждает. Но не будем преувеличивать… В случае с Раду Стояном мы установили время смерти на основе свидетельских показаний без медицинской проверки. Это не означает, что медицинское исследование не подтвердило бы установленное время. В случае с Даном Ионеску наоборот: мы установили время, и экспертиза его подтвердила… Понимаю теперь, почему, вам не дали зачитать записку до моего заключения…

— В результате, — встрепенулся Виктор Мариан, — мы можем зафиксировать время, обозначенное в записке: шесть часов вечера — как время смерти Дана Ионеску!

— Я вам сказал лишь, что оно соответствует и прекрасно вписывается в промежуток времени, предполагаемый нами как период, когда было совершено убийство… Но поскольку это не показания очевидцев, как в первом случае, за точность ручаться не приходится, может быть, он задержался, опоздал…

— Понимаю, — кивнул Виктор Мариан. — Я тоже не имел в виду шесть ноль-ноль — конечно же, около шести.

Ион Роман вытащил из кармана блокнот, раскрыл наугад, что-то записал, потом стал читать:

— Так… Раду Стоян, в возрасте… То есть порядок изменился, начну с первого убийства. «Дан Ионеску, 26 лет, убит 7 июля около шести часов вечера одним или несколькими неизвестными лицами…» Второе: «Раду Стоян, 25 лет, убит 7 июля около семи часов вечера, одним или несколькими неизвестными лицами…» Третье: «Пауль Соран, 27 лет, подвергся нападению с целью убийства 8 июля около часа ночи, одним или несколькими лицами…» Примерно так нужно было бы начать наш рапорт, но как вспомню всех троих… Уф! Мы знаем, когда они были убиты, знаем как, но главного не знаем — кем и почему!

Судмедэксперт собрался уходить:

— Я бы попросил вас прежде всего запомнить факты, вытекающие из нашего разговора, голые точные факты. Идеи и гипотезы могут навечно повиснуть в воздухе, вы знаете это лучше меня. Почти вся наша жизнь состоит из идей и гипотез, возможно, из тысяч, но всего несколько оказываются рабочими. Каждый случай, кто-то говорил, порождает еще и сотню гипотез… Не сомневайтесь, я поставлю вас в известность о каких бы то ни было изменениях, хотя и не представляю себе, что еще могло бы показать медицинское исследование по всем трем случаям.

Тудор поблагодарил врача и проводил его до машины. Вернулся он быстро и прежде всего обратился к капитану Винтиле:

— Немедленно поезжайте в порт. Постарайтесь узнать, какие суда проходили вчера между половиной шестого и половиной восьмого в районе «Белой чайки».

— Прошло всего одно судно, — прервал его Ион Роман. — «Альбатрос». Из Сулины в Мангалию.

— Прекрасно! — продолжал Тудор. — Разыщите этот «Альбатрос». Нас интересует следующее: возможно, кто-то из экипажа разглядывал в бинокль побережье и наблюдал драму возле «Белой чайки». Свидетель на берегу видел только один борт яхты и не мог знать, что там происходило у другого борта. Может быть, яхта служила ширмой, заслонившей драму от наблюдателей с берега. То есть нас интересует возможный свидетель, который мог видеть другой борт яхты. Только сопоставив показания обоих, мы получим ясную картину событий в районе «Белой чайки». И вот еще что: такой свидетель мог бы рассказать нам о пловцах, находившихся в воде в период убийства. Нас интересует их число и расположение, чтобы сравнить с показаниями, снятыми на берегу… Твоя задача — попасть на корабль как можно быстрее. А там уж как повезет.

— Понял! — бодро отозвался капитан Винтила.

После его ухода Тудор обратился к Иону Роману несколько извиняющимся тоном:

— Знаю, что тебе надо отдохнуть, но для того, что я задумал, ты подходишь лучше всего… Хорошо бы, вернее, крайне необходимо получить от каждого постояльца гостиницы установочные данные: имя, фамилия, год рождения, профессия и т. д. и т. п., а также снять краткие показания, где и как он провел время вчера между пятью вечера и двумя часами ночи, имена свидетелей, которые могут подтвердить это, дата и подпись.

— Ага! — понятливо кивнул Ион Роман. — Битва за алиби.

— И еще за кое-что, — добавил Тудор. — Каждый собственноручно напишет свои показания в твоем присутствии, и мы сможем сверить его почерк с почерком смертных приговоров.

Глава III

1
— Знаете, что мне кажется самым странным? — сказал Виктор Мариан, оставшись с глазу на глаз с Тудором. — Глухое молчание вокруг нас…

— Это не молчание, это страх, ужас, — тут же отозвался Тудор.

— Все странно, абсурдно, нереально. Прежде всего это тройное убийство. Трое молодых, здоровых, благополучных людей приговорены к смерти и с такой легкостью казнены… Я говорю — трое, потому что третий спасся чудом. После удара он уже был на пути в мир иной… Потом организация убийств. Все трое вызваны одинаковым способом, но каждый убит иначе, чем другой. Каждого вызывают, и каждый сам идет на встречу. Каждый получает записку, но не показывает ее другим. Не абсурдно ли?.. Потом невозможность нащупать побудительный мотив. Столько вопросов и загадок вокруг стиля этих убийств, что даже не задумываешься, вернее, не приходит в голову задуматься о побудительных причинах… Вспоминаю, что говорил Ион Роман… Заговор против молодости.

— Не знаю… — беспомощно развел руками Тудор. — Пока не знаю. Но эта точка зрения — самая простая, это решение годится для безнадежных случаев. Попробуем представить себе маньяка по методу судмедэксперта. Представим его в облике совершенно нормального человека, одержимого, однако, навязчивой идеей: ненавистью к трем молодым красивым парням. И он начинает их уничтожать… Возникает куча вопросов. Разве из всей молодежи здесь, на побережье, эти трое самые молодые и красивые? И самые идеальные объекты для его ненависти? Есть и другие. Почему же он выбрал именно этих из всего пансионата? Почему ни одна из двух местных красавиц не стала жертвой маньяка? Он что, мужененавистник? И самый трудный вопрос. Почти у всех маньяков один способ убийства. Одни вешают, другие травят, третьи душат, четвертые стреляют, но обычно каждый остается верен своему излюбленному способу. Мы имеем три разных способа — вода, изощренная техника, кинжал. Убийство Дана Ионеску — воистину виртуозное убийство — спицей, сзади, между черепными костями, сквозь мозжечок проткнуть мозг — молниеносная смерть. В какую-то долю секунды, вероятно, без всякого риска живой человек превращен в труп. И наряду с этим в час ночи, в кромешной тьме, вопреки непредвиденной буре, то есть в условиях повышенного риска, пытаться осуществить другое убийство… Не абсурдно ли?.. Или же второе убийство. Возле яхты, на виду у всех, в лучах солнца, среди купающихся, пытаться утопить человека, которого, несомненно, можно было бы убить без осложнений и риска при другом удобном случае. Удача явно сопутствовала убийце… То есть у каждого убийства свой стиль, не правда ли?..

— Может быть, у каждого убийцы? — осмелился предположить Виктор Мариан. — Не проще ли исходить из того, что у каждого убийства свой автор?

— Разумеется, проще, что, однако, не означает, что это ближе к истине. Как в этом случае объяснить три назначенных свидания со смертью? Две записки наверняка написаны одной и той же рукой. Не надо даже экспертизы. Соединение букв, построение фразы, стиль и это «не так ли?»— своего рода скрытый, манящий вопрос, порядок строк — все свидетельствует в пользу одного автора. Все говорит за то, чтобы и третью записку отнести к тому же авторству. Уверен, что не ошибаюсь. Все три смертных приговора, вернее, все три вызова на казнь принадлежат одному и тому же лицу.

— А обязательно, чтобы прокурор или судья, то есть автор записок, был к тому же и палачом? — спросил Виктор Мариан.

— Очень трудный вопрос, — признался Тудор. — Он преследует и меня. Трудный, потому что…

— Потому что ведет к ужасным осложнениям… — подхватил его мысль Виктор Мариан. — Один вызывает, а другие убивают… Или в лучшем случае — один вызывает, а другой убивает. Соучастников, по крайней мере, двое. Остается и еще один вариант: один вызывает, оба убивают…

— Да, арифметика проста и правдоподобна, но в данном случае надо отбросить гипотезу убийцы-маньяка. Маньяк, безумец, одержимый был, есть и останется убийцей-одиночкой. Убивает без видимых и ощутимых причин. А без таких причин сообщники не могут существовать… Чтобы встретились два маньяка, в одном и том же месте, в одно и то же время и у обоих была бы одна и та же навязчивая идея… это уж слишком! Версия группового убийства, со многими сообщниками, должна основываться либо на крайне сильных, либо на идейных побудительных мотивах, как, например, бывает в случае заговора или политического терроризма, что, думаю, не вяжется с этими случаями и данной ситуацией.

Виктор Мариан, словно сдаваясь, поднял руки:

— Ей-богу, ничего не понимаю. Помутилось в голове, силы покинули. Боюсь искать новые гипотезы. Как будто бьюсь в резиновую стену, а она меня отталкивает…

Легкая, чуть заметная улыбка появилась на лице Тудора:

— Уверяю, это состояние долго не продлится…

— Вы меня лучше знаете, — усмехнулся молодой детектив. — А нельзя ли было все-таки начать что-нибудь делать? Кое-какие факты существуют, есть и вещдоки: три убийства, три роковых вызова, орудие одного из убийств и наших руках. Не понимаю, почему мы ничего не предприняли против этого Марино?

— Наступит время и для этого, — ответил Тудор. — Я не спешил потому, что его действия не показались мне достаточными для старта. Слишком похоже на жест самоубийцы. Если он с утра прогуливается по террасе, то не мог не заметить, что терраса под наблюдением. Пытаться в этих условиях избавиться от оружия, которым совершено убийство, равнозначно попытке самоубийства.

— Но как же иначе он мог от него избавиться? — спросил Виктор Мариан. — Бросил нож в кусты, считая, что никто ничего не заметил… Я пытаюсь влезть в шкуру этого человека. Прогуливаюсь с оружием в рукаве и, улучив благоприятный момент, выбрасываю его, надо же от него избавиться…

— Не буду категорически возражать против идеи, навеянной твоим перевоплощением, — ехидно заметил Тудор. — Может случиться и такое. Но более вероятно, что преступник, который по глупости оставил при себе оружие, совершенно банальное оружие, ищет другой способ избавиться от него в тот миг, когда почувствует себя загнанным в угол. Почему бы его не спрятать в нише коридора, или в общей душевой, или в мусорной корзинке возле чужой двери? Когда оружие можно спрягать только на территории гостиницы, какое значение имеет, будет это внутри или снаружи. Имеет значение лишь одно: остаться незамеченным в этот момент. То, что произошло с. Марино и этим оружием, можно охарактеризовать следующим образом: избавляясь от ножа, он избрал самый верный способ, чтобы засветиться, что есть глупость. Даже если бы оружие нашли в его номере, он мог бы сказать, что нож подбросили. Тогда, спрашивается, зачем он выбрал единственный способ, который мог его выдать?.. Я думаю, не в связи с Марино оружие могло бы послужить отправной точкой, а во всем сплетении обстоятельств, которые связали его с Марино… и это не требует спешки. Не будем уподобляться традиционно глупым сыщикам из детективных романов, которые тупо и жадно сразу же заглатывают любую наживку, насаженную на удочку автора… Важнее обрести уверенность, что нож, найденный, увиденный, спрятанный либо пущенный в дело Марино, — это действительно орудие преступления.

— Значит, у вас появилась какая-то идея, которую вы пока скрываете? — почти обрадовался Виктор Мариан.

— Не то чтобы идея… — заколебался Тудор. — Я все думаю о старте, а наш нож все же как-никак один из элементов, собранных в отправном пункте. Однако связь между ними проследить нелегко. Если бы эта связь была прямой и очевидной, мы могли бы считать, что обрели крупицу истины. Итак… что мы имеем на старте: три записки, оружие и, главное, неудавшееся убийство, жертва которого вскоре сможет говорить…

— А не грозит ли ему опасность там, в больнице? — вдруг спохватился Виктор Мариан.

— Ну что ты! Пока ни один из постояльцев отеля не может выйти… нет… Твердо убежден, что все эти трагедии, которыми нам приходится заниматься, своими причинами и последствиями не выходят за пределы отеля и пансионата. Нам, ей-богу, унизительно на уровне самых дешевых бульварных романов развивать теорию блуждающего душегуба или банды, действующей из дальнего логова, цель которой — одурачить читателя… Но до тех пор, пока не заговорит Пауль Соран, надо, чтобы заговорили записки. Пока они нам не ответят, является ли найденное оружие орудием преступления, нужно получить все возможные ответы в связи с этими странными, так покорно принятыми приговорами. Потому что если и есть что-то сверхстранное, суперабсурдное, то это как раз записки с их колдовской силой. Каждая записка — загадка, как сама по себе, так и в силу своей магии. Иногда мне даже кажется, не в самих ли записках, собственно, кроется уникальный в своем роде мотив преступления. Знаю, это абсурдно, три убийства не совершают просто так, чтобы испробовать завораживающую силу нескольких строк… Если бы не было этих загадочных обстоятельств вокруг каждой записки…

— Вполне естественно, что у каждой своя особенность, — сказал Виктор Мариан. — Но каждая адресована разным людям… Содержание каждой, мне кажется, особенно после того, как записки возымели эффект, является приказом, подлежащим исполнению. Приходи в назначенный час, в такое-то место, и все!

— Это только на первый взгляд так, — возразил Тудор, — и именно это мне и не дает покоя. Больше того, тон записок кажется мне вялым, неуверенным, туманным.

Виктор Мариан был ошеломлен. Текст записок он знал наизусть. Чем вызвано подобное впечатление Тудора? В каждой записке две с половиной строчки…

— Представляю, о чем ты думаешь, — прервал его Тудор. — Текст каждой записки очень краток, может, даже слишком краток для рокового рандеву, и в каждой, даже самой неразборчивой, указан час… Я тебе говорил, что это лишь внешние признаки. Давай прочитаем записку, адресованную Дану Ионеску…

— Я ее помню наизусть! — встрепенулся молодой детектив. «Пишу в спешке. Жду тебя ровно в шесть там, где договорились, у омута. Ты ведь знаешь, где это, не так ли?» Предельно ясно!

— Нет! — возразил Тудор твердо. — Совсем не ясно. И совсем не похоже на записку, написанную на бегу… Знаю, мы любим произносить эту фразу, когда спешим и хотим поприветствовать кого-то, сказать или, наоборот, не сказать что-то важное. Но я не чувствую, что эта записка написана на бегу, потому что после фразы, которая призвана представить дело именно таким образом, следует текст гораздо более длинный и путаный. Если ты действительно пишешь в спешке несколько строк, прежде всего, я думаю, не надо это указывать, но если ты хочешь изобразить спешку, более естественным было бы продолжение: «…жду тебя в шесть часов там, где договорились» Или: «…пишу в спешке, жду в шесть у омута». Какой смысл в словах «где условились» или «у омута» (в зависимости от варианта записки) и затем в их повторении почти в том же виде: «…ты знаешь где, не так ли?»… Разве в записке не повторяется трижды место встречи, хотя написана она на бегу? Думаю, что в голове у автора записки был какой-то замысел, если он решил избрать эту расплывчатую, неясную форму…

— Замысел? — удивился Виктор Мариан. — Может, это просто вопрос стиля?

— Нет! Это не вопрос стиля… Я начинаю все больше склоняться к мысли, что первая фраза «пишу тебе на бегу» имеет своей целью извинение. Пишу на бегу, потому что не могу сказать нечто важное. А что самое важное в записке? Время встречи? Возможно. Но оно указано точно — шесть ноль-ноль, чтобы не было сомнений. Поищем важное. Место встречи? Возможно. Но оно не указано точно. Отсюда слова «где условились» и в конце — «знаешь где, не так ли?». У какого омута? У какого из двух? У Большого или Злого?.. Выходит, автор записки, убийца, запамятовал место встречи? Или свидание было назначено устно, и о нем записка только напоминает? Письменно или устно назначенное свидание было встречей со смертью, но разве не абсурдно звать кого-то на казнь, не зная точно места, где она должна состояться? В такой редакции записка скорее доказывает, что место казни неизвестно или забыто…

— Но это никак невозможно! — встрепенулся Виктор Мариан.

— Знаю, что невозможно, — ответил Тудор. — Молниеносное убийство средь бела дня, при возможных свидетелях не может быть совершено с бухты-барахты. Если время уточнено, тем более нужно уточнить место. А записка вместо этого в лучшем случае уводит от него, сбивает с толку…

— Возможно, только нас… только на нас она производит такое впечатление, — сказал Виктор Мариан. — Мы так истолковываем…

Тудор несколько секунд смотрел на Виктора Мариана, словно обдумывая его слова, потом устало и неуверенно согласился:

— Да… Возможно. Наверно, все зависит от нашего восприятия. В конце концов, решающее значение имеет то, как истолковал смысл записки получатель…

Глубоко вздохнув, Виктор Мариан секунду наслаждался одержанным успехом, а потом вспомнил, какую характеристику дал всем трем запискам Тудор:

— Вы считаете, что у записки, адресованной Паулю Сорану, есть свои странности? К счастью, мы сможем поговорить с Паулем Сораном, и, быть может, они прояснятся.

— Вы имеете в виду, я чувствую, время встреч в эту ужасную бурю?

— Не знаю, имеем ли мы право час встречи квалифицировать как ужасный, — сказал Тудор. — Все зависит от времени, когда была написана первая записка. До семи вечера погода была прекрасная, особенно после обеда. Это видно и из дневника Владимира Энеску. Утром тоже дождь шел не все время. Если записка была написана в солнечную погоду и получена в солнечную погоду, странность не в этом… Странно место встречи. К чему эта романтическая встреча, среди ночи, в столь малоромантическом месте — возле заброшенного колодца, источающего зловоние, по словам Владимира Энеску. Почему именно там?

— Для меня ответ прост: только там убийца мог избавиться от трупа!

— Действительно! — согласился Тудор. — Это одна точка зрения… Одной стороны. Встреча же потому и называется встречей, что касается двух сторон…

— К счастью, как вы сказали, у нас есть Пауль Соран, который сможет ответить на этот вопрос…

— Да… — задумался Тудор. — Он ответит, но странность останется. Потому что Пауль Соран все же пошел на свидание возле колодца… Нужно отметить, что место так или иначе благоприятствовало убийце… Это единственная здравая мысль.

— А я что говорю? — воскликнул Виктор Мариан. — Только там можно было избавиться от трупа…

— А зачем ему избавляться от трупа? После предыдущих подвигов…

— Знаете, о чем я думаю? — загорелся молодой детектив. — Первое убийство можно было принять за несчастный случай. Второе тоже. Разве отсутствие третьего трупа не могло нанести на мысль о новом несчастном случае на воде? Кому пришло бы в голову искать в заброшенном колодце исчезнувшего человека, после того как двое, один за другим, гибнут в море? Я вижу побудительный мотив и для третьего убийства. А что, если Раду Стоян, когда его вытаскивали из воды, шепнул из последних сил спасателю пару слов, разоблачавших убийцу, создавших для него угрозу?.. Значит, нужно было устранить опасного свидетеля…

— На часть предположений… — задумчиво произнес Тудор, — нам ответит Пауль Соран. И может быть, разъяснит смысл этих загадочных слов «ты знаешь, кто тебя зовет, не так ли?».

— Если бы можно было разгадать и записку, адресованную Раду Стояну, — улыбнулся Виктор Мариан, — кто знает, какие еще новые тайны и загадки возникли бы?

— Эта записка и так, без прочтения, сама по себе является одной из тайн, — сказал Тудор. — В ней своя странность…

— Вы имеете в виду цифру, которую можно различить? — спросил Виктор Мариан. — Сомневаетесь, что это время встречи?

— Нет. Что касается времени, автор записок весьма пунктуален, он даже добавляет слово «ровно» после каждого указанного числа. Странность в другом. Почему эта записка оказалась в кармане плавок и зачем для свидания нужны были плавки? Записка, оставленная в кармане пиджака, в книге, где-то в комнате, — это понятно, но засунутая в плавки, в которых идут купаться, — по крайней мере, странно, если не абсурдно. Этому должно быть особое объяснение… Ты, кажется, хочешь что-то сказать. Давай!

— Спасибо, — кивнул Виктор Мариан. — Я тоже искал объяснение этому. Может быть, записку ему передали прямо на пляже. Не непосредственно, иначе достаточно было бы устно назначить рандеву, а через третье лицо… или оставили в каком-то условленном месте, где Раду Стоян должен был ее обнаружить?

— Похоже на правду… Тогда время получения записок приобретает исключительную важность. Узнать бы это до разговора с Паулем Сораном…

— Сделаю все возможное, — отозвался Виктор Мариан.

2
Через некоторое время после ухода молодого детектива Тудора навестил худосочный, длинный парень с виноватыми глазами, которые с ходу напомнили ему одного из героев дневника Владимира Энеску.

— Эмиль Санду, — отрекомендовался гость.

— Адвокат Эмиль Санду, — добавил Тудор.

Гость сделал несколько глотательных движений и с болью, возмущением и досадой заявил:

— Провалился на римском праве… из-за конфликта абсолютно частного порядка с одним из ассистентов, а точнее, агентов профессора, отъявленным негодяем. Они не захотели принять у меня экзамен…

— Секундочку! — прервал его Тудор. — Чем обязан вашему визиту? Вам нужна какая-нибудь информация или вы добровольно хотите дать показания?

— Добровольное показание, — словно нехотя ответил тот.

— Прекрасно. В этом случае, если ваше имя настоящее, его следует автоматически дополнить и подлинной профессией. Хочу, чтобы все было ясно. Студент? Какого курса? Какого факультета?

Эмиль Санду от каждого вопроса вздрагивал словно от звука выстрела, хотя Тудор тона вовсе не повышал.

— Эмиль Санду, студент четвертого курса факультета права. Вообще-то я должен был сам знать, как представляться в подобных случаях.

Движением руки Тудор предложил ему продолжать. Посетитель с готовностью повиновался:

— Я бы предпочел сохранить инкогнито, но подозреваю, что в данной ситуации это невозможно… Конечно, если вы никому не скажете… Я хочу сообщить следующее: я видел, как один из постояльцев гостиницы что-то прятал в кустарнике. Если бы это было нечто иное, я бы не пришел к вам. Но мне показалось, что это был нож, и довольно странный нож… И я подумал, может быть, вас заинтересует этот факт… Как будущий адвокат я обязан помогать правосудию…

— Благодарю вас, — ответил Тудор, — мы высоко ценим ваш жест. И, поскольку считаем его очень важным, хотели бы, чтобы это показание прозвучало и на суде, причем в самых точных выражениях. Итак, что именно вы видели?

Эмиль Санду покрылся бисером пота:

— Что именно я видел? Честно говоря, я не видел, как господин Марино, а речь идет о нем, вытащил некий предмет из кармана. Я случайно взглянул в окошко как раз в тот момент, когда он бросал этот предмет в кусты. Только после этого я рассмотрел, что это был нож.

— Вы предпочитаете слову «прятал» слово «бросал»? — уточнил Тудор. — Какое из них точнее передает происходившее?

— Думаю, слово «бросал», — ответил Эмиль Санду и тут же с жаром и уверенностью добавил: — Что могу подтвердить в суде под присягой!

— Нет ли у вас других наблюдений относительно поведения господина Марино? Или, может, у вас есть данные по другим вопросам; которые нас интересуют?

Эмиль Санду не знал, как истолковать слова Тудора. Не было ли в них оттенка иронии или насмешки? Не может быть! После такой бескорыстной услуги…

— О других данных и вопросах я не думал, — ответил он. — Если тебя не спрашивают конкретно о конкретных вещах, можно и запамятовать важные подробности. Обещаю, что останусь в вашем распоряжении столько, сколько нужно… Пока я даже толком не знаю, что случилось. Ходят всякие слухи, домыслы, какой-то бред. Я не прошу у вас разъяснений, разумеется… Но о поведении, — мне кажется, вы именно так выразились, — о поведении господина Марино в широком смысле слова я мог бы кое-что добавить. Думаю, что… впрочем, не знаю, в какой мере это вам поможет… Я видел, как господин Марино несколько раз наведывался к учительнице Сильвии Костин… Нет, ничего особенного. Однако время визитов показалось мне этически не слишком урочным… после того, как господин Марино пря… извините, выбросил нож, я видел, как учительница, крадучись, проскользнула в его комнату… Я не преувеличиваю. Действительно, было похоже, что она крадется…

— Под этим вы подразумеваете «не желая быть замеченной»?

— Совершенно верно, — удовлетворенно улыбнулся Эмиль Санду.

— И если человек, который не желает быть увиденным, то есть крадется, но все же замечен другим человеком, — Тудор старался улыбку, — этот последний, невидимый, под какое определение подпадает?

— Ему… повезло! — несколько удивленно ответил Эмиль Санду. — Я не впервые отмечаю, что везение — это тоже занятие, может, даже профессия… И если позволите, у меня вопрос личного порядка: скажите, в последнее время в округе появилась опасность, называемая «красный скорпион»?

— Каков источник этого вопроса? — строго спросил Тудор.

— Источник? — наморщился Санду. — Когда я спросил архитектора Дориана, старого приятеля, что здесь случилось, отчего столько шума и суеты, полиция и «скорая помощь», мне ответил адвокат Жильберт Паскал, который находился в той же комнате, то есть это был не ответ, а скорее непроизвольное судорожное восклицание, в котором звучал прежде всего ужас: «О боже! „Красный скорпион“!..» Больше мне не удалось ничего узнать. Они испуганно посмотрели друг на друга и сменили тему разговора…

— И каков же смысл вашего вопроса? — поддел его Тудор.

— Смысл? Чтобы знать, какие меры предосторожности принять, когда я пойду на пляж…

«То ли дурак, — подумал Тудор после ухода гостя, — то ли прикидывается, скрывает свою сообразительность, как делают новобранцы в армии, чтобы их не трогали? Но тогда зачем приходить сюда? А не затем ли, чтобы „отметиться“?»

3
Сверив почерк на каждом показании свидетелей с почерком записки, адресованной Дану Ионеску, и повторив эту операцию несколько раз, Ион Роман недовольно пробурчал:

— Ничего. Ничего похожего. Я не эксперт в графологии, но и не новичок. И все же у меня впечатление, что почерк на этой записке мне что-то говорит. Чем-то мне знаком, поймите меня правильно…

— Может, потому, что он слишком простой, каллиграфический, без всякой личной окраски? — спросил Тудор. — Это особенность почерка записки… Как будто выведено школьником или школьницей на уроке чистописания…

— Да, — согласился Ион Роман, — и я думаю, не для того ли вся эта каллиграфия, чтобы изменить до неузнаваемости настоящий почерк. Многие пишут левой рукой, другие печатными буквами, третьи используют буквы, вырезанные из газет. Почему не допустить, что каллиграфия — это тоже метод анонимщика… Но отчего мне кажется, будто я уже видел этот почерк?

— Образцовый почерк, словно из прописей, никогда не забывается, — сказал Тудор. — Ну и какие у нас еще результаты, кроме этой неудачи?

— Мы завязли в паутине, — вздохнул Ион Роман. — То есть в десяти вариантах, запутанных в клубок. Иначе говоря, на время второго убийства — у всех алиби. Каждый утверждает, что плавал в море. Ни один не может присягнуть, что точно видел другого рядом с собой. Но цвета купальных шапочек, по которым я их распознал в бинокль, соответствуют цвету, подтвержденному каждым. Думаю, что в случае с Раду Стояном алиби достоверны… На время же первого убийства надежное алиби никто не смог представить… Вернее, мне они преподносились как надежные, но подрывались другими показаниями. Например, учительница Сильвия Костин утверждает, что находилась неподалеку от господина Марино между пятью часами, когда она появилась на пляже, и четвертью седьмого, когда они вместе пошли купаться… Господин Марино утверждает, однако, что все время был один и купаться ходил тоже один… Архитектор Дориан, наоборот, заявляет, что не расставался с учительницей Сильвией Костин, чтобы оградить ее от возможных ухажеров, но этого нет в показаниях учительницы… И Владимир Энеску заявляет, что находился неподалеку от учительницы, пока она не пошла к воде, а архитектор Дориан этого в своих показаниях не отмечает. Адвокат Жильберт Паскал говорит, что в это время болтал о пустяках с архитектором Дорианом, с будущим адвокатом Эмилем Санду… который, кстати, действительно не сдал последний экзамен по сравнительному праву… и ни словом не обмолвился о мадемуазель Елене, которая, по ее словам, все время находилась на корте с адвокатом Жильбертом Паскалом. В то же время Эмиль Санду утверждает, что был неразлучен с Еленой и ни на миг не покидал зону кортов. Да вы, конечно, знаете, что Елена на самом деле Лускалу, а не Паскал. Прочту, что он пишет: «Между без четверти пять, время точно указать не могу, и четвертью седьмого, время тоже приблизительное, я почти все время находился возле мадемуазель Елены Паскал… Ну, возможно, перебросился парой фраз с другими: архитектором Дорианом, адвокатом Жильбертом Паскалом, журналистом Владимиром Энеску, точно не помню, но ни на минуту не покидал зону кортов». Я его спрашивал: что вы делали со времени прихода на пляж и до возвращения из моря, после несчастного случая? И просил указать приблизительное время прихода на пляж и захода в воду. По части времени особой путаницы нет… Ничего другого я не спрашивал… Почему же Эмиль Санду сам решил уточнить, что не покидал зону кортов? Вам не кажется это странным? Злой омут находится в сотне метров за пределами зоны кортов…

— Да… — процедил Тудор. — Это довольно странно, хотя у него и тяга к добровольным признаниям…

— Я настоял на этом пункте, чтобы он был зафиксирован, — продолжая Ион Роман. — Но все показания, относящиеся ко времени, когда был убит Дан Ионеску, сбивчивые и неточные. Не нашлось и трех людей, которые бы были вместе, и даже двух, показания которых совпадали бы полностью… Примерно так же обстоят дела и по периоду между двенадцатью и двумя ночи. Некоторые показания противоречивы, другие очень просты — «я спал»… Изложу вкратце. До половины первого Андрей Дориан и Жильберт Паскал беседовали с глазу на глаз. Потом Дориан лег спать, а Паскал, по его словам, заглянул «буквально на пару секунд» к мадемуазель Елене, «племяннице», пожелать доброй ночи. Открыл дверь, помахал ей рукой, доброй ночи, мол, и все. Затем тоже лег спать. Мадемуазель Елена, однако, утверждает, что никого не видела, хотя господин Эмиль Санду галантно дает понять, что якобы провел несколько часов после полуночи в ее комнате. Господин Марино спал, как и учительница Сильвия Костин. Господин Владимир Энеску повторил то, что нам уже известно. Я даже не просил его написать показания. Как видите, и этот промежуток не богат алиби. Ни одно показание не подкрепляет другое. Как выбраться из всей этой путаницы, не представляю…

Тудор не произнес ни слова и только посмотрел на Виктора Мариана, который давно уже вошел в комнату и дожидался, когда Ион Роман закончит свой рапорт. Во взгляде Тудора он усмотрел знак, которого ждал:

— У меня дела куда проще, — начал он. — И может быть, от этого и страннее по своим последствиям. Скажу честно, подобного я не ждал… Начну по порядку… Я долго ломал голову, и это меня не красит, над вопросом: как объяснить загадку перемещения записок, не беспокоя Пауля Сорана? Ответ, оказывается, был в нескольких шагах от меня… В конце концов я додумался навести справки в пансионате, скорее просто для порядка. И чуть не упал, услышав ответ хозяйки: «Вас интересуют записки, которые получили ребята? Я отдала их господину Дану, чтобы он передал остальным или оставил у них в комнате»…

Наступило тягостное молчание. Да и сам Виктор Мариан сделал паузу скорее от волнения, чем из желания увидеть эффект, произведенный его словами. Тудор знаком велел ему продолжать.

— Итак, — заторопился молодой детектив, — дело происходило следующим образом: часов в двенадцать с чем-то один из привратников гостиницы принес хозяйке большой конверт, на котором был написан печатными буквами адрес:

«Пансионат „Миорица“. Хозяйка распечатала его и обнаружила внутри три маленьких конверта, адресованных каждому из ребят. Большими печатными буквами написано имя каждого и ничего больше. Конверты были заклеены. Увидев поблизости Дана Ионеску, она отдала конверты ему в том виде, как и получила, — в большом конверте. Дан Ионеску взял конверт, нисколько не удивившись, ничего не спросив, ей еще показалось, что он улыбается, и поднялся к себе наверх. Возможно, маленькие конверты.он разложил в комнатах Раду и Пауля, потому что, по словам хозяйки, в тот момент их не было в пансионате.

— Измятый конверт нашли в комнате Раду Стояна, в корзине для бумаг, — вспомнил Ион Роман. — Похожий я вроде видел и в комнате Дана Ионеску, но не обратил на него внимания… Как же, черт возьми, конверты попали в гостиницу?

— Я об этом тоже спрашивал, — сказал Виктор Мариан. — Разыскал привратника, но ничего путного от него не узнал, кроме того, что ему вручили конверт в бюро обслуживания с просьбой отнести в пансионат. Нашел я и служащего этого бюро, который мне спокойно ответил, что обнаружил конверт с адресом пансионата в почтовом ящике гостиницы, вскрываемом дважды в день: в двенадцать дня и в восемь вечера. Из этого я заключаю, что автор записок хорошо знал порядки в гостинице. Два приговора из трех были вынесены до восьми вечера…

— Преступник не мог удовольствоваться только знанием распорядка в гостинице, — вмешался Тудор. — Наверно, он лично наблюдал и за движением корреспонденции, чтобы избежать возможных сбоев… И сам факт, что конверт брошен в почтовый ящик…

Виктор Мариан, зная, что Тудор всегда давал простор инициативе сотрудников и выслушивал все их соображения, с чувством невольной гордости продолжил свою мысль:

— Да, я тоже думал, что конверт мог быть незаметно брошен в ящик только постояльцем гостиницы, который сумел выбрать для этой секундной операции самый благоприятный момент, когда его никто не видел. И я спросил, заходил ли в холл в течение утра, в понедельник до двенадцати дня, когда вскрывается почтовый ящик, кто-либо, кроме обычных постояльцев гостиницы. И служащий и привратник подтвердили мое предположение: из-за плохой погоды никаких визитеров в отеле в течение вчерашнего утра не было. Только почтальон заходил в свое обычное время, в полдень… Значит, не остается сомнений, что автор записок — убийца или убийцы — находится среди нас! Вспомните дневник Владимира Энеску… Все утро вчерашнего дня, за исключением Пауля Сорана, который был в театре, все остальные клиенты гостиницы и пансионата находились здесь. Следовательно, за исключением жертв, кто угодно мог бросить конверт в почтовый ящик. А вы что думаете?

Вопрос Виктора Мариана словно пробудил Тудора от глубокого сна:

— Что я думаю? История с этими записками, похоже, выходит за рамки реальности. Три смертных приговора вынесены одновременно… и все три исполнены! Кто может обладать такой властью? Приговорить кого-то к смерти, заставить жертву саму спешить на место расправы, совершить казнь, и все это повторить трижды всего за семь часов, причем каждая экзекуция проведена по иному ритуалу. Это слишком! Это невероятно!

— Как будто они добровольно шли на заклание… — угрюмо заметил Ион Роман. — Но ведь каждая жертва сопротивлялась.

— Отпал и тот побудительный мотив, который я сначала выдвигал, — напомнил Виктор Мариан. — В какой-то момент я думал, что Пауль Соран был обречен на смерть потому, что мог слышать от Раду Стояна какие-нибудь подробности, изобличающие убийцу. Теперь мы знаем, что все убийства были подготовлены по крайней мере до 12 часов дня, и это явное доказательство их преднамеренности. Но остается ваш вопрос: почему записка оказалась в кармане плавок? Я тоже чувствую сейчас, насколько абсурдным выглядит жест Раду Стояна. Зачем он взял с собой записку в море? Чтобы предъявить ее при входе? Куда? В мир иной?..

— Если бы это был единственный вопрос! — воскликнул Тудор. — Но есть и другие: невозмутимость Дана Ионеску, когда ему вручили три конверта, спокойствие, с которым Пауль Соран согласился на встречу после полуночи, в странном месте…

— Может, он уже встречался там прежде в такое время с неким лицом? — предположил Виктор Мариан.

— Возможно, — продолжал Тудор. — И, кроме всего прочего, эта уверенность убийцы или убийц, что записки попадут к адресатам и каждый примет приглашение… Откуда такая уверенность?.. Все убийства подготовлены тщательно, почти педантично. Откуда такая уверенность, что все произойдет именно так, как задумано, в назначенном месте и в назначенное время?

— Я вам говорил — заговор против молодости! — гнул свое Ион Роман. — Кто знает, как давно он замышлялся!

Тудор в очередной раз отверг идею Иона Романа. Об этом свидетельствовало его молчание и неожиданно последовавший вопрос к Виктору Мариану:

— Пауль Соран, часом, не обращался к хозяйке, не расспрашивал о письме? Получала ли хозяйка когда-нибудь подобные послания?

Виктор Мариан радостно кивнул:

— Я задал ей как раз эти вопросы, но, увы, полезных ответов не получил. Пауль Соран ни о чем не спрашивал, ей тоже и в голову не приходило его спрашивать об этом, подобных посланий она никогда не получала.

— Может, этим и объясняется безмятежность Сорана, — сказал Ион Роман. — Он не знал о том, что другие тоже получили приглашения. Откуда ему было об этом знать. С половины шестого он был все время со мной — в театре. А вот Дан Ионеску меня удивляет.

— Чем? — спросил Виктор Мариан. — Откуда мог знать Дан Ионеску, что находится в конвертах у других? Владимир Энеску описывает его нам как пижона. Вероятно, Дана интересовала только его записка… Или, кто знает? Может, он спрашивал Раду Стояна, советовался с ним, но этого нам не узнать никогда. Может, каждый думал, что встретится с кем-то другим…

— Во всяком случае, Раду Стоян думал, что встретится с Еленой, — сказал Ион Роман. — Даю голову на отсечение.

Тудор резко встал, словно хотел стряхнуть невидимые путы. Но голос его звучал спокойно:

— Время серьезно поговорить с этой барышней, с Еленой. Кто вызовется начать разговор?

— Оставьте ее на мое попечение, — сказал Ион Роман. — Чтобы она чего-нибудь себе не вообразила. Может быть, пусть ее пригласит Виктор?

4
Елена появилась, игриво пританцовывая на цыпочках. Движения были раскованными, но не столько непринужденными, сколько вульгарными. Виктор вошел следом за ней, но сел не рядом, а в кресло у окна, где Тудор листал дневник Энеску. Ион Роман не стал томить ее неведением.

— Присаживайтесь, вот сюда. — Он указал на стул, стоявший спинкой к двум мужчинам, расположившимся на диване. — Нужно кое-что добавить к показаниям…

— Какое радостное совпадение! — воскликнула Елена. — Я как раз собиралась к вам прийти сама. Мое прежнее заявление — несерьезное. Я его сделала в шутку. Поэтому разрешите мне его забрать назад.

— Позвольте?! — Ион Роман, казалось, не расслышал. — То есть вы хотите заменить его другим?

— Нет! — улыбнулась Елена. — Я хочу его забрать назад. Настоящие показания я дам в присутствии адвоката. И знайте, что в этом отношении какой-либо торг неуместен!

Иону Роману вдруг захотелось щелкнуть ее по носу или оглушить парой крепких слов, но он заметил знак Тудора, означавший «оставь ее в покое!».

— Как вам будет угодно, — кисло усмехнулся Ион Роман, но голос его уже подчинился внутреннему приказу и стал приторным. — Мы не можем и не хотим вам препятствовать… Просто нам необходима ваша помощь в прояснении некоторых проблем. Мы имеем в виду прежде всего вашу проницательность…

— Что вы имеете в виду? — переспросила Елена, хищно и недоверчиво глядя на сыщика.

— Проницательность, то есть тонкость, внимательность, умение улавливать нюансы, которые ускользают от других…

— О, конечно, — снова улыбнулась она. — Это у меня действительно есть…

— Вот именно. Мы поняли это с первой минуты и надеемся, что вы поможете нам… Нам известно, что вы хорошо знали трех молодых людей из пансионата…

— Что означает это «хорошо», на которое вы напираете?

— Оно означает, — невозмутимо ответил Ион Роман, — что вы прогуливались с ними, что они навещали вас, как правило, ночью или под утро, но не вместе, а порознь, по одному…

— Это уж слишком!

— Разумеется, мы не станем обсуждать подобные детали с папа` — вашим бывшим отцом и дядей. И разумеется, имели в виду невинные визиты…

Пауза между намеком на угрозу и предложением считать ночные посещения невинными молниеносно подействовала на Елену:

— Да, абсолютно невинные. Господи! Неужели кто-то мог вообразить незнамо что! Мне нравится слушать музыку, потихоньку, но не в одиночестве. И мне нравится танцевать ночью, держа партнера на расстоянии. В конце концов, я молода, шума не создаю, никого не беспокою, умею защитить свою девичью честь и, если нарвусь на нахала, то быстро его урезоню. Двину так, что искры из глаз! Думаете, если бы было по-другому, папа` меня бы отпускал?! Но он не должен знать о моих маленьких эскападах, он человек старомодный и полагает, что если девушка танцует с парнем, то готово — сразу жди двух близнецов…

Ион Роман закашлялся, немного смущенный и наполовину убежденный тирадой Елены в защиту современного стиля жизни. На диване возле окна Виктор Мариан впился ногтями себе в лоб, чтобы сдержать смех.

— Ну, конечно, он ничего не должен знать, — согласился Ион Роман, — но мы-то обязательно должны… Думаю, вы меня понимаете…

Елена трижды кивнула головой, не понимая, о чем речь. Она лишь чувствовала, что не следует возражать.

— Очень хорошо! — продолжал Ион Роман. — Надо поскорее покончить с этими невинными визитами. Например, в четверг вечером…

— В четверг вечером? — попыталась она припомнить. — Кажется, ненадолго заходил Раду узнать, хорошо ли на нем сидит костюм.

— А позже, уже, кажется, после двенадцати, был Пауль Соран? Тоже, наверное, чтобы?..

— Да нет же! — сердито отрезала она. — Он попросил у меня таблетки от головной боли, и я объяснила ему, сколько принимать. Мне пришлось сделать ему и массаж… Мы даже музыку не слушали. К счастью, у него все быстро прошло. Он мне даже отпустил комплимент, сказал, что я хорошая медсестра. Мне нравится, что он серьезный…

— Да… — выдохнул Ион Роман, словно сбросив с души тяжелый груз. — А в пятницу на рассвете к вам наведывался Дан Ионеску…

— Да, хотел меня вытащить на пляж ни свет ни заря…

— В субботу, тоже под утро, извините… господин Эмиль Санду…

— Господин Эмиль Санду? — Елена искренне удивилась. — Возможно, но не думаю. Вроде бы кто-то приходил, принес мне воду-тоник. Я была спросонья, так что толком не помню….

— В воскресенье, после театра, вы, возможно, слушали легкую музыку с Раду Стояном, а когда он ушел, вам нанес визит господин Винченцо Петрини, судя по тому, что вы перешли на программу сицилианских канцонетт.

— Дон Петрини! — Она сделала большие глаза. — Он ведь как будто уехал…

— Да, уехал, — ответил Ион Роман. — Вчера вечером. Но в воскресенье был здесь…

У Елены был совершенно оскорбленный вид:

— Ну, знаете! Дон Петрини никогда не приходил ко мне! Это гнусная ложь. Он не осмеливался даже в дверь ко мне постучать, никогда даже руки мне не целовал… Это неслыханно! Вы воображаете, что я могла слушать музыку с таким старпером, как дон Петрини! Да я его на порог не пускала. Вот так!

Ион Роман больше не настаивал. В конце концов, и у бесстыдства есть свои границы. Он больше не мог выносить ужимки Елены:

— А нас это и не интересует, — успокоил он ее. — Нам нужно другое. Не писали ли вы, или не просил ли вас кто-нибудь написать, или не просили ли вы кого-нибудь написать записку, в которой назначали свидание приятелю?

— Не-а, — ответила Елена. — Единственный раз я написала записку Дану, когда просила принести мне таблетки от головной боли. Или что-то в этом роде. Это единственная записка, которую я писала.

— Это очень важный вопрос! — поднажал Ион Роман.

— Да ради бога. Но ничего другого ответить не могу. Мне не страшно было бы признаться, что я кому-то послала записку. Что же я такого могла бы в ней написать, чтобы бояться в этом признаться? Больше чем просьбу о встрече я не могла бы в ней написать. Об интимных вещах, о которых говорят на свидании, в записках не пишут. Даже намеком. Зато любой призыв иссушает горло мужчины. А большего и не требуется… Так что…

Не только слова, но и тон ее изменились. В них появились та же твердость и уверенность, что и вначале, когда она заявила, что забирает заявление. Ион Роман пожал плечами, пробормотал какие-то слова благодарности и несколько раз дипломатично откашлялся. Девица немедленно вскочила со стула и взглянула на Виктора Мариана, но к ней обратился Тудор:

— Если не ошибаюсь, — сказал он, раскрывая черную тетрадь Владимира Энеску, — в пятницу в обед вы встретились в холле гостиницы со знакомой девушкой, которая ждала господина Винченцо Петрини…

— А-а-а! — вспомнила Елена. — Рыжая! Кларисса! Конечно, я встречалась с этой притворой! И как она пронюхала про этого сицилийца? Чувствовала, что у него полный карман…

— Вы давно ее знаете? — спросил Тудор.

— Конечно. Она, как и я, студентка консерватории. А вообще-то любовница Аваряна… хотя и изображает его служащую… Если вы будете столь любезны проводить меня обратно, я пошла…

Виктор Мариан вскоре вернулся, похоже еще более взбудораженным. Остальные тоже были взвинчены.

— А не она ли и есть «красный скорпион» Аваряна?

Ему никто не ответил. Тудор посмотрел на часы и обратился к молодому детективу:

— Без двадцати пяти семь. Ровно в семь уходит скорый в Бухарест. Поезжай и как можно быстрее возвращайся. Нужно разузнать все, что можно, про Клариссу… и все, что можно узнать об Аваряне. Поезд уходит ровно в семь!

Глава IV

1
Тудор удалился в спальню, где пристроился в глубоком кресле возле открытого окна, всем своим видом показывая, что в данный момент его совершенно ничего не интересует, кроме записок Владимира Энеску, которые он решил снова пролистать. Журналист так и не попросил его вернуть дневник. Забыл или решил остаться великодушным до конца? Что было бы, на какой изначальной стадии топталось бы следствие, не будь этих записок? По счастью, вовремя вспомнились встреча журналиста с рыжеволосой девицей, поджидавшей сицилийца, и короткая, но бурная встреча двух барышень.

Дверь спальни резко распахнулась. Не постучали или он не расслышал стука? Вошел взмыленный Ион Роман с красным лицом:

— Еще одна! — выложил он. — Позадиристее той. Я бы даже сказал, вреднее. Прошу, займитесь ею сами. С меня хватит…

Сильвия Костин села на стул лицом к окну. Внешне она выглядела непринужденной, уверенной, надменной, но Тудор все же уловил тень беспокойства или, может быть, след только что пережитых сильных эмоций.

— Слушаю вас… — мягко сказал он. — Вы учительница музыки Сильвия Костин, верно? И пришли в связи со своим предыдущим заявлением?

— Заявлением? — удивилась она. — Нет, по таким пустякам я не стала бы приходить. Речь идет о вещах гораздо более важных, Но прежде всего мне нужно избавиться от опасения, что меня могут счесть за доносчицу.

— Это ваше личное дело, — бесстрастным тоном предупредил ее Тудор. — Пока что вы не сделали и первого шага…

— Понятно… Значит, есть еще время остановиться, одуматься. Что же, неожиданное и элегантное предложение от представителя следствия. Тем более что вам неизвестна цель моего визита. А она, может статься, очень важная…

— Все равно, рано или поздно мы пришли бы к тому же, — сказал Тудор. — Но я, право, не любитель пыток, даже словесных…

— Верите в человеческую доброту! Ценное качество… особенно при вашей профессии.

— Для упрямых натур существуют упрямые факты, способные убедить нормальный разум. А для нормального человеческого разума существует, кроме того, и святая логика, с помощью которой можно установить нормальную и необходимую причинно-следственную связь.

— Спасибо, — коротко сказала учительница. — Передо мной встали две дилеммы, но теперь мне ясно, что все это касается исключительно меня одной… Сегодня утром совершенно случайно, отнюдь не из желания подышать свежим воздухом, я стояла у окна и смотрела на нижнюю террасу гостиницы. Я была в холле второго этажа, неподалеку от вашей комнаты, возле лестницы, ведущей на террасу… у одного из окон… И увидела, к счастью или несчастью, человека, который бросил из окна второго этажа некий предмет другому человеку, прогуливавшемуся по террасе. Предмет угодил в кусты. Если я скажу, что это был нож, вам покажется это очень серьезным?

— Почему вы употребили разные слова, предмет и нож?

— Я не задумывалась над этим, — вздрогнула учительница.

— Попробую вам помочь, — сказал Тудор. — Вы видели движение в окне комнаты и вслед за тем шум в кустах от упавшего предмета. Ничего больше, кроме того, что что-то бросили, и это что-то произвело шум внизу. Возможно, человек, который шел мимо кустов, привлеченный шумом, вернулся и посмотрел туда, откуда донесся шум. Он обнаружил там предмет, поднял его и увидел, что это нож. Отсюда естественный вывод: брошенным предметом и был именно этот нож. Но здесь и начинается трудно осязаемая разница в значении двух слов: предмет, пока он не был различим, а затем — нож. Если бы вы видели нож в полете, вы бы просто сказали: я видела человека, который бросил нож из окна в направлении другого человека. Но в тот момент вы это совершенно не осознавали…

— Вы потрясающи… — произнесла учительница с оттенком изумления. — Но на этом история не кончается. Другой человек наблюдал эту сцену, к сожалению, в ее финальной стадии, то есть в момент, когда тот, кто подобрал нож в кустах, забросил его назад. Жест был явно необдуманный, особенно после того, что здесь случилось. И поскольку я уверена, что нож уже находится у вас и не просто как нож, а как вещественное доказательство… я подумала, что обязательно нужно рассказать вам всю эту историю. Для меня самой обязательно нужно…

— Стало быть, кто-то против этого возражал…

— Вот именно, — признала учительница, поражаясь проницательности собеседника. — Резко возражал человек, который и совершил необдуманный жест. То есть не возражал, а возражает… Этот человек избрал путь отрицания… Не видел, не поднимал, не бросал никакого ножа…

— Весьма опасный путь, — предупредил Тудор, — потому что здесь на карту поставлена честь служителя порядка. Если тот, о ком вы говорите, видел только последнюю часть сцены… это вопрос, который еще можно обсуждать, собрать другие показания свидетелей, например ваши. Но оспаривать то, что видел и официально заявил представитель службы порядка, — совсем иное дело. Мы будем более твердо стоять на своем, чем обвиняемый…

— Я знала, что положение серьезное, но жесткость этой позиции где-то вынужденная…

— В том смысле, что это единственный возможный путь? — Тудор начал кое о чем догадываться. — Уверяю вас, что все то, что вы еще можете рассказать, гораздо менее важно, чем то, что вы уже сказали. Но раз вы колеблетесь, попробую продолжить сам: господин Марино — ваш законный муж?

— Нет, — сдалась она. — Он мой отец… всего несколько недель, с тех пор как возвратился и оформил официально… или вернее, с тех пор, когда подписал документы, составленные много-много лет назад…

— Понимаю, — сказал Тудор. — Война… застала его где-нибудь за границей…

— Да… И война и профессия. Он никогда подолгу не задерживался в одной стране. Вы знаете, артисты цирка… Говорят, когда-то он был одним из самых великих акробатов и жонглеров в мире… Если бы он не подписал эти документы… Ситуация мне кажется безвыходной. Я не могу дать показания в его пользу…

— Нет. Единственный выход — чтобы господин Эмиль Санду изменил свои показания…

— Не понимаю, — испугалась Сильвия Костин. — Вы хотите сказать, что тип, который бросил в отца предмет, заявил, что видел его прячущим нож в кустах?

— Вы быстро схватываете, — похвалил Тудор собеседницу. — Дело обстоит именно так. В настоящий момент существуют два идентичных показания: одно железобетонное, другое в стадии формального заявления. Все зависит сейчас от второго показания…

— Но разве вы не понимаете, что он его не изменит? — сжала кулаки Сильвия Костин. — Отец ударил его по лицу… за то, что тот хотел его обжулить. И, пожалуйста, поверьте отцу, он знает, что говорит: Эмиль Санду — профессиональный шулер. Своего рода ас…

2
— Вот сейчас почитать бы дневник Владимира Энеску, — сказал Ион Роман, когда учительница ушла. — Сколько еще непонятного! Сколько сценок и взаимосвязей, подмеченных внимательным журналистом на ходу, как бы между прочим, раскроют нам теперь свою суть! Кто такой этот Мони Марино, которому не хватало времени, чтобы признать дочь в течение двадцати пяти лет?

В этот момент послышался грозный стук в дверь.

— Не волк ли там? — пошутил Ион Роман. В дверях возник Марино. Его морщинистое и неподвижное, как диковинная маска, лицо излучало необычайную силу.

— Хочу, чтобы вы ясно усвоили, — он стукнул кулаком по столу, — что заявления мадемуазель Сильвии Костин — выдумки, фантазии. Я редко выхожу из себя, может быть, всего третий раз в жизни, и прошу меня извинить… постараюсь говорить спокойно… Сильвия Костин заявила, будто бы видела меня бог весть в каком виде сегодня утром на террасе. Это чушь, выдумки! Я ничего не видел и ничего не трогал сегодня утром на террасе. Если понадобится, я найму самых лучших в мире адвокатов. У меня все для этого есть: состояние, связи, упорство. Со мной вы только проиграете… Скоро вы почувствуете мою силу даже здесь! Дураки не все продумали, вы увидите… Я умею драться и не знаю, что значит быть битым…

— Это случайность, но не закономерность… а может, просто выдача желаемого за действительное, — отпарировал Тудор.

— Я не оратор, — нахмурился Марино. — И за двадцать лет, может быть, столько не наговорил. Я и сейчас мало говорю, хотя заставляю смеяться тысячи людей каждый вечер. Я сказал вам то, что думал и что чувствовал. Хотел предупредить, чтобы вы вовремя позаботились о страховке. Я же никогда не работал со страховкой, но пока жив.

— Наверно, это все же случайность, а не закономерность, — в свою очередь и в своей флегматичной манере повторил Тудор.

— Я вам все сказал… До свидания…

Но еще до того, как Марино повернулся к двери, лицо его необычайно преобразилось. Все, что выражало гнев, обиду, негодование, злость, решимость, вдруг растаяло как по волшебству. И стало лицом безжизненного, покорного, безразличного человека, с полусонным слепым ликом и с опущенными веками.

— Он что, ходит с закрытыми глазами? — подал голос Ион Роман, как только за Мони Марино закрылась дверь.

— Думаю, что это опасный противник для кого угодно, — ответил Тудор на заданный самому себе вопрос. — И нет никаких сомнений, что Сильвия Костин — его настоящая дочь. Пока что это — один из самых удавшихся портретов Владимира Энеску. Тут его перо словно глубже вонзалось в бумагу… И это ведь твоя вторая ниточка: господин Мани Марино, артист цирка, знаменитый акробат и жонглер, а сегодня — клоун… более или менее известный.

— Разве в нем не воплощены все приметы странного персонажа? — спросил Ион Роман. — Уверен, что лучшей школы, чем цирк, не существует для любой, самой опасной профессии… Особенно для той, которая требует постоянного движения, внезапных появлений, исчезновений…

Тудор беспомощно развел руками:

— Я отнюдь не враг цирка. Даже наоборот… Жаль, что я не видел Марино в пору его славы… Если не ошибаюсь, когда ты избрал его в качестве «второй ниточки», то еще не знал, что он цирковой артист…

Ион Роман также беспомощно развел руками:

— Но теперь, когда я это знаю… не могу поверить…

— Две первые мятежные души — мадемуазель Елена и господин Марино, — подвел черту Тудор. — Кто там на очереди следующий?

3
Архитектор Андрей Дориан вошел в импровизированный следственный кабинет один, но уверенности и достоинства в нем было столько, будто он явился во главе непобедимой армии. «День великих преображений и контратак», — подумал Ион Роман, что-то неразборчиво бормоча в ответ на величественное приветствие архитектора.

Даже Тудор, казалось, стушевался перед этой спесью, хотя и подметил на строго нахмуренном лице архитектора следы громадных внутренних усилий.

— Надеюсь, я могу присесть, — завладел инициативой архитектор. — Прежде всего хочу сообщить, что я опоздал, но пришел к вам не для того, чтобы извиняться, упаси бог. Естественно, и не для того, чтобы принимать извинения…

— У меня впечатление, что вы хотите сообщить нам о некой личности, полной внутреннего раздвоения, — опередил его Тудор. — Что-то вроде яблока, разрезанного пополам. Это уже свершилось? Или происходит как раз теперь? …Уместно напомнить, что яблоко представляет собой единое целое, гармонию, и в этом, собственно, его суть и смысл.

— К сожалению, у меня нет времени на аллегории или на инсинуации, даже если они подаются в такой субтильной форме…

— Это было простым предупреждением, — прервал его Тудор. — Самым простым. Под гармонией следует понимать и порядок, и порядочность, и общественный долг — понятия, нелегко отделимые одно от другого ни путем разрыва, ни разлома, ни разрезания.

Архитектор пребывал в явном недоумении.

— Вот вы — умный человек, — высокомерно начал он. — Удивляюсь, как вы не понимаете, что пришел я сюда не для пустых разговоров… Иначе я бы прислал мадемуазель Елену — она превосходно читает стихи, — или еще кого-нибудь… Вы должны знать, что яблоко, как вы изволили выразиться, уже до конца разрезано! И не по нашей вине. Конечно же, и не по вашей. Вы исполняете свой долг, но качество исполнения может варьироваться.

— Это ваше личное заключение? — насмешливо спросил Тудор. — Плод собственных размышлений?

— К несчастью, нет, — ответил архитектор. — Не личное. Наверно, это для вас большой сюрприз.

— Не думаю… ибо этот кабинет уже посетил некий невинный эмиссар, в своем роде даже поборник невинности. Хотел рассказать кое о чем, но поведал о многом…

— Адвокат Эмиль Санду? — вздрогнул архитектор. — Господин Марино? Но он ведь не адвокат? А адвокат Жильберт Паскал и на порог из комнаты не выходил.

— Его бывшая дочь! — не стал больше сдерживаться Ион Роман. — Его нынешняя племянница… Надеюсь, вы понимаете…

— Не понимаю, потому что она даже не студентка юрфака… А-а-а! Конечно, понимаю. Вы иносказательно. Но мне не пристало вам говорить, что вы действуете слишком… Однако прошу принять во внимание… Мы догадались, что здесь произошли серьезные дела… Столько полиции, врачей, показания. У нас тоже есть глаза и уши, а также то, чего не хватает многим другим, — мозги. Я, конечно, ни на что не намекаю… И все мы считаем себя в большой опасности, в очень большой опасности. Все мы честные и порядочные люди, и значит, каждый из нас — честный и порядочный человек. И не хотим, чтобы над нами витала хотя бы тень подозрения. Мы — это все, кроме господина Владимира Энеску, истинное призвание которого мы распознали. И все мы не имеем никакого отношения к случившемуся здесь. Мы коллективно отказываемся от своих первоначальных показаний, вырванных силой и обманом.

— Что? — как ужаленный подскочил Ион Роман. — Разве мы с вами не толковали с глазу на глаз и разве вы сами не рассказали?..

Тудор небрежным, почти безразличным жестом велел ему успокоиться. Архитектор немедленно воспользовался паузой:

— Мы берем назад все свои показания и новые дадим только в присутствии уполномоченных и нанятых нами адвокатов. В сущности, мы, все шестеро, можем сделать одно и то же заявление: вчера, между пятью вечера и двумя часами ночи, мы все были вместе. На пляже, в море, в гостинице. И купались по двое… С одиннадцати вечера мы вшестером играли в бридж. И не до двух ночи, а до четырех утра… У каждого из нас есть свидетельства остальных пяти… Это чистая правда!

— Думаю, что такое заявление можно было сделать и без весьма прискорбных утверждений, — совершенно спокойно произнес Тудор, — нет никакого смысла припутывать правду к этой вашей сказочке. И притом чистую правду!

— Мне кажется, вы более чем смелы…

— Ничего подобного! — остановил его Тудор. — Я такой, какой есть… Я выслушал всю вашу тираду. И теперь, прошу вас, послушайте меня и передайте мой ответ: если один из вас совершил хотя бы одно из этих убийств, он будет приперт к стенке, а все остальные на основании достаточно веских улик будут осуждены за соучастие. Это как дважды два— четыре, будьте уверены! Я не упражняюсь в риторике, а излагаю свое кредо… Продолжаю: если все вы и каждый из вас невиновны, то именно мы будем защищать вас от малейших брызг грязи, которые могли бы запятнать вашу репутацию. Нас интересует только правда, и хотелось бы, чтобы и вас ничто другое не интересовало!

— То есть… что я должен под этим понимать? — обескураженно спросил Дориан.

Тудор устало опустился на стул:

— То, что есть и что вы не предусмотрели: ответ!

4
Архитектор еще не успел выйти, как Ион Роман взорвался:

— А я-то все сетовал, что алиби какие-то неясные! Думаю, что за всю историю криминалистики не существовало более солидных алиби. Вы слышали? У каждого по пять свидетелей на весь чертов период. Это, должно быть, идея Марино… А вы что думаете?

— Будем продолжать поиски, не принимая во внимание заявление архитектора Дориана, — ответил Тудор. — Если встретим сопротивление, примем контрмеры. Убийца или убийцы должны быть разоблачены, это наша задача, и на этом пути нам нельзя отступать ни на шаг… Странно другое. Почему никто из них не подумал, что, поступая таким образом, он навлекает на себя подозрения? Невиновный не должен защищаться, пока его невиновность никто не оспаривает… Ну и ладно! Но до прихода адвокатов неплохо было бы навести кое-какие справки, прояснить кое-какие подробности, пусть даже и не очень значительные… Например, упрямство Елены в отношении Винченцо Петрини. Признаваясь, что визитов к ней было немало и каждому находя невинное объяснение, почему она исключает из числа своих посетителей дона Петрини? Откуда она узнала, что сицилиец уехал, каким образом она ему отказала… За этим отказом что-то кроется, я не имею в виду ни целомудрия, ни нравственности, ни чего-либо в этом роде…

— И вы считаете, что я более всех подхожу, чтобы развязать ей язык… — уловил его мысль Ион Роман.

— И потом еще эта история с Эмилем Санду, — продолжал Тудор. — Этого субъекта, как его называет то ли Мариио, то ли его дочка, надо слегка потрясти. Думаю, что он — профессиональный картежник, ведь не с потолка же Марино взял, что он шулер и даже ас в этом деле. Впрочем, я догадался об этом еще по запискам Владимира Энеску: бридж, покер, на пляже, в гостинице, крупные выигрыши, которые он нам еще пытался теоретически обосновать, потом конфликт с ребятами… А! И катастрофическая встреча с Петрини.

— Вот! Катастрофическая встреча с Петрини, — вспомнил Тудор. — Наверно, столкнулся с еще большим мастером в этом деле. Теперь-то я понимаю, почему сицилиец убедил его вернуть деньги ребятам… Да, может, отталкиваясь от всех этих деталей, мы разгадаем историю с ножом… Выдюжишь?

Но Ион Роман не успел ответить, да и не было нужды, так как существовал только один-единственный ответ…

В помещении возник капитан Винтила, как всегда, запыхавшийся, но держащий стойку «смирно». Тудор немедленно усадил его за стол. Отдышавшись, капитан начал:

— Нашел. Далеко, но нашел. В Мангалии. Второй помощник «Альбатроса» Маноле Бэдин наблюдал всю драму. В мощный бинокль. Он видел, как барахтался Раду Стоян, вскидывая руки, видел и заплыв Пауля Сорана, и поиски возле яхты. Он тоже засек время, и оно соответствует нашему, часы и у него и у нас шли точно, минута в минуту. Пауль Соран, он же спасатель в черной шапочке, как уточнил моряк, вытащил жертву после первого же погружения, возле яхты, но не сумел удержать. Только через несколько минут он нашел ее вторично и потащил к берегу.

— В первый раз я его не видел, — вспомнил Ион Роман. — Наверно, вначале я подумал, что он выбился из сил. Именно тогда Пауль Соран, вероятно, был возле яхты, цепляясь за якорную веревку.

— Возле бурунов он выронил его дважды, — продолжал капитан Винтила. Моряк не верил, что тот сможет вытащить его в Теплую бухту. Он словно боролся с водоворотом…

— Он барахтался, это я помню, — подтвердил Ион Роман. — Но потом я его потерял из виду из-за бурунов. Откуда мне было знать, что он его выпустил из рук, да еще дважды… Нам он ничего не рассказывал, а мы и не спрашивали. Я оставил его на пляже. Потом он пришел вместе с остальными… кто был в открытом море…

— Кстати, об этих, — подхватил капитан Винтила, — помощник насчитал шестерых, то есть шесть шапочек. Чего-либо другого он и не мог видеть. Даже рук пловцов. Вроде бы все плыли одним стилем — брасом. Шесть шапочек, у каждой свой цвет. Он запомнил, потому что разглядел их еще до драмы. Любуясь пловцами, он все прикидывал, куда они рискнут доплыть. К сожалению, порядок шапочек он не запомнил, только цвета, потому что обсуждал гонки с другими моряками, даже держал пари: кто первым доплывет до корабля. Моряки думали, что пловцы направляются к кораблю. Поэтому и запомнили цвета: оранжевый, красно-белый, голубой, белый, зеленый, черно-белый. Шесть шапочек.

— Все точно! — подтвердил Ион Роман. — Шесть. И те же цвета, что запомнил я. По крайней мере, в этом отношении у нас больше нет сомнений.

Капитан Винтила искоса взглянул на Тудора и, заметив, что тот задумался, слегка откашлялся и продолжал:

— Если позволите, несколько слов о другой миссии, если можно так выразиться, добровольной и случайной… Чуть не забыл: Пауль Соран мог бы выдержать короткий разговор, так мне сказали в больнице, а на ноже остались следы крови жертвы… То есть речь идет об орудии убийства!

Тудор воспринял известие с интересом, но сразу помрачнел.

— Это все?

— Нет… — ответил капитан Винтила. — Мой другой рейд принес сюрприз, так сказать… На обратном пути я заскочил к нам в отделение узнать новости и… заодно побриться. Несколько тяжелых случаев, много всякой обычной мелкой чепухи. Среди чепухи — бумажник, доставленный одним сознательным гражданином. Какой-то пацан пытался загнать его на рынке. Гражданин как бы в шутку спросил, где тот стибрил бумажник и что из него успел вытащить. Парень, видно, из страха бросил добычу и пустился наутек. Так бумажник попал к нам. Внутри — пусто, хоть шаром покати. Но на одном из внутренних клапанов удалось разобрать почти стертое, написанное чернилами имя — Ионеску Дан!

Тудор резко поднял голову и посмотрел прямо в глаза капитану. Тот снова принял стойку «смирно» и отрапортовал как курсант:

— Есть! В кратчайшее время разыскать пацана и выяснить происхождение бумажника. Ясно!.. Но придется будить массу народу.

5
Ион Роман спустился в большой холл первого этажа. Всего сутки назад это место казалось скопищем теней и страхов. Теперь здесь лился какой-то феерический свет, словно перед балом, в его лучах сверкали мрамор, зеркала, канделябры. Тишина стояла такая, что до ушей доносился дальний шум прибоя. Приглушенные раскаты волн предвещали новый шторм. Но холл вовсе не был пуст. За столом сидели двое, пожалуй, единственные два существа, которые его сейчас интересовали: Сильвия Костин и Владимир Энеску. Он подсел к ним и скорее мрачным, чем вежливым тоном обратился сперва к журналисту:

— Не знаю, что бы мы без вас делали…

Но Энеску вдруг ощетинился, лицо его резко сжалось, руки задрожали:

— Я вас умоляю! Все и так говорят обо мне как о шпионе. Нужно будет обязательно что-нибудь об этом опубликовать, чтобы все знали, что я открыто подо всем подписываюсь. Лучше бы я оставался на второй странице, в провинции, со своими претенциозными и дурацкими эссе…

Сильвия поймала его взгляд, улыбнулась, и Ион Роман стал свидетелем неожиданной метаморфозы в лице журналиста. Он тоже улыбнулся.

— Два часа пытаюсь убедить ее, что не нужно связывать себя ложными показаниями других. Говорю, что это прошло бы где угодно, даже с Шерлоком Холмсом… Но господин Тудор не заслуживает такого отношения… Да! — Он метнул взгляд на Сильвию. — Ты сама утверждала, что это замечательный человек, зачем же его ставить в дурацкое положение? Ты воображаешь, что он запутается в этих детских шарадах?

— Не знаю, — вздохнула она. — То есть знаю, но он так просил… И все из-за этого субъекта… Как раз его единственного я не видела вчера на пляже около шести часов. Мы пришли вместе, он увивался за Еленой и вдруг исчез. Я хорошо это помню, потому что о нем спрашивал Дориан. Не знаю, что у них там было назначено на шесть. Было без пяти шесть. Только тогда я и отделалась от Дориана. Он ушел куда-то искать Эмиля.

— Значит, вы й Дориана не видели в районе шести часов? — немедленно оживился Ион Роман.

— Около четверти седьмого он опять появился. И все вертелся вокруг корта, я же скрывалась в воде, в Теплой бухте. Там он меня искать не догадался.

— А за другими вы наблюдали? — спросил Ион Роман.

— Не было нужды. Елена лежала под зонтом.В кустах ее караулил Жильберт, за песчаной дамбой сидел Раду Прекрасный. Все делали вид, что не замечают друг друга. Отец же давно находился в воде. Только у троих на шесть часов нет алиби: У Эмиля, Дориана и у меня.

— Только у двоих! — уточнил Владимир Энеску. — Потому что я тоже находился в нескольких метрах, скрытый камышом… и любовался тобой или, может, молился на тебя, не помню…

— Не может быть! — вздрогнула Сильвия. — А я все время думала, где ты, и повсюду тебя искала… Почему ты не купался?

— Ты бы вчера меня об этом спросила, — укоризненно произнес Энеску. — Я думал, ты ищешь Дориана, Эмиля, кого угодно, только не меня. Уф! Как я боялся!

Они даже не заметили ухода Иона Романа или сделали вид, что не заметили. Ветеран сыскной службы увидел, как Елена тенью пронеслась через холл в угол с экзотическими растениями. Он инстинктивно пошел следом за ней и тут же наткнулся на человека, скрытого карликовой пальмой, — Эмиля Санду, который вдруг сразу вспомнил, что забыл сигареты наверху.

— Он всю дорогу меня преследует, — пожаловалась Елена Иону Роману. — Не представляю, что он себе воображает, сморчок! Думает, что у меня есть время на болтовню со всякими там…

Ион Роман не знал, как начать. Тем более что его разбирал дикий смех.

— Как мне больше идет? — внезапно спросила она. — Так? — И она повернулась профилем. — Или так? — Она осталась в том же положении, но набросила на шею колье странной формы, состоящее из сотен маленьких блестящих подковок.

— С колье лучше! — воодушевленно ответил бывалый сыщик. — Очень красивая и оригинальная вещица. Никогда не видел ничего подобного…

— Ой! — неожиданно испугалась она. — Не дай бог отец увидит, страх как рассердится! Прошу вас, не говорите ему… Ладно? Молчок, да?

Долгожданная здравая мысль мелькнула в голове у сыщика.

— Держу пари, что это колье — свежий подарочек…

— В понедельник, в полдень получила, — подмигнула Елена. — Но не думайте, что я дала ему нацепить мне его на шею, как он умолял на коленях. Я согласилась взять это только при условии, что он просунет его под дверь. Только бы папа не узнал, а то подумает черт-те что… А это настоящие бриллианты? Дон Петрини клялся всеми святыми. Он и меня заставил поклясться, что я надену колье только после его отъезда… Не знаю, как заставить папа` поверить, что я его нашла… Скажу ему, что этим от меня откупилась та ревнивая мымра, которая хочет захомутать журналиста…

Ион Роман оставил ее решать дилемму, чтобы посвятить несколько минут Эмилю Санду, караулившему его у лестницы. Знак обождать, сделанный адвокату при встрече, словно приморозил того к месту. Теперь он пригласил его пройти в номер к Тудору на «особый допрос». Эмиль Санду пытался было лепетать какие-то отговорки, но Ион Роман отрезал:

— Сказано: на «особый». Ясно?.. Так что извольте!

Через четверть часа заковыристых вопросов и прозрачных намеков на рисковую жизнь шулеров, как бы ненароком прозвучавших в беседе, бывший адвокат Эмиль Санду дрожал, как карликовый пинчер:

— Клянусь жизнью, у меня еще два экзамена — римское и сравнительное право…

— Не гарантирую, что вы их сможете сдавать, — ответил Ион Роман, — а впрочем, не экзамены нас интересуют. Чем вы занимались вчера около шести часов вечера? Только без дураков!..

— Что касается меня, — попытался сопротивляться Эмиль Санду, — то я дам показания только в присутствии…

— О чем вы договаривались с архитектором Дорианом? — строго прервал его Ион Роман.

Эмиль Санду обмяк. Руки у него опустились и безжизненно повисли вдоль тела, лицо покрылось обильным потом:

— Мне нужно было вернуть деньги ровно в шесть. И я вернул.

— А почему с опозданием? — атаковал сыщик.

— Нужно было их сперва найти, достать. Я опоздал только на десять минут. Ровно в шесть десять деньги уже были у него в руках…

— Где вы достали деньги?

Допрашиваемый продолжал бледнеть:

— У Дана Ионеску… Он обещал мне дать две тысячи лей.

Ион Роман почувствовал головокружение, но совладал с собой:

— Где вы нашли Дана Ионеску ровно в шесть часов, чтобы попросить у него эти две тысячи лей?

— Это было возле Злого омута. Я увидел его там, одного, и подошел…

— А не назначили ли вы ему свидание возле Злого омута в шесть часов вечера? — вперил в него взгляд Ион Роман. — Припомните-ка!

— Да, мне кажется… В общем, мы условились… точно не помню. Я увидел его и подошел…

— Как это легко вы его рассмотрели через кустарник и дюны? Там и с биноклем не очень-то разберешься…

— Я заметил его раньше, — сказал Эмиль Санду, все более возбужденный, — когда он направлялся туда задами пляжа. По случайности я его увидел… То есть мне кое-что было известно…

— Откуда известно? — неумолимо продолжал наступать Ион Роман. — Вы послали ему записку? Вам кто-то сказал, что у него там свидание?

— Записку? Нет! Кто-то вроде бы сказал мне об этом или я услышал, как говорили, может, господин Марино или господин Паскал…

Ион Роман неожиданно сделал заход с другой стороны:

— Как именно разворачивалась эта история с ножом? Почему вы бросили нож вслед Марино?

— Какой нож?! Да я в жизни своей!.. Я бросил ему вслед спичечный коробок, а не нож. Клянусь жизнью!

— Зачем? — не ослаблял хватки Ион Роман.

Теперь у Эмиля Санду трясся уже каждый сустав:

— Потому что он ни за что ни про что ударил меня по лицу… Я увидел из своего окна нож в кустах и подстроил так, чтобы он его поднял и чтобы это увидел сыщик, который как раз там патрулировал. Я почти целый час ждал подходящего момента…

— Так вы бросали нож или нет?

— Клянусь жизнью! Я же сказал, что бросил спичечный коробок, в кусты рядом с ножом, сразу после того, как Марино прошел…

— Как вы всерьез могли рассчитывать, что спичечный коробок произведет достаточно шума?..

— А он был не пустой… — сказал Эмиль Санду. — Я наполнил коробок монетками по 15 и 25 бань, чтобы он был потяжелее и погромче упал. Монеты я завернул в бумагу, чтобы не звенели…

— С кем был Дан Ионеску возле Злого омута? Кого вы еще там видели, кто бы мог засвидетельствовать ваши показания?

— Никого там больше не было, абсолютно никого. Только он один. Дал мне деньги и пожелал удачи. Больше мы ни о чем не говорили.

— Который был час, поточнее? — снова прищурился Ион Роман.

— Три минуты седьмого, совершенно точно, у меня швейцарские, «Патек Филип», — неуверенно ответил Эмиль Санду. — В десять минут седьмого я уже был у Дориана.

— Еще что-нибудь можете добавить? — строго спросил сыщик.

— Я вам все сказал, клянусь жизнью! Дан Ионеску дал мне две тысячи лей.

— Я спросил, можете ли вы еще что-нибудь добавить, — еще строже повторил Ион Роман. — Думаю, что это у вас последний шанс.

Видно было, что Эмиль Санду испытывал адские муки, словно отбивался от легиона чертей.

— Абсолютно никого возле не было, — неохотно ответил он. — Мне дали деньги, я взял. Две тысячи лей.

— Гостиницу покидать вам не разрешено, — закончил разговор Ион Роман.

— Кажется, и до этого разрешено не было… — с дрожью в голосе сказал Эмиль Санду, направляясь к двери.

Пятью минутами позже Ион Роман отыскал в кустах спичечный коробок, наполненный монетами по 15 и 25 бань.

6
Пауль Соран с трудом приподнялся на большой белой мягкой подушке и сел, упираясь плечами и головой в спинку кровати. На бледном лице выделялись темные круги вокруг запавших глаз, но он силился казаться отдохнувшим и непринужденным.

— Я, наверно, не в лучшей форме, — улыбнулся он Тудору, — но понимаю, как необходима эта встреча. Решил даже чуточку привстать, чтобы вам не казалось, что мучаете болящего. Готов ответить на любые вопросы… Врач говорил мне о вас…

Тудор присел на стул возле кровати, мысленно признательный больному за предпринятую из последних сил попытку приподняться. Было бы невыносимо разговаривать, глядя сверху вниз, как двигаются губы желтой маски.

— Спасибо за бодрый прием, — сказал Тудор. — Однако, я предпочел бы беседе монолог. Так свободнее мыслям и менее утомительно… Итак, кромешная тьма! Ни малейшего предположения, догадки, подозрения?

— Все так, как я уже говорил, — вздохнул Пауль Соран. — Кромешная тьма, как в ту проклятую ночь. Не могу даже сказать, кому принадлежал шепот, которым мне ответили, — мужчине или женщине. Не знаю почему, но меня вдруг охватил страх. И когда я почувствовал острие, вонзившееся в спину, удар, кровь, я уже начал терять сознание. Не знаю, сам ли я упал или меня сбили с ног… Еще я почувствовал удар в висок, потом — мрак. Страшно вспоминать, каждый раз прошибает холодным потом…

Лоб Пауля Сорана действительно покрылся крупными каплями пота.

— Думаю, что страшно не само воспоминание, — сказал Тудор, — а сопутствующая ему мысль, что этот миг мог стать последним…

— Точно! — вздрогнул Пауль Соран. — Я ступил на путь, ведущий к смерти. Сейчас я это ясно осознаю. Неудавшееся покушение… Если бы чудом не появился Владимир Энеску, я мог бы погибнуть от удара ножом… Жуть…

Тудор покачал головой и нахмурился.

— Странно, — сказал он. — Именно самые простые идеи иной раз недоступны пониманию. Не думали ли вы, что, не появись Владимир Энеску, дело не закончилось бы одним-единственным ударом ножа? Зачем вас заманили туда? Чтобы просто пощекотать ножичком?

— Поразительно! — прошептал Соран. — Об этом я вовсе не задумывался. Выходит, Владимир Энеску спас меня от смерти не один, а два раза.

— Как вы думаете, почему встречу назначили у колодца, в такой глухой час? Не потому ли, что место давало какие-то преимущества человеку с ножом?

Пауль Соран прикрыл глаза руками. Дыхание его участилось. Но через несколько секунд он уже пришел в себя:

— Может быть, хотели меня столкнуть в колодец? Кошмар! Не видно было ни зги в темноте. Кто бы меня там нашел и когда?

— Да… ничего не было видно, — сказал Тудор. — Только движение белой тени — лучшая мишень в такую ночь, как написал журналист.

Но Пауль Соран думал о другом:

— Только теперь и только с вашей помощью я могу осознать все, что произошло. Нанеся мне удар, убийца, возможно, изготовился ко второму. И добил бы меня…

— Вполне допустимо в качестве гипотезы… — кивнул Тудор.

— Да нет же! Это как раз и есть истина! — оживился Пауль Соран. — Давайте зрительно представим себе происшествие, как советует наш врач. Убийца нанес один удар, я упал, он собирался ударить вторично, и тут кто-то неожиданно появился и спугнул его… Откуда мне было знать, что делал Владимир Энеску… Убийца скрылся… Наверняка он собирался меня добить, об этом свидетельствует нож, найденный возле гостиницы, который мне показывал врач. Ведь если бы он удовлетворился одним ударом, он бы выкинул нож в колодец. Разве тогда ему не надо было бы в первую очередь позаботиться о том, как избавиться от улики. Появление Владимира Энеску спугнуло убийцу, и он убежал с ножом, сам того не осознавая… И может быть, также неосознанно выбросил его или случайно обронил возле гостиницы.

Тудор удивленно посмотрел на Пауля Сорана:

— Это единственное логичное объяснение, — сказал он. — Иначе он просто должен был бы машинально или сознательно выбросить нож в колодец после первого же удара… Потому что выбор места давал убийце два преимущества: легко избавиться и от трупа и от оружия!

— Блистательное логическое построение! — одобрил Пауль Соран.

— Наполовину подсказанное вами, — скромно отреагировал Тудор. — Но возникает два вопроса: зачем убийце обязательно нужно было избавиться от трупа после совершенного злодеяния? И зачем непременно надо было избавляться от ножа, если он предпринимал меры, чтобы не оставить отпечатков пальцев?

— Думаете, каждый шаг нужно объяснять железной логикой? — спросил Пауль Соран. — Существует и средний уровень мышления, постигаемый только на основе житейской логики.

— Совершенно верно, — согласился Тудор. — Только мы в нашем случае имеем дело не с посредственным умом, а с неординарным. Не следует искать убийцу либо убийц, — хотя я думаю, что мозг во всем этом деле один, — среди людей со средними умственными способностями, мы имеем дело с дерзким интеллектом.

— Тогда нужно действовать путем исключения, — предложил Пауль Соран. — Ведь это самый проверенный метод…

— Возможно… Правда, в нашем окружении среди тех, кто мог бы стать подозреваемым, почти все наделены незаурядным умом, что дает определенные преимущества убийце… Одни скрывают ум, другие бравируют им… Три убийства — это слишком. Как бы ни был гениален убийца, он не мог не допустить каких-нибудь ошибок. И в первом, и во втором, и в третьем случае, неудачном по чистому недоразумению. Ошибки чувствуются особенно в третьем случае. Не забывайте, что, как только Энеску поднял тревогу, начались дождь и буря. Убийца не мог это предусмотреть. Дождь стирает одни следы, но вызывает появление других… Преступник наверняка вращался в пределах зоны отель — пансионат. А третье преступление сужает зону поисков до пределов отеля. Через парадную дверь убийца вернуться не мог — она была под надзором. Был свободен путь лишь через заднюю дверь, которая связывает отель и террасу мраморной лестницей. Но на лестнице мы не нашли никаких следов — ни воды, ни грязи. То, что из-за непогоды, возможно, придется оставить следы, убийца предвидеть не мог, и это резко сокращает число подозреваемых… Я знаю, что от окон второго этажа, где начинаются комнаты, всего три метра до земли, до террасы. Легко спрыгнуть, но нелегко взобраться…

— Понимаю… — кивнул Пауль Соран. — Только очень ловкий человек, профессионал, так сказать, смог бы легко справиться с такой задачей… Или… с помощью сообщника… Но я согласен с вами — в обоих случаях круг подозреваемых сужается. Налицо все признаки соучастия.

— И не думаю, что это единственная возможная ошибка, вольно или невольно совершенная убийцей, — словно не расслышав собеседника, продолжал свою мысль Тудор.

— А вы твердо убеждены, что все три убийства связаны между собой и были задуманы одним человеком? — спросил Пауль Соран.

— Это само по себе вытекает из действий преступника — он расписался за каждое убийство запиской со смертным приговором…

— Не думайте, что я просто так спросил, — оживился Пауль Соран. — Существует подозреваемый, возможно, всего один, в одном из убийств… мне сообщили, что Раду Стояна убили. Вероятно, вы тоже подозревали одного человека, да, того самого, на которого сейчас смотрите… Ведь я был единственным, кто мог утопить Раду Стояна, делая вид, что спасаю его… Что, если мы вдвоем решили разыграть фарс, а доплыв до яхты и изобразив поиски, я на самом деле убил его?.. Каково было бы мое положение, если бы убийства не были связаны между собой? Два из них я никак не мог совершить… и если первое связано…

Тудор по своему обыкновению прервал его выразительным жестом:

— До завершения дела я обычно воздерживаюсь от категорических утверждений. Но сейчас могу сказать категорически и официально: Раду Стояна убили не вы. Раду Стояна убили, когда вы были на берегу. Здесь ошибки быть не может — свидетельские показания убедительные, медицинское заключение — безупречное… И мы не герои детективных романов, которые с помощью таких дешевых выдумок, как убийство под видом спасания, интригуют читателя… в этом отношении можете быть спокойны… если вообще в данной ситуации можно говорить о спокойствии…

— Да… мы очень сблизились с Раду, хотя я и познакомился с ним только здесь… — нахмурился Пауль Соран. — Клянусь, что в тот миг, когда я бросился в воду, у меня была только одна мысль — поспею ли вовремя, найду ли его сразу, смогу ли спасти…

— Тем не менее, — Тудор вспомнил донесение капитана Винтилы, — в первый раз вы его упустили… И опять поймали лишь через несколько минут.

Пауль Соран прикрыл глаза, лицо его стало белым как мел. Понадобилось некоторое время, чтобы он пришел в себя…

— Да… меня охватил безумный страх, когда я увидал его рядом с собой. Наверное, его принесло течением. Я бросился его вытаскивать, но не сумел. Мне стало не по себе, как сейчас. Потом вдруг стало стыдно, и страх мгновенно исчез. Смотрю, а его снова унесло течением. Тогда я собрался с силами… и нашел его. Ужасное ощущение, когда натыкаешься на утопленника… Меня замучили угрызения совести. Никак не мог избавиться от навязчивой мысли: если бы у меня хватило сил и смелости вытащить его сразу, он бы остался в живых. Может, я виноват в его смерти? Не знаю, что бы я делал, не успокой меня врач. Он рассказал, как погиб Раду… Но ужас пока еще меня не оставляет…

— Могу лишь повторить то, что уже сказал: Раду Стояна убили, когда вы были на берегу…

— Спасибо… — упавшим голосом прошептал Пауль Соран.

— Наша беседа затянулась, и, к сожалению, не обошлось без эмоций, — сказал, поднимаясь, Тудор. — Правда, у меня еще есть пара вопросов… не очень существенных.

— Пожалуйста! — с готовностью произнес Пауль Соран, морщась от боли. — Я все же нахожусь в больнице, и состояние мое может ухудшиться. Минутой больше, минутой меньше — это неважно. Лучше до конца воспользоваться этой встречей. Не знаю, как потом поведет себя чужая кровь, перелили почти литр…

— Думаю, я и без того вас замучил, — сочувственно сказал Тудор, — но раз согласны… Ладно, вас вызвали на встречу запиской, которую у вас нашли. Когда и где вы ее обнаружили?

Я нашел ее в конверте, на ночном столике, когда вернулся… после этого несчастья. Раньше я никаких записок не получал…

— А остальные ничего вам не говорили о своих приглашениях?

— Да что вы в самом деле! — удивился Пауль Соран. — Когда же они могли мне об этом сказать? С утра я никого из них не видел, то есть вчера утром я видел всех в последний раз. Во всяком случае, утром, когда мы расставались, они мне ничего такого не говорили…

— И по телефону тоже? — уточнил Тудор.

— Ни слова. Вообще-то я звонил, чтобы сказать Дану, что представление отменили и что, значит; после обеда я уже буду в пансионате… Он непременно хотел о чем-то со мной поговорить… Но по телефону не проронил ни слова…

— Других записок раньше они не получали?

— Не припоминаю, а раз не припоминаю, значит, мне никто из них ничего об этом не говорил…

— Так… — произнес Тудор. — Теперь, когда цель приглашения к колодцу становится ясной, нет ли у вас хотя бы смутных подозрений в отношении личности его возможного инициатора?

— Я сам пытаюсь найти ответ на этот вопрос и даже слишком далеко захожу в своих домыслах, но, по правде говоря, не могу представить, кто бы это мог быть. Кто? И тем более не понимаю — зачем? Почему именно я?

— Но перед встречей, на которую вы совершенно осознанно пошли, вы не задавались вопросом, от кого записка?

— Кажется, мне становится хуже, — вместо ответа произнес Пауль Соран.

Глава V

1
В восемь часов утра Тудор спустился в холл. Если бы не яркое, жгучее солнце, полыхавшее ненасытным пожаром, кто знает, когда бы он проснулся. За низким столиком посередине холла его ожидали с явным нетерпением Ион Роман и… Виктор Мариан. Они сюда же заказали и завтрак, так как место это было самым удобным — никто не мог застать их врасплох, никто не мог услышать.

— Пришлось совершить настоящий марш-бросок, — начал Виктор Мариан, на секунду закрыв глаза. — В семь вечера я уехал из Констанцы, в одиннадцать был в Бухаресте, в три ночи выехал из Бухареста и в семь утра снова был в Констанце. Здесь я уже с полчаса болтаюсь… Думаю, что мне удалось узнать все, что вообще можно было узнать от мадемуазель Клариссы… потому что Аварян пока еще не расположен принимать визитеров.

Тут Виктор Мариан замолк, словно хотел еще больше разжечь нетерпение слушателей.

— Если ты начинаешь с минуты молчания, — благосклонно заметил Тудор, — значит, за ней последует что-то сенсационное…

— Кстати, о сенсационном! — спохватился Виктор Мариан. — В сегодняшнем номере «Курьера» на первой странице появилась завлекалочка: читателям объявляют, что вскоре газета начнет печатать роман с продолжением, который «потрясет их душу и захватит каждого тем, что персонажи, в том числе и знаменитые, вовлечены в чудовищную драму в трех действиях. Публикация продлится весь сезон, а по окончании выйдет отдельной книгой». Газета разошлась мигом.

— И больше ничего? — поинтересовался Тудор. — Место действия, имена героев, имя автора?

— Ничего! — ответил Виктор Мариан. — Только анонс, на первой странице вверху, пять строк… Они ведь знаете как. Завтра объявят имя, послезавтра еще что-нибудь… через неделю утроят тираж… Тем временем господин Владимир Энеску обретет ореол популярного автора…

— Начал он, во всяком случае, осторожно, — заметил Ион Роман. — Без конкретных намеков, чтобы не путать нам карты. Не вызвать бы ему на себя ответный огонь… Хотя, судя по тому, как газета дает рекламу, помешать выходу романа трудно, если не невозможно… Эта братия из «Курьера» умеет ловко греть руки на «бомбах»… Итак, вернемся к нашим баранам.

Виктор Мариан воспринял последнюю фразу как указание и с явным удовольствием поспешил продолжить свой отчет:

— Мадемуазель Клариссу, весьма точно отображенную в записках журналиста, я застал в баре. О том, как я ее разыскал и как мне за полтора часа удалось ее охмурить, рассказывать не буду — дело того не стоит. Скажу одно: действовал я как нельзя более законно и гуманно, если эти понятия совместимы. Ладно… Кларисса занимается именно тем, о чем говорила Елена: продавщица и все прочее у Аваряна. Так что обнаружить ее следы удалось легко и быстро. Сразу же после взлома ее взяли под наблюдение. В Мамайю к господину Винченцо Петрини ее направил с устным посланием Аварян. Она должна была сообщить сицилийцу следующее: искомый объект находится в хорошем состоянии вместе с «заморскими цацками»— avec les poussins etrangers — эту фразу надо было сказать только по-французски, как своего рода пароль для начала беседы, а сделка может быть заключена только по-американски, начиная с пятисот кусков. Если бы Петрини ответил, что заинтересован в сделке на указанных условиях, красавица должна была дать ему визитную карточку Аваряна с адресом и пометкой от руки: суббота, четыре часа пополудни. Все именно так и произошло. Услышав французские слова, господин Петрини расцвел и согласился на все условия. Произошло все это в пятницу после обеда. Таково содержание первого акта. Антракт, думаю, не интересует?..

Тудор сделал знак продолжать.

— В субботу, ровно в четыре дня, Винченцо Петрини прибыл в лавку Аваряна. Внутри находились только Аварян и Кларисса. Остальной персонал — двое продавцов, — а в сущности, разновидность частных детективов, нанятых Аваряном, — незаметно следили за магазином с улицы.

Аварян провел гостя наверх по внутренней лестнице и пропустил его вперед. Когда они поднялись, сицилиец повернулся к Аваряну, шедшему сзади, и попросил его выглянуть на улицу, так как вроде бы Петрини показалось, что за ним следила какая-то пара: высокая женщина в белой шляпе и вишневом платье и седой мужчина с бородкой и в очках в золотой оправе, что Аварян спустился, понаблюдал несколько минут за прохожими, поговорил с одним из своих детективов, а потом поднялся с Клариссой в комнату, где сейф. Сицилиец пребывал в некотором возбуждении и порывался выглядывать в окно. Они попытались успокоить его, сказав, что никакой подозрительной пары поблизости и в помине не было. Господин Петрини подозвал Аваряна к окну и указал на высокого, широкоплечего мужчину, прислонившегося к газетному киоску возле магазина: «Как прирос к месту! И уставился на это окно!» Аварян похлопал его по плечу и, усмехаясь, сказал, что этот тип — один из его частных детективов. Только тогда Винченцо Петрини пришел в себя и с жизнерадостным видом уселся в кресло, предложенное хозяином. Потом они начали торговаться, как могут торговаться только армянин с итальянцем. Крики и ругательства чередовались с сердечными приступами, а объятья — с угрозами.

Наконец обессиленный Аварян открыл сейф и вытащил мешочек. Но сицилиец даже взглянуть не пожелал, закрыл глаза руками и отвернулся. Аварян запер сейф, и торги возобновились. Оба говорили на языке малопонятном для Клариссы. Снова угрозы и заклинания. Опять Аварян раскрывает сейф, предварительно попросив итальянца отойти в угол, но, как только берется за. мешочек, сицилиец снова бросается в кресло и закрывает глаза руками. Тогда Аварян захлопнул дверцу сейфа и так заорал на господина Петрини, что сицилиец побагровел и уже вот-вот был готов вцепиться хозяину в глотку. Но вдруг он успокоился, уселся в кресло и сказал: «Ладно! Давай взгляну!» И Аварян в третий раз открыл сейф, проворчав: «В последний». Хочу, кстати, подчеркнуть, что всякий раз, открывая сейф, он требовал, чтобы присутствующие отходили в угол, и загораживал телом наборный диск. При этом сицилиец ни разу не взглянул на сейф — он все время закрывал глаза руками. Наконец после третьего захода Аварян принес мешочек и бросил на стол. Но прежде он подошел к окну и удостоверился, что его люди — на местах. Кларисса до этих пор ни разу не бывала в комнате, где сейф, и не знала, что в нем хранилось. И про тайный шифр Аварян ей ничего не рассказывал. Еще толком не придя в себя после бурной сцены, разыгравшейся у нее на глазах, она увидела высыпавшиеся из мешочка драгоценности. К сожалению, она разбирается в них не больше, чем я в ритуальных обрядах племени Мумбо-Юмбо. Поэтому заявила, что не дала бы и гроша ломаного за все, что там узрела: колье из восьми красных камней, каждый величиной с голубиное яйцо, с бесцветным камнем посередине, возможно, брильянтом такого же размера, затем кольцо с подковкой вместо камня, разумеется, блестящей, и еще колье, поменьше, собранное из сотен подковок…

Виктор Мариан на секунду прервался, заметив недоуменное выражение на лице у Иона Романа.

— Да, именно так, — подтвердил молодой детектив. — Не понимаю вашего удивления. Колье из сотен маленьких подковок, оно, кстати, больше всего понравилось Клариссе, но сицилиец отбросил его в сторону, словно какую-то мерзкую козявку, и вперился в красное колье. Кольцо его тоже не заинтересовало. Он надел его на палец Клариссе, но Аварян велел снять, сказав, что такой красавице «заморские цацки» не к лицу. Господин Петрини с четверть часа взвешивал и мусолил в руках красное колье. Потом Аварян, взяв у него украшение, тоже с четверть часа взвешивал его и рассматривал через три лупы. Причем без всякого благовидного предлога. Прозвучавшие при этом из его уст намеки на всяких фокусников, выдающих себя за коллекционеров, привели сицилийца в дикое бешенство. Армянин сделал вид, что не слышит ответных любезностей. Он сложил все в мешочек, отнес его обратно в сейф и закрыл. Очень просто, без всякого ключа. Потом вернулся к Петрини и заявил, что не сбавит ни цента. «Ни полцента, ни четверти цента!» — кричал Аварян. Сицилиец притворился, что собирается уходить, но Аварян не стал его удерживать и все кричал: «Ни полцента!» Потом хлопнул себя ладонью по лбу и сказал, что просто-напросто теперь уже не уступит колье и за миллион долларов. Даже Кларисса уловила, что Аварян принял окончательное решение. Вероятно, это почувствовал и господин Винченцо Петрини. Потому что он произнес несколько крепких слов и сказал, что уходит. Причем одно слово, барышня мне передала его примерно так: Malafaria [20], привело Аваряна в оцепенение. Ей показалось, что это ругательство, во всяком случае, именно так оно прозвучало у сицилийца. Короче, сделка не состоялась. Сразу же после ухода Винченцо Петрини Аварян велел одному из своих детективов проследить, куда пойдет итальянец. Была половина шестого. Без чего-то шесть детектив сообщил по телефону, что сицилиец взял билет первого класса до Констанцы. Аварян велел ему продолжать слежку, потом набрал какой-то номер, прикрыл рот платком…

— И выкрикнул в трубку: «Ни-ко Ни-ко-ла в Мама-е!», — догадался Ион Роман.

— То есть сообщение полученное нами, — закончил Виктор Мариан. — Вот примерно все, что мне удалось узнать у Клариссы до двух часов сорока минут. Может быть, она бы и еще кое-что припомнила, уж больно словоохотливой стала под конец, но я подумал, что самое важное узнал, что уже утро, и что жалко было бы пропустить трехчасовой скорый. По дороге проснулся только один раз, в Чульницеу где встречаются оба скорых, и даже вышел размять ноги и проглотить парочку знаменитых местных ватрушек. Заглядывал я и в окна бухарестского поезда, но не встретил ни одного знакомого лица. А во второй раз проснулся уже в Констанце. Спал, наверное, больше всех пассажиров…

— И все? — спросил Тудор с оттенком иронии в голосе. — Эта история тебя ни на что не вдохновляет?

— Вы имеете в виду мое собственное мнение? — догадался Виктор Мариан. — Честно говоря, я ужасно устал и времени подумать обо всем не было. Но так, кое-что в голову пришло. К сожалению, мадемуазель Кларисса не все поняла из разговора двух негоциантов. И меня гложет вопрос: с чего Аварян взял, что прибыл Нико Никола? В сицилийце, что ли, он его распознал? Почему не сразу распознал? Не думаю, что найдется такой ювелир на этом свете, который, угадав в посетителе Нико Николу, стал бы с ним обсуждать дела, да еще и показывать самые ценные вещи…

— Может, тот ему грозил Нико Николой! — высказал предположение Ион Роман. — Обронил либо нарочно вставил словечко, точно указывающее на связь с Нико Николой. Вроде того как «заморские цацки», произнесенные по-французски, открывают дорогу к миллионной сделке. Кто бы ни был Винченцо Петрини, Нико Никола так или иначе вскрыл сейф Аваряна. Теперь это абсолютно ясно! Чудо мог совершить только этот виртуоз отмычки. И если он и Винченцо Петрини не одно и то же лицо, — во что мне, правда, не очень верится, — тогда я знаю, кто Нико Никола!

— Излагай! — кивнул Тудор. — Жду аргументов в доказательство твоей версии… Жду фактов , на которых основывается твое утверждение… Наверно, я слишком поздно встал…

— Нет, — извинился Ион Роман. — Наверно, это я слишком рано лег. Но я больше не мог выдержать.

— Значит, аргументы добывались вчера вечером на двух фронтах, может, даже на трех, — сказал Тудор.

Ион Роман старался не упустить ни одной подробности из своих разговоров с Еленой и Эмилем Санду. Но его последние слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— Я своими глазами видел на шее Елены, — кстати, весьма элегантной шее — колье, «невинно» подаренное ей в понедельник за обедом господином Винченцо Петрини, необычное колье, собранное из сотен блестящих подковок.

— Это невозможно! — отразил Виктор Мариан. — Господин Винченцо Петрини в воскресенье вечером никуда не отлучался. Он был вместе со всеми в театре. Он не может быть Нико Николой! И не мог вскрывать сейф Аваряна в Бухаресте, сидя здесь, в Констанце, в театре или по дороге из театра в гостиницу. Разве вы не помните, что пишет Владимир Энеску? Они были вместе в театре и вместе вернулись. Помимо дневника Энеску, это подтвердила и уборщица, которая видела, как сицилиец прошмыгнул к Елене после того, как от нее вышел Раду Стоян…

— А еще был эксперт-счетовод… — напомнил Ион Роман, — который сидел в театре позади Винченцо Петрини. Вы забываете, что в воскресенье я был здесь и, значит, тоже могу подтвердить достоверность заметок Владимира Энеску. Вообще-то. в тот вечер после театра я проверял журналиста и нашел, что его записи очень точны в том, что касается передвижения персонажей в зоне отель — пансионат. Его дневник — это своего рода свод алиби. То есть: на все воскресные вечер и ночь у ребят из пансионата, сицилийца, девушек и самого журналиста очевидные и надежные алиби. Кого с нами не было? Марино, который с возмущением отклонил приглашение, а также Эмиля Санду, Дориана и Паскала…

— Нужно немедленно их пригласить и проверить их алиби! — предложил Виктор Мариан. — Где они в воскресенье провели вечер и ночь? Если бы Жильберт Паскал оставался в отеле, мадемуазель Елена не сиганула бы в окно… Мне кажется, вещи начинают проясняться…

Но Тудор энергично мотнул головой, он на этот счет придерживался иного мнения.

— Это только кажется… А на самом деле все запутывается… и, на мой взгляд, мы упускаем самое важное, самое серьезное. Ведь здесь были и другие события, и сколько бы мы ни старались, мы не можем без явных натяжек и несуразиц связать происшедшее в Бухаресте с разыгравшейся здесь трагедией.

— Я возвращаюсь к своей прежней идее! — вновь овладел инициативой Виктор Мариан. — Ребята пронюхали что-то про ограбление в Бухаресте. Дан ли, Раду ли, к сожалению, точно мы знать не можем. Возможно, Раду — он ведь был служащим общества, где застраховал свои анонимные ценности Аварян. Ребята что-то узнали, это стало известно, и их приговорили к смерти. Почему Дан непременно хотел поговорить с Паулем Сораном уже после назначенного часа фатальной встречи? А как замышлены убийства? Дьявольски. Дана убили втихую, в таком месте, где его, может, никогда бы и не нашли, и так, чтобы Раду ничего не узнал и тоже пошел на свидание. Я почти уверен, что Раду и Дан что-то знали и договорились между собой… А Пауля Сорана — я возвращаюсь к своей идее — надо было убить просто для страховки. Мертвые молчат. Даже если отпадает гипотеза, что убийца опасался, как бы Пауль не услышал что-нибудь от Раду, пока спасал его, эта версия все же остается рабочей. Откуда ему было знать, что ребята не сообщили что-нибудь Паулю по телефону или не оставили какую-нибудь записку? Значит, Пауля Сорана надо было убрать вместе с остальными… Он не подозревает, кто мог послать ему записку?

Тудор рассказал о содержании своего разговора с Паулем Сораном:

— Когда я спросил его, не приходило ли ему в голову, кто мог быть автором записки, он мне ответил дословно следующее: «Кажется, мне становится хуже!»

— Настоящий рыцарь! — усмехнулся Виктор Мариан. — Но как горько он обманулся!..

— Одно ясно наверняка, — сказал Тудор. — Существует связь между тем, что происходило в Бухаресте и здесь, но ее почти невозможно нащупать. Факты, алиби противоречат друг другу…

— Мы проверим и остальных, тех, кто не фигурирует в компании, описанной Энеску, — упрямо гнул свое Виктор Мариан. — По минутам, по секундам, если понадобится…

Думаю, такой точности не понадобится, — сказал Тудор. — Надо проверять до разумных пределов…

— А убийство Раду Стояна? — переспросил Виктор Мариан. — Там речь идет о минутах… и, кажется, у всех есть алиби…

— Не стал бы ручаться за это, — вмешался Ион Роман, — начиная с сегодняшнего утра. Я едва дождался, пока мы придем сюда… Солнце меня подняло слишком рано, и от нечего делать я направился к пляжу с мыслью еще раз взглянуть на места, где все произошло… Солнца такого давненько не видели, и неудивительно, что на пляже возле Теплой бухты уже появились люди, хотя не было еще и шести. Какая-то семья — папа, мама, два мальчика и девочка — уже пыталась загорать. Дети посмелее пробовали воду и даже барахтались. Там, в бухте, вода никогда не бывает холодной. Я бродил по злополучным местам, как вдруг услышал крик. Кричала девочка. Она уронила в воду голубой мяч, и его понесло за буйки в море. Сначала я даже не понял, в чем дело и что речь идет о мяче. Предмет, на который показывала девочка, был похож на голову пловца. Я подошел поближе и пожалел, что не так хорошо плаваю, чтобы помочь ей. Отец девочки хотел отправиться за мячом, но жена остановила его: не надо, мол, море само выбросит его на берег. И пошла с дочкой к Большому омуту. Мяч как раз миновал водный вал и взял немного странный курс. Я двинулся вслед за мамой и дочкой и стоял на берегу, пока волны не выбросили мяч на берег. Длилось это с полчаса, но я понял, что время даром не теряю. С разрешения девочки я осмотрел мяч. Это был обыкновенный надувной мяч с убирающейся вовнутрь трубочкой и затычкой. Надуть его можно где угодно — на земле, в воздухе, в воде, а сложенный легко незаметно спрятать в купальном костюме и пронести с собой в море. А там надуть и пустить на волю волн. Я спросил женщину, где она купила мяч. Оказалось, в Констанце. На вопрос, были ли и другие цвета, ответила, что были любые: черные, зеленые, желтые, красные, оранжевые, всякие. Почему меня заинтересовал мяч и зачем я предпринял всю эту одиссею? Когда девочка закричала и стала показывать пальцем в море, я решил поначалу, что тонет человек. Говорю вам, издали мяч в точности походил на купальную шапочку!..

Тудор с явным вниманием слушал Иона Романа. Во время рассказа он раскрыл черную тетрадь Владимира Энеску, чтобы перечитать пассажи, посвященные бесстрашию разноцветных шапочек в открытом море и их возвращению к гряде бурунов у «Белой чайки». Потом захлопнул тетрадь и посмотрел на Иона Романа.

— Да… — наконец сказал он. — Здесь есть одна потрясающая подробность… непонятно, как я раньше ее не заметил, какая-то была смутная догадка, но если бы не твой рассказ… В общем… одну из загадок можно объяснить. Это абсолютно потрясающая подробность!

— С этой секунды каждая шапочка, каждый пловец в море становятся автоматически подозреваемыми, — встрепенулся Виктор Мариан.

— Вот именно! — согласился Ион Роман.

— Алиби больше нет ни у кого. Все на подозрении…

— Все автоматически становятся подозреваемыми… — задумчиво повторил Тудор. — Так можно истолковать дрейф мяча у «Белой чайки». Все автоматически попадают под подозрение… Но я по-другому понимаю всю эту историю! С этого мгновения остается только один подозреваемый… Да, только один!

2
Иону Роману и Виктору Мариану было поручено проверить алиби каждого в ночь с воскресенья на понедельник. Тудор послал за адвокатом Жильбертом Паскалом и уселся в кресле за столом заседаний в служебном номере. Погрузившись в свои мысли, он даже не услышал стука в дверь. И только увидев, как поворачивается ручка замка, вспомнил, что вызывал адвоката, и вышел ему навстречу.

— Присаживайтесь… — пригласил его Тудор к столу. — Не приношу протокольных извинений, ибо дело приняло весьма серьезный оборот.

— В таком случае, — адвокат отступил на шаг, — я не вымолвлю ни слова… в отсутствие моего представителя, маэстро Дориана. Он должен прибыть после обеда…

Тудор устало сел в кресло:

— Господин Паскал! Слышали ли вы когда-нибудь выражение «заморские цацки», произнесенное по-французски?

Адвокат отступил еще на шаг:

— Я протестую против любых вопросов! Ваша обязанность — образцово и безупречно служить закону!

— Господин Паскал! — тихо, почти безразлично повторил Тудор. — Одна из «заморских цацек»— колье с подковками — находится с понедельника во владении мадемуазель Елены, но нам она его показала только вчера вечером…

Адвокат Жильберт Паскал пододвинул первое попавшееся кресло и, обмякший, рухнул в него.

— Полагаю… — пролепетал он, слегка оправившись от замешательства и испуга, — разумеется, это не розыгрыш? И все же это невозможно! Сперва, пожалуйста, позвольте мне на него взглянуть…

— Не думаю, что это необходимо. Пустая трата времени, которая в любом случае пользы вам не принесет, — отрезал Тудор. — Но если вы настаиваете…

Адвокат Жильберт Паскал снова безжизненно обмяк в кресле. Будто расслаблялся по системе йоги.

— А может быть, и трата времени, — согласился он, постепенно приходя в себя, — которая бы вызвала еще один приступ… Благодарю вас…

Адвокат не притворялся. Почти неуловимыми упражнениями он на глазах восстанавливал самоконтроль. Тудор невольно восхитился его силой воли и трезвостью ума…

— Однако нас в меньшей степени интересуют эти «заморские цацки», — продолжил Тудор, — или, вернее, интересуют в той мере, в какой они являются частью «настоящих цацек». Господин адвокат! Появление этих «заморских диковин», здесь, в гостинице, вскоре после ограбления в Бухаресте, а также некоторые признаки того, что разыгравшиеся здесь трагедии тесно связаны с событиями в Бухаресте, как и тот факт, что Аварян по состоянию здоровья не может говорить, — все это, думаю, дает вам право раскрыть нам объект и особые условия договора между вами и господином Аваряном. Хочу привлечь ваше внимание к тому, что быстрейшее прояснение этого вопроса может весьма ускорить прояснение другого, относящегося к самой мерзкой, самой чудовищной категории. Надеюсь, вы меня понимаете. Я не желаю ничего иного, как только примерно и безупречно служить закону!

— У меня нет в этом сомнений, — ответил адвокат Жильберт Паскал, стараясь придать своему тону как можно больше торжественности. — И я совершенно чистосердечно заявляю, что в этом плане я к вашим услугам… К сожалению, мне нечего больше добавить к тому, что я уже рассказал о договоре между нашей, компанией и Аваряном. Это анонимный контракт, за ним стоят крупные финансовые тузы, есть страховка и за рубежом. Аварян показал нам свой сейф с солидными гарантиями, обрисовал предмет договора, представил несколько доподлинных свидетельств, не подлежащих сомнению… и предложил контракт. Мы согласились. Устно нам было сообщено, что представляет собой застрахованный объект. Официально, на бумаге он обозначен кодом X. Стоимость контракта огромна, но огромны и проценты, выплачиваемые Аваряном, тем более что мы приняли необходимые меры, дабы избежать большого ущерба при неожиданных обстоятельствах… несчастный случай, например… Разумеется, своими средствами мы не возместили бы понесенный урон, нам все, до последней копейки, покрыли бы из-за рубежа, но ущерб престижу был бы невосполнимым, а это равнозначно самоубийству. Поэтому мы обратились к местным гарантам, братьям Дориан, весь капитал которых также застрахован, за границей. Это очень надежная система. Ибо потери, понесенные участником в нижнем эшелоне, покрываются за счет верхнего, уровень которого столь высок, что любая сумма убытка не скажется чересчур болезненно.

— Все это — социально-экономическая подоплека контракта, — уточнил Тудор, — но…

Адвокат Жильберт Паскал уловил смысл паузы.

— Да, — продолжал он, — я хотел поточнее изобразить вам общий фон, чтобы увидеть, в какой степени туда вписываются либо не вписываются какие-либо криминальные побудительные мотивы… Предмет сделки составляет то, что в узких кругах известно под названием «Красный скорпион»… Это давняя история, ей не меньше двух веков. «Красный скорпион»— одно из самых драгоценных ожерелий в мире и почти два века перемещается тайно. Неизвестно, кто был его первым владельцем, и поэтому существует, если можно так выразиться, священная заповедь — при любой сделке никогда не упоминать и никому не сообщать имя владельца. Кто угодно может продать его кому угодно. За два века еще никто официально не заявлял об утрате «Красного скорпиона». Возможно, оно и случалось, но огласка означает смерть — и это вторая священная заповедь «Красного скорпиона». Клятва, с которой вступают в сделку, состоит из двух слов, произносимых только по-французски. Под ними подразумеваются два сопутствующих украшения — колье из подковок и колечко в форме подковы, — особой ценности они не имеют… Это все, что мне известно про «Красного скорпиона». Может быть, братья Дориан знают больше подробностей, чем я, однако сомневаюсь. «Красный скорпион» попал к Аваряну неизвестно как, точно так же, как неизвестно, как и куда он перекочевал в настоящий момент… если, конечно, Аварян не инсценировал ограбление… Однако исчезновение «цацек» означает смену владельца… Потому что каждый владелец обязан сменить прежние «цацки» и пустить в заинтересованные круги пароль и символику новых «цацек»… Если вас интересуют точные данные…

— Нет, — ответил Тудор. — Есть ли у вас представление о реальной стоимости «Красного скорпиона»?

— Его стоимость определяется не каратами, — ответил адвокат, — а по договоренности, в соответствии с которой цена может подскочить до миллионов долларов или упасть до сотен тысяч. В зависимости от колебаний на ювелирном рынке. Но чтобы вы представили себе… если кто-нибудь вздумал бы продать рубины и центральный бриллиант порознь, он все равно получил бы за них сотни тысяч долларов, хотя это было бы преступной глупостью.

— А вы неплохо информированы! — заключил Тудор.

— Но не благодаря господину Аваряну, — живо отозвался адвокат. — Я хорошо знал другого владельца «Красного скорпиона», так сказать… другого участника эстафеты, потому что ни у одного владельца он подолгу не задерживается. И не забудьте: любой может продать его кому угодно за любую цену. И никто не спросит ни имени продавца, ни откуда у него эта вещица…

— Похищали ли его уже когда-нибудь? — спросил Тудор, осененный внезапной мыслью.

Всего два раза за последние двадцать лет, говорят, даже за всю историю крали его только в эти последние двадцать лет.

Имена похитителей тоже под запретом?

— Нет, — ответил адвокат, — похитить ожерелье за всю историю удалось дважды только одному-единственному человеку. Его имя — Нико Никола.

3
Тудор украдкой окинул взглядом своих сотрудников. Ион Роман нервничал, сидел хмурый, без конца теребил блокнот в кожаной обложке, в котором никогда ничего не мог найти, он держал его «для понта», специально для тех, кто боялся письменно зафиксированных слов. Свежевыбритый, элегантный Виктор Мариан, в тонком летнем костюме, походил на курортника. Морской воздух начал на нем благотворно сказываться. Он и решился начать великую битву за алиби:

— Портье, клерк бюро обслуживания и уборщица ничего толком не могли сказать, хотя из их неточностей можно тоже сделать точный вывод. Они не знают, ни когда ушли, ни когда вернулись трое… назовем их любителями острых, ощущений, то есть господа Эмиль Санду, Жильберт Паскал и Андрей Дориан. Помнят лишь,, что не видели их в течение ночи, но это, по их же словам, означает, что люди могли и быть и не быть в гостинице. Все дело в двери на террасу. На ночь, после десяти вечера, эта дверь запирается, но каждый постоялец вместе с ключом от номера получает и специальный ключ от этой двери. Загулявшие или любвеобильные клиенты заходят обычно именно через нее. Мы можем удовольствоваться лишь тем, что никто — ни уборщица, ни портье, ни администратор — их не видел. Та же история и с господином Марино — ночью никто его не видел, но все привыкли к его чудачествам: на пляж отправляется ни свет ни заря, в полночь — спит на террасе или на балконе… так что на него перестали обращать внимание… Как видите, ни одного надежного алиби,, чего, по правде говоря, я и ждал…

Настал черед Иона Романа, который провел беседы со всеми людьми, о которых шла речь. Но больше алиби его беспокоило иное:

— Теперь, когда вы убедились, что Нико Никола не легенда, прошу учесть, что я уже говорил раньше: за всю свою карьеру он не совершил никакого насилия, даже стекла не разбил, не говоря уж о том, чтобы кого-то ударить… Здесь же слишком много крови, и все это не вяжется с почерком Николы… Я повторяю это, чтобы мы не пытались искусственно связать между собой события в столице и здешние убийства…

— Время многое меняет, — улыбнулся Виктор Мариан.

— Как будет угодно, — покорно уступил сыщик, — Я хотел лишь напомнить девиз Николы: ни следов, ни насилия… Напоминаю об этом, потому что все же верю — Нико Никола здесь. Он вскрыл сейф Аваряна — никто другой этого даже бы не попытался… и таким образом в третий раз выкрал «Красного скорпиона»… Перехожу к алиби… Прежде всего пакт о едином заявлении лопнул, как мыльный пузырь. Каждый сам за себя. Господин Марино выгнал меня, добавив, что если я еще раз перешагну порог его комнаты, то покину ее через окно…

— До земли метра три, — усмехнулся молодой детектив.

— Господин Эмиль Санду, — продолжал Ион Роман, — говорил, что он был на танцах, на гулянье, как раз в Мангалии. Пил, танцевал, дал понять, что не удержался, как всякий молодой человек, и от некоторых соблазнов, но не помнит ни имени, ни дома, ни улицы — ничего, что могло бы подтвердить его пребывание в Мангалии в ночь с воскресенья на понедельник. Он утверждает также, что в отель вернулся с рассветом и вошел, разумеется, через террасу… Господин Жильберт Паскал не может из рыцарских соображений сказать, где провел ночь. Архитектор Андрей Дориан — то же самое. Все, что удалось выведать у обоих, — это что они вернулись в отель утром, причем и тот и другой — через террасу…

— Я так и думал! — вмешался Виктор Мариан. — Ходили развлекаться в окрестностях, ха! Я мог бы сказать то же самое. Но в течение 12 часов, всего за одну ночь, я побывал в Бухаресте, два часа беседовал с Клариссой, заскочил домой переодеться и прибыл к утру в отель даже отдохнувшим. И все — с семи вечера до семи утра.

— Но когда они все подготовили, где нашли лестницу и как ее таскали? — недоуменно спросил Ион Роман.

Тудор взял со стола дневник Владимира Энеску:

— Загадку лестницы журналист здесь нам проясняет, сам того не подозревая. Я вам, кажется, говорил, что исчезновение лестницы говорит в конце концов об ее отсутствии в деле Аваряна вообще. В тот момент это показалось нам абсурдным. Но… вот мы снова приходим к тому же выводу: лестница исчезла потому, что никогда не существовала…

— Но это невозможно! — одновременно воскликнули оба следователя.

— И все же это так: лестницы не существовало в том виде, как мы обычно представляем себе лестницу, отсюда и ее непонятное исчезновение. Попытайтесь вспомнить первый день на пляже из дневника Владимира Энеску, злосчастный день. Припомните место, где ему раньше всех приходит на ум идея трамплина. Все, кто был на пляже, включая адвоката Паскала, Марино, Винченцо Петрини, Пауля Сорана, Сильвию Костин, абсолютно все видели трамплин, — назовем его живой пирамидой, — возведенной для прыжков в воду… Вот вам идея лестницы, которая не могла ускользнуть и от постановщика представления в пассаже. Чтобы моментально соорудить самую надежную и самую нематериальную лестницу, нужны были всего три человека. И в несколько секунд злоумышленник, находящийся на вершине пирамиды, то есть третий, проникает через окно в знаменитую бронированную комнату Аваряна. Несомненно, так они и действовали, но пока что у нас на очереди другое: проверка алиби. Нас не могут устроить ничем не подкрепленные запирательства.

4
Архитектора Дориана ни на миг не покидало чувство превосходства. Он принял приглашение господина Тудора, но не безоговорочно:

— Разумеется, я не хочу мешать ходу расследования, — сказал он, едва войдя в комнату. — Но и не позволю ни малейшего намека или оскорбления в свой адрес. И конечно, использую все свои связи…

— Бога ради! — прервал его Тудор. — Смысла нет начинать нашу беседу с угроз… Всего несколько часов назад мне передали коллективное заявление, которое не очень-то способствует расследованию.

— Это своего рода ответное предупреждение! — воинственно проговорил архитектор.

— Совершенно верно! — сказал Тудор. — Причем очень серьезное. Хочу заверить вас, что в ходе дальнейшей нашей беседы мы не поскупимся на ответные возражения. И еще хочу вас заверить, что мы стремимся к цивилизованному ведению беседы, понимая под этим прежде всего искренность.

— Искренность — вещь весьма относительная! — сообщил Андрей Дориан, тон которого стал вдруг изумленным.

— Позволю и я себе одно размышление вслух… — в тон ему ответил Тудор. — Время быстротечно. Тайное не сегодня-завтра станет явным. Я имею в виду вполне конкретное, а не абстрактное завтра. Возможно, завтра люди узнают правду о совершенных здесь чудовищных преступлениях… но пока все покрыто тайной: факты и действующие лица, их имена и преступления. И я вас спрашиваю, господин Дориан: что бы вы хотели получить завтра: тайну или правду? Рано или поздно газеты зашумят, будьте уверены. Как будут писать о вас: как о свидетеле,

ниспосланном случаем, или как о персонаже под большим знаком вопроса, путающемся в воспоминаниях и предположениях? Вы знаете, как быстро и богато расцветает фантазия толпы! Мы хотим лишь одного — защитить невиновных, но что поделать, если они сами ставят нам подножки?

Архитектора Дориана явно раздирали противоречия. Казалось, он яростно борется с самим собой и не в состоянии принять никакого решения.

— Возможно… — произнес он наконец. — Лучше малое зло, чем большое. Собственно, что вы хотели бы от меня узнать, если позволите спросить?

— Где и с кем вы провели ночь в воскресенье? — сразу же спросил Тудор.

— Я могу ответить только за себя, — многозначительно объявил архитектор. — Только так и никак иначе!

— А мы иного и не желаем! — успокоил его Тудор.

— И не думайте, что одержали легкую победу, — продолжал упираться Дориан. — Я горжусь тем, что смог отстоять перед вами закон рыцарства: да, я буду отвечать только за себя!

— Мы к вашим услугам,—встрял Ион Роман, доставая блокнот. — И если можно, помедленнее…

Виктор Мариан почувствовал, что еще немного, и он расхохочется. И поэтому ничего не стал добавлять к ехидным словам Иона Романа.

— В воскресенье ночью я был в одном почтенном доме, — выдавил наконец архитектор. — В Эфории [21], у госпожи Мирон. Там были еще и другие люди, человек пять, но имен их я не запомнил. Я пробыл там до шести утра…

— Адрес помните? В какой Эфории? В Северной? В Южной?

— Этого сказать не могу. Госпожа Мирон проводит свой отпуск в Мангалии и бывает в Эфории наездами. Она останавливается у разных знакомых, которые в это время в отъезде. Так было и в прошлое воскресенье. Вилла довольно скромная, одноэтажная, каменные ступеньки…

— Вы раньше там бывали? — спросил Ион Роман.

— Конечно, нет… Я встречал раньше госпожу Мирон тоже на какой-то вилле, тоже скромной, одноэтажной, но без каменных ступенек. Мадам, как я уже сказал, постоянно пребывает в Мангалии и является женой посла… в общем, я не могу нарушать законы рыцарства. К сожалению, это все, что я могу вам сказать… Ах да! На этой вилле, на лестнице, вроде бы помню льва без головы.

Ион Роман едва дождался, когда уйдет архитектор.

— Речь наверняка идет о каком-то подпольном притоне. А госпожа — такая же супруга посла, как я — китайский император. Какая-нибудь дамочка, умеющая пользоваться своим шармом, несмотря на морщины.

Тудор вопросительно взглянул на Виктора Мариана. Молодой детектив отозвался кислой улыбкой:

— Сделаю все возможное! Хм… Лестница со львом без головы. Если только это не уловка, чтобы выиграть время до прибытия адвоката…

— А как быть с алиби Марино? — спросил Ион Роман.

— Пригласи его на террасу. Там нет ни окон, ни дверей, — ответил Тудор, — не говоря уже о стульях.

Ион Роман воспринял шутку как приятную неожиданность. Тудор впервые пошутил с момента прибытия в отель, и это был уже второй добрый знак за день после солнечного утра. Дальше загадывать не хотелось. На пороге он чуть было не столкнулся с журналистом Владимиром Энеску. Оставив его на попечение Тудора, Ион Роман отправился на поиски Марино.

— Rara avis [22], — приветствовал Тудор журналиста. — Опоздай вы на пару минут, я бы сам вас стал разыскивать.

— Наверное, кто-нибудь другой вздрогнул бы, услышав от вас такое: «добро пожаловать», — ответил журналист.

— Стало быть, отстаиваете свою полную и безусловную невиновность… — прокомментировал следователь. — Вопросов было очень много, некоторые из них еще остаются, и в том числе тяжелые, не дают покоя, терзают как адов пламень. Кое-какие ответы мы нашли в вашем дневнике, надеемся, появятся и другие…

— После холодного душа — теплый… только теперь не надо ледяного, а за ним — кипятка…

— Существуют и такие процедуры, — сказал Тудор изменившимся голосом, в котором звучала и уверенность, и угроза. — Да… ваши заметки нам очень помогли, даже в том, что не высказывается прямо, а дается понять, точнее, в интерпретации некоторых подробностей, мимоходом отмеченных пером. Нескромный вопрос: когда вы пишете, всегда ли действуете сознательно?

Удивление Владимира Энеску длилось лишь долю секунды:

— Вопрос отнюдь не нескромный, лишь бы ответ не показался претенциозным и необычным, — начал он. — Иногда, перечитывая забытые куски, не только давние, но и записи последних дней, я имею в виду и этот дневник, у меня возникает странное чувство, что написал это не я, а кто-то другой… Может ли это быть ответом на ваш вопрос…

— Я ждал такого ответа, — сказал Тудор. — Если когда-либо опубликуют подобное изложение этого дела, хорошо было бы начать с ваших заметок. Прежде всего потому, что это первые реальные документы случившейся трагедии и, во-вторых, потому, что, вольно или невольно, сознательно или нет, вы собрали множество фактов, которые могут стать приметами и ответами, проявляющими всю картину в целом, и, в-третьих, потому что у вас ничто не предвещает трагедии. У этого третьего — двойное значение: этическое и практическое. Этическое, потому что звучит как сигнал тревоги по отношению к человеческим слабостям, и практическое, потому что вы нам помогаете в поисках источника трагедии.

— Так вы еще его только ищете? — поинтересовался журналист.

— Может быть, уже и находим, — уловил его мысль Тудор. — Простое и дельное правило: когда чего-то не находишь в одном месте, ищи в другом.

— Не подозревал, что вы уже так далеко продвинулись. Если бы знал, то попросил бы вернуть дневник гораздо раньше. Вероятно, начну публиковать свои заметки в том виде, как есть, изменю лишь имена действующих лиц…

— Значит, причина, вашего визита — дневник, — уточнил Тудор. — Я не раз задавал себе вопрос, почему вы не забираете его. Может быть, потому, что считаете его полезным для нашего расследования. Впрочем, если бы это было не так, я давно бы вам его вернул. Рассуждаете вы здраво.

— По правде говоря, не только поэтому. У меня были и другие дела. Уже не связанные с дневником.

Тудор прервал его жестом:

— А может быть, дела, которые как раз касаются дневника, в самом прямом смысле этого слова.

— Я пришел не только попросить у вас дневник, — продолжал журналист. — Мне хотелось бы также получить кой-какие ответы, особенно один: вы подозреваете, кто убийцы?

— Это не вопрос, а провокация, — сказал Тудор. — Хотите услышать не утверждение или отрицание, а цифру. Если ответ будет «да», значит, речь идет не об одном убийце. Если бы я удивился и спросил, например: убийцы? — ясно, что речь идет об одном преступнике. Вот почему я думаю, что вы пришли за цифрой. А простая цифра: один, два, три — содержит полезную информацию, позволяющую найти окончательный ответ. Либо методом исключения, либо каким-нибудь другим.

Изумлению Владимира Энеску не было предела — он только кивал головой. Его потрясла логика Тудора. Совершенно верно — за этим он и пришел!

— Было бы несправедливо не удовлетворить ваше желание, — продолжал Тудор. — Возможно, это даже не желание, а потребность. На ваш вопрос я отвечу: «Да!»

5
В отделении хирургии дежурил незнакомый Тудору врач. Он сообщил, что к больному Паулю Сорану из спецбокса — нельзя. Какие-то артисты пробрались утром к нему в палату и утомили его до такой степени, что во время обхода было зафиксировано серьезное ухудшение его состояния.

— Если только вы не господин Тудор, — испытующе глянул врач и, услышав утвердительный ответ, добавил:— Для вас разрешение имеется. Кстати, этого хотел и сам Пауль Соран. Он вас ждет… но просьба: насколько возможно поберечь его от сильных эмоций. Минуточку, я его предупрежу.

Тудор нашел Пауля Сорана в той же позе. Лицо больного явно осунулось, но при виде следователя на нем появилось какое-то подобие улыбки.

— Я был уверен, что вы снова придете… после вчерашних недомолвок. Меня малость помяли эти паразиты, но не бойтесь, сил достаточно даже для неприятных вопросов.

— Возможно, будут и неприятные, но не по злому умыслу, — извиняющимся тоном сказал Тудор.

— Я ожидал этого, сразу после нашей вчерашней встречи, — вздохнул Пауль Соран. — Я вас понял с первой минуты и к концу беседы уже не имел никаких сомнений. Ни одному убийце не пожелаю иметь дело с вами. Не думаю, чтобы у него был шанс выкрутиться.

— Тот, кто нас интересует в этом деле, ни в коем случае не выкрутится! — заверил его Тудор.

— Выходит, убийца был все же один? — вздрогнул Пауль Соран.

— Полчаса тому назад журналист Энеску пытался хитроумным вопросом это выяснить, и чтобы не обижать его, я ответил.

— Не обижать? — удивился Пауль Соран. — Или это стилевой оборот?

— Не стилевой… Как раз в вечер нашего приезда, перед кровавой ночью, если быть точным, журналист Владимир Энеску предложил нам, может быть, в порыве благородства, а может, с какой-то конкретной целью, дневник со своими впечатлениями. Записи начаты в среду, а в сущности, во вторник вечером и заканчиваются в понедельник после обеда… В них я нашел столько ответов, что не ответить на его единственный вопрос было бы несправедливо.

— Мне ничего не известно об этом дневнике, — с удивленным видом произнес Пауль Соран. — Он мне ни слова не говорил… Наверно, я тоже фигурирую в его записках…

— В качестве одного из главных персонажей, вызывающих всеобщее восхищение. С момента вашего прибытия и до того воскресного вечера, когда вы совершали чудеса на сцене, Владимир Энеску непрестанно воздает вам хвалу…

— Хотя вроде бы он позабыл обо мне, — немного задумчиво сказал Пауль Соран. — Или же… статуя покинула свою мраморную оболочку, и он позабыл обо всем… Я предупреждал его с самого начала… Догадываюсь, зачем вы пришли. Почти уверен. И все же не хотел бы начинать сам…

Тудор с минуту глядел на него из-под опущенных век. Потом перешел на шепот:

— Я чувствовал, вы знаете убийцу… но не был уверен, что вы его выдадите. Так ли я должен понимать приглашение начать первым?

— Нет! Я его не выдам! — ответил Пауль Соран, закрыв глаза. — Это была бы слишком большая цена, уплаченная фактически ни за что. Почему я должен верить, что вы его обнаружили? К чему мое признание, если убийца вам известен?

— Просто-напросто для пущей ясности, — сказал Тудор усталым голосом.

— Я вам уже сказал: признание в этом деле — слишком большая цена, пока остается хоть малейшая неуверенность. Если вы действительно знаете убийцу, признание перестает быть предательством, но могу ли я верить в это? Не знаю, понимаете ли вы мои колебания. Я могу сделать что угодно, но никого не предам, покуда существует хоть крупица неуверенности… Вспомните! Я был на берегу вместе со счетоводом, ну этим вашим сотрудником. Энеску плескался где-то в районе Большого омута, остальные уплыли в море, а Дана Ионеску уже не было в живых, как мне объяснил судмедэксперт. Винченцо Петрини был в порту, я расстался с ним там. На наших глазах был убит Раду Стоян. Если убийца не я — а ведь я один мог бы им быть, изображая, что спасаю утопающего, а на самом деле убивая его, — если не я убийца, то кто же?

— Вы не убивали Раду Стояна! — сказал Тудор. — Здесь не о чем говорить. Но я отвечу на ваш вопрос забавной историей, истинный смысл которой, я убежден, вы поймете.

И он подробно, ничего не упуская и не прибавляя, пересказал банальные приключения мячика, за которым рано утром наблюдал в Теплой бухте Ион Роман.

Пауль Соран слушал, молча кивая головой, словно подражая Тудору.

— Да… — прошептал он. — Почти полшага до предательства. Вы мне подсказываете имя убийцы и технику убийства. Но соответствует ли убийца, которого знаю я, тому, который известен вам? Вчера я был ближе к предательству, не знаю почему… И теперь понимаю, почему вы прямо не спросили, кто меня ударил, вообще не спросили… Невозможно, думали вы, чтобы я не знал, кто меня ударил. Хотя бы по моему дыханию вы догадывались, что я должен знать, кто напал на меня. Если удалось ударить, значит, убийца должен был подойти почти вплотную. А может, и по-другому — вонзить в меня нож во время объятий… Возможен любой вариант. И я обязан был знать, что случилось, сказали вы себе. И хотели, чтобы я сам произнес имя.

— Я с самого начала знал и сейчас знаю, что вам это будет нелегко сделать, — сказал Тудор. — Это самые трудные полшага в вашей жизни, я хорошо это понимаю… И чтобы окончательно вас убедить, расскажу еще одну историю, вернее, задам риторический вопрос… Исхожу из реальности. Кроме вас, здесь есть и другие люди искусства: мадемуазель Елена, как никак студентка консерватории, мадемуазель Сильвия Костин, которая могла бы стать крупной звездой…

— Это наверняка! — тихо произнес Пауль Соран.

— Господин Мони Марино — тоже большой артист цирка…

— Вот! — вздрогнул Пауль Соран. — Я чувствовал, что откуда-то знаю его. Где-то видел. Но где и когда?

— Таков круг лиц, — продолжал Тудор. — Получше подготовлю свой вопрос. Есть пьеса абсурда под названием «Стулья». Манипулируя стульями, два артиста создают впечатление наполняющегося зала, который оживает, гудит. На сцене словно возникают сотни персонажей, и все это удается проделать двум актерам. Хочу, чтобы вы ухватили идею, и, отталкиваясь от нее, спрашиваю вас, профессионального артиста: в драме, которая разыгралась на наших глазах, в этой трагедии, смог бы один актер исполнить две или три роли одновременно? И если этот исполнитель — не артист, как стало возможным все случившееся здесь. Кому обязан, в сущности, успех великого театрального действа? Хочу выразиться еще яснее: кто-то, актер или неактер, взялся исполнить сразу две или три роли и сумел всех убедить, заставить поверить в перевоплощение. В данном случае в нашем «тройном» случае кому принадлежит заслуга? Исполнителю или автору пьесы?.. Вот в чем самая великая загадка нашего дела! Вот почему вам нет нужды выдавать, нет нужды произносить какое-либо имя. Я прошу дать только один ответ, абсолютно добровольно: кому принадлежит заслуга перевоплощения? Кто истинный гений? Исполнитель, который, не будучи актером, гениально сыграл, или автор пьесы?

— Теперь все ясно, — ответил Пауль Соран. — Предательство уже больше не предательство. Мне пока еще нелегко это сделать, но я уже мог бы назвать хоть сейчас имя одного из убийц, единственное, которое я вправе произнести: имя человека, совершившего убийство у «Белой чайки», который был возле яхты и у колодца, так как речь идет об одном и том же человеке… Но я предпочитаю ваш вариант: подлинная заслуга, гениальность принадлежат не исполнителю, а автору пьесы!

— Я был убежден, что получу именно такой ответ! — медленно произнес Тудор.

Пауль Соран тяжело дышал. Ему удавалось сдерживать волнение, но усталость уже начала сказываться. Взгляд стал задумчивым, подернулся болью и сожалением.

— Меня все же мучает один вопрос, — покачал он головой. — Вопрос, который, может быть, задаете себе и вы: разве Владимир Энеску спас меня от смерти?

6
Ион Роман и Виктор Мариан ждали Тудора в небольшом салоне, превратившемся в следственный кабинет и зал заседаний. Выражение их лиц не свидетельствовало о наличии приятных новостей.

— Марино забаррикадировался в комнате! — известил Ион Роман. — Ни с кем не желает общаться. Даже с дочерью. Говорит, что готовит специальный цирковой номер, сенсационную новинку… и не выйдет из комнаты, пока все не отработает… У него единственного есть алиби — в два часа ночи он выходил на балкон

покурить, и его видела дочь. Это — заявление нашей учительницы. Он послал нас к черту. Крикнул через дверь, что ночью люди имеют обыкновение спать. И нечего ему морочить голову… Изнутри слышен какой-то грохот. Стенку, что ли, он ломает… тогда придется нам его за это привлечь…

У Виктора Мариана результаты были иные, но воодушевления он тоже не проявлял:

— Не знаю, сможем ли мы распутать все эти клубки и узлы… Виллу с безголовым львом я нашел в Южной Эфории, нашел и госпожу Мирон, особу весьма и весьма местного происхождения… которой еще не перевалило за сорок. Голову она словно позаимствовала у бедного льва — до того внушительная дамочка. В конце концов сдалась. Господа Жильберт Паскал, Андрей Дориан и Эмиль Санду были, говорит, у нее в воскресенье часов с шести вечера до шести утра следующего дня. Дала мне еще имена трех лиц, которые могут это подтвердить, все заядлые игроки в бридж. С двумя я уже поговорил — живут в самом элегантном отеле побережья: два промышленника, их имена часто мелькают в газетах. Третьим я не занимался, так как речь идет о брате господина архитектора Дориана. Эти двое тут же подтвердили, что были вместе и резались в бридж. Тот факт, что госпожа Мирон им звонила, сомнению не подлежит. Не уверен, однако, что наши здешние господа успели пообщаться с госпожой Мирон, потому что на вилле с безголовым львом нет телефона и хозяйка живет там всего дней восемь. Разве мы можем: игнорировать эти алиби?

Тудор не ответил и велел продолжать.

— Вы представляете, куда мы приехали? — горячился Виктор Мариан. — Некому было убивать Раду Стояна… Некому — нападать на Пауля Сорана… некому — совершать ограбление… и лишь в убийстве Дана Ионеску есть очень подозрительный подозреваемый…

В эту минуту в номере появился капитан Винтила… задев головой за дверной косяк, он упрямо стал по стойке «смирно» и нетерпеливо ждал, когда Тудор предоставит ему слово. Дождавшись, он начал:

— Прежде всего прошу простить за опоздание. Раньше не мог. Часам к шести утра я разбудил одиннадцатого гражданина, который, кстати, оказался самым порядочным: только один раз обложил меня. В общем, наткнулся я на бродяжку из Аджиджи, лет пятнадцати, так сказать, внучатого племянника своего дедушки. Упирался, строил рожи, даже плакал, я, понятно, не сдержался и отвесил ему подзатыльник. Поначалу он разобиделся, потом стал паинькой. И поведал мне, как по нотам, следующее: с утра в воскресенье он, выйдя из Констанцы, таскался по пляжам и доплелся до Теплой бухты часам этак к шести вечера без четверти. Шатаясь по берегу и сторонясь людей, выжидал подходящий момент. Время помнит, потому что спрашивал у молодого, здорового парня, прямо атлета, которого встретил на тропке, ведущей к Злому омуту. Пошлепал вслед за атлетом, несомненно, Даном Ионеску, но притормозил минут на десять, чтобы осмотреть зону Тёплой бухты, где видел много народу. Потом продолжал путь к Злому омуту, вместе с другим господином, в купальном костюме, но щуплым, который шел с. пляжа из Теплой бухты. Они параллельно шагали к Злому омуту метрах в пятидесяти друг от друга. Бродяжка прятался за кустами, а щуплый господин за дюнами. И почти одновременно подошли к зарослям на берегу. И тут мой пай-мальчик увидел, как тощий воровато роется в вещах, припрятанных среди камней. Потом он надел зеленую шапочку и уплыл, а воришка бросился к вещам и, порывшись по карманам, обнаружил пустой бумажник, пачку сигарет, авторучку, носовой платок. Улов его явно не удовлетворил. Поэтому он пошарил еще и нащупал твердый предмет, зашитый в одной из манжет брюк. Разорвал шов и там обнаружил кольцо в форме подковы, которое, само собой, я конфисковал!

Капитан Винтила выложил на стол толстое кольцо с подковкой, сверкнувшей на месте камня: это была вторая «цацка».

— Фантастика! — отреагировал Виктор Мариан. — Значит, и Дана Ионеску некому было убивать! Я больше ничего не понимаю. Кто совершил взлом у Аваряна? Кто убил Раду Стояна? Кто напал на Пауля Сорана? Кто убил Дана Ионеску?.. У Эмиля Санду в этот момент самое солидное алиби — воришка. Ну, ничего не понимаю!

Ион Роман тоже был в недоумении. Но его мучили более конкретные вопросы: Как попало кольцо Аваряна в манжету брюк Дана Ионеску? И что у омута делал Эмиль: что-нибудь взял там или, напротив, подложил?

— Кстати! — предвосхитил капитан Винтила волновавший всех вопрос. — Я прихватил бродягу с собой и на место происшествия. Мы нашли одежду Дана Ионеску на том же самом месте, где ее обнаружил этот воришка. Следовательно, в шесть часов вечера Дана Ионеску уже не было в живых!

— Пробежим все сначала! — сказал Ион Роман. — В ночь с воскресенья на понедельник, в два часа, был ограблен магазин Аваряна. У всех кто был здесь, есть алиби. На следующий день, в шесть вечера, что подтверждается и запиской, в Злом омуте был убит Дан Ионеску, в манжете брюк которого зашито кольцо, украденное в Бухаресте. У всех, кто находится здесь, — снова алиби. Часом позже, в семь часов четыре минуты, возле яхты «Белая чайка» убит Раду Стоян. У всех — алиби. В начале второго ночи совершено нападение с целью убийства на третьего постояльца пансионата, Пауля Сорана. У всех есть алиби… Так что же следует игнорировать: факты или алиби?

В эту минуту раздался голос Тудора:

— Наверное, игнорировать надо все же факты…

Кто-то постучал в дверь. Это была Елена Паскал. На шее у нее сверкало колье из подковок.

— Мне сказали, что вы меня ищете, — обратилась она к Тудору. — Я малость опоздала, потому что была в больнице с Сильвией, Эмилем и Владимиром… Вас интересует колье?

Тудор протянул ей записку, в которой разборчивым, образцово каллиграфическим почерком назначалось свидание Дану Ионеску у омута, ровно в шесть часов.

— Где вы это нашли? — вздрогнула Елена. — Это почерк Раду!

— Верно! — припомнил Ион Роман. — Теперь я тоже знаю, где однажды видел этот почерк. В записной книжке с телефонами.

И снова послышался усталый голос Тудора:

— Видимо, все же игнорировать мы должны факты…

К читателям:

В настоящий момент читатель располагает абсолютно всеми данными дела «Белая чайка», равно как и идеями, сообразно которым можно упорядочить и истолковать эти данные. Множество важных свидетельств и существенных подробностей содержится в записях Владимира Энёску, независимо от того, сознательно или невольно отмечал их журналист. Толчок к распутыванию загадок дали донесение Виктора Мариана об ограблении в Бухаресте и наблюдения Иона Романа за передвижением мячика в Теплой бухте, а последний разговор Тудора с Паулем Сораном имеет решающее значение для окончательного прояснения дела.

Подчеркнем, что элемент случайного в этом деле следует исключить. Это должно удержать читателя от каких-либо экстравагантных решений, подсказанных в поисках разгадки чувствами или игрой воображения. Не надо также пытаться обнаружить убийц по наитию или вычислить их из набора имен. Строгий логический анализ, правильное расположение и точное толкование фактов неизбежно приведут к обнаружению убийц, позволят выяснить побудительные причины и воссоздать картину преступления во всех его нюансах…

К этому следует присовокупить пожелания успехов от автора и маленькую, необходимую деталь от него же: в ограблении в Бухаресте непременно должны были участвовать три человека…

Эпилог

Все расселись вокруг низкого стола, стоявшего посреди холла. Уклониться от приглашения не отважился никто. Даже господин Мони Марино, хотя он, как всегда, пристроился в самом темном углу и, казалось, спал и грезил в своем кресле, Остальным пришлось сидеть в слепящих лучах люстры и канделябров. Сильвия Костин, Жильберт Паскал, Елена Лускалу, Владимир Энеску, Андрей Дориан и Эмиль Санду — вся компания, молча, не скрывая беспокойства на лицах, слушала рассказ Иона Романа о событиях, происшедших всего несколько дней назад в Бухаресте и на побережье. Кое-кому все это еще казалось выдуманной странной историей, трагическим фарсом, разыгранным бог весть почему и неизвестно кем. Но факты оказались неумолимо жестокими, а имена чересчур знакомыми.

— Если вам нужна, так сказать, выжимка из всего этого, — сказал Ион Роман, закрывая блокнот, куда он практически ничего не заносил, — то пожалуйста: в ночь с воскресенья на понедельник, в два часа, был ограблен магазин Аваряна, и из сейфа, слывшего неприступным, исчез знаменитый «Красный скорпион» — о нем я вам рассказывал — и две сопутствующие безделушки, которые уже в понедельник к обеду оказались здесь, в отеле. В понедельник же, в шесть вечера, в Злом омуте был убит спасатель Дан Ионеску, в манжете брюк которого оказалось зашито кольцо с подковкой — обязательный спутник «Красного скорпиона». Часом позже, возле яхты «Белая чайка», был убит юный Раду Стоян, а еще через некоторое время, в час ночи, возле заброшенного колодца, неподалеку от гостиницы, совершено нападение на актера Пауля Сорана, который чудом спасся от смерти лишь благодаря счастливой случайности. Таковы факты…

Ион Роман хотел было добавить еще что-то, подыскивал слова и ждал знака от Тудора, как вдруг начался сущий ад. Завывания ветра, раскаты грома и рев волн, слившись в сплошной грозный гул в сопровождении барабанной дроби дождя, исполнявшего на оконных стеклах какой-то бешеный ритм, и злых ослепительных вспышек молний. Буря!.. Разверзлась бездна, как тогда, той страшной ночью. Вдобавок снова резко погас свет, и исподволь нараставшая тревога вылилась в общий испуганный возглас. Правда, лампы вспыхнули вновь, вернее, попытались разгореться, распространяя нездоровый, блеклый, дрожащий свет и разбрасывая причудливые блики. Никто не двинулся с места. Тени, мелькавшие вокруг, в том числе и воображаемые, казались еще более страшными, угрожающими. Лампы загорелись немного ярче, словно только для того, чтобы высветить бледность лиц и жаркий блеск глаз. В воздухе повисло тревожное предчувствие.

— Да, таковы факты… — раздался голос Тудора, — но завеса тайны, покрывающая их, столь плотна и тяжела, что, только игнорируя факты, мы сумеем что-либо понять. Может показаться странным то, что я сейчас скажу. Все эти факты не могут считаться фактами, потому что все эти действия некому было совершить. Но, чтобы приблизиться к истине, нужно принять эту абсурдную идею как нечто неизбежное, наложившее отпечаток на весь ход событий. Возможно, абсурдное никогда так явно не проявлялось в подобных случаях…

Абсурдность этого дела, несомненно, результат наивысшей концентрации мысли, но как и любое явление, она подчиняется некоему неумолимому закону и в соответствии с этим законом проходит, исчезает. Оттого на всех эпизодах этого дела лежит печать импровизации, каждый из них сам по себе поражает своей дерзостью и совершенством, но собрать их воедино, и получается импровизация со всеми свойственными ей неизбежными пороками, когда блистательные идеи соседствуют с грубыми промахами, так сказать, свет уживается с мраком. Импровизация подобна мерцанью блуждающих огней, в отличие от ровного света спокойного пламени. Поэтому мы имеем дело лишь с незаурядно разыгранными сценами, а вовсе не с гениально поставленным спектаклем. Два человека были лишены жизни поразительно ловко и продуманно, но за что они были осуждены и казнены? Этому не предлагается никакого объяснения, что есть одно из фатальных проявлений импровизации. Три убийства были подготовлены столь совершенно, что их организатор в слепой погоне за совершенством, забыл подыскать для них видимую побудительную причину, хотя бы самую незначительную, самую нелепую, самую глупую…

Разумеется, убийца или убийцы имели мотивы для убийства, иначе не пошли бы на это, но забыли о том, что люди зададутся вопросом: почему?.. И поскольку мы не нашли ответа здесь, возле «Белой чайки», мы были вынуждены искать его в иных пределах, в столице, то есть в месте, которого убийца тщательно избегал. И мы не ошиблись, покопавшись там. Обнаружились возможные причины преступления, которые одновременно могли бы послужить объяснением и таких абсурдных вещей, какие случились здесь, у нас… разумеется, при условии, что обнаружится взаимосвязь между местными и бухарестскими событиями. Такая взаимосвязь казалась невозможной, и это давало простор дерзким замыслам организатора, рождало искушение поиграть в убийство ради убийства, в чистое, идеальное преступление, пренебрегая зрителями и их земными вопросами…

Итак, после событий в Бухаресте и их последствий возникли мотивы для убийства, но, когда совершалось ограбление в столице, его устроитель не думал и не мог думать об убийстве, ибо вообще не имел обыкновения думать о насилии — это одно из неписаных правил Нико Николы, на службу к которому подрядился преступник. Бухарестский этап, однако, обозначает начало конфликта, который не мог не привести к убийству, это пролог к великой трагедии — Николы и нашей. После виртуозного успешного взлома в Бухаресте он был вынужден в целях самозащиты совершить поистине виртуозное убийство. И сделал все, чтобы остаться неуязвимым. Если бы любой из вас оказался в курсе его проблем, убийца был бы в состоянии отвести от себя опасность, убрать каждого с дьявольской изощренностью, без компрометирующих следов, — всех до одного. Одержимый идеей безопасности и совершенства, преступник был уже неспособен понять, что, оставшись в одиночестве, он, в сущности, сам крупными буквами написал свое имя…

Возможно, я слишком много внимания уделяю этой отличительной черте преступника, но мне представляется, что без этого нам тяжелей было бы распутать весь клубок… Если бы не его неодолимая тяга к совершенству, активному совершенству, призванному избавить его от страха разоблачения, он не стал бы замышлять столь монументальные преступления, упуская из виду, что, задумав, и осуществив их именно таким образом — идеально, совершенно, — он выдает не только себя, но и сообщников.

Столько страсти вложено в совершение идеального убийства, что оно становится действительно нематериальным: нет исполнителя! Мог бы помочь случай — послать какого-нибудь козла отпущения без алиби, но случайность автор не брал в расчет… следовательно, и мы этого не должны делать. Любое беззаконие с его стороны осталось бы образцом совершенства, если бы не единственный вопрос: кто его осуществил? Мы не могли не принять этот вызов, хотя понимали, что такая постановка вопроса требовала соответственно и совершенных ответов. И это вынудило нас прибегнуть к его же методу — вычленить, разбить ответы. На каждый вопрос — свой ответ, то есть рассматривать каждый вопрос сам по себе, вне связи с другими. И мы перестали смотреть на происшедшее как на нечто целое, единое, не искали отчаянно логику во всем этом деле по схеме: причины, способ, организация, исполнение, а попытались найти логическое объяснение каждому отдельному моменту, каждому факту. А попробуй мы с самого начала собрать все воедино, то столкнулись бы с кучей абсурдных, нереальных, несопоставимых фактов и событий…

Тудор сделал паузу, чтобы собраться с мыслями, вернее, чтобы облечь их в наиболее выразительные формы, чем сразу же воспользовался Владимир Энеску:

— Из сказанного вами можно предположить, что убийца или, если угодно, режиссер-постановщик этой кровавой трагедии, — мыслитель, обладает из ряда вон выходящими умственными способностями, то есть в данной ситуации подозрение может пасть лишь на очень небольшое количество лиц…

— Мне думается, что в каждом человеке заложен потенциал, подобный мине со взведенным детонатором, — вмешалась в разговор Сильвия Костин. — В момент сильного потрясения или при столкновении с неожиданным препятствием может произойти взрыв, высвобождающий невиданные силы, о которых и сам человек, возможно, не подозревал.

В беседу включился архитектор Андрей Дориан:

— Это примерно одно и то же… Конечно, бывают умы, заметные сразу, другие проявляются в определенные моменты, третьи — робкие или тщательно скрываемые…

— А вы за какую разновидность? — неожиданно спросил его Эмиль Санду.

— На вашем месте я и спрашивать бы об этом не стал…

— Все это болтовня… — послышался голос Марино. — Ум чувствуется и проявляется только в действии. Во сне, в грезах все мы — гении. Стоит лишь заснуть, чтобы воспарить над крышами домов или вознестись к звездам, вообразив, что несет тебя никому не ведомая сила, порожденная твоим гением. Раз! И ты гений!

— Тогда — я гений! — сказала Елена. — Во сне я живу в настоящем замке, где-то на Лазурном берегу или во Флориде, принимаю гостей, изумляя их своей мудростью. Ну ведь правда, гениально?

— Лучше помолчи… — пробормотал Жильберт Паскал. — Молчание — самый верный признак ума. Во всяком случае, не попадешь в дурацкое положение…

— В конце концов, правы все, — примирительно сказал Ион Роман, — и все вместе, и каждый в отдельности.

— Не знаю, прав ли каждый, — улыбнулся Виктор Мариан, — но каждый продемонстрировал свой ум.

Тудор тихо кивал головой после каждого заявления, но думал явно о другом.

— В общем так… — пришел он к какому-то выводу. — Мы попытались рассмотреть и раскрутить каждый клубок по отдельности… Ограбление произошло в Бухаресте, и у всех, кто был здесь, есть алиби. Мы прекратили тщетные поиски связи между Бухарестом и побережьем и занялись только Бухарестом. Как стало возможным безупречное ограбление? Разумеется, при соответствующих условиях. Как удалось проникнуть в магазин Аваряна? Как удалось вскрыть неприступный сейф? Постепенно мы пришли к идее «живой лестницы», с помощью которой можно мигом и без всякого риска попасть в магазин через окно, причем в любой опасный момент лестница тут же распадется на трех загулявших или, в зависимости от обстоятельств, торопливых прохожих…

Мысль о лестнице перенесла нас на побережье и здесь впервые обрела форму конкретной версии… Мы также пришли к выводу об обязательном присутствии Нико Николы, без которого ограбление в столице было бы невозможным. Кто-либо другой не смог бы совершить подобную акцию. Нико Никола заставил нас вновь сосредоточить внимание на побережье, которое он избрал своей резиденцией… Взлом представлялся нам своего рода виртуозной загадкой. И мы постарались найти ей виртуозное объяснение. Было ли необходимо присутствие Нико Николы в Бухаресте? Раз ограбление было идеальным, значит, он там был. Разгадал шифр аваряновского сейфа, сумел отомкнуть бронированные ставни, и, видимо, выдвинул шпингалет окна. Причем сделал это не снаружи, а изнутри, поскольку только так можно было безупречно осуществить всю операцию.

Когда он сидел у Аваряна, закрывая глаза руками, при нем три раза отпирали сейф. По сумме щелчков он вычислил шифр, шесть составляющих его букв. Тайна сейфа перестала существовать, и эта махина оказалась по силам даже ребенку при условии, что тот проникает внутрь комнаты. Но и эту задачу Нико Никола решил с ходу. Он явился к Аваряну, уже разработав весь план действий. Нужно было лишь ненадолго удалить хозяина из комнаты. В дело пошла басня со слежкой. Аварян с легким сердцем отлучился на пару минут. Охрана стояла на местах, сейф был надежно заперт, а Нико Никола надежно укрыт под маской мелкого коллекционера из Палермо, господина Винченцо Петрини. За две минуты Нико Никола мог хоть ногтем отпереть бронированные ставни. Для него это было детской забавой. Труднее было узнать шифр, но в момент, когда Петрини намекнул на Нико Николу, проблемы шифра, видимо, уже не существовало. Зачем намекнул? Этого мы не знаем, и нас это не интересует.

Взлом был тщательно подготовлен. Для его осуществления нужна была лишь своего рода лестница. Такую лестницу нашли, когда идея ограбления еще только вынашивалась. В данный момент берусь утверждать, что сама идея ограбления, его общая схема была «подарена» Нико Николе кем-то другим. Итальянец прибыл на бухарестскую сцену как гастролер. Драматургом и режиссером был другой человек, а артисту Винченцо Петрини предстояло лишь сыграть роль в поставленной пьесе… Итак, для ограбления нужна «живая лестница» из трех человек. Превосходно! Лестница появилась, и ограбление было совершено. Кем? Как? Эти вопросы нас уже не интересовали. Три человека выехали отсюда в Бухарест, превратились в лестницу и совершили ограбление…

— Это же абсурд, — воскликнула Сильвия Костин. — У нас у всех — алиби, абсолютно у всех! И у господина Марино, которого я видела в два часа ночи на балконе с папиросой…

— Почему вы говорите: абсолютно все? — агрессивно вмешалась Елена. — Если вы видели господина Марино, то лишь у него и есть алиби. Я, например, в два часа ночи видела…

Адвоката Жильберта Паскала передернуло, а Елена, заметив его движение, продолжала с улыбкой:

— Папа… Я ходила к нему за аспирином. Ужасно болела голова…

Адвокат собрался что-то сказать в свое оправдание, но Тудор остановил его:

— Я вам сказал, что алиби пока нас не интересуют. Нас интересует лишь точное воспроизведение картины ограбления. Знаю, это кажется абсурдным, но абсурдность детали подсказывает нам логику всего дела: побудительный мотив. У убийства мотив должен был быть тот же. Мы думали не о «Красном скорпионе» — великой страсти Нико Николы, безобидного злоумышленника, а о конкретном, наверняка баснословном вознаграждении тем, кто вернул ему тайный титул хозяина «Красного скорпиона». Вот где скрывается причина убийств! Конкретные вопросы, которые через людей и события привязывали бы ограбление в столице к делу «Белой чайки», пока еще не своевременны… Раскрыв мотив, мы по-настоящему сделали первый шаг. Кто-то, желая либо присвоить себе плод всей операции — баснословное вознаграждение, либо обезопасить себя, должен был избавиться от некоторых людей, представлявших собой большую угрозу. Вот как следует понимать преступления на побережье…

Самую сложную загадку составляли три записки! Каждую жертву вызвали на место казни запиской без подписи, и каждый приглашенный беспрекословно повиновался роковому зову, словно влекомый могучим магнитом. В чем состоит эта необычайная сила записок? И почему каждая записка — это сущая загадка?

Начнем с записки, адресованной Дану Ионеску. Нам она показалась длинноватой, хотя автор обозначил место встречи очень кратко. К чему эти фразы: «Где мы условились, у омута, знаешь где, не так ли?» Почему сразу не указать место, без всяких «знаешь, где», без «как условились». Почему точно не указать само место — у Злого омута, тем более, что это не просто место встречи, а место казни? Время казни указано в записке. Как же тогда в ней могло остаться неупомянутым место? Как можно, точно указав час, не указать точно место встречи, которая теоретически должна длиться несколько секунд? К чему вся эта возня вокруг места? Ответ напрашивается лишь один: убийца не знал, где будет убивать Дана Ионеску. Но как можно знать час казни, не зная места? Вопиющее противоречие. В приглашении должны были непременно содержаться оба условия. Отсутствие одного автоматически обесценивает другое. Значит, убийца не знал и времени, когда будет убивать. И тогда становится ясно, что записка не была предназначена Дану Ионеску!

— Думаю, вы заблуждаетесь! — вмешался Владимир Энеску. — Разве не Дан Ионеску лично получил конверт с тремя записками, одна из которых была адресована ему?

Здесь проявляется один из пороков импровизации, — ответил Тудор. — Затея с записками как составная часть всей преступной комбинации была блестящей, но перемещение записок показалось мне с самого начала примитивным фарсом. Записки могли быть найдены там, где они и были найдены, без всей этой театральной мишуры с доставкой через третьи руки. Почему убийца действовал именно так? Чтобы непременно связать между собой три убийства, чтобы казалось, что они задуманы одним мозгом, находящимся вне зоны «отель — пансионат»… Дан Ионеску получает большой конверт с тремя маленькими конвертами внутри и не реагирует никоим образом. Никому ничего не говорит, не комментирует эту странность. Это абсурдно. И если принять гипотезу, что роковая записка была адресована не ему, это значит, что в его конверте ничего не было. Стало быть, и остальные конверты были пустыми… Это просто-напросто был абсолютно бесполезный фарс… подсказанный воспаленной фантазией убийцы…

— Позвольте?! — сказал адвокат Жильберт Паскал. — Но это приводит к странному выводу…

— Верно! — согласился Тудор. — Это первый ясный акт, который доказывает, что Дан Ионеску был сообщником убийцы. Значит, убийца тем более не мог назначить ему свидание…

— Но Пауль Соран тоже получил записку! — напомнила Сильвия Костин. — Получение вызова подтверждается не только его словами, но и тем состоянием, в котором он теперь пребывает…

— Да! Пауль Соран — единственный, кому действительно предназначалась записка-приговор, и единственный, кто буквально следовал ее содержанию… Но и его записка звучит странно, это тоже записка-загадка. Читая ее, думаешь, что речь идет о романтическом свидании, полном искушений, окутанном таинством ночных прелестей. Но зачем понадобилось назначать свидание возле заброшенного колодца, способного вызвать только неприязнь? Не более ли романтично было бы и не лучше отвечало бы планам убийцы зазвать Пауля куда-нибудь на берег моря и там избавиться от него? В чем же дело?

Колодец сознательно был избран местом встречи, так как был нужен убийце, давал ему преимущества, которые не найти в другом месте. Какие это преимущества? Внезапность нападения? Нет! Более внезапным оно могло бы оказаться как раз в другом месте, например, в комнате жертвы или на берегу моря. В чем же преимущество? В одном-единственном: колодец позволял убийце от чего-то избавиться. То ли от трупа, то ли от орудия убийства… Однако обнаружение трупов входило в планы убийцы — об этом говорит сама идея и система пересылки записок. Остается второй ответ: чтобы избавиться от орудия убийства… Но оружие было найдено в кустарнике, возле гостиницы: нож с ручкой, обернутой ватой, чтобы не остались отпечатки пальцев и следы крови жертвы. Кто угодно мог бросить нож в кусты после нападения, кроме жертвы, распростертой возле колодца. Тот факт, что оружие найдено и найдено именно как орудие преступления, но тем не менее не выдает убийцу, логически аннулирует потребность в колодце в качестве места встречи. Тогда все же зачем встреча была назначена возле колодца? 'Раз уж мы привыкли к абсурду, попытаемся дать тот же ответ, что и в случае с первой запиской: что, если и эта записка была адресована не жертве? Можно поискать и другие ответы за пределами абсурдного, но никак нельзя отвергать идею, что колодец давал какие-то преимущества убийце и, следовательно, обязательно должен был стать местом встречи. С этого момента установить личность убийцы не составляет большой проблемы…

— Разве господин Пауль Соран не видел нападавшего? — хмуро спросил Мони Марино. — Если тот смог подойти и нанести удар, значит, и Пауль Соран должен был его разглядеть…

— Убийца был во всем белом и выглядел словно привидение, — вспомнил Владимир Энеску. — Очертания видны, а самого человека не узнать…

— Не могу представить себе, чтобы Пауль Соран не узнал, кто на него напал, — упорствовал Мони Морино.

— Он это хорошо знает… — ответил Тудор. — Но только в последний момент, когда по логике вещей это уже не было необходимо и когда он понял, что это уже не было бы предательством, он сказал мне, что может назвать имя убийцы…

Человек, напавший на него, и убийца всех остальных, одно и то же лицо? — спросил архитектор Дориан.

Все присутствующие невольно вздрогнули и не решались посмотреть в глаза друг другу. Один лишь Владимир Энеску искал взглядом Сильвию Костин, но она застыла с закрытыми глазами.

— Да! — ответил Тудор. — Напавший на него, он же — автор всей комбинации — и есть интересующий нас убийца, вернее, пока еще интересующий — я все думаю о вопросе, которым напоследок озадачил меня Пауль Соран в больнице: разве Владимир Энеску спас меня от смерти?

В этот момент Владимир Энеску заметно съежился и машинально повторил вопрос Пауля Сорана, а в дверях гостиницы появился явно возбужденный врач Константин Матей.

— Извините, ради бога, если помешал. Я хотел позвонить, но связь повреждена из-за грозы. Состояние Пауля Сорана сильно ухудшилось. То ли из-за сегодняшних посещений, то ли еще от чего-то… Это неизвестно, да и недосуг выяснять. Мы делаем все возможное, чтобы спасти его, но я, как врач, обязан предупредить, что шансы практически равны нулю…

Врач сразу ушел, и воцарилось тяжелое молчание. Лишь через несколько секунд раздался голос архитектора Дориана:

— Это означает, что он не сможет произнести имя убийцы. Уже не сможет его разоблачить…

Тудор медленно поднялся. Он выглядел усталым, но голос звучал ясно:

— Развязка этого трагического и запутанного дела близка. Остается лишь несколько темных мест… и, я думаю, нам лучше устранить их. Итак, записка, найденная у Раду Стояна… в кармане плавок. Это тоже приглашение на встречу, хотя ничего прочитать было невозможно — вода превратила буквы в сплошной синий потек. Поначалу мы решили, что наличие этой записки в кармане плавок ничем не оправдано. Даже если он получил ее на пляже и она послужила поводом, чтобы броситься в воду. Все это выглядит абсурдно. Мы знаем теперь, что все записки были написаны им, а коли так, он не мог назначать свидание сам себе. Тогда зачем ему было таскать записку в кармане плавок? Ответ может быть только один: он не знал, что записка при нем. Кто-то другой подложил ему бумажку, чтобы она была у него обнаружена. Совершенно ясно, что некто попросил Раду Стояна написать три записки с приглашением на свидание. Тот же человек продиктовал и текст всех трех записок, легко убедив Раду, что, если адресат не сможет быть в шесть часов у омута, тогда, возможно, в семь у яхты «Белая чайка», а если не сможет и тогда, значит, в час ночи у колодца, когда все заснут… В том состоянии, в котором пребывал Раду Стоян после своей утренней драмы, желание у него было только одно: встретиться еще раз с известным лицом, и он без колебаний послушался того, кто вызвался стать посредником между ним и этим «лицом». Бедняга и не подозревал, что пишет свой собственный приговор, но и убийца не подозревал, что приговор пишется и ему. Записки являлись частью его плана обороны, их нужно было быстрее заполучить. Но назначение у них было только одно: попасть в наши руки, мы, следователи, были единственными адресатами всех трех записок. Зачем нам так назойливо подсовывали эти три маленьких конверта из одного большого?

Прежде всего чтобы создать образ убийцы-одиночки со стороны и, во-вторых, чтобы они попали в число улик, выводящих настоящего убийцу из-под удара. Каким образом? Направив нас на поиски убийцы в другое место и тем самым обеспечив ему алиби. То есть вещественные доказательства преступления превращались в надежный щит для убийцы. Следовательно, любая улика, которую оставлял нам автор преступного замысла, имела целью отвести от него подозрения. Иначе он не стал бы нам их оставлять. Ограбление в Бухаресте, орудие убийства, записки, все прочие улики, даже убийство, происшедшее на наших глазах, — все это было инсценировано и задумано с целью прикрыть убийцу, вывести его из круга подозреваемых, ввести нас в заблуждение. Вот почему мы были вынуждены игнорировать факты! Разумеется, те факты, которые предлагал нам он.

Итак: ограбления не было! Записки написаны не для тех, кому адресованы и у кого были найдены, орудием убийства послужило не то, что мы нашли, убийство на наших глазах — не настоящее, нападение возле колодца — не настоящее! Но если мы были вынуждены отрицать все эти действия, потому что их некому было совершить, чем же следовало их заменить? Только подлинными фактами! Ограбления не было… но все же оно совершено. Когда? Кем? Нужно было менять исходные данные…

Взлом был осуществлен не в воскресенье, а в субботу, в ночь того самого общего гулянья, которого, может, и не существовало. Нико Никола все тщательно продумал. Чтобы открыть окно, нужен был лишь легкий толчок, для проникновения в сейф — достаточно было пошевелить пальцами, набирая знакомые буквы. В тот момент, когда Нико Никола покидал Бухарест, в семь часов вечера, в то же самое время, с побережья в столицу отправилась «живая лестница».

В Чульнице, на полпути, сообщники, как и договаривались, встретились и Нико Никола сообщил им шифр. Потом каждый продолжал свой путь. В благоприятный ночной час «лестница» выстроилась, и один из тройки проник через предварительно отпертое Николой окно в комнату. По всей вероятности и судя по улике, найденной в манжете брюк жертвы, о чем убийца не мог знать, Дан был тем, кто проник вовнутрь. Все было закончено за две минуты. Еще минута понадобилась, чтобы, как предусматривал план, прикрепить к решетке окна скрытую петлю, которую легко зацепить концом проволоки. Затем «лестница» распалась и в три часа ночи уже возвращалась в поезде на побережье. Вся операция длилась двенадцать часов. Только четыре человека знали об ограблении. Но людям еще предстояло узнать о нем, чтобы грабители получили алиби. Если бы не навязчивая идея совершенства, засевшая в преступном мозгу, операция завершилась бы на этой стадии и, может быть, никому из нас в голову не пришло бы искать настоящую лестницу. Но идеальное, то есть ложное ограбление было назначено на воскресенье. И здесь, в фальсификации обстоятельств взлома, проявился гений убийцы. Третья часть «лестницы» — Дан Ионеску отправился для этого в Бухарест. Остальные обеспечивали ему алиби в театре, выдумав историю о безымянной девушке и безымянном юноше. Гениальная импровизация обеспечивала алиби на глазах тысяч человек тому, кто находился в Бухаресте. У кого когда-нибудь бывало подобное алиби? В столице тоже, должен признать, состоялась гениальная инсценировка, заслуга которой принадлежит, конечно, автору, а не исполнителю.

В пассаже был всего один человек, который зацепил проволокой подготовленную со вчерашнего дня петлю на окне. Он дождался охранника, чтобы одной фразой исполнить три роли. Когда охранник приблизился, Дан, изобразив испуг, крикнул: «Беги и скажи, чтоб он прыгал!»

Эта гениальная фраза кому угодно доказывает, что в пассаже было три человека: один на стреме, другой на связи, третий чистил сейф. Потом началась свалка, охранника сбили с ног, а нападавший подбежал к окну со свисавшей проволокой. Когда охранник поднялся, нападавший дернул, за проволоку, чтобы окна распахнулись, сорвал с решетки петлю, изображая в то же время, будто валится на землю после прыжка. На этом все закончилось. Идеальное ограбление совершилось. У исполнителя — алиби, подтвержденное тысячью свидетелей, а в ограблении участвовало трое… «Красный скорпион» передан по назначению, вознаграждение получено, но конфликт только назревал…

Это видно из записок Владимира Энеску, но источник там указан иной. Один из трех не выдержал новой ситуации, столкновения с этикой, обществом и своей совестью. Он вздумал отмежеваться от сообщников и тем самым стал для них угрозой. Автор же всего замысла не желал рисковать. И решил вместе с другим устранить отступника — вот вам инсценировка возле «Белой чайки». Раду Стоян исполнил для автора три приглашения на свидание. Ему было сказано, что согласие получено на семь часов, и в семь часов Раду Стоян оказался у яхты. Там его поджидал один из убийц в костюме аквалангиста. Костюм никто не крал, он просто был припрятан в камнях на берегу, как и предусматривалось планом. Нападение на Раду оказалось более трудным делом, чем предполагали убийцы. Из несчастного случая на воде оно превратилось в зверскую расправу.

Спасатель спокойно ждал своего сообщника возле яхты, согласно плану, который он осуществлял, ни о чем не задумываясь и не подозревая, что на самом деле ждет свою смерть. Но «мозг» всей операции уже предрешил судьбу Дана одновременно с судьбой Раду Стояна. В долю секунды, пока они находились под прикрытием яхты, автор плана молниеносно превратил атлета в труп с помощью тонкого заостренного штыря, взятого из набора инструментов к мотоциклу, потом стащил с него подводный костюм, чтобы не припутывать его к смерти Раду Стояна. Никто не должен был знать, что Дан Ионеску находился возле «Белой чайки». С парохода видели убийство как раз в момент его совершения, но приняли за попытки спасателя найти тело Раду Стояна.

Таким образом, между шестью и семью часами у «Белой чайки» было совершено два убийства, и теперь понятно, почему в записке, найденной в комнате Дана Ионеску, не уточнялось место казни. Если бы Ион Роман не рассказал нам про заплыв мячика в Теплой бухте, мы бы никогда не разгадали загадку этого места: любой предмет, попадающий в гряду бурунов, течением уносится в один из омутов. В эту минуту нам внезапно открылась личность убийцы. Слишком много данных: неточность места в записке, адресованной Дану Ионеску, его способности ныряльщика и пловца, делавшие его потенциальным убийцей Раду Стояна, возможность встречи Пауля Сорана и Дана Ионеску возле яхты.

Убийца не мог знать, в каком направлении, в какой из омутов течение унесет труп его сообщника, и поэтому сообщил место встречи в записке весьма невнятно, в сущности, адресуя его только нам. Время было идеальным, место подходящим: один из омутов. Все это обеспечивало превосходное алиби. В самом деле? Кто бы мог заподозрить в нем, ни на секунду не появлявшемся в течение дня ни у одного из омутов, убийцу Дана Ионеску? Его единственное перемещение, причем на глазах у надежных свидетелей, — это четверть часа, посвященные спасанию Раду Стояна.

Всего одно перемещение за все время, и то, чтобы спасти, а не убить — вот его алиби… У «Белой чайки» Пауль Соран избавился от всякой опасности, всякой угрозы — сообщники уже не заговорят, так он считал. Оставалось лишь в последний раз доказать свою виртуозность, чтобы перейти в число жертв: организовать собственное убийство. Поэтому он и назначил сам себе встречу у колодца. Потом бросил один из ножей, запачкав его своей кровью, в кустарник, возле отеля, чтобы доказать невозможность саморанения. Легко ли было ранить самого себя, потом отнести нож к отелю и попутно позаботиться о том, чтобы привлечь к месту преступления своего спасителя, одевшись в белое и вызвав его подозрения еще в комнате, в разговоре с ним? И все же у колодца Пауль Соран исполнил более легкую роль по сравнению с тем, что пришлось делать Дану Ионеску в Бухаресте, — двойную, а не тройную роль. Он сам нанес себе рану, отчего рана и выглядела необычно. Ведь он взял в руку нож для удара, как нормально сделал бы это любой другой человек, но при этом положение его руки изменилось и рана получилась странной, как бы нанесенной новичком, который не умеет пользоваться ножом как оружием. Этот нож он бросил в колодец!

Теперь легко понять и объяснить выбор места встречи. Лишь для симуляции покушения, в расчете надежно запрятать использованное оружие, можно было выбрать подобное место встречи. А другое оружие, в кустах, оповещало о нападении и отводило от симулянта подозрения. Тройная мера предосторожности, рожденная безудержной фантазией… Одно только он не продумал и не учел — случайности. Бросившись на землю, Пауль Соран ударился о край колодца или о камень, и тут разразился дождь. Если бы Владимир Энеску не пошел за ним следом, само ранение в глазах всех превратилось бы даже не в самоубийство, а в поистине безупречное и не поддающееся раскрытию убийство, потому что оружие предстояло найти возле отеля и никому и в голову бы не пришло искать его в другом месте. Так он невольно стал бы исполнителем единственного, идеального с точки зрения техники убийства, когда-либо совершавшегося людьми…

В эту минуту в дверь постучали и незнакомый мужской голос позвал Тудора. Он выскользнул в коридор, но быстро вернулся. Серое от усталости лицо почти просветлело.

— Ну вот и недостающие игрушки… — объявил Тудор. — Не обижайтесь, — обратился он к сотрудникам, — вы и так достаточно покопались в грязи… и я попросил ваших местных коллег проверить колодец… Найден второй нож со следами крови Сорана и полотенце-простыня, измазанное фосфоресцирующей краской… Такая в избытке имеется в реквизите любого актера… Что же, возможно. Соран мог бы быть великим актером или мистификатором — если бы не оказался расчетливым убийцей… Друзей-сообщников своих он убрал из страха и алчности… Вознаграждение за взлом в Бухаресте… Кругленькая сумма… обнаружена у него в номере… Не успел спрятать…

— И все эти страсти из-за «Красного скорпиона»? — с невинным видом спросила Елена. — Что же будет теперь с этим «Скорпионом»?

— Вероятно, возвратится к Аваряну, — ответил Тудор. — Винченцо Петрини не смог его вывезти. Он был вынужден избавиться от колье при втором досмотре в порту. А так как при нем ничего не было обнаружено и из всех вещей, принадлежавших ему, лишь одна-единственная была оставлена ребятам из пансионата в качестве дара, только в ней мог быть скрыт «Красный скорпион», разумеется, обернутый в целлофан или резину. Итальянец выставил ребят на бутылку коньяка «Наполеон», едва не разорив их. Но судьба отомстила, и бутылка обошлась ему в целое состояние…

— Понял! — спохватился капитан Винтила, собираясь отправиться в пансионат за бутылкой коньяка.

— Но зачем Пауль Соран хотел выдать за преступника Владимира Энеску, произнеся свою прощальную фразу? — спросила Сильвия Костин, сверкнув глазами.

— Это был последний проблеск его гения… — ответил Тудор, — он и в эту секунду исполнял две роли. Вопрос его прозвучал без выражения и мог быть истолкован двояко: «разве Владимир Энеску спас меня от смерти» и «разве Владимир Энеску спас меня от смерти»? То есть и как указание и как решение, Судя по всему, Пауль Соран решил, что Владимир Энеску не спас его от смерти. Он был один из тех, кто обладал достаточной силой, чтобы убить себя без оружия. Об этом он и сказал Владимиру Энеску, только другими словами… Если человек стремится попасть на звезду и подчиняет этой идее всю свою жизнь — так, кажется, он говорил, — он не может туда не попасть. Не знаю, чего желал Пауль Соран при жизни, но знаю, чего он хотел в миг прощания с ней — ничто не могло поколебать его решимость уйти из этого мира.

Примечания

2

Журналист Владимир Энеску начал вести дневник примерно за неделю до того, как был обнаружен первый труп. Нам показалось, что будет справедливо полностью опубликовать его записки, во-первых, потому, что, по мнению доктора Тудора, они содержат достоверные факты и наблюдения, многие из которых оказались крайне важными и способствовали прояснению дела, а во-вторых, потому, что переданная в них атмосфера и описанные события ни в коей мере не предвещали трагедии, что, как будет видно, и навело доктора Тудора на мысль о ее подлинных причинах. {Примечание автора)

(обратно)

3

я неисправимый ухажер (ит.). (Здесь и далее примечания переводчиков.)

(обратно)

4

в районе Мурфатлара производятся одни из лучших румынских вин.

(обратно)

5

Румынская денежная единица.

(обратно)

6

Здесь: Молодцы, мальчики! (ит.)

(обратно)

7

Согласны? (ит.)

(обратно)

8

Остатки древнегреческого поселения на черноморском побережье Румынии.

(обратно)

9

Тудор Аргези — известный румынский поэт (1880—1967).

(обратно)

10

Мой дорогой друг (ит.)

(обратно)

11

На этом дневник журналиста. Владимира Энеску прерывается. (Примечание автора.)

(обратно)

12

До свидания, друг дорогой! (ит.)

(обратно)

13

Кто знает?! (ит.)

(обратно)

14

Да, да! (ит.)

(обратно)

15

Да!Да!.. И на прощанье искренне говорю: мой дом — ваш дом… (ит.)

(обратно)

16

Благодарю, тысячу раз благодарю… (ит.)

(обратно)

17

Пусть земля тебе будет пухом (лат.)

(обратно)

18

Марочным (фр.).

(обратно)

19

Исходящей из принципа (лит.)

(обратно)

20

Бесчестность, надувательство (ит. искаж.)

(обратно)

21

Курортное местечко на черноморском побережье Румынии.

(обратно)

22

Редкая птица (лат.)

(обратно)

Оглавление

  • ОТ АВТОРА
  • ГЛАВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  • ЧАСТЬ I Записки журналиста Владимира Энеску[2]
  •   Глава I
  •   Глава II
  •   Глава III
  •   Глава IV
  •   Глава V
  •   Глава VI
  • ЧАСТЬ II РАЗ… ДВА… ТРИ…
  • ЧАСТЬ III МЕЖДУ АБСУРДНЫМ И НЕРЕАЛЬНЫМ
  •   Глава I
  •   Глава II
  •   Глава III
  •   Глава IV
  •   Глава V
  • К читателям:
  • Эпилог
  • *** Примечания ***