КулЛиб электронная библиотека 

Послание из ада (Одержимая) [Кей Хупер] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Кей Хупер Послание из ада (Одержимая)

ПРОЛОГ

Было очень холодно. Ледяной ветер шевелил волосы. Он свистел в оконных ставнях, гремел отставшей жестью на крыше. От сырости, царящей вокруг, кожа покрывалась холодной, липкой испариной. Все тело сотрясалось, как в ознобе, и невозможно было справиться с предательской слабостью.

«Должно быть, это и есть травматический шок», – подумала она. Еще никогда ей не приходилось испытывать ничего подобного. Ощущение было таким, словно она попала в преддверие ада – своего рода комнату ожидания, где ничто уже не может испугать, потому что страх составляет основу, суть этого места.

Значит, поняла она, вовсе не страх за свою жизнь, а какой-то могучий инстинкт заставлял ее двигаться, ползти вперед, превозмогая боль. Неструганые, плохо пригнанные доски пола царапали ее истерзанное тело, занозы впивались в кожу, но она знала: если бы не было этих щелей и трещин, ей не за что было бы ухватиться.

Сломался ноготь. Боль остро пронзила тело.

Но это не казалось важным. Все свое внимание она сосредоточила на том, что действительно имело значение. Вытянуть руку вперед. Нащупать трещину в полу. Подтянуться. Теперь другую руку… Снова ухватиться за что-нибудь и ползти, ползти вперед, как бы больно ни было.

Движения ее давно стали почти автоматическими. Руку вперед. Зацепиться. Подтянуться. Теперь другую… Черт, еще один ноготь!.. Снова вперед, и так без конца. Время словно остановилось. Все как будто остановилось, и только она продолжала медленно ползти.

Выброшенная вперед рука неожиданно нащупала пустоту. Некоторое время она шарила перед собой и только потом поняла, что находится на верхней площадке лестницы.

Лестницы!..

Одной мысли о том, что придется ползти вниз по ступеням, задевая за них избитым телом, было достаточно, чтобы заставить ее содрогнуться. С распухших губ сорвался тоненький, жалобный звук, похожий на писк новорожденного щенка.

Она знала, что будет больно. Больно, больно, все время, без перерыва.

И она не ошиблась.

Лестница все никак не кончалась. Силы изменили измученной женщине, и она мешком скатилась со ступеней вниз, до крови прикусив язык. Лестница осталась позади, женщина, негромко всхлипывая от боли, растянулась на щербатом кафельном полу, от которого остро пахло плесенью, мочой и какой-то кислятиной.

Должно быть, она ненадолго заснула – или просто потеряла сознание. Она не знала, хорошо это или плохо, но после этого краткого отдыха она снова смогла двигаться, пусть только ползти, но все же… До этого странного полузабытья парализованные нечеловеческой усталостью руки и ноги отказывались ей повиноваться. Едва придя в себя, она сразу почувствовала, что все тот же могучий инстинкт толкает ее дальше.

«Я должна, должна двигаться!..» – мысленно приказала она себе.

«Да, ты должна…»

Кажется, один раз она уже слышала этот незнакомый голос, внезапно прозвучавший у нее в мозгу. Скорчившись на полу, она несколько секунд размышляла о том, что бы это могло быть. Но долго лежать в таком положении ей было трудно – боль в боку с каждой секундой становилась все сильнее, все невыносимее. «Должно быть, – подумала она, – у меня сломано ребро».

«Три ребра, – поправил тот же голос. – Одно из них пронзило легкое, но это пустяки. Сейчас не это главное. Слушай меня внимательно, Холлис… Ты обязательно должна двигаться. Ради всего святого, не останавливайся! Через несколько минут по улице пройдет человек. Если к тому времени ты не выберешься наружу, тебя найдут не раньше завтрашнего вечера».

«Как странно!.. – удивилась она. – Оказывается, голос знает, как меня зовут!»

«…А завтра вечером будет уже слишком поздно, Холлис!»

«Да, – подумала она, – завтра вечером будет, наверное, уже слишком поздно».

«Ты хочешь жить?»

Хотела ли она? Холлис казалось, что да. И вместе с тем она понимала, что это будет совсем другая жизнь, нисколько не похожая на ту, которую она вела до сих пор. Вряд ли ее вообще можно будет назвать жизнью. Нет, черт побери, она должна жить! Жить хотя бы для того, чтобы…

«…Отомстить?»

«Нет. Дело не в мести – в справедливости».

Скрипнув зубами, Холлис с трудом перевернулась на живот и снова – дюйм за дюймом – поползла вперед. Она была совершенно уверена, что движется в нужном направлении, но тут ее пальцы наткнулись на стену.

О дьявол!..

Несколько мгновений она лежала неподвижно, напряженно прислушиваясь. Вскоре ей стало казаться, что она различает шум уличного движения. Этот звук был ее единственной путеводной нитью, единственной возможностью выбраться наконец из полуразрушенного старого здания.

Подтянувшись на руках, она медленно поползла вдоль стены в ту сторону, откуда донеслось приглушенное урчание моторов и шелест шин.

Внизу было еще холоднее. Очевидно, в старом доме давно не осталось ни дверей, ни целых стекол, и ветер гулял в нем как хотел, поднимая удушливую пыль и хлеща вздрагивающее тело женщины словно бичом.

«Держись, Холлис, осталось совсем немного!» – сказал голос.

«Почему бы тебе не позвонить в полицию или в «Службу спасения», раз ты такой умный?» – раздраженно подумала Холлис. Впрочем, от собственного разыгравшегося воображения нельзя требовать слишком многого.

«Ты уже почти у выхода, Холлис».

Ее саднящие пальцы наткнулись на дверной порог, за ним – разбитая бетонная ступенька. К счастью, только одна – еще одной лестницы Холлис бы не вынесла.

Решительно стиснув зубы, она перевалилась через порог и сползла со ступеньки на дорожку. Она была на улице, и ледяной, пронизывающий ветер накинулся на нее с новой силой. Холлис не почувствовала холода, потому что дорожка перед крыльцом оказалась засыпана крупным гравием с острыми краями. Холлис старалась не думать о боли. Главное, дорожка вела ее к улице, к спасению.

Во всяком случае, она надеялась, что попадет именно на улицу, а не в какой-нибудь глухой, темный переулок, где даже днем почти не бывает прохожих.

«Еще немного, Холлис, и ты спасена! Последнее усилие, ну!..»

Спасена?.. Только сейчас ей пришло в голову, что на оживленной улице она запросто может оказаться под колесами мчащегося автомобиля, и все же это было лучше… нет, не лучше, а просто предпочтительнее, чем медленная смерть от потери крови или переохлаждения где-нибудь на задворках между мусорными баками.

«Он уже совсем близко. Потерпи, через пару минут он увидит тебя!..»

Не успела Холлис спросить, кто должен ее увидеть и почему, как совсем рядом раздалось изумленное восклицание и торопливые шаги, которые быстро приближались.

– Пожалуйста… – услышала Холлис свой собственный голос, который показался ей чужим, таким хриплым и слабым он был. – Пожалуйста, помогите!..

– Да-да, теперь все будет хорошо. – Мужской голос, раздавшийся над самой ее головой, звучал испуганно, и все же Холлис расслышала в нем сострадание. Шершавые сильные пальцы, показавшиеся ей горячими, как раскаленное железо, коснулись ее плеча.

– Сейчас приедут медики, потерпите немного, – сказал мужской голос. – Я укрою вас своим пиджаком. Вы совсем замерзли!

Холлис пробормотала в ответ несколько слов благодарности и уронила голову на согнутую руку. Она очень устала. Смертельно устала.

«А теперь поспи, Холлис».

Пожалуй, подумала она, засыпая, лучшего предложения ей давно не приходилось слышать.

Пощупав пульс и убедившись, что лежащая на асфальте женщина еще жива, Сэм Льюис закричал в сотовый:

– Ради бога, поторопитесь! Она… ей очень плохо. Боюсь, она потеряла слишком много крови… – Его взгляд невольно скользнул вдоль кровавого следа, протянувшегося до самых дверей заброшенного старого здания. Дежурный «Службы спасения» продолжал задавать какие-то уточняющие вопросы.

– Я понятия не имею, что произошло, – резко перебил Сэм. – Я знаю только одно: я наткнулся на раненую женщину, которой срочно нужна помощь. У нее все тело в синяках и ссадинах и… и на ней нет никакой одежды. Вероятно, ее изнасиловали. Я что-то не… О боже! У нее нет глаз!.. Нет, нет, совсем нет. Кто-то выколол ей глаза!..

1

1 ноября 2001 года, четверг

– Ей это не понравится. – В голосе Энди Бреннера звучало беспокойство. Было совершенно очевидно, что он не одобряет намерений своего приятеля, но Джон Гэррет не обратил на это внимания. Бесцеремонно отодвинув Энди в сторону, он вошел в небольшую, совершенно пустую комнатку, отделанную звукоизолирующими панелями.

– Я ей сам все объясню, – отмахнулся он, глядя на широкое стекло с односторонней прозрачностью, занимавшее почти всю дальнюю стену. За стеклом было еще одно помещение.

Там стоял ободранный стол и несколько казенного вида стульев. За столом сидели три женщины. Две из них лицом к стеклу, в их позах было что-то такое, от чего казалось, будто они крепко прижались друг к дружке. На самом деле они даже не держались за руки. Та, что выглядела моложе, была в черных очках в толстой оправе, какие носят слепые. Она сидела очень прямо, почти не касаясь спинки стула, а ее тонкие, бледные руки неподвижно лежали перед нею на столе. Вторая женщина то и дело на нее поглядывала. В ее взгляде читались беспокойство и страдание.

Третья женщина сидела спиной к стеклу, и нельзя было видеть ее лица. Просторная фланелевая рубаха скрывала ее фигуру, но если судить по волосам – темно-рыжим, пушистым, похожим на невесомое облако, – она была скорее худой, почти тощей.

Энди протяжно вздохнул.

– Я не скандала боюсь, – сказал он. – Лейтенант только делает вид, будто Мэгги – такой же коп, как и остальные, однако всем в участке отлично известно: мисс Барнс всегда получает то, что захочет, и очень быстро. Мэгги много раз предупреждала, что, когда она допрашивает потерпевших, ей никто не должен мешать.

– Но как она узнает, что мы за ней наблюдаем?

– Узнает, можешь не сомневаться.

– Но как?! – повторил Джон. – Если я нажму вот эту кнопку, мы будем слышать все, что она говорит, но она-то не сможет нас услышать. К тому же с той стороны нас не видно… Так как же она узнает, что мы здесь?

– Не спрашивай меня – как. Просто узнает – и все. – Увидев, что Джон шагнул к стеклу, Энди вновь сокрушенно вздохнул. В другой ситуации он бы ни за что не нарушил служебную инструкцию, но Джон Гэррет принадлежал к тому типу людей, которые умеют добиваться своего. Сказать ему «нет» было совершенно невозможно.

Прежде чем Энди успел придумать новый довод, который помог бы ему убедить приятеля, Джон нажал кнопку, и в комнате зазвучал негромкий, на удивление приятный женский голос:

– …Поверьте, Эллен, я хорошо понимаю, как вам сейчас тяжело. Если бы я могла, я бы ждала, сколько нужно, чтобы…

– …Чтобы я могла прийти в себя? – Женщина в черных очках сухо и коротко рассмеялась. – Боюсь, мисс Барнс, вам пришлось бы ждать слишком долго. Мой муж уже давно ночует на диване в гостиной, а сын пугается одного моего вида. Даже в своей комнате я не могу сделать ни шага, чтобы не налететь на стол или кресло. Сестре приходится готовить на всю мою семью и одевать меня каждое утро…

– Но, Эллен, ведь я только рада помочь! – вмешалась сестра, но ее голос звучал устало. – И Оуэн спит в гостиной только потому, что ты так захотела.

– Ты отлично знаешь, что дело не в этом, Линдси! – В голосе Эллен зазвучали истерические нотки. Ее руки, до этого неподвижно лежавшие на столе, пришли в движение; она то сплетала пальцы, то сжимала кулаки. – И я не могу его винить! Я знаю – ему противно прикасаться ко мне после того, что случилось!

Мэгги Барнс перегнулась через стол и накрыла ее руки ладонью.

– Выслушайте меня, Эллен… – сказала она. Голос ее по-прежнему звучал негромко и мягко, но теперь в нем появился какой-то новый, властный, почти гипнотический ритм. – Того, что сотворил с вами этот негодяй, уже не исправишь, но вы не должны сдаваться. Не дайте ему уничтожить вас! Вы слышите меня? Не позволяйте ему взять над вами власть. Вы же не хотите, чтобы он победил?

Слушая ее, Джон непроизвольно наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то неодолимому, могущественному, странно убедительному, что звучало… нет, даже не в словах, а в интонации, в неуловимых обертонах и модуляциях ее по-прежнему тихого голоса. Ему казалось, что он уже когда-то слышал что-то подобное. Быть может, в далеком детстве, когда мать пела ему колыбельную, или во сне, в странном волшебном сне, который развеялся с приходом утра, оставив после себя лишь накрепко засевшую в памяти мелодию…

Эллен слегка подалась вперед, и ее напряженная спина чуть заметно обмякла.

– Я… не хочу вспоминать, – прошептала она. – Пожалуйста, не просите меня. Я… Я не могу!

– Я вас понимаю, Эллен, но у меня нет другого выхода. – Сожаление, прозвучавшее в голосе Мэгги Барнс, казалось совершенно искренним. – Мне очень, очень нужны ваши воспоминания. Любая, самая незначительная деталь может оказаться важной. Каждый звук, запах, прикосновение!..

Эллен вздрогнула так, что Джону показалось – он услышал, как лязгнули ее зубы.

– Он прикасался ко мне так, словно… Нет, не могу, не хочу об этом думать! Пожалуйста, не заставляйте меня!!!

– Не заставляйте ее! – эхом повторила Линдси и, в свою очередь, положила руку на плечо сестры. Казалось, она страдает не меньше Эллен.

– К сожалению, это необходимо, – возразила Мэгги спокойно, но твердо. – Полиция не сможет поймать этого ублюдка, пока не станет известно, как он выглядит и где его можно найти. Но хуже всего, что, пока он на свободе, в опасности другие женщины. Вот почему так много зависит от вас, Эллен. Любая деталь, которую вы припомните, может помочь мне создать хотя бы приблизительный портрет этого монстра.

Мэгги внезапно обернулась, и Джон вздрогнул от неожиданности и удивления. На мгновение ему показалось, что Мэгги Барнс смотрит прямо на него, хотя с ее стороны стекло было совершенно непрозрачным. Лицо ее было приятным, хотя и не особенно примечательным. Единственная необычная черта – большие карие глаза, такие светлые, что при определенном освещении они могли показаться желтыми, как у кошки.

И эти глаза смотрели на него в упор. Джон был в этом абсолютно уверен. Он почти физически чувствовал на себе их взгляд.

– Говорил я тебе! – пробормотал у него за спиной Энди.

– Она видит меня, – растерянно произнес Джон, не слушая его. – Интересно, как ей удается?

– Рентгеновское зрение или что-то в этом роде, – буркнул Энди. – Откуда мне знать?!

Этот вопрос и в самом деле его почти не занимал. Энди очень не любил, когда Мэгги на него злилась, а сейчас у нее были для этого все основания.

Тем временем Мэгги снова повернулась к обеим женщинам и сказала ласково:

– Извините, пожалуйста, но мне срочно нужно кое-что сделать. Подождите меня здесь, я вернусь через минуту.

Линдси с упреком посмотрела на нее и наклонилась к сестре, словно хотела поддержать, но Эллен не пошевелилась и не проронила ни слова. У нее был вид человека, который стоит на узком карнизе над пропастью и не может двинуться ни вперед, ни назад.

Мэгги быстро вышла из комнаты, и Джон повернулся лицом к двери.

– Должно быть, она услышала нас, – сказал он неуверенно.

– Чушь! – отмахнулся Энди. – У этой комнаты надежная звукоизоляция. Дело не в этом. Мэгги не слышала нас – она нас почувствовала!

В следующую секунду дверь распахнулась и вошла Мэгги Барнс. К удивлению Джона, она оказалась довольно высокой – насколько он мог судить, в ней было не меньше пяти футов и десяти дюймов. Но относительно ее комплекции он не ошибся. Правда, Мэгги нельзя было назвать худой – она была просто очень хрупкой, изящной, почти бесплотной. Про таких обычно говорят – «эфирное создание». Не одевается ли она в мешковатую, просторную одежду нарочно, чтобы придать себе солидности?

Но когда взгляд его упал на лицо Мэгги, Джон понял, что был не прав, когда счел его ничем не примечательным. Ее правильные, не лишенные приятности, но в общем-то довольно заурядные черты одухотворялись взглядом чуть раскосых, золотисто-коричневых глаз, придававших лицу Мэгги непередаваемое выражение. В нем было нечто большее, чем сострадание, большее, чем просто жалость. Джон назвал бы это сопереживанием, умением поставить себя на место другого, которое – он знал – встречается реже и ценится выше, чем безупречная внешность.

Тем временем Мэгги окинула его с ног до головы быстрым, но ничего не упускающим взглядом (при этом у Джона появилось ощущение, что его подвергли глубокому исследованию) и повернулась к Энди, который невольно попятился назад, словно не прочь был скрыться в толще стены. Но, разумеется, это ему не удалось.

– Энди?.. – голос Мэгги звучал обманчиво ласково.

Прежде чем ответить, Энди, точно отгораживаясь от ее пронзительного взгляда, поднял перед собой обе руки и беспомощно пожал плечами.

– Извини, Мэгги… – Он с беспокойством переступил с ноги на ногу. У Энди был вид школьника, которого перед всем классом отчитывает директор, и Джон, не выдержав, выступил вперед.

– Боюсь, это моя вина, мисс Барнс. Я попросил Энди нарушить правила. Меня зовут…

– Я знаю, кто вы и как вас зовут, мистер Гэррет. – Ее взгляд был прямым, а голос был спокойным и ровным. – Но некоторые правила распространяются и на вас, вне зависимости от того, нравится вам это или нет.

– Дело вовсе не в прихоти, – возразил Джон. – Вы, вероятно, еще не знаете, что я получил официальное разрешение наблюдать за ходом расследования.

Ему стоило большого труда произнести эти слова твердо, чтобы она, не дай бог, не подумала, будто он оправдывается, и это изрядно удивило его самого.

– …И вы решили, будто это дает вам право подглядывать, как несчастная женщина пытается припомнить подробности происшедшей с ней трагедии? – холодно осведомилась Мэгги. – Именно это вы называете «наблюдать за ходом расследования»?

Услышав эти слова, Джон резко выпрямился, но возразить ему было нечего. Несколько мгновений он молчал, не зная, что сказать, но Мэгги, казалось, и не ждала ответа. Выдержав паузу, она ледяным тоном добавила:

– Поставьте себя на место Эллен, мистер Гэррет… Смогли бы вы рассказать, как вас искалечил зверь в человеческом облике, если бы знали, что за вами наблюдают двое совершенно посторонних мужчин?

Это был удар не в бровь, а в глаз. Джон перевел дыхание и ответил:

– Вы правы, и я прошу меня извинить.

– Мне показалось, – вмешался Энди, – ты пыталась установить с ней контакт. Скажи откровенно – мы помешали?

– Да. Пожалуй, да… Я, конечно, надеюсь снова ее разговорить, но у меня такое впечатление, что сегодня мне уже не удастся вызвать Эллен на откровенность.

В ее словах Джону послышался упрек.

– Я еще раз прошу прощения за… за мою ошибку, – сказал он. – Поверьте, я вовсе не хотел вам мешать!

– Очень хорошо. В таком случае вы, наверное, не будете возражать, если я попрошу вас уйти. – Мэгги отступила в сторону и широко распахнула дверь, приглашая… нет, приказывая им обоим немедленно удалиться. Энди вышел из комнаты первым. Джон последовал за ним, но на пороге ненадолго остановился и пристально посмотрел Мэгги в глаза.

– Я бы очень хотел поговорить с вами, мисс Барнс. Если можно – сегодня.

– Вам придется подождать, пока я освобожусь. – Она произнесла это почти равнодушно, но ее глаза продолжали пристально изучать его лицо.

– Я подожду, – сказал Джон.


Холлис проснулась, но продолжала лежать неподвижно. В последнее время ей требовалось время, чтобы вынырнуть из мрачных глубин сна, стряхнуть владевшее ею напряжение и страх и вернуться к реальности.

Впрочем, реальность была почти такой же страшной, как и преследовавшие ее кошмары.

Бинты на глазах, то есть там, где когда-то были ее глаза, уже стали для Холлис привычными. Ей было трудно примириться не с ними, а с мыслью о том, что под повязкой теперь находятся глаза другой женщины. Об их бывшей хозяйке Холлис знала только, что та погибла в автомобильной катастрофе, оставив после себя нотариально заверенную и подписанную донорскую карточку.

Врач, осуществивший пересадку, очень гордился проделанной работой. Он был ужасно раздосадован тем, что Холлис задала ему только один вопрос, который самому хирургу казался второстепенным.

– Какого они цвета? – озадаченно переспросил он. – Знаете, мисс Темплтон, мне кажется, вы не вполне осознаете всю сложность…

– Я все осознаю, доктор, – перебила Холлис. – Я отлично понимаю, как вы гордитесь достижениями современной медицины, благодаря которым у меня появился шанс снова обрести зрение. Да, я знаю, что пройдут недели, может быть, месяцы, прежде чем выяснится, насколько успешной была операция. Но пока мне хотелось бы знать, какого цвета… мои… новые глаза.

– Кажется, они голубые, – сухо ответил врач.

Холдис вздохнула. Раньше ее глаза были карими.

Она была достаточно умна, чтобы понимать – цвет действительно не имеет значения. Главный вопрос заключался в том, будет ли она видеть? Ей казалось, что, несмотря на всю уверенность, звучавшую в голосе хирурга, он не может обещать ей это со всей определенностью.

Врачи, конечно, не сомневались, что все сделано правильно и отторжения не произойдет. Холлис повезло – ее организм был идеально совместим с донорской тканью, к тому же ей постоянно вводили специальные препараты, блокировавшие процессы отторжения и ускорявшие заживление ран. И все же никто не мог дать ей стопроцентных гарантий.

В целом – если не считать глаз – Холлис пострадала не особенно сильно, что было достаточно удивительно. Сломанные ребра уже почти срослись. В больнице ей прооперировали легкое и наложили с полдюжины швов в разных местах. Что касалось множества синяков и мелких ссадин, то они давно зажили, не оставив почти никаких следов.

Ах да, теперь она никогда не сможет иметь детей, но если разобраться, это не так уж страшно. Слепая, эмоционально ущербная женщина с расшатанной нервной системой не годится в матери – в любом случае она вряд ли сумеет воспитать своего малыша душевно здоровым, так что беда невелика.

«Я знаю, что ты не спишь, Холлис».

Она не пошевелилась, даже не повернула головы. Снова этот голос, тихий, но отчетливый. На протяжении тех трех недель, что Холлис провела в больнице, она слышала его чуть не каждый день. Однажды Холлис даже спросила сиделку, кто это приходит и подолгу сидит в палате, но та ответила, что не видела никого, кроме полицейских, которые действительно являлись довольно регулярно и задавали вежливые вопросы, но Холлис им не отвечала.

Впрочем, с этим странным голосом Холлис тоже разговаривала крайне редко. Она вообще старалась больше молчать, ограничиваясь короткими фразами или кивками, когда ее о чем-то спрашивали сиделки или врачи. Она по-прежнему не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы вспоминать о том, что с ней случилось, не говоря уже о том, чтобы обсуждать это.

«Скоро тебя выпишут, – сказал голос. – Что ты собираешься делать?»

– Броситься под грузовик, – холодно ответила Холлис. – По-моему, неплохая идея, как тебе кажется?

Она нарочно произнесла эти слова вслух, чтобы напомнить себе – она одна в палате, и, кроме нее, здесь никого нет. Холлис давно решила, что голос, который раздается у нее в ушах, – просто игра больного воображения.

«Если бы ты действительно хотела умереть, – возразил голос, – ты бы просто осталась в том заброшенном доме».

– Лучше умереть, чем выслушивать банальности от собственного больного воображения! – фыркнула Холлис. – Впрочем, я, наверное, сплю – сплю и вижу очередной идиотский сон. Точнее, слышу…

«Тебе лучше знать».

– Безусловно, мне лучше знать. Постой-ка, а может быть, я просто сошла с ума?

Вместо того чтобы ответить, голос спросил:

«Скажи, Холлис, если бы у тебя были глина или пластилин, что бы ты вылепила?»

– Ну надо же! – возмутилась она. – Не хватало еще, чтобы собственное воображение проводило со мной сеанс психоанализа! Или это ассоциативный допрос?

«Что бы ты вылепила, Холлис? Ведь ты – художница».

– Была…

«Вне зависимости от того, насколько удачно прошла операция, у тебя остались руки. И мозг».

Похоже, решила Холлис, ее воображение тоже не верит, что когда-нибудь она снова сможет видеть. А может быть, это вовсе не воображение, а подсознание?..

– Ты, кажется, предлагаешь мне переквалифицироваться в скульпторы? – едко осведомилась она. – Боюсь, это не так просто, как тебе кажется.

«Я не говорила, что это просто. Напротив, тебе будет очень нелегко, и все же это будет жизнь, Холлис! Насыщенная, творческая жизнь, а не жалкое существование инвалида».

Холлис ответила не сразу. Немного подумав, она медленно проговорила:

– Не знаю, смогу ли я… хватит ли мне мужества начать все сначала.

«Что ж, если чего-то не знаешь, надо это выяснить».

Холлис улыбнулась. Кажется, воображение пытается ею командовать. Но в его последнем предложении несомненно присутствовал здравый смысл.

И вызов: Вызов, который неожиданно затронул в душе Холлис какую-то чувствительную струнку.

– Что ж, можно попробовать, – произнесла она задумчиво. – Либо это, либо броситься под грузовик. Другого выхода, кажется, нет…

– Вы что-то сказали, мисс Темплтон? – раздался голос дневной сиделки. Немного помешкав на пороге, она неуверенно подошла к койке.

За три недели, проведенных в больнице, Холлис научилась неплохо различать шаги – даже шаги сиделок, ступавших почти бесшумно. Иногда по звуку ей удавалось определить, о чем думает тот или иной человек. Эта сиделка уже давно опасалась за ее рассудок, и сейчас Холлис совершенно отчетливо уловила ее страх. Уже не в первый раз Дженнет слышала, как Холлис разговаривает сама с собой.

– Нет, Дженнет, я ничего не говорила. Наверное, я опять думала вслух, – ответила Холлис. – Впрочем, когда я проснулась, мне показалось – рядом со мной кто-то сидит.

– Нет, мисс Темплтон, кроме вас и меня, в палате никого нет, – сказала сиделка.

– Значит, мне показалось, – быстро добавила Холлис. – Не волнуйтесь, Дженнет, со мной все в порядке. Я еще не спятила. Просто у меня такая привычка. Я всегда любила размышлять вслух и часто разговаривала сама с собой даже до… нападения.

На этом последнем слове Холлис слегка запнулась, хотя она уже привыкла называть то, что с ней случилось, «нападением». Так говорили врачи, сиделки, полицейские, и только ей это слово все еще давалось с трудом.

– Вам что-нибудь нужно, мисс Темплтон?

– Нет, Дженнет, спасибо. Пожалуй, я еще немного вздремну.

– Хорошо, мисс Темплтон, я предупрежу, чтобы вас не беспокоили.

Холлис некоторое время прислушивалась к ее удаляющимся шагам, потом повернулась на бок и притворилась спящей. Это было нетрудно. Гораздо труднее было удержаться и не спросить что-нибудь у таинственного голоса.

Она, однако, понимала, что вряд ли дождется ответа. Если, конечно, на самом деле не сошла с ума.


– Прошло уже полтора месяца, но я вынужден с сожалением констатировать, что мы пока не продвинулись в расследовании ни на шаг, – сердито сказал лейтенант Люк Драммонд, возглавлявший следственный отдел полицейского участка. Он привык отчитываться перед вышестоящим начальством, но его коробило от одной мысли, что приходится посвящать в детали расследования постороннее – и к тому же гражданское – лицо. Вот почему лейтенант даже не пытался скрыть свое раздражение, которое было особенно сильным от того, что похвастать ему было решительно нечем.

– Насколько мне известно, с тех пор жертвами насильника стали еще две женщины, – сказал Джон Гэррет. – Вы хотите сказать, что у вас по-прежнему нет ни одной улики, ни одной зацепки, которая позволила бы вам установить личность этого подонка?

– Он очень осторожен и внимателен, – неохотно признал Драммонд.

– А вы – нет?

Лейтенант недобро прищурился и откинулся на спинку кресла. Его большое тело, казалось, излучало спокойствие, но это впечатление было обманчивым.

– В моем отделе работают высококвалифицированные и опытные детективы, мистер Гэррет, – сказал он. – У нас имеется отличная криминалистическая лаборатория, укомплектованная первоклассным оборудованием и специалистами. Но вы должны понимать: от самого лучшего оборудования и самых лучших людей не будет толка, если им не с чем работать. А у нас нет ни одной улики, которую можно было бы исследовать, ни одного свидетеля, которого можно было бы допросить. Что касается пострадавших, то они пережили сильное психическое потрясение, и это еще очень мягко сказано. Они не в состоянии дать нам ничего, что мы могли бы использовать.

– А Мэгги Барнс?

– Что – Мэгги Барнс?

– Разве и она не сообщила вам ничего полезного?

– То, чем она занимается, является творческой работой, поэтому ее нельзя торопить. Мне постоянно об этом твердят… – Лейтенант пожал плечами. – Приходится признать, что ей тоже почти не с чем работать. Двое не выжили. Третья пострадавшая все еще чувствует себя достаточно скверно, но она, по крайней мере, в состоянии говорить. Мэгги с ней работает, но результатов по-прежнему нет. Что касается последней пострадавшей, Холлис Темплтон, то она в больнице и не желает отвечать даже на самые простые вопросы. Конечно, можно было бы попытаться на них нажать, но у нас связаны руки: все психотерапевты в один голос твердят, что если мы попробуем форсировать события, то потеряем все шансы получить от этих двух женщин хоть какую-то информацию.

– Почему вы не обратились в ФБР, лейтенант? – требовательно спросил Гэррет.

– Потому что федералы – не боги и не могут ничего такого, что было бы не по плечу моим ребятам, – резко ответил Драммонд.

Джон вовсе не был в этом уверен, но спорить не стал. Ему было ясно, что еще немного, и он наживет в лице Драммонда смертельного врага. Чтобы получить возможность наблюдать за расследованием, Джону пришлось использовать все свое влияние, нажать на все рычаги, и все-таки лейтенанту ничего не стоило ограничить ему доступ к служебной информации, просто шепнув пару слов своим подчиненным.

Постаравшись взять себя в руки, Джон спросил как можно спокойнее:

– Правильно ли я понял, что Мэгги Барнс – это ваша единственная возможность получить от пострадавших какие-то конкретные сведения?

– Если кто и способен еще раз провести несчастных женщин через тот кошмар, который они пережили, и не нанести им еще больший вред, то это только Мэгги, – убежденно ответил лейтенант. – Другой вопрос, сумеет ли она узнать что-нибудь. Увы, нам остается только ждать.

Драммонд посмотрел на Гэррета в упор. Тот беспокойно заерзал в кресле, и лейтенант впервые почувствовал к нему что-то вроде симпатии. Разумеется, он бы предпочел, чтобы этот бизнесмен, глава огромной финансово-промышленной империи, не лез в дела полиции, однако причины, заставившие Гэррета применить политический нажим, чтобы получить доступ к расследованию, были по-человечески понятны и объяснимы. Драммонд, во всяком случае, не мог обвинить Гэррета ни в праздном любопытстве, ни в попытке сколотить политический капиталец на расследовании, которое с каждым днем приобретало все большую огласку.

Сам Драммонд давно мечтал о политической карьере, которая привела бы его в особняк губернатора штата. Своих амбиций он никогда не скрывал и реагировал на любую сложную ситуацию скорее как Политик, а не полицейский. Впрочем, он всегда был осторожен и старался избегать промахов, способных испортить его репутацию и омрачить перспективы на будущее. Со своей работой начальника детективного отдела он, во всяком случае, справлялся, и справлялся неплохо.

Но только до тех пор, пока в городе не появился этот маньяк.

А поскольку у Драммонда пока не было ни богатства, ни политического влияния, в его интересах было обращаться с Гэрретом как минимум вежливо.

– Чтобы допросить последних двух пострадавших, Мэгги нужно время, – сообщил он почти дружелюбно. – Придется потерпеть, мистер Гэррет…

– На Холлис Темплтон этот психопат напал три недели назад. Как вам кажется, сколько времени пройдет, прежде чем ему понадобится новая жертва? – На этот раз в голосе Джона отчетливо прозвучало раздражение, которое ему не удалось скрыть.

Драммонд вздохнул:

– Психологи говорят, что это может произойти и завтра, и через полгода. Между первым и вторым нападением прошло два месяца, но на третью женщину он напал всего две недели спустя. После этого преступник выжидал почти три месяца и только потом нанес четвертый удар.

– Да, это не похоже на четкую схему, – согласился Джон.

– Сами видите, абсолютно не за что зацепиться, – снова посетовал лейтенант. – Вся кровь, которую мы обнаружили, принадлежала жертвам, к тому же этот ублюдок пользовался презервативами, так что образцов спермы у нас тоже нет. Под ногтями жертв нет никаких следов эпителия, не найдено никаких посторонних волосков или волокон. Мы даже не знаем толком, где преступник совершил насилие. В каждом из четырех случаев он бросал жертву в каком-нибудь заброшенном доме. Эллен Рэндалл смутно помнит, что ее как будто везли в багажнике машины, но в том месте, где ее нашли, не обнаружили никаких следов покрышек.

– А как перевозили Холлис Темплтон?

– Пока неизвестно. Как я уже сказал, она отказывается отвечать на наши вопросы. Ее лечащий врач предполагает, что Мэгги может попытаться поговорить с ней через несколько дней, опять же при условии, что мисс Темплтон сама этого захочет, в чем я лично сомневаюсь. До сих пор она не выказывала ни малейшего желания сотрудничать с полицией.

– И что вы собираетесь предпринять?

– Мы разработали и осуществляем широкомасштабный план оперативных мероприятий, но он пока ничего не дал… – Драммонд снова вздохнул. – Послушайте, Гэррет, мне очень жаль, но на данный момент я действительно не могу сообщить вам ничего существенного. Мы делаем все, что можем.

Когда Гэррет вышел из кабинета лейтенанта, за углом его поджидал Энди. Бросив взгляд на лицо друга, он невесело усмехнулся.

– Я же тебе говорил!.. – сказал он.

– Сдается мне, я ему не очень понравился, – заметил Джон.

– Не обращай внимания. Драммонд неплохой парень, во всяком случае – для политика. При желании с ним всегда можно поладить.

– Я бы предпочел, чтобы он был не политиком, а полицейским.

– Многие из наших ребят думают так же, но, увы, остается только терпеть. Впрочем, можно надеяться, что Драммонд не задержится в участке надолго. Я уверен, что как только у него появится шанс подняться выше – фьюить! – только его и видели. Но пока приходится как-то приспосабливаться.

С этими словами Энди провел Джона к своему столу в отгороженном небольшой ширмой углу общей комнаты. Как старший детектив, он имел право на собственный закуток. По дороге Энди выцедил из электрокофеварки две последних порции кофе для себя и Джона, и сидевший поблизости молодой полицейский недовольно проворчал:

– Эй, Энди, другие тоже хотят пить! Приготовь по крайней мере новый кофе, раз уж тебе приспичило угостить своего приятеля.

– Между прочим, этот кофе готовил я, так что теперь твоя очередь, – бросил на ходу Энди и скрылся в своем уголке за перегородкой.

Джон опустился в одно из кресел и взял из рук Энди бумажный стаканчик. Глотнув кофе, он поморщился и сказал:

– А кофе-то паршивый, Энди!..

– Качество здешнего кофе не зависит от того, кто его готовит, – парировал тот и, пожав плечами, сделал из своего стакана большой глоток. – Значит, ты собираешься ждать Мэгги?

– Да. Как ты думаешь, захочет она со мной разговаривать?

Энди немного подумал.

– Трудно сказать, ведь ты помешал ей работать, и она этого еще не забыла. Впрочем, многое будет зависеть от того, о чем ты собираешься ее спрашивать.

В ответ Джон только покачал головой. Он и сам еще не сформулировал вопросы, которые собирался задать Мэгги.

– Почему вы все так уверены, что только Мэгги Барнс способна поймать этого негодяя? Что в ней особенного? – спросил он наконец.

Энди задумчиво откинулся на спинку своего кресла и сделал еще один глоток кофе. Некоторое время он разглядывал сидевшего напротив Гэррета, прикидывая, как много он может ему рассказать, чему Джон поверит, а чему – нет. Энди неплохо его знал – знал, что Джон Гэррет был трезвым, прагматичным и расчетливым бизнесменом. Он составил состояние благодаря тому, что лучше других постиг математически холодную логику мира финансовых инвестиций и бухгалтерских проводок, и здравый смысл подсказывал Энди, что Джон вряд ли способен принять на веру то, что нельзя потрогать руками или увидеть глазами.

– Итак, Энди?..

– Я, право, не знаю, что тебе сказать, Джон… – неуверенно начал Энди. – У Мэгги есть, э-э-э… дар. Особый дар. Она наделена исключительной, почти гениальной способностью к сочувствию, к сопереживанию, к полной эмпатии… называй как хочешь. Но главное заключается в том, что иногда ей достаточно просто поговорить с жертвой, чтобы взять в руки карандаш и нарисовать портрет преступника.

– Я не знал, что полицейские художники все еще существуют, – усмехнулся Джон. – По-моему, составлением фотороботов уже лет сто занимаются компьютеры. Удивительно умные и эффективные машины, мой зять когда-то ими занимался!.. Чем они-то вас не устраивают?

– Тем, что они гораздо хуже Мэгги, – серьезно ответил Энди.

– Она действительно так талантлива? – с сомнением спросил Джон.

Энди немного поколебался.

– Художественные способности, Джон, – это только часть ее дара. Впрочем, они одни могли бы принести ей целое состояние, не говоря уже об известности, о славе. Но вместо того, чтобы малевать красивые картинки для рекламных агентств, Мэгги предпочла работать в полиции. Бывает, она по целым дням просиживает в комнате для допросов и выслушивает кошмарные подробности убийств или изнасилований, от которых у любого нормального человека кровь стынет в жилах. Но Мэгги слушает, разговаривает с потерпевшими. Ей часто удается помочь им преодолеть последствия глубокой психической травмы. А после допроса она хватает свой альбом и начинает рисовать, и в девяти случаях из десяти у нее получается портрет преступника, причем настолько точный, что его можно наклеивать на водительские права вместо фотографии.

– Просто чудеса, – сухо заметил Джон.

– Да, – согласился Энди. – Ты совершенно прав. Никто не знает толком, как она это делает, но… Мы привыкли доверять ей, Джон.

– О'кей, допустим, ты прав. Тогда почему Мэгги до сих пор не нарисовала портрет этого насильника?

– Потому что даже Мэгги нужен для работы хоть какой-то материал, а эти женщины не видели ничего. Первая из потерпевших умерла раньше, чем Мэгги успела с ней поговорить. Холлис Темплтон все еще в больнице. Что касается Эллен Рэндалл, то ты сам видел – она далеко не в лучшей форме.

– Ты не упомянул Кристину. – Джону пришлось сделать над собой усилие, чтобы произнести эти слова.

Энди внимательно посмотрел на него.

– Кристина очень старалась нам помочь, но… К сожалению, она тоже ничего не видела.

– Но ведь Мэгги Барнс разговаривала с ней? Ты сам мне это сказал, да и в полицейском отчете об этом тоже упоминается.

– Да, она разговаривала с Кристиной.

– Без свидетелей?

Энди нахмурился.

– Во время допроса в наблюдательной комнате действительно никого не было, если ты это имеешь в виду.

Джон кивнул.

– Вот я и надеюсь, что мисс Барнс скажет мне что-то такое, чего никто, кроме нее, не знает.

– Например?..

– Например, почему Кристина покончила с собой.

2

После вынужденного перерыва в допросе Эллен Рэндалл снова скрылась в своей раковине и отвечала на вопросы крайне вяло и неохотно. По большей части она и вовсе молчала. Мэгги знала по опыту, что давить на нее бессмысленно. Любой нажим мог только ухудшить ситуацию, поэтому она не стала возражать, когда Линдси заявила, что должна отвезти сестру домой. Мэгги даже не попыталась условиться о следующей встрече, зная, что все бесполезно. Эллен еще не созрела для откровенного разговора.

Опять неудача. На сердце у нее было тяжело. Словно наяву она слышала громкое тиканье часов. С каждой прошедшей минутой времени оставалось все меньше, и Мэгги хорошо это понимала. Не просто понимала – чувствовала. Насильник, которого пресса окрестила Окулистом, по-прежнему разгуливал на свободе, и каждый прошедший день приближал их к очередной трагедии.

Мысль о том, что еще одна жизнь будет необратимо исковеркана, казалась Мэгги невыносимой.

Но самое страшное заключалось в другом. Мэгги знала, что с течением времени преступник станет еще более жестоким и беспощадным. И с каждым днем ему будет все труднее утолить свои извращенные желания. Скоро, очень скоро Окулист начнет убивать, и тогда у полиции не останется вообще ничего. Никаких свидетельских показаний, никаких субъективных впечатлений, на основе которых Мэгги могла бы попытаться воссоздать портрет преступника. Мертвые не дают свидетельских показаний и не приходят в суд изобличать преступника. Чтобы остановить маньяка, полиции придется ждать, пока он совершит ошибку, но надежды на это было мало. До сих пор Окулист еще ни разу не ошибался.

Заглянув в общую комнату, Мэгги заметила Джона Гэррета. Он ждал ее, но разговаривать с ним очень не хотелось. Только не сейчас… К счастью, Джон ее не заметил, и Мэгги поспешно отступила в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Найдя рядом с комнатой для допросов пустующий кабинет, она села за стол, положив перед собой альбом для набросков, и задумалась.

Страницы в альбоме все еще были девственно чисты. Лишь на первой из них были очень приблизительный набросок человеческого лица в окружении длинных, темных волос. Мэгги заподозрила: Окулист использует парик. Эллен Рэндалл хорошо помнила, что его волосы щекотали ей кожу каждый раз, когда насильник наклонялся к ней.

Увы, это было все. Никаких других деталей, на которые Мэгги могла бы опереться. Она пока даже не представляла себе, какую форму имеет лицо преступника, низкий у него лоб или высокий, выступает ли его подбородок вперед или нет. Она не знала даже, гладкая у него кожа или, наоборот – сухая и шершавая. Эллен и еще одна из пострадавших утверждали, что помнят прикосновение гладкого, холодного пластика. Если они не ошиблись, это могло означать только одно – преступник действовал в маске.

Подобная возможность беспокоила Мэгги больше всего. Почему, размышляла она, он боится, что будет опознан даже после того, как вырвал своим жертвам глаза? Разумеется, все преступники стремятся остаться неузнанными, но такие меры предосторожности были явно чрезмерными. И так думала не одна Мэгги. Все ее коллеги-полицейские, с которыми она разговаривала, сочли весьма странным, что преступник пользовался маской даже тогда, когда жертвы уже не могли его видеть.

Быть может, рассуждала Мэгги, у него что-то с лицом? Почему он так боится, что даже слепые женщины смогут его опознать? Но что можно нащупать на лице? Родимое пятно или родинку? Старый шрам? Следы какой-то кожной болезни или врожденное уродство?

– Мэгги?..

Не поднимая головы, Мэгги выругалась вполголоса. Она была очень недовольна тем, что ее прервали. В прошлом подобные размышления не раз приносили ей удачу. Но сегодня день явно не задался.

– Привет, Люк.

Лейтенант вошел в кабинет и грузно опустился в кресло для посетителей.

– Ну что, какие результаты?

– Никаких, если не считать результатом отсутствие всяких результатов. – Мэгги вздохнула и захлопнула альбом для набросков. – Эллен снова замкнулась, ушла в себя. Я пыталась установить с ней контакт, но… к сожалению, нам помешали. Придется несколько дней подождать. Думаю, дня через два – через три можно будет попробовать еще раз.

– Я только что разговаривал с лечащим врачом Холлис Темплтон, – сказал Драммонд. – Он утверждает, что она идет на поправку быстрее, чем можно было ожидать. Во всяком случае, ее физическое состояние давно не вызывает опасений. Врач надеется, что операция прошла успешно, и если к Холлис вернется зрение, тогда… Может быть, она…

– Может быть – что? – Мэгги пристально посмотрела на своего босса. – Ты считаешь, она сможет нам помочь?

– Я считаю, что она не будет чувствовать себя настолько угнетенной, как те жертвы, которые лишились зрения навсегда. Возможно, она что-то вспомнит.

– Да, вполне вероятно. Не исключено даже, что она сумела заметить что-то такое, что ускользнуло от внимания других женщин. Ведь Холлис Темплтон художница, а значит, она более восприимчива, внимательна к деталям.

– Может, попробуешь с ней поговорить? До сих пор она отказывалась отвечать на вопросы моих детективов, но тебе она может что-то рассказать.

Мэгги немного подумала.

– И все-таки я бы предпочла подождать, пока ее выпишут из больницы, – сказала она. – Больничная обстановка не особенно располагает к откровенности.

– Вполне с тобой согласен, но… меня каждый день теребят газеты, общественные объединения, городские власти, мэр и прочие. Если полиция не предпримет решительных шагов, в городе может начаться паника. Дай мне хоть что-нибудь, Мэгги! Хоть крошечную зацепку!

– Увы, я не умею творить чудеса. – Мэгги грустно улыбнулась.

– Но ведь раньше у тебя получалось.

– То было совсем другое дело. – Она покачала головой. – Окулист с самого начала задался целью сделать так, чтобы жертвы не могли дать против него никаких показаний. Он не позволяет им увидеть себя, не разговаривает с ними и не позволяет к себе прикасаться. Его жертвы могли только обонять преступника. Из их показаний мы знаем, что от него пахнет мылом «Айвори», но я почти уверена, что это тоже маскировка. Преступник специально использует этот аромат, чтобы заглушить все остальные запахи, которые могут его выдать.

– Да, я знаю, что этот ублюдок предпринял буквально все возможные меры предосторожности. Но, как ты и говорила, его последняя жертва – художница. Насколько я знаю, художественно одаренные натуры воспринимают окружающее гораздо тоньше, чем простые смертные. Попробуй поговорить с ней, Мэгги, пожалуйста! Вдруг мы все же сумеем за что-то зацепиться?

До этого момента Мэгги еще сомневалась, понимает ли лейтенант, чего на самом деле хочет от нее и от пострадавших женщин. Теперь она убедилась: не понимает. Люк Драммонд был хорошим полицейским и превосходным, можно даже сказать – талантливым администратором, однако у него начисто отсутствовало воображение и то, что Мэгги называла эмпатией – умение поставить себя на место другого, способность жалеть постороннего человека, как себя. Похоже, лейтенант не понимал даже, что сама Мэгги является жертвой этого неизвестного преступника чуть не в большей степени, чем несчастные женщины, с которыми ей приходилось разговаривать. Поскольку все их ощущения: боль, страх, – проходили через нее как ток по проводам.

– Я съезжу в больницу завтра, – пообещала она. – Но если мисс Темплтон не захочет со мной разговаривать, я не стану на нее давить. Я просто не смогу, к тому же это ни к чему не приведет.

– Хотя бы попытайся, Мег! Большего я не прошу! – На лице лейтенанта отразились облегчение и надежда. Опершись руками о стол, он поднялся, и Мэгги невольно подумала: «Сейчас Люк сообщит начальнику полиции и мэру, разумеется, не упомянув ее имени, что его детективы «напали на след».

Нет, Люк Драммонд вовсе не был склонен приписывать себе чужие заслуги. Просто он не верил в то, чего не понимал. А не понимал Люк Драммонд того, как Мэгги добивается столь впечатляющих результатов. Но тут уж ничего не поделаешь. Он ничего бы не понял, даже если бы Мэгги все ему подробно объяснила. Она и не пыталась.

– Я попробую, – ответила она, потому что никакой другой ответ его бы не устроил.

– Вот и отлично. Кстати, ты еще не разговаривала с Гэрретом?

– Еще нет.

– Кажется, он поджидает тебя в общей комнате.

– Да, я знаю.

Драммонд поглядел на нее сверху вниз, и его лоб пересекла озабоченная морщинка.

– Не рассказывай ему лишнего, – предупредил он. – Быть может, мэр и начальник полиции и пляшут под его дудку, но все равно он – частное лицо. Я не люблю, когда детали текущего расследования становятся известны посторонним.

– Особенно если никаких деталей нет, – заметила Мэгги.

Драммонд нахмурился еще сильнее.

– Ты сама отлично знаешь, что у нас есть веские основания держать в секрете кое-какие подробности. Взять хотя бы эту зацепку насчет мыла «Айвори», я считаю, мы не должны сообщать об этом всем и каждому. Не дай бог, появятся подражатели. Я говорю совершенно серьезно, Мэгги!

– Я знаю. Не беспокойся, Джон Гэррет не станет расспрашивать меня о том, каким мылом пользуется преступник. Его интересует совсем другое…

Драммонд уже собирался уйти, но последние слова Мэгги заставили его обернуться.

– Что-что? – переспросил он. – Мне казалось, ты с ним еще не разговаривала…

– Это так, – подтвердила Мэгги.

– В таком случае откуда ты… – не договорив, Драммонд кивнул. – Хотя ты же была последней, кто разговаривал с Кристиной Уолш?

– Да, так мне сказали.

– Я читал дело, там все подробно описано, – проговорил Драммонд и почесал в затылке. – Гэррет, несомненно, тоже его читал. Хотелось бы знать, что он рассчитывает услышать от тебя.

– Понятия не имею, – солгала Мэгги.

– Ладно, поговори с ним, но будь осторожна: этот парень способен причинить нам кучу неприятностей, если его рассердить.

Мэгги молча кивнула, и Драммонд вышел. Когда дверь за ним закрылась, Мэгги снова придвинула к себе альбом и, открыв его на первой странице, стала всматриваться в неясный контур лица.

– Кто ты? – прошептала она одними губами. – Кто ты и где тебя искать?


– Мне кажется, – произнес Энди задумчиво, – Мэгги не знает, почему Кристина покончила с собой, Джон. Она никогда не говорила со мной об этом. Если бы ей было хоть что-то известно, она бы со мной поделилась.

– Может быть, и нет, – сухо возразил Джон. – Ведь это не имеет отношения к вашему расследованию?

Энди понимал, что раны Джона еще не зажили, поэтому старался не ляпнуть чего-нибудь лишнего.

– Мне кажется, после того, что случилось, самоубийство было для твоей сестры, наверное, единственным выходом…

– Но ведь другие жертвы Окулиста не покончили с собой!

– Это верно, но ведь и с Кристиной он поступил гораздо более жестоко, чем с ними. Ты, впрочем, и сам это знаешь. Кислота, которой он плеснул Кристине в лицо, не только повредила ей глаза, она… Господи, Джон, я знал многих мужчин – по-настоящему стойких мужчин, – которые поступили бы в подобных обстоятельствах так же, как твоя сестра!

– Просто ты плохо знал Кристину, – возразил Джон. Голос его звучал спокойно, однако было в нем что-то такое, что Энди догадался: его приятель готов взорваться, как целая тонна тротила. – Да, то, что с ней сотворил этот гад, со стороны выглядит действительно ужасно, но чтобы сломать Кристину, нужно было что-то еще. Я могу с полной уверенностью сказать: она была очень сильной личностью. Пожалуй, я еще никогда не встречал человека, который бы отличался подобной стойкостью и силой духа, поэтому я абсолютно уверен – что-то тут не так. Были еще какие-то обстоятельства.

– О'кей, допустим, ты прав, но ведь это твое субъективное мнение. Я знаю другое: у каждого человека есть свой запас прочности, и никто – пусть это даже будет самый близкий человек – не может судить, насколько он велик. Даже самый сильный человек может сломаться на пустяке. Собственно, – спохватился Энди, – я говорю все это только для того, чтобы ты не ждал от Мэгги слишком многого.

– Я ожидаю от нее только одного – правды.

Энди поморщился.

– Ты ее получишь. Если Мэгги вообще захочет разговаривать с тобой на эту тему, она скажет тебе правду, как она ее видит. Но…

– Но?..

– Если ты готов послушать моего совета, в чем я сильно сомневаюсь, постарайся не слишком давить на нее. Не задавай слишком прямых вопросов. Мэгги очень независима. Если ей покажется, что ее к чему-то принуждают, она тотчас же выставит все свои иголки, и ты ничего не добьешься. Насколько я знаю, нет такого человека, перед которым бы она спасовала. Разумеется, я не думаю, что тебе удастся настолько ее разозлить, что она бросит работу в полиции, и все же на твоем месте я бы был с ней повежливее. Она очень помогает нам, и мне бы хотелось, чтобы подобное положение сохранялось как можно дольше.

– А почему она вообще пошла работать в полицию? Ведь четверть часа назад ты сам мне сказал, что на службе Мэгги приходится выслушивать совершенно кошмарные истории об убийствах и насилии, в то время как она легко могла бы сколотить состояние, просто рисуя красивые картинки.

– Этого я не знаю.

– И ты никогда у нее не спрашивал.

– Конечно, спрашивал. Этот вопрос интересовал многих наших ребят. Но каковы бы ни были причины, заставившие ее прийти работать в участок, Мэгги определенно предпочитает держать их при себе. Кстати, настоятельно рекомендую тебе не касаться этого вопроса, во всяком случае, не сегодня.

Джона нелегко было напугать, в особенности если в нем проснулось любопытство. Кроме того, он уже давно не попадал в ситуации, в которых чувствовал бы себя до такой степени беспомощным, поэтому он только сказал сухо:

– Хорошо, я буду иметь это в виду.

Энди отлично понял, что означают эти слова. «Я тебя слышал, приятель, но только, ради всего святого, не лезь не в свое дело».

– Хочешь еще нашего фирменного кофе? – вздохнув, спросил он.

– Нет, я хочу поговорить с Мэгги Барнс.

– Эллен Рэндалл и ее сестра уехали с четверть часа назад – я видел их в окно, так что Мэгги, наверное, уже освободилась.

– Я освободилась, – раздался голос Мэгги прямо за плечом Джона. – Вы хотели о чем-то поговорить со мной, мистер Гэррет?

Джон Гэррет стремительно поднялся.

– Я был бы вам весьма признателен, если бы вы уделили мне несколько минут.

– Можно пройти в кабинет лейтенанта, – подсказал Энди. – Драммонд только что уехал на совещание в мэрию и вернется не скоро.

– А с кем он там встречается? – осведомилась Мэгги.

– С мэром и, кажется, с каким-то общественным объединением граждан, которре ужасно обеспокоено сложившейся в городе обстановкой. На нашего лейтенанта сильно давят, Мэгги, давят со всех сторон!

– Я знаю, Люк мне говорил.

– Ну, в этом-то я как раз не сомневался.

Мэгги пожала плечами:

– Я хорошо его понимаю. Я даже понимаю, почему он никак не может смириться с тем, что я продвигаюсь вперед так медленно.

Энди сочувственно кивнул, но Мэгги уже шла к кабинету Люка Драммонда. При этом она даже не посмотрела на Джона, словно была абсолютно уверена, что он следует за ней. Войдя в кабинет, она сразу села в одно из кресел для посетителей.

Закрыв за собой дверь, Джон сел в другое кресло, развернув его так, что они оказались друг напротив друга.

Здесь они могли не бояться, что их кто-нибудь услышит, но никакого ощущения уединения кабинет лейтенанта не давал. Его стены были прозрачными примерно от середины до потолка, защитные жалюзи были подняты. Джон тотчас перехватил несколько направленных в их сторону любопытных взглядов, но Мэгги это, похоже, не смущало.

– Я не знаю, что вы хотите от меня услышать, мистер Гэррет, – начала она. – Я не могу сообщить вам ничего сверх того, что было в отчетах, которые вы наверняка читали.

Джон неожиданно поймал себя на том, что прислушивается не столько к ее словам, сколько к голосу, и пытается уловить в нем странно знакомую мелодию, которая так взволновала его полтора часа назад.

– Да, я знаю, что было написано в отчетах, – ответил он.

– В таком случае вы знаете все, что только можно знать об этом деле.

Ей очень не хотелось разговаривать с ним, не хотелось отвечать на вопрос, который он собирался задать.

– Послушайте, мисс Барнс… – Джон покачал головой. – Обстоятельства могут сложиться так, что вам придется постоянно сталкиваться со мной, пока полиция не остановит этого негодяя. Поэтому предлагаю отбросить формальности. Друзья зовут меня просто Джоном.

Сделав над собой усилие, Мэгги кивнула. Чтобы не выдать своих чувств, она попыталась отвлечься с помощью профессионального приема полицейских и художников, который не раз выручал ее: она стада составлять словесный портрет Гэррета.

Джон Гэррет был привлекательным мужчиной, но его манеры выдавали привычку командовать. Крупный, широкоплечий, он выглядел довольно сильным. Во всяком случае, Джон явно старался поддерживать себя в хорошей спортивной форме и, вне всякого сомнения, производил весьма внушительное впечатление даже в строгом деловом костюме. Сейчас же, когда на нем были простые джинсы и черная кожаная куртка, он выглядел по-настоящему опасным. Впрочем, почему выглядел?.. Она-то хорошо знала, что для конкурентов он действительно был опасен настолько, что они предпочитали с ним не связываться.

Волосы его казались черными, но Мэгги знала, что при дневном свете они должны отливать легкой рыжиной. Глубоко посаженные глаза редкого синевато-зеленого оттенка прятались под густыми черными бровями, по-мефистофельски приподнимавшимися к вискам. Такие брови мог бы нарисовать театральный гример – до того они были правильными. Его лицо могло быть злобным, почти отталкивающим. Впрочем, оно, наверное, и выглядело таким, когда он сердился, и только в изгибе его тонких губ таилось добродушное лукавство – в них да в «гусиных лапках» морщин, видневшихся в уголках глаз. Если не считать этого, перед ней было лицо достаточно жесткого, волевого, ни капли не сентиментального мужчины, умеющего к тому же обуздывать свой нрав.

Во всяком случае, ей хотелось на это надеяться.

– А меня все зовут Мэгги, – сказала она. В глубине души ей очень хотелось, чтобы по какой-то причине их разговор прервался прямо сейчас. Все, что угодно, лишь бы она не услышала вопрос, на который не хотела отвечать. – И все равно, – добавила она, – я не могу рассказать тебе ничего нового. Ничего такого, чего бы не было в деле.

– Я не об этом хотел с тобой поговорить, Мэгги. То есть не только об этом. – Джон сделал крохотную паузу, чтобы перевести дух. – Я хотел задать тебе один вопрос…

– Да. Я знаю, насчет Кристины.

– Наверное, об этом нетрудно было догадаться, – проговорил Джон после еще одной небольшой паузы.

– Да, совсем не трудно, – подтвердила Мэгги. – И все равно я ничего не могу тебе сказать.

Она не собиралась лгать, и ей потребовалось сделать над собой усилие, чтобы твердо встретить его испытующий взгляд и не отвести глаза.

– Ты была последней, кто виделся с ней, разговаривал с ней перед… перед тем, как она умерла.

– Я допрашивала ее точно так же, как сегодня допрашивала Эллен Рэндалл. Я задавала Кристине вопросы, просила еще раз вспомнить все, что с ней произошло. Для нее это было довольно болезненно.

– Настолько, что двенадцать часов спустя она решила покончить с собой? – мрачно спросил он.

Мэгги и глазом не моргнула.

– Это была уже не первая наша встреча. Мы просто вспоминали все, что уже обсуждали раньше. Я надеялась, что всплывут какие-то новые подробности, но ничего не вышло. Когда мы расстались, Кристина выглядела как обычно. То есть – не хуже, чем обычно.

– Ты оставила ее одну.

Эти слова прозвучали почти как обвинение, но в лице Мэгги не дрогнул ни один мускул.

– В ее квартире постоянно дежурила приходящая сиделка – у нее даже была своя небольшая комнатка. Правда, в тот день я ее не видела, но думала, что она, как всегда, на месте. Только потом я узнала…

Но Джон уже пожалел о своих словах, хотя и не знал почему. То ли ему вдруг стало ясно, что Мэгги действительно ни в чем не виновата, то ли на него так сильно подействовал ее голос, негромкий, но звучавший до странности убедительно и знакомо.

– Никогда нельзя было знать заранее, о чем Кристина думает, что собирается предпринять. Она была очень хорошей актрисой, – проговорил он, чуть не с мольбой заглядывая в необычные, золотисто-карие глаза Мэгги. Несомненно, Мэгги тоже хорошо умела скрывать свои мысли и чувства. Но прежде чем он успел решить, стоит ли ему и дальше развивать эту тему, Мэгги сказала все тем же ровным голосом:

– Как бы там ни было, я совершенно точно знаю: я не могу сообщить тебе ничего полезного. Мне жаль, что тебе пришлось потратить столько времени впустую.

– Я потратил его вовсе не впустую. Мне уже давно хотелось познакомиться с тобой. С тех самых пор, как Энди упомянул, что вместе с ним над этим делом работает исключительно талантливый художник-криминалист. Мне было очень любопытно узнать, как ты работаешь, вот почему я настоял, чтобы он провел меня в наблюдательную комнату. Кстати, мне действительно очень жаль, если я помешал.

На это Мэгги ничего не ответила, только коротко кивнула в знак того, что принимает извинение.

– В том, как я работаю, нет ничего необычного. Насколько мне известно, полицейские художники всегда работали именно так, пока их не заменили компьютеры. Я разговариваю с пострадавшими и свидетелями, задаю им вопросы и накапливаю собственные впечатления. А потом я просто переношу на бумагу все, что – как мне кажется – видели эти люди. Иногда мне действительно удается передать сходство.

– Если верить Энди, ты попадаешь в точку в девяти случаях из десяти. Это нельзя объяснить простой удачей или везением – это уже система, и я хочу понять, в чем она заключается.

Мэгги пожала плечами.

– Энди – мой хороший друг, он может быть пристрастен.

– А начальник городской полиции тоже твой друг? Вчера он весь вечер пел тебе дифирамбы.

Мэгги бросила быстрый взгляд на лежавший у нее на коленях альбом и проговорила ровным голосом:

– Лет пять тому назад племянницу начальника полиции похитили прямо со школьной игровой площадки. Тогда я помогла отыскать похитителя прежде, чем он успел причинить вред девочке.

– Ты нарисовала его портрет? Разве преступника кто-то видел?

– Разумеется. На площадке возле школы было много детей. Главная трудность заключалась в том, что самому старшему из них было чуть больше девяти лет, а в этом возрасте у детей буйно работает фантазия. Они склонны выдумывать подробности, которых на самом деле не было, и мне пришлось очень постараться, чтобы отделить правду от вымысла.

– И как тебе это удалось?

– Я просто слушала их.

– Ты умеешь отличать правду от выдумки просто на слух? Интересно, как?..

– Я не знаю. – Мэгги покачала головой. – Не знаю, как объяснить, чтобы ты понял. Энди называет это интуицией. – Она улыбнулась. – Во всяком случае, я занимаюсь этим уже довольно давно и, кажется, достигла кое-каких успехов.

– Что значит – давно? – удивился Джон. – Сколько вам… Сколько же тебе лет? Двадцать пять? Двадцать восемь?!

– Спасибо за комплимент, но мне скоро тридцать два. А первый набросок для полиции я сделала, когда мне было восемнадцать. Таким образом, я занимаюсь этим делом почти полжизни.

– Восемнадцать? Не слишком ли мало, чтобы работать в полиции?

– Тогда я еще не работала в полиции официально. – Мэгги вздохнула. – Так получилось, что я оказалась свидетелем преступления, единственным, кто что-либо видел. К счастью, я уже тогда умела неплохо рисовать. Ну а к тому времени, когда я попала в колледж, я уже была в штате этого полицейского участка.

Джон хотел расспросить ее еще о многом, но в этот момент в кабинет заглянул Энди.

– Прошу прощения, если помешал, – сказал он, – но нам только что звонили из больницы. Холлис Темплтон сказала, что готова встретиться с тобой в субботу во второй половине дня.

Мэгги встала:

– Она сама позвонила нам?

– Да, она позвонила сама.

– Она как-то объяснила свой звонок?

– Нет, но… – Энди неловко переступил с ноги на ногу, как делал всегда, когда оказывался в затруднительном положении. – Ты ведь с ней не знакома?

– Нет. Мы никогда не встречались.

– Но вы обе – художницы, может быть, вам приходилось слышать друг о друге?

Мэгги покачала головой:

– Я не знаю ее работ и сомневаюсь, чтобы она слышала о моих. А что?

– Дело в том, что она назвала твое имя. Сказала, что будет говорить только с тобой.

Джон тоже поднялся.

– И что в этом удивительного? – спросил он.

Энди пожал плечами:

– Возможно, ничего. Но, насколько мне известно, никто из приходивших к мисс Темплтон детективов не рассказывал ей о Мэгги. Больше того, мы вообще стараемся не упоминать о том, что Мэгги – наш штатный полицейский художник. Холлис Темплтон просто неоткуда было узнать ее имя.


2 ноября, пятница

Номер в питтсбургском отеле был как две капли похож на любой другой номер в любой другой гостинице. Квентин Хейз спросил себя, не является ли это косвенным доказательством существования заговора гостиничных декораторов. Лично он был абсолютно убежден, что эти типы тайно встречаются один или два раза в год и сообща решают, как должны выглядеть комнаты в американских отелях. Какая им может быть от этого польза, Квентин не представлял, однако в существовании заговора не сомневался: вряд ли можно объяснить простым совпадением тот факт, что, куда бы он ни приехал, всюду его встречали одни и те же покрывала на кроватях, одни и те же занавески на окнах и безвкусные эстампы на стенах. От одного вида стандартной мебели его буквально тошнило, к тому же она неизменно оказывалась расставлена настолько бестолково, что для того, чтобы включить в розетку портативный компьютер или факс, приходилось отключать настольную лампу или холодильник.

Нет, это точно заговор!

Но когда он изложил эти соображения своей спутнице, она только пожала плечами.

– Просто ты слишком много путешествуешь, – сказала Кендра Эллиот.

– Одно вовсе не исключает другого, – возразил Квентин. – Я действительно много путешествую, и именно поэтому мне удалось раскрыть коварный заговор архитекторов, дизайнеров и декораторов, которые злоумышляют против американского народа. Я в этом абсолютно убежден!

Кендра, продолжая печатать очередной отчет, сказала, не отрывая глаз от экрана:

– А я убеждена, что тебе необходим отпуск, полноценный отпуск где-нибудь на Гавайях. Ты слишком долго гонялся за плохими парнями, Квентин. Кроме того, тебе каждый раз приходится объяснять, как ты узнал то, что тебе просто не могло быть известно. А это изматывает и скверно действует на мозг.

– Как тебе удается разговаривать и печатать одновременно? – спросил Квентин. – Если я попробую проделать что-то подобное, я в конце концов начну печатать то, что говорю.

– Все очень просто, Квентин, у меня уникальный, гибкий мозг. Как у Наполеона или у Цезаря. В общем, я скажу Бишопу, что тебе необходим отпуск.

– Смена обстановки – вот что мне необходимо! – проворчал Квентин и откинулся на подушку, заложив руки за голову. – Кто бы знал, как мне надоела эта дыра! Кстати, ночью опять будет сильный буран.

– Это сказали по радио?

– Нет, это я сказал.

Кендра бросила на него быстрый взгляд, потом снова продолжила печатать.

– Ты хочешь сказать, что нам стоит убраться отсюда подобру-поздорову, пока шоссе не занесло? Я угадала?

– Гм-м…

– А может, в следующий раз нас пошлют куда-то, где не бывает ни снега, ни мороза?

– Гм-м…

Кендра перестала печатать и, повернувшись в кресле, внимательно посмотрела на него. Казалось, Квентин глядит на трещину в потолке, но она хорошо знала этот отстраненный, направленный внутрь взгляд, знала эту почти неестественную неподвижность и терпеливо ждала.

Наконец Квентин пошевелился и негромко выругался.

– Что? Неприятности?

Квентин сел на кровати, провел пальцами по взъерошенным светлым волосам и снова выругался вполголоса. Взгляд его был устремлен на мобильный телефон, лежавший на тумбочке на расстоянии вытянутой руки. Пять секунд спустя телефон зазвонил.

Кендра приподняла бровь, но ничего не сказала. Повернувшись к компьютеру, она снова занялась отчетом.

Квентин включил аппарат.

– Привет, Джон.

– Неужели ты не можешь без этих своих штучек? – недовольно сказал Джон Гэррет, ибо это действительно был он.

– Без каких? – прикинулся невинной овечкой Квентин. – Телефон зазвонил, я ответил. Или ты предпочел бы, чтобы я вовсе не брал трубку? Извини, конечно, но телефоны для того и придуманы, чтобы люди могли…

– Я знаю, для чего нужны телефоны, – перебил Джон. – Я имел в виду совсем другое. Даже если ты догадался, что это я, вовсе не обязательно было сообщать мне об этом.

Квентин ухмыльнулся.

– Это противоречило бы моей честной натуре, – заявил он напыщенно.

Джон вздохнул, и Квентин снова улыбнулся.

– О'кей, я больше не буду, – пообещал он. – Но если бы ты знал, как приятно проделывать эти маленькие бреши в твоем материалистическом мировоззрении, ты бы меня простил.

– Ах вот, значит, чем ты занимался все эти годы? Проделывал бреши?..

– Во всяком случае, я пытался, – скромно признал Квентин. – Впрочем, без особого успеха. Но я не оставляю надежды, что настанет день и ты скажешь: есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось моим дипломированным бухгалтерам.

– Я никогда этого не отрицал.

– Разумеется, ты не отрицал, Джон. Ты просто не верил – ни в предвидение, ни во все остальное.

– Не понимаю, как можно видеть то, что еще не произошло! – В голосе Джона зазвучали сердитые нотки.

– Я ничего не вижу, Джон. Я просто знаю, что должно произойти. Заранее знаю.

– Чепуха какая-то!..

– Например, я знал, что ты мне позвонишь.

– Ты просто догадался. Случайно догадался.

Квентин рассмеялся.

– Да, я случайно догадался, что человеком, который позвонит мне утром второго ноября, будет именно Джон Гэррет, с которым мы в последний раз разговаривали больше месяца назад. Коль скоро больше всего ты доверяешь цифрам, поручи-ка своим бухгалтерам рассчитать вероятность подобного совпадения, и убедишься: у меня был один шанс из миллиона. Но я проделывал это не один раз, следовательно, в мире есть еще что-то, кроме данной нам в ощущениях объективной реальности.

Все это звучало как продолжение старого спора, и Кендра перестала прислушиваться к разговору. Но пару минут спустя тон Квентина едва заметно изменился, и она снова навострила уши и сразу поняла – шутки кончились.

– Опять? – спрашивал Квентин. – Значит, пострадало уже четыре женщины? – Он покачал головой. – Понятия не имею, Джон. У нас была кое-какая работенка в Питтсбурге. Мы были так заняты, что у меня не было времени читать газеты. А они уверены, что это тот же самый человек?

– Совершенно уверены, – мрачно подтвердил Джон. – Преступник ослепляет свои жертвы – одного этого вполне достаточно. Кроме того, у меня есть подозрение, что существует еще несколько вполне определенных признаков, о которых полиция не удосужилась сообщить прессе.

– Ты, кажется, сказал, что дело ведут неплохие детективы?

– Может, и так, но прошло уже порядочно времени, а они по-прежнему знают столько же, сколько и три месяца назад, когда погибла Кристина. С тех пор еще две женщины были жестоко искалечены, но у копов нет даже приблизительного описания этого подонка. Знаешь, с некоторых пор в Сиэтле невозможно быть мужчиной. Каждая женщина смотрит на тебя как на возможного насильника, а все потому, что полиция не может предупредить население: опасайтесь, дескать, высокого блондина со шрамом на подбородке или низкорослого брюнета с бородавкой на носу. Но это только цветочки, Квентин. Я уверен: еще немного, и в городе начнется самая настоящая паника. И я не удивлюсь, если люди начнут линчевать каждого, кто осмелится хотя бы заговорить на улице с незнакомой женщиной.

– Значит ли это, что ты намерен провести в Сиэтле, гм-м… некоторое время? – спросил Квентин.

– Возможно, – коротко ответил Джон.

Квентин был удивлен.

– Я, разумеется, слышал, что современные гигантские корпорации могут функционировать фактически сами по себе, но мне кажется, с твоей стороны будет не очень разумно надолго уезжать из Лос-Анджелеса.

– Если возникнет необходимость, я всегда могу туда слетать, это займет всего пару часов.

– Я знаю. Видимо, местные копы не очень рады твоему присутствию. Им не нужен еще один надсмотрщик. Не лучше ли дать им возможность работать спокойно?

– Они не могут работать спокойно, потому что им не с чем работать. – Джон немного помолчал. – И если ты действительно убежден, что это ваше новое подразделение ФБР способно добиваться определенных результатов, ну, скажем, нетрадиционными методами, тогда настало время это доказать. Во всяком случае, с помощью обычных пяти чувств местным копам не удалось продвинуться в расследовании ни на шаг. Полгода, Квент! Полгода они топчутся на месте!

Квентин нахмурился.

– Хотел бы я знать, как тебе удалось убедить руководство сиэтлской полиции официально обратиться за помощью.

– Дело не в этом.

– Ах вот как?!

– Понимаешь, Квентин, – проникновенно начал Джон.

– Да, кажется, понимаю, но хотелось бы кое-что уточнить. Скажи правду: полиция колеблется или все это твоя затея и полицейское руководство еще не в курсе?

– А ну-ка напряги свои хваленые экстрасенсорные способности!

– Черт побери, Джон!

– Послушай, Квентин, я отлично знаю, что любая подобная просьба должна идти по официальным каналам, но лейтенант, который командует местными детективами, на редкость упрям. Он уперся, как мул, и его не сдвинуть с места никакими разумными доводами. Я лично уверен, что он обратится за помощью в ФБР только в крайнем случае. Например, когда разъяренные граждане вытащат его из кабинета и накинут ему на шею пеньковую веревку. Уже сейчас ему приходится нелегко, но он стойко выдерживает огонь критики и только подгоняет своих ребят. Вся беда в том, что подгонять их бессмысленно. Пока у них нет материала, им остается только сидеть и ждать, пока преступник не совершит какой-нибудь промах. А это означает новые жертвы, Квентин!

– Я знаю, что это означает, но это не наша юрисдикция. Без официального запроса Бюро не имеет права вмешиваться. Даже когда, нас приглашают официально, нам приходится ходить буквально по лезвию ножа, чтобы у местных властей, не дай бог, не возникло подозрения, будто мы используем в своей работе колдовство и всякие магические штучки.

– Постараюсь не допустить, чтобы тебя сожгли живьем.

– Это не смешно, Джон. – Квентин покосился на Кендру. Она смотрела на него, слегка приподняв брови. «Не обещай ему ничего, о чем потом придется жалеть», – казалось, говорило ее лицо.

Квентин вздохнул.

– Ты, я полагаю, все еще пользуешься в этом городке влиянием, – сказал он. – Поговори с мэром или с губернатором, может быть, они смогут нажать на этого лейтенанта и заставить его. обратиться к нам?

– Вряд ли. Лейтенант Драммонд сам пользуется в Сиэтле кое-каким влиянием, а он хочет, чтобы это преступление раскрыли его люди.

– Он что, хороший полицейский? Или он настолько уверен в своей команде?

– Ни то, ни другое. Просто Драммонд мечтает когда-нибудь перебраться в губернаторский особняк.

– Проклятье!

– Вот именно. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему я уверен, что он не станет обращаться за помощью. Во всяком случае, официально.

– Я знал, что ты так скажешь.

– Тогда ты должен догадываться, что я собираюсь добавить. Тебе, кажется, полагается отпуск, не так ли? – В голосе Джона появились настойчивые нотки. – Что мешает тебе провести его в Сиэтле? Если мне не изменяет память, ты не был дома уже несколько лет, если не считать одного-двух весьма кратких визитов. Я все оплачу, можешь не сомневаться. Если хочешь, я могу даже прислать за тобой свой личный самолет и забронировать номер в лучшем из отелей.

На мгновение Квентин задумался: уж не умеет ли Джон читать мысли?

– Номер в лучшем отеле, говоришь? – Квентин с отвращением оглядел убогое убранство комнаты, в которой находился.

– О господи! – произнесла Кендра нарочито громко.

– В самом лучшем, Квент! – подтвердил Джон. – Ну соглашайся же! Самолет может вылететь за тобой часа через два. Где, ты говоришь, вы находитесь?

– В Питтсбурге.

– А что вам понадобилось в этой глуши?

Его удивление было таким искренним, что Квентин едва не рассмеялся.

– Я же говорил, мы расследовали одно любопытное дельце. К несчастью, след, по которому мы шли, привел нас в Питтсбург, а не в Майами.

– Ну и как – вы уже закончили свое дело?

– Да, мы одержали победу, хотя и в дополнительное время.

– В таком случае вам обоим совершенно необходим отдых. Как я понимаю, Кендра тоже с тобой?

– Да, она со мной, и она тоже считает, что нам было бы неплохо отдохнуть. Я в принципе не против небольших каникул, но не знаю, получится ли. Может статься, что меня уже ожидает новое задание. Например, где-нибудь на Аляске, бр-р! Вот как мы сделаем, Джон: я свяжусь с конторой и все узнаю, а потом перезвоню тебе, о'кей?

– Хорошо, когда примерно ты позвонишь?

– Скорее всего сегодня во второй половине дня. Ну пока. – Квентин выключил телефон и снова положил его на тумбочку.

– Мы не имеем права работать неофициально, Квентин, и ты прекрасно это знаешь, – сказала Кендра.

– Знаю.

– Бишопу это не понравится.

– Мне и самому это не очень нравится, но что поделаешь?

Кендра вздохнула:

– Значит, в Сиэтл?

Квентин улыбнулся:

– Да.

– Потому что он твой друг?

– Да. И еще потому, что Кристина тоже была моим другом.

3

Встреча с Холлис Темплтон была назначена на субботу. Снова вызывать на допрос Эллен Рэндалл тоже не имело смысла, потому пятница оказалась у Мэгги совершенно свободной. Но слишком уж тихо было в ее небольшом, уютном домике, слишком пустой казалась залитая светом студия, где она обычно работала, поэтому сразу после завтрака она сунула под мышку альбом для набросков, с которым почти никогда не расставалась, и отправилась на другой конец города, в другой небольшой дом, очень похожий на тот, в котором она жила.

Мэгги вошла через черный ход, который никогда не запирался, и, остановившись в коридоре, крикнула:

– Это я!

– Я в студии, – раздалось в ответ.

Пробравшись через гостиную, которая была буквально завалена книгами, старыми газетами, журналами и смешными поделками из папье-маше, она толкнула еще одну дверь и оказалась в студии, оборудованной в пристройке к кухне. Она была здесь не в первый раз, однако ее вновь поразил резкий контраст между студией и остальными комнатами. Здесь царил идеальный порядок. На стеллажах выстроились банки с красками, рассортированные по номерам кисти торчали из банок, словно букеты диковинных цветов, холсты были уложены в деревянные ящики и лотки. На полках между окнами лежали наготове самые разные драпировки и подставки, а вдоль стен выстроились кресла, столики и лежанки, часто используемые в качестве фона.

В центре комнаты стоял на треноге мольберт с почти готовой картиной. На картине была изображена обнаженная женщина, и, хотя в настоящий момент ее в студии не было, многочисленные наброски углем, приколотые ко второму мольберту, указывали, что она позировала художнику не один раз.

Сам художник стоял возле своего творения. На вид ему было около тридцати. Высокий и худой, он обладал почти ангельской внешностью – во всяком случае, Мэгги считала, что он похож на архангела Гавриила. На улицах замирало движение, когда появлялся этот мужчина. Его черты были настолько близки к ангельскому совершенству, насколько это вообще возможно.

У ангела были длинные, льняного цвета волосы, которые он небрежно завязывал в конский хвост. Одет он был в свободные джинсы и рабочую рубашку, которые, как и всегда, были испачканы краской.

– Еще полминуточки… – просительно проговорил он, не глядя на Мэгги. Вся его фигура выражала предельную сосредоточенность.

– Не спеши. Мне стало скучно дома одной, вот я и зашла, – ответила Мэгги.

Художник удивленно взглянул на нее. Глаза у него были светло-голубые, внимательные, как у пророка.

– Не похоже на тебя, – проговорил он. – Насколько я тебя знаю, ты редко скучаешь.

Мэгги опустилась на грубую деревянную скамью.

– Не то чтобы скучно… – задумчиво произнесла Мэгги. – Скорее беспокойно. Я никак не могла найти себе места. Завтра мне предстоит встреча с последней жертвой Окулиста.

– Ты волнуешься?

– Конечно, но дело не только в этом. До завтрашнего вечера еще уйма времени, а я ничего не могу сделать. Это очень действует на нервы – сидеть и ждать следующего нападения.

– Я тебя предупреждал, – сказал художник.

– Я помню. Но почему ты не предупредил меня, что Холлис Темплтон сама позовет меня – именно меня? Мне сказали, она откуда-то знает мое имя.

Он перестал рисовать и повернулся к ней.

– Ты хочешь сказать, что ей никто про тебя не рассказывал?

– В этом-то и дело.

– Что ты знаешь об этой Холлис Темплтон?

Мэгги пожала плечами.

– Не много. Говорят, Холлис тоже художница, но я никогда о ней не слышала. В Сиэтл она перебралась совсем недавно. Раньше Холлис работала где-то на Восточном побережье, кажется – в рекламном бизнесе. Ей двадцать восемь, не замужем. Судя по фотографии, которую я видела, до случившегося несчастья она была довольно привлекательна, но теперь – не знаю.

– Он вырвал ей глаза.

– Не вырвал. Удалил. Вырезал очень аккуратно, чуть ли не скальпелем. Так, во всяком случае, утверждают врачи. Судя по всему, он неплохо знал, что делает. Веки, глазница и зрительный нерв оказались почти не травмированы – именно поэтому пересадка оказалась возможной.

– Уникальная операция… – пробормотал он. – Ну и как, пересадка прошла успешно?

– А ты разве не знаешь?

Мужчина с лицом ангела улыбнулся и снова вернулся к работе.

– Терпеть не могу, когда ты так делаешь! – раздраженно сказала Мэгги.

– Как – так? – осведомился он самым невинным тоном.

– Не отвечаешь на вопрос, вот как! Каждый раз, когда ты не отвечаешь на мои вопросы, мне становится страшно.

– Будет ли Холлис Темплтон снова видеть или нет, зависит только от нее, – изрек ангел после некоторого раздумья.

– Хотелось бы знать, что это означает, – вздохнула Мэгги. – Или тебя учили так отвечать в школе ясновидящих?

– Я никогда не учился в школе ясновидящих.

– Значит, в школе предсказателей.

Он усмехнулся:

– Опять мимо.

Когда Мэгги стало ясно, что он больше ничего не скажет, во всяком случае – пока, она смирилась с неизбежностью и раскрыла свой альбом. Несколько мгновений она пристально разглядывала набросок, потом негромко выругалась и снова закрыла альбом.

– Мне это не нравится, Бью, – пожаловалась она. – Очень не нравится.

– Я знаю, – ответил он.

– Но ты не скажешь мне ничего определенного.

– Мне нечего сказать, Мэгги.

– Свобода воли?

Он кивнул и, отойдя от мольберта, принялся мыть кисти.

– Да, свобода воли. Человек сам должен принимать решения и делать выбор.

Мэгги задумчиво смотрела на него.

– Но это не мешает тебе заранее знать, какое будет принято решение, не так ли? Следовательно, моя судьба определена раз и навсегда, моя жизнь спланирована и расписана на много лет вперед. А раз так, то никакой свободной воли не существует.

– Тогда давай назовем это иллюзией свободной воли.

– Иногда ты очень сильно меня раздражаешь, Бью. Тебе это известно?

– Известно. Ты говорила мне это достаточно часто. – Бью исчез в кухне и сразу же вернулся с двумя жестянками.

– Легкий коктейль, – объявил он. – Я где-то читал, что на сегодняшний день это самый вредный и опасный продукт питания, изобретенный человечеством. Просто термоядерная бомба в индивидуальной расфасовке. Тебе, как всегда, водку с лимоном?

Он протянул ей жестянку и, усевшись на табурет, ловко вскрыл свою банку. Мэгги последовала его примеру. Водка с лимоном была в меру холодной, но почти безвкусной. Впрочем, возможно, ей это просто показалось.

– Ты уверен, что не знаешь насильника и не можешь мне его назвать?

Бью нахмурился.

– Я его не чувствую и не могу разглядеть лица. Так, просто бесформенная тень. Поверь, Мэгги, если бы я мог, я бы тебе сказал. Кодекс чести волшебников не распространяется на чудовищ.

– Он действительно чудовище, Бью. Нечеловек.

– Я знаю.

– И я должна его остановить.

– Ты хочешь сказать, ты должна попытаться.

– Да, разумеется. Разумеется, именно это я и хотела сказать.

– Ты очень им помогаешь, Мэгги.

– Помогаю? У меня до сих пор нет даже наброска его лица!

– Я имел в виду не полицию, а всех этих женщин. Если они смогут вернуться к более или менее нормальной жизни, то только благодаря тебе.

– Тогда почему мне по-прежнему плохо?

– Потому, – негромко ответил Бью, – что ты позволила себе слишком тесный контакт. Если ты не установишь между вами хоть какую-то дистанцию, очень скоро ты не сможешь продолжать делать… то, что ты делаешь. Постарайся перестать чувствовать то, что чувствуют они.

– Скажи, как мне это сделать, и я даю честное слово, что попробую. – Мэгги невесело рассмеялась. – У нас осталось слишком мало времени, Бью, я это чувствую. С каждым днем ситуация становится хуже, и ты тоже это знаешь.

– Даже если так, ты не должна взваливать на себя всю ответственность за происходящее. Я уже говорил – одной тебе не справиться. Ты должна довериться кому-то, кто мог бы тебе помочь.

– Кому-то, но не тебе.

– Я другой. Моя работа – давать загадочные ответы. Как пифия.

– Я знаю.

Бью улыбнулся, но его улыбка была скорее сочувственной, чем веселой.

– Хотел бы я чем-то помочь!

– Так помоги.

– Кодекс чести, Мег. Непреложные законы, через которые я не могу, не имею права переступить. Нам всем приходится играть строго по правилам, тысячи раз пробовать почву, прежде чем сделать шаг, внимательно следить за тревожными симптомами. Не семь раз отмерь, один отрежь, а сто семь, тысячу сто семь! Мы настолько осторожны, что когда мы наконец решаемся отрезать, это зачастую способно только ухудшить ситуацию. Да что я тебе говорю, Мег, ты и сама поступаешь так же – в противном случае ты бы уже давно рассказала своим друзьям всю правду.

– И как бы я, интересно, это сделала? Они бы мне просто не поверили!

– К тому же ты и сама еще не очень-то веришь, я угадал? – спросил он, внимательно глядя ей в лицо.

– В такое непросто поверить, не говоря уже о том, чтобы с этим жить.

– Угу.

– Кстати, насчет дистанции… Ты не допускаешь, что можешь ошибаться?

– Мне бы очень хотелось ошибиться, Мэгги, – сказал Бью от всего сердца. – Честное слово, хотелось бы! Ради тебя…

Несколько мгновений он молча разглядывал ее, потом неожиданно спросил:

– Гэррет все еще в городе?

– Да. Вчера он приходил в участок, чтобы поговорить со мной насчет Кристины.

– Ты ему сказала?

– Нет, конечно. Пришлось солгать… – Она зябко повела плечами. – Вот не думала, что я способна смотреть человеку в глаза и хладнокровно врать, будто я ничего не знаю о смерти его сестры.

– Почему же ты не сказала правду?

– Сама не знаю. Если Гэррет будет знать правду, от этого он не будет меньше страдать. Скорее наоборот – он станет винить себя в том, что он не успел или не сумел что-то сделать. Да и Кристина, мне кажется, не хотела бы, чтобы он узнал. К тому же Гэррет мне все равно не поверит. – Мэгги сделала большой глоток из своей позабытой банки. – А может быть, все дело в том, что я – трусиха.

– Не думаю, что дело в этом.

– Не думаешь? А зря. Я действительно боюсь, Бью, очень боюсь…

– Чего? Будущего?

– Настоящего. Что, если я недостаточно сильна? Или недостаточно сообразительна и быстра? Уже бывало так, что я опаздывала…

– Не волнуйся, на этот раз ты все сделаешь как надо.

– Это говорит ясновидящий? Или ты сам?

– Я сам.

Мэгги вздохнула:

– Почему-то я так и подумала. Свобода воли, будь она трижды неладна! – Несколько мгновений она сосредоточенно молчала, потом внезапно подняла голову: – Кстати, насчет Гэррета. Ты ошибся насчет него.

– Вот как?

– Да.

– Ну что ж, – вежливо сказал Бью. – Бывало, что и я ошибался. Правда, это случалось не часто, но все-таки случалось. Время покажет, не так ли?

– Да, – кивнула она. – Время покажет.


Энди Бреннер работал в полиции уже пятнадцать лет. Он любил свою работу, хотя она и стоила ему семьи. Впрочем, для полицейских это было обычным делом. Половина копов в управлении были либо разведены, либо прилагали отчаянные усилия, стараясь сохранить трещащий по всем швам второй брак. Как ни странно, те же проблемы были и у полицейских-женщин.

Ненормированный рабочий день, низкая зарплата и ежедневное ожидание того, что ушедший на службу кормилец семьи может вернуться домой в накрытом национальным флагом гробу, – все это было источником постоянного стресса для жен, чьи мужья работали в полиции. Но больше всего Кэти Бреннер раздражало то, что при всем этом ее супруг еще и любил то, чем ему приходилось заниматься.

Изменить это Энди не пытался, да и не мог. И извиняться перед Кэти он тоже не собирался. В конце концов, кому нужен коп, который относится к своим обязанностям как к чему-то второстепенному? Какая от него польза людям?

Абсолютно никакой!..

Вот почему в пятницу Энди засиделся в участке допоздна. Никаких особых дел у него не было, но он решил просмотреть отчеты, связанные с Окулистом. Правда, Энди читал их уже столько раз, что информация буквально отпечаталась у него в мозгу, но он все еще надеялся, что сумеет отыскать в них что-то новое, не замеченное раньше. Теперь он мог работать спокойно, не торопясь, ибо дома его никто не ждал, никто не расхаживал из стороны в сторону по ковру перед камином и не пил слишком много вина в жалкой попытке скоротать вечер.

– Энди?..

Он поднял голову.

– Я думал, ты давно ушел, Скотти.

Скотт Коуэн отрицательно покачал головой.

– Просто мы с Джен были в хранилище, копались в старых делах.

Он действительно держал в руках пыльную папку из грубого серого картона.

– Зачем вам это понадобилось? – осведомился Энди.

– Мы хотели проверить одну идею.

– Какую идею? Насчет Окулиста?

Вряд ли идея Скотта Коуэна касалась чего-то другого. В последнее время весь личный состав думал только о неуловимом насильнике и его жертвах.

– В общем да.

– Ну-ка, ну-ка, рассказывай.

Скотт Коуэн был молод, к тому же он стал детективом совсем недавно; очевидно, он считал, что ему еще рано иметь собственные идеи, поэтому под взглядом старшего товарища он слегка покраснел.

– Я знаю, – начал Скотт, – что все сведения об Окулисте уже давно ввели в компьютер, чтобы попытаться отыскать похожие преступления. Но сегодня утром мы с Джен неожиданно подумали о тех делах, которые были закрыты пятьдесят и больше лет назад, когда еще не было компьютеров. Насколько мне известно, никто так и не ввел их в общую информационную систему.

– Я сомневаюсь, что Окулист начал нападать на женщин пятьдесят лет назад, – сказал Энди. – В этом случае сейчас ему должно быть семьдесят с лишним. В таком почтенном возрасте никакая виагра не поможет.

– Нет, мы, конечно, не думали, что сумеем отыскать его следы в старых файлах. Тут другое… Помнишь, вчера перед нами выступал психолог? Он сказал кое-что интересное.

– Что же?

– Насчет почерка преступника. Он сказал: у Окулиста хорошо продуманный, вполне устоявшийся индивидуальный почерк, словно он действует гораздо дольше, чем те шесть месяцев, которые прошли со дня первого нападения. Вот мы с Джен и подумали, что Окулист, возможно, копирует какую-то давнюю серию преступлений.

– И черпает информацию непосредственно из наших же старых дел?

– Вовсе не обязательно. Джен проверяла: кое-какие громкие случаи упоминаются в учебниках криминалистики и в книгах о нераскрытых преступлениях. Как ты знаешь, это довольно популярная тема; журналисты обожают писать о тайнах прошлого. Окулист мог найти объект для подражания в одной из таких книг. Я считаю, это возможно, по крайней мере теоретически, – закончил Скотт и снова покраснел.

– Да, пожалуй… – Энди немного подумал. – И теоретически, и практически. Что ж, Скотти, неплохо, неплохо… Вы правильно сделали, что решили заглянуть в старые дела. Об этом никто из нас не подумал. Ну и как, удалось что-нибудь найти?

– Мы не вполне уверены.

– То есть вам попалось что-то любопытное, но вы не знаете, имеет ли это отношение к Окулисту?

– Можно сказать и так. Мы действительно обнаружили нечто странное, хотя, быть может, мы ошибаемся. – С этими словами Скотт открыл свою папку и, достав оттуда пожелтевший листок бумаги, протянул его Энди.

– Мы решили начать с действительно старых дел, с дел, которым больше пятидесяти лет и которых наверняка нет в компьютерах. Эта папка датирована одна тысяча девятьсот тридцать четвертым годом. И среди протоколов, справок и отчетов Джен нашла вот это.

Энди посмотрел на лист бумаги и замер. Ощущение было такое, словно чей-то холодный палец медленно поднялся вдоль его позвоночника. На бумаге – или, вернее, на листе тонкого картона – было нарисовано женское лицо. Широкие скулы, заостренный подбородок, тонкие черты, длинные темные волосы…

– Кто это? Как этот рисунок мог оказаться в старых делах?

– Это молодая учительница, жертва жестокого убийства. Ее изуродованный труп нашли на пустынной аллее на окраине города. Фотографии, сделанные с трупа, не годились для опознания, и полиция воспользовалась услугами художника, который и восстановил ее прижизненный облик. В конце концов удалось установить ее имя и адрес, но и только… Дело осталось нераскрытым.

– Должно быть, это просто совпадение… – пробормотал Энди, который никак не мог прийти в себя. – Или полицейский художник ошибся, и на самом деле жертва выглядела иначе. Кроме того, в тридцать четвертом Сиэтл был совсем маленьким городком, так что нельзя исключать семейное сходство… Как ее звали?

Скотт снова заглянул в папку.

– Памела Холл, не замужем, возраст – двадцать два года. В Сиэтле у нее не было родственников – во всяком случае, полиции не удалось их разыскать.

– Она была изнасилована?

– Да, и с особой жестокостью. Но в те времена, насколько мне известно, преступления на сексуальной почве не выделялись в отдельное производство. Патологоанатом, разумеется, упоминал в своем отчете о признаках изнасилования, но в большинстве случаев полиция расследовала такие дела как обычные убийства. Никому и в голову не приходило разыскивать сексуальных маньяков – тогда и понятия-то такого не существовало. Вспомните Джека Потрошителя: он вошел в историю чуть ли не как первый серийный убийца, хотя, по некоторым данным, он был типичным сексуальным маньяком.

– Скотта прав, – сказала Дженнифер Ситон, заглядывая за перегородку. – В те времена тот, кто изнасиловал и убил, считался убийцей – и точка. Так нам говорили в академии.

– Я тоже что-то такое помню, – Энди потер подбородок. – А как насчет других похожих случаев?

Дженнифер отрицательно покачала головой.

– Пока мы ничего не нашли, но нападение на Памелу Холл произошло в самом начале тридцать четвертого года, так что нам предстоит просмотреть еще много дел. Но прежде чем копать дальше, мы решили посоветоваться с тобой. Как ты понимаешь, даже в те времена женщин в Сиэтле убивали довольно часто, но лицо на портрете… Я просто не могла не обратить на него внимания.

– Да, – с чувством сказал Энди. – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Черт!.. Если художник ничего не перепутал, эта Памела Холл как две капли воды похожа на Лауру Хьюз, первую жертву нашего Окулиста.

Дженнифер Ситон кивнула.

– Нам тоже так показалось.

Прислонив портрет к телефону, Энди некоторое время сосредоточенно его разглядывал. «Наверное, это все-таки совпадение, – размышлял он. – Проклятье, это должно быть совпадение!»

– Послушайте, – сказал он наконец, – сейчас уже поздно, и вам обоим пора по домам. Но я хочу, чтобы завтра, когда вы придете на службу, вы снова занялись этими старыми делами. Может быть, вам повезет, и вы откопаете еще что-нибудь.

Скотт кивнул. Он был явно рад возможности принять более активное участие в расследовании. До сих пор его роль сводилась лишь к обязанностям мальчика на побегушках.

– Как ты думаешь, Энди, – поинтересовался Скотт, – может быть, Окулист действительно копирует эти давние преступления, даже подыскивает женщин, которые были бы похожи на пострадавших.

– Все может быть, – неохотно согласился Энди. – Но давайте пока не будем забегать вперед, ладно? Сходство, конечно, поразительное, но один случай еще ничего не значит. Продолжайте копать, а если что-то найдете – сразу несите ко мне.

– Ну конечно, Энди. Кстати, оставить тебе эту папку?

– Да.

Энди положил картонную папку на стол и пожелал своим молодым коллегам спокойной ночи. Глядя им вслед, он невольно задумался, спят ли они вместе. В принципе в этом не было ничего необычного или предосудительного; многие сотрудники отдела находили себе пару, что называется, по месту работы, но Энди от души надеялся, что Дженнифер и Скотт достаточно умны, чтобы избежать этой распространенной ошибки.

Оставшись один, он снова взял в руки портрет Памелы Холл – или Лауры Хьюз. Сходство было поистине потрясающим. Если бы Энди был хоть немного склонен к мистике, он мог бы сказать, что эта молодая женщина была убита дважды – в тридцать четвертом и в две тысячи первом. Обе были жестоко изнасилованы и избиты, вот только Памелу зарезали на месте, а Лаура Хьюз умерла от ран через несколько дней после того, как ее нашли.

И еще Окулист выколол ей глаза.

Энди снова вгляделся в рисунок. Нет, эти две женщины были не просто похожи – они были абсолютно идентичны, вплоть до небольшой родинки над левым уголком рта. Но ведь полицейский художник создавал этот портрет, имея перед собой в качестве натуры распухший и посиневший труп. В таких условиях он вполне мог ошибиться. Любой мог ошибиться.

За исключением Мэгги, разумеется.

Неужели Скотт и Дженнифер правы, и Окулист действительно выбирает свои жертвы, основываясь на старых, нераскрытых делах шестидесятипятилетней давности?

Разумеется, делать какие-то выводы на основе одного-единственного случая было, по меньшей мере, неблагоразумно, однако открытие молодых коллег заставило Энди задуматься. До сих пор следствие не могло объяснить, чем руководствуется Окулист, когда решает напасть на ту ли иную женщину. На основании того, что одна из жертв была похищена в многолюдном универсаме, а другая – выкрадена из собственной квартиры в доме, оборудованном всеми мыслимыми и немыслимыми охранными системами, полицейские психологи пришли к заключению, что доступность не имеет для преступника решающего значения. Следовательно, выбирая объект для охоты, он основывался на каких-то иных соображениях.

Каких?

На этот вопрос до сих пор не было определенного ответа.

Мог ли Окулист действительно использовать старые полицейские отчеты? И если да, то нашел ли он интересующие его сведения в популярной книжице, наскоро состряпанной каким-нибудь пронырой-репортером, или у него был доступ к полицейским архивам?

Энди очень хотелось надеяться на последнее. Если бы его соображение оказалось верным, очертить круг людей, кто мог, не привлекая к себе внимания, рыться в старых делах, было проще простого.

Для этого достаточно было проверить одного за другим всех сотрудников полицейского управления города.


3 ноября, суббота

Когда в два часа пополудни Мэгги приехала в больницу, чтобы встретиться с Холлис Темплтон, она обнаружила там Джона Гэррета. Ее это, впрочем, не особенно удивило, но и не обрадовало.

– Я буду разговаривать с Холлис один на один, – предупредила она.

– Я и не собирался тебе мешать, – спокойно ответил Джон. – Просто я подумал, что после этой беседы мы с тобой можем выпить по чашечке кофе.

Мэгги не стала говорить, что после таких бесед она чувствует себя как выжатый лимон и ей не до общения. Вместо этого она сказала:

– Я сомневаюсь, что мне удастся узнать что-нибудь важное. Первый допрос очень редко приносит конкретный результат. Как правило, для этого нужно гораздо больше встреч. Жертва преступления идет на контакт, только когда начинает испытывать ко мне доверие.

– Я понимаю, – нетерпеливо перебил Джон. – И все-таки мне хотелось бы с тобой поговорить. Я собирался тебя кое с кем познакомить.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы разжечь ее любопытство, и Мэгги кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Жди меня в холле на первом этаже – я спущусь, как только закончу.

Джон ушел. Мэгги проводила его взглядом и повернулась к дверям палаты Холлис Темплтон. Набрав полную грудь воздуха, она на несколько секунд задержала его внутри, потом решительно выдохнула и, негромко постучав, вошла в палату.

– Мисс Темплтон?

– Да? – Холлис сидела у окна. Ее глаза были плотно забинтованы, но лицом она повернулась в сторону стекла, словно высматривала что-то на улице. Одета она была в мешковатый свитер, джинсы и удобные, разношенные кроссовки без шнурков. Темно-русые волосы Холлис были коротко подстрижены и уложены таким образом, чтобы за ними было легче ухаживать.

Мэгги подошла к кровати и остановилась возле стула, несомненно, поставленного специально для нее.

– Добрый день, мисс Темплтон. Я – Мэгги Барнс.

– Я догадалась, слышала вас еще в коридоре. – Холлис повернулась к ней, и ее не до конца зажившие губы растянулись в улыбке. – Садитесь, пожалуйста.

Мэгги села.

– Просто удивительно, – снова заговорила Холлис, – до чего обостряется слух человека, который вдруг теряет зрение. Раньше-то я, можно сказать, была немного глуховата после перенесенного в детстве отита. Зато теперь я отлично слышу, как дежурная сестра на посту в конце коридора любезничает по телефону со своим кавалером.

Она еще раз улыбнулась, и Мэгги подумала, что лицо Холлис почти не пострадало, конечно, если не считать глаз.

– Зовите меня просто Холлис, – добавила она. – Смешное имя, правда? Собственно, это не имя, а домашнее прозвище, оно никогда мне не нравилось, но вот – прилипло. Когда я была маленькой, отец пытался сократить меня до Холли, но я решила, что это уже чересчур, и перестала отзываться, даже когда он звал меня есть мороженое.

Со стороны этот разговор мог показаться странным, но Мэгги нисколько не удивилась. Она была достаточно опытна, чтобы знать: жертвы жестоких преступлений часто начинают разговор издалека, чтобы хоть немного оттянуть неприятный и мучительный момент, когда им придется заново переживать кошмарные подробности случившегося. Кроме того, всем им необходимо было создать хотя бы иллюзию нормальности – обычного разговора об обычных вещах. Мэгги прекрасно это понимала, поэтому нужный ответ пришел к ней легко и естественно.

– А я – Мэгги. Просто Мэгги. Многие думают, что это сокращение от Маргарет или Маргариты, но на самом деле я всегда была Мэгги.

– Красивое имя. Кажется, «Маргарита» значит «жемчужина»?

– Да. Хорошо еще, что меня не назвали «Перл». С таким именем только одна дорога – в цирковые клоуны.

– А «Холлис», значит, «та, что живет в зарослях падуба». Ничего себе имечко для взрослой женщины, да? – Она тряхнула головой и неожиданно добавила: – Впрочем, все это не интересно и не важно. Что-то я сегодня разболталась. Извините, Мэгги, я не хотела отнимать у вас время.

– Вы вовсе не отнимаете мое время, Холлис. Я очень рада, что вы нам позвонили…

– Нам… – Холлис кивнула с таким видом, словно Мэгги только что подтвердила какую-то ее догадку. – Значит, вы считаете себя одной из них?

– Вы имеете в виду полицейских? – осторожно переспросила Мэгги. – Пожалуй, да.

– Наверное, это очень тяжелая работа – выслушивать рассказы о том, как… как люди иногда поступают с другими людьми?

– Да, эту часть моей работы нельзя назвать легкой.

– Тогда почему вы пошли работать в полицию?

Несколько мгновений Мэгги разглядывала сидевшую напротив молодую женщину – ее напряженную позу, ее вцепившиеся в подлокотники кресла руки, на которых еще видны были желтоватые следы синяков и заживших царапин.

– У меня есть особый дар, – начала она осторожно. – Я выслушиваю людей, свидетелей, потом сопоставляю детали и пытаюсь представить общую картину преступления. Часто могу нарисовать лицо преступника.

Холлис слегка наклонила голову:

– Да, я знаю. Но почему вы решили посвятить себя этому? Может быть, вы сами когда-то стали жертвой насилия?

– Нет.

– Значит, кто-то из ваших близких?

Мэгги отрицательно покачала головой, но тут же вспомнила, что Холлис не может ее видеть. Но вместе с тем – как ни странно! – Мэгги не оставляло ощущение, будто она чувствует на себе чей-то внимательный, испытующий взгляд. Должно быть, подумала она, от того, что все внимание Холлис сейчас сосредоточено на ней, и от этого кажется, будто молодая женщина действительно ее видит.

– Тоже нет, – негромко проговорила Мэгги, отвечая на вопрос, а про себя подумала: «Что-то у меня воображение разыгралось».

– Тогда почему же?! Из жалости?

Холлис явно ждала, что Мэгги поспешит опровергнуть ее слова, но этого не случилось. Негромко, но твердо Мэгги сказала:

– В том числе и из жалости. Из жалости, сочувствия, сострадания – называйте как хотите.

Холлис улыбнулась.

– По крайней мере, вы не лжете, не выкручиваетесь. Уже хорошо…

– Я стараюсь быть честной.

С губ Холлис сорвался короткий смешок.

– Достаточно ли вы честны, чтобы признать: говорить людям всю правду не всегда полезно?

– В конце концов я это поняла. Это было печальное открытие.

– Жизнь полна горьких истин. – Холлис немного помолчала. – Я знаю, что я – четвертая жертва, – добавила она неожиданно. – В газетах писали, что первые две женщины умерли…

– Да.

– Но это не он их убил, правда? Они умерли позже.

– Лаура Хьюз скончалась от ран. Кристина Уолш покончила с собой примерно через месяц после нападения.

– У них были дети?

– Нет, не было.

– А у третьей жертвы?

– У нее сын. Он еще совсем маленький.

Холлис вздохнула:

– А вот я так и не успела разобраться, хочу я иметь детей или нет. К счастью, теперь мне больше не нужно об этом беспокоиться. Все решилось само собой.

Мэгги не стала тратить время на банальные слова сочувствия. Вместо этого она спросила:

– Для вас это важно?

– Честное слово – не знаю. – Холлис пожала плечами, и ее губы снова дрогнули в улыбке. – Наверное, все будет зависеть от того, насколько удачно прошла операция. Врачи уверены, что в конце концов я снова смогу видеть, но… Когда я училась в художественной школе, нам говорили, что глаза напрямую связаны с мозгом. Именно поэтому случаи, когда пересадка глаз заканчивалась успешно, можно пересчитать по пальцам. Врач, который меня оперировал, разработал собственную методику этого процесса, но, насколько мне известно, применяет он ее впервые. Если все закончится хорошо, мистер Гольдман станет знаменит.

– Вы тоже, – сказала Мэгги.

– Ну, такой сомнительной славы мне не нужно! – Холлис рассмеялась, но тотчас снова стала серьезной. – Я хочу снова стать зрячей, именно поэтому я и подписала бумаги. Любой, самый маленький шанс все же лучше, чем никакого.

– Совершенно с вами согласна.

– Увы, никто пока не может сказать, каков будет результат. Слава богу, трансплантат, кажется, не отторгается. Врачи говорят, что когда человек лишается руки или ноги, он некоторое время продолжает их ощущать. Кажется, это называется «фантом конечности». Например, безногий может чувствовать, как его ноги движутся, замерзают, болят.

– Да, – подтвердила Мэгги. – Я слышала об этом.

– Тогда, – продолжала Холлис, – я поинтересовалась у моего доктора, так ли обстоит дело с глазами. С некоторых пор мне кажется, что я могу двигать глазами под повязкой – поворачивать налево и направо, вверх или вниз. Например, когда вы постучались, я почувствовала, что мои глаза повернулись к двери…

– А что сказал врач?

– Он назвал это «фантомными движениями». По его словам, мышцы и нервы еще не успели срастись как следует, так что все это мне действительно только кажется. – При этих словах уголки губ Холлис печально опустились, и Мэгги поспешила задать следующий вопрос:

– А когда вам снимут бинты?

– На следующей неделе. А пока мне не остается ничего другого, только сидеть и ждать. А ждать я никогда особенно не умела.

– Поэтому вы и позвонили нам?

– Возможно. Если я могу сделать хоть что-то, чтобы остановить этого зверя, я готова. – Она с трудом сглотнула. – Во всяком случае, таково было мое намерение, но сейчас я в этом не уверена. Мне очень жаль, Мэгги, но…

– Не волнуйтесь, Холлис, я все понимаю и нисколько вас не тороплю. Поверьте моему опыту – у вас все получится. Быть может, не сейчас, не сразу, но обязательно получится. Знаете что, у меня есть к вам предложение. Если позволите, я снова зайду к вам завтра, и мы еще немного поговорим, о чем вы сами захотите. Так вам будет легче говорить о том, что случилось.

– Я буду очень рада, Мэгги. – Холлис с признательностью кивнула.

– Вот и отлично. Значит, до завтра?

– До завтра. – Холлис улыбнулась. – Приходите сразу после обеда, Мэгги, я буду ждать. Спасибо вам.


После того как дверь за Мэгги закрылась, Холлис еще долго сидела неподвижно. Повернувшись к окну, она думала о том, что в ее родной Новой Англии солнце светит даже в ноябре, и что окажись она сейчас там, она бы почувствовала на лице его тепло. Но в Сиэтле было пасмурно, сыро и ветрено – как и всегда в предзимье. Так сказали ей сиделки, удивляясь, что за охота ей целыми днями сидеть у окна.

«Нужно было поговорить с ней, Холлис».

– Я и поговорила.

«Я же сказала тебе – ей можно доверять».

Холлис вполголоса рассмеялась.

– Я даже не знаю, могу ли я доверять тебе!

«Нет, знаешь».

– Я знаю, что мои монологи в пустой комнате до смерти пугают сиделок. Они считают – нормальный человек не станет разговаривать с кем-то, кого на самом деле нет.

«Но я есть. Только ты почему-то боишься в этом признаться».

Холлис повернулась к креслу, на котором только что сидела Мэгги.

– Если бы я могла видеть, я бы тебя увидела?

«Может быть».

– А может быть, и нет. Знаешь, пожалуй, я лучше сама решу, кому можно доверять, а кому нет. А до тех пор я буду называть тебя «мисс Галлюцинация», договорились?

4

– Я не могу давить на нее, – сказала Мэгги. – Не могу и не стану. Придется ждать.

– И сколько? Месяц? Год? – спросил Джон и, ожидая, пока официантка подаст кофе, откинулся на спинку стула.

Интересно, подумал он, предложила ли Мэгги зайти в это кафе напротив больницы потому, что оно ей нравилось, или ей просто не терпелось поскорее от него отделаться?

– Я думаю, несколько дней. Холлис приходит в себя быстрее, чем я рассчитывала. Быть может, тут сыграла свою роль надежда снова обрести зрение. Мне кажется, это довольно мощный психологический фактор. Однако ее эмоциональное состояние по-прежнему неустойчиво.

– Ты не спрашивала, откуда она узнала твое имя?

– Нет. Это была наша первая встреча, и я старалась избегать вопросов, которые могли показаться ей подозрительными.

– Понимаю, ты хотела установить контакт.

– Можно сказать и так. Без доверия, без взаимопонимания трудно рассчитывать на откровенность. Особенно со стороны человека, который не видит.

Джон не мог пожаловаться на недостаток воображения, поэтому ему было достаточно легко представить себе ужас и беспомощность человека, который внезапно оказался в полной темноте. Естественно, что каждый голос, который раздается в этой темноте, кажется Холлис Темплтон враждебным.

– Итак, – подвел он итог, – ты так и не выяснила, от кого мисс Темплтон узнала о твоем существовании. Может быть, она говорила что-нибудь еще? Как ты думаешь, успела она что-то увидеть, прежде чем Окулист ее искалечил, или нет?

– Не знаю, – Мэгги пожала плечами. – Мне показалось… – Замешательство на лице Джона сменилось выражением упрямой решимости, и Мэгги резко оборвала фразу, несколько озадаченная его реакцией.

– В чем дело?

– Нам нужен хороший экстрасенс, чтобы как можно скорее выяснить, что знает и чего не знает Холлис Темплтон, – промолвил Джон нарочито небрежно. – И желательно такой, который умеет читать мысли.

– Не сомневаюсь, что в твоей фирме служит их не меньше десятка, – спокойно парировала Мэгги, изо всех сил стараясь взять себя в руки. Джон явно затеял что-то.

– Среди моих служащих я таких не знаю. Но у меня есть друг, который готов нам помочь. Если, конечно, он сможет.

– Ты сомневаешься в его способностях?

– Если хочешь знать, – с расстановкой сказал Джон, – я вообще сомневаюсь в том, что подобное возможно. Телепатия, телекинез, левитация, ясновидение – по-моему, все это на три четверти просто сказки, а на четверть – выдумки ловких мошенников вроде Геллера и Копперфильда. Однако я привык доверять фактам. Несколько раз Квентин действительно нашел ответ там, где потерпели неудачу все остальные. Я не знаю, как он это делает, но мне кажется, что, обратившись к нему, мы ничего не потеряем. Особенно в нашей теперешней ситуации, когда мы не располагаем практически никакой информацией. Нужно попробовать все способы, какими бы дикими они ни казались.

Мэгги отпила глоток кофе.

– Не нужно быть ясновидящим, чтобы сказать: Люк Драммонд будет очень серьезно возражать против участия в расследовании еще одного человека со стороны.

– Я и не утверждал, что он не будет возражать, – серьезно сказал Джон. – Вот почему участие Квентина должно быть совершенно неофициальным.

– В этом случае мы можем столкнуться с серьезной проблемой. Ведь твоего друга нужно познакомить с материалами следствия. Кто возьмет на себя такую ответственность? – Ее глаза слегка расширились. – Может, именно поэтому ты решил сказать мне? Уж не хочешь ли ты, чтобы я устроила твоему другу встречу с теми, кто попал в беду?

Джон быстро покачал головой.

– Я никогда не поставил бы тебя в подобное положение, и тем более я не могу просить этих женщин встретиться еще с одним посторонним человеком, тем более – с мужчиной. Нет, я решил поделиться с тобой своими планами только потому, что после разговора с Энди пришел к выводу: именно ты очень скоро окажешься в центре этого расследования. У меня, во всяком случае, есть очень серьезные основания так считать.

– Какие же? – насторожилась Мэгги.

Джон покачал головой.

– Дело не только в том, что ты будешь допрашивать двух последних пострадавших. Это, конечно, важно, но ведь они могут и не рассказать нам ничего нового.

– В чем же тогда дело?

– Энди говорил – ты несколько раз выезжала на место преступления. Точнее, туда, где были найдены первые три жертвы. Это правда?

Мэгги кивнула.

– Зачем тебе это понадобилось?

Мэгги, не сумев придумать подходящего ответа, в конце концов пожала плечами.

– Наверное, чтобы окунуться в атмосферу, в которой происходил весь этот ужас. Я же говорила, в моей работе многое зависит от интуиции, от догадки.

– Энди утверждает, что каждый раз ты буквально погружаешься в расследование с головой. Ты не только допрашиваешь свидетелей и потерпевших, не только изучаешь места, где были совершены преступления. Энди сказал – ты читаешь все протоколы и отчеты экспертов, разговариваешь с другими детективами и патрульными, встречаешься с друзьями и родственниками жертв и даже рисуешь какие-то свои схемы и диаграммы. Энди клянется, что у тебя дома наверняка есть секретный шкаф или сейф, где хранятся заметки о всех делах, в которых ты принимала участие.

Мэгги поморщилась:

– Энди слишком много болтает.

– Может быть, но сейчас важно другое. Скажи, он не ошибся?

Мэгги обхватила пальцами чашку и некоторое время смотрела в стол. Наконец она подняла взгляд.

– Да, я действительно стараюсь собрать как можно больше информации о каждом деле. Я называю это «владеть материалом». Но какое отношение все это имеет к тебе или к твоему другу? Может быть, вы рассчитываете получать от меня подробную информацию о ходе расследования? Так вот, этого не будет! – закончила она твердо.

– Я и не прошу тебя ни о чем подобном, – возразил Джон. – Все, что мне нужно, я могу вполне официально узнать у лейтенанта или у того же Энди. Мне нужно нечто совершенно другое, Мэгги. Я хочу, чтобы мы трое – ты, я и Квентин – расследовали это дело параллельно с полицией. У меня есть возможности, которые вам и не снились. Я могу бывать там, куда копов и на порог не пустят, и задавать вопросы, которые не осмелится задать ни один здравомыслящий полицейский.

Мэгги нахмурилась.

– В качестве брата одной из жертв? – спросила она, пристально глядя на него.

Она видела, как на скулах Джона заиграли желваки. Но он справился с собой и ответил почти спокойно:

– Да, в качестве брата одной из жертв. Я уверен, никто особенно не удивится, что я пытаюсь найти ответы на вопросы, на которые не сумела ответить полиция. Больше того, я могу рассчитывать на сочувствие и поддержку. Думаю, это обстоятельство тоже сыграет свою роль, коль скоро мы не в состоянии придумать ничего лучшего.

– Это цинично, – заметила Мэгги.

– Нет, просто рационально, – ответил он. – Вряд ли меня можно обвинить в цинизме. Не забывай – погибла моя сестра, и я хочу… отомстить. Ведь этот ублюдок убил ее – убил так же верно, как если бы он задушил ее своими собственными руками. Я намерен позаботиться о том, чтобы он не остался безнаказанным.

– Я никогда не верила в суд Линча, как и в праведных мстителей-одиночек.

– Я не собираюсь ни вешать его, ни четвертовать, – покачал головой Джон. – Как только нам удастся напасть на след Окулиста, мы немедленно передадим все материалы полиции. Я не собираюсь выполнять чужую работу, Мэгги, клянусь, но я уверен, что расследованию необходим решительный толчок. С тех пор, как Окулист напал на первую женщину, прошло целых полгода, но я не думаю, что сейчас полиции известно намного больше, чем тогда.

– Ты прав, – неохотно призналась Мэгги.

– Вот видишь!

– Но почему тебе кажется, что при самостоятельной работе мы сумеем добиться большего?

– Давай назовем это предвидением. – Джон улыбнулся, но Мэгги покачала головой.

– Не слишком ли ты полагаешься на собственные паранормальные способности, в которые к тому же не веришь?

Джон снова улыбнулся.

– Зато я верю в Квентина. И в тебя. Я не могу просто сидеть сложа руки, Мэгги, я должен хотя бы попытаться отправить этого мерзавца за решетку, пока он не напал еще на кого-нибудь.

Мэгги могла это понять, но планы Джона ей все равно не нравились. Стараясь выиграть время, она спросила:

– Разве ты не должен руководить своими корпорациями?

– Необходимые распоряжения я могу сделать по телефону или по факсу, – объяснил Джон. – Последние полтора месяца я только тем и занимался, что все организовывал, инструктировал заместителей и помощников, готовился. Теперь у меня развязаны руки, и я могу без помех заниматься расследованием.

– И ты, несомненно, рассчитываешь, что я поступлю так же?

– Нет. Я просто хочу, чтобы тебе помогли в работе. – Он слегка подался вперед. – Не спеши отказываться, Мэгги, мы – я и Квентин – можем оказаться весьма и весьма полезными. Я вовсе не хвастался, когда говорил, что у меня большие возможности. Но даже если оставить их в стороне, мы могли бы исполнять для тебя черновую работу: ездить куда надо, проводить экспертизы, вести записи – все, что только понадобится! Квентин и я возьмем на себя техническую часть расследования, тебе останется только использовать свой дар. Но и в этом случае ты не должна взваливать на себя всю ответственность…

«…Ты не должна взваливать на себя всю ответственность». Мэгги даже не стала гадать, случайно или нет Бью сказал почти то же самое. Насколько она знала своего брата, он никогда ничего не делал случайно.

Тяжело вздохнув, она отодвинула от себя остывший кофе.

– А что будет, если Энди и остальные узнают, что я участвую в независимом параллельном расследовании? Ты об этом подумал? Лейтенанту не потребуется много времени, чтобы отстранить меня от дела. И тогда все мы останемся в стороне.

– Никто не посмеет отстранить тебя, если у нас будут результаты. А я почти уверен, что мы добьемся успеха раньше полиции.

Мэгги едва сдержала досадливое восклицание.

– Ведь ты не остановишься в любом случае, не так ли? – спросил Джон.

Мэгги не собиралась сообщать ему, что она фактически уже начала собственное расследование, поэтому она просто пожала плечами.

Джон негромко выругался.

– Если бы я считал, что тебя интересуют деньги, я бы просто спросил: «Сколько?» Но ведь дело не в деньгах. Что же тебе нужно? Что я должен сказать, чтобы ты помогла мне?!

Мэгги повертела в пальцах кофейную ложечку и снова взглянула на него. В ее взгляде сквозила покорность судьбе.

– Ты это только что сказал, – проговорила она и, прежде чем удивленный ее внезапной капитуляцией Джон успел прийти в себя, добавила: – Ты был прав – я не остановлюсь. Как бы ни сложились обстоятельства, я буду продолжать расследование, а одна или в компании – не так уж важно.

Джон протянул через стол руку и накрыл ее пальцы ладонью.

– Спасибо, Мэгги. Ты не пожалеешь.

Его прикосновение заставило Мэгги врасплох. Прежде чем она успела справиться с собой и отгородиться, она почувствовала его решимость, его уверенность в том, что она сможет довести дело до конца. Но было в его прикосновении что-то еще, что-то очень мужское, по-дружески теплое и странно знакомое.

Откинувшись на спинку кресла, Мэгги осторожно высвободила руку, притворившись, будто ей понадобилась салфетка.

– Ну и с чего же мы начнем? – спросила она. – Ведь у тебя уже наверняка есть какой-то план.

Джон слегка сдвинул свои мефистофельские брови, словно его что-то беспокоило, но он никак не мог понять – что.

– Я думаю, стоит побывать в доме, где нашли Холлис Темплтон. Энди сказал, что ты еще не ездила туда.

– Да, действительно.

– Тогда давай поедем втроем. С Квентином я уже договорился, он будет ждать нас на месте.

Его стремительный натиск несколько ошеломил Мэгги. Она уже несколько раз откладывала эту поездку, интуитивно опасаясь того, что могло ждать ее в этом старом доме. Джон поставил ее перед необходимостью сделать решительный шаг, а Мэгги даже не знала, будет ли ей легче, если она отправится туда не одна. Делиться с ним своими опасениями она не собиралась. Что ж, подумала она, наверное, пришло время познакомить Джона Гэррета с ее «волшебством». Конечно, он не уверует в паранормальное сразу, но, быть может, начнет что-то понимать.

– Скоро стемнеет, – сказала она деловым тоном. – Так что надо поторапливаться.

– Да, – кивнула Дженнифер. – Мы действительно кое-что откопали, но пусть меня уволят, если знаю, что все это означает.

– Скорее всего это просто совпадение, – пробормотал Скотт, который показался Энди неестественно бледным.

Он был напуган, но Энди не собирался над ним смеяться. Ему самому было очень не по себе. За полдня поисков в архиве полицейского участка Скотт и Дженнифер нашли еще три дела об убийствах, датированных одна тысяча девятьсот тридцать четвертым годом. Во всех случаях жертвами оказались молодые женщины не старше тридцати лет, которые были избиты, изнасилованы и брошены в глухих, безлюдных местах.

Все три преступления так и остались нераскрытыми.

В двух папках нашлись портреты жертв, выполненные полицейским художником. Один из рисунков оказался выполнен настолько неумело или небрежно, что полиции не удалось установить личность убитой. Несчастная молодая женщина так и осталась безымянной и была похоронена на городском кладбище в общей могиле вместе с нищими и бездомными бродягами.

Но второй портрет был хорош. Жертву опознал городской фотограф, который снимал ее незадолго до смерти. Он предоставил следствию негативы, и сделанные с них отпечатки неопровержимо свидетельствовали, что полицейский художник потрудился на славу.

Погибшая девушка была дочерью местного бизнесмена и пользовалась в городе безупречной репутацией. Судя по некоторым данным, она подверглась нападению не в глухом, темном переулке, а не более чем в двадцати ярдах от заднего крыльца родительского дома, стоявшего в весьма престижном и благополучном районе города. Звали ее Марианна Траск, и она была как две капли воды похожа на Холлис Темплтон.

– Сходство почти идеальное, – сказала Дженнифер, заметив, что Энди пристально всматривается в лицо на портрете. – А если почитать описания девушек из двух других папок, то они полностью совпадают с приметами Кристины Уолш и Эллен Рэндалл. Признаться, я не думала, что люди, не состоящие друг с другом в близком родстве, могут быть так похожи.

– Это спорный вопрос, действительно ли они так похожи, – рассудительно заметил Энди. – В конце концов, описание еще не фотография. Что касается почерка преступника, то он отличается от повадок Окулиста.

– Да. В тридцать четвертом все жертвы умерли в течение нескольких часов после нападения. – Дженнифер со вздохом кивнула и, вытащив из кармана ароматизированную зубочистку, принялась сосредоточенно ее жевать. Примерно месяц назад Дженнифер бросила курить и теперь на полном серьезе утверждала, что зубочистки помогают ей не страдать от этого. То, что никто из мужчин не позволил себе вслух пошутить по этому поводу, свидетельствовало об уважении, которым Дженнифер пользовалась среди коллег.

– И это еще не все, – сказал Энди. – В этих старых делах нет ни слова о том, что преступник пытался ослепить свои жертвы.

– Возможно, наш Окулист просто на этом свихнулся, – вмешался Скотт. – А может быть, он делает это из осторожности.

– Негодяю, который орудовал шестьдесят пять лет назад, не было нужды выкалывать жертвам глаза, – вставила Дженнифер. – Он был абсолютно уверен, что они не смогут свидетельствовать против него. Мертвые не говорят.

– Хотелось бы знать, почему не убивает Окулист? – спросил у нее Скотт. – Ведь гораздо проще перерезать жертве горло, сломать шею или задушить.

– Откуда я знаю? – Дженнифер перебросила зубочистку в другой угол рта. – Может быть, до сих пор он не был готов к убийствам психологически. Ведь что бы там ни говорили, пересечь эту черту совсем не просто. Одно дело бросить еще живую жертву где-нибудь в безлюдном месте, и совсем другое – прикончить ее своими руками. Впрочем, не знаю, я не эксперт… Жаль только, что нашему штатному психологу эта задачка не по зубам. Он хороший парень, но тут нужен специалист посильнее.

Энди фыркнул.

– Драммонд ни за что не обратится в ФБР, не надейтесь, – сказал он. – И мне не позволит. Вы все прекрасно знаете, как шеф относится к подобным вещам.

– Но почему? – удивилась Дженнифер. – Ведь если мы не сумеем раскрыть эти убийства, лейтенанту все равно придется просить помощи у федералов!

– Как бы не так, – проворчал Энди и скривился.

Дженнифер закатила глаза.

– Да ладно, просто я надеялась на лучшее.

Скотт издал губами непристойный звук, и Дженнифер повернулась к нему.

– И мне жаль, что я не ошиблась, – сказала она с легким упреком.

– Давайте к делу, – перебил Энди. – Итак, у вас тоже четыре жертвы. Вы уверены, что в тот год больше ничего похожего не происходило?

– Не совсем. – Дженнифер и Скотт переглянулись. – Нескольких папок просто нет.

– Что значит – нет? – удивился Энди.

– Четвертая девушка погибла в июле. Но в ящике нет ни одного досье, которое бы относилось ко второй половине тридцать четвертого года. То ли папки с ними были изъяты, то ли их там никогда не было – сейчас это уже невозможно определить. Ящик очень большой, и дела лежат как попало…

– Не могли же преступники уйти в отпуск до конца года! – воскликнул Энди. – Там должны быть другие дела.

Дженнифер снова пожала плечами.

– Возможно, когда-то они там были, но теперь их нет. Я подумала, что кто-то положил их в другой ящик, но мы ничего не нашли. Честно говоря, архив пребывает в полном беспорядке, и это не удивительно. Одному богу известно, сколько раз ящики и коробки перекладывали с места на место во время переездов и ремонтов. За эти шестьдесят пять лет город вырос в несколько раз – соответственно выросло и количество полицейских участков. Не исключено, что папки с делами за вторую половину тридцать четвертого года попали к соседям, в городской архив, в архив муниципалитета.

Скотт опустился в кресло для посетителей и разочарованно застонал.

– Она права, Энди! Я об этом даже не подумал. В каждом полицейском участке в подвале наверняка есть несколько огромных пыльных комнат, куда сваливают старые, ненужные досье.

– Досье, которых нет в центральном компьютере! – подхватила Дженнифер. – Нам не хватает людей, чтобы вводить в базы данных текущие дела, что же говорить об архивах семидесятилетней давности?! Пройдет, наверное, еще очень много лет, прежде чем все архивные материалы будут приведены в относительный порядок.

Энди откинулся на спинку стула и еще раз посмотрел на два наброска, прислоненные к настольной лампе.

– Итак, что мы имеем? – проговорил он задумчиво. – Мы имеем два случая почти идеального сходства и два словесных портрета, которые соответствуют описаниям двух жертв Окулиста. Четыре изнасилованных и убитых девушки в тридцать четвертом и четыре девушки, подвергшихся нападению в две тысячи первом. Честно говоря, мне бы очень хотелось взглянуть на пропавшие дела тридцать четвертого года, а заодно и тридцать пятого.

Дженнифер первой догадалась, что Энди имеет в виду.

– Ты считаешь, были и другие похожие случаи? То есть если шестьдесят пять лет назад жертв было больше, чем четыре, то и у нас их будет больше… Неужели ты всерьез думаешь, что на основе этих старых дел можно попытаться найти женщин, на которых Окулист только собирается напасть?

– Я не знаю. – Энди криво улыбнулся. – Вряд ли это реально. Даже при условии, что в недостающих папках найдутся портреты и более или менее четкие фотографии жертв, найти их двойников в таком большом городе, как Сиэтл, будет очень трудно. Нет, я надеюсь, что из этих дел мы сумеем почерпнуть иную полезную информацию, так что я считаю – их необходимо разыскать.

– Мне в голову только что пришла очень неприятная мысль, – призналась Дженнифер. – Что, если Окулист копирует старые преступления и выбирает похожих девушек назло полиции? Как только он поймет, что мы знаем, в чем дело, он изменит почерк, и тогда…

– А как он это поймет? – перебил Скотт.

– Допустим, нам удастся вычислить потенциальную жертву. Тогда ее придется охранять, а Окулист может это заметить.

– Ладно, – вмешался Энди, – давайте не будем портить друг другу настроение раньше времени. Садитесь-ка лучше на телефон, обзвоните соседние участки и попытайтесь разыскать пропавшие досье.


Дом, рядом с которым было найдено истекающее кровью тело Холлис Темплтон, находился в относительно благополучном районе города. Все дело было в том, что он стоял несколько на отшибе. Отгороженный от ближайших строений разросшимися живыми изгородями, он был давно заброшен и являл собой зрелище одновременно жалкое и жуткое. На его месте собирались возвести современный многоквартирный дом, но работы, начавшиеся полгода назад, по какой-то причине остановились.

Выбравшись из машины, Мэгги остановилась на тротуаре и, прижимая к груди альбом для набросков, ждала, пока Джон поставит машину на стоянку и присоединится к ней. Было довольно холодно, пронизывающий ветер выл и стонал в голых ветвях деревьев, словно чья-то неуспокоившаяся душа. Затянутое облаками небо нависало, казалось, над самой головой и грозило холодным, затяжным дождем.

Мэгги не по душе было и это пустынное место, и старый дом с черными глазницами окон, и сгущающаяся темнота. Какой-то иррациональный страх овладевал ею. Мэгги чувствовала, как руки покрываются гусиной кожей, а по спине бежит холодок.

– Мэгги?

От неожиданности она вздрогнула и с трудом оторвала взгляд от засыпанной гравием неровной дорожки, которая вела к крыльцу старого дома.

– Что? – с трудом разлепив застывшие губы, она повернулась к Джону.

– Что-нибудь не так? – участливо спросил он.

– Нет, все нормально. Я просто задумалась. Кстати, где твой приятель?

– Ну, коль скоро на стоянке стоит только один автомобиль с прокатной карточкой на ветровом стекле, я думаю, что Квентин уже здесь.

Джон всмотрелся в лицо Мэгги и слегка нахмурился. Выражение ее лица ему не очень понравилось, но он пока не видел повода для беспокойства.

– Ты уверена, что хочешь идти туда? – спросил он на всякий случай.

– Хочу? Ну конечно же, нет, – ответила Мэгги. – Но это ничего не меняет. Я готова.

Джон слегка улыбнулся.

– Из чувства долга или из простого упрямства?

– Какая разница? – Мэгги повернулась и зашагала к дому. Джон поспешил нагнать ее.

– Я сам всегда думал, что между решимостью и упрямством большой разницы нет, – сказал он. – Кстати, хотел тебя спросить, когда ты приезжаешь на место преступления, ты действуешь экспромтом, или у тебя есть какой-то метод, какая-то отработанная процедура?

– Каждый раз по-разному, – ответила Мэгги. – И потом, это вовсе не место преступления. Окулист просто привез Холлис сюда после того, как… после нападения.

Когда до крыльца оставалось всего несколько шагов, Мэгги замедлила шаг. Джон тоже остановился и посмотрел на нее.

– Если Окулист и был здесь, то очень недолго, – сказал он. – Скажи, что ты надеешься узнать?

Несмотря на сковывавшее ее напряжение, Мэгги улыбнулась.

– Я вижу, ты чувствуешь себя неловко, когда речь заходит о паранормальных явлениях, – заметила она.

– Я предпочитаю называть это интуицией, – сухо ответил Джон. – Хотя бы потому, что интуиция есть у каждого человека. Но ты права – когда я вижу, как ты или Квентин работаете, мне становится не по себе.

– Я не экстрасенс, если ты это имеешь в виду.

– Ты уверена?

Прежде чем Мэгги успела ответить, в дверях дома появился высокий светловолосый мужчина в толстой кожаной куртке и черных джинсах.

– А-а, вот и вы! – воскликнул он. – Добрый вечер. Надеюсь, кто-нибудь из вас догадался захватить с собой фонарик? Скоро совсем стемнеет.

– Разве тебя не учили быть готовым к любым неожиданностям? – удивился Джон.

– Этому учат бойскаутов, а я никогда не был скаутом. – Блондин сверкнул белозубой улыбкой. – Кстати, в морской пехоте я тоже не служил.

Услышав это, Джон только вздохнул и сказал, что у него в машине есть несколько мощных фонариков.

– Я знал, что ты захватишь их с собой, – усмехнулся Квентин. – Вот и оставил свой фонарь в отеле.

– Ладно, не начинай все сначала, – проворчал Джон. – Мэгги, это мой друг Квентин Хейз – человек, который утверждает, что может предсказывать грядущие события. Иногда у него это действительно получается. – В голосе Джона не было насмешки; напротив, он произнес эти слова спокойно, но угадывалась ирония. Потом Джон ушел за фонарями, оставив Мэгги с Квентином.

– Значит, ты – ясновидящий? – спросила она после того, как они обменялись обычными любезностями.

– Не совсем, – покачал головой Квентин. – Я не то чтобы «вижу» в буквальном смысле слова, я просто знаю… – Он пожал плечами. – Обычно люди хранят в памяти информацию, которая относится к прошлому, а у меня в голове находятся сведения, которые относятся к будущему. Только чтобы извлечь их оттуда, иногда приходится немного напрячься.

– Как это? – уточнила Мэгги.

– В каком году родился Александр Македонский? – неожиданно спросил Квентин.

Мэгги задумалась.

– Кажется, в триста пятьдесят шестом до нашей эры, – проговорила она наконец. – А при чем тут это?

– Видишь, ты подумала и вспомнила, что учила когда-то в школе или в колледже. Точно так же и мне нужно немного постараться, чтобы сказать: в субботу вечером второго ноября две тысячи первого года Джон Гэррет захватит с собой запасные фонарики. – Он улыбнулся.

– И в какой школе ты этому учился? – осведомилась Мэгги.

– В том-то и дело, что ни в какой, – покачал головой Квентин. – Я сам не знаю, как попадают ко мне в голову знания о будущем.

– Должно быть, ощущение не из приятных… – заметила Мэгги.

– Да, мне потребовалось много времени, чтобы к этому привыкнуть. – Квентин задумчиво оглядел ее. – Впрочем, насколько я слышал, то, что делаешь ты, еще больше похоже на колдовство.

– Я никогда не называю эту свою способность ни магией, ни колдовством, – возразила Мэгги.

– А как ты ее называешь?

– Дар. Или, если выражаться менее напыщенным слогом, это способности, которые я сознательно развивала и оттачивала на протяжении последних полутора десятков лет жизни. С детства я неплохо рисую. Кроме того, умею слушать, как люди описывают то, что им довелось увидеть, пережить, и могу изобразить это на листе бумаги с помощью карандаша, угля или красок. Так что никакого волшебства здесь нет – только способности, труд и немного везения. Того самого, которое Джон называет интуицией.

Подобные объяснение ей приходилось повторять достаточно часто, и Мэгги научилась произносить свою маленькую речь практически без запинки.

Квентин дружески улыбнулся.

– Под таким соусом, – сказал он, – твой дар выглядит совершенно безобидно.

– В нем действительно нет ничего необычного, – возразила Мэгги.

В это время вернулся Джон и принес фонарики.

– Ты давно приехал? – спросил он у Квентина.

– Примерно полчаса назад, может – чуть больше, – ответил тот. – За это время я успел только подняться наверх – в комнату, где преступник оставил Холлис.

– Она все еще видна, не так ли? – быстро спросила Мэгги. – Кровь. Я имею в виду – кровь. – Одной рукой она держала фонарик, другой крепко прижала к себе альбом.

Квентин внимательно посмотрел на нее, и Мэгги вдруг показалось, что он положил руку ей на плечо. Его рука была теплой, сильной и надежной, и Мэгги сразу почувствовала себя спокойнее.

Но это продолжалось лишь несколько мгновений.

– О да! – сказал Квентин. – Кровь все еще видна: и на дорожке, и на ступеньках, и в комнате. Разумеется, она высохла и почернела, но все равно тем из нас, кто обладает слишком пылким воображением… – тут он снова бросил на нее быстрый взгляд исподлобья, – может показаться, что в доме все еще пахнет кровью. Мне очень жаль, Мэгги.

Она так и не поняла, пытался ли он выразить ей таким образом свое сочувствие или действительно извинялся за что-то. Спрашивать ей не хотелось. Вместо этого Мэгги сказала:

– Идемте, я хочу осмотреть комнату, в которой Окулист ее оставил.

– Я покажу. – Квентин повернулся и вошел в дом; Мэгги и Джон последовали за ним.

Мэгги настолько привыкла держать себя в руках, что ей потребовалось почти сознательное усилие, чтобы позволить всем своим чувствам свободно исследовать окружающее пространство. Это всегда было довольно неприятно, но сейчас она, по крайней мере, знала, чего ожидать.

Стекла в окнах давно были выбиты. В проемы проникало достаточно света, чтобы ориентироваться в просторной прихожей. Справа располагалась ведущая на второй этаж лестница. В противоположной стене зияла высокая арка, за которой виднелся длинный темный коридор, уходящий в глубь дома. В коридор выходило несколько комнат – двери в них либо были открыты настежь, либо вовсе отсутствовали. Краска на дверных коробках и оконных рамах облупилась, оборванные обои клочьями свисали со стен, обнажая темную, сырую штукатурку. В воздухе сильно пахло плесенью, горелым маслом и аммиаком. Дверные ручки, выключатели и розетки, а также все, что еще могло представлять хоть какую-нибудь ценность, было давно снято и увезено. Разбитый кафельный пол щерился выбоинами, Мэгги споткнулась и чуть не упала. Сзади послышалось сдавленное проклятье Джона, наступившего ногой в кучу какой-то скользкой дряни.

Но Мэгги уже ничего не слышала. Сквозь сырость и вонь пробился едва уловимый металлический запах крови. С каждым шагом он становился все сильнее, все настойчивее. Мэгги отчетливо различала на полу перед собой черно-коричневый смазанный след; он давно высох, но ей казалось, что свежая кровь все еще дымится и блестит в полутьме.

Не в силах выносить ее навязчивый запах, Мэгги стала дышать ртом и сразу почувствовала, как в голове прояснилось. Действительно ли Квентин чувствовал этот запах, подумала она, или он просто знал, что она почувствует?

– Полиция не обнаружила здесь ничего интересного, – сказал Джон, включая фонарь и освещая стены и пол. – Во всяком случае, ничего такого, что можно было бы считать уликой.

Мэгги слышала, как он шаркает подошвой по кафелю, пытаясь очистить ее от налипшей дряни.

– Как и в других местах? – уточнил Квентин. Он тоже включил фонарь и направился к лестнице, стараясь не наступать на кровавый след на полу.

– Так мне сказали в полиции, – сердито ответил Джон. – Драммонд утверждает, что у него в участке работают лучшие в городе эксперты-криминалисты. Я проверял, у этих парней действительно безупречная репутация. Судя по отчетам, они прочесали не только все здание, но и прилегающую территорию, но не нашли ничего. Буквально ничего, ни одной зацепки!

«Ничего, кроме крови Холлис Темплтон», – подумала Мэгги. Направив луч света себе под ноги, она медленно поднималась по лестнице чуть впереди Джона. Кровавые следы на ступеньках были заметнее, и она почувствовала, как у нее засосало под ложечкой, а в коленях появилась противная слабость. Эти симптомы были ей хорошо знакомы, и Мэгги успела приготовиться к тому, что будет дальше.

Боль нарастала волнами. Казалось, ее со всех сторон колют невидимые кинжалы и осколки холодного стекла. Тьма перед глазами то сгущалась, то снова отступала, но Мэгги крепко держалась за перила лестницы. Идущий за ней Джон даже не заподозрил, что временами она будто слепнет.

Запах крови становился сильнее, гуще.

Мэгги надеялась, что за три недели ощущения, которые хранило это место, станут слабее, призрачнее и она сумеет побывать здесь, ничем не показав двум мужчинам, как ей больно, однако, похоже, этим надеждам не суждено сбыться.

На верхней площадке лестницы Квентин остановился и осветил фонарем длинный коридор второго этажа.

– Он оставил ее в самой дальней комнате, – сказал он. – Странно, не проще ли было бросить тело внизу? Зачем ему нужно было напрягаться, тащить ее наверх? Не понимаю!

– Он хотел, чтобы она страдала, – ответила Мэгги так тихо, что сама едва расслышала собственный голос. – Чтобы ползла, истекая кровью, сначала по коридору, потом по лестнице, потом по дорожке…

– Но зачем ему это понадобилось? – спросил Квентин почти так же тихо.

Мэгги не ответила. Она уже почти не замечала его присутствия. Обогнув Квентина, она пошла по следу дальше и остановилась, только когда оказалась в небольшой комнатке в самой глубине дома. Как и в вестибюле, здесь не было ничего, кроме отставших обоев и облупившейся краски, а сквозь разбитое окно проникал внутрь слабый свет уличных фонарей, которые по случаю пасмурной погоды включились значительно раньше обычного. Ее собственный фонарик был направлен вниз, и Мэгги ясно видела, что кровавый след заканчивается в дальнем углу комнаты, который выглядел несколько более чистым, чем весь остальной пол. Границы этого чистого пятна были четкими, геометрически правильными, словно здесь когда-то лежала циновка или половичок.

– Матрас, – сказал Джон, перехватив ее взгляд. – Тонкий поролоновый матрас. Холлис лежала на нем. Копы забрали его на экспертизу, но Энди считает, что Окулист вряд ли принес его с собой. Скорее всего, он нашел матрас здесь же, в доме.

Мэгги долго стояла неподвижно возле отпечатавшегося на полу чистого квадрата, борясь с желанием закрыться от всего, что она чувствовала. Ощущения захлестывали ее подобно волнам. Острый запах свежей крови, леденящий холод сквозняка, ощущение чего-то горячего и липкого, медленно стекающего по лицу… И, конечно, боль. То острая, пронизывающая, то тупая и разламывающая. Приступы боли перемежались вспышками непроглядного мрака, в котором почти на пороге слышимости звенело, словно лопнувшая струна, пугающее и жуткое нечто. Страх, паника, ужас, отчаяние, ясное ощущение неизбежной смерти – все это Мэгги переживала вслед за Холлис Темплтон – вместе с Холлис Темплтон.

Мэгги совершенно забыла о своих спутниках и невольно вздрогнула, когда Джон схватил ее за руку. Она задыхалась от кашля. Но когда она начала кашлять? Почему?

– Мэгги?!

– Мне нужно на улицу. – Она вырвалась, выронила фонарь и, спотыкаясь на каждом шагу, ринулась вон из комнаты. Джон уже собирался бежать за ней, но Квентин удержал его.

– Господи Иисусе! – прошептал он.

Глядя на лицо друга, Джон был потрясен его выражением, напоминавшим благоговейный страх и безграничное уважение.

– Что?! – требовательно спросил он. – Что это было? Что с ней такое, черт побери?!

– Что? – Квентин беспомощно пожал плечами. – Я не знаю, как это назвать, Джон. Я знаю только одно: твоей Мэгги не позавидуешь.

– Почему? – снова спросил Джон, пропустив мимо ушей притяжательное местоимение «твоей».

Но Квентин его как будто не слышал.

– Это многое объясняет, – пробормотал он, словно обращаясь к самому себе. – И как она находит контакт с жертвами, и как ей удается так точно нарисовать все, что они видели. Ничего удивительного, что окружающим это кажется колдовством!

– Мэгги – экстрасенс? – Джон настойчиво потянул друга за рукав.

– Не все так просто, Джон, не все так просто. Существуют экстрасенсы – телепаты, ясновидящие, прорицатели и прочие. И есть – одаренные. Или проклятые. Ты видел ее лицо? Боже, как ей было больно!

– Больно? Но отчего? Кто причинил ей боль?

– Он. Окулист. Он напал на нее, изнасиловал, избил, вырезал глаза и бросил здесь умирать. Страдать и умирать. – Квентин затряс головой. – Мэгги только что снова пережила все, что испытывала Холлис Темплтон три недели назад. И не просто пережила – она чувствовала все это так, как если бы сама оказалась на ее месте.

5

Несмотря на молодость, Дженнифер Ситон была хорошим полицейским. У нее была развитая интуиция, и она привыкла ей доверять. Поэтому, пока Скотт обзванивал другие полицейские участки, пытаясь напасть на след исчезнувших документов, она села за свой компьютер и, подсоединившись к базам данных центральной библиотеки штата, занялась поисками. На материал, который мог представлять для них интерес, Дженнифер наткнулась раньше Скотта, но на дворе был поздний вечер субботы, и ей потребовалось не менее получаса, прежде чем она отыскала библиотеку, еще не успевшую закрыться на уик-энд.

– Я все понимаю, мисс Ситон, – сказал ей главный библиотекарь, когда она наконец дозвонилась до него. – Но через пятнадцать минут мы тоже закрываемся, и…

– Полицейская необходимость! – самым решительным тоном перебила Дженнифер, хотя, строго говоря, у нее не было таких полномочий. – Я буду вам весьма признательна, сэр, если вы все-таки дождетесь меня. Я выезжаю немедленно.

Встав из-за компьютера, Дженнифер с наслаждением потянулась, и Скотт, наблюдавший за ней, проговорил с завистью:

– Счастливица! Уезжаешь и бросаешь меня одного!

– Ты так ничего и не нашел? – спросила Дженнифер, останавливаясь возле его стола и выуживая из нагрудного кармана очередную ароматизированную зубочистку.

– Ничего. Почти в каждом полицейском участке есть подвал, а в подвале – «хренова туча старых дел», – процитировал он. – Что в них, никто не знает, а копаться в старых бумажках да еще в субботу вечером никому неохота. Я отлично понимаю этих ребят, но… – Он провел обеими руками по своим взъерошенным волосам и посмотрел на Дженнифер. – А ты? Ты закончила на сегодня?

– Пожалуй, нет, – ответила Дженнифер, немного подумав. – Я вернусь через часок, нужно кое-что проверить. Думаю, мне повезло больше, чем тебе.

– В таком случае захвати мне что-нибудь пожевать, – попросил Скотт. – Я пропустил обед, а в автомате остались только древние сандвичи и еще более древние пончики.

Дженнифер кивнула.

– Ладно, попробую купить что-нибудь в городе. А где Энди?

– Пусть меня повысят, если я знаю, – пошутил Скотт. – Минуту назад был на месте, а что?

– Если он вернется раньше меня, попроси его никуда не уходить, пока я не вернусь или не позвоню, хорошо?

– О'кей, договорились.

Выйдя из дверей полицейского участка, Дженнифер прошла на служебную стоянку, где она оставила свой автомобиль. Фонари давно горели, и на стоянке было светло, однако отчего-то ей вдруг стало не по себе. Взявшись за ручку дверцы, Дженнифер несколько раз огляделась по сторонам, но не заметила ничего подозрительного. Несмотря на развитую интуицию и живое воображение, с нервами у нее всегда было в порядке, поэтому она удивилась, почувствовав в груди странный холодок.

Ощущение было не из приятных. Казалось, даже волосы у нее на затылке зашевелились, а тело покрылось гусиной кожей. «Кто-то прошел по моей могиле» – так когда-то говорила ее мать. Такой беспричинный страх Дженнифер испытывала нечасто и привыкла воспринимать его как сигнал опасности.

«Что же случилось?» – подумала Дженнифер, еще раз оглядываясь по сторонам. Все было спокойно, все было как всегда. У входа в участок курили патрульные, два пешехода прошли по тротуару навстречу друг другу. Холодный ветер шумел в кронах ближайших деревьев, от чего их голые ветви стучали друг о друга и слегка поскрипывали, а на землю сыпались последние мертвые листья.

– Что-то у меня нервишки разгулялись, – пробормотала Дженнифер вполголоса. Она знала, что здесь, на служебной стоянке возле полицейского участка, ей ничто не угрожает, и все же, отпирая машину, нервно оглянулась через плечо, словно ожидая нападения сзади. Она даже проверила, не прячется ли кто на заднем сиденье машины.

Только после этого Дженнифер немного успокоилась и села за руль. Но, вставляя ключ в замок зажигания, она вдруг увидела сложенный вдвое листок бумаги, лежавший на полочке приборной панели. Дженнифер была совершенно уверена, что, когда она запирала машину, никакой бумаги там не было.

В холодное время года Дженнифер постоянно носила перчатки, поэтому она не колеблясь взяла записку в руки и развернула.

На бумаге крупными печатными буквами были торопливо нацарапаны две даты:


1894

1934


Дженнифер довольно долго сидела неподвижно, разглядывая листок. Мозг ее лихорадочно работал. Первая дата, несомненно, имела какое-то отношение к недостающим делам, которые они так и не нашли. Вряд ли это могло быть совпадением, если, конечно, это действительно даты, а не просто цифры. И в этом случае дата «1894» указывала год, когда произошли другие убийства.

Возможно ли, чтобы Окулист подражал столь давним преступлениям? Точнее, не подражал, а повторял их, выбирая жертвы, до странности похожие на тех, убитых неизвестным преступником больше чем полвека назад? Да, сам он никого не убил – он только ослеплял несчастных женщин, но сейчас Дженнифер была уверена, что это просто его личный «пунктик».

Но почему? Какая дикая фантазия заставила Окулиста копировать эти старые преступления? Потому что они так и остались нераскрытыми? Быть может, Окулист суеверно считал, что и он тоже избежит наказания, покуда будет следовать путем, проторенным другим зверем в человеческом облике?

Дженнифер не была психологом, но пришедшее в голову объяснение все же показалось ей слишком простым. Кроме того, в данную минуту ее куда больше занимало, кто подложил записку в запертый автомобиль? Кто не побоялся проделать этот рискованный трюк на виду у всего полицейского участка? Очевидно было только одно: кто бы это ни был, этот человек, несомненно, знал о жестоком насильнике гораздо больше, чем удалось узнать полиции.

Кто это мог быть? Хотел ли этот человек помочь следствию?

А может, записка была прямым вызовом со стороны опасного, хищного зверя, который сам был не прочь поохотиться на охотников?


– Ее нигде нет, – сказал Джон, возвращаясь в холодную комнату в глубине заброшенного дома, где терпеливо ждал его Квентин.

– Я так и думал. – Квентин медленно обошел комнату, светя фонарем на пол и на стены. Казалось, он внимательно рассматривает мусор и царапины на досках у себя под ногами, во всяком случае, голос его звучал сухо и прозаично.

– Мэгги не умеет делать свою работу наполовину, – добавил он вдруг. – Сражаться она не могла, поэтому и обратилась в бегство. Я думаю, у нее есть место, где она может чувствовать себя в относительной безопасности. Например – дома. Наверное, сейчас Мэгги уже там. Ей необходимо немного побыть одной и успокоиться.

Джон слегка нахмурился. В комнате все еще было достаточно светло, чтобы он мог различать лицо друга.

– Именно поэтому ты и остановил меня, когда я хотел ее догнать? – спросил он. – Потому что ей нужно побыть одной?

– Да, – кивнул Квентин. – Я знал, что ты станешь давить на нее.

– Давить? Как?! – изумился Джон.

– Ты обязательно стал бы ее расспрашивать о том, что ей удалось узнать, почувствовать. Ведь, несмотря ни на что, ты веришь, что Мэгги способна отыскать ответы на вопросы, которые нас так интересуют. А зная тебя, я был уверен, что ты не захочешь ждать и попытаешься немедленно получить от нее всю информацию о преступнике. – Он пожал плечами. – Быть может, в бизнесе такая тактика действительно хороша, но с Мэгги этот номер не пройдет. Нравится тебе или нет, но с ней нужно обращаться очень бережно. Она сама нам все расскажет, когда сможет, но не раньше. И тебе придется с этим смириться.

– Но почему? Почему нельзя спросить у нее сейчас?! Какая ей, в конце концов, разница – сейчас или потом?

– Очень большая, Джон. Жить с таким даром тяжело. У всех нас есть близкие люди, которые нас понимают и могут посочувствовать нам, когда мы сталкиваемся с жестокостью, насилием или несправедливостью. Но есть люди по-настоящему одинокие.

– Но с чего ты взял, что она одинока? – возразил Джон. – Ее окружает множество людей, которые к тому же совершенно искренне восхищаются тем, что она делает. Да что там, я готов поклясться, что большинство детективов буквально молится на нее!

– Я в этом не сомневаюсь. – Квентин улыбнулся. – Именно молятся. «Во всем городе нет существа более одинокого, чем божество, обитающее в прекрасном храме на холме», – процитировал он.

– Кажется, я понял… – протянул Джон. – И все-таки мне кажется, что отношение коллег, каким бы оно ни было, не особенно ее беспокоит. Во всяком случае, когда я видел ее в участке, она держалась очень уверенно и не испытывала никаких внутренних сомнений и колебаний. Мне показалось – там она в своей среде.

– Конечно, – согласился Квентин. – Мэгги очень хорошо чувствует эмоции других людей, их тревоги и сомнения, и поэтому ей легко ладить с окружающими. Но в полной мере ее способности к эмпатии раскрываются там, где эмоции и чувства чрезвычайно сильны, – в местах, где произошло преступление, где кто-то умер насильственной смертью, в общем случилось что-то ужасное. Например – здесь.

С этими словами Квентин наклонился и стал разглядывать пол в углу, где лежал матрас.

Джон фыркнул.

– Перестань. Ведь Мэгги даже не была при том, как Окулист насиловал Холлис Темплтон и вырезал ей глаза. Да если бы и была, как можно чувствовать чужие эмоции?

– Согласно одной из многочисленных теорий, – объяснил Квентин, – человеческие мысли и чувства представляют собой модулированные электрические колебания, способные, в частности, воздействовать на неживые объекты. Это явление чем-то сродни феномену остаточного магнетизма. Человеческие чувства словно отпечатываются в окружающих предметах, и тем сильнее, чем резче был всплеск эмоций. Кстати, это объясняет большинство случаев появления так называемых привидений в местах, где когда-то происходили великие сражения прошлого. Говорят, в Европе все еще есть места, где по дорогам бесшумно маршируют римские легионы. Так, во всяком случае, утверждают некоторые особо чувствительные люди.

– Разве ты веришь в духов?

– Я верю, что человек, умирая во плоти, продолжает жить в ином качестве. Что касается привидений, то я убежден, что на самом деле это есть не что иное, как электромагнитные сигнатуры действительно произошедших событий. Они сохраняются там, где когда-то произошли жестокие убийства или другие события, связанные с резким выбросом эмоций. Разумеется, это происходит не везде. По причинам, которых мы пока еще не знаем, в некоторых местах электромагнитные отпечатки событий сохраняются лучше. Кроме того, большинство людей их просто не видит, потому что нормальному человеку в нормальных обстоятельствах свойственно воспринимать лишь необходимый минимум информации об окружающем. Только в состоянии стресса он начинает замечать что-то такое, что обычно ему недоступно, да и то не всегда. Лишь немногие люди обладают, достаточной чувствительностью, чтобы не только улавливать эту слабую остаточную энергию, но и интерпретировать ее, преобразовывать в зрительные образы, звуки, ощущения.

– Кажется, я понимаю, – проговорил Джон задумчиво. – Это как статическое электричество. Ты его не видишь, но стоит дотронуться до заряженной поверхности, происходит разряд. – Он улыбнулся. – А Мэгги что-то вроде проводника.

– Можно сказать и так, – серьезно кивнул Квентин. – Если электромагнитная энергия накапливается в неживых объектах, логично предположить, что она способна сохраняться в них на протяжении некоторого времени. Постепенно она рассеивается естественным путем, но существует и другой способ. Разрядка происходит сразу, так сказать, залпом, во время контакта с человеком, обладающим определенными способностями.

– С проводником, – повторил Джон. – Знаешь, это звучит как обычный физический закон!

Квентин выпрямился и слегка потянулся, разминая затекшие мускулы.

– Скорее, как закон логики. Физика – точная наука, она оперирует цифрами, константами, постоянными множителями и другими конкретными величинами. К сожалению, еще никто не сумел измерить точный электрический потенциал человеческой мысли в момент смерти, а потом перевести цифры в образы, хотя подобные попытки предпринимались не раз. Вспомни сенсационную историю Пауля де Лоботома. Но сейчас главное, чтобы ты перестал воспринимать происходящее как что-то сверхъестественное или магическое. Все это вполне объяснимо с научной точки зрения. В конце концов, то, что человеческие мысли представляют собой электрические колебания, уже давно доказано и подтверждено многочисленными экспериментами.

– Да, – согласился Джон. – Я читал об этом.

– Значит, ты согласен?! – обрадовался Квентин. – Тогда тебе легко будет сделать следующий шаг. Ты хорошо знаешь, что некоторые люди от рождения обладают выдающимися способностями к музыке, к рисованию, к бизнесу, наконец… Точно так же некоторые люди рождаются с повышенной чувствительностью к той остаточной энергии, о которой мы только что говорили. И это тоже совершенно нормальная, хотя и довольно редкая человеческая способность. Когда ты смотришь на эти стены… – Квентин повел фонарем, – ты видишь только ободранные обои и осыпавшуюся штукатурку. Но человек, восприимчивый к электромагнитным колебаниям, способен увидеть нечто большее. Например – события, которые когда-то происходили в этой комнате.

Джон покачал головой.

– Даже если твоя теория правильна, она все равно не объясняет того, что происходит с Мэгги. Допустим, она действительно может видеть то, что здесь произошло, но я не верю, что она способна чувствовать, физически чувствовать, происходившее в этой комнате с другой женщиной почти месяц назад!

– Ты видел то же, что и я, – напомнил ему Квентин.

– Да, но…

– …но ты не поверил.

– Хорошо, пусть Мэгги достаточно чувствительна, чтобы вообразить себе мучения, которым подверглась Хол-лис Темплтон. Но физически страдать вместе с ней? Нет, это уже чересчур. Я действительно не могу поверить в это, Квентин!

– Это еще одна причина, по которой я помешал тебе догнать ее. – Квентин вздохнул и, закончив осматривать комнату, снова подошел к другу. – Неверие и страх окружающих – настоящий бич каждого, кто наделен уникальными способностями, недоступными большинству. Конечно, с тех пор, как в Салеме отгорел последний костер, времена изменились. Колдунов больше не сжигают на площадях, но сомнения и страх остались. И мириться с этим очень нелегко, особенно если не можешь предъявить простых и понятных доказательств своего умения. Как я не могу доказать тебе, что знаю будущие события, точно так же и Мэгги не может доказать, что она чувствует боль других людей. – Квентин посмотрел на друга в упор. – Вспомни, Джон, ведь мы знакомы почти двадцать лет. Двадцать лет я предсказываю тебе будущие события, но каждый раз ты объясняешь мои предсказания гениальной догадкой, везением, интуицией, способностями к логическому мышлению. Ты не хочешь признать только одного – того, что дар предвидения такая же реальность, как… спортивный талант или музыкальный слух.

– Да, насколько я помню, ты действительно часто угадываешь, – нехотя произнес Джон.

– Что ж, хоть это ты признаешь, – сухо сказал Квентин.

– И все равно я не понимаю, как можно знать что-то до того, как это произойдет! Попробуй-ка объяснить это с научной точки зрения, как ты только что объяснил существование привидений и духов.

– Не могу, – спокойно ответил Квентин. – Скажу тебе больше: я и сам не вполне понимаю, как это происходит. Если бы я понимал, я бы, наверное, научился худо-бедно контролировать Этот процесс. Тогда бы я мог сказать себе: «Ну-ка, Квентин, старина, поднатужься и попробуй представить, как будет выглядеть к концу года фондовый рынок? Какие лотерейные билеты выиграют в будущем месяце? В какую Интернет-компанию стоит вложить деньги, чтобы наверняка остаться с прибылью? Кто выиграет Суперкубок?» – Он пожал плечами. – К сожалению, ничего подобного я не могу. Хотел бы, но не могу.

– И по той же причине ты не можешь сказать, поймает ли полиция этого ублюдка или нет?

– Совершенно верно, – кивнул Квентин. – Мне известно только то, что пожелает сообщить мне моя капризная, непредсказуемая голова. – Он коснулся виска кончиками пальцев. – А она пока молчит. Быть может, несколько позже, когда я узнаю больше, она соблаговолит выдать мне какой-то прогноз, но гарантировать этого я не могу. В моих силах только собирать информацию, все остальное произойдет или не произойдет без моего участия.

– Немного же тебе проку от твоей головы! – невесело пошутил Джон.

– Это верно, – подтвердил Квентин. – Не знаю только, хорошо это или плохо. Наш шеф любит повторять, что, если когда-нибудь появится экстрасенс или, как мы говорим, эспер, способный контролировать свои таланты на все сто процентов, мир изменится раз и навсегда. Наверное, он прав. Во всяком случае, Бишоп ошибается редко. Черт!

Джон переступил с ноги на ногу.

– Кстати, о Бишопе. Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем он явится сюда, потрясая ножом для снятия скальпов?

– Надеюсь, очень много. – Квентин вздохнул. – Но если смотреть на вещи реально, то у нас есть двое суток, может быть, немного больше. К этому сроку Бишоп наверняка закончит дело, над которым он сейчас ломает голову, и сообразит, что мне давно пора было вернуться в Квантако. Честно говоря, сначала я хотел отправить туда Кендру, чтобы она замолвила за меня словечко, но потом решил, что разумнее оставить ее здесь. Кендра не только подающий надежды эспер, но и превосходный специалист по психологическому профилированию. Я думаю, ее способности нам пригодятся.

– Она сейчас в отеле?

– Да. Сидит за компьютером, прочесывает все базы данных, где может содержаться полезная информация. Кстати, если ты закончил, я не прочь туда вернуться – от этого места у меня мурашки по коже бегают.

– Это что, преувеличение или просто так?

– Пожалуй, и то и другое. Я не эмпат, как Мэгги, поэтому я чувствую только одно: Окулист выбирал это место очень тщательно, непонятно только почему. Похоже, мои коллеги-криминалисты осмотрели дом очень добросовестно. Я, во всяком случае, не нашел ничего, что бы они пропустили. Кстати, у тебя есть их заключение?

– Да, копия.

По обоюдному молчаливому согласию оба повернулись и направились к выходу.

– Я, правда, не знаю, насколько этот отчет полон, – добавил Джон, когда они вышли к лестнице. – Почему-то мне кажется, Драммонд приказал своим людям скрыть по крайней мере некоторые факты.

– Наверное, ты прав, – согласился Квентин. – Это обычная практика, когда детали расследования намеренно не разглашаются, во-первых, чтобы сразу отсеивать подражателей, а во-вторых, чтобы быстрее выявлять сходные преступления.

– Не исключено, но я склонен полагать, что в данном случае было еще и «в-третьих»…

– Какое же?

– Личные мотивы.

– Ты становишься слишком мнительным, – рассмеялся Квентин.

– Вовсе нет, – возразил Джон. – Поверь моему опыту: я провел достаточно деловых переговоров, чтобы сразу распознать человека, который намерен конкурировать со мной на своих условиях. Драммонд очень хочет, чтобы это преступление раскрыли его люди. Ради этого он готов буквально на все. С него станется скрыть от меня часть информации хотя бы для того, чтобы получить преимущество в этой гонке.

– Ты считаешь, в этом виноваты его политические амбиции?

– Не только. По складу характера Драммонд терпеть не может проигрывать.

– Ну что ж, – сказал Квентин, – я думаю, эту проблему нам удастся решить. Кстати, придется быть очень осторожными, чтобы не затруднить официальное расследование.

– Я понимаю это не хуже тебя, – буркнул Джон.

– И не только нам, – продолжал Квентин. – Твоей Мэгги тоже придется действовать очень аккуратно, если она собирается работать сразу на две стороны.

– После того, что сейчас произошло, я вообще не уверен, захочет ли она нам помогать, – неохотно признал Джон.

– Захочет, – уверенно сказал Квентин. – Хотя желание как таковое здесь вовсе ни при чем. Если я не ошибаюсь, Мэгги Барнс считает, что должна помогать нам.


– Мне это не нравится, – сказал Энди, вертя в руках клочок бумаги, аккуратно упакованный в прозрачный пластиковый пакет для вещественных доказательств. – Очень не нравится! Послушай, Джен, ты уверена, что записки не было в машине, когда ты вернулась в участок после обеда?

– Совершенно уверена, – ответила Дженнифер. – Ее подсунули, пока моя машина стояла на стоянке, – это точно. Похоже, полиция не в состоянии охранять самое себя, не говоря уже о простых гражданах!

Ее несколько легкомысленный тон не обманул Энди. Дженнифер была напугана, и он отлично ее понимал. Энди и сам испытывал тревогу, причину которой не мог объяснить.

– Можно предположить, что кто-то хочет нам помочь. Но не исключено, что это проделки какого-нибудь пройдохи-журналиста, который, так сказать, бросает камни по кустам, надеясь добиться от нас какой-то реакции, – размышлял Энди вслух. – Ведь эти парни тоже могли наткнуться на убийства тридцать четвертого года…

Скотт, сидевший напротив Дженнифер, беспокойно заерзал на стуле.

– Мне кажется, это объяснение притянуто за уши. Даже если репортеры, как и мы, копались в делах шестидесятипятилетней давности, зачем им понадобилось сообщать об этом нам, да еще таким странным способом? Не проще ли напечатать об этом в газете?!

– Да, я понимаю, – нехотя согласился Энди. – Но другого объяснения я придумать не могу. По совести сказать, я вообще не представляю, кто мог это сделать и почему. Кроме, разумеется, самого Окулиста.

Дженнифер покачала головой.

– Вряд ли это он, слишком рискованно и совсем нелогично. Окулист прилагает столько усилий, чтобы не оставлять следов, и вдруг – такая выходка? Нет, на рожон он не полезет.

– Но в данном случае наш неизвестный доброжелатель тоже не оставил никаких следов, – возразил Энди. – К тому же бессмысленно ожидать логичных поступков от человека, который вряд ли нормален. И все же я, пожалуй, с тобой согласен. Даже если бы Окулисту пришла в голову фантазия подергать тигра за усы…

– Если бы Окулист решил подразнить нас, он избрал бы другой способ, – твердо закончила Дженнифер.

– Тогда кто? – спросил Скотт. – Мы стали рыться в старых делах просто от отчаяния. Никаких других идей у нас не было. Какова вероятность того, что кто-то другой пойдет нашим путем или придет к тем же выводам? Мне кажется, это вообще невозможно!

– Это верно, – вздохнула Дженнифер. – Кроме того, если этот человек хотел нам помочь, почему он действовал анонимно? Почему позаботился о том, чтобы на бумаге не осталось ни одного отпечатка пальцев? Почему бы ему просто не прийти в участок и не сказать: «Ребята, покопайтесь в делах за такой-то год! Там можно найти кое-что интересное»?

– Хотя бы потому, – сказал Энди, – что он знает о существовании связи между теми, давними преступлениями и сегодняшним днем. Следовательно, он знает или догадывается, кто такой наш насильник. Известны случаи, когда ревнивая жена, любовница или родственница оказывались весьма наблюдательны и сообразительны, но боялись прийти со своими подозрениями в полицию.

– Это звучит разумно, – согласилась Дженнифер. – Только объясните мне, почему записку подбросили именно в мой автомобиль? Кто знал, что делами тридцать четвертого года занимаюсь я? Как наконец эта ревнивая, но наблюдательная домохозяйка сумела отпереть и запереть мою машину, не оставив на замке ни единой царапинки?

– Может быть, это была домохозяйка-медвежатник, – в шутку предположил Скотт.

Энди хмыкнул.

– Не исключено, что подбросивший записку действительно неплохо знаком с машинами, – сказал он. – Или у него был электронный ключ, который сработал. В наш век сложных электронных систем угонять машины стало намного проще, чем раньше. На это способен каждый сопливый хакер. Увы, мы не узнаем, кто это был, пока не разыщем этого человека.

– Терпеть не могу блуждать в темноте, – проворчала Дженнифер.

Энди снова взял в руки упакованную в пластик записку и поднес к глазам.

– А что, в архиве действительно есть дела за тысяча восемьсот девяносто четвертый год? – поинтересовался он.

– Трудно сказать, так далеко мы еще не заглядывали, – ответила Дженнифер.

– Значит, придется посмотреть, – вздохнул Энди. – С девяносто четвертого по тридцать четвертый – это ровно сорок лет, придется перебрать дела за все эти годы!

– При условии, что они сохранились, – заметила Дженнифер, а Скотт зажмурился и застонал.

– Знаешь, Энди, боюсь, что нам самим придется ездить по другим участкам и рыться в хранилищах, потому что рыться в грязи, дышать пьшью и искать неизвестно что никому неохота.

– Почему – неизвестно что?

– Потому что я никому не рассказывал, что мы разыскиваем и зачем. Ну а если быть до конца откровенным, то я и сам представляю это довольно смутно. Одно дело – знать, что мне нужно, к примеру, дело номер 222/16 за тридцать четвертый год, и совсем другое – просить своего же брата-полицейского отобрать все дела об убийствах, напоминающих наши случаи и совершенных с тридцатого по сороковой год. Все это выглядит довольно, гм-м…

– …расплывчато? – подсказала Дженнифер.

– Скорее, странно, если называть вещи своими именами, – ответил Скотт. – К тому же мне кажется, что посвящать в наше открытие посторонних пока не следует. Ведь мы еще не нащупали ничего конкретного, и им вовсе незачем знать, почему нас так интересуют старые дела.

– Вот что, парни, давайте-ка не будем распространяться об этом, даже когда у нас появится какая-то зацепка, – распорядился Энди. – Я не намерен раскрывать наши козыри раньше времени. Если Окулист действительно подражатель, если он выбрал определенные рецепты, и нам посчастливилось разыскать его поваренную книгу, жизненно важно, чтобы об этом знало как можно меньше людей. Иначе кто-то может проболтаться, и тогда все наши секреты окажутся в городских газетах.

– Значит, придется копаться в архивах самим, – подытожила Дженнифер.

При этом она тяжело вздохнула, но лицо ее отнюдь не выглядело расстроенным. Напротив, глаза поблескивали, губы подрагивали, словно она едва сдерживала улыбку.

– В таком случае нужен предлог, – добавила она. – Иначе наше поведение привлечет ненужное внимание. Копы из других участков будут гадать, что это мы затеяли.

Энди задумался. Внезапно лицо его прояснилось.

– Знаю! – воскликнул он и щелкнул пальцами. – Всему городу известно, что наш лейтенант честолюбив, как манекенщица. План повышения эффективности полицейской работы – его любимое детище, с помощью которого он надеется привлечь благосклонные взоры начальства на свою персону. Вот мы и скажем, что Драммонд велел нам поднять старые дела для сравнительного анализа коэффициентов раскрываемости тяжких преступлений за прошедшие сто лет. И поскольку этой работой придется заниматься вам со Скоттом, никому и в голову не придет связать ее с нашим расследованием.

– Тем более что всем давно известно: детективы третьего класса Коуэн и Ситон годятся только для черной работы, – вздохнул Скотт.

– Вовсе нет, – усмехнулся Энди. – Просто меня несколько раз показывали по телевидению, и теперь весь город знает, кто возглавляет поиски Окулиста. К счастью, остальные члены нашей команды пока остаются в тени, и я хочу, чтобы подобное положение сохранялось как можно дольше. Вот почему я прошу вас: каждый раз, когда будете рыться в архивах, делайте скучающие лица и почаще зевайте. Быть может, тогда нам удастся сохранить в тайне наши планы.

– А лейтенанту ты скажешь? – спросила Дженнифер.

– Пока нет. Драммонду незачем об этом знать, во всяком случае пока. Я пойду к лейтенанту, только если нам удастся доказать, что между жертвами Окулиста и четырьмя девушками, убитыми неизвестным преступником много лет назад, существует вполне реальная связь.

– Увы, мы можем проделать эту титаническую работу, но так ничего и не найти, – сказала Дженнифер. – Я очень боюсь, что, даже если мы будем точно знать, скольких женщин Окулист собирается изнасиловать и ослепить, мы вряд ли сумеем разыскать их раньше, чем он. В конце концов, это очень старые дела. Нам крупно повезло, что в них сохранились и портреты, и достаточно точные описания примет убитых. В других папках может не быть даже этого.

– Иными словами, – вставил Скотт, – какая нам будет польза от того, что мы найдем эти старые дела? Если найдем…

– Польза может быть, и очень большая, – сказал Энди. – Если Окулист копирует эти старые преступления, значит, у него должен быть доступ к информации о них! Необходимые сведения он может черпать либо из книг, либо непосредственно из полицейских досье, которые хранятся в наших архивах. И в том и в другом случае Окулист должен оставить какой-то след. Это может быть или библиотечный формуляр, или запись в регистрационной книге полицейского архива – дескать, дело такое-то выдавалось такому-то лицу или организации для исследования. – Энди усмехнулся. – Разумеется, я не рассчитываю, что по этим записям можно будет сразу узнать фамилию и домашний адрес Окулиста, но это, по крайней мере, хоть что-то.

– Неужели ты думаешь, что Окулист не подумал о такой возможности? – покачала головой Дженнифер.

Энди улыбнулся.

– Окулист, бесспорно, умен и осторожен, но никто не может предвидеть всего, – сказал он. – Я даже не знаю, кем нужно быть, чтобы заранее знать, что двое детективов третьего класса сунут нос в дела шестидесятипятилетней давности.


Примерно в то же самое время на другом конце города Бью Рафферти работал в своей студии над картиной. Вооружившись самой тонкой кистью, он прописывал мелкие детали. По складу характера Бью всегда был немножечко педантом. Во всяком случае, он всегда и во всем стремился к совершенству, хотя и знал, что достичь его невозможно. Кроме выдающихся художественных способностей, он был наделен необычайно острым восприятием окружающего, своего рода встроенным радаром, который не выключался даже во сне. Именно этот радар и подсказал ему, что он в доме не один. Бью не слышал, как открылась дверь черного хода, не слышал осторожных шагов в коридоре – он просто чувствовал приближение другого человека.

– Пожалуй, я скоро начну запирать двери, – сказал он, не оборачиваясь.

– Давно пора, – отозвался вошедший. – Слишком уж неспокойные времена настали.

– Жить всегда было опасно. Люди меняются медленно. – Бью бросил взгляд через плечо. – Зачем ты пришел?

– Разве ты не знаешь?

Бью подправил на портрете линию подбородка.

– Нет. Я вообще не знал, что ты в городе, хотя мог бы и догадаться. Ты всегда появляешься, когда грядут настоящие неприятности.

– Они уже начались.

– Да, начались. Так из-за чего ты здесь? Неужели из-за Мэгги?

– Ты удивлен?

Бью задумался.

– Нет. Не особенно. Ты ведь был на востоке, не так ли?

– Правильно.

– Когда все началось, никому просто не пришло в голову сложить два и два. – Бью вздохнул и покачал головой. – Впрочем, этого, наверное, следовало ожидать. Он всегда был очень осторожен. К тому же ему везло.

– Он не хотел, чтобы они его видели.

Бью отвернулся от мольберта и, нахмурив брови, принялся мыть кисти.

– Мэгги увидит его. Рано или поздно, но обязательно увидит. Теперь весь вопрос только в том, кто кого увидит первым.

– Я знаю.

– И я хочу ей помочь.

– Кто бы сомневался! Но ты не можешь.

– Я, по крайней мере, мог хотя бы намекнуть. Подсказать, чего следует опасаться и кому можно доверять.

– Нет, – резко сказал гость. – Это запрещено. Ты знаешь это не хуже меня, Бью Рафферти. Свободная воля, помнишь? Ты и так открыл Мэгги слишком многое.

Бью отложил кисти и криво улыбнулся.

– Не волнуйся, о тебе я ей не рассказывал.

– Я что, должен тебя поблагодарить?

– Нет, но… – Бью тряхнул головой. – Впрочем, не важно. Честно говоря, я и сам пока не решил, действительно ли я хочу знать. Так зачем ты пришел? Ты хотел о чем-то со мной поговорить?

– Да. – Гость кивнул. – Я хотел поговорить с тобой о Кристине Уолш. И о том, почему она умерла.

6

5 ноября 2001 года, понедельник

Внимательно разглядывая большую, просторную комнату, Квентин сказал:

– Я всегда знал: есть отели и есть Отели, с маленькой буквы и с большой. С самой большой!

– Ты говоришь это уже в третий раз, – отозвалась Кендра, не отрывая взгляда от экрана компьютера. – Продолжай в том же духе, и Джон решит, что ФБР селит своих агентов исключительно в третьеразрядных клоповниках.

– Я никогда не утверждал, что дела обстоят так плохо. – Квентин вышел в кухню, чтобы налить себе чашку кофе, и снова вернулся в гостиную. – Но ты не можешь не признать, что этот отель не в пример лучше тех, где мы обычно останавливаемся.

Кендра окинула взглядом высокие потолки, панорамные окна и ковры на полу. Квентин был прав: насколько она помнила, они еще никогда не жили в двухместном люксе. Особенно сильное впечатление на нее произвела гостиная, где на широкой тумбе у стены стояли телефон с несколькими рабочими линиями, факс и мощный компьютер. Середину комнаты занимал стол для совещаний, за которым могло поместиться не меньше десятка человек. Дальний конец гостиной был оборудован для отдыха – там разместились несколько мягких кресел, газовый камин с керамическими березовыми поленьями и широкоэкранный настенный телевизор.

Разумеется, такой номер нельзя было назвать роскошным в общепринятом смысле этого слова, ибо никакой роскоши не было: ни вычурной бронзовой ванны «под старину», ни раззолоченной лепнины на потолке, ни тяжелых бархатных драпировок с золотыми кистями. Это, однако, не мешало комнатам выглядеть по-настоящему красивыми, располагающими и к интенсивной, плодотворной работе, и к отдыху. Приглушенные тона занавесок и ковров, со вкусом подобранная мебель и почти стерильная чистота – на всем этом буквально отдыхал глаз. Впрочем, в лучшем отеле города иначе и не могло быть.

Увидев, что Квентин разглядывает картину над столом, Кендра улыбнулась:

– Странно, что ты пошел работать в ФБР, с твоей любовью к роскоши…

– При чем тут любовь к роскоши? – перебил Квентин. – Просто мне нравится жить в комнате, которая отличается от тысяч других гостиничных номеров.

Притворившись, будто не заметила, как Квентин – в который уже раз! – уклонился от ответа на вопрос о своем прошлом, Кендра сказала:

– Ладно, любуйся, не буду тебе мешать. Кстати, пока ты бездельничаешь, будь так добр – подай мне последний отчет экспертизы. Я должна ввести его в компьютер. Когда я закончу, у нас будет все, что есть у полиции по этому делу. Точнее, все, чем они готовы поделиться…

– Во-первых, я вовсе не бездельничаю, я размышляю, – ответил Квентин. – А во-вторых… ты становишься такой же недоверчивой и подозрительной, как Джон. – Он взял со стола пластиковую папку и передал Кендре.

– Мне это не нравится!.. – сказал Джон, появляясь из дверей спальни. В руках у него был мобильный телефон, по которому он только что разговаривал. Сунув его в карман своей куртки, висевшей на спинке стула возле стола, он нервно прошелся по комнате из угла в угол и остановился у камина, заложив руки за спину.

– Что именно тебе не нравится? – Квентин ухмыльнулся. – Правда глаза колет? Но согласись, ты ведешь себя как самый настоящий параноик, а это заразная болезнь. Во всяком случае, я уже замечаю сходные симптомы не только у Кендры, но и у себя… Ты нашел Мэгги? – внезапно спросил он.

Джон покачал головой.

– Нет, ее мобильник не отвечает. Пришлось оставить на ее «голосовой почте» сообщение с просьбой срочно приехать сюда, как только она освободится.

– А если она не освободится?

Джон посмотрел на часы.

– В четыре я собираюсь быть в участке. Надеюсь, что перехвачу ее там.

– А если она не…

Джон улыбнулся.

– Я был очень вежлив и старался на нее не «давить», как ты выражаешься. И я именно просил ее приехать к нам в отель в ближайшие два часа. Не требовал, не приказывал, а просил. Кажется, я даже сказал «пожалуйста».

– Поверь мне, Джон, – серьезно сказал Квентин, – настанет время, когда тебе придется и требовать, и даже грозить.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивился Джон.

На его вопрос ответила Кендра.

– В расследованиях подобного рода, – сказала она, продолжая порхать пальцами по клавиатуре компьютера, – напряжение, которое испытывают его участники, неизбежно нарастает с течением времени. И это касается не только жертв, но и тех, кто идет по следу преступника. Нам всем придется нелегко, но тяжелее всего будет Мэгги, потому что она – эмпат. Она чувствует, переживает все гораздо острее, чем мы. В конце концов настанет такой момент, когда груз эмоций станет для нее невыносимым. И тогда, – хотя бы просто для того, чтобы не сойти с ума, – Мэгги попытается дистанцироваться от той боли, в которую ей раз за разом приходится погружаться. Инстинкт самосохранения – довольно сильная штука, и не каждый человек способен его контролировать. Особенно в критических обстоятельствах.

– И тогда нам придется требовать, чтобы она работала? – спросил Джон, разглядывая Кендру с невольным восхищением. Сегодня он впервые встретился с постоянной партнершей Квентина, и ему никак не удавалось понять, что она за человек. Спокойная, невозмутимая, миниатюрная женщина с густыми каштановыми волосами и задумчивыми темно-карими глазами, она производила впечатление «синего чулка», но только на первый взгляд. Приглядевшись к ней повнимательнее, Джон понял, что она очень хороша собой, хотя он так и не понял, в чем секрет ее обаяния. В Кендре не было ничего особенного, она сама была особенной, ни на кого не похожей и… загадочной.

– Да, – подтвердила Кендра. – Я, правда, не думаю, что нам придется ее как-то поддержать, быть может, напомнить, что от нее зависят жизни других людей. Все зависит от того, будет ли Мэгги помогать расследованию или, напротив, тормозить его.

– Тормозить? Но почему?! – изумился Джон. – Ведь я… мы рассчитываем в основном на нее, на ее уникальные способности!

– Сильные эмоции и переживания затуманивают мозг, в особенности мозг эмпата, – объяснила Кендра. – Мэгги будет очень трудно остаться, так сказать, над схваткой. Она по определению не может быть беспристрастной, нейтральной. Надеюсь, Мэгги уже научилась как-то справляться со своими личными чувствами или, по крайней мере, отделять их от всего остального. В противном случае боль может вынудить ее на поступки, которых она никогда бы не совершила при других условиях.

– Например?

– Например… – Кендра немного подумала. – Например, она может стать беспечной, может неосмотрительно поделиться информацией с посторонним лицом. Она может увлечься какой-то одной версией в ущерб остальным вплоть до полного их исключения. Наконец, она может просто начать вымещать раздражение на тех, кто ее окружает.

– То есть на нас, – уточнил Квентин.

Кендра кивнула и добавила:

– Не исключено, что Мэгги будет испытывать желание завершить расследование как можно скорее, любой ценой, и это, мне кажется, едва ли не самое неприятное. Как только ей представится такая возможность, она пойдет напролом, не считаясь ни с чем и ни с кем, и в первую очередь – с собой, с собственной безопасностью. А это может плохо кончиться не только для нее, но и для всех нас.

– Но ты только что говорила про инстинкт самосохранения! – возразил Джон.

– Боюсь, она успеет наломать таких дров, что ой-ой-ой!.. Мэгги уже давно работает в полиции. Все эти годы она постоянно сталкивалась с чужими страданиями, с жестокостью, болью, в том числе и с физической болью. И все-таки она не уволилась, не ушла, следовательно, у нее есть… должна быть какая-то очень сильная мотивация. Но не исключено, что это расследование будет для нее самым тяжелым и физически, и в первую очередь – психологически. Любой женщине всегда очень тяжело думать о насилии. Еще тяжелее – подвергнуться ему, пусть и опосредованно, через эмоции и чувства другого человека. А когда человеку очень больно, он готов на все, лишь бы избавиться от страданий.

– Но ведь она могла отказаться.

– Отказаться? – Кендра на мгновение подняла глаза. Ее пальцы на секунду замерли над клавиатурой, потом побежали дальше. – Вне зависимости от того, веришь ты в ее способность к эмпатии или нет, ты не можешь отрицать, что любой человек, который постоянно и осознанно подвергает себя жесточайшим испытаниям ради других, должен обладать незаурядной волей, решимостью и преданностью своему делу. Каковы бы ни были причины, заставляющие Мэгги исполнять эту неблагодарную работу, они достаточно сильны. Она просто не сможет отказаться!..

– Мэгги будет держаться до последнего, – сказал Квентин. – Она будет подставлять себя под новые и новые удары, раз за разом погружаясь в самый настоящий ад.

– Иными словами, Мэгги – это заряженное ружье, – подвел итог Джон. – Ружье, которое может случайно выстрелить не в ту сторону.

– Скорее уж нитроглицерин в бумажном стаканчике.

Джон вздохнул:

– Но она сможет нам помочь?

Квентин кивнул:

– О да, тут ты не ошибся. Мэгги нам поможет. Не исключено, что к тому времени, когда все закончится, она сможет помочь и самой себе. Словом, нам всем будет очень и очень нелегко, и это еще очень мягко сказано.

– Я похоронил сестру всего несколько месяцев назад, – глухо сказал Джон. – Что может быть тяжелее этого?

Квентин переглянулся с Кендрой, потом задумчиво покачал головой.

– Я знаю, Джон, тебе трудно это понять, – медленно проговорил он, – но когда новая боль накладывается на старую, а ведь именно так и происходит с Мэгги… У тебя была только одна сестра, а у нее… Она одна знает, через что она прошла и сколько раз она умирала вместе с другими женщинами. Я думаю, это намного тяжелее, чем даже потеря близкого человека.

Последовала долгая пауза. Кендра первой нарушила затянувшееся молчание.

– Окулист напал на четырех женщин и ухитрился не оставить никаких следов, – сказала она, не отрывая взгляда от разложенных на столе документов и продолжая что-то быстро печатать. – Коль скоро у нас нет ни улик, ни вещественных доказательств, волей-неволей придется сосредоточиться на пострадавших – допросить их, выявить круг общения: друзей, родственников, близких людей. Все эти люди тоже страдают – скорбят, сочувствуют, боятся, наконец.

Джон нахмурился и посмотрел сначала на Кендру, потом на Квентина.

– Вы что, пытаетесь убедить меня не впутывать Мэгги в расследование?

– Мы никогда не ставим перед собой невозможных задач, – мягко произнес Квентин.

– Почти никогда, – уточнила Кендра.

Квентин некоторое время обдумывал ее слова.

– Собственно говоря, мы хотели только предостеречь тебя, объяснить, что положение может стать гораздо хуже, прежде чем в конце тоннеля забрезжит хотя бы луч света.

– Интересно, как оно может стать хуже?

Квентин страдальчески сморщился.

– Никогда, никогда не задавай этого вопроса, потому что любая, самая скверная ситуация всегда может стать – и, как правило, становится – стократ хуже. А как это может произойти, я думаю, ты и сам поймешь. Окулист – этот опаснейший маньяк – до сих пор разгуливает на свободе, а мы не имеем ни малейшего представления, где и как его искать. Нет никаких гарантий, что он остановится. Мы не знаем, по какому принципу он выбирает свои жертвы. Тех, на кого он уже напал, объединяет только одно: все они были белыми женщинами примерно одного возраста, но это не значит, что завтра Окулист не нападет на негритянку или мулатку. Примерно трети населения большого города угрожает серьезная опасность, а мы ничего не можем сделать. И, как будто этого мало, у нас связаны руки. Честолюбивый и упрямый лейтенант полиции, который не отступит, пока не исчерпает все свои возможности, население, которое вот-вот ударится в панику, весьма активная пресса, готовая поднять шум на всю страну, – вот три основных фактора, которые действуют против нас. Попробуйте-ка в этих условиях что-нибудь расследовать – особенно если учесть, что всем нам необходимо соблюдать максимальную осторожность, так как официально нас никто не приглашал!

Квентин перевел дух, вновь обменялся с Кендрой взглядами и закончил:

– Ты спрашиваешь, как может ситуация стать еще хуже? Да она может стать просто катастрофической!

– О'кей, – сказал Джон. – Ты прав.

Казалось, Квентин был вполне удовлетворен этим ответом.

– Кендра заканчивает формировать запрос для Бюро, – сказал он. – Когда все будет готово, мы сравним эти четыре случая со всеми нераскрытыми преступлениями подобного рода, происшедшими в стране за последние годы. Да, формально одиночные преступления на сексуальной почве не относятся к нашей компетенции, но на самом деле ФБР уже много лет собирает сведения об изнасилованиях, совершенных с особой жестокостью. Давно известно, что чем дольше сексуальный маньяк остается на свободе, тем опаснее он становится. За каждым из них тянется целый шлейф преступлений. Увы, если преступления совершаются в разных штатах или даже в разных округах, их сходство может ускользнуть от внимания местной полиции. Чтобы выявить маньяка, который гастролирует по всей стране, и нужна объединенная база данных ФБР.

– Нельзя ли поконкретнее, я что-то не совсем тебя понял, – проговорил Джон, и Квентин улыбнулся.

– По оценкам полиции, здесь, в Сиэтле, Окулист действует примерно полгода. Но он явно не новичок, для этого у него слишком устоявшийся почерк.

– Я не знал, что ты специализируешься в психологическом профилировании.

– Ты прав, я не профессионал, но я много работал с настоящими асами этого дела и кое-чего нахватался. Кстати, Кендра со мной согласна. Этот Окулист демонстрирует и опыт, и сноровку.

– Значит, до того, как перебраться в Сиэтл, он орудовал где-то в другом месте?

– Не исключено.

– Но разве полиция это не проверяла?

– Конечно, проверяла, об этом даже написано в деле. Но Кендра считает, что запрос составлен поверхностно. В нем перечислены лишь самые очевидные особенности нападений – такие, как стремление калечить жертвы, острое нежелание разговаривать с ними, привычка оставлять тела в малолюдных местах… Этого слишком мало для полноценного поиска по всем имеющимся базам данных – так, во всяком случае, подсказывает нам опыт.

– А что же тут можно добавить? – удивился Джон.

– Во-первых, Окулист предпринимает поистине экстраординарные меры предосторожности, чтобы не быть опознанным, – ответила Кендра. – Вместе с тем совершенно очевидно, что перед нападением он какое-то время выслеживает свою жертву. Похоже, он выбирает объект для нападения достаточно тщательно, руководствуясь какими-то своими соображениями. Можно считать установленным, что, выбрав жертву, он идет к цели, не считаясь с трудностями. – Она ненадолго замолчала, чтобы перевести дух, и даже на мгновение перестала печатать. – Известно, что не все жертвы Окулиста были ослеплены одним и тем же способом. Он пробовал разные методы. Было бы логично предположить, что это сравнительно новый элемент его ритуала. Не исключено, что в самом начале своей преступной деятельности он либо завязывал жертвам глаза, либо оглушал их, прежде чем изнасиловать. Это, кстати, одна из важных особенностей его поведения, которую обязательно надо учитывать. Мне представляется, что хирургическое удаление глазных яблок, к которому Окулист прибег в последних двух случаях, естественное для него завершение целой серии экспериментов. Может быть, когда-то давно одна из его жертв увидела его и сообщила приметы полиции. С другой стороны, тот факт, что с каждым разом Окулист действует все более жестоко и изощренно, свидетельствует – он совершает свои преступления уже довольно давно и привык к безнаказанности.

– Ты хочешь сказать, – задумчиво проговорил Джон, – что однажды, пусть и очень давно, этот подонок все же попался и даже, быть может, оказался за решеткой?

– Не исключено, – подтвердила Кендра.

– А дальше? Он что – сбежал? – требовательно спросил Джон.

– Вероятно. А может быть, просто отсидел свой срок и вышел на свободу на законных основаниях. – Кендра сухо усмехнулась. – По моим подсчетам, Окулисту сейчас примерно лет тридцать пять – сорок; вполне достаточно, чтобы отсидеть лет десять или около того.

– Ты считаешь – это возможно?

Кендра перестала печатать, но лишь для того, чтобы перевернуть страницу отчета.

– Честно говоря, нет, – ответила она. – Почему-то мне кажется, что Окулист никогда не сидел в тюрьме. Скорее всего, он перебирается на новое место либо по прошествии какого-то определенного периода времени, либо после какого-то вполне конкретного события.

– Даже это предположение мы включили в запрос, – подхватил Квентин. – Мы решили собрать всю имеющуюся у нас информацию, включая предположения и обоснованные догадки, и сравнить ее с базой данных ФБР, в которой имеются сведения обо всех преступлениях на сексуальной почве по всей стране. Если нам очень повезет, мы сможем составить перечень прошлых преступлений этого ублюдка. А когда мы изучим его, так сказать, послужной список, у нас появятся дополнительные возможности вычислить его.

– Чтобы обработать такой запрос, как наш, системе понадобится день или два, – добавила Кендра. – Но даже после этого мы получим всего лишь список вероятных совпадений, думаю, довольно большой. Придется потрудиться, чтобы исключить случаи, которые не относятся к Окулисту, а значит, нужны дополнительные сведения как о преступнике, так и о его жертвах. В полицейских досье таких сведений нет. Следовательно, наша ближайшая задача – собрать их.

Джон повернулся к Квентину.

– Как ей удается печатать и говорить? – спросил он.

– У нее уникальный, наполеоновский мозг, – ответил Квентин. – Она может делать сразу несколько дел одновременно.

– Когда я смотрю на нее, мне становится не по себе, – признался Джон.

– Мне тоже, – ответил Квентин. – Впрочем, я уверен – ей нравится действовать мне на нервы.

Кендра улыбнулась, не переставая печатать.

– Кроме того, было бы неплохо выяснить, не раскопала ли полиция что-нибудь новенькое, – заявила она как ни в чем не бывало.

– Именно поэтому я и хотел, чтобы Мэгги приехала сюда, – сказал Джон. – Ну ничего, может быть, я увижу ее в участке. Я не думаю, что копам удалось что-то выяснить, однако появиться в участке необходимо. Если я не буду торчать там денно и нощно, Энди сразу догадается, что дело нечисто.

Говоря все это, Джон смотрел на Кендру. Та внезапно перестала печатать. Проследив за ее взглядом, Джон почувствовал, как по спине его пробежал холодок.

Квентин замер в совершенной неподвижности. Его устремленный в пространство взгляд был странно расфокусированным, и вместе с тем – пристальным и сосредоточенным, словно Квентин разглядывал что-то, видимое только ему одному. При этом он не мигал и даже, кажется, не дышал.

– Квентин? – негромко окликнула его Кендра.

Квентин ответил не сразу. Прошла, наверное, целая минута, прежде чем он пошевелился и повернулся к ним. Выражение его лица почти не изменилось, но взгляд был суровым, почти мрачным.

– У копов есть новости, – сказал он медленно. – Или, вернее, вот-вот будут.


У Мэгги был незаурядный голос – ласковый, приятный и в то же время почти властный. Слушая его, Холлис невольно представляла себе безмятежную водную гладь пруда или озера, но кто знает, что скрывается за этой безмятежностью в глубине?

– О чем мы будем говорить? – переспросила Мэгги. – Да о чем хотите… Выбирайте тему: спорт, погода, короли, капуста – что вам больше нравится?

Холлис улыбнулась.

– «В иные дни я успевала поверить в десяток невозможностей до завтрака!» – сказала она. – Помните, Алиса у Белой Королевы? Мне всегда казалось, что это – наилучший способ смотреть на вещи.

Мэгги кивнула.

– Вы правы. В последнее время мир стал таким сложным, что жить в нем можно, только имея открытый, восприимчивый ум. Кажется, не проходит и дня, чтобы какая-то из истин, в которую мы неколебимо верили, не была опровергнута.

– Я часто думаю – может, это и значит быть человеком? – проговорила Холлис. – Сомневаться в непреложных истинах, постоянно проверять их опытным путем и – иногда получать непредвиденный, парадоксальный результат…

– Возможно, – согласилась Мэгги. – Во всяком случае, ваше определение ничем не хуже остальных. – Она немного помолчала. – Врач сказал мне, что через несколько дней вам снимут бинты. Что вы по этому поводу думаете?

– Вы говорите совсем как наш больничный психотерапевт! – рассмеялась Холлис, но на вопрос не ответила.

– Извините, это просто профессиональная привычка. Должно быть, я слишком часто спрашиваю людей о том, что они думают и что чувствуют по тому или иному поводу. Впрочем, сейчас мне действительно интересно… Предположим, операция прошла успешно и вы снова сможете видеть… Как вам кажется, это поможет вам забыть все, что с вами произошло, и начать с чистого листа?

Холлис не особенно хотелось говорить об этом, но неожиданно для себя она сказала:

– В каком-то отношении, безусловно, – да, поможет. Если ко мне вернется зрение, это будет означать, что он так и не сумел меня победить, уничтожить, как ни старался. Я снова смогу рисовать, как раньше, а для меня это важно. Очень важно. Как минимум у меня будет занятие, которое поможет мне не сойти с ума.

– Я уверена, вы снова сможете рисовать, но сомневаюсь, что ваше искусство не… не изменится, – сказала Мэгги. – Происшедшая с вами трагедия не могла не повлиять на ваше мировоззрение. Вы, наверное, и сами чувствуете, что изменились.

– Вы имеете в виду сны? – прерывающимся голосом спросила Холлис.

– Да, – ответила Мэгги все так же спокойно и даже чуть небрежно, словно в ее словах не было ничего необычного. – Ваши сны стали тревожными и куда более яркими, выпуклыми, реалистичными. Вы стали часто просыпаться по ночам, даже если вам не снятся кошмары. Все ваши чувства обострились. Вы быстрее реагируете на малейшие внешние раздражители. Извините, что я снова говорю как врач, – улыбнулась Мэгги, – но поверьте моему опыту, это будет продолжаться. Пройдет немало времени, прежде чем вы снова почувствуете себя в полной безопасности. Если, конечно, это вообще произойдет.

– Что ж, вы, во всяком случае, гораздо откровеннее, чем наш психотерапевт. – Холлис усмехнулась.

– Я не вижу никаких причин приукрашивать действительность. – Мэгги пожала плечами. – Вы – умная женщина, к тому же в последние недели у вас было достаточно времени для размышлений. Для вопросов и ответов, загадок и отгадок. Я думаю, вы ясно представляете себе, что в вашей жизни уже изменилось и еще изменится. Ваше искусство, бесспорно, будет другим, только не спрашивайте – каким; этого я все равно не могу сказать, хотя бы потому, что не видела ваших прежних работ.

– Да, вы, конечно, правы. – Холлис с такой силой вцепилась в подлокотники кресла, что побелели пальцы. – Все изменится. Но как изменится?..

Мэгги покачала головой.

– Вы узнаете это, когда начнется ваша новая жизнь. До тех пор мы с вами можем только гадать. Впрочем, в живописи вы почти наверняка придете к простым, суровым формам и ярким краскам. Вы можете зациклиться на одном или нескольких образах, которые будут неотступно преследовать вас, пока вы не выплеснете их на холст вместе с вашими подсознательными чувствами и переживаниями.

– Вы хотите сказать: я буду рисовать только ножи, похожие на тот, которым он вырезал мне глаза?

– Не обязательно. Это может быть любой другой предмет, который символизирует для вас жестокость, насилие, трагическую утрату. – Голос Мэгги по-прежнему оставался ровным, спокойным, но теперь в нем звучали сострадание и понимание.

Холлис судорожно вздохнула:

– Раньше я даже мыслила образами, а не словами, не представляю, какие зрительные образы могут остаться после того, что случилось. Я помню только темноту, непроглядный мрак – и ничего больше. Как же я смогу что-то изобразить, если я ничего не видела?

– Да, ты ничего не видела, но были другие ощущения, они-то и заполнят для тебя эту темноту. Ты нарисуешь то, что ты чувствовала, слышала, к чему прикасалась. И что прикасалось к тебе.

Холлис содрогнулась.

– Это было Зло. Само Зло! Как я смогу его нарисовать?

– Этого я не знаю. Но ты сумеешь. Больше того, тебе придется нарисовать Зло, чтобы придать ему форму. Ведь именно этим и занимаются художники, это их работа.

– А ты? Ты тоже придаешь форму Злу?

– Я? Наверное, да. Во всяком случае, я стараюсь, чтобы оно обрело конкретное лицо.

Холлис невесело рассмеялась:

– Как ужасно подшутила надо мной судьба! Я приехала в Сиэтл как раз для того, чтобы начать новую жизнь. Примерно полгода назад я получила наследство – не слишком большое, но достаточное, чтобы бросить малевать глупые рекламные картинки и потратить пять лет, пытаясь выяснить, достаточно ли у меня таланта, чтобы стать настоящим художником. Но не успела я толком оборудовать студию, как… все это случилось. – Она вздохнула. – Говорят, судьба играет человеком, но лично мне кажется, что ее любимое занятие – давать нам пинка под зад как раз тогда, когда нам кажется, что все в порядке, что лучше и быть не может.

– Да, я тоже все больше и больше склоняюсь к подобному выводу. – Мэгги немного помолчала и добавила: – Наверное, не стоит даже спрашивать, не замечала ли ты чего-нибудь подозрительного или странного накануне нападения? – К этому моменту обе незаметно перешли на «ты».

– Например?

– Например, странных телефонных звонков. Посторонних людей у подъезда. Еще чего-нибудь?

– Нет, я не заметила ничего странного. Если он и следил за мной, то я его ни разу не видела. Теперь-то мне даже подумать об этом жутко!.. Как ты думаешь, почему он выбрал именно меня?

– Не знаю. Полиция пока не нашла ничего, что объединяло бы тебя с… с тремя другими женщинами. Вы все были очень разными, и не только внешне. Профессия, стиль жизни, возраст. Впрочем, он, похоже, предпочитает женщин в промежутке между тридцатью и двадцатью пятью.

– Какое страшное слово – «предпочитает»!.. – Хол-лис снова вздрогнула. – Можно подумать, речь идет о людоеде из сказки!

– Он и есть людоед, – спокойно ответила Мэгги, но в голосе ее впервые за все время послышалось легкое напряжение. – Не человек. Зверь. Хуже зверя! Поэтому, – добавила она, – ты не должна терзаться. Ты не виновата, что он напал на тебя. Просто ты лучше других удовлетворяла его, гм-м… – она чуть не ляпнула – «эстетическое чувство», – …запросы.

– Как ты думаешь, – снова спросила Холлис, – он сделает это снова?

– Да.

Столь быстрый ответ озадачил Холлис.

– Он будет снова и снова калечить женщин, пока его не остановят, – проговорила она, словно размышляя вслух. – Но почему? Зачем он это делает?

Теперь Мэгги ответила не сразу:

– Я уверена, что психиатр назвал бы тебе сразу несколько причин. Причины есть всегда. Иногда их можно понять. Даже чудовище в человеческом облике всегда руководствуется какими-то своими глубинными инстинктами и желаниями.

– Но настоящая причина только одна, я угадала? – спросила Холлис почти шепотом. – Одна-единственная главная причина, которая определяет все его действия и поступки!

– Да. У каждого такого хищника всегда есть одна главная причина, главный побудительный мотив.

Слегка наклонив голову, Холлис прислушивалась к этому голосу, такому обманчиво-спокойному, ровному, мягкому. На мгновение ей даже показалось, что за этим голосом она слышит, нет, не мысли, а, наверное, только эхо мыслей Мэгги.

В нем, в этом отзвуке чужих чувств, было что-то холодное, не просто холодное – ледяное. Словно где-то в полярной ночи, в штормовом море сталкивались и звенели промороженные глыбы льда.

Что это было? Может быть, страх? Знание? Понимание?

Холлис не осмелилась спросить об этом вслух. Почему? Может быть, просто потому, что слишком плохо знала Мэгги, хотя они уже почти час называли друг дружку на «ты». А может, все дело было во внезапном осознании того, что собственное воображение завлекло ее слишком далеко во мрак, царивший под плотными бинтами, закрывавшими ее глаза.

Усилием воли Холлис заставила себя сосредоточиться на главной теме их разговора – на побудительных причинах, которые превращают обычного человека в чудовище.

– Он делает это просто потому, что ему это нравится, – сказала Мэгги.

Холлис глубоко вздохнула. Она только сейчас поняла, что последние несколько секунд вообще не дышала.

– Д-да, пожалуй, – согласилась она. – Я почувствовала что-то в этом роде. То, как он прикасался ко мне. Он не лапал меня, нет – он вел себя так, словно его восхищала моя кожа, мой запах. Так мужчина любуется только что купленной дорогой машиной.

– Ему понравился твой запах?

– Мне так показалось. А может быть, он просто хотел запомнить его, чтобы вспомнить… потом. Во всяком случае, он… принюхивался. Я чувствовала его дыхание на горле, на груди, животе… везде. Я слышала, как он сопит. К этому времени я уже перестала… просить. – Холлис говорила и не узнавала своего голоса. Слова как будто сами выскакивали из нее, все быстрей и быстрей. – Он связал меня, так что я не могла двинуться. Когда я в первый раз пришла в себя, то поняла, что он ослепил меня. Я пыталась вырываться, я боролась, кажется, я даже проклинала его, но все было бесполезно. Как бы громко я ни кричала, как бы ни сопротивлялась, на него это не действовало. Он сделал что хотел. Изнасиловал меня. А потом, когда я перестала кричать и проклинать его, он избил меня. Он действовал как-то очень методично, почти спокойно, а мне понадобилась вся моя сила воли, чтобы не закричать. В других обстоятельствах я бы, наверное, не выдержала и завизжала от боли, но мне не хотелось доставить ему это удовольствие. Я не проронила ни звука, только прислушивалась.

– Что ты слышала, Холлис?

– Его. Как он дышит. Он все время молчал, но пару раз мне послышалось, что он что-то напевает себе под нос. Нет, слов я не расслышала, но мелодия показалась мне знакомой. И еще…

– Что?

– Было еще что-то. Как будто какой-то звук, который меня взволновал. Мне казалось, я узнала его – или должна была узнать. Но сейчас я не помню. – Холлис почувствовала, что Мэгги наклонилась вперед. Прохладная ладонь накрыла ее пальцы.

– Ты вспомнишь, когда сможешь.

– Но ведь все остальное я помню! Я подробно помню все гнусности, которые он со мной проделал, помню даже, что, когда он наклонялся надо мной, у него изо рта пахло мятной жевательной резинкой. Я помню запах мыла «Айвори», помню, какой горячей и скользкой от пота была его кожа, когда он прижимался ко мне или садился на меня верхом. Я прекрасно помню, как он… удовлетворенно покряхтывал, когда насиловал меня. Я помню все, Мэгги! Все, кроме этого. Скажи, почему?

– Значит, есть какая-то причина. У всего на свете есть причина.

– Ты хочешь сказать, мое подсознание мешает мне вспомнить? Но почему?! Я подробно помню, как он издевался и мучил меня, а какой-то звук – забыла… Ведь это просто звук, Мэгги!

– Я не знаю, – мягко ответила она. – Но мы это узнаем. Обязательно узнаем, обещаю. – Мэгги пошевелилась на стуле. Холлис показалось – она услышала, как Мэгги судорожно сглотнула, но голос, к которому она уже начинала привыкать, звучал по-прежнему спокойно, почти безмятежно.

– Давай начнем сначала, Холлис. Можешь ты по порядку рассказать мне все, что случилось с тобой с того момента, когда он тебя схватил?

– Да, – ответила Холлис. Ее пальцы пошевелились и крепко стиснули ладонь Мэгги. – Могу. Теперь могу.


Палата, в которой лежала Холлис Темплтон, находилась в конце длинного и необычно тихого коридора на третьем, самом спокойном этаже больничного здания. Врачи считали, что постоянный шум и суета, царившие в коридорах других этажей, могут повредить их пациентке. Должно быть, поэтому Джон поймал себя на том, что старается ступать как можно осторожнее.

Он дошел до угла, никого не встретив. Но стоило свернуть, как он тотчас остановился и попятился. В коридоре, привалившись спиной к стене у двери палаты Холлис, стояла Мэгги. Голова ее была низко опущена, и курчавые рыжие волосы скрывали лицо. Даже издалека Джон отчетливо видел, как плечи ее вздрагивают от рыданий.

Прежде чем она успела заметить его присутствие, Джон снова отступил за угол и вернулся по коридору к дверям комнаты ожидания. Он был глубоко потрясен, хотя из упрямства не хотел себе в этом признаться.

Колдовство? Магия? Нет, понял он, то, что делает Мэгги, – это не магия и не дешевые психологические трюки, которыми в базарный день развлекают толпу угадыватели мыслей, гипнотизеры и прочие мошенники. Не важно, действительно ли ее способности относились к области паранормального, как утверждал Квентин, или же она была наделена природной наблюдательностью и интуицией, которые помогали ей угадывать подлинные чувства других людей. Главным – и бесспорным – было то, что Мэгги по-настоящему страдала вместе с теми, кому пыталась помочь, и Джон впервые задался вопросом, имеет ли он право требовать от нее подобной самоотверженности.

Потом Джон задумался, почему Мэгги все-таки делает это, почему она выбрала путь нечеловеческих страданий – пусть и ради благородной цели. Он, разумеется, мог нанять лучших частных детективов, которые раскопали бы для него все прошлое Мэгги и в конце концов отыскали бы причины столь нерационального поведения, но собирать информацию подобным образом было не в его правилах. Рыться в чужом грязном белье, считал он, далеко не самый лучший способ установить отношения взаимного доверия и сотрудничества.

И Квентин, и Кендра в один голос утверждали, что мотивы, побуждающие Мэгги снова и снова всходить на Голгофу, должны быть очень мощными. Теперь Джон убедился в этом. Чтобы добровольно подвергать себя подобным мучениям, просто необходимо было иметь веские причины.

Но какие? Что заставило чувствительную, тонкую, умную, художественно одаренную женщину изобрести для себя столь изощренную пытку?

Засунув руки глубоко в карманы куртки, Джон стоял в больничном коридоре и ждал. Он знал, что только Мэгги может ответить на эти вопросы, но она вряд ли захочет обсуждать их с малознакомым человеком.

Джон так глубоко задумался, что не услышал, как к нему подошла Мэгги. Когда она заговорила, он невольно вздрогнул.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

На ее лице не было никаких следов недавних слез, только глаза слегка покраснели и припухли да возле губ залегла горькая складка. Вот и все, что осталось от недавней бури эмоций, невольным свидетелем которой стал Джон.

– Я позвонил в участок, и Энди сказал, что ты, вероятно, здесь – разговариваешь с Холлис Темплтон. Кстати, он тоже звонил тебе, но не мог дозвониться.

– Я выключила мобильник. Я всегда выключаю его во время бесед с пострадавшими. – Ее голос звучал сухо, деловито, но в глазах еще сквозила печаль. – Но твое послание я получила, – добавила она. – Я как раз собиралась в полицию, чтобы встретиться там с тобой.

Джон кивнул.

– Что ж, наверное, будет лучше, если мы отправимся туда как можно скорее.

– Что нибудь случилось?

Джону не хотелось быть первым, кто сообщит ей тревожные новости, но выхода не было.

– Пару часов назад в участок сообщили, что пропала молодая женщина. Ее муж вернулся из деловой поездки и обнаружил, что в доме никого нет, а входная дверь распахнута настежь. Полиция считает, что это Окулист.

Мэгги вздрогнула.

– Ты чего-то недоговариваешь, – медленно сказала она. – В чем дело, Джон?!

Джон неловко переступил с ноги на ногу. Он и в самом деле не знал, как сказать ей то, о чем сообщил ему Энди.

– Ну?!

– Она была беременна. Месяцев шесть, может быть, немного больше…


Когда Мэгги ушла, Холлис так и осталась сидеть в кресле у окна. Она чувствовала себя совершенно измотанной, разбитой, выжатой досуха. Подробный рассказ о том, что ей пришлось пережить, перечисление всех омерзительных и страшных подробностей нападения, о которых она не хотела и боялась вспоминать даже наедине с собой, отняли у нее последние силы. Впрочем, Холлис не могла не признать, что чувствует себя все же несколько лучше, чем рассчитывала, словно Мэгги взяла на себя часть ее боли и стыда.

Да, теперь Холлис могла признаться себе, что ее эмоциональное состояние заметно улучшилось. После разговора с Мэгги на нее неожиданно снизошел покой, страх отступил, и она почти поверила, что жизнь вовсе не кончена, что с ней еще может произойти что-то хорошее.

«И все это – благодаря ей».

– Благодаря Мэгги?

Холлис уже почти привыкла. Беседы с собственным воображением больше не пугали ее и даже казались почти естественными.

«Да».

– Ты хочешь сказать, потому что она выслушала меня? Я выговорилась и…

«Нет. Она забрала твою боль».

Холлис нахмурилась.

– Что это значит, мисс Галлюцинация?

«Она забрала твою боль, унесла с собой. Разделила на двоих, чтобы тебе стало легче».

– Разделила на двоих?.. А-а, понимаю, это такое выражение! Ведь не хочешь же ты сказать, что она способна физически страдать вместо меня!

«У нее есть дар, уникальная способность чувствовать чужую боль. Именно поэтому я и хотела, чтобы ты встретилась с ней. Так ты скорее исцелишься».

– То есть она все чувствовала?

«Да».

Холлис вздрогнула от ужаса. Она никому бы не пожелала такой боли, какую испытывала, уж, во всяком случае, не Мэгги, которая хотела ей помочь.

– Проклятье! – пробормотала она. – Почему ты меня не предупредила?

«Я не могла. А Мэгги не стала бы. Мы обе знали, ты сделаешь все, чтобы не причинить ей боль. А Мэгги очень нужно было знать то, что ты ей рассказала».

Неожиданно Холлис осенило.

– Ты ее знаешь? – спросила она, гадая, как такая простая мысль не пришла ей в голову раньше. – Ты знаешь Мэгги?

«Да, – ответила ее галлюцинация. – Я знаю Мэгги очень хорошо».

7

– Мы прочесываем дом буквально дюйм за дюймом, осматриваем окрестности, но пока никаких результатов. Впрочем, это как раз понятно – сегодня будний день, большинство людей на работе, дети – в школах. – Энди так выразительно пожал плечами, что сразу стало ясно: он не верит, что кто-то из соседей мог что-нибудь видеть.

– Как долго отсутствовал муж? – спросил Джон.

– С прошлого четверга. Говорит, что летал на конференцию на Восточное побережье. Мы, конечно, это проверим, но я уверен, что он не лжет. Во всяком случае, сегодня утром он прибыл в аэропорт Сиэтла – это абсолютно точно, и я готов поспорить на половину моей будущей пенсии, что этот парень действительно вне себя от беспокойства. Конечно, мы все проверим, – снова повторил Энди, – но я не склонен рассматривать его в качестве подозреваемого. Он утверждает, что разговаривал с женой вчера вечером, звонил ей из отеля перед самым отъездом. Мы связались с телефонной компанией и с администрацией отеля: такой звонок действительно был. Выходит, женщина исчезла или была похищена в течение последних двенадцати часов. Ее друзья, родственники, знакомые, которых нам удалось разыскать, в один голос твердят, что она не могла уйти из дома или сбежать с любовником. Это была на редкость благополучная, дружная семья.

Прислушиваясь к этому разговору, Мэгги изо всех сил старалась сосредоточиться на том, что говорит Энди, но это оказалось нелегко. Долгая беседа с Холлис утомила ее. Гнев, отчаяние и стыд несчастной женщины, впервые за три недели извлеченные из тайников души, мучили Мэгги как открытая рана. Мэгги знала, что ей необходимо прийти в себя, успокоиться, может быть, даже поспать несколько часов, но у нее не было для этого ни времени, ни возможности.

Оставалось только одно – притвориться, будто она в полном порядке.

– Муж говорит – ее беременность почти не бросалась в глаза. Очевидно, она была из тех женщин, по которым мало что заметно до тех пор, пока не придет пора рожать.

– Он знает, – услышала Мэгги свой собственный голос.

Энди нахмурился.

– Окулист? – спросил он. – Как он мог узнать, если ничего не было видно?

– Он следил за ней. Вероятно, он видел, как она готовится.

– Например, покупает детские вещи? – уточнил Джон.

– Не только. – Мэгги даже не повернулась к нему. – Частые визиты к врачу, перестановки в доме, особый режим дня, включающий долгие прогулки на свежем воздухе. Признаков могло быть много.

– Но Окулист мог не знать, что она именно на шестом месяце, – сказал Энди.

– Может быть, но я за это не поручусь.

Энди страдальчески сморщился и потер шею.

– Пожалуй, я тоже. Впрочем, если Окулист и не знал, что его жертва в положении, то теперь он, конечно, знает. И вряд ли это ее спасет. Я другого боюсь – вдруг у него из башки выпал еще один винтик и он решил, что насиловать беременных гораздо приятнее? О боже!.. Если подтвердится, что Саманта Митчелл попала в руки Окулиста, в городе черт знает что начнется!

Мэгги несколько раз глубоко вздохнула и произнесла, стараясь, чтобы не дрожал голос:

– Ты отлично знаешь, что это Окулист. У Саманты Митчелл нет ни одного шанса… остаться в живых. – Последние слова дались ей с особенным трудом.

– Ну, об этом еще рано судить… – с сомнением протянул Энди.

– Нет, не рано. Холлис Темплтон рассказала мне, как он ее избивал. Кроме того, Окулист вступал с ней в половой контакт по меньшей мере пять раз. В результате мисс Темплтон получила такие серьезные внутренние повреждения, что она уже никогда не сможет иметь детей. Плюс физический и эмоциональный шок, который Холлис испытала, когда поняла, что преступник ее ослепил. – Мэгги покачала головой. – Нет, Энди, не обманывай себя: ни одна беременная женщина такого не выдержит. Для Саманты Митчелл это верная смерть – для нее и для ее ребенка.

– Сам знаю, – огрызнулся Энди. У него тоже было не самое лучшее настроение. – Скажи лучше, сообщила ли Холлис Темплтон что-нибудь полезное?

Мэгги пожала плечами.

– Есть кое-какие подробности, но полиции они вряд ли помогут. Во всяком случае – сейчас.

– А все-таки? – продолжал допытываться Энди.

Мэгги вздохнула и заговорила, стараясь скрыть усталость:

– Кроме мыла «Айвори», Окулист использовал мятную жевательную резинку или жевательные таблетки. Еще она слышала, как он что-то напевал себе под нос, но Холлис не узнала мелодию. Наконец, он уделил достаточно много внимания ее коже и ее собственному запаху.

Джон пошевелился, и стул под ним угрожающе скрипнул.

– Чертов сукин сын!

Мэгги с виноватым видом покосилась на него. Она знала, как нелегко ему слышать все эти подробности и думать о том, что его сестра, быть может, прошла через такие же унижения, через такую же пытку. В подобных ситуациях, считала Мэгги, человеку с воображением лучше совсем ничего не знать, чем знать слишком много.

Потом ей вдруг пришло в голову, что Джон, наверное, спит не лучше, чем она, и что преследующие его кошмары становятся все более жуткими с каждым новым нападением, с каждым новым фактом.

Энди вздохнул. Из них троих он оказался наиболее стойким и был не склонен поддаваться эмоциям.

– Боюсь, такие подробности не помогут не только нам, но и тебе, – сказал он. – Или я ошибаюсь? Как у тебя дела, Мэгги? Ты уже видишь этого парня или еще нет?

– Пока нет, – покачала головой Мэгги. – Но для меня важны любые детали. В конце концов я сумею разглядеть его.

– Любые? – удивился Джон. – Даже запахи?

Мэгги кивнула. Звуки, запахи, тактильные ощущения – а также вся боль, все муки, все унижения, которые она испытала вместе с Холлис и Эллен. И вместе с Кристиной.

– Но у тебя есть хотя бы примерный набросок? – не отставал Энди.

– Нет. Пока нет.

Джон внезапно повернулся к Энди.

– Я знаю, лейтенанту это не понравится, – сказал он, – но нельзя ли нам побывать в доме Митчеллов?

– Кому это – вам? – удивился Энди.

– Мэгги и мне. И желательно – сегодня.

Мэгги хотела возразить, но прикусила язык. До сих пор ей удавалось скрывать от Энди, насколько остро она реагирует на насилие, жестокость, страдания и боль, которые она ощущала на местах недавних преступлений. Мэгги давно решила, что пока у нее будет выбор, он ничего не узнает. Исполнять свою работу ей всегда было непросто. Мэгги не хотела, чтобы к этому прибавились подозрительность, отчуждение и страх, которые, как она твердо знала, станут испытывать к ней ее же коллеги, если им доведется видеть, как она работает.

– Как ты, Мэгги, выдержишь? – озабоченно спросил Энди, и она кивнула.

– Я чувствую себя… довольно сносно, – сказала она, от души надеясь, что лжет убедительно.

– Я знаю, что Мэгги часто ездит на место преступления, – сказал Энди Джону. – Но тебе-то что там понадобилось?

«Ему хочется понаблюдать за мной», – подумала Мэгги, но промолчала.

– Я хочу видеть все своими глазами. Кто знает? Может быть, мне удастся заметить что-то такое, чего не заметили твои копы. Да, я никогда не изучал криминалистику и методы полицейской работы, но, если я захочу, ни одна деталь от меня не ускользнет.

«Это правда, – подумала Мэгги. – Но не вся».

Энди задумчиво побарабанил пальцами по столу, потом пожал плечами.

– В принципе я не против. Я все равно собирался попросить Мэгги съездить туда, так что одним человеком больше, одним меньше… – Он снова пожал плечами. – Только я сомневаюсь, что ты найдешь там что-нибудь интересное. Митчелл разрешил нам заходить в дом и дал полный карт-бланш на любые действия, лишь бы мы поскорее нашли его жену. Так что, если вы там появитесь, возражать он не будет. Вряд ли он вообще заметит ваше присутствие, – с горечью закончил Энди.

Джон первым поднялся из-за стола, и Мэгги последовала его примеру. Она уже собиралась выйти в общую комнату, но вдруг остановилась и спросила:

– Ты нам все сказал? Или у тебя есть что-то еще?..

Только человек, который хорошо знал Энди, мог заметить его растерянность. Впрочем, замешательство длилось какие-то мгновения.

– Ну конечно же, нет, – ответил Энди, искусно имитируя раздражение. – Я выложил вам все, что знал сам. Может быть, позже я смогу что-то добавить, но не сейчас…

Он явно что-то скрывал, но Мэгги притворилась, будто ничего не заметила. Небрежно кивнув ему на прощание, она поспешила догнать Джона, на ходу раздумывая о том, что надо вернуться в участок и вытрясти из Энди правду. Она должна была знать, что происходит. Мэгги никак не могла решить, чью сторону принять – полиции или Джона? Еще два дня назад она бы ответила на такой вопрос без малейших колебаний, но сейчас… сейчас она просто не знала.

У лифтов она догнала Джона и пошла рядом с ним, но он заговорил с ней, только когда они вышли на крыльцо полицейского участка.

– Ты не будешь против, если мы поедем в моей машине? – спросил он, криво улыбаясь. – Потом я привезу тебя назад.

Она озадаченно взглянула на него, и Джон снова поморщился.

– Не знаю, заметила ты или нет, но в последнее время в Сиэтле любой одинокий мужчина, который появляется на улице без спутника или спутницы, вызывает у людей подозрение. Особенно в том районе, куда мы с тобой сейчас поедем, – объяснил он неохотно. – Честно говоря, это не очень приятно, к тому же я бы не хотел привлекать лишнее внимание.

В ответ Мэгги лишь коротко кивнула и пошла за ним к его машине. И только когда они выехали со стоянки, она сказала:

– Во всем виновато, конечно, отсутствие информации. Пока у нас нет примет Окулиста, большинство жительниц Сиэтла будут видеть насильника в каждом незнакомом мужчине. Да и кто может быть уверен в знакомых мужчинах?

– Это хуже всего, – кивнул Джон. – Должно быть, очень неприятно обнаружить, что ты больше не уверен в близком человеке на сто процентов. Но еще хуже чувствовать, что твои друзья тебя боятся.

– Наверное, ты прав, – согласилась Мэгги.

Джон взглянул на нее:

– Наверное?.. Разве ты не можешь сказать точно?

– К чему спрашивать, если ты все равно не веришь в эмпатию? – ответила Мэгги, и ее голос прозвучал необычно сухо. – Кстати, зачем ты затеял эту поездку к Митчеллам? Уж не для того ли, чтобы еще раз посмотреть полюбившееся тебе шоу с Мэгги Барнс в главной роли? А-а-а, я, кажется, поняла… – с иронией добавила она. – Ты хочешь доказать себе, что все это – просто развитая интуиция.

Джон некоторое время молчал, потом покачал головой.

– Увы, приходится признать, что Квентин был прав, – сказал он.

– В чем он был прав? – поинтересовалась Мэгги. – И, кстати, почему «увы»? Я думала, вы друзья.

– Да, мы друзья, но я терпеть не могу, когда он оказывается прав. Квентин сказал, что ты всю жизнь жила в атмосфере неверия, сомнений и страха.

– Что ж, ему виднее, на то он и провидец. Впрочем, в предвидение ты, кажется, тоже не веришь. – Мэгги посмотрела в окно машины и сообразила, что они едут вовсе не к дому Митчеллов, а совсем в другую сторону. «Интересно, – подумала она, – уж не решил ли этот «одинокий мужчина» меня похитить?»

– Провидец… – повторил Джон. – Какое-то старомодное слово, тебе не кажется?

Мэгги слегка пожала плечами, чувствуя, как по коже пробежал холодок.

– Слово как слово, – сказала она. – Кстати, Квентин ничего не «видит» – он просто знает.

– А ты?

– Что – я? – Она по-прежнему говорила сухо и небрежно, но в душе у нее поднималась волна самой настоящей паники.

Джон снова ненадолго задумался.

– Когда ты оказываешься, к примеру, в комнате, где произошло убийство, ты что-нибудь видишь? Или чувствуешь? Или «знаешь», как Квентин?

– Зачем спрашивать, если все равно не веришь? – повторила Мэгги.

– Да, я не верил и не верю. – Джон упрямо тряхнул головой. – Но это не значит, что я не могу изменить свое мнение. Незадолго до того, как я позвонил Энди, Квентин сказал, что Окулист напал еще на одну женщину. Он знал…

– Не сомневаюсь, что и это ты как-нибудь себе объяснил. В конце концов, Квентин мог просто догадаться. – Она вдруг поняла, куда они едут, и выругалась про себя: «Проклятье, этого только не хватало!»

– Эту возможность я тоже учел. – Джон усмехнулся. – Но за те два десятка лет, что мы с ним знакомы, таких догадок было, пожалуй, слишком много. Я бы сказал – чересчур много. Кроме того, существуешь ты.

– Просто я излишне чувствительна, – флегматично заметила Мэгги. – И наделена богатым воображением.

– Наверное, за всю жизнь ты много раз повторяла эти слова.

– Да, – согласилась Мэгги. – Что верно, то верно.

– Поверь, Мэгги, я только хочу докопаться до истины. Обещаю, что постараюсь быть объективным и непредвзятым.

Мэгги долго молчала, раздумывая над его словами.

– В своей работе, – сказала она наконец, – ты часто пользуешься калькуляторами, компьютерами и прочей техникой. Но разве для этого тебе необходимо знать, как они устроены? В данном случае важен результат, а не принцип.

– Да, – согласился Джон. – Но чтобы, к примеру, хорошо управлять компанией, я должен быть уверен, что информация, которая поступает ко мне через компьютер или тот же факс, является достоверной и точной, а это иногда подразумевает знание хотя бы основополагающих принципов их устройства. Мне действительно важно понять, как ты делаешь то, что ты делаешь.

Мэгги повернулась на сиденье и пристально посмотрела на него.

– Если твой друг Квентин не сумел убедить тебя за двадцать лет знакомства, то как я смогу сделать это за двадцать минут езды в машине? Ведь, кроме слов, у меня нет никаких доказательств. Все, что предсказывает Квентин, по крайней мере можно проверить: сбудется – не сбудется, но то, что делаю я, трудно подтвердить конкретными, осязаемыми фактами. Моя работа носит чисто субъективный, умозрительный характер. Кроме того, Джон, – добавила она, – я не намерена прыгать через обруч, как ученая обезьянка, чтобы доказать тебе свое умение. Для этого у меня просто нет сил. И времени тоже нет. Так что давай договоримся: тебе придется принять на веру, что у меня есть кое-какие необычные способности, которые я развила за годы работы в полиции. Доказать это я все равно не смогу, да и не собираюсь.

– Правда не сможешь?

– Нет.

Джон остановил машину у тротуара и посмотрел на нее в упор.

– А мне кажется, я знаю один способ.

Мэгги не нужно было даже смотреть по сторонам, чтобы догадаться, куда он ее привез.

– Ничего не выйдет, Джон, – тихо сказала она.

– Почему? Допрос отнял у тебя слишком много сил?

– Нет, не поэтому, – честно ответила она.

– Или ты хочешь сберечь силы для осмотра дома Митчеллов?

– Отчасти…

Джон чуть заметно кивнул в такт собственным мыслям.

– Отчасти, но не целиком… Итак, в чем же состоит вся правда? Энди сказал мне, что после смерти Кристины ты ни разу не ездила к ней на квартиру. Почему?

Мэгги с трудом сглотнула застрявший в горле комок.

– У меня были свои причины.

– Какие?

– Личные.

– Мэгги…

– Послушайте, мистер Гэррет… Джон, – поправилась она. – Я не пойду в квартиру вашей сестры. Во всяком случае не сейчас.

– И ты не скажешь даже – почему?

В ответ она решительно покачала головой.

Джон устало потер лицо ладонью.

– Вот уже полгода, – медленно, словно обдумывая каждое слово, проговорил он, – я пытаюсь найти ответ на один очень простой вопрос: почему моя сестра покончила с собой. Я думал… надеялся, что ты можешь мне помочь, но ты не хочешь даже попытаться. Почему, Мэгги? Неужели я прошу так много? Просто войди в ее квартиру и расскажи мне, что ты там почувствуешь.


Энди положил трубку на рычаги и посмотрел на Дженнифер, остановившуюся у его стола.

– Ради всего святого, Джен, хоть ты чем-нибудь меня обрадуй! – уныло проговорил он.

Дженнифер села на стул для посетителей.

– Отчет криминалистов вряд ли уже готов, – задумчиво проговорила она. – Следовательно, настроение тебе испортило что-то другое. Или кто-то. С тобой говорил лейтенант?

Вместо ответа Энди состроил еще более кислую гримасу.

– До недавнего времени я буквально мечтал о том дне, когда Драммонд сядет наконец в губернаторское кресло, но сейчас я почти боюсь этого, – сказал он. – Правда, тогда он уже не будет моим непосредственным начальником, и я смогу вздохнуть свободнее, но штату придется скверно!..

– Ага, – глубокомысленно проговорила Дженнифер. – Кажется, я догадалась. У Саманты Митчелл или у ее мужа оказались влиятельные знакомые в правительстве штата.

– У мужа, – отозвался Энди упавшим голосом. – И очень много. Такое впечатление, что он знает буквально всех. Так, во всяком случае, утверждает Люк. И эти «все» хором требуют, чтобы мы как можно скорее нашли Саманту.

– Надеюсь, ты сказал ему, что мы как раз пытаемся это сделать?

– Да, я об этом упомянул.

Дженнифер улыбнулась:

– Ладно, попробую немного тебя подбодрить.

Энди выпрямился.

– Что?! Ты что-нибудь нашла?

– Пока Скотт разыскивал недостающие дела, я проштудировала одну книгу. И нашла там кое-что любопытное. Оказывается, нет никакой уверенности, сколько было убийств, четыре или больше? Официально считалось, что связанных между собой случаев все-таки шесть, но детективы, которые имели отношение к их расследованию, были почти уверены, что на самом деле их восемь.

– Почему?

– Первые шесть случаев очень похожи друг на друга. Все женщины были изнасилованы и убиты где-то в другом месте, после чего преступник отвозил трупы в пустынное, малолюдное место и бросал там. Все жертвы были жестоко избиты. Во всех случаях на их руках остались характерные следы, свидетельствующие об ожесточенном сопротивлении, которое они оказали преступнику. Кроме того, он никогда не рвал на них одежду. На основании всего этого и был сделан вывод, что все четыре убийства были совершены одним и тем же человеком.

Энди озадаченно заморгал.

– Не рвал одежду?

– Никогда, – подтвердила Дженнифер. – Все женщины были найдены полностью одетыми. Ничего не было порвано, даже все пуговицы на месте. С моей точки зрения, это очень любопытная деталь, поскольку на трупах полностью отсутствовало нижнее белье. Лифчики, панталончики, чулки, пояса, комбинации – всего этого не было, зато верхняя одежда казалась совершенно целой, и даже без следов крови или грязи.

– Значит, преступник раздевал их, делал, что хотел, а потом снова одевал… Может быть, он не хотел зря тратить время, надевая на труп нижнее белье, а может, просто оставлял чулки и трусики в качестве трофеев, – предположил Энди.

– Не исключено, – согласилась Дженнифер. – Но возникает вопрос: почему бы ему не отвезти жертву в пустынное место голой? Ведь к тому моменту, когда он прекращал свои… забавы, его жертвы были уже мертвы, а надеть на труп пальто или кофту довольно трудно. Но преступник почему-то идет на это – он тратит время и усилия, надевая на жертвы верхнюю одежду, и «забывает» про белье. Со стороны может даже показаться, что он заботился о том, чтобы убитые женщины выглядели… пристойно.

– Ты еще не разговаривала об этом с психологом? – поинтересовался Энди.

– Нет, но в свое время я прослушала курс лекций по психологии сексуальных маньяков. Так что кое-какие умозаключения я сделать могу. Мне кажется, это очень важная деталь. Первое, что пришло мне в голову, это то, что тридцатые годы отличались куда большим целомудрием. Не исключено также, что у преступника был какой-то особый «пунктик». К примеру, он мог считать, что он сам может издеваться и мучить бедных женщин как ему угодно, но другие мужчины не должны разглядывать то, что принадлежит ему.

– Что ж, это действительно похоже на психологию сексуального маньяка или убийцы. – Энди вздохнул. – О'кей, ты меня убедила. Похоже, что эти шесть женщин действительно были убиты одним человеком. Но ты, кажется, говорила, что было еще два похожих случая…

– Да, более или менее похожих…

– Может быть, преступник изменил почерк?

– Как тебе сказать… Две молодые женщины были найдены мертвыми на безлюдных окраинах рабочего района; обе были изнасилованы, избиты и убиты где-то в другом месте, у обоих на руках были синяки, свидетельствовавшие о попытках обороняться. Обе были одеты в совершенно целые и относительно чистые пальто, но без какого бы то ни было белья.

– Что ж, это действительно очень похоже на первые случаи, – проговорил Энди, вопросительно глядя на Дженнифер.

– Да. За исключением одной детали.

– Какой же?

– У обеих отсутствовали глаза. Правда, они были не вырезаны, а скорее вырваны или выколоты.

– Черт! – вырвалось у Энди.

– Вот именно. – Дженнифер кивнула. – Наших коллег тогда смутили вырванные глаза, но мы-то знаем, что, оставаясь на свободе, маньяк со временем становится более жестоким и изобретательным. Значит, – подвела она итог, – всего в течение примерно полутора лет в Сиэтле было убито восемь женщин. Возможно – больше.

– Выходит, – вздохнул Энди, – что у нас впереди еще год непрекращающегося кошмара и новые жертвы. Возможно – две, возможно, больше. Так?

– Если Окулист действительно копирует те старые дела, тогда, боюсь, ты прав.

– Знаешь, мне все сильней и сильней начинает казаться, что Окулист изучал эти старые дела или, по крайней мере – некоторые из них, – сказал Энди. – Черпал, так сказать, вдохновение, будь он проклят!

– Совершенно с тобой согласна.

Энди немного помолчал.

– А что насчет другой даты? – нехотя спросил он. – Я имею в виду девяносто четвертый год прошлого, то есть уже позапрошлого, века. Вы что-нибудь нашли?

– Пока нет. Во всяком случае, в книге, которую я читала, нет никаких сведений, относящихся к тому периоду. Досье за тот год мы тоже не нашли – ни у нас, ни в архивах других участков. Это было слишком давно!

– А то я не знаю, – Энди пожал плечами. – Ладно, будем копать дальше, может быть, нам, то есть вам, все же повезет. У тебя есть еще что-нибудь?

– Пока ничего. – Дженнифер встала. – Ты прав, нужно искать дальше. Кстати, ты собираешься рассказать обо всем Мэгги? Я знаю, мы договорились, что не будем никого посвящать в детали расследования, но…

– Я еще не решил, – сказал Энди. – А ты как думаешь? Стоит ей сказать?

– Мне кажется, она должна знать.

Энди с любопытством взглянул на нее.

– А почему?

– Потому что Мэгги работает гораздо лучше, когда у нее есть информация. Кроме того, я заметила, что ей часто удается… извлечь пользу для дела буквально из ничего. Пострадавшие делятся с нею своими субъективными впечатлениями и переживаниями, своей болью, а она каким-то образом превращает все это в фоторобот преступника или как минимум сообщает нам приметы, по которым можно искать конкретного человека. В общем, на твоем месте я бы рассказала ей все. Может быть, у нее уже есть какая-то идея, которая нам никогда бы не пришла в головы.

– Да, – сказал Энди после паузы. – Ты права. В этом есть смысл.

– А Гэррету ты скажешь?

Энди усмехнулся:

– Этого я пока тоже не знаю.

– Ему бы я тоже сказала, но по другой причине. Я думаю, это поможет ему не думать так много о смерти сестры и сосредоточиться на чем-нибудь другом.

– Не исключено. Кроме того, у Джона большие возможности, и финансовые, и политические, которые могут нам пригодиться. Но все равно мне бы не хотелось спешить. Давай посмотрим, как будут развиваться события.

– Все-таки в том, что я детектив третьего класса, есть свои преимущества, – заметила Дженнифер. – По крайней мере, не нужно принимать решения…

И, небрежно отсалютовав, она ушла.

Энди долго молча смотрел ей вслед. Ему тоже хотелось, чтобы решение за него принял кто-то другой. Он был хорошим полицейским, но сейчас внутренний голос подсказывал, что это дело ему не по плечу. Оно явно выходило за пределы его опыта, знаний и – в какой-то степени – за рамки его мировоззрения. Дело было даже не в том, что преступник жестоко мучил свои жертвы и не оставлял никаких следов, словно он был призраком. (В том, что Окулист сделан из плоти и крови, Энди как раз не сомневался.) Страшнее, непостижимее всего было то, как методично и целеустремленно он действует, стараясь удовлетворить свои извращенные желания.

Вот почему Энди не стал бы особенно упираться, если бы ему предложили передать дело кому-то другому. Увы, рассчитывать на это не приходилось. Похоже было, что расхлебывать эту кашу придется все-таки ему, и Энди честно пытался сделать это как можно быстрее. Возможно, думал он, Дженнифер права, и ему следует рассказать Мэгги обо всем, что им удалось узнать. Чтобы раскрыть эти кошмарные преступления, он даже был готов нарушить негласный приказ Драммонда и посвятить Джона во все подробности расследования. Энди чувствовал, что ему может потребоваться помощь, но Драммонд упорно отказывался обратиться в ФБР. Энди надеялся, что Джон сумеет помочь ему. Для начала было бы совсем неплохо получить доступ к базам данных этого могущественного ведомства.

«Не исключено, – подумал Энди, – что в этих базах данных отыщутся сведения о состоянии преступности в Сиэтле за тысяча восемьсот девяносто четвертый год».


Мэгги очень сомневалась, что Джон действительно до конца понимает, чего он от нее хочет. Он был неглуп и наверняка представлял в общих чертах, что и как она делает, но полной, окончательной веры в ее способности у него еще не было. В противном случае он бы не стал просить, чтобы она вошла в квартиру, где покончила с собой отчаявшаяся, измученная женщина. Если бы Джон верил, то, как бы ни дорожил он памятью сестры, он никогда бы не стал настаивать, чтобы Мэгги впустила в себя эти обжигающе едкие, как концентрированная кислота, эмоции!

– Даже если я что-то почувствую, это ничего не доказывает, – произнесла она без всякого выражения. – Что бы я ни сказала, этого никто не сможет подтвердить.

– Я узнаю правду, можешь не сомневаться.

– Интересно – как? – Мэгги позволила себе усмехнуться. – Ты говоришь себе: я ее брат, я пойму, но действительно ли ты так хорошо ее знал? Да, вы вместе росли, но последние десять лет ты жил в Лос-Анджелесе. Много ли ты знал о ее жизни в эти последние годы? Я почему-то уверена, что нет.

– Мэгги!

– Например, тебе было известно, что она работала добровольцем в ближайшем центре дневного пребывания детей? И в местном приюте для бродячих животных? Знаешь ли ты, как часто она просыпалась по ночам и звала мужа, хотя он уже два года как погиб? Кристина разговаривала со своими комнатными цветами и даже пела им забавные песенки. Примерно за месяц до нападения она начала учиться работать на компьютере, потому что Саймона больше не было и Кристина уже не боялась показаться смешной рядом с ним – компьютерным гением. А по вечерам, ложась в постель, она долго смотрела по видео старые ленты или читала детективные романы. – Мэгги сделала небольшую паузу, чтобы набрать в грудь воздуха. – Скажи, ты хоть что-нибудь из этого знал? Знал?!

Джон долго смотрел в окно машины, и на его щеке нервно дергался мускул.

– Нет, – сказал он наконец. – Ничего этого я не знал.

Мэгги вздохнула и опустила голову. Взгляд ее упал на альбом для набросков, лежавший у нее на коленях. Суставы пальцев слегка побелели – так крепко она в него вцепилась. «Нужно успокоиться, – подумала она. – Я слишком нервничаю, это плохой признак». Мэгги попыталась разжать пальцы, они словно окаменели. Ей пришлось напрячь всю свою волю, чтобы заставить их повиноваться.

– Если бы я была уверена, что, побывав в квартире, смогла бы чем-то тебе помочь, я бы сделала это не задумываясь. Но я знаю, что бы я там ни обнаружила, тебе от этого не будет никакой пользы. – «Если, – мысленно добавила Мэгги, – я вообще останусь жива и смогу что-то рассказать».

Джон молчал, и она добавила более миролюбивым тоном:

– Давай лучше поедем к Митчеллам, пока копы еще там.

По-прежнему не говоря ни слова, Джон тронул машину с места. Мэгги не чувствовала в его молчании ни враждебности, ни досады. Поэтому она не стала тратить зря время и решила приготовиться к тому, что ждало ее в доме очередной жертвы Окулиста. Сейчас никакой защиты у нее не было. Единственное, что она могла сделать, это постараться сохранить непроницаемое выражение лица, чтобы никому и в голову не пришло ей сочувствовать.

Минут через десять они были у дома Митчеллов. Полиция сделала все, чтобы не привлекать к происшедшему внимания, по крайней мере до тех пор, пока не станет достоверно известно, что Саманта Митчелл была похищена маньяком, однако пресса уже что-то пронюхала, и у подъездной дорожки собралось десятка полтора фотографов и журналистов. Их сдерживали несколько патрульных в форме. Очевидно, Энди уже предупредил полицию, поскольку старший офицер, увидев в кабине Мэгги, сразу сделал им знак проезжать. Пришлось немного притормозить, пока один из копов приподнимал ленту полицейского ограждения, однако этого хватило, чтобы один из репортеров успел щелкнуть затвором фотоаппарата.

– Черт! – выругался Джон.

Мэгги, которая успела пригнуться, чтобы не попасть в поле зрения объектива, нервно хихикнула.

– Боюсь, завтра твой портрет появится на первых полосах всех сиэтлских газет, – сказала она. – Именно это и называется нездоровой сенсацией. Интересно, понимает ли Энди, что твое появление в доме Митчеллов только подтвердит худшие опасения прессы?

– Какие опасения? – машинально переспросил Джон.

– Что похищение Саманты – дело рук Окулиста.

Джон хмыкнул.

– Официально об этом будет объявлено очень не скоро, а домыслы так и останутся домыслами, – сказал он. – В любом случае меня это мало беспокоит.

– А что же тебя беспокоит… много? – не удержалась Мэгги.

– Драммонд. – Джон украдкой бросил на нее быстрый взгляд. – Лейтенант был очень недоволен, когда я напустил на него начальника городского управления полиции. Именно поэтому я вынужден был пообещать, что о моем участии в этом деле будет знать ограниченный круг людей.

– Н-да, Драммонд – это проблема, – согласилась Мэгги.

– Да, – кивнул Джон. – И я ума не приложу, как ее решить. Взяток он не берет, и даже начальник управления для него не авторитет. Придется как можно скорее сделать его вице-губернатором.

– А ты можешь? – удивилась Мэгги.

– Могу.

Он больше ничего не сказал. Припарковав машину на стоянке, они вышли и огляделись.

Как и большинство домов в этом респектабельном городском районе, особняк Митчеллов выглядел элегантно и солидно. Выстроенный в испанском стиле, он был окружен аккуратными газонами и садом, представлявшим собой английский парк в миниатюре. Пока они пробирались между полицейскими машинами, стоявшими у подъезда, Мэгги еще раз огляделась и пробормотала:

– Наверное, в этом районе каждый посторонний должен сразу бросаться в глаза.

– Пожалуй, – согласился Джон. – Но только если он не одет в униформу посыльного, почтового служащего или муниципального работника. Отличная маскировка. Если кто-то и заметил постороннего человека, то внимание обратил только на форму.

Мэгги кивнула. Она была уверена, что полицейские детективы, несомненно, тоже подумали об этой возможности. Ни Энди, ни его люди не были дилетантами. И все же ей казалось невероятным, что Окулист, с такой тщательностью скрывавший свое лицо, решился бы появиться в квартале, где все друг друга знают. Кто-нибудь непременно обратил бы на него внимание, даже если бы он оделся мусорщиком и взял в руки совок и метлу.

Кроме того, в таких районах мусорщики работают по ночам.

Дежуривший у дверей полицейский молча пропустил их. Эксперты-криминалисты уже закончили работу, так что никто не препятствовал Мэгги и Джону отправиться в любую из комнат особняка.

– А где мистер Митчелл? – спросила Мэгги у копа.

– Он в кухне, беседует с двумя детективами.

Мэгги первой шагнула в просторную прихожую.

И тотчас же она ощутила рядом с собой нетерпеливое волнение Джона. Оно мешало ей, но она ничего не сказала. Даже после многих лет работы в полиции Мэгги всегда было очень нелегко подготовить себя к пугающему и болезненному вторжению чужих чувств. Присутствие экспертов тоже было некстати. Одна из причин, по которым Мэгги всегда старалась отложить посещение места преступления, как раз заключалась в том, что даже эмоции экспертно-криминалистической бригады, работавшей над поиском улик, могли ей помешать.

– Здесь нет кровавого следа… – сказал Джон. – Откуда ты начнешь?

Мэгги покосилась на него. Ей не хотелось доказывать, на что она способна, таким образом, она понимала, придется сделать что-нибудь по-настоящему впечатляющее, чтобы он поверил ей.

– Ты слышал про лозоходцев? – спросила она, решив, что больше не будет кормить его байками о том, что она-де «отличается наблюдательностью и развитой интуицией». – С помощью ивового прута или металлической рамки они определяют, где под землей находится водоносный слой, лопнул газопровод или замкнуло кабель. Так вот, я – такой ивовый прут, только я определяю места, где произошло насилие. И если Окулист напал на Саманту здесь, в этом доме, я это место отыщу!

Она посмотрела на Джона, его лицо было бесстрастно.

– Понятно, – только и сказал он.

Мэгги позволила себе усмехнуться.

– Ничего тебе не понятно, – ответила она и, прижимая к груди альбом, шагнула в гостиную, расположенную слева от прихожей. Не глядя на изысканное убранство комнаты, она встала в самом центре и, крепко закрыв глаза, нехотя позволила выйти на волю своему сверхчувственному «я».

Как и всегда, она испытала странное ощущение пустоты вокруг – пустоты, которая понемногу заполнялась чуть слышным ропотом множества голосов, вспышками света, в которых угадывались движущиеся тени и образы. Ноздри Мэгги уловили терпко-сладкий аромат вина, смолистый дымок горящих в камине поленьев, запах одеколона или лосьона после бритья. Голоса внезапно зазвучали громче. Мэгги поняла, что кто-то ссорится. У нее даже закололо ладонь, словно она только что отвесила – или хотела отвесить кому-то пощечину. Потом чьи-то руки стиснули ее запястья, мужские губы с силой прижались к губам…

Мэгги вздрогнула и сделала шаг назад, чтобы прервать контакт.

– Проклятье! – вполголоса выругалась она.

– Что стряслось? – Джон пристально смотрел на нее и хмурился.

Мэгги бросила взгляд в сторону камина. Сегодня в нем не горели дрова, но диванчик перед ним выглядел очень и очень уютно.

– А я терпеть не могу подглядывать, – объяснила она.

– О чем ты говоришь, Мэгги?! – воскликнул Джон.

– В этой комнате не произошло никакого преступления, – поспешила успокоить она его. – Просто супруги Митчелл жили достаточно активной половой жизнью.

Джон тоже бросил быстрый взгляд на диванчик у камина, потом снова посмотрел на нее.

Мэгги не пыталась прочесть его мысли, она даже не стала гадать, поверил он ей или нет. Держа альбом как щит, она перешла в следующую комнату. Здесь Мэгги даже не остановилась, но ее внутреннее «я» продолжало работать: смотреть, прислушиваться, ощущать.

В спальне она уловила слабый отзвук еще одной домашней ссоры. Насколько поняла Мэгги, вопрос шел о покупке попугая. В солярии она стала свидетельницей яростного супружеского соития, а войдя в столовую, поняла, что кто-то из Митчеллов сильно порезался осколком разбитого зеркала. В рабочем кабинете Томаса Митчелла кипело много деловых споров, последний из которых произошел между ним и его тестем…

О каждом событии или ощущении Мэгги сообщала громким, спокойным голосом, отчасти для того, чтобы не потерять контакта с реальным миром, отчасти для того, чтобы держать в курсе Джона, который молча двигался за ней по пятам. Мэгги на него не смотрела, но чувствовала его присутствие. Это ощущение тоже помогало ей владеть собой и управлять своим вторым «я», которое иначе могло бы уйти слишком глубоко в богатую сильными эмоциями жизнь Митчеллов. Правда, это было не особенно опасно, но Мэгги чувствовала себя не вправе влезать в подробности чужой жизни. Поэтому она лишь скользила по верхам, вполне уверенная, что не пропустит момент нападения.

И все же с каждой минутой ей становилось все труднее оставаться незаинтересованным наблюдателем, сохранять безопасную дистанцию между собой и тем, что она чувствовала. Мэгги неожиданно почувствовала страх. Может ли она затеряться, утонуть в чужих эмоциях? И если это все же произойдет, сумеет ли она отыскать дорогу назад?

Миновав кухню, откуда доносилось несколько мужских голосов, Джон и Мэгги стали осматривать комнаты с правой стороны коридора. Но ни в тренажерном зале, ни в ванной, ни в прачечной, ни в кладовке не оказалось ничего интересного. Мэгги уже начала понемногу склоняться к мысли, что произошла ошибка и Саманта Митчелл ушла из дома по своей собственной воле. Непроверенной оставалась только одна игровая комната. Ничего не подозревая, Мэгги вошла туда и даже подняла руку, чтобы включить свет, и в этот момент волна всепоглощающего ужаса едва не сбила ее с ног.

К счастью, все длилось недолго, но Мэгги успела испытать и первоначальный испуг, превратившийся в панический, почти животный страх, и крепкую хватку чужих рук, и резкий привкус хлороформа. Потом наступил полный мрак – такой плотный, словно она провалилась в самые недра земли.

– Мэгги!!!

Она пришла в себя. Джон обнимал ее за плечи, не давая упасть. Пугающая тьма отступила, оставив после себя лишь космический холод, проникавший, казалось, до самых костей. Но страшнее этого холода была леденящая душу уверенность…

– Это он, Окулист, – прошептала Мэгги. – Он ее похитил!..

8

В бывшей рабочей комнате новоорлеанского полицейского участка разместился штаб уникального оперативного подразделения ФБР. На столах стояли компьютеры, стопками лежали дела и отчеты, вились ленты компьютерных распечаток, стояли переносные доски, к которым кнопками были прикреплены фотографии, диаграммы, планы городских кварталов и домов. На одну из таких досок, сплошь завешанную фотографиями, в задумчивости уставился специальный агент Тони Харт.

– Ничего не понимаю! – объявил он минут через пять. – Не вижу никакой закономерности.

– А ты посмотри получше.

Тони вздохнул.

– Я уже смотрел, босс. Еще немного, и у меня глаза на лоб вылезут.

Специальный агент Ной Бишоп оторвался от клавиатуры портативного компьютера и сухо сказал:

– Может быть, тогда ты наконец увидишь!

– Лично я уверен, что на нас наслали порчу.

Бишоп слегка приподнял бровь.

– Вот именно, порчу! – твердо повторил Тони. – Ваш источник что-то говорил насчет вуду, и я считаю, мы должны учесть эту возможность.

– Похоже, Тони, тебе необходим отпуск, и как можно скорее.

– Да бросьте вы! Вы же верите в телепатию и ясновидение, так почему же вы не верите в сглаз?

– Потому что для телепатии и ясновидения не нужно шить из мешковины никаких кукол, не нужно набивать их человеческими волосами, а потом протыкать раскаленными вязальными спицами.

Тони ненадолго задумался.

– Ну, не знаю, босс. С тех пор, как я пришел к вам работать, я видел достаточно много странных вещей.

– Если ты не отдохнешь как следует, то завтра тебе, пожалуй, начнет казаться, что твой начальник тоже зомби-рован.

– Я этого не говорил, – быстро ответил Тони. – Хотя отрицать очевидное не в моих правилах.

Бишоп пропустил шпильку мимо ушей.

– Подай-ка мне досье на нашего банкира, – сказал он, и Тони протянул ему через стол требуемую папку.

– Я был бы весьма признателен, если бы вы или Миранда немного помогли нам, – сказал он. – Одно маленькое озарение – и дело в шляпе! Ну что вам стоит, а?

Не успел он договорить, как Бишоп внезапно побледнел. Глаза его закрылись, воздух с присвистом вырывался изо рта сквозь сжатые зубы.

Тони пристально смотрел на начальника. На этот раз ему пришлось ждать чуть ли не на две минуты дольше, чем обычно. Наконец веки Бишопа дрогнули. Еще несколько мгновений его пронзительный взгляд устремлялся в бесконечность, потом огонь в глазах погас, и Бишоп, достав из кармана белоснежный носовой платок, смахнул со лба бисеринки пота.

– Это не по поводу нашего дела? – с надеждой спросил Тони.

– Ч-черт! – Бишоп потер виски, потом пригладил ладонью слегка растрепавшиеся волосы. Волосы были очень темными, почти черными, и только над левым виском белела широкая, совершенно седая прядь. – Черт!

Он мрачно посмотрел на Тони, и Тони невольно подобрался.

– Да что случилось-то? – спросил он.

– Кто разрешил Квентину перебраться в Сиэтл? – спросил Бишоп.

Тони заморгал.

– Значит, не по поводу нашего дела… – протянул он разочарованно. – Жаль. Что касается вашего вопроса, шеф, то я ничего не знаю. Я думал, у Квентина задание в Питтсбурге.

– Было. Но сейчас ни его, ни Кендры там нет. Вместо того чтобы, как подобает образцовым агентам, работать над отчетом, наша сладкая парочка отправилась в Сиэтл. И теперь у них возникли проблемы. – Бишоп повернулся к двери, и через мгновение в комнату вошла высокая, черноволосая, очень красивая женщина. Она рассеянно потирала висок, ее большие голубые глаза были устремлены на Бишопа.

– Говорите вслух, пожалуйста, – привычно попросил Тони.

Женщина мельком посмотрела на него, потом вздохнула и села на свободный стул.

– Мы не можем никуда ехать, – напомнила она Бишопу. – Во всяком случае, пока.

– Я знаю, – ответил тот.

– Квентин способен сам о себе позаботиться. И Кендра тоже. Ты хорошо их подготовил.

– Возможно, ты права, но это уже ни в какие рамки… Господи Иисусе! Кто-нибудь может мне объяснить, почему я до сих пор его терплю?! – завопил Бишоп в пространство.

– Потому что он ценный работник. Он отличный следователь и сильный экстрасенс. Мы не можем позволить себе расстаться с ним только потому, что он иногда испытывает твое терпение.

Бишоп мрачно качнул головой.

– Может, оно и так, Миранда, – сказал он. – Но сейчас я думаю не о Квентине. Нам понадобились годы и годы, чтобы создать наше подразделение и завоевать хоть какой-то авторитет у правоохранительных агентств и ФБР. Нас только недавно начали воспринимать всерьез!.. И если сейчас, не дай бог, разразится публичный скандал, мы и глазом не успеем моргнуть, как окажемся в режимном отделе. Не знаю, как вам, а мне претит выписывать допуски на работу с никому не нужными пентагоновскими отчетами пятидесятилетней давности, коль скоро я знаю, что способен на большее! Ведь Квентину прекрасно известно, что каждый раз, когда мы вмешиваемся в чужое расследование, это чревато серьезными политическими осложнениями. А он к тому же сделал это неофициально, как частное лицо. Неужели Квентину невдомек, что он поставил под удар нас всех? Ведь если он попадется…

Миранда улыбнулась:

– Я помню, как один наш общий знакомый вмешался в расследование очень серьезного дела в Атланте, и тоже неофициально.

– Это было совсем другое! – огрызнулся Бишоп.

– Вот как? – Миранда слегка приподняла красиво изогнутые брови. – Кейн – твой друг, а Джон Гэррет – друг Квентина. Мы должны были предвидеть это, когда сестра Джона стала жертвой Окулиста. Рано или поздно Квентин должен был влезть в это дело по уши, а зная его, можно было догадаться, что он предпочтет помочь своему другу неофициально.

Тони, внимательно прислушивавшийся к разговору, не удержался и спросил:

– Окулист – это тот самый сексуальный маньяк, о котором пишут сиэтлские газеты?

Миранда с улыбкой повернулась к нему.

– С какой стати ты читаешь сиэтлские газеты? – спросила она, и Тони, схваченный за руку, стушевался и покраснел.

– Проклятье! – пробормотал он вполголоса, но тут же попытался выкрутиться. – Я не знал, в чем дело, – сказал он. – Просто Кендра запросила по модемной связи кое-какую информацию. В обратном адресе значился Сиэтл, и я подумал…

– Но тебе, разумеется, и в голову не пришло, что нас это тоже может заинтересовать? – перебил Бишоп и снова покачал головой. – Господи, Тони, ты ничем не лучше Квентина! Конспираторы несчастные! Держать вас обоих в узде труднее, чем пасти кошек!

Тони жизнерадостно ухмыльнулся.

– Так, может быть, босс, не стоит и стараться?

– Тем более что наши сотрудники, как кошки, всегда ухитряются упасть на все четыре лапы, – вставила Миранда. – Я одного не могу понять: почему Квентин, Кендра и их друг Тони вдруг решили, что в подразделении, которым командует самый сильный телепат в стране, можно что-то скрыть?

– Просто мы с Квентином – неунывающие оптимисты.

– Гм. Иными словами, вы оба надеетесь, что вам все сойдет с рук?

– Обычно так и бывает, босс.

Бишоп застонал.

– Не трать зря силы на этих оболтусов, – посоветовала Миранда. – Все равно их не исправишь.

– На это я и не рассчитывал, – признался Бишоп, сердито глядя на Тони. – Я уже давно не верю в чудеса. Единственное, чего бы мне хотелось, это чтобы Квентин, Кендра и… и прочие хотя бы время от времени вспоминали, кто здесь начальник. Надеюсь, я прошу не слишком многого, а, Тони?

– Станет вам легче, если я скажу, что всегда преклонялся перед вашим авторитетом? – спросил Тони. – В конце концов, ведь я же зову вас «боссом»!

– Думаю, ты делаешь это просто по привычке. Наверняка ты уже забыл, что босс – это человек, которому ты обязан беспрекословно подчиняться.

– Послушайте, босс, вы же сами всегда говорили, что экстрасенсы – народ чувствительный, легкоранимый, крайне независимый, склонный к самостоятельности и чуждый всякой муштре. Разве мы с Квентином виноваты, что полностью подходим под ваше определение?

– Вы могли бы, по крайней мере, сделать вид, что соблюдаете правила и инструкции.

– А мы и делаем вид. – Тони снова улыбнулся. – Иногда. – Его улыбка погасла, и он добавил негромко: – Кстати, босс, мое уважение к вам только что стало еще больше. Вы с Мирандой замечательно потрудились, отвлекая меня от главного. Я действительно чуть не забыл спросить, о чем же было ваше видение…

– Не так уж и замечательно, – пробормотала Миранда себе под нос.

– Меня не собьешь, я упорный, – сообщил ей Тони и снова повернулся к Бишопу. – Итак, чего ради вы развели всю эту бодягу? Что вы так старались не сказать мне?

Миранда обменялась взглядом с Бишопом и покачала головой.

– Ты нужен нам здесь, Тони.

– Я знаю. Уверяю вас – я не полечу в Сиэтл вслед за Квентином и Кендрой, что бы вы мне сейчас ни сообщили. Как вы только что сказали, они вполне способны о себе позаботиться. – Но, говоря это, Тони чувствовал, как невольно напрягаются и зудят все его мышцы. Когда же он бросил взгляд на лицо Миранды, у него вдруг появилось нехорошее предчувствие. Она знала. А если Миранда знала, то…

– Квентин и Кендра влезли в одно довольно сложное дело, – сказал Бишоп. – Но хуже всего то, что они сами не понимают, насколько все запуталось.

– По-моему, мы занимаемся только самыми сложными и запутанными делами, – заметил Тони, стараясь не думать о том, как много эти двое знают о вещах, которые он предпочел бы сохранить в тайне. – Когда полиция и ФБР бессильны, в дело вступает специальный отряд Бишопа. Так что же вы оба видели?

– Иногда, – наставительно сказала Миранда, – видения бывают похожи на кинофильм – с ясной картинкой, с началом, серединой и концом. Но это случается редко. Гораздо реже, чем нам хотелось бы. Чаще всего видения напоминают серию образов – застывших, перепутанных, никак не связанных друг с другом. Иногда бывает и так, что вместо одного определенного предсказания мы получаем как бы вариации на тему. А неустойчивая, постоянно меняющаяся ситуация может иметь несколько исходов.

Тони осклабился.

– Вы хотите сказать, что не знаете, чем кончится заварушка в Сиэтле? Вы видели несколько вариантов, и по крайней мере один из них оказался достаточно паршивым?

– Увы, – негромко ответила Миранда. – Только один оказался достаточно благоприятным. На этот раз все шансы против них, Тони. Против всех них.

– Значит, нужно предупредить Квентина! – Тони сказал это не подумав и был не особенно удивлен, когда услышал ответ Бишопа:

– Ты сам знаешь, что этого делать нельзя. В подобной ситуации любое предсказание, особенно если оно исходит со стороны, может заставить события развиваться по наименее благоприятному сценарию. Нет, мы ничем не поможем нашим товарищам, если сообщим, что может случиться, а что не может. Им придется самим принимать решения, исходя из конкретных обстоятельств, полагаясь только на свои – как паранормальные, так и обычные – способности. Все остальное только ухудшит положение дел.

– Не понимаю, – пожал плечами Тони, – что хорошего в способности предвидеть будущее, если не можешь даже предупредить друзей?

Бишоп сухо улыбнулся.

– С чего ты вообще взял, что предвидение – хорошая вещь? – Он пожал плечами. – Ты опять начитался сказок, сынок!

– Черт! – выругался Тони. – Значит, мы ничего им не скажем? Предоставим их… их собственной судьбе?

– В данном случае, – наставительно сказала Миранда, – судьба не просто оборот речи, а реально действующий фактор, с которым необходимо считаться. В некоторых случаях события должны развиваться, как им предначертано. Так что ответ на твой вопрос – да. Мы предоставим Квентина и Кендру их собственной судьбе, и не потому, что нам так хочется, а потому, что у нас нет другого выхода. Несколько мгновений Тони переводил взгляд с Бишопа на Миранду и обратно, потом проговорил с наигранной легкостью;

– Как я понимаю, мне представилась блестящая возможность проявить выдержку, дисциплинированность и готовность беспрекословно подчиняться приказам?

– Боюсь, что да, – кивнул Бишоп.

– О'кей, – кротко сказал Тони. – В таком случае я, с вашего позволения, схожу посмотрю, как идут дела у Шэрон. Что-то она слишком копается с этим вскрытием. – И, не дожидаясь ответа, он быстро вышел.

– Знаешь, – сказал Бишоп Миранде, когда дверь за Тони закрылась, – ведь его до сих пор тошнит на вскрытии. Он даже с трудом читает протоколы судебно-медицинских экспертиз!

– Это его трудности, – жестко ответила та. – Меня другое волнует – правильно ли мы поступили, не дав ему вмешаться?

Бишоп вздохнул.

– Откуда я знаю? Ведь ты, наверное, видела то же, что и я, правда? Ситуация настолько нестабильна, что появление еще одного игрока может привести к катастрофе. Квентин и Кендра уже увязли в этом деле по уши. С этим мы ничего не можем поделать. Если отозвать их сейчас, невзирая на обстоятельства, дело кончится кровавой баней для всех остальных. Отправиться туда самим – и все может обернуться еще хуже. Как ты сказала, в данном случае у нас только один выход: положиться на судьбу. А какой она будет? Что ж, поживем – увидим.

«Они выкарабкаются», – сказала Миранда по телепатическому каналу.

«Надеюсь, что да. К сожалению, я имел много возможностей убедиться, что судьба – суровый хозяин. Даже если они, как ты говоришь, выкарабкаются, они уже никогда не будут прежними».

Миранда протянула через стол руку, и их пальцы крепко переплелись. Объяснять, что значит этот жест, было не нужно. Несмотря на то что они постоянно поддерживали друг с другом самый тесный телепатический контакт, часто бывало так, что реальное утешение они могли почерпнуть только в грубом физическом прикосновении.


Выключив мобильный телефон, Мэгги спрятала его обратно в карман.

– Энди приказал криминалистам еще раз прочесать игровую комнату. В первый раз там не нашли ничего заслуживающего внимания. Очевидно, они заранее были уверены, что преступник схватил ее в прихожей, и работали не слишком внимательно.

– Значит, – уточнил Джон, – Энди поверил тебе, когда ты сказала, что Окулист напал на Саманту в игровой?

– Да, он мне поверил. – Мэгги слабо улыбнулась. – Опыт приучил его доверять моей интуиции.

Этот разговор происходил уже в машине, припаркованной чуть левее парадного крыльца особняка Митчеллов, но Джон до сих пор даже не попытался включить мотор. Повернувшись, он внимательно изучал лицо Мэгги.

– Но ты не показывала ему того, что показала мне, – сказал он. – Почему?

Мэгги изо всех сил старалась сдержать дрожь, но усталость брала свое, и ее бил озноб. Больше всего Мэгги хотелось поскорее попасть домой, забраться в горячую ванну, послушать какую-нибудь спокойную музыку и попытаться забыть обо всем хотя бы ненадолго.

– Так почему же? – повторил Джон.

– Потому что в этом не было необходимости, – ответила Мэгги. Она чувствовала себя слишком измотанной, чтобы придумать какой-нибудь более убедительный ответ. – Единственное, что Энди от меня нужно, это портреты возможных преступников. И поскольку я доказала, что он может полагаться на результаты моей работы, он никогда не спрашивал, как я их добиваюсь.

– Иными словами, я требую от тебя больше, чем Энди?

Мэгги так и подмывало сказать, что он вообще требует от нее слишком многого, но она сдержалась. Вместо ответа она открыла свой альбом на предпоследней странице и повернула так, чтобы Джону было виднее.

Джон вздрогнул и отшатнулся.

Перед ним был портрет Кристины, какой она была до того, как кислота непоправимо изуродовала ее лицо и поломала жизнь. Только потом он понял, почувствовал, что видит нечто большее, чем рисунок углем на плотной желтоватой бумаге. Гораздо большее. Прямые темные волосы средней длины обрамляли изящное овальное лицо, на котором выделялись большие, как будто чуть влажные глаза. Губы слегка улыбались, а на левой щеке виднелась едва заметная ямочка, которая делала набросок необычайно живым.

Это была его сестра, какой он ее помнил. Казалось, она вот-вот рассмеется или стрельнет в его сторону глазами, как она всегда делала, когда Джон казался ей забавным или, напротив, когда испытывал ее терпение, разыгрывая из себя «мудрого старшего брата», как она сама выражалась.

– Господи… – пробормотал он.

Мэгги аккуратно вынула лист из альбома и протянула ему.

– Если бы это было все, что было тебе от меня нужно, тебе не пришлось бы напрягаться и пытаться поверить в то, чего ты не понимаешь, – сказала она. – Я знала твою сестру, я нарисовала ее портрет… В конце концов, я, как все художники, умею рисовать портреты. Ничего сверхъестественного в этом нет.

– В этом я как раз и сомневаюсь, – пробормотал Джон, бережно беря портрет в руки. – Но все равно спасибо.

– Не за что. А теперь, если не возражаешь, я хотела бы домой. Я знаю, ты собирался отвезти меня к своему другу Квентину, но мне необходимо отдохнуть.

Джон кивнул.

– Квентин говорил мне, что после такой работы тебе обязательно нужно побыть одной в каком-нибудь спокойном и безопасном месте.

– Квентин прав, – подтвердила Мэгги.

Джон достал с заднего сиденья кейс и аккуратно убрал в него рисунок, потом включил зажигание и тронул машину с места. Они проехали несколько миль, прежде чем он снова заговорил.

– Так что же еще мне от тебя нужно?

– Тебе нужна правда, – ответила Мэгги без колебаний.

– Правда о Кристине?

– Обо всем. Ты хочешь знать, почему она покончила с собой, но не только. Ты твердо решил отыскать человека, который поломал ей жизнь, и…

Джон нахмурился.

– И…?

Мэгги отвернулась к окну. Был ли Бью прав, когда предупреждал ее насчет Джона? Обычно он не ошибался, а раз так, значит, ей нужно быть очень, очень осторожной.

– Мэгги?

– …И еще ты хочешь, чтобы он сполна заплатил за все, что он сделал. Вот почему ты веришь, что в конце концов я смогу тебе помочь. Нормальны или паранормальны мои способности, не имеет для тебя особого значения.

Джон немного подумал, потом медленно произнес:

– Почему-то мне кажется, что сначала ты собиралась сказать что-то совсем другое.

Мэгги ничего не ответила, и после непродолжительного молчания Джон заговорил снова:

– Ладно, тогда ответь мне вот на какой вопрос. Почему ты так уверена, что Саманту Митчелл похитил именно Окулист? Допустим, ее действительно похитили, она не сбежала от мужа, который активно занимался с ней сексом, несмотря на беременность. Но почему именно Окулист?

Мэгги помолчала.

– Потому что я почувствовала: это он, – ответила она.

– Ты почувствовала – что?

– Ощущение было скорее физическим. То, как он схватил ее сзади, как обхватил руками за талию, как он прижимался к ней всем телом, пока она боролась, стараясь вырваться. Все это было слишком похоже на предыдущие случаи.

– И ты чувствовала это потому, что это чувствовали все женщины?

– Да.

– И это происходило, когда ты допрашивала их, верно? Когда они рассказывали тебе о своих ощущениях?

Мэгги кивнула.

– Ты бывала в домах, откуда были похищены предыдущие жертвы?

– Нет. Я ездила только к Лауре Хьюз, поскольку она была выкрадена прямо из своей квартиры в охраняемом кондоминиуме. Трех остальных Окулист похитил из довольно многолюдных мест. Это могло смазать всю картину.

– Картину? – уточнил Джон.

– Если угодно, я могу назвать свои впечатления психическими вибрациями или психосоматическими полями. Суть от этого не изменится.

– Помнится, совсем недавно ты утверждала, что ты никакой не экстрасенс, не эспер.

– Я всегда так отвечаю, если не знаю, кто спрашивает.

Он бросил на нее быстрый взгляд.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что теперь ты знаешь… и доверяешь мне?

Мэгги усмехнулась.

– В твоем случае я просто надеялась, что такой ответ поможет мне избежать новых вопросов. К сожалению, я ошиблась.

Джон невесело хохотнул:

– О'кей, очко в твою пользу. Но ведь я действительно хочу разобраться…

– И поверить?

– И поверить, – подтвердил он. – Хотя это будет нелегко. Дело в том, что за всю свою жизнь я еще никогда не сталкивался ни с чем подобным и ничего не знаю об экстрасенсорной перцепции.

– А тебе не нравится, когда ты чего-то не знаешь?

– Очень не нравится.

– Гордыня?

Он немного подумал:

– В том числе. Но, как видишь, гордыня не мешает мне задавать вопросы.

– Это я заметила. – Мэгги замолчала и молчала до тех пор, пока Джон не свернул на служебную стоянку возле полицейского участка. Только там, уже открыв дверцу своего автомобиля, она повернулась к нему и сказала:

– Я вовсе не против вопросов, Джон, но сейчас я слишком устала. Поэтому, если ты согласен, давай отложим их на более позднее время.

– Ты придешь к нам в отель? – спросил он. – Когда отдохнешь, разумеется. Мне кажется, нам обязательно нужно рассказать Квентину о том, что ты сегодня почувствовала, и послушать, что он скажет. Быть может, они с Кендрой помогут нам.

– С Кендрой?

Джон поморщился, гадая, уж не с помощью ли своих таинственных способностей Мэгги вынудила его проболтаться о том, о чем он предпочитал до поры до времени помалкивать.

– Да, Кендра – его напарница.

– Квентин полицейский? – Мэгги открыла дверцу своего автомобиля, но садиться не спешила. – Он – коп?

– Квентин здесь неофициально.

– Понятно. Откуда он? Из какого подразделения?

– Квентин – федеральный агент, – неохотно сказал Джон. – Он работает в ФБР.

– Очаровательно! – Мэгги нахмурилась. – А если Драммонд узнает?

– Будет много вони и брызг, – признал Джон. – И, возможно, кое-кому придется долго отмываться, но я все-таки надеюсь, что он не узнает. Во всяком случае – до тех пор, пока у нас не появятся конкретные сведения, которые помогут его людям отправить Окулиста за решетку до конца его поганой жизни. Победителей, как известно, не судят.

Мэгги покачала головой.

– Я вижу, ты любишь риск!

– Наверное, – нетерпеливо бросил Джон. – Так ты приедешь сегодня в отель?

Мэгги твердо знала, что ни о каком «наверное» тут не может быть и речи, но она слишком устала, чтобы волноваться еще и из-за этого.

– Хорошо, – покорно согласилась она. – Я отдохну часа два, и, если после этого буду чувствовать себя сносно, я тебе позвоню. Номер твоего мобильника у меня есть.

Джон кивнул и вместо того, чтобы сесть в машину и уехать, неожиданно запер ее.

– Мне нужно кое о чем поговорить с Энди, – объяснил он, поймав удивленный взгляд Мэгги.

Мэгги в сердцах захлопнула дверцу своего автомобиля.

– Может, мне пойти с тобой? Или записать все, что я говорила тебе в доме Митчеллов, чтобы Энди мог подтвердить мои слова?

Джон, который успел сделать несколько шагов по направлению к дверям, остановился.

– Неужели ты еще и читаешь мысли? – спросил он.

– Догадаться нетрудно. – Мэгги пожала плечами. – Во всяком случае, мне кажется, что я начинаю постигать твою логику.

Губы Джона дрогнули в улыбке.

– Это хорошо или плохо? – спросил он.

– Пока не знаю. Когда узнаю, я тебе сообщу.

Он рассмеялся.

– Что ж, пусть будет так. Что касается твоего предложения, то ничего записывать не надо. – Он снова улыбнулся. – Я и так все отлично помню.

– Ну, это-то меня не удивляет. Ладно, Джон, пока. – Мэгги села в машину, закрыла дверь и запустила двигатель. Ожидая, пока мотор немного прогреется, она следила в зеркало заднего вида, как Джон идет к дверям полицейского участка.

– ФБР… – пробормотала Мэгги вполголоса. – Что ж, это, пожалуй, первая хорошая новость.


Опустив телефонную трубку на рычаг, Энди посмотрел на Джона и нахмурился.

– О'кей, я проверил, – сказал он. – Ты слышал, Томас Митчелл все подтвердил, хотя, боюсь, он был немало озадачен моими вопросами. Да, недели полторы назад они с женой действительно едва не поссорились из-за волнистых попугайчиков. Еще за неделю до этого Саманта действительно порезалась осколком карманного зеркальца. Примерно в то же самое время у самого Митчелла состоялся крупный разговор с тестем. – Энди покачал головой. – Теперь бедняга точно решит, что полиция по какой-то причине поставила его на «прослушку».

– Я хочу поподробнее узнать насчет попугаев, – попытался отвлечь его Джон. – Почему они ссорились?

– Саманта Митчелл хотела завести пару волнистых попугайчиков, а муж возражал, потому что боялся аллергической реакции. Короче говоря, это могло оказаться вредно для младенца. Послушай, Джон…

– И кто победил?

– Саманта победила. Попугаи уже заказаны, на днях их должны были доставить… Черт побери, Джон, как ты обо всем этом узнал?

Джон ответил почти не раздумывая. Во-первых, объяснение могло быть только одно, а во-вторых, если кто-то из копов и был способен отнестись к способностям Мэгги спокойно, то только Энди.

– Мэгги сказала, – ответил он. – Она ходила по дому Митчеллов и говорила все это и другие вещи.

– Например? – не моргнув глазом поинтересовался Энди.

– Например, она сказала, что чаще всего Митчеллы занимались сексом в солярии и на диванчике перед камином.

– Значит, она все-таки эспер, – покачал головой Энди. – Я давно это подозревал.

– Я все еще не убежден до конца, – сказал Джон, – но должен признать: то, чему я сам стал свидетелем, выглядело весьма достоверно. Когда она вошла в игровую комнату, я был от нее на расстоянии вытянутой руки, не больше. И я готов поклясться, что она что-то почувствовала. Когда это налетело на нее, она едва не упала. К счастью, я успел ее поддержать. Потом Мэгги сказала, что, судя по ее ощущениям, это был именно Окулист. Во всяком случае, он схватил ее именно так, как рассказывали другие пострадавшие.

– Господи Иисусе! – Энди внезапно побледнел. – Если она это почувствовала, значит, она способна чувствовать и все остальное! Я давно знал, что Мэгги – очень сильный человек, но не представлял насколько!

Джон пристально разглядывал его.

– Похоже, у тебя нет никаких сомнений, что все это – правда, – проговорил он медленно. – Иными словами, Мэгги действительно способна почувствовать… или увидеть то, о чем она говорила?

– Именно. – Энди набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. – Я тебя понимаю, Джон. Многие не верят, что такое возможно, – даже, те, кто видел, как она работает.

– А ты? Ты веришь?

Энди покачал головой.

– Пожалуй, я должен рассказать тебе кое-что. Примерно два года назад у нас был один случай, который поначалу казался достаточно простым. Девочка-подросток убежала из дома. В наши дни это не редкость. Дело попало ко мне только потому, что ее родители были не последними людьми в городе. Начальник полиции распорядился, чтобы поисками пятнадцатилетней соплячки занимались лучшие детективы.

Для таких случаев существует отработанная процедура. Для начала мы опросили несколько десятков друзей и подруг девочки, пытаясь установить, как и когда она могла удрать из дома. Как, когда и почему… Мэгги тоже при этом присутствовала, – так захотел лейтенант, – но никаких вопросов не задавала, только слушала. Когда все подростки были допрошены, мы по-прежнему не имели никакого представления о том, где может быть эта девчонка. Больше того, все – решительно все! – указывало на то, что она просто-напросто собрала свои вещички и отправилась путешествовать по стране. Даже эксперт-психолог считала, что это более чем вероятно…

– Что же оказалось? – с интересом спросил Джон.

– После допросов Мэгги попросила позволения походить по дому, где жила девочка, и по двору вокруг него. К этому моменту криминалистическая бригада уже осмотрела дом, и я не особенно надеялся, что Мэгги сможет заметить что-то такое, что мы упустили. – Энди усмехнулся.

– Она что-нибудь нашла?

Энди кивнул.

– Можно сказать и так. Тогда я уже знал, Мэгги не любит, чтобы ей мешали, поэтому старался держаться от нее подальше. Пока она осматривала дом, я ждал у гаража на заднем дворе и не сразу заметил, как она вышла. Я увидел ее, только когда она спустилась с задней веранды и пошла через двор, очень медленно, почти не глядя по сторонам. У живой изгороди она остановилась и долго стояла неподвижно. Я даже не сразу понял, что она плачет, и только потом меня словно что-то толкнуло.

Сначала я решил, она расстроилась из-за пропавшей девочки. Я не хотел смущать ее еще больше, поэтому отошел к машине, на которой мы приехали, и встал там. Через несколько минут Мэгги пришла, и, если не считать слегка покрасневших глаз, выглядела она как обычно. Я спросил, нашла ли она что-нибудь, и Мэгги сказала – нет. Только на обратном пути в участок она вдруг заговорила о друзьях пропавшей девочки. По ее словам, что-то в поведении одного из старших подростков беспокоило ее. Нет, ничего конкретного, просто ей показалось, он чего-то недоговаривал. В конце концов Мэгги попросила вызвать его еще раз и позволить ей задать парню пару вопросов.

Мне, разумеется, не хотелось сообщать шефу, что после двух дней работы у нас нет ни одной ниточки, поэтому я сказал, конечно, почему бы нет. Парню уже исполнилось восемнадцать, и мы имели право допрашивать его без родителей. Когда он приехал, мы предложили ему адвоката, но он отказался…

Сначала я задал ему несколько вопросов, потом пришел черед Мэгги. Она не допрашивала его, она просто спокойно и доброжелательно беседовала с ним о школе, о друзьях, о родителях, о пропавшей девочке…

Энди надолго замолчал, и Джон не выдержал.

– Она заставила его проболтаться? – нетерпеливо спросил он.

Энди кивнул.

– Да, он признался. Мэгги потребовался всего час. К концу этого часа здоровенный парень рыдал в три ручья. В тот вечер он должен был встретиться с девчонкой в роще за городом. Они часто бывали там вдвоем, так что в этом не было ничего странного. К несчастью, накануне девочка серьезно поссорилась с родителями и решила уйти из дома. Уйти к нему… Она собрала свои вещи, написала матери записку и поехала на их обычное место в полной уверенности, что ее друг отлично о ней позаботится.

Но парню ни к чему была такая обуза. Он готовился к поступлению в престижный колледж и вовсе не собирался жениться. К тому же девчонка была несовершеннолетней, и он испугался. Они заспорили, поссорились. В пылу ссоры он толкнул ее, девчонка упала и ударилась затылком о скрытый в траве камень.

К несчастью, удар оказался смертельным. Когда парень понял, что его подружка мертва, он запихнул ее в багажник машины и вернулся в город. Сначала у него не было никакого особенного плана, но потом он вспомнил, что родители девочки приобрели лесистый участок земли, примыкавший к их заднему двору. Совсем недавно там работали ландшафтные дизайнеры. Земля на участке была еще мягкой, и ее покрывал толстый слой перегноя, который рассыпали там в качестве удобрения. Как он сказал, закопать там девочку и ее маленький рюкзачок было проще простого.

Энди вздохнул.

– Мы нашли тело в каких-нибудь десяти футах от того места, где стояла и плакала Мэгги, – сразу за живой изгородью, отделявшей задний двор от этого превращенного в парк участка. Именно тогда я понял: она точно знала, что случилось с девочкой, которую мы разыскивали. Никаких примет, никаких следов мы так и не нашли, но она знала…

– Ты никогда не говорил ей о том, что видел?

– Нет. Я подумал, что, если бы она хотела, чтобы я знал, она рассказала бы все сама. Кроме того, я догадывался, что жить с такими способностями очень непросто. Мэгги уже привыкла подыскивать правдоподобные объяснения своим внезапным озарениям. – Энди пристально посмотрел на Джона. – Меня это вполне устраивало. К тому времени я полностью доверял Мэгги, и мне было все равно, гадает ли она на кофейной гуще или глядит в хрустальный шар. Для меня было гораздо важнее, что за пять лет она участвовала в расследовании нескольких десятков запутанных преступлений и ни разу не ошиблась.

– Ни разу?!

– Ни разу, – подтвердил Энди. – Разумеется, бывали случаи, когда Мэгги ничем не могла нам помочь, но каждый раз, когда у нее бывало озарение, я твердо знал, что дело почти раскрыто.

Джон недоверчиво покачал головой.

– Просто не знаю, верить или нет, уж больно фантастично все это звучит. Одно очевидно – все, что Мэгги чувствует, для нее более чем реально. Почему в таком случае она это делает, почему подвергает себя таким жестоким страданиям?

– Ты уже спрашивал меня об этом на прошлой неделе, – напомнил Энди. – Но и сейчас я знаю не больше, чем тогда. Одно могу сказать со всей определенностью: когда ты узнаешь ответ на этот вопрос, ты поймешь, кто такая Мэгги Барнс на самом деле.

9

Несмотря на данное Джону обещание, Мэгги вовсе не собиралась никуда ехать – слишком уж тяжелым оказался для нее этот понедельник. Однако двухчасовой отдых, горячая ванна и чашка бульона совершили самое настоящее чудо – Мэгги почувствовала себя вполне сносно.

Но вместе с физическими силами пришло беспокойство.

Мэгги привыкла быть одна. Ее отец умер еще до того, как она родилась, а отец Бью исчез со сцены года через полтора после появления на свет сына. Быть мужем Элейн Рафферти Барнс всегда было очень нелегко. Впрочем, как и ее детьми. И тем не менее ни Бью, ни Мэгги не были на мать в обиде. Пусть по-своему, она любила их обоих, и они твердо это знали.

К сожалению, незаурядные артистические способности причиняли Элейн слишком много страданий и приносили слишком мало радости. Сцена отнимала у нее все силы, так что на долю детей не доставалось почти ничего. Должно быть, именно поэтому, даже став взрослыми, Мэгги и Бью остались достаточно близки, ибо с детства привыкли обращаться друг к другу за утешением и помощью. Это, впрочем, не помешало им избрать разные профессии, так что порой они не виделись буквально неделями. Мэгги отнюдь не тяготилась одиночеством, но сегодня все было иначе.

Бесцельно слоняясь по дому, Мэгги забрела в студию и сразу подумала, что работа могла бы ее отвлечь. Но заказов у нее давно не было; особого вдохновения она тоже не ощущала, поэтому довольно долго Мэгги просто стояла перед холстом – совершенно пустым, если не считать нескольких почти невидимых карандашных штрихов. Вблизи они казались просто царапинами, и лишь с расстояния нескольких шагов на холсте можно было различить неясный контур лица в обрамлении длинных темных волос.

Опознать кого-то по этому наброску, вернее – тени наброска было, разумеется, совершенно невозможно.

– Что-то не идет дело, – пробормотала Мэгги.

Лицо на холсте было точной копией изображенного на первой странице ее альбома. Она набросала его под впечатлением первых допросов жертв Окулиста и с тех пор не продвинулась вперед ни на шаг. Смутный абрис мужского лица, который ей удалось получить, почти не обладал индивидуальностью. Что касалось длинных волос, то она по-прежнему сомневалась. Правда, Холлис и Эллен Рэндалл чувствовали, как что-то похожее на волосы касалось их кожи, но это еще ничего не значило.

Мэгги тоже ощутила их щекочущее прикосновение.

Непроизвольно вздрогнув, она включила компактную стереосистему, заполняя тишину негромкой, приятной музыкой. Вивальди, «Времена года»… Это было одно из любимых ее произведений. На улице давно стемнело, но освещение в студии было превосходным. С музыкой и светом Мэгги чувствовала себя в безопасности.

Во всяком случае – сейчас.

Слегка нахмурившись, Мэгги водрузила на мольберт чистый холст. Потом подошла к рабочему столу, выбрала подходящую кисть и, взяв в руки несколько тюбиков с красками, смешала их на палитре, не особенно задумываясь над тем, что делает.

Когда все было готово, Мэгги несколько секунд стояла неподвижно, пристально глядя на зеленовато-серую, матовую поверхность грунтовки. Потом она глубоко вздохнула и закрыла глаза. Бью всегда говорил, что она может сделать это, если захочет и если у нее будет достаточно веры в свои способности, чтобы освободиться от диктата сознания. Это было непросто, и до сих пор Мэгги еще ни разу не отваживалась на подобный эксперимент.

Но сейчас, пока она с закрытыми глазами стояла перед мольбертом и, прислушиваясь к музыке, пыталась очистить мозг от всех посторонних мыслей, с ней начали происходить странные вещи. Мэгги казалось, что она не то засыпает, не то грезит наяву. Она видела перед собой высокое голубое небо, бесконечное однообразие которого лишь кое-где нарушалось белыми барашками облаков, слышала негромкую музыку и собственное ровное и глубокое дыхание. С каждой минутой Мэгги как будто уносилась все дальше и дальше от своей студии, продолжая слышать музыку и обонять привычные запахи красок и разбавителей.

Странное это было ощущение. Казалось, оно длилось всего несколько минут, но Мэгги при этом отчетливо ощущала ход времени. Когда она наконец пришла в себя и открыла глаза, то оказалось, что она стоит спиной к мольберту. Перед ней валялась на полу палитра. Руки Мэгги были в краске. Темные и светлые точки сплошь покрывали кожу от кончиков пальцев до локтей, а ее любимый свитер был окончательно погублен. Судя по всему, она работала весьма интенсивно и долго: тронув кончиком пальца самое большое пятно на рукаве, Мэгги обнаружила, что оно давно засохло. И хотя она работала не маслом, а быстросохнущими акриловыми красками, ей было ясно, что времени прошло довольно много. Болели мышцы, и ныло между лопатками. Так обычно бывало, если Мэгги работала долго.

Мэгги, подтянув заскорузлый от краски рукав свитера, поглядела на наручные часики. Лицо у нее вытянулось. Вот это да! На часах было половина первого ночи.

Шесть часов! Она провела в студии почти шесть часов!

Ее дыхание стало вдруг прерывистым и частым. Мэгги оперлась о рабочий стол. «Картина!» – вспомнила она. Картина, которая стояла на мольберте за ее спиной. Мэгги еще не знала, что именно она нарисовала, но чувствовала, как изображение на холсте словно притягивает ее…

Казалось, проще всего было повернуться и посмотреть, что же получилось, но Мэгги не могла справиться с овладевшим ею иррациональным страхом.

Это же просто картина, уговаривала себя Мэгги. Просто слой краски на холсте. Скорее всего там только разноцветные пятна, мазки, которые она без всякого порядка разбросала по полотну.

Мэгги судорожно втянула воздух.

– Там ничего нет! – вслух сказала она. – Это только краска, и ничего больше!

Но даже после этого заклинания, произнесенного вслух со всей убедительностью, на какую она была способна, потребовалась вся ее сила воли и все самообладание, чтобы повернуться и все-таки посмотреть на холст.

– Господи помилуй! – воскликнула Мэгги, в ужасе глядя на картину, которая могла бы стать ее лучшей работой.

Картина была закончена. Она была выполнена в черно-серых тонах с резкими мазками телесного и алого, благодаря чему центральный образ казался таким реалистичным и выпуклым, что казалось – он живет, дышит.

Только дышать он, увы, уже не мог.

На картине была изображена женщина, лежащая на полу в какой-то темной комнате. Ее черные волосы рассыпались в беспорядке по полу и были бы почти не видны, если бы не кровь, пропитавшая пряди. Голова была слегка повернута, так что женщина как будто смотрела на зрителя, безмолвно умоляя о спасении, о помощи, которая так и не пришла. Впрочем, она не могла смотреть, потому что между распухшими, окровавленными веками виднелась пустота, и только струйки крови сбегали из глазниц к ушам. Полный, чувственный рот был слегка приоткрыт, губы посинели и распухли от побоев, левая бровь была рассечена, по скуле расползался уродливый кровоподтек.

Женщина была обнажена. Ее тело – белое, тонкое, с плоским животом и упругими маленькими грудками, казалось почти детским, но ничего детского не было в том, что сделал с ним зверь в человеческом облике. Груди были покрыты синяками, один сосок был откушен. На мертвенной синевато-белой коже ясно отпечатались следы зубов. Плоский живот был распорот от грудины до лобка, и зияющая багровая рана влажно поблескивала в полутьме. Широко раздвинутые ноги были слегка согнуты в коленях, и по бедрам тоже стекала кровь, собираясь на полу красновато-коричневым озерцом.

На правой щиколотке женщины тускло поблескивала золотая цепочка с брелоком в виде крошечного сердечка.

Эта последняя деталь почему-то подействовала на Мэгги сильнее всего. Не в силах справиться со сковавшим ее ужасом, она упала на колени, стараясь дышать как можно глубже, чтобы совладать с подступившей к горлу тошнотой. Вместе с тем Мэгги никак не могла оторвать взгляд от картины – от образа несчастной мертвой женщины, которую она никогда не видела наяву.


6 ноября, вторник

Всей полиции Сиэтла было хорошо известно, что больше всего Люк Драммонд гордится роскошным конференц-залом с широким полированным столом, за которым в случае необходимости могло свободно разместиться целых двенадцать человек. Возникновение такой необходимости никто даже не пытался вообразить. Большую часть времени зал был заперт на замок, и лишь по ночам дежурная смена, заскучав, пробиралась туда, чтобы сгонять партию-другую в покер.

Но теперь положение изменилось. У Энди скопилось порядочно материалов, добытых как обычными полицейскими методами, так и собранных Скоттом и Дженнифер. Все эти отчеты, справки, выписки, дела необходимо было держать под рукой хотя бы в приблизительном порядке, и Энди решил, что пришла пора использовать конференц-зал по назначению – то есть непосредственно для полицейской работы. Взяв у дежурного ключи, он явочным порядком захватил зал и в течение двух часов перенес туда все материалы по делу Окулиста, которые до этого грудами лежали на нескольких столах в рабочей комнате.

Ко всему прочему конференц-зал был оборудован телефонной связью с несколькими рабочими линиями, и Энди договорился на коммутаторе участка, чтобы все адресованные ему звонки направлялись туда.

– Здесь никто не услышит, о чем мы будем говорить, – сообщил Энди Скотту и Дженнифер, когда незадолго до обеда они собрались в своем новом штабе. – Правда, дело пока не дошло до того, чтобы не пускать сюда никого, кто не занят непосредственно в расследовании, но объявить все, что происходит в этой комнате, служебной тайной, вполне в моей власти. Так я, пожалуй, и поступлю.

– Это очень разумно, – одобрила Дженнифер. – Так наши коллеги еще долго не поймут, что мы спятили. А если кто и догадается, то об этом нельзя будет трезвонить направо и налево. Очень, очень разумно, Энди…

Энди покачал головой.

– Не думаю, чтобы кто-то действительно решил, будто мы здесь валяем дурака. Это ведь не пустяки, совсем не пустяки. – И он кивком головы указал на переносную доску с рабочими материалами, которую они только что установили в конце стола. – У нас есть наброски, фотографии и описания четырех девушек, погибших от рук насильника в тридцать четвертом году. Все четверо удивительно похожи на наших пострадавших от рук Окулиста. Это больше чем совпадение. Это должно что-то значить…

– Вот только что? – вставил Скотт.

– Вот и будем выяснять. Придется использовать все имеющиеся в нашем распоряжении возможности и каналы.

– Как я понимаю, все сказанное означает, что ты намерен посвятить в наше открытие Гэррета? – предположила Дженнифер.

– Да, – решительно кивнул Энди. – Драммонд распорядился, чтобы мы скрывали от посторонних самые важные улики, в особенности – сведения о характере полученных потерпевшими повреждений, но он ничего не говорил о наших умозаключениях и версиях. Гэррет умен, к тому же у него огромные связи. Они могут нам пригодиться. Мэгги я тоже решил сказать. Сегодня после обеда я намерен пригласить обоих в эту комнату и провести первое за всю ее историю рабочее совещание. – Энди задумчиво оглядел стены и потолок конференц-зала. – Вопросы есть?

– Как все-таки насчет Драммонда? – спросила Дженнифер. – Формально ты, конечно, прав: Люк как-то позабыл предупредить нас, чтобы мы скрывали от посторонних наши гениальные догадки. Но есть одно отягчающее обстоятельство. Сегодня утром фотография Гэррета появилась во всех газетах. Теперь пресса знает, что он сотрудничает с полицией. Больше того: журналисты уверены, что он помогает нам ради сестры. Учитывая все эти обстоятельства, я совершенно уверена, что Люк будет очень недоволен и не замедлит вмешаться.

Энди вздохнул:

– Ты права. Я примерно представляю, что скажет мне Драммонд. О чем, вернее, чем я думал, когда разрешил Гэррету и Мэгги поехать в дом Митчеллов, пока там еще работают наши люди?! Надо было, скажет он, выждать хотя бы несколько часов, пока снимут оцепление и эти мартышки с фотоаппаратами разойдутся кто куда. Что-то в этом роде. Но я уже решил, что, если лейтенанту не нравится, как я веду дело, он волен забрать его у меня и передать кому-нибудь другому. А нет – пусть расследует его сам.

Дженнифер криво улыбнулась:

– Он не захочет, и не надейся. Наш лейтенант слишком боится испортить маникюр или запачкать кровью ботинки. Так что если ты притворишься, будто действительно хочешь свалить все дело на него, это, пожалуй, заставит Люка заткнуться по меньшей мере на неделю.

– А это неплохая идея! – просиял Энди.

Скотт тоже рассмеялся, но сказал:

– Идея действительно хорошая, жаль только, что одна. А нам нужно много идей, версий, догадок, иначе, когда ниточка оборвется, мы останемся практически ни с чем.

– Кстати, – встрепенулся Энди, – как насчет пропавших дел тридцать четвертого года?

– Пока никак, но я еще не отчаялся. Если их не сожгли, я их разыщу.

– А есть какие-то новости по делу Саманты Митчелл? – спросила у Энди Дженнифер. – Ее еще не нашли? Все утро я как бобик бегала с высунутым языком и ничего не слышала.

– Нет, пока ничего нет, – покачал головой Энди. – Я отправил несколько человек обойти соседей, вдруг выплывет что-нибудь любопытное. Кроме того, Саманту Митчелл разыскивают все городские патрули, но она как сквозь землю провалилась.

– А как насчет догадки Мэгги? Эксперты так и не нашли ничего нового во время повторного осмотра игровой комнаты?

– Почти ничего. На ковре неподалеку от входа обнаружили несколько волосков, предположительно принадлежащих миссис Митчелл, да спектральный анализ пробы воздуха показал наличие следов хлороформа. Впрочем, есть косвенные признаки того, что преступник проник в комнату через окно. В системе сигнализации произошло что-то вроде сбоя, вот она и не сработала.

– Сбой системы сигнализации? – нахмурился Скотт. – Уж не думаешь ли ты, что это совпадение?

– Все может быть, – уклончиво ответил Энди. – Кстати, еще один небезынтересный факт: Томас Митчелл утверждает, что его жена никогда, в буквальном смысле никогда, не оставалась в доме одна, не включив охранную сигнализацию. А система там серьезная. И если нападавший оглушил жертву хлороформом, следовательно…

– …Следовательно, он каким-то образом вывел из строя электронику, – подхватила Дженнифер.

– Примерно так. – Энди кивнул. – Я склонен считать, что преступник отключил систему с контрольной панели возле входной двери. А для этого ему нужно было знать контрольный код. Именно знать, потому что подобрать его с налета практически невозможно. Наш эксперт по электронике так и сказал, что преступник либо отлично разбирается в технике, либо ему выпал один шанс из миллиона.

– Из миллиона? – переспросила Дженнифер недоверчиво.

– Точнее, из миллиарда, потому что код на двери был девятизначным, – грустно сообщил Энди. – Такую систему невозможно отключить, набирая наудачу даты рождений, номера телефонов и другие прогнозируемые комбинации.

– Поскольку мы знаем, что однажды Окулист уже отключил довольно сложную сигнализацию в доме Лауры Хьюз, значит, он разбирается еще и в компьютерах, – сказала Дженнифер.

– А в чем еще он разбирается?

– В офтальмологии, – мрачно пошутила Дженнифер.

Энди укоризненно покосился на Дженнифер. Он собирался выговорить ей за неуместные шутки, но ему помешал Скотт.

– А как Мэгги узнала, что он напал на Саманту Митчелл именно в игровой комнате? – спросил он. – И почему наши ребята не поняли этого во время первого осмотра дома?

– Я спрашивал. – Энди пожал плечами. – У них, как водится, нашлось ровно семь объективных причин, которые помешали им выяснить все до конца, но, когда я немного на них нажал, они признались, что основное внимание уделили парадной и задней двери, как наиболее вероятным местам проникновения. Надеюсь, они больше не повторят этой ошибки.

Дженнифер криво усмехнулась:

– Могу поспорить, что нет. Ты умеешь очень хорошо «нажать», если разозлить тебя как следует.

– Они меня действительно разозлили.

– Не удивительно.

– Но как Мэгги узнала? – снова спросил Скотт.

У Энди уже был наготове ответ.

– Инстинкт. Полицейский инстинкт, – быстро сказал он. – Кроме того, у нее достаточно здравого смысла и добросовестности, чтобы тщательно проверить не только возможные, но и невозможные варианты. Как и у вас, кстати.

Скотт кивнул, но его лицо сохраняло озадаченное выражение, и Энди решил, что из него вряд ли получится хороший игрок в покер.

– Предыдущие жертвы были найдены в течение сорока восьми часов после похищения, – снова подала голос Дженнифер. – Так что если это Окулист, к завтрашнему дню Саманту Митчелл должны найти.

– Да, – согласился Энди. – Весь вопрос в том, будет ли она жива…


Сказать, что Мэгги спала плохо, значило ничего не сказать. Когда во вторник утром она приехала к Бью, то чувствовала себя совершенно разбитой. Войдя в дом через по-прежнему не запертую заднюю дверь, она не спеша двинулась к студии, на ходу окликая брата.

Когда она появилась в дверях, Бью сказал:

– Тебе нужно срочно выпить кофе.

На рабочем столе у стены уже стояла кофеварка, две чашки и молочник со сливками.

– Похоже, ты знал, что я приеду, – сказала Мэгги, наливая себе кофе и усаживаясь в кресло.

– Было у меня такое предчувствие, – кивнул Бью.

– Предчувствие?

– Ну да… – он улыбнулся.

– Знаешь, – хмуро сообщила Мэгги, – иногда я тебя просто терпеть не могу!

– Знаю. Извини, пожалуйста. Пей лучше кофе. Принести сахара?

Мэгги отрицательно покачала головой и некоторое время сидела молча, наблюдая за тем, как Бью работает. Наконец она громко произнесла:

– Она мертва, Бью. Убита. Саманта Митчелл погибла, и ее ребенок тоже.

Бью ненадолго оторвался от холста и машинально вытер кисть тряпкой.

– Мне очень жаль. Тело уже нашли?

– Пока нет. Но найдут.

– Когда?

– Это уж ты мне скажи. – Она с вызовом посмотрела на него, и Бью отвел взгляд.

– Завтра, – сказал он. – Завтра утром. Так мне кажется. А может, сегодня поздно вечером. Трудно сказать.

– А где? Ты знаешь – где?

Бью не ответил.

– Может быть, я ошиблась, может быть, она еще жива! Если бы ее нашли пораньше…

– Это ничего бы не изменило. Саманта Митчелл мертва, ее уже не спасти. Ты сама это знаешь.

Мэгги действительно знала, но все-таки надеялась. Надеялась до самой последней минуты. Теперь надежда умерла. Как Саманта. Как ее неродившийся ребенок.

После долгой паузы Мэгги сказала:

– Вчера я была в доме Митчеллов и почувствовала ее. Когда он схватил Саманту, она ужасно испугалась: и за себя, и за ребенка. Она как будто знала, что им не спастись, что они оба умрут, с самого начала знала.

Бью некоторое время работал молча, потом спросил:

– Она знала, кто это?

– Саманта почувствовала, так же, как и я. Она не знала имени, не видела лица, она просто почувствовала, что это – Зло, самое настоящее Зло, принявшее человеческий облик. – Мэгги ненадолго замолчала, потом добавила решительно: – Я должна его остановить. Должна!

– Да.

– Но у меня осталось совсем мало времени, – пожаловалась Мэгги. – Это я тоже чувствую. С каждым прошедшим днем времени остается все меньше. Если я не сумею помешать, если я не уничтожу его сегодня, завтра может быть поздно!

– Сегодня? – Бью слегка приподнял брови.

– Ты прекрасно понял, что я имею в виду, – раздраженно произнесла Мэгги. – Это мой последний шанс, Бью.

– Ты не можешь этого знать.

– А ты можешь?

– Нет.

Мэгги сухо рассмеялась.

– Разве ты сказал бы мне, если б знал?

– Скорее всего нет.

– Снова свобода воли?

– Да, снова свобода воли. – Бью наконец отложил кисть и палитру и, налив себе кофе, сел напротив Мэгги на софу. – Ты делаешь все, что в твоих силах, – добавил он. – И не можешь требовать от себя большего.

– Я делаю слишком мало.

– Уверяю тебя, у тебя все получится, Мэгги, главное – верить в себя, в свои способности и интуицию.

Она пристально посмотрела на него.

– Вчера, – медленно сказала она, – у меня был очень тяжелый день. Утром я беседовала с Холлис, потом ездила в дом Митчеллов. И как будто этого мало, я нарисовала одну картину. Я закрыла глаза, очистила мозг и… нарисовала нечто ужасное. Это было внутри меня, Бью! Вся это темнота, ужас, кровь – все это было частью меня, моей души! Я почти чувствовала, как она умирает.

Бью коротко кивнул. Казалось, слова сестры не удивили его.

– Я предупреждал, что это может случиться, – сказал он.

– Да, ты говорил, – согласилась Мэгги. – Но я не думала, что это будет так. Я не ожидала ничего подобного.

– Ты – художник, Мэгги, талантливый художник, а художники мыслят и чувствуют образами, картинами. Это естественно.

– Естественно? Разве естественно нарисовать обезображенный труп женщины, которую я никогда не видела, никогда не встречала?!

Бью коротко вздохнул.

– Я уже говорил – ты должна установить дистанцию, Мэгги. Иначе ты просто не справишься.

Мэгги изо всех сил старалась взять себя в руки.

– Я как-то сказала тебе, что боюсь. Зло… оно как будто ослепляет меня. И я не знаю, что мне делать дальше.

Бью, подумав, произнес:

– Прежде всего тебе необходимо успокоиться и почаще напоминать себе, что ты не одна, что в этом поединке у тебя есть союзники. Ты не можешь и не должна взваливать все на себя. Позволь твоим друзьям помочь тебе!

Мэгги нехотя кивнула.

– Хорошо, я попробую. – Она отставила чашку с недопитым кофе и встала.

– Для начала можешь показать свою картину Гэррету, – добавил Бью, глядя в свою чашку. Его голос звучал почти небрежно, но Мэгги сразу ощетинилась.

– Зачем? – резко спросила она. – Зачем ему смотреть на то, что во мне?!

– Мне кажется, это будет полезно. – Бью слабо улыбнулся. – Такое у меня предчувствие.


– …Итак, это все, что мы имеем на данный момент. – Квентин, нахмурившись, оглядел разложенные на столе стопки бумаг, папок, фотографий, потом снова повернулся к Мэгги. – Немного, черт побери, но, думаю, у полиции материалов еще меньше.

– Он не имел в виду ничего обидного, – вставила Кендра.

– А что тут может быть обидного? – удивился Квентин.

– То, как это прозвучало, – пояснила она. – Дескать, мы работаем над делом всего пару дней, а уже собрали бумажек больше, чем копы за полгода. Впредь постарайся думать, что и как ты говоришь.

– Спасибо за совет, – буркнул Квентин, – но я бы предпочел, чтобы ты что-нибудь печатала. Это у тебя получается гораздо лучше, чем поучать старших.

– Я вполне способна делать эти два дела одновременно, – холодно ответила Кендра. – Кстати, если бы ты пил поменьше кофе, ты бы лучше соображал. Я давно тебе говорю: кофеин – твой враг.

– Я выпил только половину своей обычной нормы.

– Хочешь, я скажу тебе, сколько раз ты прошелся из угла в угол, пока говорил?

– Не обращай внимания, – шепнул Джон на ухо Мэгги. – Просто у них такая манера.

– Я уже поняла, – ответила Мэгги и, подперев рукой подбородок, посмотрела на Квентина, который продолжал метаться по комнате, как кот Тома Сойера, хлебнувший «болеутолителя». – Послушайте, может, заключим перемирие? – обратилась она к спорщикам. – Через два часа нам с Джоном нужно быть в участке. Энди просил нас заехать, а мне бы не хотелось, чтобы у него возникли вопросы.

Квентин ухмыльнулся.

– А нелегко служить и богу, и маммоне, верно? – весело спросил он.

– Просто я бы предпочла, чтобы Энди был на нашей стороне, – возразила Мэгги. – Во-первых… – она запнулась, не зная, как объяснить, что она думала и чувствовала.

– Во-первых, – поспешил ей на выручку Джон, – Энди и его ребята откопали что-то любопытное. Что-то такое, о чем они пока не сказали ни Мэгги, ни мне.

Мэгги пристально посмотрела на него.

– Так ты тоже это почувствовал?

Джон пожал плечами.

– Я не эмпат. Просто для копа у Энди слишком выразительное лицо. Впрочем, не исключено, что он сам хотел, чтобы мы догадались…

Мэгги согласилась.

– Может, ты и прав. Люк предоставил ему свободу действий, конечно, в пределах разумного, а насколько я знаю Энди, он готов принять любую помощь, лишь бы отправить Окулиста за решетку.

– Ты хочешь сказать, что, если бы Энди мог выбирать, он бы уже давно предоставил вам с Джоном доступ ко всем материалам дела?

– Я думаю, да, – кивнула Мэгги. – Мне даже кажется, что он не стал бы возражать, если бы в расследовании приняли участие два агента ФБР, во всяком случае негласно.

Квентин с сомнением хмыкнул.

– А он часом не подумает, что мы намерены перебежать ему дорожку, похитив его лавры?

– Только не Энди, – тотчас ответила Мэгги. – В отличие от Люка у него нет никаких политических или служебных амбиций. Энди полицейский до мозга костей, и, по большому счету, ему все равно, кто раскроет дело и получит медаль. Для него важнее отправить преступника в тюрьму.

– Что ж, похоже, твой Энди – настоящий коп. Побольше бы таких, глядишь, и нам было бы легче работать.

– Вот именно, – подхватила Мэгги. – Я почти уверена, что он не будет особенно возражать, если узнает о нашем параллельном расследовании. Лейтенант постоянно на него давит, требуя результатов. Учитывая, что при этом Драммонд категорически не хочет обращаться за помощью, Энди будет только рад, что наше сотрудничество носит неофициальный характер.

– Если Драммонд все же что-то пронюхает, я приму весь огонь на себя, – великодушно пообещал Джон. – Он был очень недоволен моим участием в расследовании, а сегодняшние газеты насыпали свежей соли на его раны. Иными словами, для лейтенанта я самый подходящий козел отпущения. Пусть лучше злится на меня, чем на своих людей, по большому счету, мне от этого ни горячо, ни холодно.

Квентин обменялся взглядом с Кендрой.

– Конечно, вам решать, – сказал он, обращаясь к Джону и Мэгги, – но если детектив Бреннер действительно не будет возражать против нашего участия, тогда, мне кажется, лучше ему сказать. В подобных случаях мы всегда стараемся наладить сотрудничество с кем-то из представителей полиции. Это облегчает обмен информацией и делает его более продуктивным. Да и Бишопу будет поспокойнее.

– Бишопу? – Мэгги слегка нахмурилась.

– Это наш босс, – объяснил Квентин. – Ной Бишоп возглавляет наше подразделение в Квантико.

Мэгги нахмурилась сильнее. Еще несколько мгновений она разглядывала Квентина, потом повернулась к Кендре.

– Значит, ты тоже экстрасенс? – спросила она.

– Таких, как я, – спокойно объяснила Кендра, – у нас обычно называют «адептами», или «учениками». Это, в частности, подразумевает наличие кое-каких способностей, но до «магистров» нам далеко. У меня, к примеру, есть способности к телепатии, но читать мысли я пока не могу. Гораздо лучше у меня получается «считывать» информацию с неодушевленных предметов.

– И это ваше подразделение целиком состоит из учеников?

На этот раз ей ответил Квентин:

– Да. Разумеется, у нас есть, так сказать, обслуживающий персонал, который даже на учеников не тянет, но все оперативные работники – адепты. У всех у них разные способности, да и владеют они ими по-разному. Паранормальный талант служит в качестве дополнительного инструмента при расследовании того или иного запутанного преступления. Кстати, официально об этом не упоминается, скорее наоборот.

– Надеюсь, ты понимаешь почему, – вставила Кендра, и Мэгги улыбнулась.

– Да, конечно, понимаю. Вряд ли ФБР заинтересовано в том, чтобы налогоплательщики узнали о существовании подобного подразделения, в особенности в свете некоторых событий последних лет.

– Вот-вот, – кивнул Квентин.

– Кроме того, вашему руководству не особенно хочется выставлять себя в смешном смысле. Вряд ли средний обыватель способен поверить, что телепатия, ясновидение и прочие непонятные вещи действительно существуют. Для большинства это просто фокусы, хотя в последнее время вера в паранормальные явления становится модной.

– Ясновидение – это что! – усмехнулся Квентин. – У нас есть один молодой медиум, который запросто беседует с мертвыми. Если хочешь, я тебя при случае с ним познакомлю.

– Что ж, это и правда любопытно…

– Этот молодой человек просто дьявольски талантлив и, как правило, добивается успеха. К сожалению, сотрудники обычных подразделений до сих пор относятся к нашим методам с некоторым недоверием, с которым они не в силах справиться, несмотря на наш впечатляющий послужной список. Вот почему хотя мы и именуемся «специальным отделом», который применяет в своей работе «нетрадиционные методы расследования», мы тем не менее стараемся максимально использовать обычные полицейские приемы.

– Вы, стало быть, притворяетесь обычными копами, которым везет больше, чем другим? Готова спорить на что угодно, что, если вы в три дня раскрываете какое-нибудь дело, потом вам приходится тратить не меньше недели, чтобы придумать правдоподобное объяснение тому, как вы все узнали.

– И это зачастую бывает гораздо труднее, – признал Квентин.

– Я вас очень хорошо понимаю, – заверила его Мэгги. – Кстати, почему вы все это мне рассказываете? Может быть, по-вашему, я тоже экстрасенс?

– Мы решили раскрыть наши карты, – сказала Кендра, – так как из опыта нам хорошо известно: независимые эсперы охотнее идут на сотрудничество, если убедить их, что мы способны понять их как никто другой.

Мэгги покосилась на Джона, но он сохранял на лице непроницаемое выражение.

– По правде говоря, со столь ярко выраженными способностями мы еще никогда не сталкивались, – спокойно продолжила Кендра. – В нашем подразделении есть эмпат, но он гораздо слабее тебя.

– Кроме того, его способность сопереживать имеет несколько иную направленность, – добавил Квентин. – Скажи, Мэгги, ты действительно реагируешь только на жестокость и насилие?

Мэгги долго молчала, ей не хотелось говорить об этом. Наконец она пожала плечами и сказала:

– Я действительно очень чувствительна к любым проявлениям жестокости, но, быть может, это оттого, что на протяжении многих лет мне приходилось иметь дело исключительно с такими эмоциями. Когда я сосредотачиваюсь, я ощущаю и другое, но не столь отчетливо.

– То есть, – не скрывая сочувствия, сказал Квентин, – каждый раз, когда ты сталкиваешься с болью, страданием, унижением, ты переживаешь, как будто несчастье произошло с тобой?

Мэгги кивнула.

– Сразу после допроса потерпевшего мне действительно кажется, что беда случилась со мной. Я бываю совершенно разбитой, и физически, и эмоционально, однако в большинстве случаев мне достаточно десяти-двенадцати часов сна, чтобы снова прийти в форму.

– Иными словами, – вмешалась Кендра, – ты устанавливаешь с жертвами тесный эмоциональный контакт, ты заставляешь их заново переживать то, что с ними случилось. Быть может, именно это и дает столь ярко выраженный психотерапевтический эффект.

– Отчасти да, – согласилась Мэгги. – Но иногда я обнаруживаю, что потерпевшие переживают происшедшее с ними не так остро, как можно было бы предполагать. Такое впечатление, что их мозг как бы сглаживает острые углы, притупляет боль… Но бывает и так, что чужие эмоции буквально захлестывают меня и мне приходится прилагать огромные усилия, чтобы задавать правильные вопросы и выслушивать ответы. – Она вздохнула. – Что ни говори, мою работу никак не назовешь легкой или приятной.

– Тогда почему ты занимаешься ею? – прямо спросил Квентин.

– А вы? – с вызовом спросила Мэгги.

Квентин слегка улыбнулся.

– Дело в том, что мои способности не доставляют мне никаких неприятных ощущений. Как правило. Иными словами, я, в отличие от тебя, не страдаю. Так почему же все-таки ты продолжаешь принимать в себя чужую боль?

Прежде чем Мэгги сумела обдумать ответ, зазвонил мобильник Джона.

– Очень кстати, – пробормотала она и поймала на себе взгляды обоих мужчин.

Джон поздоровался и некоторое время слушал. Лицо его не дрогнуло, но когда он сказал: «Хорошо, сейчас выезжаем», – в его голосе было что-то такое, что заставило всех насторожиться.

– Что случилось? – спросил Квентин.

– Энди хочет, чтобы мы немедленно приехали в участок, – ответил Джон, пристально глядя на Мэгги. – Томас Митчелл только что получил письмо с требованием выкупа от человека, который похитил его жену.

10

Энди провел Мэгги и Джона в конференц-зал. Там их ждали еще двое детективов. Джон не знал их по именам, и Мэгги, которая была хорошо знакома с обоими, представила ему Скотта Коуэна и Дженнифер Ситон. Потом все сели за длинный полированный стол, на котором громоздились груды бумаг и картонных папок с делами. Джон обратил внимание, что Мэгги как бы обособилась и от него, и от своих коллег, выбрав место между двумя стульями, на сиденьях которых громоздились какие-то пыльные картонные коробки с документами. Ему это очень не понравилось, и, выждав, пока Мэгги устроится, он пересел к ней, решительно составив одну из коробок на пол.

К его удивлению, Мэгги ничего не сказала. Она вообще никак не отреагировала, уставившись на пустую доску для объявлений. Джон понял, что ей не по себе. Еще утром, когда она приехала в отель, он догадался: произошло что-то важное, сильно на нее подействовавшее, но что это могло быть, Джон не знал.

«Быть может, – гадал он, – Мэгги каким-то образом поняла, что ошиблась, когда объявила, что Саманту Митчелл похитил Окулист, а может, ее смутило что-то еще».

– В настоящее время этим делом занимаются еще три детектива, – сообщил новоприбывшим Энди. – Сейчас они проверяют происхождение письма, которое подбросили Томасу Митчеллу. Впрочем, я думаю, это не помешает нам кое-что обсудить. – Он выудил из груды бумаг на столе запаянный пластиковый пакет, внутри которого белел лист бумаги, и протянул Джону. – Скажите-ка, что вы оба об этом думаете?

Письмо было написано крупными печатными буквами на совершенно обычном с вида листе бумаги, вырванном, вероятно, из самого обыкновенного блокнота. Сообщение тоже было простым и лаконичным:

«ЕСЛИ ХОЧЕШЬ СНОВА УВИДЕТЬ ЖЕНУ, ЭТО ОБОЙДЕТСЯ ТЕБЕ В СТО ТЫСЯЧ БАКСОВ».

На оборотной стороне бумаги Джон разглядел несколько пятен. Большинство представляли собой следы порошка для снятия отпечатков пальцев, одно выглядело как размазанная и засохшая кровь.

– Удалось что-нибудь сделать? – поинтересовался Джон, кивком головы указывая на пятна.

– Да, эксперты сумели получить два довольно отчетливых отпечатка. К счастью, когда Митчелл получил эту бумажку, с ним в доме был один из наших людей, так что с письмом обращались по всем правилам. Мы уже проверяем отпечатки, но результатов пока нет. Впрочем, мы только начали.

Джон еще раз осмотрел записку с обеих сторон и передал Мэгги.

– Интересно, он дурак или просто любитель? – проворчал он.

– Да, – согласился Энди. – Это как раз и есть часть проблемы, которую мы хотели бы обсудить. Митчелл, разумеется, готов заплатить этот так называемый выкуп, но у нас возникли кое-какие вопросы. Я уверен – вы знаете какие.

– Почему похититель потребовал у Митчелла такую смехотворно малую сумму и почему оставил отпечатки пальцев? – проговорил Джон задумчиво. – На Окулиста это не похоже. Автор записки явно человек не очень осторожный и абсолютно некомпетентный. Такой вряд ли мог отключить сложную сигнализацию в доме Митчеллов и выкрасть Саманту, не оставив практически никаких следов. – Он посмотрел на Энди. – Ну как? Гожусь я в детективы?

– Годишься. – Энди кивнул. – Примерно о том же подумали и мы.

Мэгги бросила пакет с письмом на стол.

– Но ведь это не все? – спросила она.

Энди снова кивнул.

– Есть одно «но». На письме есть следы крови, которая совпадает по группе с кровью Саманты Митчелл. Можно, конечно, попытаться провести сравнительный анализ ДНК, но на это потребуются недели. Я лично считаю, что ситуация разрешится гораздо раньше.

– А как попала к Митчеллу эта записка? – поинтересовался Джон.

– Ее сунули в почтовый ящик. Там она и лежала вместе с обычной ежедневной почтой. Разумеется, почтальон клянется, что не видел никакой записки. Соседи, правда, утверждают, что, кроме него, никто к почтовому ящику не подходил, но я склонен ему верить. Этот парень работает в местном почтовом отделении уже пятнадцать лет и за все время не пропустил без уважительной причины ни одного дня.

Джон задумался.

– Значит, соседи никого подозрительного не видели… – пробормотал он. – А как насчет журналистов? Я уверен, что один-два папарацци все еще дежурят у дома Митчеллов.

Энди улыбнулся.

– Целый десяток. Когда там появились мои парни, они даже попытались взять у них интервью вместо того, чтобы самим отвечать на вопросы. Но для нас важнее то, что папарацци дежурят как раз у начала подъездной дорожки, а почтовый ящик стоит недалеко оттуда. Любой человек с фотоаппаратом на шее мог, не привлекая к себе внимания, подойти и сунуть в ящик записку.

Мэгги беспокойно завозилась в кресле.

– Послушай, Энди, неужели ты действительно веришь, что кто-то похитил Саманту Митчелл, чтобы получить за нее выкуп? – спросила она.

– Не особенно. – Энди покачал головой. – Конечно, в жизни и не такое бывает. Случается, люди выигрывают в лотерею, но я что-то ни одного такого человека не знаю. Почерк, Мэгги, почерк преступника… Он слишком похож на почерк Окулиста, а я почему-то уверен, что на деньги этому парню в высшей степени плевать.

– Мы со Скоттом согласны с Энди, – вставила до сих пор молчавшая Дженнифер. – Саманту, несомненно, похитил Окулист, а он вряд ли заинтересован в том, чтобы полиция получила его отпечатки пальцев. Так что вопрос, в сущности, стоит следующим образом: кто написал эту записку и зачем?

– Это может быть просто идиотская шутка, – сказал Джон, скрипнув зубами. – Кроме того, записку мог написать человек, который что-то знает об Окулисте, хотя я лично в это не верю. Скорее всего, кто-то просто решил погреть руки на исчезновении Саманты – срубить по-легкому лишнюю сотню тысяч, ничем особенно не рискуя. Энди поморщился:

– Эта последняя версия представляется наиболее вероятной. Ничего не поделаешь: свободное предпринимательство и инициатива – основа основ нашего общества!

– А как же кровь? – напомнил Джон.

Скотт пожал плечами:

– Шантажист мог просто уколоть себе палец булавкой, чтобы письмо произвело более сильное впечатление. Группы крови случайно совпали. Кстати, у Саманты была первая группа, самая распространенная на Североамериканском континенте. В целом, если не учитывать, как ловко он подсунул письмо в ящик, этот парень не производит впечатление особенно умного.

– Есть и еще одна возможность, – вставила Мэгги, ни на кого не глядя. – Человек, приславший письмо, мог найти тело Саманты. Тогда это ее кровь.

Энди пристально посмотрел на нее.

– Ты все еще думаешь, что она мертва?

– Да, – без тени сомнения ответила Мэгги.

Джон, внимательно за ней наблюдавший, почувствовал, как у него по спине побежал холодок. Мэгги не просто думала, что Саманта Митчелл мертва. Она это знала.


– Поехали скорей, пока кому-нибудь из этих парней не пришло в голову повнимательней взглянуть на мои документы, – сказала Кендра, садясь на пассажирское сиденье и снимая с шеи ремешок фотоаппарата. Фотоаппарат она убрала в футляр и с наслаждением потянулась.

Квентин тронул машину с места, медленно выезжая со стоянки, расположенной в четверти квартала от особняка Митчеллов.

– Вообще-то эти удостоверения способны выдержать более серьезную проверку, чем простое разглядывание, – заметил он.

– Все равно я не вижу причин и дальше испытывать судьбу, – возразила Кендра.

– О'кей, будь по-твоему. Ну и как – удалось что-нибудь узнать?

– Сначала репортеры почти поверили, что это обычное похищение с целью выкупа, но то ли статьи об Окулисте лучше оплачиваются, то ли кто-то из них дал себе труд пошевелить мозгами… Словом, сейчас они почти уверены, что письмо – это просто попытка подзаработать на исчезновении.

– Гм-м… И кто, по их мнению, мог предпринять подобную попытку?

– Этого они мне не сообщили.

– Ты хочешь сказать, что они остались равнодушны к твоим чарам?

– Если и не остались, то я этого не заметила.

– И даже томный взгляд твоих больших карих глаз не произвел на них должного впечатления?

– Вероятно, эти парни предпочитают голубоглазых женщин.

– А что подсказал тебе твой уникальный наполеоновский мозг?

– Он подсказал мне, что они больше ничего не знают. – Кендра достала из заднего кармана джинсов изящную телефонную книжечку в черном кожаном переплете и принялась задумчиво ее листать. – Нам нужен человек, который хорошо знаком с теневыми сторонами жизни в Сиэтле, – сказала она наконец.

– Не забывай, Сиэтл мой родной город, – отозвался Квентин, лихо сворачивая в какой-то темный переулок. – Так короче, – ответил он на вопросительный взгляд Кендры.

– Я ничего не забыла, – отозвалась Кендра. – И я отлично помню, что ты не был здесь уже почти двадцать лет.

– Да, что-то около того, – согласился Квентин. – Но ведь я регулярно наезжал сюда с короткими визитами.

– Все равно, с тех пор как ты был мальчишкой, многое могло измениться.

– Разумеется. Именно поэтому я тесно контактирую с людьми, которые, так сказать, держат руку на пульсе. С Джоуи, например… Он – живое подтверждение поговорки, которая утверждает, что только хорошие люди умирают молодыми, потому что, если бы молодыми умирали негодяи, Джоуи загнулся бы еще в колыбели.

– Ты думаешь, это он мог прислать письмо?

– Нет, вряд ли. Чтобы придумать и осуществить какой-то более или менее сложный план, Джоуи необходимы недели и даже месяцы, а наш парень сработал в течение нескольких часов. Однако у меня есть основания полагать, что он может знать или догадываться, кому могла прийти в голову подобная идея. Если вообще кто-то в курсе этого дела, то это в первую очередь Джоуи.

– И ты знаешь, где его найти?

– Дай мне десять минут! – самоуверенно заявил Квентин.

Десять минут обернулись почти получасом, но Кендра не особенно этому удивилась и терпеливо ждала у поворота в какой-то подозрительный не то тупик, не то переулок, в котором исчез Квентин. Одним глазом она приглядывала за их машиной, в то же время готовясь подстраховать Квентина, если в этом возникнет нужда. Пока он отсутствовал, Кендра довольно вежливо отклонила не менее четырех предложений «немного прогуляться» и весьма резко отшила заинтересовавшегося ею сутенера.

Когда Квентин вернулся, Кендра кротко спросила:

– Ты нарочно поставил меня на этом углу?

Квентин ухмыльнулся.

– Разве здесь все еще оживленно? – с невинным видом осведомился тот.

– Мерзавец, – беззлобно констатировала Кендра.

– Извини, если что-то не так. – Квентин приложил руки к груди. – Просто я был уверен, что ты сумеешь за себя постоять. Считай, что это комплимент, – быстро добавил он.

– Гм-гм… – Кендра посмотрела на него без улыбки.

– Кстати, любопытно было бы узнать, – поинтересовался Квентин, – как высоко котировались акции?

– Ты действительно хочешь знать, во сколько оценили мое тело несколько проходивших мимо одиноких мужчин?

– Так их было несколько?!

– Ну хватит!

Квентин ухмыльнулся:

– Кто знает, быть может, в следующий раз нам придется работать под прикрытием где-нибудь на панели. Должен же я иметь хотя бы приблизительное представление о твоей рыночной стоимости!

– Иди к дьяволу, – вежливо сказала Кендра. – Скажи лучше, нашел ты своего Джоуи?

– А то как же!

– Тогда поехали отсюда скорее.

Через пять минут, когда оба уже сидели в машине, Кендра сказала:

– Кстати, о рыночной стоимости, один джентльмен предложил мне пятьсот долларов.

Квентин удивленно присвистнул:

– Вот это да! Либо с тех пор, как я был ребенком, Сиэтл действительно сильно изменился, либо я не учел фактор инфляции.

– Заткнись! – огрызнулась Кендра.


Джон закрыл последнюю папку по делу Митчелл и вопросительно посмотрел на Мэгги. Когда она отрицательно покачала головой, он положил папку на середину стола и сказал, обращаясь к Энди:

– Спасибо, что позволил мне взглянуть. К сожалению, ничего интересного я там не нашел.

– С исчезновениями так всегда бывает, – ответил Энди. – Ни одной зацепки в начале, и ни одной в конце, когда женщина уже найдена.

Мэгги понимала, что это вовсе не камешек в ее огород, но сочла нужным сказать:

– Мне бы очень хотелось нарисовать портрет этого негодяя, но он был так осторожен, что никто из его жертв не запомнил никаких существенных деталей.

– Я знаю, Мэгги.

Она вздохнула.

– Попробую еще раз поговорить с Эллен Рэндалл, – сказала она. – После того, как… Словом, я хотела дать ей несколько дней, чтобы прийти в себя.

– После того, как я тебе помешал, – сказал Джон. – Поверь, Мэгги, мне очень жаль.

Мэгги кивнула:

– Я знаю. Впрочем, Эллен все равно была не готова к подробному разговору. Боюсь только, что и она не скажет мне ничего такого, за что можно было бы зацепиться, но попытка не пытка. Я позвоню ей сегодня во второй половине дня. Может быть, она согласится встретиться со мной, скажем, завтра.

– Здесь? – быстро спросил Энди.

– Пусть сама решит. – Мэгги пожала плечами. – Но дома ей, наверное, будет удобнее.

– Ладно, если тебе понадобится комната для допросов, дай мне знать.

– Договорились.

Энди постучал ногтем по папке с делом Митчелл.

– Итак, мы по-прежнему топчемся на месте. Часть моих людей пытается узнать все, что можно, об авторе записки, остальные ищут Саманту – живую или мертвую. Поскольку ускорить эти процессы не в наших силах, я хотел бы предложить вам с Мэгги еще одну любопытную загадку.

Джон пристально посмотрел на Скотта и Дженнифер, потом перевел взгляд на Энди.

– Я чувствовал, что ты что-то скрываешь!

– Я ничего от тебя не скрывал, Джон, – возразил Энди. – Точнее, я делал это не потому, что мне так приказали, а потому, что дело довольно странное.

– В каком смысле – странное?

Вместо ответа Энди откинулся на спинку стула и махнул рукой своим младшим коллегам, словно предлагая им все объяснить.

Слово взяла Дженнифер.

– Мы были уверены, – сказала она, – что Окулист выбирает жертвы совсем не случайно. Напротив, создавалось впечатление, что каждую из них он специально разыскивает, но мы никак не могли установить в его действиях закономерности. Слишком уж разными были его жертвы по внешности, телосложению, характеру и даже по положению в обществе. Кроме того, почерк преступника и выработанный им отвратительный ритуал выглядели достаточно устоявшимися – это подтверждали все психологи, к которым мы обращались. Между тем нам было известно, что Окулист начал активную преступную деятельность немногим больше, чем полгода назад. Это и натолкнуло нас со Скоттом на мысль, что он, возможно, черпает свои идеи из какого-то источника, например, из старых, нераскрытых дел, которых полным-полно в полицейских архивах.

– Не вижу в ваших рассуждениях ничего странного, – заметил Джон. – Напротив, пока все очень логично.

– Странными были результаты поисков, – пояснила Дженнифер.

– Вот как? – спросила Мэгги. Голос ее звучал как-то необычно, но, кроме Джона, этого, казалось, никто не заметил.

– Да, странными и пугающими, – сказала Дженнифер. – Сначала мы наткнулись на очень похожую серию преступлений, которые происходили в Сиэтле в одна тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Четыре молодые женщины были изнасилованы и убиты, предположительно, одним и тем же преступником, в течение полутора лет. Ни одно из преступлений не было раскрыто. В одной книге, посвященной криминальной истории Сиэтла, упоминается не четыре, а шесть совершенно одинаковых случаев. Мы считаем, что в тридцать четвертом от рук одного и того же негодяя пострадали как минимум восемь женщин, но последние два преступления стоят несколько особняком. Я объясню, что я имею в виду, но сначала взгляните сюда.

С этими словами Дженнифер встала и перевернула одну из досок для объявлений так, что сидящим за столом стала видна ее обратная сторона. Под карточкой, на которой фломастером было написано «2001», были прикреплены одна над другой фотографии Лауры Хьюз, Кристины Уолш, Эллен Рэндалл и Холлис Темплтон. Рядом – под карточкой с надписью «1934» – висели три карандашных наброска и две фотографии.

– Как видите, – сказала Дженнифер, – женщина на первом наброске как две капли воды похожа на Лауру Хьюз. Второй набросок выполнен не слишком профессионально – копы даже не смогли идентифицировать жертву, однако ее описание совпадает с описанием Эллен Рэндалл. На третьем наброске, подкрепленном к тому же фотоснимком, сделанным на месте происшествия, мы видим женщину, которая очень похожа на Холлис Темплтон. По фотографии четвертой женщины, точнее – ее трупа, почти невозможно судить, как она выглядела при жизни, однако описание совпадает с приметами Кристины Уолш.

– Окулист подбирает похожих женщин? – сказала Мэгги.

– Я, во всяком случае, сомневаюсь, что это простое совпадение, – ответил Энди. – И в том и в другом случае почерк преступника совершенно идентичен.

– Значит, у Окулиста есть или был доступ к полицейским архивам? – вмешался Джон.

– Не исключено. Но, как я уже говорила, об этих старых преступлениях была написана книга, и не одна, так что Окулисту вовсе не обязательно было использовать именно полицейские досье, – ответил Скотт.

– Есть и еще кое-что, – Дженнифер вкратце рассказала о странной записке, которую обнаружила в своей машине. – Мы до сих пор не знаем ни кто ее написал, – закончила она, – ни как этот человек проник в запертый автомобиль. Не знаем мы и почему он выбрал именно меня. Но главное, неизвестно, пытался ли он помочь нам или, наоборот, хотел направить по ложному следу.

– Пока у нас нет других данных, – сказал Энди, – приходится предположить, что тысяча восемьсот девяносто четвертый год имеет какое-то значение. Проблема в том, что нам до сих пор не удалось найти ни одного досье, относящегося к этому году. Впрочем, удивляться не приходится, поскольку сам Сиэтл получил статус города лишь в шестьдесят девятом.

– Может быть, папки с делами находятся где-то в другом месте или даже в другом городе? – предположила Мэгги.

– Может быть, – нехотя согласился Энди. – И если это так, то я просто не представляю, как выяснить, где именно.


Кендра плохо представляла себе, как может выглядеть Джоуи, однако она не особенно удивилась, когда они обнаружили его в многолюдной бильярдной, стоявшей в грязном переулке неподалеку от порта. Место пользовалось дурной репутацией, и посетители бильярдной привыкли не совать нос в чужие дела, если их об этом не просили. Кендра, во всяком случае, заметила, что все они старательно глядели в противоположную сторону, когда Квентин, подойдя к одному из столов, тронул за плечо здоровенного рыжего толстяка, который как раз прятал в карман выигранные деньги.

– Привет, Джоуи.

Джоуи обернулся с проворством, непостижимым для такой туши. Его красное лицо исказилось в свирепой гримасе, способной послужить весьма недвусмысленным предупреждением для каждого, кто сохранил хоть каплю здравого смысла. Но Квентин даже не вздрогнул, не попятился. Вместо этого он улыбнулся безмятежной, приятной улыбкой и добавил:

– Ну, Джоуи, как поживаешь?..

Кендра не решилась выхватить пистолет, но на всякий случай просунула руку под куртку, чтобы быть готовой к любым неожиданностям. Она вполне доверяла своему партнеру и его подготовке. Квентин был высок ростом и достаточно силен, но Джоуи выглядел так, словно был способен поднять его одной рукой и швырнуть через всю комнату.

Но вовсе не Квентин, а Джоуи попятился назад. Лицо его побледнело, а губы изогнулись в жалком подобии улыбки.

– А-а-а, Квентин, это ты… Сколько лет, сколько зим… Давненько тебя не видел!

– Мы виделись всего несколько месяцев назад, – жизнерадостно напомнил Квентин. – Впрочем, нам всегда найдется о чем поболтать, правда, Джоуи?

Гигант не осмелился возразить. Ссутулившись так, что сразу стал казаться чуть не вдвое меньше, он поплелся вслед за Квентином сначала в коридор, а потом – в невероятно грязный мужской туалет. Кендра без колебаний последовала за ними, но в туалете ей едва не стало дурно. Она старалась ни до чего не дотрагиваться и только гадала, вырвет ее сейчас или немного позднее. Что-то хрустело и шуршало у нее под ногами, но она даже не осмелилась опустить голову, чтобы выяснить, что это может быть.

Джоуи не возражал против ее присутствия, что было не удивительно, поскольку он не отрывал взгляда от Квентина.

– Ты к нам надолго? – спросил он, явно надеясь на отрицательный ответ. Квентин не обманул его ожиданий.

– Нет, – сказал он. – Как обычно. Приехал посмотреть родные места, навестить старых друзей. Как твои дела, Джоуи? Надеюсь, ты ничего не натворил?

– Конечно, нет, Квент, спроси кого хочешь!

Квентин с сомнением покачал головой.

– Пожалуй, придется спросить…

– Клянусь, Квентин, дружище, за мной нет ничего, кроме кое-какой мелочи! – Гигант с мольбой сложил на груди руки, каждая из которых была с хороший телеграфный столб толщиной.

– Ты хочешь сказать, ты никого не убил. Я правильно тебя понял?

Джоуи с энтузиазмом закивал:

– Конечно! Можешь проверить!

– Если ты лжешь, то я очень быстро об этом узнаю. – Квентин нехорошо оскалился. – Так что подумай как следует и скажи правду.

– Но я и говорю! – воскликнул Джоуи. – Честное благородное слово, Квент, я никого… Ничего такого! Спроси у парней, спроси у себя в полиции!

– Спрошу. А пока, Джоуи, мне нужна кое-какая информация.

– Выкладывай. Ты же знаешь, я всегда помогу, ежели сумею.

– Ты, конечно, слышал об исчезновении Саманты Митчелл?

Джоуи сосредоточенно нахмурился. Кендре даже показалось – она слышит, как со скрипом поворачиваются у него в голове плохо смазанные шестеренки.

Наконец лицо Джоуи просветлело.

– Ну да, – проговорил он. – В газетах писали, ее сцапал этот… Окулист.

– Я вижу, ты следишь за текущей прессой, – похвалил Квентин. – Но вот какая закавыка, Джоуи: какой-то тип прислал мужу Саманты письмо, в котором утверждает, что это он похитил женщину. Теперь он требует за нее выкуп.

Джоуи неуверенно переступил с ноги на ногу.

– Это не я, Квент!

– Тогда кто? Кто тот дешевый фраер, который решил погреть руки на несчастье Саманты и ее мужа?

– Я не знаю, Квент, честное благородное слово!

– Я хочу, чтобы ты выяснил это для меня, – сказал Квентин почти ласково. – И я хочу, чтобы ты сделал это как можно скорее. Понятно?

Джоуи кивнул.

– О'кей, Квент, будет сделано. Я порасспрошу ребят, кое-кто из них мне кое-чем обязан.

Квентин протянул ему визитку.

– Вот тебе номер моего мобильника. Позвони мне сразу же, как только что-нибудь узнаешь.

Джоуи неуверенно взял карточку толстыми, как сардельки, пальцами и засунул куда-то глубоко во внутренний карман.

– Хорошо, Квент. Думаю, через пару часов я уже смогу что-то сообщить.

– Вот и отлично. Только не заставляй меня ждать дольше, чем эти два часа, договорились?

– Конечно, Квент. Разумеется.

– Если ты отзвонишься достаточно быстро, то и у меня, возможно, не будет времени, чтобы проверять, чем ты тут занимался в мое отсутствие.

И снова шестеренки с трудом повернулись, и широкое лицо Джоуи расплылось в понимающей улыбке.

– О'кей, Квент, я понял! Заметано. Я позвоню, можешь не сомневаться.

На этом разговор закончился. Квентин с Кендрой вышли из туалета. Джоуи не выказал ни малейшего желания последовать за ними, и они оставили его там, где он стоял: в грязном углу между двумя отвратительно пахнущими засоренными писсуарами. Он не появился, даже когда они покидали бильярдную, и Кендра не преминула это отметить.

– Какой нервный парень, – задумчиво проговорила она. – Даже как-то странно при таких размерах. У него должны быть нервы, как у быка, но мне показалось, что он дрожит. Можно подумать, он тебя испугался!..

Квентин улыбнулся в ответ, но ничего не сказал. Некоторое время Кендра наблюдала за тем, как он запускает двигатель и выруливает со стоянки на проезжую часть.

– Значит, Джоуи – твой старинный друг, товарищ детских игр? – спросила она.

– Скорее просто знакомый, – пояснил Квентин. – Хороший знакомый.

– Интересное же у тебя было детство, – заметила Кендра. – Не расскажешь?

– Ничего интересного, – покачал головой Квентин. – Я бы даже сказал, самое обыкновенное детство.

– Самое обыкновенное? – недоверчиво переспросила Кендра.

– Конечно!

– Что-то мне не очень верится… – протянула она. – Впрочем, сейчас это действительно не важно. А кого Джоуи убил?

– Если тебя это действительно интересует…

– Очень. Перестань вилять и отвечай на вопрос!

– Джоуи убил своего отца. Выстрелил ему из дробовика прямо в лицо.

– Господи Иисусе! Почему в таком случае он не в тюрьме?! Я была лучшего мнения о нашей судебной системе.

– В данном случае все не так просто. Когда это случилось, Джоуи было одиннадцать лет… Его отец в тысяча первый раз избил до бесчувствия мать Джоуи, и это стало последней каплей. Внутри у Джоуи словно что-то сломалось. Он как раз пришел из школы, увидел мать в луже крови, спокойно вышел в другую комнату и зарядил отцовское ружье. Потом он вернулся и выстрелил в папашу из обоих стволов. В упор. Снес ему буквально полголовы.

Кендра с интересом повернулась к Квентину.

– Все действительно произошло именно так?

– В полицейских протоколах говорится, что Джоуи взял ружье, чтобы защитить мать от побоев. А когда отец бросился на него с кухонным ножом, он случайно нажал на курок. Чистой воды самозащита, так решил суд.

– И улики подтвердили эту версию?

– Во всяком случае, они не противоречили рассказу Джоуи. К тому же у него оказался свидетель, который все подтвердил.

– Свидетель?

– Да. Одноклассник Джоуи, который в тот день зашел к нему после школы, чтобы взять взаймы учебник. Видишь ли, в те далекие времена еще существовала возможность, что Джоуи станет лучше, чем его старик. Словом, свидетель все подтвердил, и Джоуи отделался условным сроком и курсом реабилитационной психотерапии.

– Похоже, терапия так ему и не помогла, – вздохнула Кендра.

Квентин невесело хохотнул.

– Увы, нет. Как только он подрос настолько, что школьный надзиратель уже не мог с ним справиться, Джоуи бросил школу, что, впрочем, не удивительно, учитывая окружение, в котором он рос, и дурную наследственность. Его отец был настоящим злобным чудовищем, а я слышал, что дед был еще хуже. К счастью, Джоуи унаследовал кое-что и от матери. Это сделало его более или менее управляемым. Он не постесняется смошенничать или обобрать пьяного, вывернуть карманы у трупа, если уж на то пошло, но он слишком хорошо знает свою силу и свой буйный нрав. Знает и боится стать таким, каким был его папаша. К его чести нужно сказать, что, как правило, Джоуи удается удержать себя в рамках и обойтись без насилия.

Кендра кивнула.

– А почему он так, гм-м… уважает тебя? Неужели он боится, что после стольких лет ты расскажешь правду?

Квентин слабо улыбнулся.

– Я, конечно, этого не сделаю, но Джоуи этого не знает. И это помогает держать его в узде. Благодаря мне Джоуи ведет себя более или менее пристойно.

– Благодаря тебе? – удивилась Кендра. – Уж не хочешь ли ты сказать, что Джоуи продолжает бояться тебя, даже когда ты находишься на другом конце страны?

– Ну, я стараюсь приезжать в Сиэтл по крайней мере раз в год, – объяснил Квентин. – И в каждый свой приезд я обязательно встречаюсь с Джоуи и выясняю, что он поделывает. С тех пор, как я поступил на работу в ФБР, Джоуи ведет себя тише воды, ниже травы. Я думаю, он просто насмотрелся голливудских фильмов, в которых возможности нашей конторы сильно преувеличены, но факт остается фактом.

– Значит, дело не только в том, что ты о нем знаешь, – сказала Кендра. – Похоже, Джоуи всерьез уважает твой значок. – Она пожала плечами. – Вот никогда бы не подумала!

– И тем не менее Джоуи совершил только одно убийство, причем в состоянии аффекта. Я хочу, чтобы все так и осталось. Да, его трудно назвать порядочным человеком в буквальном смысле слова, но ведь есть же разница между «плохим парнем» и преступником. Джоуи пока не перешел эту грань, и я стараюсь удержать его от рокового шага.

– Вот как? – Кендра внимательно посмотрела на своего партнера. – Почему-то мне кажется, что твое загадочное детство богато подобными историями. Признайся, ведь Джоуи не единственный, кого ты выручил?

– У тебя слишком богатое воображение, Кендра.

Он по-прежнему не хотел говорить о своем прошлом, и Кендра, вздохнув, сдалась.

– Может быть, и так, – сказала она и, отвернувшись, стала смотреть в окно машины. – Кстати, – добавила она после паузы, – вовсе не обязательно было встречаться с Джоуи в таком мерзком месте. Вся эта вонь и грязь…

– Извини, но мне хотелось застать его врасплох.

– Все равно теперь ты мой должник, – убежденно сказала Кендра. – Этот визит обойдется тебе в пару сотен, партнер.

– Это еще почему? – удивился Квентин.

– Мне придется купить себе новые туфли, – объяснила Кендра. – Боюсь, что эти мне уже никогда не отмыть.


Джон и Мэгги так и не получили ответа ни на один из своих вопросов. Смириться с этим было нелегко. Оба буквально сгорали от нетерпения; хотелось поскорее сделать хоть что-нибудь. Энди предложил им немного задержаться, чтобы помочь Скотту и Дженнифер просмотреть документы, которые только что привезли из центрального архива. Спустя какое-то время в конференц-зале не осталось ни одного квадратного дюйма пространства, где бы не лежали извлеченные из ящиков пожелтевшие папки и фотографии. Воздух потемнел от пыли, но все их усилия оказались тщетны. Ничего напоминавшего известные им случаи они не нашли.

В час пополудни Скотт и Дженнифер вышли за сандвичами и кофе. Джон решил воспользоваться этой возможностью, чтобы рассказать Энди о Квентине и Кендре.

– Вот черт!.. – воскликнул Энди, выслушав его. Он, однако, был скорее удивлен, чем раздосадован. – В первый раз в жизни слышу, чтобы агенты ФБР работали неофициально. Я считал, у них там дисциплина получше.

– Квентин и Кендра работают в специальном отделе и пользуются несколько большей свободой, чем обычные сотрудники Бюро, – нашелся Джон. – Но главное не в этом. Оба заслуживают всяческого доверия – и как профессионалы, и просто как люди, которые умеют держать язык за зубами. Кроме того, для них не важно, кто раскроет преступление и получит медаль… или сядет в губернаторское кресло. Я ясно выражаюсь?

– И все равно с твоей стороны это было не по-товарищески, Джон.

– Я знаю и прошу у тебя прощения, но вовсе не за то, что пригласил их, а за то, что не сказал тебе сразу.

– Что ж, лучше поздно, чем никогда.

Джон неопределенно хмыкнул. Энди, однако, вовсе не собирался уступать так скоро. Состроив недовольную мину, он повернулся к Мэгги:

– А ты? Ты тоже знала?..

Мэгги, не дрогнув, встретила его взгляд.

– Мне тоже все равно, кого погладят по головке, Энди, – сказала она. – Я хочу только одного – чтобы Окулист как можно скорее отправился за решетку. И мне совершенно безразлично, кто его туда отправит. Я готова принять любую помощь, лишь бы она была действенной.

Энди вздохнул:

– Драммонд под себя будет ходить, если узнает. Между прочим, Джон, один раз мне уже за тебя попало, так что в следующий раз будь добр – постарайся, чтобы твой благородный профиль больше не попадал на первые полосы газет. Договорились?

– Сделаю, что смогу, – сухо ответил Джон. – Что касается Драммонда, то уверяю тебя – никто из нас не собирается посвящать его в, так сказать, интимные подробности. Ну а если он что-то пронюхает, мы постараемся сделать так, чтобы лейтенант думал, будто фэбээровцев пригласил я. Я, а не ты.

Энди насмешливо посмотрел на него:

– А завещание ты написал?

Джон улыбнулся:

– Не беспокойся, с Драммондом я справлюсь. Вот уже почти пятнадцать лет я чуть не каждый день сталкиваюсь с подобными типами. До сих пор всегда удавалось заставить их делать то, что хочется мне.

– Так-то оно так, – с сомнением покачал головой Энди, – но в Сиэтле Драммонд пользуется изрядным влиянием…

– Я тоже, – коротко ответил Джон. – Просто я еще не пускал его в ход, но в случае необходимости я нажму на все рычаги. Уверяю тебя, Драммонд отлично понимает, что со мной лучше не ссориться. А если не понимает, тем хуже для него.

– Что ж, если ты гарантируешь, что никто из моих людей не пострадает…

– Никто, даю слово.

– Придется поверить на слово… – Энди хмыкнул. – И когда я увижу этих твоих Джеймс Бондов? Я люблю знать людей, с которыми работаю.

– Мы можем встретиться у них в отеле, когда тебе будет удобно. – Джон бросил взгляд на часы. – Но только не сейчас. Сейчас они пытаются выяснить все, что только возможно, об авторе этой странной записки. Квентин и Кендра тоже сомневаются, что Саманту Митчелл похитили ради выкупа, но тот, кто прислал письмо, может что-то знать о ней, о ее местонахождении. Короче говоря, этот человек нам нужен.

– Ты действительно уверен, что они сумеют разыскать его быстрее, чем мы? – спросил Энди. В его голосе прозвучал неприкрытый вызов, но Джон только улыбнулся.

– Не знаю, быстрее или нет, – сказал он, – но я давно знаком с Квентином и успел убедиться: рано или поздно он обязательно находит то, что ищет.

11

Из предосторожности («чтобы не ранить чувствительную душу лейтенанта, а также ради сохранения в неприкосновенности собственной шкуры», как замысловато выразился Энди) решено было строго ограничить число лиц, которым можно сообщить об участии в расследовании двух агентов ФБР. Для начала решили посвятить в тайну только Скотта и Дженнифер.

– Все мои люди работают над этим делом не покладая рук, – объяснял Энди, – но только эти двое проявили инициативу и способность мыслить по-настоящему широко. Кроме того, я уверен, что в отличие от остальных Скотт и Дженнифер будут рады услышать такую новость.

И действительно, двое младших детективов были очень довольны, особенно когда Джон рассказал им, что агенты ФБР могут свободно подключаться почти к любым общенациональным базам данных.

– Может быть, им удастся выяснить, какое значение имеет тысяча восемьсот девяносто четвертый год, – мечтательно сказала Дженнифер. – Если, конечно, это вообще что-то значит. Ну а сейчас, если ты, Энди, не имеешь ничего против, – я должна съездить в участок Центрального района. Парень, который отвечает там за архивы, утверждает, что где-то в подвале должны быть какие-то по-настоящему старые дела. Стоит в них покопаться.

Энди покосился на груды документов на столе и вздохнул.

– Поезжай, – кивнул он. – Все равно здесь нет ничего полезного.

– Хочешь, я поеду с тобой, Джен? – спросил Скотт.

Она улыбнулась.

– О нет, приятель. Прости, но судьба к тебе жестока. Тебе предстоит сначала отнести всю эту макулатуру на место, а потом отправиться в участок Северного района и попытаться выяснить, что случилось с двумя коробками, которые, как утверждает их архивариус, потерялись во время переезда в новое здание.

Скотт страдальчески сморщился.

– Плохо быть детективом третьего класса, – проворчал он. – Все тобой помыкают. И никто не скажет: «Скотта, друг, ты отлично поработал. Ступай домой, отдохни!» – Впрочем, когда он со стопкой папок в руках вышел из комнаты, вид у него был не слишком недовольный. Провожая его взглядом (Дженнифер ушла еще раньше), Энди сказал со вздохом:

– Им нравится ездить, рыться в архивах, вообще быть занятыми… К сожалению, они пробыли детективами недостаточно долго и не успели свыкнуться с мыслью, что три четверти работы следователя – это работа за столом, когда в сотый раз читаешь одну и ту же бумажку или перебираешь в уме факты, пытаясь сложить из них более или менее стройную картину происшедшего.

– Иногда мне кажется, что жизнь – это своеобразная головоломка, – отозвался Джон. – Кто как сложил кусочки, тот так и живет…

– А я их понимаю, – вставила Мэгги, продолжая разглядывать доску с прикрепленными к ней фотографиями. – Очень тяжело просто сидеть и ждать, пока зазвонит телефон и…

Она не договорила. Телефон действительно зазвонил, и Энди, удивленно приподняв бровь, взял трубку.

– Детектив Бреннер… – Он немного послушал, потом пробормотал: – О господи!..

Новости явно были не самые приятные, и как только Энди положил трубку, Джон спросил:

– Это по поводу Саманты Митчелл? Ее нашли?..

– Нет. – Энди покачал головой. – Ее пока не нашли.

– Что же тогда?

– Похоже, Окулист пошел вразнос. Только что получено сообщение: пропала еще одна женщина.


В хранилище Центрального полицейского участка Дженнифер обнаружила довольно много старых дел, показались и датированные девяностыми годами девятнадцатого века. Но ничего интересного, относящегося к восемьсот девяносто четвертому году, она так и не нашла. В этом году в Сиэтле произошло всего несколько убийств, и ни одно из них даже отдаленно не напоминало преступление сексуального маньяка. Что касалось недостающих досье за вторую половину тридцать четвертого года, то Дженнифер не обнаружила никаких их следов. Впрочем, в хранилище отсутствовали дела начиная с тридцать первого и заканчивая сорок первым годом.

За полтора часа бесплодных поисков Дженнифер как следует надышалась пылью, трижды порезалась старинной плотной бумагой и заработала сильнейшую головную боль. Кроме того, она была зла как черт и начинала склоняться к мысли, что, несмотря на вредное излучение, компьютеры, пожалуй, все же лучше бумажных досье.

Закончив рыться в архиве, Дженнифер поднялась в буфет и, взяв легкий коктейль, погрузилась в размышления. Перспективы, мягко говоря, не радовали, да и какие там, собственно, перспективы. На то, что Скотту удастся обнаружить дела, потерянные во время переезда, надежды мало. Чтобы разыскать их, надо побывать во всех подвалах всех полицейских участков и всех городских архивов. Дженнифер отнюдь не горела желанием тратить свою молодую жизнь, роясь в этих авгиевых конюшнях.

Неужели тупик? Дженнифер ненавидела тупики. Кроме того, она была абсолютно уверена, что в старых досье должна быть ценная информация. С тех самых пор, как она увидела первый набросок в деле тридцать четвертого года, азарт и волнение не оставляли ее буквально ни на минуту. Внутренний голос продолжал нашептывать ей, что после столь долгого топтания на месте в деле Окулиста наконец-то наметился прорыв.

Только где он, этот прорыв, черт его дери?

– Привет, Ситон! Каким ветром тебя занесло в наши края? – раздалось над самой ее головой.

Дженнифер подняла взгляд и слабо улыбнулась Терри Линчу, который уже присаживался за ее столик.

– Местная командировка, – отозвалась она, вовсе не горя желанием посвящать Терри в подробности расследования.

Терри разглядывал ее. У него было открытое, дружелюбное лицо, и только пристальный взгляд выдавал тщательно скрываемое внутреннее напряжение.

– У тебя на носу грязь, Дженни.

– Потому, что в вашем хранилище грязно, как в гробнице чертовых фараонов, – сообщила она ему и, вооружившись салфеткой, вытерла нос.

– Да, – согласился Терри, – туда действительно несколько тысячелетий никто не заглядывал. Ищешь что-нибудь особенное?

Дженнифер усмехнулась:

– Изучаю процент раскрываемости преступлений в прошлом веке. Новая идея нашего лейтенанта: ему очень хочется наглядно доказать, что под его руководством эффективность полицейской работы возросла в несколько раз… – Они с Энди и Скоттом несколько раз обсуждали эту легенду и пришли к выводу, что она звучит достаточно убедительно: честолюбие лейтенанта Драммонда вошло у сиэтлских полицейских в поговорку. Дженнифер, однако, сомневалась, что ей удастся обмануть своего бывшего партнера и бывшего любовника. Для этого они с Терри слишком хорошо знали друг друга.

Впрочем, он кивнул в ответ, сделав вид, будто верит ей.

– А как продвигается дело Окулиста? – спросил Терри небрежно.

– Пока никак, – честно ответила Дженнифер.

– Я слышал, в городе похищена еще одна женщина.

– Дьявол! – Дженнифер даже привстала. – Я не знала. Скверно. Если это Окулист, то… Кстати, это он? Что говорилось в ориентировке?

Терри пожал плечами.

– Вероятно. Звонки обо всех исчезновениях направляются к вам.

– Это он, – уверенно сказала Дженнифер. – Он поверил в собственную неуловимость и окончательно слетел с катушек.

– Похоже на то, – согласился Терри. – В любом случае не завидую я твоему боссу. Драммонд с него не слезет, пока…

Дженнифер как будто что-то толкнуло.

– Погоди-ка, Терри, – перебила она. – Ведь ты все еще в патруле, верно? Ты работаешь на улице; скажи, не приходилось ли тебе слышать какие-нибудь странные разговоры, сплетни?..

– Да, я все еще в патруле, – ответил Терри с тяжелой иронией. Дженнифер хорошо знала эту его манеру и почувствовала, как сердце ее болезненно сжалось. В свое время Терри провалился на квалификационном экзамене на звание детектива, который Дженнифер сдала с блеском. Как ни странно, этот удар по самолюбию никак не повлиял на их отношения. Они расстались лишь год спустя, когда Дженнифер перевели в другой участок.

Да, когда-то им было хорошо вместе, но теперь все это в прошлом, напомнила себе Дженнифер.

– Ну так как? – поторопила она его.

Терри поднял голову.

– Да нет, пожалуй, ничего такого… – промолвил он наконец.

– Совсем ничего? – продолжала допытываться Дженнифер. – Ты что-то слышал, но не уверен, что это важно, – я угадала?

Терри криво улыбнулся.

– Ты всегда видела меня насквозь, Джен. Да, был один необычный случай. Я даже хотел тебе позвонить, но передумал. Уж больно идиотски это выглядит со стороны.

– Наша группа, которая вот уже полгода ловит Окулиста и не может поймать, выглядит еще хуже, – сухо сказала Дженнифер. – Так в чем там было дело?

– Позавчера мы задержали в городе одного бродягу. Дело обычное – нарушение общественного порядка. Этот парень был пьян, шумел. В том, что он кричал, не было никакого смысла, но одна фраза мне запомнилась.

– Какая же?

– Он сказал, что видел призрака.

– Ты говоришь, он был пьян? – уточнила Дженнифер. – Может быть, просто белая горячка?

Терри кивнул.

– Сначала я тоже так подумал. Но этот парень почему-то не производил впечатления законченного психа. Когда-то он был крутым специалистом по компьютерам, но вылетел с работы за нетрадиционную сексуальную ориентацию и теперь совершенно опустился.

– Грустная история, – заметила Дженнифер. – Грустная, но вполне обыкновенная.

– Есть еще одно любопытное обстоятельство. Мы задержали этого типа всего в одном квартале от дома, где была найдена последняя жертва этого насильника, Холлис Темплтон, кажется. Когда мы подошли, он смотрел на дом и кричал, что несколько недель назад видел здесь призрака.

– Слушай, Терри, где сейчас этот бродяга? Вы его отпустили? – спросила Дженнифер.

Терри с насмешкой посмотрел на нее.

– Конечно. На следующий же день. Разве ты забыла, что возиться с бродягами никому неохота? Он переночевал в камере, проспался, а утром ему как следует вломили и вышвырнули вон.

– Да-да, конечно, – поспешно согласилась Дженнифер. – Слушай, как ты думаешь, где его теперь искать?

– Сдается мне, он все еще где-то в том районе. Неподалеку от того места, где мы его задержали, есть приют для бездомных; такие, как он, могут получить там койку на ночь и тарелку горячей похлебки. Попробуйте расспросить постоянных клиентов, может, кто его и припомнит. К сожалению, я не могу его тебе описать. Этот субъект был так грязен, что мы даже не сразу поняли, белый он или черный. Лет ему примерно сорок, рост около шести футов, вес – не больше ста шестидесяти фунтов, волосы русые, глаза карие. – Терри вытащил блокнот и записал для Дженнифер название и адрес ночлежки, а также имя задержанного. Потом он вырвал листок и протянул ей.

Дженнифер спрятала листок во внутренний карман, но вставать из-за стола не спешила.

– Это ты подговорил вашего архивариуса сказать, что я могу найти здесь то, что меня интересует? – спросила она, неловко улыбаясь.

Терри тоже улыбнулся.

– Полицейский мирок – тесный мирок, Дженнифер; новости распространяются у нас со скоростью света или даже быстрее. Всем давно известно, что Скотт Коуэн обзванивает участки и как-то слишком небрежно расспрашивает, не сохранились ли в подвалах старые дела. Вот я и смекнул, что рано или поздно ты здесь появишься. Так что когда я попросил Дэнни намекнуть, что у нас полным-полно старых досье, я только ускорил неизбежное.

– И он любезно сообщил тебе, что я приеду сегодня?

– Как я уже говорил, я сам хотел тебе позвонить, но подумал, ты сочтешь мое сообщение просто предлогом и не станешь со мной разговаривать.

– Ты мог бы сказать мне все это до того, как я столько времени проторчала в вашем дурацком архиве!

Терри развел руками:

– Кто знает: вдруг ты все же отыскала бы что-нибудь!

Дженнифер улыбнулась и встала.

– Значит, это был не просто предлог? – спросила она.

– Ну, не совсем…

– Напрасно ты думаешь, что я не стала бы с тобой разговаривать.

– Правда?

– Правда. – Она небрежно махнула ему рукой и вышла из буфета. Уже сидя в машине, Дженнифер взглянула на листок бумаги, который он ей дал, и лицо ее сделалось озабоченным, почти хмурым.

Что это, подумала она, еще один тупик, еще одна ведущая в никуда ниточка, на конце которой – опустившийся, больной человек, который решил подшутить над задержавшим его копом? Или это все-таки нечто большее, то, чего все они так давно ждали?


Мэгги не особенно стремилась побывать в доме последней пропавшей женщины, но она лучше, чем кто бы то ни было, понимала, какое значение имеет фактор времени. Чем скорее они выяснят, была ли Тара Джемисон похищена именно Окулистом, тем лучше. Поэтому когда Энди предложил ей и Джону проверить квартиру, пока он будет разговаривать с женихом пропавшей, она сразу согласилась.

– Еще один хорошо охраняемый кондоминиум, – заметил Джон, когда они подъехали к ухоженному многоэтажному дому.

– Похоже, этот ублюдок просто обожает трудности, – мрачно согласился Энди. – Психолог городского управления полиции утверждает, что для Окулиста это своего рода спорт. Этому гаду, видишь ли, нравится похищать женщин из домов, оборудованных сложными охранными системами, хотя гораздо проще было бы хватать их прямо на улице, по пути в магазин или парикмахерскую. Впрочем, не исключено, что до этого тоже дойдет, если Окулист будет и дальше гулять на свободе.

– Спорт, говоришь? – пробормотал Джон задумчиво.

– Угу.

– Спортсмен хренов, – Джон покачал головой. – Слушай, ведь это, кажется, старое здание? Я хорошо его помню, только двадцать лет назад оно выглядело немного иначе.

– Да, это старое здание, – ответил Энди. – Лет пять назад его реконструировали, поставили новейшую систему охраны и стали сдавать квартиры желающим. В основном здесь живут клерки среднего управленческого звена и банковские служащие – из тех, кто не может позволить себе что-нибудь покруче.

Мэгги слушала их вполуха, пытаясь сосредоточиться на предстоящем деле. Только когда они вошли в вестибюль и зарегистрировались на посту охраны, она немного оживилась и стала оглядываться по сторонам.

– Откуда ты собираешься начать? – спросил Энди.

– В вестибюле побывало слишком много народа, – перебила Мэгги. – Скажи, здесь есть грузовой лифт?

– Да, он там, в конце коридора. Кстати, это единственный лифт, который идет в подвал. Мы его уже проверили, хотя камеры наблюдения, установленные здесь и у дверей подвала, не зафиксировали ничего подозрительного. Впрочем, постороннего человека охрана все равно бы не пропустила. – Он кивнул головой в направлении поста охраны, откуда за ними настороженно наблюдали два крепких парня в полувоенной форме.

– И все-таки ты думаешь, что преступник вытащил Тару Джемисон из здания именно этим путем, не так ли? – снова спросила Мэгги. – Грузовым лифтом в подвал и оттуда – на улицу?

– Пожалуй, да, – согласился Энди. – Ничего другого ему просто не оставалось.

– Тогда с лифта я и начну, – сказала Мэгги решительно. – А потом загляну в квартиру.

– Я с тобой, – быстро сказал Джон.

– Тогда поднимайся на восьмой этаж, квартира номер четыре, – сказал Энди. – Я буду там.

С этими словами он повернулся и пошел к пассажирским лифтам. Когда он удалился на достаточное расстояние и уже не мог его услышать, Джон внезапно спросил:

– Ты уверена, что это тебе по силам?

– Что именно? – холодно ответила Мэгги.

– Ну, осмотр квартиры и… прочее.

– Почему бы нет?

– Когда сегодня утром ты приехала в отель, ты была чем-то сильно расстроена. Настолько сильно, что я сразу это заметил. Но ведь вчера вечером все было нормально, хотя ты и очень устала. Что же случилось?

Мэгги почти не удивилась. Она давно заметила, что Джон с особенной остротой воспринимает все, что касается ее. Впрочем, не исключено, что она не слишком хорошо скрывала свои эмоции.

– Просто я не очень хорошо спала. Мне приснился плохой сон.

У Джона появилось отчетливое ощущение, что она не столько лжет, сколько уклоняется от ответа, но он не стал настаивать. Вместо этого он сказал:

– Ты сегодня без своего альбома. Впервые вижу тебя без него.

– Ну и что? Не ношу же я его с собой постоянно.

– Извини.

– Сейчас я способна думать только о том, Окулист это или нет.

Джон покорно последовал за ней к грузовому лифту, стараясь справиться с раздражением.

– Ты могла бы просто сказать, что это не мое дело, – проворчал он.

– Могла бы, – с готовностью согласилась Мэгги, но Джон все равно решил рискнуть.

– Быть может, так оно и есть на самом деле, – сказал он. – Скажи честно, Мэгги, много ли ты считаешь нужным от меня скрывать?

Мэгги бросила на него нетерпеливый взгляд, но сразу смягчилась.

– Очень немногое, – сказала она. – Но давай поговорим об этом в другой раз.

Вспомнив, о чем предупреждал его Квентин, Джон совладал со своим любопытством.

– О'кей.

По лицу Мэгги скользнуло что-то вроде благодарной улыбки, и Джон от души порадовался, что сумел сделать ей приятное. И все же ему по-прежнему очень хотелось узнать, что же расстроило Мэгги так сильно. Даже не расстроило, а… выбило из колеи, смутило, даже испугало. Но Мэгги явно не стремилась поделиться с ним своей тайной.

В нескольких шагах от дверей грузового лифта Мэгги остановилась и вся как-то подобралась. Взгляд ее стал сосредоточенным, обращенным в себя, на лице застыло упрямое, решительное выражение, и Джону, внимательно за ней наблюдавшему, стало немного не по себе. Он никогда не верил в предчувствия, но, повинуясь внезапному порыву, сказал вдруг:

– Послушай, Мэгги, может быть, лучше немного подождать?

Она смерила его отсутствующим взглядом.

– Подождать? – спросила она холодно. – Чего?

– Ну, пока это… выветрится, – смутился Джон.

Мэгги пожала плечами.

– Ты боишься, что я могу вообразить что-то ужасное? Но ведь воображение не может причинить мне вреда.

– После того, что я видел в доме Митчеллов… – Он запнулся. – Я знаю, тебе было больно, и не хочу, чтобы это повторилось.

Мэгги вдруг очень захотелось прикоснуться к нему, погладить по щеке, успокоить. Желание было таким сильным, что она с трудом справилась с собой. К счастью, Джон ничего не заметил.

– Если Тара Джемисон – шестая жертва Окулиста, – решительно сказала Мэгги, – то сейчас она единственный человек, которому действительно больно, больно по-настоящему. Что бы я ни чувствовала, это временно.

– Но это не значит, что ты страдаешь меньше.

Мэгги не стала возражать.

– Со мной все будет в порядке, – просто сказала она и, повернувшись к лифту, нажала кнопку вызова.

Двери открылись почти сразу, и, прежде чем шагнуть внутрь, Мэгги внимательно оглядела пространство кабины, внешне выглядевшей совершенно безобидно.

Очевидно, грузовым лифтом пользовались часто. Во всяком случае, в первые мгновения Мэгги уловила лишь путаницу множества чужих чувств и эмоций – в основном раздражения, слабой тревоги и… зубной боли. В этом не было ничего удивительного; в доме жило много людей, которые ежедневно спешили, опаздывали и даже боялись лечить зубы. Еще больше людей приходило к ним в гости, и у каждого из них тоже были свои проблемы.

Только потом, на самой границе восприятия, она почувствовала что-то чужое.

Чужое, темное, голодное. Злое. Холодное. Страшно холодное и темное.

Это чувство росло, надвигалось, и вскоре Мэгги поняла, что ей стало трудно дышать. Охвативший ее мрак был плотным, как бы шелковистым на ощупь, холодным, как масло или как слизь на чешуе безглазой рептилии, обитающей в глубине сырой каменной пещеры. Он обвился вокруг нее, и Мэгги чувствовала его голодные импульсы, словно что-то во тьме судорожно разевало пасть, желая проглотить ее.

– Мэгги? Что с тобой?!

Она часто заморгала, посмотрела на Джона, на его пальцы, сжимающие ее руку, и невольно спросила себя, что прочел он на ее лице.

Внезапно как будто отворилась какая-то дверь, и она поняла все, что Джон чувствует сейчас: его тревогу, заботу, и другие эмоции – не столь отчетливые, но сильные, клокочущие, как расплавленный металл в мартеновской печи.

– Со мной все нормально, – пробормотала она.

– Правда? Тогда почему ты так сказала?

– Что я сказала? – Мэгги действительно не помнила, чтобы она произнесла что-то вслух.

– «Огради нас от всякого зла». Ты как будто молилась.

Немного помедлив, Мэгги высвободила руку.

– Странно, – сказала она, пожимая плечами. – Я никогда не была религиозна.

Потом Мэгги снова попыталась сосредоточиться, надеясь еще раз уловить то холодное, мрачное, что едва ее не напугало, но ощущала она только эмоции Джона. Их руки больше не соприкасались, однако невидимая дверь, которая открылась между ними несколько минут назад, никак не хотела закрываться. Мэгги внезапно поймала себя на том, что испытывает сильное и необъяснимое желание погрузиться в надежное, ласковое тепло, которое он излучал.

– Что это было, Мэгги? – медленно проговорил Джон. – Ты что-то увидела?

Она не стала его поправлять и говорить, что слово «увидела» в данном случае не совсем удачно. Она вошла в лифт и, когда Джон последовал за ней, нажала кнопку восьмого этажа. Только когда двери закрылись и кабина тронулась, она спросила:

– Ты никогда не задумывался о природе зла?

Джон с тревогой сдвинул брови.

– Вряд ли. А что? Ты почувствовала что-то нехорошее?

Мэгги кивнула.

– Да. Я почувствовала Зло. Окулист был здесь, в этой кабине. Знаешь, я в первый раз ощущаю его… так.

Что это значит и как нелегко ей это далось, она решила не объяснять, чтобы не заставлять Джона волноваться еще больше.

– Как ты можешь быть уверена, что это он?

– Могу. Его желание… оно не было нормальным. То, что он испытывает, скорее похоже на голод, страшный, неутолимый голод, который сжигает человека изнутри и гасит все остальные чувства. И разум. Он уже почти не человек, Джон.

– О боже!.. – пробормотал Джон.

– Извини, но ты сам спросил.

Джон крепче сжал губы.

– А что ты чувствуешь сейчас?

– Ничего особенного. – «Тебя!» – хотелось сказать ей. – Это была просто короткая вспышка, озарение. Должно быть, я уловила обрывки того, что он испытывал, когда ехал в лифте.

– Она была с ним?

Мэгги удивленно нахмурилась, потом до нее дошло.

– Тара? Нет, не думаю. Вряд ли Окулист рискнул везти ее в лифте. Но он похитил ее – я знаю это, потому что он предвкушал все, что он сделает с ней.

– Но в лифте ее не было?

– Нет.

Лифт остановился, и двери уже поехали в стороны, когда Джон сказал:

– Если он не вез Тару в лифте, тогда как же он ухитрился вытащить ее из здания?

– Этого я не знаю.

Выйдя из лифта в коридор восьмого этажа, они огляделись по сторонам и пошли к четвертой квартире. Шагов через пять Джон молча показал Мэгги на камеру наблюдения под потолком. Весь коридор прекрасно просматривался. Казалось невероятным, чтобы кто-то мог вынести из квартиры – любой квартиры – потерявшую сознание женщину и остаться незамеченным. Мэгги только пожала плечами.

– Возможно, он снова что-то сделал с системой безопасности, – предположил Джон. – Но это все равно не объясняет, как ему удалось вытащить Тару из здания.

Мэгги внезапно остановилась, снова ощутив на мгновение уже знакомый алчный голод, к которому теперь примешивалось ощущение решимости. И физических усилий.

– Это… было… нелегко… – раздельно проговорила она. – Труднее, чем он ожидал.

– Что именно? – негромко спросил Джон.

– То, о чем ты говорил. Похитить девушку из здания, чтобы не заметила охрана.

– Но как он это сделал?!

Мэгги не ответила, только повернула голову, внимательно осматривая коридор. Джон не видел ничего подозрительного: двери других квартир, с полдюжины растений в горшках, журнальный столик и кресла, несколько картин в застекленных рамках и два высоких зеркала, делавших коридор более просторным и светлым. Огнетушители и пожарные шланги в застекленных шкафчиках были спрятаны в небольшие ниши и почти не бросались в глаза.

«…Заржавело так, что не открывается», – прозвучал голос ниоткуда, слышный только ей.

Взгляд Мэгги остановился на ближайшем зеркале в массивной позолоченной раме. Оно находилось примерно на половине пути между лифтом и дверями квартиры Тары Джемисон. Мэгги медленно подошла к нему. Собственное отражение, появившееся в зеркале, ее почти не заинтересовало – она лишь слегка удивилась, почему щеки ее так побледнели, а зрачки расширились. Потом в зеркале появилось отражение Джона, и Мэгги уставилась на него, удивленная и почти испуганная тем, что ей вдруг померещилось.

Но нет, она ошиблась. Это действительно был Джон, и никто иной. Не Окулист…

«…Заржавело так, что не открывается», – будто эхо отозвалось в мозгу.

– Мэгги?

– За зеркалом, – сказала она. – За зеркалом что-то есть.

Джон осторожно отстранил ее и, вооружившись носовым платком, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, отодвинул зеркало от стены, насколько позволял толстый витой шнур, на котором оно висело.

– Сукин сын! – вырвалось у него. – Люк для грязного белья! И какой большой!

– Он сильно заржавел и никак не открывался. Потребовались время и силы, чтобы справиться с ним.

Джон вернул зеркало на место.

– Вот, значит, как он ее похитил!.. Просто спустил в люк для грязного белья, а под желоб подставил какую-то тележку. Все остальное было достаточно легко.

– Да, именно так Окулист ее похитил, – кивнула Мэгги. – И все равно странно, что он не попал в поле зрения камер. – Она слегка покачнулась и почувствовала, как Джон схватил ее за локоть. – Извини, я что-то очень устала.

– Я отвезу тебя домой, – предложил Джон.

– Но я должна…

– У тебя есть хоть малейшее сомнение, что Тара Джемисон – шестая?..

– Нет.

– Значит, тебе незачем заходить в квартиру.

– Нет, Джон, я должна. Что, если там, внутри, я смогу почувствовать что-то еще? Что-то, что поможет полиции установить его личность.

– Раньше тебе это не удавалось.

– Нет, до сегодняшнего дня. До того, как я почувствовала его в лифте. Поэтому я обязана хотя бы попробовать.

Джон невнятно выругался, но не попытался остановить Мэгги. Она упрямо пошла к дверям квартиры, и он просто пошел следом.

Дверь была не заперта. Еще с порога они услышали, как Энди разговаривает с женихом Тары Джемисон.

Все произошло очень быстро. Волна ужаса ударила Мэгги, словно воздух от несущегося на полной скорости железнодорожного состава. Во рту стало горько от страха и привкуса хлороформа. Мэгги почувствовала железную хватку сомкнувшихся у нее на горле пальцев, почувствовала неутолимый, противоестественный голод и извращенное желание. Но было что-то еще. Что-то смутно знакомое.

– Мэгги?

Она пришла в себя и обнаружила, что Джон обнял ее за плечи, удерживая от падения, ограждая заботой и теплом. Чувствуя, как сжимается горло, Мэгги прошептала:

– Она знает его, Джон! Тара знает Окулиста.


«Холлис?»

Холлис Темплтон проснулась и, справившись с легким приступом паники (она так и не привыкла к своему нынешнему состоянию и каждый раз не могла понять, почему вокруг темно и что так давит на глаза), слегка пошевелилась и поняла, что задремала в кресле у окна.

«Холлис!»

– Я уже почти тридцать лет Холлис! Зачем ты меня разбудила?

«Осталось совсем мало времени. Я пыталась что-то сделать, но Он мне не позволяет!»

Холлис стряхнула с себя остатки сна.

– Кто это – «Он»?! О чем ты говоришь?!

«Выслушай меня, Холлис. Выслушай и постарайся поверить. Ты должна мне верить, иначе ничего не получится».

– Как я могу тебе верить, если не знаю даже твоего имени?

«Для тебя это важно?»

Холлис задумалась.

– Важно. Во всяком случае, мне так кажется. Если я буду продолжать называть тебя «мисс Галлюцинация», кто» нибудь в конце концов это услышит, и тогда меня запрут в палату с резиновыми стенами и начнут лечить. А мне этого совсем не хочется. Но если ты скажешь мне твое имя, я притворюсь, будто ты моя воображаемая подруга. Кстати, иногда мне кажется, что так оно и есть на самом деле.

«О'кей, Холлис. Меня зовут Энни».

– Энни. Хорошее имя. Мне нравится. А теперь, Энни, объясни, пожалуйста, зачем тебе понадобилось, чтобы я тебе доверяла?

«Потому что ты – единственная, до кого мне удалось дотянуться, ты должна мне помочь».

– Помочь? В чем?!

«Помочь спасти ее. Говорю тебе – времени осталось совсем мало. Он ее увидел. Он ее увидел и теперь хочет и ее тоже».

– Хочет?.. – Холлис вдруг почувствовала, как по спине побежали мурашки. – Ты имеешь в виду того, кто напал на меня?

«Да. Мы должны хотя бы попытаться спасти ее, Холлис. Мне никак не удается с ней связаться. Ты должна предупредить ее».

Несколько секунд Холлис сидела неподвижно, крепко вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Наконец она произнесла:

– Ты забыла, Энни, я слепа. Меня никуда не пускают одну. Как я могу кого-то предупредить?

«Но ты готова мне помочь?»

Холлис судорожно вздохнула:

– Ладно, что я должна делать?..


Чтобы добраться до маленького домика Мэгги, стоявшего в тихом, зеленом пригороде, им потребовалось всего пятнадцать минут. Когда они подъехали, было уже совсем темно.

Едва переступив порог, Мэгги слегка повела плечами, словно сбрасывая какой-то тяжкий груз, и Джон невольно подумал: «Квентин был прав. Ее дом – это ее храм, ее убежище, где она чувствует себя в безопасности».

Гостиная носила явный отпечаток личности хозяйки. Так, во всяком случае, показалось Джону. Ничего причудливого или экстравагантного, ничего вызывающе роскошного, но мебель качественная и удобная, подобрана со вкусом. Несколько книг и журналов на столике в сочетании с многочисленными растениями в горшках придавали комнате вид жилой и уютный. На стенах – несколько пейзажей в рамах, а на каминной полке, прислоненная к стене, стояла выполненная в импрессионистской манере картина, показавшаяся Джону смутно знакомой.

– Приятное место, – заметил он.

– Спасибо, мне тоже нравится, – серьезно ответила Мэгги, расстегивая просторную фланелевую рубашку и швыряя ее на кресло. Под рубашкой оказался обтягивающий черный свитер, и Джон с удивлением подумал, какая она все-таки изящная и хрупкая.

Он знал это – знал, но совершенно забыл. Шапка непокорных рыжих волос, широкая рубашка-балахон и просторные джинсы – все это было просто маскировкой, к которой, как он подозревал, Мэгги прибегала намеренно. Вот только зачем?

– Я бы с удовольствием выпила крепкого кофе, – сказала Мэгги, рассеянно убирая с лица пряди. Она показалась Джону очень бледной и какой-то осунувшейся. Очевидно, Мэгги действительно очень устала. – Я бы предложила тебе что-нибудь покрепче, но, поскольку сама почти не пью, у меня ничего такого нет.

– Сойдет и кофе. – Джон чувствовал, что ему следовало оставить Мэгги одну и дать ей отдохнуть, но ему вовсе не хотелось оставлять ее…

– Я сейчас. Располагайся, будь как дома. – Мэгги вышла в кухню. Джон немного подумал и отправился следом.

– Не возражаешь, если я составлю тебе компанию?

– Разумеется, нет. – Она жестом указала ему на один из трех массивных стульев, стоявших с одной стороны кухонного стола, и подошла к раковине. – Присаживайся, – сказала она. – Когда я только сюда переехала, в этом доме была вполне приличная столовая, но без столовой я могла обойтись, а без студии – нет. С тех пор я так и живу без столовой. Как ни странно, завтракать и ужинать в кухне гораздо удобнее.

– И принимать гостей, – добавил Джон совершенно серьезным тоном и, сняв куртку, повесил на спинку одного из стульев.

– Да, – сказала Мэгги. – Впрочем, у меня редко бывают гости.

– Не знаю, как другим твоим гостям, а мне здесь нравится, – ответил Джон, садясь и оглядывая просторную, светлую кухню, выдержанную во французском деревенском стиле. Мэгги, заряжавшая древнюю кофеварку свежемолотым кофе, лукаво посмотрела на него.

– Никогда бы не подумала. Мне казалось, тебе больше нравится обстановка в стиле модерн. Или, наоборот, в классическом.

Она угадала, но Джона это не удивило. Определить, какого стиля он старался придерживаться, ей, несомненно, помогло свойственное всем талантливым художникам чувство гармонии.

– Вообще-то это верно, – легко согласился Джон. – Я действительно предпочитаю классический стиль, потому что он кажется мне более надежным, что ли… Но я слежу за модой, и многое мне нравится. Например, твоя кухня. Любой стиль можно довести до абсурда, но в твоей кухне французского и деревенского примерно поровну.

Мэгги улыбнулась.

– Я не особенно люблю петухов и подсолнухи, не говоря уже о набивных тканях. То, что у меня получилось, меня устраивает.

Джон осторожно пощупал краешек вышитой льняной скатерти и снова посмотрел на Мэгги несколько более пристально, чем ему хотелось, и он поспешно отвел глаза. Мэгги незачем знать, насколько она его интересует. А он действительно стремился узнать ее получше, понять ее, хотя и не знал еще – зачем.

Пока варился кофе, Мэгги достала из холодильника молоко, поставила на стол чашки и тарелку с сухим печеньем.

– Я заметила, что, когда в участке ты пел дифирамбы Кендре и Квентину, ты ни словом не обмолвился об их паранормальных способностях, – внезапно сказала она.

– Да, я решил умолчать об этом… пока.

– Все еще не веришь? Сомневаешься? – насмешливо спросила Мэгги, но взгляд ее оставался серьезным.

Джон покачал головой.

– Я об этом даже не думал. Наверное, мне просто хотелось, чтобы расследование, гм-м… Даже не знаю, как сказать.

– …Не выходило за пределы реального?

– Не выходило за рамки нормального. Ожидаемого. Энди – человек достаточно широких взглядов, он и глазом не моргнул, когда услышал о твоих талантах. Но Скотт и Дженнифер! В них я был далеко не так уверен.

Мэгги машинально кивнула. Кроме желания удержать события в рамках нормального, кроме сомнений и недоверия, она ощущала в нем нечто новое. Казалось, Джон вот-вот прозреет и поверит ей. Она заметила первые робкие ростки этого еще раньше, именно поэтому она и решилась заговорить с ним сейчас. Быть может, она даже покажет ему картину, и тогда он убедится…

– В этом-то вся и беда, правда? – сказала она.

– В чем? – не понял Джон.

– Ты хотел бы, чтобы это было обычное дело, обычное расследование. Но оно не обычное. И чем дальше, тем больше в нем будет странного, необъяснимого и страшного.

12

– Но, Мэгги…

– Сам подумай, как это расследование может быть обычным, если единственное объяснение тому, как Окулист выбирает себе жертвы, полиция отыскала в досье почти семидесятилетней давности! Это, по-твоему, обычное и ожидаемое?

– Нет, – нехотя признал Джон.

– Ты сам привлек к расследованию настоящего эспера – даже двух эсперов, – потому что знал: они могут помочь. А еще раньше тебе потребовался человек, обладающий особыми способностями. Паранормальными, если называть вещи своими именами. – Она слегка улыбнулась. – Черт побери, Джон, ведь ты с самого начала знал, что в этом деле нет ничего ординарного, ожидаемого, обычного!

Пока Джон раздумывал над услышанным, Мэгги разлила по чашкам кофе. Следя за ее уверенными, плавными движениями, Джон неожиданно для себя пришел к выводу, что она, пожалуй, права. Разве он не был наделен способностью инстинктивно выбирать самых подходящих людей для решения той или иной сложной задачи, чем в значительной степени и определялся его успех как бизнесмена и предпринимателя? Так он поступил и в данной ситуации.

– О'кей, согласен, – сказал он, когда Мэгги придвинула к нему чашку с кофе.

– С чем ты согласен? – строго спросила она.

– Я с самого начала догадывался, что дело будет экстраординарное и что оно потребует экстраординарных усилий и необычных людей.

– Но готов ли ты принять их необычность как реальность? – снова спросила Мэгги.

– Но ведь я же пригласил тебя, Квентина, Кендру…

Мэгги усмехнулась:

– Допустим, у тебя возникли финансовые проблемы. Что ты предпочтешь: пригласить высококлассного бухгалтера или нанять алхимика, чтобы он наделал тебе золотых монет из свинцовых болванок?

– Кажется, я понимаю, о чем ты, – проговорил Джон задумчиво. – Если мне попадется алхимик, который действительно умеет превращать свинец в золото, я его, конечно, не прогоню, но сам стану разыскивать подобного «специалиста» только в крайнем случае!

Мэгги пристально посмотрела на него, и Джон почувствовал, как у него внутри что-то оборвалось.

– Ты хочешь сказать, что это и есть тот самый крайний случай?

– Да, – ответила она без колебаний. – Правда, алхимики встречаются только в сказках, но все остальное…

– Раз так, – решительно сказал Джон, – я готов попробовать. Я постараюсь поверить, что эмпатия, ясновидение и телепатия – реальные природные феномены, как ты и говорила. Но что это изменит?

– Быть может, ничего, быть может – многое.

Мэгги почти решилась сделать то, что давно задумала, да и Джон, казалось, был согласен выслушать ее. И все равно она должна быть очень осторожна. Иначе он скажет, что она ничем не лучше того алхимика, которого сама только что объявила сказочным.

– Видишь ли, – начала Мэгги. – Дело в том, что у меня есть брат. Единоутробный – так, кажется, это называется. У нас одна мать, но отцы – разные. Бью тоже обладает паранормальными способностями. Он – ясновидящий, почти как Квентин; он-то помог мне разобраться в некоторых вещах, которые происходили со мной. Именно Бью объяснил мне, что значат те или иные желания, сны, образы, которые запечатлелись в моей душе.

– Какие образы?

Мэгги отрицательно покачала головой.

– Я расскажу об этом позже. Дело не в них, в конце концов. Главное, что мы с братом унаследовали от матери тонкую душевную организацию и художественные наклонности, но в разной степени. Бью – самый настоящий гений, а мне досталось ровно столько способностей, чтобы я могла справиться со своей основной задачей.

– С какой же?

– Рисовать лики Зла.

Джон пристально посмотрел на нее.

– Энди сказал, что ты могла бы стать выдающейся художницей и что у тебя самый настоящий талант! Я вполне с ним согласен, достаточно взглянуть на портрет Кристины, который ты мне дала.

– Да, если бы я поработала над собой как следует, я могла бы, наверное, кое-чего достичь. – Мэгги пожала плечами с таким видом, словно все это не имело для нее никакого значения. – Но то, чем я хотела заниматься, требовало не столько техники, мастерства, сколько интуиции.

– Ты имеешь в виду эту свою эмпатию?

– Да.

Джон нахмурился, вспоминая выражение ужаса, боли, нечеловеческого потрясения, которое он наблюдал на ее лице.

– А ты обязательно должна страдать, чтобы нарисовать лицо Зла? – спросил он.

– Другого пути, скорее всего, нет, – покачала головой Мэгги. – Ни для меня, ни для кого. По какой-то причине, – только не спрашивай меня, по какой, – одного знания недостаточно. И воображения тоже. Нужно чувствовать, понимать, нужно испытать Зло на себе.

– Разве это касается только Зла? – спросил Джон.

– Нет, это всеобщий закон, но к Злу он относится в первую очередь. Что такое огонь, знает только тот, кто хотя бы раз грелся у камина – и кто обжегся, схватившись за раскаленную докрасна кочергу.

– Но ведь ты уже нарисовала несколько портретов.

Мэгги невесело рассмеялась.

– И буду рисовать снова и снова. Зло многолико. У него есть свои степени, свои стадии роста. Преступник, который хладнокровно убивает охранника банка, чтобы завладеть сотней тысяч долларов, – это меньшее зло. Муж, который каждую ночь насилует свою собственную жену, потому что считает, будто у него есть на это право; мать, которая дает яд собственным детям, потому что ей хочется привлечь к себе внимание и вызвать в людях сочувствие; католический священник, растлевающий мальчиков, приходящих к нему с любовью и доверием; сиделка, убивающая безнадежных больных, так как ей кажется, что деньги, которые на них тратятся, следовало бы использовать более рационально, – это тоже меньшее зло…

– Боже мой!.. – пробормотал Джон. – Если это – меньшее зло, тогда я папа римский! Скажи правду, Мэгги, ведь все это ты не выдумала? Ты взяла эти примеры из расследований, в которых участвовала раньше?

– Да.

– И все это ты…

– Да.

Джон тряхнул головой от сознания собственного бессилия. Он не мог даже вообразить, через что она прошла. Пожалуй, только теперь ему стало понятно, что имела в виду Мэгги, когда сказала, что Зло нужно испытать на себе. В противном случае, даже обладая выдающимся художественным талантом, она не смогла бы изобразить Зло на полотне. Никакой, даже самый изощренный ум и фантазия не позволили бы ей постичь некоторые вещи и явления просто потому, что они по своей природе непознаваемы и недоступны даже воображению, которое одно обладает способностью выходить за пределы познания.

Да, существуют вещи, которые действительно надо испытать, чтобы понять полностью.

Раздумывая об этом, Джон смотрел на Мэгги и наконец понял, почему ее правильные, но в общем заурядные черты казались ему такими одухотворенными и живыми. Сострадание, сочувствие, понимание – вот что выражало ее лицо, при одном взгляде на которое человек невольно начинал испытывать к ней поистине безграничное доверие. Мэгги способна была понять, потому что сама страдала. Джон подумал, что понимать других, как Мэгги, он вряд ли когда-нибудь сможет.

Прошло довольно много времени, прежде чем Джон снова заговорил:

– Если все это, как ты выражаешься, меньшее зло, тогда что же такое настоящее, большое Зло?

– Зло, которое не умирает.

Джон покачал головой:

– Я что-то не понимаю. Ничто не может существовать вечно.

На лице Мэгги было написано сомнение, но Джон так и не понял, то ли она вообще жалела, что заговорила с ним о таких вещах, то ли просто подыскивала слова, чтобы лучше выразить свою мысль.

– Основной принцип существования вселенной – равновесие. Об этом написано буквально во всех фантастических романах, где действуют добрые и злые маги. – Мэгги едва заметно улыбнулась. – Зло – это отрицательная тенденция, которая до известной степени сдерживается и контролируется положительной тенденцией – Добром. Но случается и так, что в какой-то конкретный отрезок времени в каком-то конкретном месте добро, или, точнее, носитель доброго начала, по разным причинам не справляется со своими обязанностями противовеса. Не встречая должного сопротивления, Зло, как раковая опухоль, стремительно растет, становится все более могущественным и самоуверенным. И тогда…

– Что – тогда?

– И тогда его не может уничтожить даже физическая смерть.

– Как это понять? Уж не хочешь ли ты сказать, что, когда тело умирает, как всякая плоть, Зло или та негативная сила, носителем которой было данное тело, продолжает жить?

– Именно это я и хочу сказать. Зло находит себе другое вместилище, другой сосуд и вновь возрождается во плоти, снова начиная свою разрушительную работу. Оно становится вечным и еще сильнее нарушает всеобщее равновесие. Разумеется, вселенная, основой существования которой является баланс между добром и злом, стремится вернуться к стабильному состоянию. Она снова рождает Добро, снова посылает его сражаться со Злом, исполнять то, что однажды оно не сумело сделать.

– Ты говоришь о реинкарнации?

Мэгги слегка повела плечами, не отрывая взгляда от его лица.

– Я говорю о равновесии. О том, что отрицательная сила должна уравновешиваться положительной, чтобы поддерживать или восстанавливать это равновесие. В науке это один из основных законов: всякое действие рождает противодействие.

Джон кивнул.

– Да, что-то такое я припоминаю, хотя я никогда не был силен ни в физике, ни в прочих естественных науках. Но мы, кажется, говорили не о физических законах, а о Зле.

– Да, мы говорили о Зле.

– О Зле, которое стремится стать вечным, – уточнил Джон. – Именно его ты и должна нарисовать? Зло, которое никогда не умрет? – Ему очень не хотелось как-то задеть Мэгги, но скептические нотки прозвучали в голосе помимо его воли. Он действительно хотел верить Мэгги, но то, что она сказала, было, пожалуй, немного чересчур.

К чему обманывать себя, неожиданно подумалось ему. Он надеялся, что все это – просто небольшое недоразумение, которое разъяснится само собой.

Мэгги некоторое время рассматривала его, потом поставила чашку на блюдце.

– Я не могу показать тебе лицо этого Зла, потому что сама еще не разглядела его как следует. Но я могу показать тебе то, чего оно хочет и что оно уже совершило.

– О'кей, – сказал он.

Мэгги встала из-за стола и, сделав ему знак следовать за собой, повела его в студию. Это была очень большая, просторная комната с высокими окнами, частично переделанная из старой столовой, частично пристроенная к дому. Вдоль стен и в простенках окон стояли стеллажи, на которых лежали кисти, краски, подставки, гипсовые модели, загрунтованные холсты и другие материалы. Джон заметил несколько готовых работ, но они были повернуты от него, и Джон не видел, что на них изображено.

В центре комнаты, на мольберте, стояла еще одна картина, накрытая платком.

Мэгги не стала его предупреждать. Она просто откинула платок, и Джон невольно пошатнулся. Пережитое им потрясение было всепоглощающим, леденящим, переворачивающим все внутри.

– Господи Иисусе! – услышал он свой собственный хриплый возглас.

– Я хотела уничтожить ее, – тихо сказала Мэгги. Облокотившись о стол, она обхватила себя обеими руками за плечи, словно ей было холодно, и не отрываясь смотрела на картину. – Я и хочу ее уничтожить, но не могу. У меня просто не поднимается рука! Должно быть, в душе я слишком художник, чтобы предать огню или изрезать на куски свое детище, свою лучшую работу. А она действительно лучшая, Джон, хотя то, что на ней изображено, просто… просто ужасно. – Она неловко усмехнулась. – Какая злая ирония в том, что это называется живописью!..

Джон мельком взглянул на Мэгги, потом шагнул вперед и, мысленно собравшись с силами, заставил себя рассмотреть картину как можно подробней.

Мэгги не ошиблась: картина была поистине ужасна и вместе с тем – совершенна по технике исполнения. С полотна как будто рвалась в мир мрачная, яростная сила – оскалившаяся, брызжущая кровью и слюной, силящаяся пожрать все и вся. Ничего подобного Джон никогда в жизни не видел и был поражен, как подобное могло существовать в Мэгги – в ее хрупком теле и чувствительной душе, прежде чем выплеснуться на полотно. Изображение было настолько натуралистичным, что Джон с трудом сдерживал позывы к рвоте.

– Так я узнала, что она мертва, – сказала позади него Мэгги. – Помнишь, ты спрашивал меня, откуда мне это известно? Я нарисовала эту картину еще позавчера вечером.

Джон посмотрел на нее через плечо.

– Но кто это, Мэгги?

Она пожала плечами.

– Саманта Митчелл. Я никогда не видела ее при жизни и не смогла бы написать ее, если бы не мои способности. Вот тебе еще одно доказательство того, что паранормальное существует в действительности, что это не выдумки и не фантазии больного мозга.

Джон снова всмотрелся в безглазое лицо на полотне, потом повернулся и подошел к Мэгги.

– Это не она, – глухо сказал он.

– Что?!

– Я видел фотографию Саманты Митчелл. Она была в деле, которое дал мне Энди. Так вот, на снимке она выглядит совершенно иначе. У нее короткие рыжеватые волосы, вздернутый нос и лицо в веснушках.

Мэгги смотрела на него во все глаза.

– Но если это не… кто же это?

Теперь уже Джон недоуменно пожал плечами.

– Этого я не знаю, но думаю – нам нужно выяснить это как можно скорее.


Было уже темно, когда Дженнифер подъехала к зданию «Миссии Спасения». Ночь обещала быть дождливой и холодной, и половина коек в приюте для бездомных была уже занята нуждающимися. Заглянув в две большие казарменного типа комнаты (одна для мужчин, вторая – для женщин), Дженнифер сразу поняла, что здесь ей делать нечего. Описание, которое дал ей Терри, было слишком общим, чтобы она смогла узнать нужного человека по внешнему виду, поэтому Дженнифер отправилась на поиски обслуживающего персонала.

С Нэнси Фрейзер – на удивление молодой заведующей миссией – Дженнифер столкнулась на лестнице. Нэнси спускалась со второго этажа, держа в руках охапку одеял. Близоруко прищурившись, она посмотрела на полицейский значок Джен и спокойно спросила:

– Что привело вас к нам, мисс Ситон?

Было очевидно, что Нэнси Фрейзер привыкла к визитам полиции и не придавала им большого значения.

Выслушав рассказ Дженнифер, она удивленно нахмурилась.

– Дэвид Робсон? – переспросила она. – Что-то не припомню. Имя, во всяком случае, ничего мне не говорит, но наши клиенты, знаете ли, часто называют себя вымышленными именами. Вы говорите, полиция задержала его несколько дней назад? За что?

– Ничего серьезного: нарушение общественного порядка, появление на улице в нетрезвом виде. Через двадцать четыре часа его выпустили. – Дженнифер по памяти повторила описание Дэвида Робсона. – Это ничего вам не говорит?

Нэнси покачала головой.

– Зачем он вам понадобился?

– У нас есть основания полагать, что он мог оказаться свидетелем преступления. В любом случае нам бы хотелось его допросить.

– Я была бы рада помочь вам, мисс Ситон, но, увы, я даже не могу сказать, бывал ли Робсон у нас когда-нибудь. Впрочем, наверняка бывал. Попробуйте расспросить остальной персонал или наших постоянных клиентов, может быть, они что-то знают. Только, пожалуйста, не беспокойте тех, кто уже спит, – ни вам, ни нам не нужны проблемы.

– Я понимаю, – кивнула Дженнифер.

– Кстати, имейте в виду, наш контингент постоянно меняется, – добавила Нэнси. – Чуть не каждую неделю у нас бывает человек пять-шесть новеньких, так что если вы не найдете Дэвида сегодня, приходите завтра, послезавтра. Не исключено, что в конце концов вам повезет.

– Спасибо, я так и сделаю, – пообещала Дженнифер, в глубине души надеясь, что ей больше не придется сюда возвращаться, но ее надеждам не суждено было осуществиться. Ни один из полутора десятков бродяг, с которыми ей удалось побеседовать, никогда не слышал о Дэвиде Робсоне. Трое толком не помнили собственных имен. Дженнифер несколько упала духом. Все же она оставила Нэнси Фрейзер свою визитную карточку и попросила позвонить ей, если человек по имени Дэвид Робсон все-таки появится.

Взяв карточку, Нэнси неожиданно спросила:

– Все это, случайно, не имеет отношения к насильнику, который ослепляет свои жертвы? Я слышала, одну из пострадавших нашли неподалеку от нашей миссии.

Дженнифер кивнула:

– Да. Дэвид Робсон мог что-то видеть. Мы не вправе пренебрегать ни одной возможной ниточкой.

Кивком головы Нэнси указала на дверь женской спальни.

– В последние недели количество наших клиенток возросло больше чем вдвое, и холода здесь ни при чем. Женщины боятся ночевать на улице совсем по другой причине. Когда вы уйдете, я попробую сама с ними поговорить. Мне они скажут больше, чем вам. Если я что-то узнаю о Робсоне, я вам позвоню.

– Я вам буду очень благодарна.

Попрощавшись с Нэнси, Дженнифер вышла из ночлежки и села в машину.

Пока прогревался мотор, она рассеянно разглядывала группу грязных, бородатых мужчин в армейских френчах времен Второй мировой войны, которые курили у дверей миссии. На ее глазах один из них поднял с мостовой брошенный кем-то окурок и без колебаний сунул его в рот. Дженнифер передернуло.

Только потом она вдруг осознала, что вот уже почти минуту машинально трет ладонью шею, стараясь избавиться от неприятного холодка на коже. Опустив руку, она внимательно огляделась, но так и не заметила ничего подозрительного.

Больше ничего – ничего такого, что могло бы представлять опасность.

И все же…

– Чего ты испугалась, Ситон? – спросила себя Дженнифер.

Она еще немного посидела в машине, прислушиваясь к успокаивающему урчанию мотора. Незаметно для нее мысли Дженнифер обратились к Терри. Она даже посмотрела на часы, негромко выругалась и махнула рукой.

Потом, решила она, трогая машину с места. Потом у нее будет время и для Терри, и для всего остального.


– Похоже, что это Тара Джемисон, – задумчиво сказал Энди. – Судя по описанию и фотографии, которая у нас есть, она была миниатюрной, как двенадцатилетняя девочка. Темные, прямые длинные волосы, темно-карие миндалевидной формы глаза, скулы высокие, губы полные.

– Ты все еще в ее квартире? – спросил Джон.

– Да.

– И что?..

– Криминалисты обнаружили в шахте прачечного люка несколько человеческих волосков, так что вы с Мэгги скорее всего были правы. Окулист именно так доставил жертву в подвал дома. Оттуда он вывез ее через служебный вход, который, по идее, должен был быть надежно заперт. Мы осмотрели дверь. Замок не взломан, а открыт с помощью отмычки, причем сделано вполне профессионально. До сих пор непонятно, как этот ублюдок сумел не попасть в поле зрения видеокамер. Мои люди просматривают все записи, а специалисты занимаются компьютером, который управляет системой охраны. Дверь квартиры Тары Джемисон тоже не взломана. Сигнализация отключена при помощи ее личного шифра. Я бы сказал, что этот почерк весьма характерен для Окулиста.

– А вам не удалось выяснить, кто прислал Митчеллу письмо с требованием выкупа?

– Пока нет. – Энди слегка понизил голос. – Так что если твои друзья из ФБР что-нибудь выяснят, дай мне знать.

– Обязательно. Впрочем, я думаю, они сами позвонят тебе.

Когда Джон закончил разговор и, сложив телефон, убрал в карман, Мэгги сказала:

– Это она? Тара Джемисон? Джон повернулся к ней:

– Судя по описанию, которое дал мне Энди, – да. Ты нарисовала не Саманту, а Тару Джемисон.

Мэгги вздохнула и откинулась на спинку кушетки.

– А я думала, это Саманта.

– Нет, это не она. – Джон немного помолчал. – Ну и что ты скажешь теперь? Как тебе кажется, Саманта жива?

– Нет.

Тон, каким она это сказала, исключал всякие сомнения, и Джон почувствовал, как его брови сами собой приподнимаются. Он честно пытался понять, как Мэгги это делает, но не смог, и невольно спросил себя: может быть, Мэгги не вынесла страданий, которые испытала вместе со всеми этими женщинами, и повредилась в уме? О такой возможности его предупреждали Квентин и Кендра.

– Я вовсе не спятила. – Мэгги произнесла это совсем тихо, но Джон подпрыгнул так, словно рядом с ним выстрелила пушка.

– Т-ты…

– Честное слово, нет! – Она слабо улыбнулась. – Я вовсе не читаю твои мысли, Джон, просто я чувствую, что ты сейчас испытываешь. Я знаю, ты беспокоишься обо мне. Не надо, Джон, все в порядке.

– Правда?

– Да. Конечно, я очень устала. Кажется, у меня не хватит сил, чтобы пошевелить хотя бы пальцем, но в остальном все нормально.

– А картина? Как ты сумела нарисовать то, чего никогда не видела?

– Я не знаю. – Мэгги потерла глаза, и Джон понял, что она действительно безумно устала. – Единственное, что я могу сказать наверняка, это то, что если Окулист еще не сделал с нею того, что изображено на картине, то обязательно сделает. Завтра. Сегодня. Сейчас. Именно поэтому мы должны остановить его как можно скорее.

– Но ведь ты, кажется, говорила, что не можешь видеть будущее?

– Нет, не могу. Когда я сказала – «завтра», это была просто фигура речи. – Мэгги вымученно улыбнулась. – Помнишь, Джон, я спросила тебя, готов ли ты к… невероятному, к невозможному?

– Да, я помню. Я сказал, что готов, но… это? Ты говоришь о неумирающем Зле, о равновесии, которое необходимо восстановить, а потом показываешь мне картину, на которой нарисована замученная молодая женщина, и утверждаешь, что написала ее еще до того, как та была похищена! Это просто не укладывается у меня в голове!

Мэгги слегка нахмурилась. Она понимала его, пожалуй, слишком хорошо.

– Если ты действительно не способна видеть будущее и если твой дар эмпата ограничен способностью воспринимать чужие чувства, – продолжал Джон, – то как ты можешь знать, что ублюдок, за которым мы охотимся, представляет собой новое воплощение вечного Зла? Может быть, ты и это чувствуешь?

– Да, я это чувствую. Я чувствовала это и раньше.

– Когда?

Мэгги немного помолчала, размышляя о том, по плечу ли ему вся правда.

– В тысяча девятьсот тридцать четвертом году, – произнесла она наконец.

Джон потер лицо, которое вдруг заблестело от проступившей испарины.

– Как жаль, что у тебя в доме нет ничего крепче кофе, – промолвил он наконец.

– Да, мне тоже жаль.

Джон сосредоточенно разглядывал костяшки пальцев на правой руке.

– Ты хочешь сказать, что когда-то ты уже жила? Что ты была другим человеком и вела другую жизнь?

– Именно это я и хочу сказать.

– И тогда ты впервые встретилась с этим… вечным Злом?

– Не знаю уж, впервые или нет, но уже тогда Зло, приняв облик мужчины, нападало на молодых женщин – совсем как Окулист сейчас. Когда Энди показывал нам портреты женщин, убитых шестьдесят пять лет назад, я поняла, что это снова он. Именно он, а не убийца-подражатель, который копирует чей-то почерк.

– Поняла?

Мэгги кивнула.

– Я не знаю ничего, что могло бы помочь нам в расследовании, не знаю, как он выглядит, как его имя и где его искать. Я даже не знаю, почему он выбирает женщин, похожих на тех, которых когда-то он уже убил. Я знаю только, что Зло, которое поселилось в нем, живет уже очень, очень давно. И в этом виновата я.

– Ты?!

– Равновесие, Джон! Добро должно было сдержать Зло… Я должна была каким-то образом остановить этого преступника еще до того, как Зло набрало силу. Остановить, уничтожить, может быть, просто направить в другую сторону. В любом случае я предотвратила бы то, что происходит сейчас, но я не сумела. Почему – этого я не знаю. Точнее, не помню. Но все равно я это чувствую.

– А что, если ты чувствуешь неправильно?

– Этого не может быть.

– Почему ты так уверена? Послушай, Мэгги, то, что ты рассказываешь, совершенно невероятно, и это еще мягко сказано. Поколение назад ты не сумела остановить маньяка-убийцу, и из-за этого он превратился в какое-то неостановимое, неистребимое Зло.

– Его можно остановить, можно. Просто никто не сумел этого сделать.

– И теперь это должна сделать ты?

Мэгги кивнула.

– Да. Я должна остановить Окулиста, потому что не одолела его раньше. Я просто не смогу… двигаться дальше, пока не исполню своей задачи. У меня предчувствие, что это мой последний шанс, последняя возможность. Может быть, у каждого из нас действительно только один шанс исправить ошибку, и если и на этот раз меня ждет неудача, вместо меня появится кто-то другой и в свой черед попробует восстановить нарушенный баланс. А я отправлюсь… собираться с силами, чтобы повторить свою попытку в другом месте и в другое время. Впрочем, наверняка я ничего не знаю, а гадать – бессмысленно. На данный момент я просто чувствую, что обязана остановить Зло. Это – мой долг и моя ответственность.

– Твоя карма?

– Можно сказать и так. Карма, судьба, предназначение. Мы соединены, как сиамские близнецы, – он и я. Только одно я знаю точно, Джон: стоит прикоснуться ко Злу, прикоснуться по-настоящему, и ты уже никогда не станешь прежней. Наша связь настолько прочна, что Зло стало частью меня.

– Но в тебе нет ничего злого! – тотчас возразил Джон.

Мэгги жестом заставила его замолчать.

– Оно во мне, Джон, я это знаю. Это не мое зло, я просто ношу его в себе. – Она показала на мольберт. – Картина это только подтверждает. Иногда оно стремится выбраться наружу.

Последние ли ее слова убедили его или что-то из сказанного ею раньше, но Джон вдруг понял.

– Вот почему ты делаешь все это: общаешься с жертвами, страдаешь вместе с ними. Это расплата, верно? Расплата и искупление?

Впервые за все время Мэгги отвела глаза, встретив его взгляд.

– Это не мое сознательное решение, – сказала она. – Во всяком случае, вначале я об этом не думала. Меня просто влекло к людям, которые испытывали боль, страдания, и если мне удавалось хоть чем-то им помочь, я испытывала что-то вроде облегчения. Постепенно я начала понимать, что произошла какая-то ошибка, которую я должна исправить. Тогда я еще не знала, какая. Только после нападения на Лауру Хьюз у меня открылись глаза, и я увидела истину.

– Истину?! – Джон не выдержал и, вскочив, заметался по комнате. – Это ты называешь истиной?

– Я знаю, что в это трудно поверить.

– В это невозможно поверить, Мег!

– И тем не менее это правда, Джон. Я знаю, что говорю. Мне хотелось бы ошибиться. Насколько было бы проще, если бы не было никакого Зла, а был только несчастный больной человек, который помешался на почве секса и сам не ведает, что творит. Это мы, по крайней мере, можем понять и даже отчасти принять. Но на самом деле все гораздо сложнее. И Окулист, и другие маньяки – почти все они не просто сумасшедшие, не просто убийцы или извращенцы. За ними стоит, ими правит та злая сила, о которой я тебе говорила.

– Господи!

– Прости, но ты должен был узнать правду.

Джон резко повернулся к ней.

– Может быть, теперь ты скажешь мне всю правду и о смерти Кристины?

Мэгги невольно вздрогнула. Он застал ее врасплох. Этого вопроса она не ожидала.

– Откуда ты…

– Не нужно быть эспером, чтобы понять: это было не простое самоубийство. В ее смерти есть какая-то загадка, о которой ты ничего мне не сказала. О чем ты умолчала, Мэгги? Что еще ты знаешь о «самоубийстве» моей сестры?

Звонок его мобильника спас Мэгги от необходимости отвечать немедленно, но она понимала, что это лишь временная отсрочка. У Джона было такое упрямое и решительное лицо, что она почти не сомневалась: полуправдой от него не отделаешься. Он хотел знать все и был готов к тому, чтобы это узнать.

– Алло? – сказал Джон в трубку. Некоторое время он сосредоточенно слушал, потом придвинул к себе блокнот, который Мэгги держала на столике рядом с кушеткой, и что-то записал.

– О'кей, я понял, – проговорил он. – Нет. Я сам позвоню Энди. Надеюсь, вы не сделаете никакой глупости? – Джон еще немного послушал. – Вот-вот, слушайся Кендру и не лезь куда тебя не просят. Пусть этим займутся Энди и его люди. Да, обязательно.

Когда он выключил телефон, Мэгги сказала:

– Как я поняла, Квентин и Кендра нашли человека, который требовал выкуп у Митчелла.

– У них есть только имя и адрес, – ответил Джон, набирая номер Энди. Когда его соединили, он повторил детективу все, что только что узнал, и добавил: – Квентин утверждает, что информация заслуживает доверия и что он почти уверен: Брейди Оливер либо знает, где в данный момент находится Саманта Митчелл, либо знает того, кто это знает. Нет, никаких сведений о том, жива она или нет. Я сейчас у Мэгги дома. Не знаю, наверное, недолго. На всякий случай звони мне на мобильник. О'кей, я ей передам.

– Что ты должен мне передать? – спросила Мэгги, когда Джон дал отбой.

– Энди только что получил сообщение из больницы. Холлис Темплтон очень хочет тебя видеть. Она говорит – это срочно.

– А в чем дело, Энди не сказал?

– Он не знает. Но, по его словам, Холлис настаивает на немедленной встрече.

Мэгги посмотрела на наручные часики.

– К тому времени, когда я туда доберусь, прием посетителей уже закончится.

– Энди сказал, что обо всем договорился, нас пропустят, даже если мы приедем ночью. Но ты устала, может быть, лучше отправимся в больницу завтра с утра?

– Наверное, это действительно очень важно, иначе Холлис не стала бы звонить, – возразила Мэгги. – Лучше поехать сегодня.

– В таком случае, – твердо сказал Джон, – за руль сяду я.

13

Скотту и Дженнифер потребовалось не более получаса, чтобы, отправившись по указанному Энди адресу, задержать Брейди Оливера и доставить в участок для допроса.

Брейди оказался мелким жуликом, страдающим манией величия. Он раскололся еще до того, как Энди намекнул на возможные юридические последствия его попытки выдать себя за похитителя Саманты Митчелл.

– Я не похищал ее, клянусь! – воскликнул Брейди Оливер, прижимая к своей впалой груди тощие, но жилистые руки. – Просто я случайно наткнулся на нее и подумал: почему бы мне не подзаработать на этом деле? Ведь не каждый день выпадает такая возможность, я правильно говорю? Для ее муженька эти деньги – тьфу, а я мог бы жить на них припеваючи целый год. Ну а девчонке – ей ведь все равно.

Энди давно знал, что все они живут не в лучшем из миров, но последние слова этого мерзавца заставили его вздрогнуть.

– Где она, Брейди?

Брейди Оливер в испуге вскинул на него светло-серые, водянистые глаза с розоватыми от множества лопнувших сосудов белками.

– Сперва давайте договоримся насчет этого похищения. Ведь я ее не похищал, я просто нашел ее, понятно?

Энди наклонился к нему через стол и сказал почти ласково:

– Конечно, Брейди, конечно! Я-то тебе верю, но вот муж Саманты сомневается. Знаешь, что мы сделаем? Я приглашу его сюда, и ты сам попробуешь все ему объяснить. Вам никто не будет мешать, клянусь! Я даже предоставлю вам отдельную комнату, чтобы вы могли… поговорить с глазу на глаз.

– О, не надо, детектив, пожалуйста, не надо! Только не это!

– В таком случае быстро отвечай: где Саманта?

– Я только хотел заработать, детектив!

– Где Саманта?!!

Энди выпрямился во весь рост и потянулся к телефону.

– О'кей, о'кей, – заторопился Брейди Оливер. – Неподалеку от того места, где я живу, есть старый заброшенный дом. Городские власти давно собирались его снести, но у муниципалитета то ли нет денег, то ли еще чего. Время от времени я туда захожу, собираю кое-какое барахло, которое можно продать. – Он назвал адрес. – Там она и лежит. На первом этаже, в самой дальней комнате.

– Она мертва, не так ли, Брейди?

– Клянусь, это не я!

Энди вдруг почувствовал себя бесконечно усталым.

– Мои люди сейчас отправятся туда и все проверят. Ты пока останешься здесь.

– Мне нужен адвокат! – заскулил Брейди Оливер.

– Адвокат? – Энди картинно приподнял брови. – Но ведь тебя ни в чем не обвиняют… пока.

– Но… Ах да, понятно. В таком случае я хочу стакан кока-колы и парочку бутербродов!..

Не удостоив его ответом, Энди вышел из комнаты для допросов, боясь, что не выдержит. У него чесались руки избавить человечество от этой мелкой, гнусной твари.

Как только он закрыл за собой дверь, из комнаты наблюдения показалась Дженнифер.

– Мы все слышали, – сказала она. – Скотт сейчас предупредит экспертов, чтобы были наготове. Как ты думаешь, этот говнюк действительно ее просто нашел?

Энди кивнул.

– Если бы Брейди убил Саманту, он бы забился в самую глубокую щель, какую только смог отыскать. А попавшись, сразу бы попросил адвоката и не разевал пасть, пока тот не приехал. Но раз Брейди ее только нашел, он думает, что ему ничто не грозит. Глупое дерьмо!

– Значит, Саманта Митчелл мертва?

– Да. Ну, по коням. – Энди посмотрел на часы. – Если хочешь, можешь захватить Скотта и поехать со мной.

Заглянув в общую комнату, они вызвали нескольких детективов и вышли к машинам. Энди уже сел, запустил мотор и вдруг увидел, что Дженнифер все еще стоит на тротуаре. Она тревожно оглядывалась по сторонам, машинально потирая шею.

– Что случилось? – удивленно спросил Энди.

– Ты ничего не слышал?

– Например? Я слышу шум машин, голоса, автомобильный гудок…

Дженнифер покачала головой и шагнула к машине, но лицо ее оставалось напряженным.

– Нет, не то, – проговорила она. – Мне послышалось, что кто-то позвал меня по имени. Нервишки, что ли, разгулялись? – Дженнифер села на переднее сиденье.

Ее тревога передалась Энди, и, прежде чем тронуть машину с места, он внимательно огляделся по сторонам. Он тоже не увидел ничего необычного, однако странное поведение Дженнифер что-нибудь да значило – особенно если учесть тот факт, что совсем недавно кто-то забрался в ее запертую машину.

Наконец они выехали со стоянки. Энди мысленно пообещал себе принять меры по усилению охраны полицейского участка и прилегающей территории. Но к тому времени, когда они прибыли на место, он уже позабыл об этом своем решении или, точнее, задвинул его в самый дальний уголок мозга. Сейчас перед ним стояла гораздо более важная и сложная проблема.

Энди распорядился оцепить здание снаружи, огородить лентой и не пропускать внутрь никого, кроме экспертов-криминалистов. Убедившись, что его приказ выполняется, Энди прошел в здание, взяв с собой только Скотта и Дженнифер.

Лучи их фонариков осветили ветхие, грязные стены и щелястый пол, покрытый толстым слоем мусора. Старые доски скрипели и стонали при каждом шаге, слышались какие-то подозрительные царапанье и шорохи.

– Что это, черт побери?! – Скотт даже остановился. Он был испуган и совсем этого не стыдился.

– Крысы, – объяснил Энди. – Держитесь позади меня; мы начнем с осмотра комнаты, где, по словам Брейди, он ее нашел.

– Крысы? – с тревогой повторил Скотт. – Но если Саманта Митчелл действительно мертва и если она лежит здесь уже несколько дней…

– Не думай об этом, – сказала Дженнифер, но голос ее заметно дрожал.

Энди засомневался, правильно ли он поступил, что не оставил этих двоих снаружи. Скотту и Дженнифер уже приходилось выезжать на убийства, но Энди знал, что оба принимают это расследование близко к сердцу, и их реакция может оказаться весьма эмоциональной. Впрочем, решил он немного погодя, это тоже часть профессии полицейского, и в конечном итоге им будет только полезно узнать, что коп зачастую просто не имеет права давать волю нормальным человеческим чувствам.

И Энди не спеша двинулся дальше.

Длинный коридор, по которому они шли, вел в глубину здания. Ненадолго остановившись, Энди еще раз осветил фонарем стены, а потом решительно двинулся к последнему по левой стороне дверному проему.

И вдруг почувствовал запах крови.

Луч фонаря сразу нащупал на полу неподвижное тело.

– О господи!.. – потрясенно пробормотал стоявший позади него Скотт.

Энди ничего не ответил. Услышав короткий, судорожный вздох Дженнифер, он понял, что испытывают сейчас его младшие коллеги. Энди и самого едва не замутило от ужаса, отвращения и боли. И от ярости.

Саманта Митчелл лежала, разбросав ноги, на залитом кровью полу в дальнем углу крошечной комнатки. Ее обнаженное тело сплошь покрывали синяки и ссадины, пустые глазницы зияли как две черные пещеры, горло было перерезано от уха до уха.

Живот Саманты был вспорот, рядом с мертвой женщиной скорчилось крошечное, синевато-черное тельце ее ребенка, все еще соединенного с матерью пуповиной.


– С самого начала, чуть не с самой первой встречи, между мной и Кристиной установилась необычайно тесная связь, – сказала Мэгги. – Почему – этого я не могу объяснить.

– Пару раз, когда я прилетал навестить ее, она упоминала твое имя, – сказал Джон, не отрывая глаз от дороги. – Она сказала, что ты – полицейский художник и что ты была очень добра к ней. Поэтому после ее гибели я и попросил Энди свести меня с тобой. Кроме того, я видел тебя на похоронах.

Это последнее заявление удивило Мэгги. Она действительно ходила на похороны Кристины, но старалась держаться как можно незаметнее.

– Вот не думала, что ты меня заметил!

Что-то в ее облике настолько поразило Джона тогда, что, встретив Мэгги в участке много недель спустя, он узнал ее почти мгновенно. Но сейчас ничего не сказал ей.

– Я встречалась с Кристиной несколько раз, – сказала Мэгги. – Я беседовала с ней в больнице, навещала ее дома. Ей предстояло несколько сложных восстановительных операций, и подготовка к ним отнимала почти все ее силы, в первую очередь моральные.

Джон быстро взглянул на Мэгги, но в салоне автомобиля было темно, а свет проносящихся мимо уличных фонарей только мешал ему рассмотреть выражение ее лица.

– Вы говорили с ней о пластических операциях? – спросил он.

– Да. Впрочем, Кристина не возлагала на них особых надежд. Она была достаточно здравомыслящим человеком, чтобы понимать: она уже никогда не будет выглядеть как прежде. Ей просто хотелось выглядеть… нормально. Кислота, которой он плеснул ей в глаза, оставила страшные рубцы, и Кристина не раз говорила, что не хочет пугать людей, когда будет появляться на улице.

Джон немного помолчал.

– Это и есть одна из причин, почему я не верю, что Кристина могла покончить с собой. Она собиралась выходить на улицу, собиралась встречаться с другими людьми. Она хотела жить, Мэгги, я знаю это твердо! Моя сестра была сильной женщиной, она собиралась немного подлечиться – насколько это вообще возможно – и… попытаться начать жить заново. И я уверен, что у нее бы все получилось…

– Да, Кристина была сильной, – согласилась Мэгги. – Как только ее выписали и она вернулась домой, Кристина сразу же стала осваивать новую компьютерную систему, в разработке которой участвовал ее муж. Я имею в виду последние программы для слепых, которые способны распознавать голосовые команды.

– Да, я знаю. Это я прислал ей опытную модель. Мне хотелось, чтобы Кристина не чувствовала себя отрезанной от всего. В этом компьютере есть даже встроенный синтезатор голоса, с помощью которого специальная программа способна озвучивать печатный текст. Имея такой компьютер, Кристина могла запросто общаться по Интернету с кем угодно, слушать последние онлайновые новости и даже читать, то есть слушать электронные книги. Постой-постой, – перебил он сам себя. – Уж не хочешь ли ты сказать, что Кристина использовала эту систему для чего-то другого?

Мэгги пожала плечами.

– Разумеется. Тебя не должно это удивлять. В конце концов, она была твоей сестрой. И как и ты, Кристина хотела знать ответы на некоторые вопросы…

– Ответы? Ты хочешь сказать, Кристина пыталась вычислить того, кто на нее напал?

– А что в этом странного? Другое дело, что задача эта непростая, но Кристина подошла к ее решению очень грамотно. Для начала она собрала всю информацию о деле Лауры Хьюз – все, что только появлялось в прессе. Свою историю Кристина и так знала лучше, чем кто бы то ни было. В глубине души она была убеждена, что между этими двумя случаями существует какая-то связь, которую мы не заметили, потому что были ослеплены – так она и сказала! – множеством лишних подробностей.

– Какие же это подробности? – удивился Джон. – Ведь у полиции до сих пор ничего нет.

– Она имела в виду эмоциональную сторону происшедшего, – пояснила Мэгги.

– Гм… – Джон был явно озадачен. – И Кристина была уверена, что сумеет разглядеть эту связь? Одна, слепая и почти беспомощная, думала, что ей удастся отыскать ключ, который никто из нас не заметил?

– Никто из нас не был в ее положении, – сказала Мэгги. – Никто из нас не мог, физически не мог, взглянуть на дело с ее точки зрения. – Тут она невольно поморщилась, слишком уж много получалось у нее этих «увидеть» и «разглядеть» в приложении к слепой женщине. – Кроме того, ничто не мешало ей размышлять об этом деле сутками напролет. Вернее, только об этом она и была способна думать. – Мэгги вздохнула. – Поверь мне, Джон, если бы у меня возникло хоть малейшее подозрение, чем это может ей грозить, я бы…

Джон неожиданно свернул к тротуару, остановил машину и, повернувшись на сиденье, в упор посмотрел на нее.

– Ты это серьезно? – спросил он почти с угрозой. – Ты действительно считаешь, что Кристина думала об этом деле слишком много и это убило ее? Почему ты не рассказала мне этого раньше? Или ты была заодно с теми, кому проще было объявить это самоубийством?

– Я ничего никому не рассказывала, потому что не могла ничего доказать, – произнесла Мэгги ровным голосом. – И до сих пор не могу. Мои слова – это только… слова. Все улики, найденные в квартире, указывают на то, что Кристина покончила с собой. По твоей просьбе провели повторную проверку, но снова ничего не обнаружили. Ты сам изучил все файлы в компьютере Кристины. Разве ты заметил там что-нибудь подозрительное?

– Нет, – медленно ответил он. – Ничего необычного я не заметил, но я хорошо помню, что там не было никакой информации о расследовании, никаких сведений о первой жертве. Ни малейшего намека на то, что Кристина занималась собственным расследованием.

Мэгги кивнула.

– Я знаю. Мне сказал Энди. После тебя компьютер Кристины, уже по моей просьбе, проверял специалист из городского управления полиции, но если на винчестере и была какая-то информация, то после ее смерти она исчезла. В комнате тоже не было никаких следов пребывания постороннего человека. Судя по видеозаписям камер наблюдения, в квартиру никто не входил. Тот факт, что в тот день Кристина сама предложила сиделке взять выходной, тоже указывал на самоубийство. Наконец, судебный медик был абсолютно убежден, что Кристина сама наложила на себя руки. Я читала акт вскрытия; ты, насколько мне известно, тоже. Все, решительно все указывает на то, что твоя сестра напечатала на компьютере предсмертную записку, потом приставила к голове револьвер и нажала курок.

– Я даже не знал, что у нее есть оружие! – воскликнул Джон.

– Ничего удивительного, поскольку, по данным полиции, Кристина приобрела этот револьвер много лет назад, еще когда жила в Лос-Анджелесе. Переехав в Сиэтл, она не стала перерегистрировать оружие, и о его существовании никто не знал. Но ты не должен винить себя, что не предусмотрел подобной возможности. Если бы у нее не оказалось револьвера, он нашел бы другой способ.

– Откуда ты все это знаешь, Мэгги? Откуда ты знаешь, что Кристина не покончила с собой, если все улики свидетельствуют об обратном?

Мэгги грустно покачала головой:

– Я же говорила тебе, между нами установился очень тесный контакт. В ту ночь, когда она умерла, я… я проснулась от ее крика. Сначала я решила, что мне это просто приснилось, но потом я ощутила ее боль. К счастью, это продолжалось всего мгновение, иначе я могла бы не выдержать. – Мэгги стала пристально рассматривать полутемную улицу за стеклом машины. – Все было так отчетливо, что я буду помнить это всю жизнь. Ее крик… в нем был и ужас, и протест. Кристина не хотела умирать, но револьвер в ее руке все равно выстрелил, потому что на курок нажал кто-то другой.


Дженнифер сидела в конференц-зале и просматривала протокол задержания Брейди Оливера, только что полученный из полицейского участка Центрального округа, когда в комнату ввалился Энди.

– Пощады! Пощады и милосердия! – прохрипел он, словно поверженный на землю средневековый рыцарь, над которым победитель уже занес кинжал. – Все отдам, только не губите мою молодую жизнь, дайте полчаса посидеть спокойно!

– Я бы с удовольствием, – с сочувствием откликнулась Дженнифер. – Но ведь ты сам знаешь: если телефон на твоем столе не ответит, коммутатор тотчас переадресует звонок сюда.

– Я знаю. Хорошо бы у нас водились мыши, и хорошо бы они перегрызли провод… – С усталым вздохом Энди рухнул в кресло на колесиках и, оттолкнувшись ногами от пола, откатился к дальней стене. – А ты почему здесь? – спросил он. – Твой рабочий день давно закончился.

– Сверхурочные, – коротко ответила Дженнифер.

– И сколько лишних часов в твоей копилочке? – поинтересовался Энди.

– Хватит на второй отпуск.

– А все-таки? – продолжал допытываться Энди.

– Строго говоря, – сказала Дженнифер, – сегодня я как раз не работаю. Просто мне не хотелось идти домой, и я решила просмотреть кое-какие бумаги. Впрочем, можешь записать мне эти часы как сверхурочные, потому что все это имеет отношение к нашему расследованию.

– У тебя есть какое-нибудь дельное предложение? – насторожился Энди.

Дженнифер усмехнулась:

– Предложение у меня, конечно, есть, но только вряд ли из него что-то выйдет.

– Ну-ка, расскажи поподробнее. – Помогая себе ногами, Энди подкатился к столу. – Ну, что там у тебя?

Дженнифер постучала ногтем по бумаге, которую держала в руке.

– Я пытаюсь выследить одного бездомного бродягу, который мог кое-что видеть.

Энди фыркнул.

– Все бездомные бродяги, если они еще что-то соображают, давно подались в теплые края. О, Флорида!.. – воскликнул он, мечтательно закрыв глаза, потом спросил деловым тоном: – Где Скотт?

– Поехал за пиццей. Мы проголодались, и Скотта решил проветриться. Говорит, на свежем воздухе ему легче думается. – Дженнифер посмотрела на усталое лицо Энди. – Мэгги не звонила? – спросила она. – По моим расчетам, она уже должна закончить с Холлис Темплтон. Вдруг у нее есть что-нибудь новенькое!

– Ну, если бы ей удалось нащупать какой-то след, она бы давно нам сообщила. – Энди уныло покачал головой. – Впрочем, я уже не верю, что мисс Темплтон сможет вспомнить что-то полезное.

– Правда не веришь?

– Не верю, но надеюсь.

Дженнифер вздохнула:

– В последнее время для всех нас мир невероятно сузился. Я, например, уже давно не замечаю ничего, что не относится к расследованию. А ты?

– Боюсь, это наша общая болезнь. Патологоанатом обещал прислать отчет, как только закончит с Самантой Митчелл, но вряд ли он сумеет что-то добавить к тому, что мы уже знаем. Горло ей перерезали, пока она была еще жива. Саманта умерла от потери крови.

– А как насчет… Окулист сделал это потом?

На скулах Энди заиграли желваки.

– Да, потом. Патологоанатом думает, он разрезал ей живот примерно через минуту или две после наступления клинической смерти. Но ребенок был еще жив.

Дженнифер, не ожидавшая ничего подобного, почувствовала подкатившую к горлу дурноту.

– О господи!..

– Думаю, тебя не нужно предупреждать, что пресса об этом знать не должна, – холодно добавил Энди. – Иначе журналисты живо переименуют нашего Окулиста в Гинеколога, а нам и без этого неприятностей хватает.

– А Томас Митчелл знает?

– Нет, он ничего не знает, и если Драммонд согласится меня выслушать – никогда не узнает.

Дженнифер снова посмотрела на протокол, который держала в руках.

– Слушай, Энди, может быть, мы все-таки чего-то не учли, не заметили?

– Насколько мне известно, мы сделали все, что могли, но у нас нет ни улик, ни свидетелей, ни даже примерного описания преступника. Единственная ниточка, которая у нас есть, – это преступления тридцать четвертого года, которые раскопали вы со Скоттом.

– Какая же это ниточка! – вздохнула Дженнифер. – Несколько набросков и фотоснимков женщин, убитых неизвестным преступником шестьдесят пять лет назад, – вот и все, что у нас есть. Да, теперь мы знаем, что Окулист ищет похожих женщин, но нам это ничего не дает.

Энди хотел еще что-то сказать, но на столе зазвонил телефон, и он взял трубку.

– Детектив Бреннер… – Некоторое время он слушал, рассеянно следя за Дженнифер, которая продолжала листать протокол, потом сказал:

– О'кей, скажите ему, что я сейчас буду.

Когда он повесил трубку, Дженнифер спросила:

– Люк?

Энди поднялся, тяжело опираясь о стол руками.

– Да, черт его дери.

– Он по-прежнему не хочет обратиться в ФБР?

– Драммонд не станет просить помощи, пока не завязнет по самые уши. – Энди вздохнул. – Честно говоря, я уже почти готов обратиться к начальнику городской полиции через голову лейтенанта. В крайнем случае можно попросить о помощи друзей Джона, официально или неофициально, это уж как выйдет.

Дженнифер покачала головой:

– Не делай этого. Мы с тобой прекрасно знаем, что Драммонд никогда тебе этого не простит. А он может испортить тебе всю карьеру, если захочет.

– А если мне наплевать на карьеру?

Дженнифер улыбнулась.

– Тебе не наплевать, Энди. И нам, твоим друзьям, это тоже не все равно. Я говорю это на случай, если ты не знал, как мы тебя любим и ценим, – уточнила она. – Нет, Энди, ты нам нужен, и нужен именно на этом месте, в твоем нынешнем качестве старшего детектива, руководителя следственной бригады. В чем я с тобой совершенно согласна, это в том, что необходим решительный прорыв. Почему Окулист начал убивать свои жертвы, я знаю и без объяснений психолога. Этот подонок – я имею в виду, разумеется, преступника – будет теперь действовать еще более жестоко и нагло, чем раньше, убедившись в своей безнаказанности. И наша задача – остановить его любой ценой. Да, Драммонд нам мешает, но открытое столкновение с лейтенантом ни к чему хорошему все равно не приведет. Скажи, нельзя ли как-нибудь обойти Люка или нажать на него, но так, чтобы самим не подставить головы под топор?

– Не знаю, наверное, способ есть, но, по совести говоря, сознавать, что мы оказались не способны справиться с этим делом без посторонней помощи, не особенно приятно.

– Разве не так же думает и Драммонд?

Энди уставился на нее.

– Да, ты права, – выговорил он наконец. – Самолюбие самолюбием, но дело от этого не должно страдать.

– Я уверена, Джон сможет нам помочь. – Дженнифер улыбнулась. – И Мэгги тоже. Во всяком случае, шеф городской полиции очень ее уважает и ценит. Не знаю, будут ли нам полезны эти два федеральных агента, которых пригласил Джон. Но если верить его словам, у них обоих за плечами немало сложных дел.

Дженнифер справедливо считала, что три искалеченные и три убитые женщины слишком высокая цена за чье-то самолюбие.


В глубине души Мэгги была уверена, что разговаривать с Холлис Темплтон именно сегодня не стоит. Вчерашний день был необыкновенно тяжелым. Сегодня она тоже почти не отдыхала. Да и разговор с Джоном потребовал от нее слишком большой выдержки и душевного напряжения. Она чувствовала себя выжатой как лимон. «Морально на четвереньках» – так называла Мэгги подобное состояние.

И все же не приехать она не могла.

Услышав, что она вошла, Холлис, сидевшая в кресле у окна, сказала:

– Сиделки на меня сердятся. Им хотелось бы, чтобы я больше лежала в постели, но я не могу… Мне трудно даже раздеться.

– Почему? – спросила Мэгги, опускаясь на стул возле кровати и открывая на чистой странице свой альбом для зарисовок.

– Наверное, потому, что пока я одета, я не чувствую себя такой беззащитной, – объяснила Холлис спокойно, но пальцы ее, сжимавшие поручни кресла, побелели от напряжения. – Кроме того, меня уже тошнит от этой койки.

– Я тебя понимаю, – сказала Мэгги. – Тебе, наверное, до смерти надоело валяться в больнице. Ты случайно не знаешь, когда тебя отпустят домой?

– Пока нет, – сказала Холлис. – Врачи разговаривали об этом в коридоре; дверь была закрыта, но я все равно слышала каждое слово. – Лицо ее дрогнуло в улыбке. – Повязку снимут уже в четверг, но когда меня выпишут, они, к сожалению, не говорили. Я думаю, все будет зависеть от результатов операции. Если я снова смогу видеть, задерживать меня они не станут. Если же нет…

– Понятно, – быстро произнесла Мэгги.

Она действительно догадывалась, что хотела сказать Холлис. Если та останется незрячей, особенно после того, как операция укрепила ее надежды вернуться к полноценной жизни, ей необходима будет серьезная медицинская и психологическая помощь. Это означало, что Холлис придется провести в больнице еще как минимум месяц.

– Будем надеяться, что все закончится благополучно, – сказала Мэгги, а что тут еще можно было сказать?

– Будем надеяться, – согласилась Холлис.

Обе немного помолчали, потом Мэгги спросила:

– Как ты относишься к так называемым паранормальным явлениям? – Такое начало разговора показалось ей наилучшим.

Холлис неожиданно рассмеялась:

– Странно, что ты первая об этом заговорила!

– Почему? – удивилась Мэгги.

– Я потом объясню, ладно? Что касается твоего вопроса, то я всегда считала: жизнь куда разнообразнее и богаче, чем люди в состоянии представить. А что?

– Дело в том, что один человек, которому я доверяю, обладает способностью видеть будущее. И он сказал мне, что будешь ты видеть снова или нет, целиком зависит от тебя, – выпалила Мэгги на одном дыхании.

Холлис довольно долго молчала, потом проговорила:

– Это звучит загадочно.

Невозможно было догадаться, поверила она Мэгги или нет.

– Я знаю. Честно говоря, мне самой не все понятно. Но мне кажется, что мой друг имел в виду вовсе не то, насколько успешно была проведена операция. Ведь в конце концов дело даже не в глазах, а в том, будет ли твой мозг перерабатывать поступающую от них информацию.

– Ты хочешь сказать, я должна поверить, что у меня снова есть глаза и что я снова способна видеть?

– Что-то в этом роде, – согласилась Мэгги. – Эти твои новые глаза…

– Они перешли ко мне по наследству. – Холлис усмехнулась.

– Нет. Это подарок.

– Но ведь они достались мне от женщины, которая умерла!

– От женщины, которая хотела, чтобы кто-то снова обрел зрение, если она сама уже никогда больше не сможет видеть.

Холлис вздохнула:

– Да, примерно так я себе и говорила. Я пыталась убедить себя, что теперь эти глаза будут моими, но каждый раз мне мешала мысль о том, что, когда снимут бинты, я подойду к зеркалу и увижу в нем совершенно незнакомого человека.

– Но ведь твое лицо, твои волосы остались прежними… Это все та же ты, Холлис!

– Да, это по-прежнему я, – согласилась она. – Но другая я, не такая, какой я была прежде. Я изменилась, Мег, сильно изменилась, а теперь еще эти глаза. Как я узнаю, что я – это я?

В ее голосе прозвучали нотки отчаяния, Мэгги чутко уловила их и не могла не откликнуться на чужую боль. Наклонившись вперед, она коснулась руки Холлис и почувствовала, что та вся дрожит, как туго натянутая струна.

– Ты узнаешь себя, Холлис, обещаю! – сказала она твердо. – Какого бы цвета ни были твои новые глаза, сквозь них будут смотреть на мир твой ум, твое сердце и твоя душа!

– Ты уверена?

– Да. – Мэгги хотела убрать руку, но тут что-то промелькнуло перед ее мысленным взором. Промелькнуло и пропало, оставив после себя лишь искорку боли. Мэгги смутно помнила чье-то печальное лицо, но не могла сказать даже, был ли это мужчина или женщина. На мгновение ей показалось, что, кроме них, в комнате есть кто-то третий, но это ощущение очень быстро исчезло.

– Надеюсь, ты права, – пробормотала Холлис.

Мэгги с беспокойством огляделась по сторонам и, убедившись, что они по-прежнему одни, спросила:

– Холлис, почему ты позвала меня?

Рука под ее пальцами напряглась еще больше.

– Когда ты заговорила о паранормальном, ты попала в точку, – медленно сказала Холлис. – Я всегда была человеком непредубежденным, но мне никогда не приходилось сталкиваться ни с чем подобным. Лишь в последнее время, с тех пор, как на меня напал этот подонок, со мной происходит что-то странное, Мег!

– Что же?

И снова перед ней промелькнул тот же образ. Длилось это какие-то доли мгновения, Мэгги увидела в стекле за креслом Холлис чью-то узкую тень, чье-то расплывчатое отражение. Ничего подобного ей еще никогда не приходилось испытывать, но, как ни странно, она не испугалась. Удивилась, озадачилась, но не испугалась.

– Сначала я решила, что это мое воображение шутит со мной шутки, – рассказывала Холлис. – Потом подумала, что сошла с ума и у меня начались галлюцинации. – Она усмехнулась. – Впрочем, возможно, так оно и есть. Все началось, когда я пришла в себя в доме, где он меня бросил. Я слышала женский голос, который уговаривал меня не сдаваться, ползти… Он звал меня по имени, и благодаря ему я снова обрела волю к жизни. Собственно говоря, этот голос и спас меня: если бы он не заставлял меня действовать, я бы, наверное, и до лестницы не добралась. Потом мне сказали, что, если бы я не выбралась на улицу, меня нашли бы лишь много часов спустя и было бы слишком поздно.

Мэгги покачала головой, забыв, что Холлис не может ее видеть.

– Это не похоже ни на работу воображения, ни на галлюцинации, – сказала она.

– Собственно говоря, я тоже так подумала, – призналась Холлис. – Но ведь должна же я была как-то это себе объяснить… Так вот, этот внутренний голос… он не был моим. Он обладал ярко выраженной индивидуальностью, словно со мной разговаривал совсем другой человек, другая женщина. Она даже назвала свое имя.

– Как же ее зовут?

– Энни. Энни Грэм.

Мэгги не помнила никого с таким именем, но оно все же показалось ей смутно знакомым. И снова в ее воображении на миг возникло лицо: печальное лицо, обрамленное длинными, темными волосами, но, как и в первый раз, разглядеть его она не успела. Лицо пропало так же внезапно, как появилось.

– Мэгги?

– Прости, я задумалась.

– О чем? О том, что мое место в психушке?

– Вовсе нет. Ты знаешь, кто она – эта Энни Грэм? Или кем она была?

– Ты догадалась скорее, чем я, – ответила Холлис после продолжительной паузы. – Наверное, психологически очень трудно признать, что с тобой разговаривает призрак.

– Да, это трудно, – согласилась Мэгги. – Во всяком случае – для меня. Я ведь не медиум и не знаю, на что это похоже.

Но теперь она знала. Она чувствовала беспокойство и неуверенность Холлис, чувствовала, как той не по себе от прикосновения к потустороннему, и ощущала легкий холодок страха, который испытывает каждый, кто заглянул в коридор, соединяющий мир мертвых и мир живых.

– Медиум? Ах да, так называются люди, которые вызывают души умерших знаменитостей и задают им дурацкие вопросы, – припомнила Холлис. – Странное название. В смысле, странно, что у такого занятия вообще есть название. А как называются твои паранормальные способности? – почти без паузы спросила она.

– Я – эмпат, – поколебавшись, сообщила Мэгги.

– Очевидно, от слова «эмпатия», – догадалась Холлис. – Если не ошибаюсь, эмпатия – это умение чувствовать чужую боль как свою. Но ведь ты не просто чувствуешь, ты берешь часть боли себе и облегчаешь страдания других, правда?

– Если могу.

Теперь уже пальцы Холлис стиснули руку Мэгги.

– Если бы я знала раньше, Мег, я бы ни за что не стала с тобой разговаривать! Я не хотела, чтобы ты страдала!

– Не сомневаюсь, – ответила Мэгги. – Именно поэтому я ничего тебе не сказала.

– Прости меня, если можешь!

– Тут не за что прощать. Это моя работа, мой долг и мое предназначение.

– Страдания – твое предназначение?

– Не страдания. Сопереживание. Эмпатия. – Мэгги вздохнула и слегка пожала пальцы Холлис. – Не думай об этом, ладно? Лучше расскажи мне об Энни и о том, что она тебе говорила. Ведь ты позвала меня из-за нее?

– Да. Она хотела, чтобы я тебе кое-что передала. Кстати, это она велела мне сказать полиции, что я буду говорить только с тобой, но не объяснила почему. До этого я никогда о тебе не слышала.

– А я-то гадала, как ты обо мне узнала! Мое полицейское начальство предпочитает обо мне не распространяться.

– Мне сказала Энни. А несколько часов назад она снова заговорила со мной и умоляла меня ей помочь.

– Помочь в чем?

– Она просила вызвать тебя сюда и сказать…

– Сказать что?

– Следующей жертвой должна быть ты!

14

Джон ждал Мэгги там же, где и в прошлый раз, в коридоре, где находилась палата Холлис Темплтон. На этаже – как, впрочем, и во всей больнице в этот поздний час – было тихо, и ничто не отвлекало его от размышлений.

Но сегодня Джон хотел, чтобы кто-то ему помешал.

По идее, он должен был испытывать облегчение от того, что оказался прав и что его сестра не покончила с собой, как считала полиция. С другой стороны, никаких доказательств у него по-прежнему не было. Джону совершенно нечего было предъявить Энди и копам. Да и для него самого вопрос упирался в то, верит он Мэгги или нет.

Верить хотелось. Он почти убедил себя, что Мэгги действительно может знать, чувствовать недоступное абсолютному большинству людей. Но весь его опыт, весь его здравый смысл, на который Джон привык опираться, справляясь с той или иной запутанной проблемой, восставал против этого самым решительным образом. То, о чем рассказала ему Мэгги, казалось невероятным, невозможным, но стоило ему засомневаться, как он вспоминал все, что видел своими собственными глазами: ее острую физическую и эмоциональную реакцию на те места, где происходило насилие или жестокость; страдания, которые Мэгги испытывала вместе с жертвами, пытаясь помочь.

Кроме того, он сам видел картину. Джон был совершенно уверен, что на ней нарисована Тара Джемисон, зверски замученная и убитая сексуальным маньяком. Вместе с тем у него в голове никак не укладывалось, что Мэгги написала ее до того, как Тара была похищена, а главное – он никак не мог представить себе состояние, в котором пребывала Мэгги, работая над ней. Чтобы нарисовать так, нужно было самому быть жертвой.

Или убийцей.

Нет, в том, что ее способность к эмпатии действительно есть нечто реальное, Джон уже не сомневался. С каждой проведенной с ней минутой он все больше убеждался в том, что перед ним человек по своей природе искренний, честный и добрый, но… одержимый. Ее желание помогать другим казалось ему каким-то слишком кармическим, заданным извне, а Джон никогда не верил ни в карму, ни в предопределение.

В конце концов Джон пришел к выводу, что Мэгги не сказала ему ни слова лжи. Что-то в ее голосе, в выражении лица, в ее нежелании рассказывать ему обо всем, что она чувствовала и переживала, убедило его в этом.

Ну и что же дальше?

Во-первых, в смерти Кристины виноват вполне конкретный человек, который хладнокровно застрелил его сестру в ее собственной квартире. При этом не исключено, что убийца и насильник одно и то же лицо.

Во-вторых, Квентин действительно может видеть будущие события.

В-третьих, подонок, за которым они все гонялись в надежде как можно скорее отправить его за решетку, – зверь в человеческом облике, калечивший, насиловавший и убивавший женщин по какому-то своему капризу, рационально истолковать который не в силах был ни один здравомыслящий человек, – уже жил в Сиэтле раньше.

И убивал.

Господи, что же ему теперь делать со всем этим знанием?

Всю жизнь Джон верил только в то, что мог пощупать, к чему мог прикоснуться руками, – в то, что он считал реальностью. Он никогда не был верующим и считал религию систематизированным собранием предрассудков и бессмысленных обрядов. Что касалось так называемых паранормальных способностей, то к ним Джон относился с откровенным презрением, полагая ясновидение, гадание на картах, чтение мыслей и разговоры с загробным миром корыстной выдумкой кучки бездельников, боящихся замарать руки настоящей работой.

И теперь, столкнувшись с паранормальным, что называется, лицом к лицу, Джон отнюдь не был поколеблен в своих убеждениях. Потрясло его совершенно иное. Как, оказывается, мало знает он о том, что такое реальность. Потому что если мир, в котором он живет, допускает существование эмпатов, ясновидящих и кровожадных чудовищ, обладающих способностью возрождаться, чтобы снова и снова мучить свои жертвы, потому, что кто-то когда-то не сумел их вовремя остановить, тогда… тогда реальности его собственной жизни есть не что иное, как дом на песке.

Сознавать это было не слишком приятно, но вместе с тем – интересно и захватывающе. До недавнего времени Джон совершенно искренне считал, что в природе не осталось тайн, во всяком случае, лично для него. Когда он создал свою могущественную финансово-промышленную империю, огромный, доведенный до совершенства механизм, способный функционировать практически самостоятельно, – все честолюбивые цели и задачи, которые Джон когда-то ставил перед собой, оказались достигнуты. Все его мечты сбылись, и жизнь Джона незаметно превратилась в привычное и предсказуемое существование. Джон еще не был готов признаться, что спокойная и размеренная жизнь ему осточертела, но назвать ее скучной он уже мог. Особенно теперь.

Джон уже не помнил, когда в последний раз оказывался в столь сложной, запутанной и… захватывающей ситуации, требовавшей от него мобилизации всех моральных и физических сил и серьезного напряжения ума. Своим умом он когда-то по праву гордился, но он, оказывается, успел изрядно закоснеть, убаюканный годами спокойного бытия.

Только сейчас Джону стало ясно, почему в свое время Квентин пошел работать в ФБР. Джон прекрасно знал, его друг наделен бесшабашным, дерзким, в высшей степени независимым характером, что в сочетании с критическим умом и едким юмором делало его совершенно непригодным к полицейской службе в ее обычном понимании. Квентин пошел в ФБР только потому, что Ной Бишоп потихоньку набирал людей с паранормальными способностями в новое, сверхсекретное подразделение, где Квентин смог найти наилучшее применение своему редкостному таланту, казавшемуся всему остальному миру непонятным, странным и даже пугающим.

– Паршивым же другом я для него был! – пробормотал Джон сквозь стиснутые зубы.

Одно то, что Квентин сохранил дружеские отношения с ним, несмотря на то что Джон не только не верил в его способности, но даже позволял себе посмеиваться над «пророком», как он часто его величал, многое говорило о характере Квентина. Как, впрочем, и о характере самого Джона. Если Квентин показал себя мудрым, терпеливым, всепрощающим, то каким упрямым, грубым, подчас жестоким был он сам.

И глупым.

Что ни говори, вывод был неутешительным.

– Джон?!

Он оттолкнулся от стены, на которую опирался, и выпрямился, удивляясь про себя, как он мог так глубоко задуматься и не услышать ее приближения. Но стоило ему увидеть лицо Мэгги, как все посторонние мысли вылетели у него из головы.

– Что случилось, Мег? Что с тобой?!

Мэгги засунула под мышку альбом для набросков и, натянуто улыбнувшись, достала из кармана сотовый телефон.

– Холлис показалось, она вспомнила что-то важное, но, к сожалению, ничего нового я не узнала. – Ложь далась ей сравнительно легко, и Мэгги поспешно продолжила, боясь, как бы Джон, который в последнее время довольно остро реагировал на все, что касалось ее лично, не догадался о том, что она предпочла бы от него скрыть. – Но я все равно за нее беспокоюсь. Она и Эллен Рэндалл – единственные оставшиеся в живых жертвы Окулиста. И если Эллен останется слепа и не представляет для него опасности, то Холлис… В четверг ей снимут бинты, и не исключено, что она снова будет видеть. Это может напугать Окулиста настолько, что он решит довести начатое до конца. Словом, я считаю, что Холлис необходима охрана на случай, если Окулист что-то пронюхает.

– По-моему, это разумно, – согласился Джон.

– Алло, Энди? – сказала Мэгги в трубку. – Это Мэгги. Вы что, совсем перестали ходить домой? Я – это совсем другое дело: ничто так не нагоняет сон, как очередная порция срочной работы. Нет, у меня никаких новостей нет. Я хотела только попросить тебя, можешь ли ты организовать пост у палаты Холлис Темплтон? Мне не хотелось бы пугать ее, но я думаю, охрана ей не помешает… Нет, ей никто не угрожал, но, если этот ублюдок узнает, что она может видеть, он, скорее всего, может решить, что она для него опасна. Договорись об этом с больничным начальством, ладно? Отлично, спасибо. Что? – Мэгги некоторое время слушала, устало закрыв глаза. Когда она их открыла, взгляд ее был мрачен.

– Понятно… Значит, он решил, что надежнее приканчивать жертвы на месте, не оставляя им ни малейшего шанса выжить. Должно быть, он похитил Тару через несколько часов после того, как расправился с Самантой. Дело принимает скверный оборот. Впрочем, оно с самого начала было скверным. Нет, Джон все еще со мной, мы приедем вместе… Хорошо.

Энди еще что-то сказал, и Мэгги нахмурилась.

– Люк у себя? – спросила она. Ее лицо словно окаменело, и она добавила совершенно мрачным тоном, который Джон слышал только один раз – в день их первой встречи в участке: – Сделай одолжение: скажи ему, что я была бы весьма признательна, если бы он меня дождался. Мне нужно срочно с ним поговорить… Ну ладно, Энди, до встречи.

Она выключила телефон и сунула его в карман. Джон сказал:

– Ты думаешь, Драммонд тебя послушает?

До сих пор Мэгги как-то не приходило в голову, что Джону не было нужды спрашивать, о чем она думает.

– Пусть только попробует не послушать! – ответила она резко. – В некоторых ситуациях упрямство, быть может, совсем неплохая вещь, но дело зашло слишком далеко, чтобы мы и дальше спотыкались о его самолюбие!

– Я думаю, теперь даже Люк это понимает, – откликнулся Джон. – А что тебе сказал Энди? Они нашли Саманту Митчелл?

– Да. Окулист убил ее сразу. Перерезал ей горло. – Она ничего больше не прибавила, но Джон понял – она думает о ребенке Саманты.

– В таком случае, – сказал он, – нам пора объединить наши силы и людские ресурсы и начать работать вместе.

Мэгги кивнула:

– Да. Это следовало сделать уже давно, нам мешал Драммонд. Но теперь у нас нет другого выхода.

– Можешь рассчитывать на мою поддержку. К тому же я уверен, что Энди будет на твоей стороне.

– Я тоже так думаю, – согласилась Мэгги. – Но сначала я все-таки поговорю с Энди, а уж потом пойду к лейтенанту. Если понадобится, я не постесняюсь обратиться к самому начальнику городской полиции, и пусть Люк об этом знает.

– Можешь сказать, что это я пригласил Квентина и Кендру, – сказал Джон. – Тогда Драммонд будет злиться на меня, а вас не тронет.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Кстати, если вам понадобятся дополнительные ресурсы: люди, оборудование, специалисты, – можешь намекнуть Драммонду, что губернатор мне кое-чем обязан, но что мне пока не хочется к нему обращаться. Так и скажи: пока не хочется, но в случае крайней нужды…

– Это действительно так, Джон?

– Честное благородное слово. Я приберегал эту карту на случай, если Драммонд заупрямится и попробует свести мое участие в расследовании к пустой формальности, но в данном случае приходится разыгрывать все козыри, какие есть на руках.

Мэгги усмехнулась.

– Оказывается, все не так плохо, как мне казалось, – сказала она. – Хорошо, я использую этот довод, если все остальное его не убедит.

Джон обнял ее за плечи, отчасти потому, что Мэгги выглядела слишком усталой, отчасти потому, что ему хотелось, нет – было необходимо дотронуться до нее, и сказал:

– Ну что? Едем?

– Едем, – храбро ответила она.


Войдя в конференц-зал, Скотт сел на стул напротив Дженнифер.

– Будь я проклят, если знаю, что происходит, но, похоже, дело серьезное. Джон уединился с Энди в его прежнем закутке в общей комнате, а Мэгги отправилась прямо в кабинет к Драммонду. Дверь, разумеется, закрыта, но в комнате все прекрасно слышно.

– И что же слышно в комнате? – заинтересовалась Дженнифер.

Скотт усмехнулся:

– Что лейтенант трубит как раненый слон – вот что!

Дженнифер покачала головой:

– Если лейтенант дошел до того, что кричит на Мэгги, значит, дело и впрямь не шуточное. Обычно он обращается с нею куда осторожнее, чем с любым из нас.

– Это потому, что Мэгги высоко ценит шеф полиции.

– Да. – Дженнифер бросила взгляд на часы. – Вот, уже почти одиннадцать. Энди сказал, что мы должны отдохнуть, как все порядочные люди, иначе мы ноги не будем таскать.

– Мы не люди, и тем более – не порядочные. Мы копы, и этим все сказано. Впрочем, от таких предложений грешно отказываться, не знаю только, стоит ли ехать домой, или проще соснуть пару часов в свободной камере. Знаешь, когда в прошлый раз босс отправил меня домой, я просидел на диване перед выключенным теликом (просто забыл его включить!) не менее трех часов – все думал о нашем деле.

– Да, я тебя хорошо понимаю, – сказала Дженнифер. – Со мной было то же самое, только я сидела не на диване, а на табурете в кухне.

– Как насчет этого бродяги, которого ты разыскиваешь? – сменил тему Скотт. – Удалось напасть на какой-нибудь след?

– Пока нет. Я обзвонила все городские ночлежки для бездомных, но у них никогда не было человека по имени Дэвид Робсон.

– Он мог назваться другим именем.

Дженнифер пожала плечами.

– Кроме имени, у нас, считай, больше ничего и нет. Описание, которое мне дали в Центральном участке, не слишком точное. Хорошо бы имя было настоящее!..

– Как ты думаешь, что он мог видеть? Ведь не призрак же, в самом деле, ему явился!

– Я думаю, он мог видеть что-то потрясшее его.

– Это Терри Линч так говорит? – не удержался от шпильки Скотт.

– Он хороший коп, Скотти.

– Не сомневаюсь. И все-таки мне очень любопытно, что такого страшного мог увидеть пьяный бродяга?

– Я знаю, вероятность того, что нам повезет, очень мала, – сказала Дженнифер извиняющимся тоном. – Но попробовать все равно стоит. Мы ничего не теряем, к тому же никаких более важных дел у нас все равно нет.

– И, боюсь, не будет. – Скотт снова вздохнул.

– Твоя правда. Нам совершенно нечего делать, так что не буду-ка я тратить время зря. – Дженнифер потянулась к телефону. – Мне нужно еще раз позвонить в те ночлежки, где в первый раз не оказалось никого из администрации. Конечно, это напоминает бросание камней по кустам, но ведь никогда не знаешь, кто вылетит тебе под выстрел в следующий раз – воробей или жирный тетерев.

– Или никто, – мрачно пошутил Скотт. – Так бывает чаще всего, особенно когда слишком надеешься на успех. Ладно, не буду тебе мешать – лови своего тетерева.

И с этими словами Скотт вышел в коридор.


– Я терпеть не могу шантажистов, Мэгги. – Голос лейтенанта звучал спокойно и ровно, но от его недавнего крика у Мэгги все еще слегка звенело в ушах.

– Терпеть не можешь? – Мэгги встала с кресла для посетителей и, слегка наклонившись вперед, оперлась руками о лежащий на столе блокнот. – Тогда не вынуждай меня этим заниматься. Ситуация вышла из-под контроля, и если бы у тебя хватило смелости взглянуть правде в глаза, ты бы давно это признал. И перестал упрямиться!

– Мои люди вполне способны…

– Это преступление им не по плечу. Они отличные копы, но им еще никогда не приходилось сталкиваться с подобным. Их подготовка и опыт им не помогут. Подобного опыта у них просто нет.

– Если бы ты сделала набросок…

Мэгги выпрямилась и негромко рассмеялась:

– Да, можешь свалить все на меня. Мне наплевать. Можешь сказать, что твой полицейский художник не в состоянии справиться со своей работой и поэтому ты не можешь арестовать преступника.

У Драммонда хватило порядочности покраснеть, но взгляд его по-прежнему оставался злобным.

– Мы делаем все, что в наших силах. Все, что вообще можно сделать. Шеф полиции со мной согласен. Зачем звать на помощь людей из ФБР, если мы все равно не можем предоставить им никаких материалов, никаких улик, с которыми они могли бы работать?

– Выслушай меня, Люк, – терпеливо сказала Мэгги. – Представь себе, что ты охотишься на какого-то опасного зверя. Что тебе понадобится в первую очередь? Тебе нужны опытные егеря, загонщики, следопыты. Если, к примеру, ты собираешься охотиться на медведя, значит, тебе нужен специалист по медведям…

– Мы копы и охотимся на преступников, – сердито перебил Драммонд. – И даже иногда их ловим, если ты заметила!

– Да, это так. – Мэгги намеренно заговорила спокойным, почти небрежным тоном, в котором не звучало ни малейшего намека на угрозу. – Но Окулист – это не просто еще один преступник. Именно в этом кроется твоя главная ошибка, Люк. Ты недооцениваешь ситуацию. Он не просто преступник, Окулист – это монстр, взбесившийся зверь, который идет на все, лишь бы скрыть свое нечеловеческое лицо от умирающих жертв. А когда охотишься на чудовищ, нужно найти помощников, которые в них разбираются.

– Например, ФБР.

– Специализированное подразделение в составе ФБР. – Голос Мэгги внезапно прозвучал резко, повелительно. – Тебе нужны специально подготовленные, квалифицированные, преданные своему делу люди, которым совершенно наплевать, что напишут о них в газетах после того, как они сделают свою работу и вернутся в Квантико. И напишут ли вообще. Для них главное – отправить преступника в тюрьму, в газовую камеру или на электрический стул. Им все равно, кто заработает на этом политический капитал.

И снова Драммонд слегка покраснел. Намек на его политические устремления пришелся ему не по вкусу, но он сказал только:

– Что-то я никогда не слышал об этом подразделении.

– Это вполне естественно, – сообщила Мэгги, – они отнюдь не рекламируют себя. – Она выдержала коротенькую паузу, выжидая, пока смысл сказанного дойдет до Люка, и добавила: – Но если ты внимательно пролистаешь информационные бюллетени, которые время от времени рассылает ФБР, ты найдешь несколько упоминаний о специальном отделе. Это и есть то самое подразделение. Противоправные деяния, связанные с особой жестокостью или представляющие большую общественную опасность, – вот их основной профиль. И надо сказать, что послужной список спецотдела выглядит весьма впечатляюще, даже несмотря на то что сотрудникам отдела запрещено вмешиваться в расследование. Они только консультируют, оказывают информационную поддержку, а также другую необходимую помощь.

– Откуда ты вообще знаешь об этом отделе?

– Пару лет назад один мой хороший знакомый едва не поступил туда на работу. – Мэгги пожала плечами. – Они действительно классные специалисты, Люк.

– И все равно я не понимаю, что такого они могут, чего не можем мы? – проворчал Драммонд. – Или они какие-нибудь сверхлюди вроде Человека-паука?

Мэгги невольно улыбнулась такому сравнению. Она уже догадалась, что Люк в конце концов сдастся, пусть и без особой охоты, и не стала нажимать, чтобы не ранить его самолюбие еще глубже.

– Нет, они не сверхлюди, – сказала она. – Просто им уже приходилось охотиться на подобных чудовищ. Поэтому я не исключаю, что они способны взглянуть на проблему под каким-то новым углом. В конце концов, свежий взгляд никогда не повредит. Но даже если у них ничего не получится, это ничего не меняет. Убийство Саманты Митчелл разом подняло все ставки. Как только новости распространятся, люди обязательно спросят, что еще мы можем предпринять, чтобы остановить садиста-насильника, который превратился в жестокого убийцу? Обратись в спецотдел, и у тебя появится ответ на этот вопрос.

– Черт! – Люк Драммонд откинулся на спинку скрипнувшего кресла и ухмыльнулся.

– Ведь ты сам знаешь, что это единственный выход. Единственный разумный выход, – продолжала Мэгги. – Несколько дней назад ты просил меня как можно скорее дать тебе портрет Окулиста. Сегодня я отвечаю: я не могу сделать это одна. Допросы пострадавших мне тоже не помогут. Мне нужна помощь, Люк! Мне нужны люди, которые помогут мне разобраться, как он мыслит!

– Именно поэтому в последнее время ты так любезна с Гэрретом? – недовольно спросил Драммонд.

Но Мэгги пропустила намек мимо ушей.

– Несколько дней назад Джон сказал мне, что, если ты не можешь или не хочешь воспользоваться ресурсами Федерального бюро, он сделает это сам. Тебе ведь прекрасно известно, что он решил во что бы то ни стало отыскать негодяя, который напал на его сестру. В спецотделе у Джона работает близкий друг. Сейчас он здесь, в Сиэтле, и не один, а со своим постоянным партнером. Их приезд носит строго неофициальный характер, к тому же оба агента в настоящий момент в отпуске. Именно их мы должны поблагодарить за то, что тело Саманты Митчелл было найдено так быстро.

Мэгги была уверена, что эта последняя фраза помешает лейтенанту взорваться, и оказалась права. Драммонд задумался, и Мэгги, не давая ему опомниться, повела атаку дальше.

– Никто не собирается покушаться на твой авторитет, Люк, – сказала она. – Все мы думаем только о том, чтобы помешать Окулисту убить еще кого-нибудь. И только от тебя зависит, добьемся мы своей цели или нет. Ты хороший коп, Люк, но сейчас тебе необходимо проявить политическую мудрость. Пошли в специальный отдел официальный запрос. Прикажи Энди ознакомить фэбээровцев со всеми обстоятельствами дела, и я обещаю, что ты не пожалеешь!

– Что ж, пусть будет по-твоему, – неохотно проворчал Драммонд. – Скажи Энди, пусть зайдет ко мне.

Стараясь ничем не выдать своего торжества, Мэгги поспешила выйти из кабинета лейтенанта. Час был поздний, и в общей комнате было всего несколько сотрудников, однако Мэгги сразу заметила, что все они исподтишка за ней наблюдают. Это, впрочем, ее не удивило – поначалу Драммонд орал так, что во всем участке звенели оконные стекла.

Джон и Энди ждали ее.

– Иди к нему, – сказала она Энди. – Быть может, он еще немного порычит для острастки, но официальное разрешение посвятить Квентина и Кендру во все детали ты получишь.

– Надеюсь, тебе не пришлось пообещать ему за это свое первое дитя? – поинтересовался Энди, вставая.

– Нет. Но, боюсь, все это далеко не бесплатно, – ответила Мэгги.

Подмигнув обоим, Энди направился к кабинету Драммонда, а Мэгги повернулась к Джону.

– Отличная работа, Мэгги, – негромко сказал он. – А теперь посиди немного, расслабься. – Она выглядела не просто усталой, а измотанной, и он волновался за нее, но решил ничего не говорить.

Мэгги села на второй стул.

– Легче допросить десять свидетелей, чем переспорить Люка. Он почти так же упрям, как пишут в детективных романах.

Джон слабо улыбнулся.

– Ты сумела его убедить. Это главное.

– Будем надеяться. – Мэгги улыбнулась в ответ. – Как ты думаешь, Квентин и Кендра еще не спят?

– Они оба настоящие «совы», предпочитают вести ночной образ жизни, особенно когда участвуют в каком-нибудь расследовании. Квентин утверждает, что ночью ему лучше думается. Слушай, ты уверена, что лейтенант позвонит им прямо сейчас?

Мэгги кивнула:

– Мы не можем позволить себе терять время, и Люк это понимает.

– Я тоже так думаю. – Джон потянулся к телефону. – Пожалуй, позвоню-ка я им сам.


7 ноября, среда

К тому моменту, когда участники расследования собрались в конференц-зале, время уже перевалило за полночь. Драммонд, впрочем, уехал домой, сказав, что предпочитает встретиться с «этими пресловутыми агентами» завтра, но его отсутствие никого особенно не огорчило. Отсутствовали также несколько детективов: некоторые сдали дежурство и отправились по домам, остальные работали в городе, пытаясь разыскать последнюю из пропавших женщин – Тару Джемисон.

Таким образом в комнате осталось только ядро следственной группы: Энди, Скотт и Дженнифер. Джон представил им Квентина и Кендру, после чего все немедленно занялись делом. Пока Квентин разглядывал прикрепленные к доске описания, фотографии и наброски, Кендра сообщила остальным, что поиск по федеральной базе данных не выявил ни одного хотя бы отдаленно похожего преступления. Следовательно, сказала она, Окулист действительно начал нападать на женщин только шесть с небольшим месяцев назад.

– Но вот это, – сказал Квентин, постучав пальцем по доске с прикрепленными к ней фотографиями, – это совершенно потрясающе. Хотел бы я знать, кто это выкопал? Кому пришла в голову эта блестящая – и сумасшедшая идея?

– Им, – Энди показал на Скотта и Дженнифер.

Скотт объяснил, почему они решили поискать похожие преступления в старых досье.

– Психолог считал почерк преступника слишком устоявшимся, сформированным, вот мы и решили, что, если Окулист начал нападения только недавно, он, возможно, копирует старые преступления, – закончил он.

– Ты, наверное, постоянно залезал за линию, когда в детстве раскрашивал треугольнички и кружочки, правда? – спросил Квентин.

Сначала Скотт не понял вопроса, но потом заметил в глазах агента лукавый огонек и кивнул.

– Да. Из-за этого у меня были вечные неприятности с учительницей. Наша мисс Хендриксон настаивала, чтобы геометрические фигуры были раскрашены аккуратно. Кстати, это в основном были прямоугольники и квадратики.

– Понятно. Вот вам наглядный пример того, как школа подавляет в детях инициативу, фантазию, творческое мышление! – произнес Квентин с шутливым пафосом. – И тем не менее вы с Дженнифер сумели найти единственное логически верное и рациональное решение проблемы. В последнее время подражателей стало, пожалуй, даже слишком много. Возможно, Окулист действительно вдохновился серией старых, нераскрытых преступлений, благо о них подробно написано в нескольких книгах, и не было никакой нужды копаться в полицейских архивах.

При этих его словах Джон бросил быстрый взгляд на Мэгги, ожидая, что она возразит Квентину, но она молча слушала, и лицо ее было суровым. Джон понял, что ему тем более следует молчать. Даже если Мэгги была права, когда утверждала, что они имеют дело с возродившимся в новой телесной оболочке Злом, это вряд ли могло помочь им разыскать эту самую оболочку и отправить ее за решетку. Скорее всего подобное заявление только повредило бы делу. Джон считал, что Окулиста неплохо бы вздернуть повыше в назидание всем, кому вздумается ему подражать.

– Сейчас Джен пытается разыскать свидетеля, который предположительно видел что-то странное в районе, где была найдена Холлис Темплтон. К сожалению, особых надежд на это возлагать не стоит. Найти этого Дэвида Робсона почти невозможно. У него нет ни работы, ни дома, а сейчас многие бродяги подались на юг. Больше у нас почти ничего нет, если не считать утверждения Мэгги, будто Тара Джемисон узнала Окулиста в момент нападения.

Нахмурившись, Дженнифер посмотрела на Мэгги:

– Почему ты так думаешь?

Мэгги пожала плечами:

– Можно назвать это шестым чувством, эмпатией или еще как-нибудь.

– Это не сказки, а проверенный факт, – счел нужным вмешаться Энди, который увидел, как вытянулись лица младших детективов. – Именно благодаря этому шестому чувству Мэгги удается делать невероятно точные наброски предполагаемых преступников. Кстати, я предпочитаю называть его интуицией, – сказал он и улыбнулся Мэгги. – Когда мисс Барнс допрашивает пострадавших или свидетелей, она в буквальном смысле слова переживает с ними то, что они чувствовали во время нападения. Это помогает ей воссоздать картину происшедшего и облик преступника.

– Как правило, удается, – уточнила Мэгги. – Увы, с одними людьми это ощущение сильнее, с другими – слабее. Кроме того, много зависит от того, насколько серьезным было преступление. Жертвы изнасилований, хулиганских нападений и прочих связанных с насилием преступных деяний глубоко травмированы. Их чувства и эмоции намного сильнее, чем, например, чувства домашней хозяйки, у которой в универсаме вытащили кошелек с кредитными карточками. Впрочем, бывают и исключения…

– Когда в кошельке оказываются наличные, – подсказал Квентин, и все невольно рассмеялись.

– А ты можешь сказать, что я испытываю сейчас? – требовательно спросила у Мэгги Дженнифер, сразу ставшая серьезной, если не угрюмой.

– Ну, для этого не нужно быть… – «экстрасенсом», чуть не ляпнула Мэгги, но вовремя поправилась: – …семи пядей во лбу. Вы не верите мне и раздражены, что я отнимаю у вас время. Это все, что я могу прочесть по вашим позам, жестам, голосу, выражению лиц, не вступая в физический контакт.

– Расскажи им остальное, – неожиданно вмешался Квентин.

Мэгги посмотрела на него, потом перевела взгляд на сидевших за столом детективов.

– Любая эмоция, любое сильное чувство, – начала она, – является одной из разновидностей энергии, судя по всему – электромагнитной. Эта энергия обладает свойством накапливаться в определенных местах, которые словно бы пропитываются ею. Когда я попадаю в такое место, например, в квартиру, где произошло убийство, мне удается подключиться к жертве или даже к преступнику. И тогда я чувствую… многое из того, что они переживали и чувствовали в тот момент.

– Именно так ты узнала о ссорах между Митчеллами? – догадался Энди и, когда Мэгги кивнула, быстро перечислил названные ею события, чтобы остальные поняли, что он имеет в виду.

– В каждом из этих случаев, – добавила Мэгги, – эмоции Митчеллов оказывались намного сильнее, чем обычно. Особенно сильно они поссорились из-за попугая, но и спор Томаса с тестем тоже был достаточно ожесточенным. Что касается осколка зеркала, которым порезалась Саманта, то тут была просто сильная боль, и я ее почувствовала.

– Но в полицейском участке должно быть достаточно сильных эмоций, – сказала Дженнифер. – Их ты ощущаешь?

Мэгги слегка поморщилась.

– До недавнего времени я воспринимала их как неприятное покалывание на коже. Так бывает, когда в воздухе скапливается слишком много статического электричества. Но в последнее время ощущение усилилось. Кроме этого, я начала чувствовать страдания пациентов в больницах.

– Ты ничего не говорила, – сказал Джон растерянно. – Почему?

– А что я могла сказать? – пожала плечами Мэгги. – Для меня это превратилось в постоянный шумовой фон, который почти не воспринимается сознательно. Так житель большого города не замечает шума транспорта и, только оказавшись на природе, начинает понимать, что ему чего-то недостает. Впрочем, время от времени какая-то особенно сильная эмоция прорывается и в сознание.

– Например? – В вопросе Дженнифер ясно прозвучал вызов.

Мэгги бросила вопросительный взгляд на Квентина. Тот покачал головой.

– Надо, Мэгги. Придется пару раз прыгнуть через горящий обруч и походить на задних лапах, иначе никто не поверит, что тигр на самом деле ученый.

– Хорошо. – Мэгги заметила, как щеки Дженнифер слегка порозовели, но ответила на вопрос так, словно не заметила брошенной ей перчатки. – Например, сегодня, то есть вчера утром сюда доставили подозреваемого в краже со взломом. Детектив Харрисон, который ведет дело, совершенно уверен, что этот парень действительно вламывался в богатые квартиры и особняки, но вся беда в том, что ни у него дома, ни у известных скупщиков краденого вы не обнаружили ничего из похищенного.

– Да, – подтвердил Энди. – Все верно. Ну и что?

– Когда сегодня этот парень был в участке, он очень боялся, что вы узнали о складском помещении в подвале соседнего дома, которое он взял в аренду на имя своей замужней сестры.

– Господи Иисусе! – воскликнул Скотт. – Нужно бы позвонить Майку Харрисону, но я боюсь что-нибудь пропустить.

– Позвонишь потом, – коротко приказал Энди, внимательно разглядывая Мэгги. – Что еще ты можешь рассказать?

– Та пожилая женщина, которую вы подозреваете в убийстве мужа, на самом деле его не убивала.

– Не убивала?

– Нет, он умер своей смертью. Но она избавилась от тела, закопала за домом в лесу.

– Вот черт! – озадаченно произнес Энди. – Зачем ей это понадобилось, если она его не убивала?

– Он не был застрахован, а без его пенсии ей не прожить. Вот она и решила сделать вид, будто он не умер, а просто пропал.

В наступившей тишине Квентин сказал негромко:

– Иногда мне тоже бывает очень неприятно работать на правительство.

Энди глубоко вздохнул:

– Что ж, видно, придется дополнительно приплачивать Мэгги, чтобы она целыми днями сидела возле нашей входной двери.

Мэгги улыбнулась ему:

– Зачем собирать информацию, которую твои ребята все равно раскопают?

– Ну, в этом я далеко не уверен. – Энди покрутил головой. – Впрочем, даже если ты согласишься, нам придется что-то предпринять, чтобы твои, гм-м… откровения выглядели как обычные рабочие версии, добытые нечеловеческим напряжением ягодичных мышц. Полагаю, что это вряд ли удастся.

– Поверь мне, Энди, это будет очень и очень трудно, – вмешался Квентин. – А если общественность пронюхает, что вы доверились экстрасенсу вместо того, чтобы расследовать преступления как положено… Я даже не представляю, что тогда с вами будет.

– Может возникнуть вопрос о вмешательстве в личную жизнь, это как минимум, – сказала Мэгги. – За исключением, пожалуй, нескольких детективов, которые бьются над расследованием самых сложных дел, большинству сотрудников полиции вряд ли понравится, что кто-то читает их мысли как раскрытую книгу каждый раз, когда они входят в участок. – Она слегка пожала плечами. – Давайте-ка не будем отвлекаться, а вернемся к нашему делу. Теперь, надеюсь, вам понятно, откуда я знаю, что Тара Джемисон знакома с насильником. Как только он ее схватил, она его узнала. Я почти уверена, что они встречались раньше, может быть, даже разговаривали…

Энди оглядел собравшихся и кивнул.

– Что ж, мне кажется, это уже кое-что, – сказал он. – Нужно собирать информацию о Таре Джемисон – о ее друзьях, родственниках, знакомых, романтических увлечениях, соседях, коллегах по работе. Как это делается, я думаю, объяснять не нужно – со стандартной процедурой все знакомы. Я знаю, уже поздно, но времени терять нельзя. Можете поднимать людей с постелей, ответственность я беру на себя. Если есть хоть малейший шанс найти Тару до того, как Окулист начнет с ней забавляться, нужно его использовать. Все согласны?

Все были согласны.

15

Бью часто работал в студии по ночам, но почти никогда-с закрытыми глазами.

Писать с закрытыми глазами ему не нравилось, но его попросили, и он не смог отказать, хотя в памяти все еще были живы воспоминания о последнем разе. Тогда у него получилась превосходная картина, но целую неделю после того, как работа была закончена, его мучили по ночам удушливые кошмары.

И это было единственное его произведение, которое он уничтожил своими руками.

– Это ведь не просто брызги? – спросил Бью покорно.

– Нет, – был ответ. – Это не просто брызги.

– Жаль. Я бы хотел…

– Я знаю.

– Ты слишком много знаешь.

– Многое, но не все. Например, я не знаю, как тебе удается вести связную беседу во время сеанса автоматического письма. Или следует называть эту твою способность автоматической живописью?

– Я сам не понимаю, как мне удается, и, честно говоря, меня это до чертиков пугает. Я сразу вспоминаю один старый фильм ужасов о пианисте, который раздобыл себе дополнительную пару рук. Чужих.

– Теперь уже ты пугаешь меня.

– Хотелось бы верить, но ты слишком многое повидал, чтобы бояться того, что умею я.

– На твоем месте я бы не был так уверен.

Не переставая водить кистью по холсту и не открывая глаз, Бью повернулся к собеседнику и нахмурился.

– Мне обязательно глядеть на это, когда все будет готово?

– Нет, необязательно.

– Слава богу!.. Ну, что скажешь? Может быть, достаточно?

– А ты можешь остановиться?

– Черт, кажется, нет! Еще нет. Вот здесь чего-то не хватает, – скрипнув зубами, Бью продолжил рисовать.

Кисть так и летала по холсту, разбрасывая брызги темно-алой полужидкой краски. Если уж на то пошло, он бы предпочел увидеть мысленный образ, хотя после этого у него каждый раз не меньше часа болит голова. С головной болью он сумел бы справиться, но рисование с закрытыми глазами всегда наводило на него ужас. Уже не раз Бью задумывался, что движет его руками во время такой работы вслепую? Ему страшно было даже подумать, что он сам рисует то, что оставалось на холсте после каждого сеанса. Кто-то «говорил» через него, использовал его навыки и умения, чтобы передать миру свое страшное послание. Но кто?!

Послание из ада, как он иногда думал.

– Разве я единственный, кто умеет так работать? – спросил Бью. – Почему ты каждый раз приходишь ко мне?

– Ты не единственный, но ты лучший из всех, кого я знаю. Выдающийся художественный талант в сочетании с развитыми паранормальными способностями. Гениальный художник и сильный эспер – такое нечасто встречается. И все-таки в данном случае я пришел к тебе не только потому, что ты мастерски владеешь кистью. Впрочем, ты и сам знаешь – почему.

Бью машинально кивнул. Он действительно догадывался, но все равно спросил:

– Почему?

Его собеседник немного помолчал, потом сказал уклончиво:

– Я использую все возможности, какие мне доступны, все средства для достижения цели. Но тебе это тоже известно.

– То есть для тебя все средства хороши, и наплевать, во что это обойдется мне? Так, что ли? – с насмешкой спросил Бью.

– Ты в состоянии оплатить свои счета.

– Все-таки ты настоящий ублюдок, Гэлен. Тебе это известно?

– Известно.

Бью молчал несколько минут, потом сказал:

– Мэгги только недавно начала понимать, что она может.

– Да. Я видел ее картину.

– Значит, ты и в ее дом вломился?

– Вам обоим стоит потратиться на приличный замок и простенькую сигнализацию…

– От воров не защитит, а от непрошеных гостей – вполне, – закончил за Гэлена Бью.

Еще несколько минут он рисовал, потом кисть дрогнула в его руке и с деревянным стуком упала на застеленный линолеумом пол. Бью повернулся к холсту спиной и только потом открыл глаза. Гэлен стоял возле рабочего стола и задумчиво ковырял мастихином засохшую палитру.

– Это скоро закончится, Бью. Все уже почти закончилось.

– Если ты пытаешься меня подбодрить, то ты неубедителен.

– Прости. Больше я ничего сказать не могу.

– Да, понимаю. – Бью подобрал кисть, положил на стол. Потом принялся сосредоточенно вытирать тряпкой руки. – Сварю-ка я кофе, – проговорил он.

– Не поздновато? – осведомился гость.

– Ну, если ты считаешь, что сегодня ночью я буду спать, то ты глубоко ошибаешься. Будь добр, прикрой картину чем-нибудь, когда кончишь любоваться.

И, не дожидаясь ответа, Бью быстро вышел из студии. На картину он так и не взглянул. Гэлен проводил его взглядом, потом отложил палитру и нож и медленно подошел к мольберту.

Он остановился шага за четыре до него и, скрестив на груди могучие руки, принялся рассматривать картину, написанную с изумительным мастерством. Трудно было поверить, что художник, который ее нарисовал, работал с закрытыми глазами.

И почти невозможно было поверить, что ее написал Бью. Вместо света, который обычно играл на его картинах, этот холст буквально сочился мраком. Энергичные, жирные мазки черного, железисто-красного, сланцево-серого и коричневого составляли размытый, мрачный фон, оживленный лишь бесформенными, телесного цвета лицами и такими же фигурами на переднем плане.

Одно из лиц – едва ли не самое четко прописанное – привлекло внимание Гэлена, и он наклонился ближе. На лице застыла гримаса боли, но глаза уже потускнели, как будто жизнь едва теплилась в них, готовая вот-вот угаснуть.

Решительный рот Гэлена скривился.

– Проклятье! – очень тихо прошептал он.


Мэгги никогда не считала себя трусихой, но, когда ранним утром Джон привез ее домой, ей потребовалась вся сила воли, чтобы не попросить его зайти. Это все от недосыпа, успокаивала себя Мэгги, хотя отлично знала, в чем тут дело. Должно быть, поэтому уловка и не помогла. Мэгги только лишний раз вспомнила, что действительно давно не отдыхала как следует.

А отдых ей был необходим. И ей, и Джону тоже; именно поэтому Мэгги не могла допустить, чтобы он беспокоился о ней вместо того, чтобы поспать пару лишних часов.

Беспокойство еще никогда никому не помогало.

Кроме того, узнай Джон правду, и он не оставил бы ее ни на мгновение. И хотя в его присутствии Мэгги чувствовала себя намного спокойнее, ей все же необходимо было немного побыть одной. Ничто не должно мешать ей.

В присутствии Джона ей не удавалось сосредоточиться. Кроме того, разговаривая с ним, Мэгги постоянно приходилось что-то ему доказывать, а на это тоже нужны были силы, которых осталось не так уж много.

Так или примерно так говорила себе Мэгги, пока, войдя в дом, осматривала комнаты и проверяла, заперты ли окна. Потом она немного постояла под нестерпимо горячим душем и, выйдя в спальню, тотчас легла, но заснуть ей удалось не сразу. В конце концов Мэгги все-таки задремала, но несколько раз просыпалась и подолгу лежала в напряжении, прислушиваясь, не раздастся ли подозрительный шум или шорох. Но все было спокойно, мирно, безмятежно.

Как и следовало ожидать.

Часа через четыре – скорее измученная, чем освеженная этим прерывистым сном, Мэгги отправилась на кухню завтракать. Есть ей совершенно не хотелось, но она знала, что должна получить хотя бы минимум необходимых калорий. Впрочем, после двух чашек горячего и очень сладкого кофе, который она против обыкновения выпила без молока или сливок, Мэгги почувствовала себя несколько бодрее.

После завтрака она отправилась в гараж, проверив его и машину так же тщательно, как проверяла накануне дом. Наконец Мэгги села за руль, но даже здесь, в запертом гараже и закрытой машине, она не сумела расслабиться полностью.

Интересно, спросила себя Мэгги, будет ли она когда-нибудь снова чувствовать себя в безопасности?

Когда несколько минут спустя она вошла в дом Бью, то с удивлением увидела, что он не работает, а сидит в кресле, забросив ноги на край рабочего стола. На мольберте стоял незавершенный портрет женщины – жены крупного сиэтлского дельца, – над которым Бью работал последние несколько дней, но, похоже, сегодня ее брат еще не брался за кисти.

– Я попросил сам у себя отгул, – объяснил Бью прежде, чем Мэгги успела заговорить. – Хочешь кофе? Я только что сварил свежий.

Немного поколебавшись, Мэгги налила себе полчашки и села напротив Бью. Некоторое время она разглядывала его лицо, похожее на лик усталого ангела, потом покачала головой.

– Готова поспорить, ты сегодня даже не ложился, – сказала она и нахмурилась.

– Да, я действительно не спал, – признался Бью. – Кстати, вчера вечером я звонил тебе, но никто не подошел. Ты, наверное, задержалась в участке?

– Угу. У нас было что-то вроде Большого военного совета. Мы начали незадолго до полуночи, а разошлись, когда уже начало светать.

Мэгги вкратце рассказала брату обо всем, что произошло со времени их последнего разговора. Бью слушал внимательно и кивал, но у Мэгги появилось отчетливое ощущение, что все это он давно знает.

– …Часа три назад я вернулась домой, чтобы принять душ и немного вздремнуть, – закончила она. – Думаю, так же поступили и остальные.

– Думаешь или знаешь?

– Ну-у… – протянула Мэгги, – Энди, мне кажется, мог задержаться. Пожалуй, я даже уверена, что он остался в участке. После развода он не любит ездить домой. Что касается Кендры и Квентина, то, когда я уходила, они выглядели такими бодрыми, словно только что встали.

Бью, хорошо знавший большинство коллег Мэгги по ее рассказам, кивнул.

– Да, на Энди это похоже. Ну а для федеральных агентов физическая выносливость скорее правило, чем исключение, в особенности для сотрудников специального отдела.

– Кстати, – Мэгги слегка потянулась и внимательно посмотрела на Бью. – Ты ведь так и не сказал, почему ты отказался пойти работать в спецотдел, хотя Бишоп тебя приглашал.

– Разве не сказал? – притворно удивился Бью.

– Нет, – твердо ответила Мэгги. – И не вздумай опять увиливать. Квентин и Кендра не упоминали о тебе, но я уверена, они давно знают, что ты мой брат. Когда-то ты сам рассказывал, что Бишоп и его агенты на всякий случай присматривают за всеми эсперами, которые не работают в отделе. Никогда нельзя знать заранее, какие паранормальные способности могут им понадобиться в том или ином случае.

– Да, примерно так Бишоп и выразился.

– Значит, Квентин и Кендра знали о тебе еще до того, как приехали в Сиэтл? – Мэгги покачала головой. – Похоже, эти двое умеют хранить тайну. Бьюсь об заклад, они не сказали ни словечка даже Джону.

– Бишоп считает, что строжайшая секретность необходима. С самого начала, еще когда отдел только создавался, он знал, что широкая гласность может погубить дело всей его жизни. Вот почему он хотел добиться высокой раскрываемости преступлений и завоевать авторитет в правоохранительных органах до того, как общественность обо всем узнает.

Мэгги кивнула.

– Пожалуй, это разумно. Если бы стало известно, что в ФБР появилось подразделение гадалок на кофейной гуще, даже и не знаю, какова была бы реакция. И все-таки почему ты не стал работать у Бишопа? – вернулась она к своему вопросу.

Бью состроил несчастное лицо.

– Потому что я никогда не изучал право и у меня нет соответствующей юридической квалификации.

– Ерунда, – решительно перебила Мэгги. – Двухмесячной подготовки вполне достаточно, чтобы разобраться, что к чему. К тому же формально ты числился бы не агентом, а сотрудником группы аналитической поддержки. Для этого вовсе не обязательно быть правоведом. Ведь, если не ошибаюсь, в свое время Бишоп хотел создать такую группу и укомплектовать ее людьми, которые были бы не только эсперами, но и специалистами в других областях. Лично мне кажется, что художник ему бы очень пригодился – особенно художник с именем. Твои известность, слава, связи в мире искусства могли бы служить превосходным прикрытием для оперативной работы.

Бью чуть заметно поморщился.

– По-моему, ты слишком много общаешься с копами, – сказал он.

– Ну и что? – удивилась Мэгги.

– А то, что ты начала думать, как они.

Мэгги хотела обидеться за товарищей, но передумала.

– Опять увиливаешь, – сказала она строго. – Отвечай на вопрос: почему ты отказался?

Бью пожал плечами.

– Давай считать, что тогда был не самый удачный момент, ладно?

Мэгги нахмурилась.

– Надеюсь, ты сделал это не из-за меня?

Бью всегда был с ней откровенен, особенно когда Мэгги загоняла его в угол.

– Не совсем. Но ты подходишь Бишопу лучше, чем я. Художник-эмпат, особенно имеющий опыт работы в полиции, гораздо ценнее художника-ясновидящего. Кроме того, я знал, что сначала ты должна закончить все дела здесь, а раз знал я – знал и он.

– Должно быть, Бишоп действительно сильный телепат.

– О да, очень сильный. К тому же я слышал, что в последнее время его возможности возросли.

– Это почему?

– Он женился на такой же сильной телепатке, и теперь они работают в паре.

– Интересно, где ты мог это слышать? Может, ты получил послание по психопочте?

Бью ухмыльнулся.

– Я давно тебе говорил: жизнь сложна и все в ней взаимосвязано.

– Ах да! – Мэгги поморщилась. – Я помню, ты что-то бормотал о степени связности и разделенности. «Я знаю тебя», «ты знаешь меня» и еще что-то в том же духе.

– Вот-вот. – Бью кивнул. – Я знаю тебя и через тебя – всех, кого ты знаешь. Логично, разве нет?

Мэгги уже не раз слышала эту теорию.

– Гм-м… – проговорила Мэгги.

Бью улыбнулся:

– Ладно, не обращай внимания. Расскажи лучше, какие у тебя планы на сегодня?

Мэгги машинально посмотрела на часы:

– Примерно через час я собираюсь еще раз побеседовать с Эллен Рэндалл. Потом мне нужно навестить Холлис и убедиться, что у нее все в порядке. После этого я, видимо, поеду в участок, чтобы узнать, что моим коллегам удалось узнать о круге общения Тары Джемисон.

– Тебе не следует оставаться одной, Мег.

Мэгги с трудом справилась с дрожью, пробежавшей по всему телу, и ответила как могла спокойно:

– Ты же знаешь, лучше всего мне работается, когда меня никто не отвлекает.

– Этот случай особый. Теперь тебе небезопасно быть одной.

Она слегка пожала плечами:

– Я очень осторожна.

– Да?

Мэгги выдавила улыбку, от души надеясь, что та выглядит достаточно убедительно.

– Разумеется, я осторожна! Кроме того, тебе отлично известно, что прятаться все равно бесполезно. Я должна сделать все, что в моих силах, чтобы остановить это чудовище!

– Должна, не спорю, но только не одна. Ты обязана использовать все средства, все возможности, которые дает тебе ситуация.

– Некоторые возможности мне только мешают. – Мэгги задумчиво покосилась на блокнот для набросков, лежавший у нее на коленях. – Главная ирония заключается в том, что монстр, которого я должна остановить, и является главной причиной, по какой я пришла к тебе, по крайней мере в этот раз. Мне даны редкие способности, которые помогли мне остановить многих, но именно с ним они оказались бессильны. Я не вижу его, Бью! Я так же слепа, как и его жертвы.

– У этого тоже должна быть своя причина.

– Причина? Я, кажется, знаю одну. Вселенная решила дать мне щелчок в нос, чтобы я не очень зазнавалась.

Бью улыбнулся:

– Может быть. Я всегда подозревал, что существует космическое чувство юмора.

– Если даже так, то это скорее злая насмешка. То, что я говорю, – не смешно!

– Я знаю, Мэгги. Но ты забыла о том, что вселенная очень велика и сложна. И она вся соткана из множества вещей и процессов, которые влияют друг на друга, взаимодействуют друг с другом бесконечное число раз. Проще говоря, любая, самая ничтожная часть так же важна для огромного целого, как целое – для части. И дело тут не только в Окулисте, в его жертвах или в твоих друзьях.

– И не только во мне.

Он кивнул.

– И не только в тебе.

Мэгги немного помолчала, потом сказала сухо:

– Спасибо, Учитель.

– На здоровье, Кузнечик.

Мэгги невольно улыбнулась:

– Ладно, я постараюсь помнить о необъятности вселенной, пока буду работать в своем маленьком уголке. Может, дашь еще какой-нибудь совет?

– Не забывай чистить зубы после каждого приема пищи.

– Знаешь, – задумчиво проговорила Мэгги, – иногда твои шутки бывают совсем не такими смешными, как тебе, очевидно, кажется.

– Не смешными? Что ж, кто не рискует…

– …Тот не сидит в тюрьме.

– Ты злишься, потому что не получаешь никаких сообщений по психопочте. А ведь так приятно первой узнать новости, особенно для женщины! – Его улыбка неожиданно стала чуть более напряженной. – Скажи, Мэгги, я был прав насчет Джона Гэррета?

Мэгги встала и некоторое время просто смотрела на него, потом ее губы едва заметно дрогнули.

– Да, ты был прав.

– Судьба?

– Судьба. – Она еще немного помолчала. – Ну ладно, Бью, до встречи.

Она ушла, а Бью еще долго сидел неподвижно, глядя в пространство перед собой. Потом он поднялся и с видимой неохотой подошел к большому холсту, который стоял у стены, накрытый куском плотной материи. Мэгги его даже не заметила.

Взяв холст, Бью водрузил его на мольберт, отступил на полшага назад, глубоко вздохнул и решительным движением сбросил покрывало.

Его привычный глаз сразу заметил и виртуозную технику, и бесспорное мастерство, с которым была выполнена работа. Картина, несомненно, была одной из лучших, что когда-либо выходили из его мастерской. Но он подумал об этом лишь мельком, потому что не это было главным. В следующее мгновение он разглядел расплывчатые, смутные, но вполне узнаваемые лица и тела и впился в них взглядом. Это были женщины, запертые в мрачном узилище страдания и боли. Их руки в отчаянии тянулись к зрителю, взывая о помощи; глаза с пустыми глазницами были широко раскрыты, губы изогнулись в беззвучной мольбе.

Потом Бью увидел руки, которые пытали и мучили несчастных женщин. Руки, сжатые в кулаки, руки с ножами и скальпелями, руки с дубинками, веревками и тонкими стальными прутьями, руки, которые тянулись к женщинам, словно собирались затащить их как можно глубже – на самое дно этого пугающего ада.

Долго, очень долго Бью стоял не шевелясь. Он смотрел на картину, впитывая в себя каждый мазок, каждую малозаметную деталь. Не обращая на подступившую к горлу тошноту, он смотрел и смотрел, пока не убедился, что все омерзительные подробности запечатлелись у него в мозгу.

Потом он подошел к стеллажам и, взяв нож для разрезания холста, медленно и методично разрезал на мелкие кусочки лучшую из написанных им картин.

– Только не сейчас, – пробормотал он в тишине студии. – Только не сейчас…


– Ну вот, этим всегда кончается, – сказал Квентин в пространство.

– Чем именно? – поинтересовалась Кендра.

– Скучным конференц-залом в скучном полицейском участке, – пояснил Квентин. – Правда, в этот раз нам повезло с отелем.

– Смирение – добродетель, – напомнила ему Кендра. – Смирение и скромность.

– Да уж, – согласился Квентин без особого энтузиазма. – Ты права, конечно, и все равно мне кажется, что…

Развить свою мысль дальше он не успел. В комнату вошел Джон и сразу спросил:

– От Мэгги никаких новостей?

– Нет. Пока нет. – Квентин покачал головой. – Насколько я знаю, она собиралась побеседовать с Эллен Рэндалл у нее дома, а потом побывать в больнице у Холлис Темплтон. Правильно?

– Правильно, – подтвердил Джон.

– В таком случае прошло слишком мало времени. Вряд ли Мэгги успела сделать все, что наметила. А ты где был?

Джон усмехнулся:

– Поработал боксерской «грушей» для Драммонда. Надеюсь, он хоть немного отвел душу.

– То-то он был таким вежливым, когда встретил меня в коридоре! Я сразу понял, что лейтенанту хочется выпустить пар.

Джон пожал плечами:

– Я подумал – для всех нас будет лучше, если ему попадусь я.

– Мы вам весьма признательны, сэр, – сухо вставила Дженнифер.

– Не скажу, что получил удовольствие, – покачал головой Джон, – но должен же был кто-то прикрыть собой товарищей?!

Он снова посмотрел на часы и, нервным движением поддернув на коленях джинсы (сказывалась привычка носить костюм), подсел к столу.

– Энди обещал поторопить патологоанатома, но я боюсь, что результаты вскрытия Саманты Митчелл мы получим не раньше второй половины дня, – сказал он.

– Этого следовало ожидать, – рассеянно ответил Квентин, продолжая расхаживать по комнате из стороны в сторону. – Вчера вечером мы коротали время, прослушивая полицейские частоты. В Сиэтле произошло два очень серьезных пожара с человеческими жертвами, так что работы у медэкспертов хватает. Будем надеяться, что Энди удастся совершить чудо. – Квентин еще раз прошелся вдоль стола, потом перехватил красноречивый взгляд Кендры и, сев на стул напротив Джона, прошептал с заговорщическим видом: – Для человека, обладающего уникальным, гибким мозгом, Кендра чересчур раздражительна. Ее выводят из себя любые мелочи!

– Честно говоря, мне тоже было неприятно смотреть, как ты болтаешься из угла в угол, – сухо сообщил Джон.

– И мне, – добавила Дженнифер. – Правда, я не собиралась говорить об этом вслух.

– Почему же сказала? – заинтересовался Квентин и сделал попытку встать, но спохватился и снова сел.

– Все говорили… – Дженнифер пожала плечами.

Квентин вздохнул.

– Ну хорошо, – сказал он. – Допустим, вам это неприятно. Но что я могу поделать, если нервничаю? Что может быть хуже, чем сидеть, перебирать бумаги, глубокомысленно чесать в затылке и ждать, пока Окулист совершит ошибку? Пассивное ожидание мне всегда претило; моя натура требует решительных действий, которые и сублимируются в хождение из угла в угол, поскольку никаких иных действий не предвидится. – Он заметил, что Джон снова посмотрел на часы, и добавил: – И, похоже, здесь не я один такой нервный.

Джон не обратил на его слова никакого внимания.

– Скотт все еще беседует с коллегами Тары Джемисон? – спросил он.

Квентин кивнул.

– Кендра проверила по картотеке всех ее знакомых, но пока ничего подозрительного. А у жениха к тому же железное алиби. Никаких родственников в Сиэтле у Тары нет. Энди отправил двух детективов еще раз проверить квартиру, в которой она жила, а я провел утро, просматривая записи видеокамер наблюдения.

– Ничего не нашел? – спросил Джон.

– Абсолютно ничего. У меня такое чувство, что Окулист ко всему прочему еще и компьютерный гений. Похоже, он что-то сделал с камерами, но что – этого я сказать не могу. Я не специалист.

– Значит, надо отправить записи к специалисту. И камеры тоже, – сказал Джон.

– Согласен.

– Фирма, производитель этих охранных систем, поднимет хай до небес, – вмешалась Дженнифер. – Они клянутся, что их камеры не может испортить ни один человек, кроме, разумеется, специально подготовленного персонала. Вместе с тем они не берутся объяснить, как Тара Джемисон исчезла из оборудованного их системой здания. По-моему, они склоняются к версии, что она улетела по воздуху. – Она хмыкнула. – И я их понимаю. Конечно, неприятно, когда у тебя все лицо в кремовом торте.

– Энди послал официальный запрос насчет этих камер? – поинтересовался Джон, и Дженнифер кивнула.

– Он как раз сейчас этим и занимается. Спецы из городского полицейского управления уже наготове: ждут не дождутся, когда им позволят распатронить эти камеры и выяснить, что у них внутри.

– Что ж, придется еще подождать, – с тяжелым вздохом сказал Квентин. – Ненавижу ждать! – Он посмотрел на доску объявлений: – Кендра, как там насчет восемьсот девяносто четвертого года?

Даже не посмотрев на свой попискивающий компьютер, Кендра отрицательно покачала головой:

– Пока ничего, и неудивительно. Сто лет назад никаких компьютеров не было, и большинство досье тех времен еще не оцифровано.

– Если до этого вообще дойдет, – вставила Дженнифер, не без зависти следя за манипуляциями Кендры. – Кроме всего прочего, мы даже не знаем, имеет эта дата какое-то отношение к нашему делу или нет. Да, год был указан в той записке, но это еще ничего не значит. Может быть, наш анонимный помощник просто решил отправить нас искать ветра в поле.

Квентин посмотрел на нее долгим взглядом, потом сказал спокойно:

– Эту записку написала ты, Джен.

Дженнифер уставилась на него в немом изумлении.

– Ч-что? – выдавила она наконец. – Я ничего такого не писала!

– Загляни в свою записную книжку, – посоветовал Квентин. – Уверяю тебя, ты очень быстро найдешь, откуда был вырван листок. И если ты сравнишь линию отрыва, ты сама убедишься…

Дженнифер медленно, как в смятении, вытащила из кармана свою черную записную книжку и принялась не спеша перелистывать страницы, исписанные аккуратным, убористым почерком. Все остальные внимательно наблюдали за ней. Дженнифер замерла.

Между листами записной книжки ясно виднелся неровный бумажный краешек оторванной страницы.


Мэгги вышла из дома Эллен Рэндалл только после полудня, чувствуя себя совершенно опустошенной. У подъезда она села в машину, но доехала только до ближайшего парка. Там Мэгги остановилась, предусмотрительно выбрав открытую со всех сторон площадку, чтобы сразу заметить, если кто-то попытается приблизиться к машине. Замки всех четырех дверей она проверила дважды, но даже после того, как она убедилась, что они надежно заперты, ей не хватило духу выключить двигатель.

Несколько минут Мэгги сидела неподвижно, изучая, ощупывая окружающее в поисках возможной опасности, но все было спокойно. В этот сырой и холодный ноябрьский день в парке не было ни единой живой души, однако, несмотря на это, Мэгги никак не удавалось успокоиться.

Эллен Рэндалл не сумела вспомнить ничего существенного, но ее боль и страдания были такими сильными, что Мэгги до сих пор ощущала их как наяву. И все-таки она постаралась сосредоточиться.

– Значит, – бормотала она, – у него длинные волосы. Лицо… лицо скорее овальное. Трудно сказать из-за маски. Глаза? Кто знает? А нос? Прямой он или с горбинкой? Губы скорее тонкие, хотя, может быть, и мясистые. Уши посажены скорее высоко, чем низко, хотя на самом деле одному богу известно, как там на самом деле!..

Мэгги хорошо понимала, что гадать она может сколько угодно. Ни одна из женщин не видела его. Они только чувствовали все, что он с ними проделывал, чувствовали, как прижимается к ним его разгоряченная плоть, как безостановочно шарят по телу жадные, торопливые руки.

Руки!

Почти не отдавая себе отчета в своих действиях, Мэгги открыла альбом и провела первую, осторожную линию. Потом еще одну. Ее глаза были полузакрыты, но в ушах звучали голоса, которые она так хорошо помнила, а память о перенесенных страданиях заставляла вздрагивать ее тело.

– Я почувствовала, как он схватил меня за руки…

– …Он поднял мне подбородок, словно хотел увидеть шею, и вдруг прикоснулся к ней…

– …Я сопротивлялась, но он с силой развел мне ноги руками…

– Он был такой сильный… Он так крепко меня держал, что его ногти впивались мне в кожу даже через перчатки. Мне казалось, еще немного, и его пальцы достанут до самых костей…

– …он сжал мне руки, и я услышала, как он сопит…

– …его пальцы были как гвозди, и мне стало больно.

– …он ударил меня, и я почувствовала…

Вот оно!..

…Почувствовала, как его перстень рассек кожу справа на подбородке. Теплая струйка крови потекла по шее. Она была почти рада, что он задрал ей ночную рубашку и замотал голову, и она не видит его лица. Ей было нечеловечески страшно взглянуть на его лицо, увидеть дикого зверя, в которого он превратился. Но еще сильнее она боялась того, что он сделает с ней теперь, когда она стала совершенно беспомощной. Грубые руки накрепко привязали ее запястья к решетчатой спинке кровати, и с губ ее сорвался негромкий, болезненный стон – чуть слышная мольба о пощаде:

– Бобби, пожалуйста… Не надо, Бобби, пожалуйста, не надо. Прости меня, Бобби!.. Я не хотела…


Вздрогнув, Мэгги вернулась к реальности. Сначала она никак не могла понять, что произошло, и только потом сообразила, что услышала свой собственный голос. Точнее, не голос, а жалобное хныканье, вырвавшееся из горла, которое саднило и болело так, словно ее кто-то душил. Трясущимися руками Мэгги ощупала шею, смахнула со щек слезы и поспешно огляделась по сторонам – отчасти для того, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, отчасти для того, чтобы стряхнуть наваждение.

Вокруг по-прежнему было пустынно, безлюдно. Погода стоит холодная и пасмурная, да и рабочий день еще не кончился. Кто пойдет в парк, чтобы почти наверняка подцепить простуду? Только сумасшедший. Но и сумасшедших поблизости не оказалось. Похоже, ей ничто не угрожало.

Не угрожало? Как бы не так. Сейчас – нет, а вообще?

Как бы там ни было, эти несколько минут показались Мэгги очень длинными и неприятными, и только потом ощущение страха и вины (хотя в чем она виновата и перед кем, ей было непонятно) отступили. Она задышала ровнее и поудобнее уселась на сиденье.

Прошло добрых десять минут, прежде чем она осмелилась взглянуть на свой рисунок.

Руки… Это были мужские руки, которые тянулись к чему-то или к кому-то. Худые, почти костлявые, но в них чувствовалась неимоверная сила. Сила, алчность, неутолимый, жадный голод. Короткие черные волоски густо покрывали не только тыльные стороны ладоней, но даже фаланги пальцев. Ногти были длинными, но неровными, словно он их обкусывал.

Потому что он их обкусывал!.

Какое-то воспоминание промелькнуло у нее в голове и растаяло, словно легкое облачко дыма. Мэгги вновь взглянула на нарисованные ею руки. Они выглядели достаточно своеобразно. Она не сомневалась, что узнает их, как только увидит, так сказать, во плоти. Но никаких особых примет – шрамов, татуировок – на них не было. Вот только кольца.

На правой руке был надет массивный золотой перстень с каким-то камнем. На левой – тонкое обручальное кольцо.

Мэгги долго смотрела на набросок, не в силах оторвать взгляд от рук, которые лапали, пытали, мучили, убивали.

– Бобби… – прошептала она.

16

– Но как я могла забыть, что написала записку? – воскликнула Дженнифер. – Клянусь, я ничего подобного не помню. Я только нашла этот листок бумаги в своей машине-и все!

– Разумеется, не помнишь, – успокоил ее Квентин. – Я же не сказал, что ты сделала это сознательно!

Дженнифер нахмурилась.

– Вы хотите сказать, что я сошла с ума и мне не место в полиции?

– Вовсе нет. – Квентин покачал головой. – В психологии это называется автоматическим письмом. С помощью такого письма высвобождаются подсознательные знания, воспоминания и способности.

– Ты хочешь сказать, что я откуда-то знала эти даты?

– Нет. В данном случае речь идет скорее о скрытой… – Квентин смущенно кашлянул и обменялся взглядом с Кендрой. – Назовем это условно сверхчувствительностью, – сказал он. – Природа автоматического письма еще до конца не выяснена, однако известно, что оно иногда проявляется в стрессовых ситуациях. Человек, находящийся в безвыходном положении, пишет сам себе записку с подсказкой или советом, а потом не помнит, как и когда он ее написал. У тебя ведь хорошо развита интуиция, я прав? – неожиданно спросил он.

– Да, пожалуй, – смутилась Дженнифер. – Иногда я действительно что-то угадываю, хотя никаких объективных данных вроде бы нет или их слишком мало.

– Обычно так и бывает. Человек с развитой интуицией часто не замечает, как пускает в ход свои скрытые, латентные способности.

– Ты хочешь сказать, что я – экстрасенс?! – выпалила Дженнифер.

– Нет. Ты могла бы стать им, если бы в раннем детстве произошло нечто, что заставило бы тебя развиваться в определенном направлении. Существует теория, согласно которой каждый человек наделен какой-то одной или даже несколькими необычными способностями, просто он не умеет ими пользоваться, а разбудить их извне мы пока не можем. У большинства людей они проявляются лишь в ситуациях, связанных с чрезвычайно сильным напряжением или с реальной опасностью. Лично я считаю, что эти способности – атавизм, пережиток тех далеких времен, когда человеку, чтобы дожить до каждого следующего утра, нужно было не пять чувств, а гораздо больше.

– Да, я об этом что-то слышала, – нехотя призналась Дженнифер.

Квентин кивнул.

– Не будем теоретизировать, давай разберем твой конкретный случай. Тебе очень хотелось получить ответ на мучившие тебя вопросы, и твое подсознание попыталось тебе помочь. Любые мысли – это модулированные электромагнитные импульсы мозга, и твое подсознание, словно антенна…

– То есть я подслушала чьи-то мысли? – Дженнифер недоуменно смотрела на Квентина.

– Скорее уловила какие-то фрагменты. – Квентин вежливо улыбнулся, но подумал о том, что могли значить эти две даты, и нахмурился. – Важные фрагменты.

– И это были мысли… насильника?

Квентин вздохнул:

– Как я успел убедиться, в жизни совпадения случаются довольно редко. Вы искали Окулиста. Ты на протяжении нескольких месяцев постоянно думала о нем. Все, что ты знала, запечатлелось в твоем мозгу, а ведь согласно еще одной теории личность человека представляет собой определенный, строго индивидуальный набор информации. Наука еще только начинает постигать, как работает мозг. Предположим, что разум каждого человека обладает собственной электромагнитной сигнатурой, по которой его можно идентифицировать так же безошибочно, как по отпечаткам пальцев. Теоретически это, во всяком случае, возможно. А теперь представь, что какая-то часть нашего мозга способна расшифровывать эти сигнатуры, пусть мы и не умеем управлять процессом.

– То есть мое подсознание каким-то образом вступило в контакт с сознанием Окулиста?

– Это не исключено. Как бы там ни было, сверхчувствительность, внешним выражением которой является автоматическое письмо, может считаться совершенно особым и очень точным инструментом, с помощью которого мозг человека пытается адаптироваться к стрессовой ситуации.

Дженнифер пристально посмотрела на него.

– Тебе никогда не говорили, что ты очень необычный агент?

– Говорили, и довольно часто.

– Почему-то меня это совсем не удивляет.

– В том, что сказал Квентин, есть смысл, – вмешался Джон. – Во всяком случае, мне так кажется. Кроме того, никакого другого разумного объяснения, как попала в твой автомобиль эта записка, у нас нет.

Дженнифер вздохнула:

– Просто великолепно! Оказывается, я не только разговариваю сама с собой и пишу себе странные записки, но еще и подслушиваю чужие мысли!

– Только в стрессовой ситуации, – напомнил Квентин.

– Полицейская служба – это сплошная стрессовая ситуация. – Дженнифер вздохнула и встала. – Ладно, мне пора. Я должна ехать в тот район, где нашли Холлис Темпл-тон, чтобы поговорить с патрульными. Вслух, как все нормальные люди, – уточнила она.

– Вы все еще ищете этого бродягу? – поинтересовался Джон.

– Да, мы его ищем, и мы его найдем. Без всякой помощи со стороны моего подсознания, – твердо сказала Дженнифер.

– Почему ты так уверена? – осведомился Квентин, хитро прищурившись.

– Интуиция, – машинально ответила Дженнифер, и все рассмеялись.

– Ты не будешь против, если я поеду с тобой? – предложила Кендра. – Я не знаю, смогу ли я чем-нибудь помочь, поскольку это все-таки ваш район, но чем черт не шутит. В конце концов просто пройтись и подышать свежим воздухом никогда не вредно. Если я и дальше буду сидеть, уставившись в компьютер, я засну или сойду с ума.

На лице Дженнифер отразилось сомнение, но все же она согласилась:

– Конечно, я не против. Вдвоем нам будет веселее в любом случае.

– Постарайся не попасть в беду, – предупредил Кендру Квентин.

– Это исключено, – твердо ответила она. – Ведь тебя не будет рядом, а значит, мне ничто не грозит.

– Вот те на! – пробормотал Джон.

– Когда Кендра не выспится, она становится очень раздражительной, – жизнерадостно сообщил Квентин.

В ответ Кендра погрозила своему партнеру пальчиком и вслед за Дженнифер вышла из конференц-зала.

Квентин проводил ее взглядом и вздохнул.

– Боюсь, Дженнифер не поверила моим объяснениям насчет автоматического письма, – сказал он. – Иногда я забываю, как тяжело бывает обычным людям принять то, что для нас является само собой разумеющимся.

– Но ты уверен, что записку написала именно она?

– В этом нет никакого сомнения.

– Значит, я не ошибся, когда подумал, что Окулист был где-то поблизости, когда Дженнифер… на него настроилась?

– Ага, ты тоже понял! – обрадовался Квентин. – Да, расстояние обычно играет важную роль, так что скорее всего насильник был где-то близко. Именно поэтому Кендра и поехала с Дженнифер. Вряд ли этот парень вертелся возле полицейского участка только потому, что он без ума от покроя ваших мундиров. Если он явился сюда, значит, он кого-то выслеживал.

– Дженнифер?

– Не исключено. Впрочем, возможно, ему просто захотелось изнасиловать и убить женщину-полицейского, так сказать, для коллекции. Такие типы, как правило, очень тщеславны. Они считают себя умными, отважными, неуловимыми, и в конце концов им обязательно приходит в голову фантазия бросить прямой вызов полиции или ФБР. На этом большинство из них обычно прокалывается, но рассчитывать на это не стоит. К тому же малейшая ошибка может стоить жизни Дженнифер или любой другой вашей сотруднице.

– То есть, – задумчиво сказал Джон, – его следующей жертвой вполне может стать любая женщина, которая входит и выходит из этого здания?

– Разумеется. Как, впрочем, и любая другая женщина, которая будет просто проходить по улице.

– Понятно. – Джон в очередной раз бросил взгляд на часы и заерзал на стуле. – Я знаю, что прошло слишком мало времени, да и никакой новой информации у нас по-прежнему нет, но, может быть, вы уже можете сказать, как мыслит этот ублюдок? Хотя бы приблизительно…

Квентин постучал тупой стороной карандаша по лежавшему перед ним блокноту.

– Совершенно очевидно, что преступнику очень нравится то, что он делает. Он просто обожает насиловать и калечить… А теперь он еще и убивает.

– Это я и сам понял. Скажи лучше, почему жертвы аналогичных преступлений в тридцать четвертом году были убиты все до одной, в то время как Окулист поначалу оставлял женщин в живых? Если, конечно, он действительно копирует те старые преступления…

– Хороший вопрос, – промурлыкал Квентин. – Лично мне кажется, он был уверен, что они все равно умрут. Каждый раз Окулист оставлял свои жертвы в уединенном, редко посещаемом людьми месте, чтобы их не могли найти сразу. Учитывая характер нанесенных им ран и холодную погоду, он мог не сомневаться, что они проживут не больше двенадцати часов. Обильная кровопотеря или ночной холод – даже одной из этих причин объективно вполне достаточно, чтобы жертва скончалась максимум в течение суток. Но Окулист ошибся. Женщины боролись за жизнь отчаянно. После того, как три его жертвы остались в живых, он решил больше не рисковать и перерезал Саманте Митчелл горло.

– Если он был уверен, что они все равно умрут, зачем было вырезать им глаза?

– Чтобы не дать им увидеть его лицо или, возможно, что-нибудь другое. Он не хотел, чтобы они наблюдали за ним, видели, что он с ними делает и насколько ему это нравится. Наконец, он мог просто верить в то, что портрет убийцы отпечатывается на сетчатке глаза жертвы. Это довольно старое, неоднократно опровергнутое суеверие. Никогда нельзя знать, во что верит, а во что не верит больной, извращенный мозг.

Губы Джона дрогнули.

– Из-за этой глупости он…

– Да, его трудно назвать приятным человеком.

– Квентин, ты веришь в судьбу? – неожиданно спросил Джон.

– Да.

– Ты, похоже, даже не раздумывал.

Квентин усмехнулся:

– При нашей работе просто необходимо иметь сформировавшуюся жизненную философию. Я верю в судьбу и в реинкарнацию, потому что одно тесно связано с другим. Есть ли в нашей жизни кармическая предопределенность? В это лучше верить, чем не верить.

– А как же насчет свободной воли?

– Никогда не мог понять, почему большинство людей считает, будто фатум и свобода воли исключают друг друга. Наши жизни вовсе не расписаны по минутам, как это обычно представляют. В Книге Судеб, если таковая существует, намечены лишь некоторые основные вехи, события, перекрестки, к которым мы должны подойти, чтобы выбрать дальнейший путь. Не исключено, что мы проходим испытания, по результатам которых можно судить о нашей зрелости и степени развития. И вместе с тем всегда, подчеркиваю – всегда, у нас есть выбор, который способен направить нас по новому, незапланированному маршруту.

– Значит, судьбу можно изменить?

– Несомненно. Я, во всяком случае, в это верю. Впрочем, если послушать Бишопа и Миранду, – а я стараюсь к ним прислушиваться, хотя и не всегда соглашаюсь, – в жизни каждого человека есть вещи, которые обязательно должны случиться, и обязательно так, а не иначе. Какой бы путь ты ни избрал и какие бы решения ни принял, рано или поздно с тобой все равно произойдет нечто, и ты обязан через это пройти в любом случае. Уроки жизни, испытания, я не знаю, как это лучше назвать, но избежать их невозможно.

– То, чему мы должны поглядеть в лицо, чему мы должны научиться. Долги, которые мы должны заплатить, ошибки, которые должны исправить, – сказал Джон, задумчиво глядя на доску, с которой смотрели на него лица убитых и искалеченных женщин.

Квентин некоторое время наблюдал за ним, потом проговорил совсем тихо:

– Ах вот оно что. Значит, именно поэтому Мэгги делает то, что она делает? Искупление? Исправление ошибок?

– Она сказала, это она виновата в преступлениях Окулиста. Однажды она не сумела его остановить.

– Понятно. Значит, никакой он не подражатель, а неуспокоившаяся больная, злобная душа в новом теле. Она снова вернулась, чтобы продолжать творить свои черные дела!

Джон слегка приподнял брови.

– Ты, похоже, нисколько не удивлен!

– Просто мы уже не впервые сталкиваемся с подобным явлением.

– С реинкарнацией серийного убийцы?

– Точно. – Квентин кривовато улыбнулся. – Зло возрождается, восстает из мертвых или остается мертвым, но все еще пытается кусаться. Удивительное упорство, правда?

– И Мэгги несет за это ответственность?

– Возможно, с точки зрения универсального порядка вещей, она действительно виновата. Возможно, именно поэтому она появилась в данном месте и в данный промежуток времени, от рождения наделенная совершенно конкретными способностями.

– Ты имеешь в виду ее способность испытывать чужие страдания? Разве эти страдания могут искупить ошибку, которую она совершила много лет назад? – Джон сам удивился, как хрипло прозвучал его голос.

– Всем приходится платить за ошибки, Джон. В этой ли жизни, в следующей ли, но приходится обязательно. Но если верить в это, нужно верить и в то, что каждый, кто сумел в конце концов исполнить свое предназначение, получит награду. Да, в этой жизни Мэгги страдает. Но ведь при этом она помогает другим людям, облегчая их боль. Я не знаю, зачем она здесь, но вне зависимости от того, надлежит ли ей исправить старую ошибку или просто прожить очередную жизнь, преодолеть новую ступень на пути нравственного совершенствования, она уже набрала в свою копилку немало очков.

Джон через силу улыбнулся.

– И теперь в будущей жизни ее ждет награда?

– Может быть, уже в этой, я не знаю.

– Если она исправит свою ошибку?

Квентин пожал плечами:

– И этого тоже я не могу сказать. Может быть, она уже выплатила свой долг перед вселенной. Невозможно сказать, какую именно ответственность космический миропорядок возлагает на каждого конкретного человека.

– И ясновидящие тоже этого не знают?

– И ясновидящие тоже.


После того, как Мэгги уехала, Холлис еще долго сидела в своей обычной позе, повернувшись лицом к окну, и размышляла о том, будет ли она так же великолепно слышать, когда ей снимут повязку. Сейчас ее слух обострился настолько, что она улавливала шелест газеты в руках полицейского за дверью, различала голоса сиделок в дальнем конце коридора и скрип лифтов, сновавших вверх и вниз вдоль шахты. В какой-то из палат этажом выше негромко работал телевизор, и она слышала его неясное бормотание, хотя и не могла разобрать, что показывают: новости или фильм.

Услышит ли она все это завтра, когда ей снимут бинты и она снова сможет видеть? Завтра, наверное, услышит, а потом? Наверное, понемногу ее слух снизится до прежнего уровня. Ну и пусть! Сейчас не это беспокоило Холлис. Если бы все зависело от нее, она бы с удовольствием обменяла острый слух на зрение. Станет ли она первой и единственной из жертв Окулиста, кто сможет видеть после нападения? Если Мэгги была права, когда рассказывала ей о судьбе и предназначении, то у этого должна быть своя причина. Что же она такого сделала, чтобы заслужить новые глаза?

Или – что она должна сделать?

– Энни, ты здесь? – негромко пробормотала Холлис.

«Да, я здесь». Голос Энни звучал слабо, чуть громче шепота, но, по крайней мере, это был ответ, первый ответ после нескольких часов тишины.

– Ты рассказала мне далеко не все, ведь так?

«Нет, не все».

– Почему? Ты мне не доверяешь?

«Просто я знала, что должна действовать осторожно. Особенно вначале. Когда-то люди, которых я пыталась предупредить, так и не поверили в меня. Они боялись, и я не хотела испугать тебя».

– Я не боюсь.

«Я знаю. Больше не боишься…»

– Тогда скажи, что я могу сделать для Мэгги. Она сама, наверное, не представляет, как она мне помогла. Мэгги забрала себе мой страх, боль, стыд. Она одна сражается за всех нас, и я обязана ей помочь. Только скажи мне – как!

Сначала Холлис думала, что не дождется ответа, но он пришел – еще более тихий и слабый, но отчетливый:

«Скоро, Холлис… скоро».


Когда Джон наконец дозвонился Мэгги, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы говорить обычным, будничным тоном.

– Ты где? – спросил он.

– Я только что вышла от Холлис, – ответила Мэгги. Ее голос звучал спокойно и приветливо, но Джону послышались в нем напряженные нотки. – Мой телефон был выключен. Есть какие-нибудь новости?

– Значит, ты сейчас едешь в участок? – сказал Джон, не ответив на вопрос.

– Я собиралась, но… Есть еще одна вещь, которую я должна сделать сегодня.

– Какая же?

– Я хочу побывать в доме, где нашли Саманту Митчелл. Может быть, мне повезет и я сумею почувствовать что-нибудь важное. У тебя нет под рукой адреса, или мне лучше позвонить Энди?

– Ты не должна ходить туда одна, – сразу сказал Джон. – Приезжай, я буду ждать тебя на месте через полчаса.

– О'кей, – согласилась Мэгги, немного подумав. – Так как насчет адреса?

Джон нашел на столе дело Митчелл и, продиктовав Мэгги адрес, заявил приказным тоном:

– Если приедешь раньше меня, подожди снаружи. Ни в коем случае не входи внутрь одна, хорошо?

– Хорошо. Ну, до встречи.

Джон убрал свой сотовый и, повернувшись к Квентину, повторил:

– Она не должна ездить туда одна!

– Разве я что-то сказал? – Квентин пожал плечами.

– Ты собирался.

Квентин слегка улыбнулся и проговорил тихо:

– Она должна сделать это по-своему. Помнишь, я предупреждал тебя несколько дней назад? Впрочем, сдается мне, ты это уже знал.

– Я догадался. Мне хотелось лучше узнать Мэгги, понять, что заставляет ее поступать так, а не иначе. Ты все время твердил, что в основе ее стремления разделить чужие страдания должен лежать какой-то глубокий, мощный стимул. Словом, что-то вроде тех испытаний, которые назначены каждому и которые нельзя обойти, как ни старайся. Искупление. Что бы ни думала по этому поводу, гм-м… вселенная, Мэгги продолжает считать, что существует только один способ исправить ошибку, которую она допустила когда-то. Мэгги вбила себе в голову, что должна остановить этого негодяя во что бы то ни стало. Она намерена сделать это вне зависимости от цены, которую ей придется заплатить.

Квентин вздохнул:

– Похоже, что так. Ты ничем не можешь ей помочь. Остановить ее ты тоже не можешь: Мэгги все равно сделает то, что, как ей кажется, она должна сделать.

– Ты так думаешь? Почему?

– Ты хочешь спросить, знаю ли я, что принесет нам будущее?

– Да. Именно об этом я спрашиваю тебя. Смогу ли я защитить ее?

– Нет.

Последовала долгая пауза. Наконец Джон вздохнул и сказал:

– Но ты, надеюсь, не будешь против, если я хотя бы попытаюсь?

– Ничего другого я от тебя и не ждал.

Джон, не прибавив больше ни слова, вышел, и Квентин остался в конференц-зале один. Некоторое время он смотрел на закрывшуюся за Джоном дверь, потом пробормотал вполголоса:

– И ничего другого не ждет от тебя судьба, Джон. Не знаю только, поймешь ли ты это когда-нибудь.

Несколько минут спустя в конференц-зал заглянул Энди. Квентин сидел, положив ноги на стол и сплетя пальцы на животе. Брови его были сосредоточенно сдвинуты. Энди знал Квентина еще недостаточно хорошо, но эта поза ему кое-что говорила.

– Волнуешься за Джона? – спросил он.

– Что? – Квентин поднял взгляд на Энди и несколько раз моргнул.

– Я спросил, ты о Джоне думаешь? Я встретил его, когда он выходил из участка. Мне показалось, он чем-то озабочен.

– В последнее время он не очень хорошо скрывает свои чувства, не так ли? – рассеянно проговорил Квентин.

– Он влюбился в Мэгги? – спросил Энди.

– Угу.

– И это тебя беспокоит?

Квентин снова моргнул, потом покачала головой.

– Нет. Нет никакого смысла беспокоиться о том, что определено судьбой еще до начала времен.

Энди собирался спросить, что все это означает, но потом решил – его это не касается.

– Тогда в чем дело? – спросил он.

– У тебя никогда не бывает такого чувства, что ты что-то проглядел?

– Бывает. Не часто, но бывает.

– Ну и…

– Обычно мне удается выяснить, что же я пропустил.

– Мне тоже. – Квентин задумался, глядя на заваленный бумагами стол. – Где-то здесь, среди этих монбланов и эверестов бесполезной информации, находятся сведения, на которые следовало бы обратить больше внимания.

– А поконкретнее нельзя?

– Нельзя. – Квентин вздохнул и, сняв ноги со стола, раскрыл взятое наугад дело. – Но я все равно узнаю, что это за сведения, потому что иначе мне не будет покоя ни днем, ни ночью.

Энди потер лоб и зевнул, прикрывая рот ладонью.

– Что ж, желаю успеха. Сообщи мне, если что-то найдешь…


В окрестностях заброшенного здания, где Брейди Оливер наткнулся на тело Саманты Митчелл, было пусто и безлюдно.

Машина Мэгги уже стояла перед домом. Сама она прохаживалась рядом по замусоренному тротуару, поджидая Джона.

– Веселенькое местечко! – заметил он, вылезая из машины и подходя к ней.

– Да уж, – согласилась Мэгги, крепко прижимая к груди альбом для набросков. От холода и ветра кончик ее носа покраснел, а кудрявые рыжие волосы растрепались.

– Мне кажется, – сказала она, – Окулист нарочно оставляет женщин в подобных местах, чтобы они чувствовали себя забытыми, одинокими, никому не нужными. Знать, что ты медленно умираешь и что никто тебя не спасет, – это просто еще одна пытка, которую он придумал для всех этих несчастных…

– Наверное, ты права и это действительно важная составная часть его извращенных игр, – согласился Джон. – Можно вырвать жертве глаза, можно бросить умирать в пустом доме, все это только способы отрезать человека от мира, заставить его почувствовать свое полное одиночество и бессилие.

Мэгги вздрогнула:

– Да.

– Послушай, Мег, может, нам лучше подождать? – Джон кивнул в сторону молчаливого, мрачного здания.

– Нет, – ответила она, – нам нужна информация, ты сам это понимаешь.

– Понимаю, конечно, но даже вселенная не может требовать, чтобы ты подвергала себя таким мучениям. С ее стороны это просто нечестно!

– Тебе никогда не говорили, что жизнь сама по себе – вещь бесчестная и подлая?

Он несколько мгновений смотрел на нее, потом сказал небрежно:

– О, в этом я убеждаюсь чуть не каждый день.

Мэгги вдруг почувствовала себя неловко. Сделав шаг к своей машине, она открыла дверцу и бросила на сиденье альбом.

– Незачем брать его с собой, – объяснила она, поймав недоумевающий взгляд Джона. – Все равно я ничего не рисую, пока хожу.

Она снова подошла к нему, и Джон взял ее за руку.

– Ты уверена, что тебе это по силам? – спросил он.

– У нас слишком мало времени, – ответила Мэгги и тут же мысленно выругала себя за несдержанность.

Джон схватил ее за руку и заставил остановиться.

– Что это значит? – спросил он. – Ты что-то чувствуешь? Или… знаешь?

– И то и другое, – ответила она, глядя ему в глаза. – Быть может, Тара Джемисон уже умерла, но если нет, она сейчас страдает.

– Но это не твоя вина, Мэгги!

Она не стала спорить.

– Если я не сделаю все, что в моих силах, чтобы как можно скорее найти ее и остановить его, я буду винить себя до конца жизни.

Джон нехотя выпустил руку Мэгги. Несколько мгновений он стоял неподвижно, потом медленно, словно не в силах справиться с собой, поднял руку к ее лицу и убрал со щеки прядь рыжих волос, легко коснувшись пальцами кожи.

– Пусть я не понимаю всего остального, но это я способен понять, – сказал он. – Но и ты тоже должна понять кое-что. Этот ублюдок убил мою сестру. Энди и его детективы вот уже полгода не знают покоя. Квентин и Кендра каждый день рискуют жизнью, охотясь на подобных зверей в человеческом облике. Может быть, мы и не чувствуем боль жертв так остро, как ты, но мы ее все-таки чувствуем.

Мэгги глубоко вздохнула:

– Извини. Ты прав. Просто я не привыкла…

– Работать в команде?

– Только не говори мне, что ты привык.

Джон улыбнулся:

– Почему же? Я привык быть лидером, а любое лидерство предполагает наличие команды. Впрочем, мне действительно приходится непросто, но покуда я чувствую, что приношу какую-то пользу, я вполне способен справиться со своей привычкой руководить.

– У меня такое подозрение, что ты взял штурвал в свои руки с тех пор, как приехал в Сиэтл, – сухо сказала Мэгги. – Просто ты старался держаться в тени, но дергал за ниточки и нажимал на кнопки именно ты.

– Только не говори об этом Энди или Квентину.

– Если ты думаешь, что они ничего не знают, то ты ошибаешься.

Сообразив, что он все еще стоит с поднятой рукой, Джон поспешно опустил ее и даже отступил на полшага назад.

– В таком случае они должны быть мне благодарны. Ну что, идем? – Он кивком головы указал на зияющий в нескольких футах от них черный подъезд дома.

– Да, разумеется. Не знаю только, будет ли от этого прок. Не исключено, что Окулист пробыл здесь меньше, чем в других местах. Но попытаться я обязана.

– О'кей. В таком случае подожди немного, я возьму в машине фонарики, они нам понадобятся.

Дом был очень похож на тот, где Окулист оставил Холлис Темплтон. Там было темно, грязно – отставшие от стены обои, выбитые стекла и выломанные двери. Дощатый пол протестующе скрипел под ногами, посвистывал в щелях сквозняк, в углах копошились крысы.

– Бр-р! – сказала Мэгги. – Терпеть не могу крыс!

– Я тоже от них не в восторге, – отозвался Джон и добавил: – Здесь нет кровавого следа. Согласно протоколу, Саманту Митчелл нашли в конце этого коридора в последней комнате по левой стороне.

Мэгги еще немного постояла на месте, собираясь с силами, сосредотачиваясь. Но вот ее внутреннее «я» вырвалось на свободу, и она сразу уловила запах крови. Выносить его было не легче, чем всегда – густой, липкий, он словно застревал в ноздрях, в горле, мешал дышать, но Мэгги усилием воли справилась с собой и продолжила исследовать, ощупывать пространство.

– Мэгги?

– Все в порядке, – шепотом ответила она. – Просто здесь все как-то по-другому.

– В каком смысле – по-другому?

– Не знаю. – Мэгги медленно пошла по длинному, грязному коридору.

– Жуткое место даже для человека с пятью обычными чувствами, – заметил Джон.

Мэгги уже собиралась попросить его помолчать, но в это мгновение ее внимание сосредоточилось на последнем слева дверном проеме. Ее как будто потянуло к нему. Запах крови тотчас усилился, а перед глазами поплыли черные круги – совсем как в доме, где нашли Холлис. Где-то внутри поднималась волна мрака и жгучей боли. «Почему мне так трудно дышать? – борясь с паникой, подумала Мэгги. – Почему мне кажется, что кто-то большой и тяжелый навалился на меня и душит, душит, душит…» Нет, ничего и никого. Только за спиной стоит кто-то и тянется, тянется к ней костлявыми, скрюченными пальцами, на одном из которых ярко блестит золотой перстень. Он…

Волна мрака захлестнула Мэгги, и она даже не услышала, как зазвонил сотовый телефон Джона.

17

Когда Скотт вошел в конференц-зал, он выглядел усталым и был с ног до головы покрыт пылью, но лицо его сияло торжеством. Кивнув Квентину, сидевшему в одиночестве за столом, он подошел к доске объявлений и прикрепил к ней еще две фотографии молодых женщин, погибших в тысяча девятьсот тридцать четвертом.

– Вот, – сказал он с гордостью. – Выкопал в архиве Северного полицейского участка. Жертвы номер три и шесть, если соблюдать хронологический порядок.

– Но Окулист, похоже, этот порядок не соблюдает. – Квентин отложил в сторону дело, которое листал, и, прищурившись, посмотрел на доску. – Они очень похожи на Саманту Митчелл и Тару Джемисон.

– Да. В тридцать четвертом было шесть жертв, и мы тоже имеем шесть. И пусть меня назовут идиотом, если Окулист не подражатель.

– Похоже, ты прав, – сказал и Энди, входя в комнату следом за ним.

– Но ведь вы говорили, что число погибших в тридцать четвертом может быть больше, – заметил Квентин.

Скотт кивнул.

– Так было написано в книге, которую нашла Джен. Но нам до сих пор так и не удалось обнаружить недостающие дела за тридцать четвертый – тридцать пятый годы. Впрочем, я уже знаю, где искать. В подвале мэрии находится здоровенный ящик со старыми полицейскими досье за разные годы, которые попали туда бог весть каким путем.

– Наверное, это поработали доллары, которые мы, скромные налогоплательщики, внесли в государственную казну в определенный законом срок, – пробормотал Энди. – Я не знаю, помогут ли нам чем-то эти недостающие досье или нет, но искать их надо. Возьми это на себя, Скотти, хорошо?

– Конечно, босс. – Воодушевленный успехом, Скотт лихо козырнул и быстро вышел из комнаты. Энди тяжело опустился в кресло и устало потер лицо обеими руками.

– Я всего на десять лет старше его, а кажется, что на двадцать, – сказал он. – Интересно, почему после тридцати пяти организм начинает уставать в три раза быстрее, чем раньше? Куда деваются силы?

– Никуда не деваются, – ответил Квентин. – Просто после тридцати пяти организм требует более бережного обращения. Например, очень полезно дремать по двадцать минут каждые четыре часа. Действует не хуже чашки крепкого кофе. Даже лучше.

Энди внимательно посмотрел на него.

– И когда ты дремал в последний раз? – осведомился он.

– Я обязательно лягу чуть попозже, – серьезно ответил Квентин. – Просто я до сих пор не нашел того, что искал, и это меня серьезно беспокоит.

– Ты так и не вспомнил, что это могло быть?

– Пока нет, но я уверен – эти сведения где-то здесь. – Он протянул руку и взял со стола новое досье. – Может быть, какая-то фраза, оброненная кем-то из родственников или потерпевших? Или это отчет судебно-медицинской экспертизы? А может быть – фотография с места преступления? – Он тряхнул головой. – Нет, не помню!..

Прежде чем Энди успел ему посочувствовать, мобиль-ник Квентина зазвонил. Когда тот ответил, Энди расслышал чей-то возбужденный бас, похожий на рык медведя в очень маленькой берлоге.

– Квентин? Это ты, Квентин?!

– Да, Джоуи, это я. Я отлично тебя слышу. – Слегка поморщившись, Квентин отодвинул телефон от уха на добрых пять дюймов. – Что стряслось?

– Слушай, Квентин, я подумал, что, может быть, я смогу помочь тебе поймать того сукина сына насильника, которого ищут все копы. Я тут поспрошал ребят, и у меня, кажется, что-то наклевывается.

– Говори.

– Один мой кореш клянется, что примерно месяц тому назад видел припаркованный черный «Кадиллак» – вроде того, какой был у моего папаши, помнишь? Стоял недалеко от дома, где нашли одну из женщин. Он говорит, что с тех пор эта тачка попадалась ему еще несколько раз, в основном по ночам. Сечешь?..

– Очень хорошо, Джоуи, но послушай: не надо так орать, – попытался остановить его Квентин, но куда там!

Голос Джоуи продолжал греметь на весь конференц-зал.

– Он, этот мой приятель, говорит, что видел тот же старый «кадик» совсем рядом с домом, где нашли эту бедняжку Митчелл, врубаешься? Так что это даже очень может быть он, Окулист. Я хочу все проверить, Квент, может быть, я сумею найти для тебя эту тачку…

– Постой, Джоуи! Мы не можем…

– Я перезвоню, как только что-то прояснится, Квентин. И не вибрируй зазря, я буду очень осторожен, клянусь!

– Джоуи! Джоуи! – Квентин медленно опустил руку с телефоном. – Черт! – пробормотал он.

– Это и есть тот источник, который сообщил тебе о Брейди Оливере? – спросил Энди.

– Он самый.

– Ты думаешь, он действительно напал на след?

Квентин поднялся и подошел к большой карте города, висевшей на стене. На ней красными флажками были отмечены места, где Окулист оставлял свои жертвы.

– Джоуи сказал – примерно месяц назад, – проговорил он задумчиво. – Холлис Темплтон нашли почти месяц назад, верно? Вроде бы тот же автомобиль видели возле дома, где был обнаружен труп Саманты Митчелл… – Квентин показал на два флажка, которые находились друг к другу ближе всего. – Судя по масштабу карты, расстояние между этими точками составляет не более трех миль. Да, для Джоуи это действительно почти что рядом. Похоже он действительно напал на что-то серьезное.

Энди поднялся.

– Нужно справиться в Управлении автомобильного транспорта насчет черного «Кадиллака». Интересно, что это может быть за модель? Старый «Кадиллак» – понятие очень широкое.

Продолжая хмуриться, Квентин вернулся к столу.

– Отец Джоуи погиб двадцать пять лет назад. Насколько я помню, у него был «кадик» семьдесят второго года, но на всякий случай придется проверить машины выпуска с семидесятого по семьдесят шестой годы.

– Пожалуй. – Энди слегка поморщился. – Думаю, в городе найдется не слишком много тридцатилетних «Кадиллаков», которые все еще на ходу.

– Будем надеяться.

Энди собрался уйти, но остановился.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил он.

Квентин не стал запираться:

– Да.

– Джоуи?

– Да.

– Но ведь он обещал, что будет осторожен.

– Знаю я его осторожность. Прямо по пословице про слона в посудной лавке. Иначе Джоуи просто не умеет.

– То есть, если он найдет «Кадиллак»…

– …Он на этом не остановится. И я очень боюсь, что дальнейшее окажется ему не по плечу.

– В таком случае надо попробовать найти машину раньше его.

Энди вышел, и Квентин снова остался один на один со своими тревожными мыслями. Он понятия не имел, откуда звонил Джоуи, и не тешил себя надеждой найти его, прежде чем его приятель попадет в беду. В большую беду. Как ни хотелось Квентину поскорее разыскать и обезвредить насильника, он надеялся, что ниточка, за которую потянул Джоуи, никуда его не приведет. Весь опыт Квентина неопровержимо свидетельствовал, что Джоуи с его простодушной хитростью и грубой силой не стоит и пытаться одолеть Зло, на след которого он напал. Он мог одержать в этой схватке верх только при условии, что ему очень-очень повезет.

Вся беда была в том, что Джоуи никогда не везло. А на совести у Квентина и без того было слишком много смертей.

– Черт! – снова сказал он, бросая беспокойный взгляд на свой сотовый телефон. Ему очень хотелось, чтобы Джоуи позвонил еще раз, но в глубине души Квентин знал: он не перезвонит. И ясновидение тут было совершенно ни при чем. Просто Джоуи был упрям, как сто мулов, и если уж он решил найти насильника самостоятельно, значит, можно было не сомневаться – он не отступит. Он будет идти до конца и не остановится, пока не добьется своего или не сломает себе шею. И все только для того, чтобы заплатить старый долг Квентину – долг, которым последний весьма беззастенчиво пользовался, стараясь уберечь Джоуи от беды.

Теперь Квентин почти жалел, что за все эти годы так и не удосужился придумать какой-нибудь другой способ держать Джоуи в рамках закона.

В конце концов Квентин решил, что нет никакого смысла беспокоиться из-за того, что он все равно не может изменить, и взял со стола следующую папку. Раскрыв ее, он начал читать, пытаясь разыскать то место, которое его так заинтересовало, но в это время вернулся Энди.

– Результаты вскрытия по Саманте Митчелл, – сказал он, бросая на стол тонкую пластиковую папку. – На несколько часов раньше, чем можно было надеяться.

– Есть что-нибудь? – Квентин достал из папки отчет и стал быстро просматривать.

– Увы, насколько я успел заметить, никаких сюрпризов.

Квентин перевернул страницу и внезапно выпрямился.

– Проклятье! А это что?!

– Где?! – встревоженный его тоном, Энди потянулся к отчету.

– Вот здесь. Разве Саманта Митчелл умерла там, где нашли ее тело?

– Ну да, – кивнул Энди. – Но ведь это давно известно…

Квентин схватил со стола свой сотовый и начал торопливо набирать номер.

– К сожалению, это известно не всем! – сказал он мрачно.


Джон не мог понять, отчего у него на душе так неспокойно.

– Жуткое место даже для человека с пятью обычными чувствами, – сказал он больше для того, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

Он видел, как Мэгги слегка повернула голову, но потом что-то привлекло ее внимание в конце длинного, темного коридора, и она решительно шагнула вперед. Сначала Джон растерялся. У него появилось острое желание догнать ее, схватить за плечи и…

Что «и…» он не знал и не успел сообразить. В кармане зашелся трелью мобильник. Джон чуть не подпрыгнул от неожиданности. Мэгги продолжала удаляться, и он поспешил следом, на ходу выдирая из внутреннего кармана телефон, который, как назло, запутался в подкладке.

– Джон, это ты? – узнал он голос Квентина. – Немедленно уходите оттуда! Это опасно!

– Что?! Почему?!! – изумился Джон.

– Немедленно уходите! – не терпящим возражений тоном повторил Квентин. – Уходи сам, но главное – вытащи Мэгги. Скорее! Она умерла в этом доме. Саманта Митчелл умерла здесь!!!

До слуха Джона донесся какой-то тупой удар. Джон осветил фонарем. Сначала он увидел только растрепанные рыжие волосы, но потом Мэгги повернулась. Пальцы ее судорожно хватали воздух, из горла рвался странный сухой кашель, словно она чем-то подавилась. Лицо Мэгги казалось белым как мел, рот был открыт, губы скривились, словно она силилась что-то сказать.

Одно долгое-долгое мгновение Джон стоял неподвижно, словно парализованный нахлынувшим на него ужасом. Потом Мэгги схватила себя за горло и с силой сдавила. Кашель ее перешел в хрип, и Джон бросился к ней, но не успел. Мэгги с трудом оторвала руки от горла и поднесла к глазам с таким видом, словно они принадлежали кому-то другому.

Пальцы и шея ее были в крови.


Вернувшись к машине, где ждала ее Кендра, Дженнифер устало пожала плечами.

– В этом районе слишком много бродяг. Найти среди них Дэвида Робсона очень нелегкая задача. Я просто не могу винить патрульных за то, что они его до сих пор не задержали. Проклятье!

– Можно еще раз проверить ночлежки.

– Разумеется, но только не сейчас. Клиенты начнут собираться там ближе к ночи.

Кендра кивнула:

– Между прочим, я обратила внимание, что несколько типов, которых стоило бы допросить, куда-то испарились сразу после нашего появления.

– Обычное дело. Патрульные говорят, что в последнее время народ здесь пуганый. Многие уверены, что, если полиция не сумеет найти настоящего насильника, она попытается повесить это дело на кого-нибудь другого. – Она вздохнула: – Я их понимаю, но работать от этого не легче!

– Не легче, – Кендра явно что-то вспоминала. – Кажется, твой знакомый патрульный говорил, что Дэвида Робсона задержали за нарушение общественного порядка. Я не ошиблась?

– Нет. Согласно протоколу задержания, Робсон приставал к покупателям, выходившим из винного магазина, который находится в конце этого квартала. Он бранил их на чем свет стоит. Дескать, все они ослепли и оглохли и не видят, что антихрист со своими падшими ангелами уже явился на землю. Сам Робсон, похоже, был в этом абсолютно убежден, поскольку каждому, кто проходил мимо, он подробно рассказывал, что призрак его старого врага специально явился за ним из ада. При этом он показывал на заброшенный дом, где нашли Холлис Темплтон. Оттуда его прекрасно видно. – Дженнифер покачала головой, внезапно почувствовав себя неловко под испытующим взглядом Кендры. – Нечего и говорить, что в тот день Дэвид Робсон был «под мухой», но Терри утверждает, что это не белая горячка. Он считает, что Робсона и вправду что-то сильно напугало. Сейчас я начинаю думать, что это все-таки пустышка.

– А почему ты тогда решила, что это похоже на след? – спросила Дженнифер. – Ведь что-то тебя насторожило!

Дженнифер потянулась за зубочисткой.

– Не исключено, что я ухватилась за информацию Терри просто от отчаяния, – произнесла она после неловкой паузы. – Ведь у нас не было ровным счетом ничего, просто ничегошеньки! Вот я и вообразила, что эта ниточка может нас куда-то привести.

Кендра едва заметно улыбнулась.

– Ты слишком хороший коп, чтобы впадать в отчаяние и воображать то, чего на самом деле нет, – возразила она. – Ведь ты сама сказала, что доверяешь Терри…

– Да.

– И именно поэтому ты стала разматывать этот клубок. Но я уверена, что было еще что-то… Постарайся вспомнить, Джен, может быть, твое внимание привлекла какая-то фраза или слово в протоколе?

Дженнифер уже готова была сказать «нет», но вдруг замерла. Кровь бросилась ей в лицо, а сердце застучало отчаянно и громко, как всегда бывало, когда ей удавалось найти решение трудной загадки.

– Да, – ответила она твердо. – В том, что нес в участке этот пьянчужка, не было почти никакого смысла; я даже подумала, что он скорее шизофреник, чем бисексуал, но одна фраза меня действительно заинтересовала.

– Какая же?

– Робсон утверждал, что призрак или дух его старого врага нес на спине большой мешок, в котором шевелились живые щенята. Он считал, что призрак сначала утопит их, а потом явится за ним.

Кендра медленно кивнула.

– В мешке было что-то живое, и оно двигалось.

– Это да еще тот факт, что призрак вообще нес что-то в мешке. Я, конечно, не врач, но мне показалось, что для бреда это выглядит слишком… экстравагантно. Я еще могу представить злого духа с ножом, топором или раскаленными вилами в руках, но с мешком. На спине!!! Не Санта-Клаус же явился этому Робсону!

Прежде чем ответить, Кендра повернулась и посмотрела на заброшенный дом, где была найдена Холлис Темплтон.

– Видишь вон тот старый склад на углу перед домом? – спросила она наконец. – Наверное, некоторые бродяги прячутся там в плохую погоду. А ведь когда Окулист напал на Холлис, было уже холодно, не так ли?

– Да, очень.

– Как ты думаешь, из склада видна тыльная сторона дома, где нашли Холлис?

– Не знаю. Если хочешь, давай сходим и проверим.

Через десять минут обе женщины осторожно вскарабкались на ржавый металлический балкон, прилепившийся к внутренней стороне восточной стены старого склада. Как они и ожидали, им сразу бросились в глаза несомненные признаки того, что, по крайней мере, несколько человек использовали склад для ночлега. В углу стояла ветхая и грязная, очевидно, подобранная на помойке мебель – заплесневелая, продавленная софа, кресло с прорванной обивкой, несколько колченогих стульев и большой фанерный ящик, служивший столом. Угол был занавешен куском просмоленного брезента, задерживавшего, по крайней мере, самые сильные сквозняки. В центре этой импровизированной комнатки в большой закопченной бочке Кендра и Дженнифер увидели свежие угли.

На балконе, как ни странно, тоже кто-то жил. Здесь лежало несколько старых половиков, драных циновок и целая кипа газет, служивших постелью.

– Не представляю, как здесь можно спать! – проговорила Дженнифер, поддавая газеты носком башмака. – Наверное, страшно до жути!

– Зато безопасно, – ответила Кендра. – Безопаснее, чем внизу, – во всяком случае с точки зрения человека с параноидальными наклонностями. Этот балкон так скрипит и гремит, что подкрасться к спящему незаметно совершенно невозможно. К тому же я полагаю, здесь все-таки теплее. Этот старый брезент что-то не внушает мне доверия.

Дженнифер посмотрела на грязное окно над постелью.

– Может быть, он и спит прямо под окном, чтобы иметь лучший обзор, – сказала она. – Параноик или шизофреник, но он явно предпочитает быть в курсе того, что происходит вокруг.

– Ты думаешь, это Робсон? – напрямик спросила Кендра.

– Пока не знаю. – Дженнифер шагнула к окну. Как ни странно, почти все стекла в нем сохранились, однако они были настолько грязны, что сквозь них, наверное, можно было любоваться разве что солнечным затмением. Но в одном углу стеклянная панель отсутствовала, и сквозь дыру открывался роскошный вид на заднюю стену соседнего дома – того самого, где Окулист оставил Холлис Темплтон.

– Ты была права, – сказала Дженнифер, отступая от окна и знаком приглашая Кендру посмотреть. – Отсюда все отлично видно.

Кендра, в свою очередь, выглянула из окна.

– Насколько я могу судить, это – единственный наблюдательный пункт во всем квартале, откуда хорошо виден второй вход в здание. Скажи, там, на углу, уличный фонарь? Он работает?

– Это можно узнать, – ответила Дженнифер. – И если он работает или работал месяц назад, в таком случае Робсон – если это его место – даже ночью мог разглядеть человека, входящего в здание, и увидеть у него на спине мешок или чье-то тело, завернутое в парусину.

– Не человека – призрака, – напомнила Кендра. – Я все думаю, как Робсон мог узнать своего старого врага. Ведь если это Окулист, он наверняка был в маске! Не показалось ли ему? Скажем, случайное сходство, недостаточное освещение… – Она посмотрела на Дженнифер и улыбнулась. – И тем не менее я уверена, что на этот раз нам повезло. Надо искать Дэвида Робсона.

– Согласна. – Дженнифер кивнула, чувствуя, как от прилива адреналина быстрее потекла по жилам кровь.

Лишь десять минут спустя, когда они уже садились в машину, Дженнифер вдруг спросила:

– Как ты узнала, что в протоколе было что-то, привлекшее мое внимание? Ведь ты его даже не читала?

– Совершенно верно.

– Тогда как?

Кендра улыбнулась:

– Считай, что это было предчувствие.


– Господи, Джон, прости меня ради бога!.. – говорил Квентин в телефон. – Этот ублюдок всегда мучил свои жертвы в другом месте, а потом отвозил в пустой дом и бросал – вот я и решил, что так было и с Самантой Митчелл. Если бы я как следует рассмотрел фотографии с места преступления, я бы заметил, что весь матрас пропитался кровью. Я должен был понять, что Окулист скорее всего прикончил ее там, в этой комнате!

– Ты не виноват… – Джон вздохнул. – Мы все старались не разглядывать снимки подолгу, очень уж страшно они выглядели.

– Тем не менее я прошу у тебя прощения. – Квентин немного помолчал. – Как там Мэгги?

– Мэгги? – Джон хмыкнул. – Честно говоря – неплохо. Во всяком случае – лучше, чем я. Кровотечение остановилось, как только я вытащил ее на улицу, а когда мы вернулись к машине и я вытер кровь, у нее на шее была только красная полоска, похожая на свежий шрам.

– Что она сейчас делает?

– Спит. Естественная реакция. Я отвез Мэгги домой и уложил в постель. Она почти сразу заснула.

– В таком случае с ней, пожалуй, все будет в порядке. К счастью, она пробыла там не слишком долго, чтобы подключиться к событиям на все сто процентов.

– А если бы она, как ты выразился, подключилась? – спросил Джон неожиданно агрессивно. – Это убило бы ее?

Квентин тихо сказал:

– Возможно, по крайней мере теоретически. Если ее способности будут развиваться такими темпами, Мэгги очень скоро превратится в абсолютного эмпата. И тогда…

– В абсолютного эмпата?

– Да. Ее организм может сделаться настолько чувствительным, что она будет не только ощущать чужую боль, но и принимать на себя раны и болезни тех, кто эту боль испытывает. Если ты порежешься, а она подключится к тебе, твоя рана затянется, а у нее, напротив, появится. Самая настоящая рана, совершенно идентичная той, что была у тебя.

– Немыслимо.

– Представь себе. – Квентин усмехнулся. – У фанатично верующих на руках, ногах и на лбу тоже появляются раны словно от гвоздей и тернового венца. Некоторые ученые объясняют это самовнушением, но на самом деле вопрос гораздо сложнее. Один кардинал-католик, забыл его имя, носил стигматы Христа на протяжении всей жизни. Когда бедняга умер, кто-то подсчитал, что за последние тридцать пять лет он потерял не менее семидесяти литров крови, при том, что сам весил не больше ста тридцати фунтов. У человека в среднем около шести литров крови, так что кардинал полностью истек кровью не меньше десяти раз. Вопрос, откуда в его организме взялось столько крови?..

– Я не знаю, – проговорил Джон несколько растерянно.

– И я не знаю. Впрочем, сейчас речь о Мэгги. Как я уже сказал, она может сделаться абсолютным эмпатом. К сожалению, я пока так и не разобрался, к какому типу относятся ее способности. Кто она – эмпат-целитель или эмпат-участник?

– Что это значит?

– Если она – целитель, следовательно, любая рана, кроме смертельной, которую она принимает на себя, залечивается и у объекта, и у субъекта, то есть – у самой Мэгги. Значит, твой порез исчезнет у тебя сразу, а у нее – в течение нескольких минут.

– Но это невозможно! – перебил Джон. – Лечить чужие раны с помощью прикосновения? Я в это не верю!

– Это-то как раз возможно. – Квентин усмехнулся. – Я лично знал целителя, который вытащил одного парня буквально с того света. Впрочем, его способности не имели к эмпатии никакого отношения; он лечил с помощью паранормального стимулирования внутренних сил организма самого пациента. Это требует от целителя предельного напряжения физических сил, воли, энергии, но мой знакомый целитель не страдал от чужих ран. Никогда.

– А Мэгги страдает… Значит, она – эмпат-целитель?

– Я все больше склоняюсь к этой мысли, – осторожно подтвердил Квентин.

– А другой эмпат не может лечить? Он только страдает?

Квентин задумался.

– Я не могу сказать точно, – промолвил он наконец. – Мы, я имею в виду Бишопа и всех остальных, еще никогда не сталкивались с абсолютным эмпатом. Мы только теоретизировали на этот счет, строили разные предположения, в том числе – невероятные. Но, учитывая, что рана на шее Мэгги затянулась очень быстро, можно заключить, что она скорее целительница. Впрочем, кто она, по большому счету не так уж важно. Куда важнее знать, способна ли Мэгги контролировать эти свои способности, или они проявляются у нее рефлекторно. Будем надеяться, что Мэгги умеет управлять своим талантом, в противном случае…

Что может случиться «в противном случае», Джон так и не решился спросить. Вместо этого он сказал:

– Объясни мне, как получилось, что у Мэгги появилась на горле эта… рана. Ведь она не прикасалась к трупу Саманты, верно?

– Я же говорю, она просто оказалась в информационном поле, которое сохранилось в этой комнате. Ведь именно там умерла Саманта Митчелл, умерла совсем недавно. Перед смертью она, несомненно, испытывала очень сильную боль, отчаяние, ужас. Все это отпечаталось, впиталось в стены, в пол, потолок, а Мэгги это почувствовала. – Квентин вздохнул: – Я не могу сказать, превратится она в абсолютного эмпата или нет, – добавил он нехотя, – но мне кажется, что организм Мэгги особенно чувствителен к каждой из этих смертей, потому что она каким-то образом с ними тесно связана.

– Она говорила, это судьба. Предназначение.

Квентин долго молчал, потом сказал:

– Да, это судьба. Не знаю, связана ли Мэгги с душами этих несчастных женщин, или что-то соединяет ее с Окулистом, но такая связь, несомненно, существует, и Мэгги ее чувствует.

Джон поглядел на картину, висевшую над камином в гостиной Мэгги.

– Пожалуй, я у нее спрошу, – проговорил он задумчиво, – но не сейчас. Я хочу, чтобы она как следует выспалась. Думаю, оставлять ее одну было бы неблагоразумно, поэтому я еще побуду здесь. Если что-нибудь случится, дай мне знать.

– Договорились. Впрочем, ничего такого я не жду. Погода испортилась, а значит, Кендра и Дженнифер скоро вернутся. И Скотт, наверное, тоже. Из Управления автотранспортом прислали целый список черных «Кадиллаков». У меня такое чувство, что еще немного, и мы выйдем на след этого подонка. Не знаю только, каким будет финал…

– Так или иначе, все закончится, – произнес Джон задумчиво.

– Да, так или иначе.

Джон дал отбой и, подойдя к камину, вновь посмотрел картину над ним. В углу холста он заметил подпись художника. Рафферти. Бью Рафферти. Это была работа брата Мэгги.

У Джона было две картины Бью. Несмотря на молодость, брат Мэгги считался одним из самых талантливых американских живописцев за последние сто лет. Он был чуть не единственным, кто работал в импрессионистской манере. Его способностей оказалось достаточно, чтобы стиль прошлого века занял чуть не главенствующее место в современной американской живописи. Бью Рафферти подражали, его копировали, но сравняться с ним не мог никто.

Один художник, который нес миру свет, радость и красоту, и другой, вернее – другая, кто разговаривал с жертвами чудовищных преступлений, а потом рисовал портреты преступников. Два художника, дети одной матери, наделенные, кроме таланта к живописи, и другими, еще более редкими и странными способностями. Интересно, задумался Джон, какой была их мать? Была ли она не только замечательной актрисой, но и одаренным экстрасенсом – эспером, как говорили Квентин и его коллеги? Или она ничего не знала о своих паранормальных способностях и просто передала их детям, как передаются внешность, цвет глаз, характер?..

Тут Джон поймал себя на мысли, что все эти рассуждения не имеют прямого отношения к делу, и криво улыбнулся. Похоже, его раздумья о наследственности были лишь способом занять ум, чтобы не позволить ему погрузиться в действительно важные вопросы. Как человек, очутившийся ночью на кладбище, начинает насвистывать для храбрости, так и он задумался о Мэгги, Бью и их матери, чтобы заглушить собственное беспокойство.

Поглядев в окно, где сгущались сырые и холодные осенние сумерки, Джон зажег в камине газ. Когда огонь, шипя и потрескивая, заплясал по искусственным поленьям, он сразу почувствовал себя спокойнее и даже включил телевизор – впрочем, больше по привычке, чем из желания посмотреть фильм или послушать новости.

Новостями он был сыт по горло.

Выйдя на кухню, Джон приготовил кофе, заглянул в холодильник. На одной из полок он обнаружил замороженный полуфабрикат под названием «Домашний суп». «То, что надо», – решил Джон. Приготовить суп было делом считаных минут, и, когда бы Мэгги ни проснулась, у нее будет горячая еда!

Пока в кастрюле закипала вода, Джон еще раз проверил все шпингалеты и крючки на окнах и дверях и убедился, что все надежно заперто. Обычно Джон не придавал большого значения вопросам личной безопасности, но то, что случилось с Мэгги совсем недавно, сильно подействовало на него. В конце концов, рассудил он, осторожность не помешает, особенно если имеешь дело с самовозрождающимся космическим Злом в лице хитрого и изворотливого преступника.

Разумеется, Джон отдавал себе отчет, что вряд ли сумеет оградить Мэгги от «психических вибраций», способных причинять ей не только моральный вред, не только страдания, но и, как выяснилось, наносить вполне реальные физические раны, но он твердо решил, что ничто материальное ее не коснется.

Джон чувствовал, что Мэгги может грозить опасность.

На всякий случай он подошел к дверям спальни и заглянул внутрь. В комнате было тихо, на тумбочке горел ночник, шторы были задернуты. Мэгги спала глубоким и спокойным сном, если судить по ее мерному дыханию.

Джон еще немного постоял на пороге, глядя на нее и прислушиваясь. Мэгги заснула буквально у него на руках, пока он нес ее от машины до дома. Он снял с нее только рубаху и ботинки и укрыл теплым шерстяным одеялом, которое нашел в шкафу. Джон подумал, какой хрупкой и беззащитной она на самом деле была. Беззащитной и в то же время – сильной и мужественной.

Беззвучно шагнув в комнату, он взял с кресла ее теплую рубашку. Даже в полутьме он ясно видел пятна крови на груди. Кровь еще не высохла до конца – на ощупь пятна были влажными, хотя уже почти не пачкались.

Это была самая настоящая кровь. Джон ясно ощущал ее железистый запах.

И это была ее кровь. Джон в этом не сомневался. Он своими глазами видел глубокую рану у нее на горле, видел страдание и муку в глазах. Мэгги не издала ни звука, но он ясно видел, что ей очень больно.

Снова положив рубашку на кресло, Джон попятился к двери и так же бесшумно вышел из спальни, осторожно прикрыв за собой дверь. Опустив концентрат в кастрюлю, он засек время и еще раз обошел дом, методично проверяя все, что должно было запираться. Когда он вернулся на кухню, суп был готов. Джон накрыл его крышкой и отправился в гостиную. Там он уселся перед телевизором. По телевизору обещали дождь и ветер. Похоже, подумал Джон, предстоящая ночь будет неспокойной во всех отношениях.

18

Несмотря на то что к вечеру погода сильно испортилась, Дженнифер и Кендра решили не возвращаться в участок, а продолжать поиски Дэвида Робсона. Для начала они зашли в небольшое кафе, чтобы отогреться, перекусить и позвонить Энди и Квентину. Обе были рады, что в деле появилась еще одна ниточка, хотя голос Квентина звучал отнюдь не оптимистично.

– В городе больше полусотни старых черных «Кадиллаков», черт их дери, – сказал он хмуро. – Придется прогнать этот список через компьютер, чтобы установить владельцев, а затем проверить каждого из них. На это тоже уйдет время, а времени-то у нас и нет!

Но Кендра слишком хорошо знала партнера и сразу поняла, что причина его дурного настроения кроется вовсе не в пристрастии жителей Сиэтла к старым машинам.

– Ты не виноват, что Джоуи решил взять расследование в свои руки, – сказала она решительно.

– Я не виноват? – переспросил Квентин. – Тогда чья же это вина?

– Он давно не маленький мальчик, Квентин. Он большой, я бы даже сказала, очень большой мужчина.

Но Квентин не рассмеялся шутке.

– Ему бы и в голову не пришло самому искать насильника, если бы я его не подтолкнул, – сказал он.

– Ты только попросил его найти мерзавца, который заявил, будто похитил Саманту Митчелл, и хотел получить за нее выкуп. Джоуи сделал это. Все остальное – его личная инициатива. Ты ни при чем.

– Бывает инициатива разумная, а бывает… – Квентин вздохнул. – Ладно, будьте там поосторожнее. Не забывайте почаще оглядываться.

– Ты что-то знаешь? – без обиняков спросила Кендра.

– Нет, просто у меня какое-то предчувствие нехорошее, – ответил Квентин.

Он действительно был серьезно обеспокоен, и Кендра встревожилась. Она очень хорошо знала, что такое «предчувствие» применительно к Квентину.

– Мы будем осторожны, обещаю. Двое бродяг, с которыми мы разговаривали часа полтора назад, уверяли, что хорошо знают Дэвида Робсона. Он не уехал из Сиэтла на зиму, а главное, он часто ночует в «Миссии Спасения». Не исключено, что он появится там сегодня.

– Что ж, надеюсь, вам повезет. Все же позванивайте, чтобы мы знали, что у вас все в порядке.

– Обязательно. – Кендра дала отбой и, убрав телефон в сумочку, вкратце пересказала Дженнифер свой разговор с Квентином.

– Похоже, твой партнер немного нервничает, – сказала та.

Кендра кивнула:

– Да. Я почти уверена, что не пройдет и часа, и он сам отправится разыскивать Джоуи.

– Они что, друзья?

– Не знаю. Квентин чувствует себя ответственным за этого парня – может быть, потому, что они знают друг друга с детства.

– Сентиментальный груз прошлого… – глубокомысленно произнесла Дженнифер и отхлебнула кофе. – У каждого из нас есть свои скелеты в шкафу.

– Верно. – Кендра поглядела за окно кафе, где сгущалась сырая мгла, и добавила: – Совсем темно. Думаю, ночлежки уже полнехоньки.

– Дадим этим парням еще несколько минут, а потом нагрянем к ним, пока они еще не спят.

– Согласна.

Когда они вышли из кафе, моросил дождь. Ветер то налетал резкими порывами, то снова успокаивался. Похолодало. На улице было очень уж противно, поэтому Кендра и Дженнифер нисколько не удивились, что в приюте «Миссии Спасения» свободных мест почти не осталось.

– Да, клиентов у нас сегодня больше, чем обычно, – подтвердила Нэнси Фрейзер, которую они застали в ее кабинете. – Я уже отперла спальни второго этажа и велела достать из кладовых все одеяла и раскладушки.

– Мы все еще ищем Дэвида Робсона, – сказала Дженнифер. – Вы не будете против, если мы немного побеседуем с вашими, гм-м… гостями?

– Не буду, если только вы не станете их слишком пугать. Некоторые из наших клиентов недолюбливают полицию, а мне бы не хотелось скандала.

– Не волнуйтесь, мы будем очень осторожны, – улыбнулась Кендра.

– Что ж, в таком случае – пожалуйста… – Нэнси вздохнула. – У нас и так уже были сегодня кое-какие неприятности. Все это, конечно, из-за насильника. Те, кто проводит большую часть времени на улицах, находятся в постоянном напряжении, и им нужна разрядка.

– Но какое отношение имеет Окулист к вашим клиентам? – удивилась Кендра. – Ведь до сих пор он не нападал на бездомных!

– Это верно, – согласилась Фрейзер. – Но две его жертвы были найдены в нашем районе, и женщины напуганы. Что касается мужчин, то они просто устали от того, что на них постоянно косо смотрят. Ведь не секрет, что в последнее время каждый мужчина, который появляется на улице один, вызывает подозрение и страх. Наши клиенты и без того не избалованы добрым к себе отношением. Кроме того, на носу праздники, а погода, как назло, стоит не самая приятная. – Она снова вздохнула: – Каждой из этих причин вполне достаточно, чтобы наш контингент начал волноваться.

Тут кто-то в коридоре громко позвал Нэнси, требуя, чтобы она помогла тащить что-то тяжелое. Извинившись, она вышла, а Дженнифер и Кендра переглянулись.

– Если мы разделимся, дело пойдет быстрее, – предложила Дженнифер, но Кендра покачала головой.

– Может быть, ты и права, – сказала она, – но мне кажется, что нам лучше держаться вместе на случай, если кому-то из клиентов Нэнси вздумается поскандалить.

– Думаешь, если нас будет двое, это кого-то остановит? – Дженнифер усмехнулась. – Хотя вдвоем действительно лучше. Начнем с нижней спальни или со второго этажа?

– Думаю, лучше начать снизу. Во-первых, так мы можем следить за всеми, кто входит и выходит, а во-вторых, нижняя мужская спальня уже полна… – Как раз в это время из мужской комнаты донесся грубый смех и несколько цветистых ругательств, и она добавила: – Похоже, кто-то вопреки правилам все-таки притащил с собой бутылку.

– Больше всего на свете обожаю спорить с пьяными, – заметила Дженнифер, сардонически улыбаясь. – Это мой любимый способ проводить время.

– А вдруг нам повезет и мы сразу найдем Робсона?

– Как бы не так, – мрачно ответила Дженнифер. – Если он вообще сегодня сюда явился, он будет последним, с кем мы заговорим. Закон бутерброда, чуть ли не единственный в своде законов штата Вашингтон, который действительно работает.

Но ее удивлению не было пределов, когда меньше десяти минут спустя они уже знали, где искать Робсона. Один из постояльцев ночлежки сообщил им, что Дэвид отправился в одну из верхних спален.

– Он нами брезгует, вот что! – с оскорбленным видом заявил маленький, щуплый бродяга, от которого за милю несло дешевым виски. – Небось думает, что он лучше нас!

– Вовсе нет, – возразил его сосед, мрачный мужчина неопределенного возраста, густо заросший нечистой, всклокоченной бородой. – Просто Дэйв трус, каких мало. С полчаса назад один парень уронил на пол ботинки, так он подпрыгнул чуть не под потолок!

– Но почему он боится? Кого? – делано удивилась Кендра.

Бородатый усмехнулся:

– Он говорит, за ним гонится призрак, так что вы, леди, лучше его не того… не пугайте!

Дженнифер и Кендра обменялись взглядами, поблагодарили обоих бродяг и вышли из спальни в коридор.

– Я буду очень разочарована, – сказала Дженнифер, – если после всех трудов окажется, что этот Робсон – просто больной.

– Я тебя понимаю, – согласилась Кендра.

Они поднялись по лестнице на второй этаж. По пути им снова встретилась Нэнси Фрейзер, которая объяснила, что если Дэвид Робсон действительно предпочитает хотя бы видимость уединения, он скорее всего находится в одной из маленький спален в глубине дома. Там, добавила Нэнси, еще есть свободные места, поскольку эти комнаты холоднее, затопили только на днях.

В первой из указанных комнат, куда они заглянули, Кендра и Дженнифер обнаружили гиганта почти двухметрового роста, который, вытянувшись на слишком короткой койке и выставив ноги в проход, громко и самозабвенно храпел. Под описание Дэвида Робсона он нисколько не подходил, и будить его они не стали. Вторая комната стояла пустой. И только в третьей, самой маленькой спальне, они обнаружили того, кого искали.

При виде его Дженнифер сразу поняла, почему описание, которое дал ей Терри, было таким расплывчатым. Внешне Дэвид Робсон ничем не отличался от доброй половины мужского населения ночлежки. На вид ему можно было дать и тридцать, и пятьдесят лет. Худой, изможденный, одетый в какие-то драные лохмотья, он, конечно, не вынес бы ночевки под открытым небом при почти нулевой температуре. У него были длинные волосы, взлохмаченная борода с проседью, тяжелые веки и грязно-коричневого оттенка глаза, белки которых были сплошь исчерчены красноватыми прожилками лопнувших сосудов.

Как и подавляющее большинство обитателей ночлежки, Робсон явно чувствовал себя неуютно в присутствии полиции. Увидев жетон Дженнифер, он забился в самый дальний угол кровати и скрючился там, подобрав ноги и прижимая к груди невообразимо грязную и рваную брезентовую сумку на длинном ремне, в которой, по-видимому, хранил свои нехитрые пожитки.

– Я ничего не сделал! – завопил он, как только Дженнифер объяснила ему, кто они такие.

– Я знаю, Дэвид, – ответила она как можно мягче, хотя ей хотелось придушить Робсона, чтобы не орал. – Мы просто хотим задать тебе несколько вопросов. Говорят, несколько недель назад ты видел что-то странное…

При этих ее словах Робсон сделал такое движение, словно собирался вжаться в гладко оштукатуренную стену.

– Я ничего не видел! – быстро пробормотал он. – Кто вам сказал? Впрочем, кто бы это ни был, этот человек врет!

– Это сказал ты сам. – Дженнифер вздохнула. Она уже поняла, что разговорить Робсона будет непросто. – Послушай, Дэвид, тебе ровным счетом ничего не грозит, понимаешь? Обещаю, никто не причинит тебе зла. Мы просто хотим узнать, что ты видел той ночью. Ведь ты ночевал на балконе старого склада, так? И когда ты случайно выглянул в окно, ты увидел – что? – Дженнифер знала, что пока они не в суде, она может задавать любые наводящие вопросы. Все, что угодно, лишь бы заставить Робсона говорить! Она больше не сомневалась: этот грязный бродяга видел что-то такое, что поможет им разоблачить Окулиста.

Робсон сглотнул и издал какой-то утробный писк.

– Я… видел… его! Он шел топить щенков. Я знаю! Теперь он, наверное, уже их утопил и ищет меня!

– Мы не позволим ему причинить тебе зло, – заверила его Дженнифер. – Пока ты с нами, тебе ничто не грозит. Не бойся. Расскажи-ка нам лучше насчет щенков. Он что, нес их в мешке?

Дэвид Робсон судорожно дернул головой.

– Угу. В мешке. Полный мешок маленьких щенков. Он тащил его на плече.

– И ты видел, как они шевелились внутри?

– Да, видел. Бедные маленькие собачки! Он наверняка отрезал им уши и хвосты, потому что шла кровь. Весь мешок был в крови! Он всегда ненавидел собак, а собаки не выносили его. Они отлично знают, кто хороший, а кто плохой. Они разбираются!..

Дженнифер почувствовала, как ее охватывает радостное возбуждение.

– Но ведь это было ночью, – напомнила она. – Как же ты узнал, что это кровь?

– Потому что я видел! – нервно выкрикнул Робсон. – И чувствовал запах!

Он мог каждую минуту сорваться, и Дженнифер попробовала зайти с другой стороны.

– Ну хорошо, ты видел, – поспешно согласилась она. – И даже чувствовал запах. А скажи, на чем он подъехал? Какая у него была машина?

Робсон запустил руку в свою драную сумку и, порывшись там, извлек связку ржавых ключей на металлическом кольце.

– Как вы думаете, мог он потерять эти ключи? – с жаром спросил Робсон, и его глаза лихорадочно заблестели. – Я совершенно уверен – это он их потерял. Когда он придет за мной, я отдам ему ключи, и тогда, быть может, он меня не тронет. Оставит меня в покое, понимаете? Он всегда обожал ключи и всегда таскал с собой огромную связку!

Пока Робсон потрясал у нее перед носом ржавыми ключами, Дженнифер бросила быстрый взгляд на Кендру. Та нахмурилась, и Дженнифер спросила себя, правильные ли вопросы она задает. Впрочем, Робсон явно был не совсем в себе, а с такими типами никогда не знаешь, как лучше спрашивать.

– Так как же насчет машины, Дэвид? – напомнила она. – Может быть, он выронил ключи, когда выходил из машины? Что это была за тачка, Дэйв?

Вместо ответа Робсон снова спрятал ключи в сумку и, запустив в нее уже обе руки,