КулЛиб электронная библиотека 

Золотая чаша [Белва Плейн] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Белва Плейн Золотая чаша

Вавилон был золотою чашею в руке Господа, опьянявшею всю землю: народы пили из нее вино и безумствовали.

(Книга пророка Иеремии 51:7)
А вино в этом кровавом военном году выдалось редкостное. Может, так и должно быть?

(Фитц-Джеймс О'Брайен)

Часть первая ХЕННИ И ДЭН

ГЛАВА 1

На всю жизнь запомнит она хмурое осеннее небо того дня, бездонное, огромное и холодное, и резкие порывы ветра, который дул с Ист-ривер в направлении Бродвея. И в старости она не перестанет удивляться тому, какую роль играет в жизни человека случай – ведь сверни она в тот день в другую сторону, окажись на том месте немногим раньше или немногим позже, вся ее жизнь могла бы сложиться иначе.

У ребенка, которого она держала за руку, сохранятся о том дне лишь смутные отрывочные воспоминания: зловещее желто-багровое зарево, крики, суматоха и ужас. Да он и понял тогда едва ли половину из того, чему стал свидетелем.

А другой ребенок, чье рождение явится по сути дела отдаленным следствием того, что она свернула именно на эту улицу, будет, подрастая, так часто выслушивать рассказ о героизме, который станет семейной легендой, что в конце концов этот рассказ ему опротивеет.

Здание было охвачено огнем. Огонь метался по кирпичным стенам, уже покрывшимся трещинами; как дикий зверь гигантскими когтями разрывал внутренности здания. Из выгоревшей сердцевины вырвалось наружу пламя, сильное и яростное, оно устремилось вверх вместе с ветром, и над крышами соседних домов поплыло облако едкого дыма. Из шлангов на горящее здание изливались мощные струи воды, но им было не под силу справиться с бушующим пламенем.

На улице среди пожарного оборудования, рядом с огромными переминавшимися с ноги на ногу лошадьми, стояли вплотную друг к другу жильцы горящего дома. Они наблюдали за усилиями пожарных, дожидаясь, когда все будет кончено и им скажут, что делать и куда податься.

Мужчины и женщины в поношенных свитерах и шалях казались аморфной коричневато-серой массой; они почти не двигались, лишь изредка кто-то переступал с ноги на ногу или перекладывал ребенка с одного плеча на другое. Эта людская масса издавала заунывный монотонный гул.

Подобные пожары были не редкостью в этой части города, однако люди взирали на происходящее, не веря своим глазам. Никто из них еще не осознал до конца постигшее их несчастье, не подсчитал своих убытков – перины и подушки, кухонный стол, смена белья, зимнее пальто. Это придет позднее. Сейчас главным было то, что им удалось выбраться живыми.

Раздался жуткий пронзительный крик. Девушка, проходившая в этот момент по улице, обернулась. Она вела за руку маленького мальчика и спешила уйти с места пожара, не желая, чтобы ребенок смотрел на этот кошмар. Но услышав крик, она остановилась.

– Что это? Кто-то пострадал?

Ответ передавался по цепочке, от соседа к соседу.

– Кто-то остался внутри, чей-то ребенок.

– На верхнем этаже.

– Шланги туда не достают.

– Да и давление все равно недостаточное.

У одной из женщин вырвался естественный невинный вопрос:

– А разве нельзя добраться туда из соседнего дома? Из толпы с пренебрежением откликнулись:

– А кто будет пытаться, как вы думаете?

Теперь дым клубами валил уже из окон четвертого этажа. Скоро огонь достигнет пятого, а затем и последнего этажа.

– Да, долго в таком дыму не протянешь.

– О, Господи, какая ужасная смерть.

Девушка не могла сдвинуться с места. Она слышала биение собственного сердца.

– Ты делаешь мне больно, – вскрикнул мальчик.

– Ох, Пол, извини, я не хотела, – и, наклонившись, она застегнула ему вельветовый воротничок, чтобы ребенка не продуло на ветру. – Мы сейчас пойдем, подожди минутку.

Но она словно приросла к этому месту, а глаза были прикованы к окну, за которым живое существо умирало сейчас мучительной смертью. Умирал ребенок. В своей руке она ощущала теплую маленькую ручку. А если бы это он был там? Опустив голову, она посмотрела на ясные ярко-голубые глаза и кругленькие щечки… И подумала: какая разница, там ведь такой же ребенок. И осталась стоять там, где стояла.

Раздалось пронзительное бренчание колокольчиков – четыре лошади, громко стуча копытами по мостовой, тащили длинную лестницу. Все бросились врассыпную, давая дорогу лошадям, стараясь оказаться подальше от их копыт, от их натужного с храпом дыхания. Лестницу сняли, подтащили к зданию и приставили к стене. Но неужели никто не знал, что она достает только до третьего этажа? Толпа разом, как один человек, втянула воздух и с шумом выдохнула.

Глупо, как это глупо, – подумала девушка.

Один из пожарников влез на лестницу и, стоя на самой верхней ступеньке, беспомощно развел руками – от нужного окна его отделяли целых полтора этажа. Наглядно продемонстрировав таким образом, что задача невыполнима, он спустился вниз, задыхаясь и кашляя, и присоединился к своим товарищам, стоявшим на мостовой среди толпы. Всем стало ясно: надежды нет.

– Вам не кажется, – осмелилась женщина повторить свой вопрос, – что можно было бы попробовать проникнуть туда через соседний дом?

– А как перебраться туда из соседнего дома? Вы же видите, расстояние между ними довольно большое. Кто же рискнет перепрыгнуть из дома в дом на высоте шестого этажа, когда и опоры-то никакой нет, один лишь прогнивший карниз.

– К тому же на этом карнизе все равно не устоишь, он шириной всего в пару дюймов.

– Нет, тот, кто там остался, считай уже мертвец.

– Сгорит дотла.

– Говорят, люди прежде задыхаются от дыма.

– Это не всегда так. Однажды я видел, как в огне погибал человек. Он жутко кричал… Эти крики до сих пор звучат у меня в ушах.

Пламя с ревом расправлялось со своей добычей. Наверное, этот рев был слышен и раньше, но сознание девушки только сейчас зарегистрировало страшный голос огня. Она закрыла глаза. Так же ревели ветер и море в бурю на Лонг-Айленде, куда они иногда ездили летом и где однажды на их глазах утонул человек. Перед стихией чувствуешь себя бессильным как листок или песчинка. И ничего нельзя сделать.

Кто-то прокладывал себе путь через толпу. Девушка почувствовала движение прижатых к ней тел, мелькнул чей-то темноволосый затылок и клетчатая шерстяная рубашка. Вытянув шею, она увидела, как какой-то молодой человек, расталкивая окружающих, бегом устремился к входу в соседнее здание.

– Он хочет попытаться, – проговорила какая-то женщина. – Представляете, он хочет попытаться.

– Что попытаться?

– А вы как думаете? Проникнуть в квартиру через соседнее здание, конечно.

– Не могу поверить. Это невозможно! Это безумие!

– Значит, он сумасшедший.

– О Господи, посмотрите. Вон туда, наверх. Молодой человек появился в окне верхнего этажа. Он перекинул ногу через подоконник.

– Что он… как он… – пронесся по толпе шепот, который исходил казалось от одного человека.

Нога молодого человека искала место на узком карнизе. Карниз был из жести, и над ним стояли цифры 1889. Вот из окна высунулась его рука и стала ощупывать хрупкие завитки на псевдоклассической колонне, украшенной поверху грубым барельефом из крошащегося камня. Затем рука исчезла в окне.

– Там не за что ухватиться, – сказала девушка, ни к кому не обращаясь. Дыхание ее было прерывистым.

Дым тем временем становился все гуще. Он клубился и извивался в порывах ветра. Пламя теперь бушевало с такой силой, что рождало собственный ветер, который вступал в противоборство с ветром с реки, создавая в воздухе дымные водовороты, за которыми фигура молодого человека была едва различима.

Он переменил позу и теперь сидел на подоконнике, свесив вниз ноги в зеленых вельветовых брюках. Мгновение он оставался недвижим. Затем, приняв, видимо, окончательное решение, ступил на карниз. Повернувшись лицом к стене и держась руками за подоконник, он словно вжался в крошащийся камень.

О, только бы карниз выдержал, только бы не обломился, ведь тогда молодой человек упадет на мостовую.

У девушки заболела шея. Задрав голову, она вглядывалась вверх, представляя себя на месте молодого человека. Вот он вытянул вперед одну ногу, прикидывая расстояние до горящего дома. Но и для такого высокого человека с длинными ногами – а даже со своего места девушка видела, что он был высоким – расстояние было слишком большим. Ему придется добраться до края здания и только потом прыгнуть. Наверное, он знал это с самого начала, так же как знал это и пожарник.

Спускайся… не пытайся этого сделать… спускайся.

В горящем доме от жара начали лопаться стекла; осколки вываливались из рам с мелодичным звоном. На мостовую дождем сыпались пепел и какие-то обгоревшие обрывки.

– Там никому не выжить, – сказал за спиной девушки женский голос. – Не стоит ему рисковать жизнью.

Рука молодого человека должно быть нашла какую-то опору. Дюйм за дюймом он продвигался вдоль стены, удаляясь от окна. Сквозь дымовую завесу они видели его высоко наверху, чувствовали, что он снова оценивает расстояние, готовясь к прыжку. Вот он опять замер в неподвижности, то ли собираясь с силами перед прыжком, то ли раздумывая, стоит ли вообще прыгать.

Ты не сможешь этого сделать, неужели ты этого не понимаешь?

Тишина. Храп лошади. Тишина. Чей-то кашель.

Сердце девушки стучало как молот. Мне станет дурно, если он упадет. Я должна отвернуться. Отвернуться сейчас же. Но она не могла.

– Карниз не выдержит, – прокомментировала разговорчивая женщина, стоявшая сзади.

Да заткнись же ты, – подумала девушка в ярости.

Полоска обгоревшей бумаги обвилась вокруг ее щиколотки как змея, но она этого не почувствовала. Мысленно она переживала падение с высоты, представляла стремительное Приближение тротуара.

Ее полные губы раскрылись.

– О Боже, – прошептала она.

Он прыгнул. Вытянутые рука и нога достигли противоположной стены. Рука вцепилась во что-то. Мускулы, наверное, напряглись так, что побелели ногти. Нога опустилась на карниз и словно впечаталась в него; вот и изогнувшееся в воздухе тело заняло устойчивое положение.

Девушка опять закрыла глаза. А ведь никто сейчас не думает о ребенке в горящем здании, мелькнула у нее мысль, и я сама думаю только об этом молодом человеке.

Открыв глаза, она увидела, что он медленно продвигается по карнизу к окну, вплотную прижавшись к стене горящего здания.

Не смотри вниз… Посмотришь вниз, упадешь.

– Слава Богу, окно открыто, – прошептала девушка. А если бы оно было закрыто? Она и не подумала об этом и сейчас спрашивала себя, предусмотрел ли молодой человек такую возможность.

Он влез в окно. Раздался общий возглас изумления и облегчения.

– Бог мой, какое мужество!

– Кто он, вы не знаете?

– Он задохнется в таком дыму.

– Дым сжигает легкие. Два-три вздоха опасны для жизни.

– Тот, кто там остался, наверное, уже мертв.

– Расступитесь! Дайте пройти, черт побери.

Это принесли сетку. С десяток мужчин вышли из толпы и натянули ее под окном.

– Остальные отойдите в сторону, черт возьми. Все ждали.

Вот он появился в окне, держа кого-то на руках; судя по болтающейся юбке, это была женщина. Значит, никакого ребенка в доме не было; а может, это девочка-подросток? Он выпустил тело из рук и пронзительный крик разорвал тишину. Тело благополучно опустилось в сетку, его подбросило вверх, затем оно снова упало в сетку, и вот уже спасенную опустили на землю. Все радостно вскрикнули.

Затем прыгнул молодой человек, прижав руки к бокам, ногами вперед; так в летний день ребятишки ныряют «солдатиком» в Ист-ривер. Последовал новый возглас радости и облегчения; смеясь и хлопая в ладоши, собравшиеся бросились к герою.

Да он же спас старуху, было первой мыслью девушки. Не беспомощного плачущего в колыбели младенца, а уродливую, с торчащими на подбородке и верхней губе волосами, противно подвывавшую старуху, которой и жить-то осталось всего ничего. Стоило ли рисковать жизнью ради этой старухи? Но в священном писании сказано, тут же подумала она, ибо была серьезной верующей девушкой, что тот, кто спасет жизнь одного человека, спасет целый мир. И все же, если бы это был ребенок… Но все равно, он сделал это.

Молодого человека окружили со всех сторон. Он стоял, тяжело дыша и отдуваясь, зажатый в узком пространстве между табачной лавкой и парикмахерской. Возбужденные люди напирали друг на друга, стремясь прикоснуться к нему, получше его разглядеть. Репортеры тоже подоспели – со своими записными книжками, карандашами и тысячей вопросов: как его зовут, где он живет, почему он сделал это.

– Имя мое значения не имеет. А что до того, почему я это сделал… ну, кто-то же должен был. По-моему, это причина не хуже любой другой.

Предельно уставший, он держался все же абсолютно прямо. Девушка была очарована. Принц в золоченой карете не смог бы очаровать ее больше. Стоя в стороне от толпы, она смотрела между голов и видела живые глаза, высокие скулы, вьющиеся, густые, как грива, волосы, которые он то и дело откидывал со лба.

Рубашка у него была разорвана, руки кровоточили. Ему наверняка хочется остаться одному, думала девушка. Я бы не стала к нему приставать. Идите домой, отдохните, сказала бы я. Вы самый замечательный человек… идите домой и отдохните, мой дорогой.

– Ну, сынок, а что ты думаешь об этом храбром юноше? – спросил Пола какой-то старик, когда они уже собрались уходить.

– Я тоже мог бы так сделать, – серьезно ответил Пол.

– Вот молодец! Вот это ответ. Да, твоя мама сможет гордиться тобой, когда ты вырастешь. Сколько тебе лет?

– Четыре.

Они перешли улицу, и Пол прошептал:

– Он подумал, что ты моя мама, тетя Хенни.

– Я знаю.

На прогулках Пола часто принимали за ее сына. Ей хотелось, чтобы это было так на самом деле. Их связывало что-то, не имеющее отношения к возрасту, и она была уверена, что и через много лет их взаимная привязанность сохранится. Она ни с кем не делилась этими мыслями, зная, что другие только посмеются над ней, но ее уверенность от этого не уменьшалась.

Но кто же она, эта девушка, возвращающаяся с прогулки в послеполуденный час? По выражению глаз можно предположить, что она одинока и склонна к мечтательности. Глаза у нее цвета поздней осени, удлиненного разреза. Они – самое удивительное в ее круглом, симпатичном, но ничем больше не примечательном лице. Вьющиеся волосы, выбившиеся из-под шляпки с пером, того же цвета, что и глаза. Ей восемнадцать, но выглядит она старше.

Это потому, что ты ширококостная. Не могу понять, в кого ты такая. Ни в моей семье, ни в семье твоего отца, насколько мне известно, не было никого с такой конституцией.

Девушку зовут Генриетта де Ривера. Ее семья живет в добротном многоквартирном доме, расположенном к востоку от Вашингтон-сквер, с его роскошными частными особняками, украшенными колоннами и обнесенными блестящими, словно отполированными оградами. Квартал этот считается вполне респектабельным, хотя и не дотягивает до разряда фешенебельного.

Три дня в неделю она на добровольных началах работает в благотворительном центре. Преподает английский иммигрантам, а заодно пытается привить им кое-какие правила гигиены, не обращая при этом внимания на их одежду, часто заскорузлую от грязи, ибо прекрасно понимает, как трудно им найти время и место для соблюдения этих самых правил. То, чем она занимается, называется «ассимиляцией иммигрантов».

Не все иммигранты хотят ассимилироваться и перенимать обычаи и привычки де Ривера и им подобных, зато де Ривера и им подобные добиваются именно этого, поскольку иммигранты в своем, так сказать, первозданном виде мешают нормальному течению их жизни. Все это не является для Хенни секретом, но она с этим не согласна. Она вовсе не ощущает своего превосходства; напротив, она чувствует глубокое внутреннее родство с теми, кого обучает. Ее самая близкая подруга, – а у Хенни не много подруг, – не принадлежит к тому окружению, в котором Хенни выросла; она ученица в ее английском классе, иммигрантка, работающая на фабрике, на пять лет старше Хенни.

Хенни хотела бы быть медсестрой, как Лилиан Уолд.[1]

Но ее родители ни за что не позволят ей поступить на любую платную должность, ведь тогда будет казаться, что отец не в состоянии содержать семью. Молодой девушке из приличной семьи не положено работать за деньги, даже если, думает Хенни, эти деньги очень пригодились бы ее семье. Но она никогда не говорит этого вслух. Это одна из многих мыслей, которыми она предпочитает ни с кем не делиться.

– Ты вздохнула, тетя Хенни, – сказал Пол.

– Да? Устала, наверное. А ты не устал? Проголодался? Мы с тобой долго гуляли, но все равно ты успеешь выпить чашку какао до того, как твоя мама придет за тобой.

Они проходили по Вашингтон-сквер. В прохладном воздухе громко щебетали ласточки. Две маленькие девочки стучали своими обручами по ограде, извлекая звуки, похожие на барабанную дробь. Дама с маленькой белой собачкой вышла из экипажа и улыбнулась Полу.

– Здесь красиво, – сказал Пол.

Он смотрел вверх на кроны деревьев, где осталось совсем немного листьев; его маленькое личико было серьезным. «Должно быть, небо, виднеющееся сквозь листву, кажется ему чудом, – подумала Хенни. – Может, он пытается разглядеть в небе Бога, как делала я в детстве».

Но Пол думал не о Боге, он думал о Хенни. Он думал о том, что ему нравятся тишина и краски этого места и то, что он здесь с ней. Пол любил проводить с ней время. Хенни была очень хорошая. Не такая как все. Мысленно он всегда отделял «ее» от «них», остальных членов своей семьи. И хотя Пол любил всех, потому что все были добры к нему, Хенни в его представлении все-таки была другой.

Она никогда не говорила «не мешай мне, Пол», или «потом, Пол, я занята».

Иногда она водила его в парк. Это случалось не часто, обычно по четвергам, когда у фрейлейн был выходной. Полу куда больше нравилось смотреть на нее – она всегда наблюдала, как он играет, – чем на фрейлейн, склонившуюся над своим вязанием, которая вечно вязала что-то серое и уродливое для своих племянников и племянниц.

«Komm jetzt! Schnell zuruck!»[2] – звала фрейлейн Пола сердитым голосом. На самом деле она не сердилась, но голос всегда звучал сердито, как лай. Пол засмеялся, представив фрейлейн, лающей как собака. Да, тетя Хенни была намного лучше. Лучше даже, чем его мама, хотя он подозревал, что так думать нельзя. Мама не ругала его, но с ней было не так интересно. Она редко позволяла сидеть у себя на коленях: «Осторожно, дорогой, ты помнешь мне юбку». Не то чтобы ему так уж хотелось сидеть у кого-нибудь на коленях, ведь ему было почти пять. Только иногда, когда он уставал, ему это нравилось.

Но он всегда мог посидеть на коленях у тети Хенни. Она читала ему про маленькую сиротку Энни и еще про забавного маленького карапуза, у которого была добрая душа и сердце мягкое, как перезрелое яблоко.

Тетя Хенни обнимала его и спрашивала: «Догадайся, кто этот забавный маленький карапуз?», а он отвечал, что не знает, хотя на самом деле знал, как нужно ответить.

«Ну как же, это же ты!» – говорила тетя Хенни, смешно округлив глаза, и снова обнимала его.

– Тебе понравился этот человек? – спросил сейчас Пол.

В первую минуту она не поняла, кого он имеет в виду.

– Какой человек? Который влез на крышу?

– Да. Он тебе понравился? Мне понравился.

– Да, он чудесный человек!

– Я бы тоже смог так сделать, – снова сказал Пол.

Она погладила его по голове.

– Не думаю, что тебе это удалось бы. Да и любому другому тоже. – Она считала, что с детьми надо всегда быть честной. – Но я уверена, что в будущем ты сделаешь много хороших вещей.

– А что я сделаю?

– Ты многое узнаешь, потому что ты внимательно смотришь вокруг и внимательно слушаешь, что тебе говорят. Ты научишься понимать прекрасное. И ты будешь очень добрым. А теперь давай поспешим, а то дома наверное уже беспокоятся, куда это мы пропали.

* * *
Чайная посуда уже стояла на тяжелом подносе, и мать, и сестра Хенни сидели у стола в ожидании. С них хоть картину пиши, подумала Хенни, они умеют принимать живописные позы. Флоренс, должно быть, принесла розы. Она всегда приносила розы, не слишком много, всего несколько штук, ровно столько, сколько нужно для безупречной по изяществу и вкусу розово-кремовой композиции в небольшой серебряной вазе.

– Пусть Пол выпьет сначала свое какао, – сказала Анжелика, бабушка мальчика. – Потом ты, Флоренс, заберешь его домой.

Они, видимо, беседовали о чем-то приятном; возвращение Хенни с Полом нарушило течение этой беседы, и обе ненадолго замолчали, снова собираясь с мыслями.

– Такая уютная комната, – сказала спустя пару минут Флоренс, – и все благодаря твоим прекрасным вещам, мама.

Анжелика покачала головой.

– Нет, они не подходят для этой квартиры. Им место в другом доме, не здесь.

Она была права. Портреты в дорогих рамах, занавеси из прекрасного кружева, тонкого, как фата невесты, многочисленные герцоги и герцогини из дрезденского фарфора, кланяющиеся друг другу, на этажерке для безделушек, были слишком роскошны для самых обычных во всех прочих отношениях комнат. При взгляде на них воображение сразу рисовало высокие потолки, колонны, просторные веранды. Эти вещи принадлежали другому месту, другой жизни, той, которой был положен конец в Аппоматоксе[3] за восемь лет до рождения Хенни.

Но почему же тогда Хенни словно наяву слышала иной раз крики и ропот возмущения тех дней? Причиной тому были рассказы Анжелики, столь частые и столь яркие, что ты поневоле начинал чувствовать себя участником событий. Папа, за плечами которого было четыре года войны, никогда не говорил о ней. Не вспоминал о тех временах и дядя Дэвид, на долю которого выпало еще больше испытаний, хотя, по словам Анжелики, он и оказался не в том лагере. Но Анжелика постоянно возвращалась мыслями к минувшей войне. Она хранила свои сожаления и гнев как старое поношенное пальто, и не желала с ними расставаться. А, может, просто не могла. Может, каким-то необъяснимым образом они служили ей своеобразной защитой.

– Да, в недобрый день мы приехали в Нью-Йорк, – сказала сейчас Анжелика. Она встала и подошла к окну, что делала наверное десяток раз за день. – Говорят, в этом году будет ранняя зима. Как представишь себе всю эту бесконечную слякоть…

Ее все еще красивое лицо, на котором, как первый признак старения, начала чуть заметно обвисать кожа на щеках, приняло унылое выражение, словно отразив представившееся ей уныние зимнего городского пейзажа.

– Ах, как тут не вспомнить о тех местах, где прошла моя юность. Наш очаровательный сад в новом Орлеане, журчание воды в фонтанах, – в голосе ее звучала тоска по этим давно ушедшим дням, по роскоши, на которую она тогда имела право. – Лужайки, лужайки до самой реки в нашем «Бо Хардин». Балы, слуги…

Рабы… Только она никогда не употребляла этого слова. Она сделала быстрое движение рукой, словно отмахиваясь пренебрежительно и от маленькой гостиной, которую Флоренс похвалила из самых добрых побуждений, и кухни, в которой их нынешняя прислуга-ирландка что-то резала, мурлыкая себе под нос песенку, и холла с папиными книжными шкафами.

– Здесь темно, – сказала Хенни, чувствуя, что больше не в силах выносить эти жалобы.

Она зажгла газовую лампу; с шипением вспыхнуло и взметнулось вверх голубое пламя. Раздался бой мраморных часов, укрепленных на двух позолоченных опорах, имитирующих коринфские колонны.

Флоренс встала.

– Собирайся, Пол, пора идти домой.

– Мы с ним хорошо погуляли, – сказала ей Хенни.

– Мы видели пожар, – воскликнул Пол, – и чаек. Они ныряли в реку за рыбой.

– Нам всегда хорошо вместе, – добавила Хенни.

– Да, я знаю, – откликнулась Флоренс, и Хенни, как всегда, не поняла, одобряет она это или нет.

Из окна Анжелика смотрела, как ее дочь и внук уезжают в своем блестящем черном экипаже, запряженном парой великолепных серых лошадей, с кучером в ливрее с медными пуговицами, сидящим на козлах. Она снова вздохнула.

– Твой отец идет по улице. Открой дверь, чтобы ему не пришлось возиться с ключами… Ты рано сегодня, Генри.

– Дел в конторе было немного.

Слишком часто у него было немного дел. С того самого момента, как он и Вендел Хьюз, приехав на Север, открыли контору в текстильном районе города неподалеку от Гановер-сквер, папа все ждал, когда ему повезет и он разбогатеет.

Папа был весь серый. Серый костюм, серая кожа на лице, серые поредевшие волосы. Хенни было больно смотреть на него.

– Недостаток капитала, – частенько повторял он, – вот в чем беда. Поэтому мы и не можем расширить нашу деятельность. О, дела идут, видит Бог, но совсем не так, как я это себе представлял. Иногда я чувствую, что не оправдал твоих надежд, Анжелика.

За обедом Хенни все время наблюдала за ним. Он ел молча. Она подумала, что он, наверное, не слышал и половины того, о чем оживленно говорили мама и брат. Альфи всегда удавалось развлечь маму.

– …Итак, – мистер Хемминг обернулся, чтобы выяснить, кто же запустил в него шариком из жеваной бумаги. Он попал ему прямо в шею, весь такой мокрый и липкий.

Мама хотела изобразить негодование, но вместо этого рассмеялась.

– Альфи, ты меня уморишь! Ну, а теперь скажи, ты и в самом деле сделал уроки на завтра?

Конечно же, он их не сделал. Ему всегда нужно было напоминать, насильно усаживать его за книги.

Но он, мамин любимый золотой мальчик, всегда будет золотым мальчиком, хотя волосы его уже утратили свой ярко-желтый, как перья канарейки, цвет, и на верхней губе начали пробиваться жидкие усики, и нос скоро станет совсем картошкой. Однако веселый блеск в его глазах заставлял забыть обо всем этом.

После обеда они перешли в гостиную. Папа уселся в кресло, откинув голову на спинку. Хенни знала – он слишком устал, чтобы поддерживать разговор. Они были близки – она и отец. До того, как ей появиться на свет, все почему-то были уверены, что родится мальчик, которого в честь отца хотели назвать Генри. Но родилась она, Генриетта, Хенни. Она была высокая, как отец, и у нее были такие же крепкие редкие зубы. По примете, редкие зубы – к счастью. Папа всегда смеялся и говорил, что он до сих пор ждет, когда же ему посчастливится.

Анжелика подняла голову от вязания.

– Флоренс и Уолтер переедут в новый дом на Семьдесят четвертой улице еще до своего отъезда во Флориду. Дом прекрасный и расположен совсем недалеко от парка, для детей замечательно.

«Ты напугала его, он как раз задремал», – сердито подумала Хенни и захлопнула книгу.

– Да, это чудесно, – откликнулся отец. – И всем этим они обязаны Вернерам, а я так и не смог им ничего дать.

Это было ужасно. Ни один мужчина не заслуживал подобного унижения. Хенни не могла поднять на отца глаз.

– Мы даже не смогли устроить ей свадьбы в нашем доме, – продолжал отец. Он говорил это, наверное, в сотый раз.

– Ты же прекрасно знаешь, Генри, что наш дом не вместил бы всех гостей, – ответила мама. – Не понимаю, почему это до сих пор не дает тебе покоя.

– Юг был в руинах, но я женился на тебе в твоем доме, Анжелика.

На стене за спиной отца висел его портрет, написанный дорогим модным художником. Облаченный в мундир офицера армии Конфедерации[4] с эполетами и галунами, он стоял в горделивой позе, высокомерно вскинув голову, держа в руке что-то похожее на палаш или небольшой меч. Говоря о Юге и разгроме южан, отец всегда обращал глаза к портрету. Для него это была драгоценная реликвия, у Хенни же портрет вызывал чувство обреченности: он был как бы напоминанием, предостережением и обещанием, заставляя думать, что удары судьбы, испытанные человеком на портрете, в принципе подстерегают любого, возможно, и ее самое. Так было и так будет, всегда, до конца времен.

У дяди Дэвида тоже был портрет, вернее фотография, только он был запечатлен в голубой форме.[5] Она тоже висела там, где он всегда мог ее видеть. Напоминание. До конца времен.

– Что до Вернеров, – сказала мама, – то это равноценный обмен, никогда не забывай об этом, Генри. – На мгновение ее руки, летавшие над вязанием, замерли, она перестала сбрасывать и считать свои бесконечные петли. – Вернеры нажились на войне, которая нас разорила. Сейчас они банкиры, но не так давно их дед, как и все немцы, стоял за бакалейным прилавком. Не думай, дорогой, что на них не производит впечатления фамилия де Ривера.

Саму маму эта фамилия впечатляла гораздо больше, чем отца, являвшегося ее носителем по праву рождения. Она не уставала говорить об адвокатах, врачах, ученых, носивших эту фамилию – аристократическом ядре общины Чарльстона, существовавшей еще до образования Соединенных Штатов. Она давала этим понять, что евреи португальского или испанского происхождения стоят на ступеньку выше евреев – выходцев из Германии, хотя последние в свою очередь превосходят по своему положению русских и польских евреев.

Меня от этого в дрожь бросает. Как это низко. И глупо к тому же, ведь ее собственная мать – происходила из немецкой семьи, о чем и напоминает ей постоянно дядя Дэвид.

Сейчас Хенни сама напомнила об этом:

– Дядя Дэвид родился в Германии.

– А, дядя Дэвид! И почему ты всегда ссылаешься на дядю Дэвида?

– Не всегда.

– Что ж, ты очень на него похожа, – сказала Анжелика более мягко и улыбнулась, желая загладить резкость своего первого замечания, хотя второе, как отлично поняла Хенни, едва ли можно было считать похвалой.

В семье считали нелепостью – и с этим мнением соглашался даже отец – что дядя Дэвид занимается медицинской практикой в районе дешевых многоквартирных домов и ручных тележек, хотя он вполне мог бы делать то же самое в богатых кварталах. Анжелика жаловалась, что он позорит семью, хотя и любила его по-своему. Она никогда не рассказывала о его прошлом, но для Хенни оно не было тайной – дядя Дэвид сам рассказал ей о нем. До войны он, хотя и жил на Юге, был убежденным аболиционистом;[6] случайно он убил человека и, спасая свою жизнь, бежал на Север. Сейчас он был стар, приближался к семидесятилетнему рубежу, но по его виду никто бы не дал ему столько. В его убогих комнатках всегда царила радостная атмосфера; никто в семье не подозревал, как часто Хенни навещала его, находя облегчение в общении с этим добрым старым человеком. Она встала.

– Пойду-ка я спать. Папа, мама, спокойной ночи.

– Так рано? – удивился отец. – Ты что, нездорова?

– Здорова, просто спать хочется.

В этой комнате царила атмосфера скорбного ожидания, такая же ощутимая, каким бывает толстый слой пыли, лежащий на мебели, на стенах, на потолке. Люди, сидевшие в ней – мужчина в кресле, уронивший на пол газету, женщина, сосредоточенно вязавшая, хмуря брови – они чего-то ждали. Денег, чтобы снова занять то положение, какое было у них раньше? Но это положение совершенно не интересовало Хенни.

В своей комнате она могла спрятаться от этого ощущения печали. Вещи были ее друзьями, они разговаривали с ней. У фарфоровой куклы было очаровательное личико, и она напоминала Хенни о том солнечном дне ее рождения, двенадцать лет назад, когда дядя Дэвид принес ей эту куклу в подарок. На полках стояли книги. «Робинзон Крузо», «Алиса в стране чудес», «Лавка чудес» – все они были ее друзьями. Обложки выглядели как новенькие, хотя книги читались и перечитывались. Хенни аккуратно обращалась с вещами, любила во всем порядок, но это качество не доходило у нее до абсурда. В шкатулке для драгоценностей хранились золотой браслет и ожерелье из мелкого жемчуга. Это были ее сокровища, и о большем она не мечтала.

Она лежала в полной темноте. На улице похолодало, холодный воздух проник и в комнату, но, свернувшись в клубочек и подоткнув под себя со всех сторон теплое стеганое одеяло, она не чувствовала холода и продолжала с любовью думать о своей маленькой комнате. Ветер, бушевавший весь день, сейчас угомонился, вечер был тихим. С улицы не доносилось ни звука, лишь иногда цокали по мостовой лошадиные копыта, да кто-то желал кому-то спокойной ночи.

Внезапно тишина показалась ей нереальной. Ведь было еще рано, на улицах должно бы быть больше жизни. И она подумала о других улицах, на которых ее ученики – обитатели многоквартирных домов вели борьбу за существование среди грязи и нищеты, в каких не положено жить человеческому существу. Но в то же время их жизнь представлялась ей более насыщенной, чем ее собственная. Ну, не абсурдная ли мысль?

Она знала, что ее считают слишком впечатлительной. Ребенком ее до слез расстраивало мяуканье голодной кошки в подъезде или вид лошадей, тянущих экипаж вверх по обледенелой дороге, которых кучер нещадно хлестал кнутом. «Бедные животные, бедные животные!» – восклицала она, заливаясь слезами.

Излишне эмоциональна, говорили окружающие. Она никогда не была любимицей матери и знала об этом, ведь никакие подарки, улыбки и поцелуи не могут скрыть от ребенка правду такого рода.

О, ее мать могла быть такой веселой с Альфи. Альфи был «личностью», а, вернее, в нем уживалось много личностей и, в зависимости от обстоятельств, он являл миру одну из них. Миссис Хьюз, жена папиного партнера, женщина, по мнению Хенни, добрая, но глупая, называла Альфи «молодым джентльменом», что в ее устах было величайшей похвалой. Она бы быстро изменила свое мнение, если бы увидела, как Альфи изображает ее, засунув под пальто две подушки – одну спереди, другую сзади – и хохочет при этом как сумасшедший.

И мама была так откровенна с Флоренс. Но Флоренс умела с таким вкусом завязать голубой пояс на старом белом летнем платье, умела превратить себя в красотку, какой на самом деле не была. Когда ей было восемнадцать, как сейчас Хенни, приглашения в красивых конвертах из плотной бумаги пачками лежали на столе в холле. Флоренс была такой девушкой, каких не забывают – ее помнили те, кто вместе с ней посещал воскресную школу в синагоге, и те, с кем она познакомилась во время недельного отдыха на побережье. Уолтер Вернер сделал ей предложение через два месяца после их первой встречи и женился на ней в день ее девятнадцатилетия.

Итак, Хенни оставалась в тени, затертая собственными братом и сестрой. Будь она полностью пассивной, она бы легко могла вообще утратить всякую индивидуальность, погибнуть как неповторимая человеческая личность; так гибнет, перевернувшись, в волнах, поднятых большими судами, маленькая лодочка. Впрочем, в том не было их вины. Просто они были людьми решительными, а она – нет.

«Тебе только кажется так, – сказала как-то ее подруга Ольга. – Ты же никогда не пыталась проверить это на практике».

Это была странная дружба, а может, не такая и странная, Хенни хотела стать нужной кому-то, а Ольга чувствовала себя польщенной тем, что ее учительница выделила ее среди остальных. Они встретились на улице однажды летним вечером после занятий, было еще рано и совсем светло, и Хенни под влиянием внезапного импульса предложила девушке выпить вместе по чашке кофе. Ольга возбуждала ее любопытство. Замужем за таким же простым рабочим, как и она сама, вынужденная вести тусклую, полную лишений жизнь, она сохранила живое воображение и жажду знаний. Хенни давала ей книги для чтения, она «проглатывала» их и приходила за новыми.

От обсуждения творчества Толстого и Диккенса они перешли к личным проблемам. Ольга поведала Хенни об унизительном, жестоком преследовании, которому она подвергалась в России, о бегстве оттуда, о долгом трудном пути в Америку и о борьбе за существование в Нью-Йорке. А Хенни в свою очередь рассказала Ольге о своей семье, и та чутьем, скорее по тому, о чем Хенни умолчала, чем по ее словам, угадала, как чувствует себя подруга в семейном кругу. Воображение, позволявшее ей мысленно переноситься в диккенсовскую Англию, позволило ей также представить, какой была жизнь Хенни в родительском доме.

Она никогда не переступала порог этого дома. Обе девушки прекрасно понимали, хотя ни разу не выразили это словами, что подобный визит был бы неуместен. Их дружба расцветала на нейтральной территории, вдали от многоквартирных домов, для озлобленных обитателей которых Хенни была любопытствующим чужаком, и вдали от вежливого, но дотошного интереса Анжелики.

Сон не шел к Хенни. Она внезапно почувствовала прилив энергии, требующей выхода. Случайно пришедшие ей в голову мысли о подруге заставили ее задуматься о собственных эмоциях, возможно, в силу естественной ассоциации убогой улицы, на которой жила Ольга, с улицей, на которой сегодня произошло чудо. Никогда прежде не бывала она так поражена, так очарована. Ей хотелось снова испытать нечто подобное.

Среди серых теней, наполнивших комнату, возник вдруг его образ, неопределенный, как незаконченный набросок. И все же она была уверена, что узнает его: живые глаза, непокорная прядь темных вьющихся волос. Нелепая фантазия! Какое отношение он может иметь к ее жизни. Она просто романтическая дурочка, даже в глубине души ей стыдно за себя.

И все же… в мире столько всего случается. Встречи, расставания, любовь… жизнь. Почему не с ней?

Потому что… это нелепая фантазия… вот почему.

Спустя какое-то время она снова его увидела. Он вышел из кабинета дяди Дэвида и сбежал вниз по ступеням, отбрасывая на ходу со лба прядь длинных волос, которая никак не хотела лежать так, как ее зачесали. На нем были те же самые зеленые вельветовые брюки, и это почему-то необычайно растрогало Хенни: это было так по-мужски – носить брюки такого безобразного цвета. Она смотрела, как он широким шагом идет по многолюдной улице, с каждой минутой удаляясь от нее, Хенни.

Что ты за дурочка, Хенни! Смешная дурочка, – подумала она и продолжала стоять, споря сама с собой, пытаясь на что-то решиться и не замечая, что оказалась посреди оживленно переговаривающихся людей, столпившихся перед тележкой с бананами.

Какой-то толчок привел ее в чувство. Она повернулась и стала подниматься по лестнице.

Дядя Дэвид видно только что заварил себе чай. С чашкой в руке, положив ноги на заляпанный чернилами стол, он наслаждался редким непродолжительным периодом одиночества. Хенни он встретил приветливой улыбкой.

– Садись, наливай себе чаю. Извини, больше предложить нечего, забыл вчера сходить в магазин. Как ты поживаешь?

– Хорошо, дядя Дэвид, спасибо.

– Рассказывай, что там у вас происходит. Я чувствую себя виноватым, больше месяца не виделся с твоими родителями. Но я так занят здесь, не замечаю, как летит время.

Через открытую дверь он бросил взгляд в маленькую приемную, где вдоль всех четырех стен стояли жесткие стулья. Его вздох говорил об усталости, но одновременно и об удовлетворении, которое он испытывал, находясь в этом своем убежище среди таких предметов, как детские весы, полки с запыленными учебниками, пожелтевший человеческий череп, баночки с лекарствами, бинты, медицинские шины.

– Ну, как они все?

– Так же, как и всегда. Родители по-прежнему беспокоятся за Альфи. У него неважно идут дела в школе, и он говорит, что не будет поступать в колледж. Хочет вместо этого делать деньги.

– Пусть тогда оставят его в покое. Он разумный молодой человек, знает, чего хочет. Из него никогда не выйдет ученый, неужели они этого не видят?

– А Флоренс переезжает. Я видела их новый дом. Он чудесный, совсем близко от Сентрал-парк-вест.

– А, еврейская Пятая авеню. Что ж, это хорошо. Она этого хотела. Приятно, когда люди получают то, что хотят. А ты, Хенни, ты получаешь то, что хочешь?

– Разве кто-нибудь знает наверняка, чего он действительно хочет?

– Еврейская манера. Отвечать вопросом на вопрос. – Он поставил чашку. – В философском смысле ты, конечно, права. Сложный вопрос – в чем смысл жизни, ах, многие умирают, так и не поняв этого. Но я задал тебе простой вопрос – что ты делаешь изо дня в день, довольна ли ты своей жизнью, более или менее, я имею в виду.

Ей было приятно, что он проявляет интерес к ее делам. Но она понимала, что его вопросы продиктованы не только его личным интересом – видимо, родители говорили о ней, так же как они говорили с ним об Альфи, а она случайно это услышала.

– Ты же знаешь, мне нравится моя работа в благотворительном центре, – начала она. – Я чувствую, что приношу пользу бедным и…

– Ну, а кроме благотворительного центра? – прервал ее старик.

– О, я читаю, хожу в библиотеку раз в неделю. Я решила обязательно прочитывать три хороших книги в неделю. Заодно беру книги и для Пола. Знаешь, что он сказал мне на днях? «Интересно, что думают обо мне мои предки, глядя на меня с небес?» Представь только, ребенок его возраста высказывает такие мысли. Он чудесный ребенок. Я думаю, из него вырастет неординарный человек.

Однако старик не позволил ей уклониться от прямого ответа.

– Да, да, но мы говорим о тебе, а не о Поле. Как идет твоя светская жизнь?

Она вспыхнула.

– Светская жизнь! Это глупо, дядя Дэвид. Торговля приглашениями… – и она издевательски передразнила: – Вас пригласили к такому-то и такому-то? Что?! Не пригласили? Какая трагедия! Вы бы могли надеть свою новую меховую накидку, свое…

И снова дядя Дэвид прервал ее. Это была странная привычка для человека во всех прочих отношениях предельно вежливого.

– Я-то лучше других могу понять, что ты имеешь в виду. Но это не совсем так, Хенни. Не надо издеваться надо всем этим без разбору. Ты не права, полностью отгородившись от светских развлечений. – Он говорил очень мягко. – Будь честной, Хенни, ты отгородилась от всего этого в силу причин, которых я не понимаю. Ты не предпринимаешь никаких усилий. Может, ты считаешь себя некрасивой? В этом дело?

Платье у тебя такое, как нужно. Ты не прыщавая и фигура у тебя нормальная, но ты такая неловкая, двигаешься неловко, разговариваешь неловко, сидишь в окружении женщин, если пропускаешь танец.

– Я и сама не знаю, – пробормотала она.

У женщины либо есть изюминка, либо ее нет. Легкость и грация, вот чего тебе не хватает. Легкость и грация.

– Ты станешь красивой женщиной, Хенни. Сейчас этого не скажешь, но так оно и будет. Некоторые женщины расцветают поздно, вот в чем дело. Ты знаешь, – продолжал он, наклонившись вперед и уставившись на стену за спиной Хенни, – ты очень напоминаешь мне твою бабушку Мириам. Ее черты словно возродились в тебе, миновав одно поколение. Твоя мать совсем на нее не похожа. Это, конечно, не значит, что твоя мать плоха, – быстро добавил он.

– Я знаю.

– У нее была выдержка, у Мириам. Сила. Мужество.

Хенни вдруг словно прорвало неожиданно для нее самой. Она быстро заговорила:

– Кстати, о мужестве, дядя Дэвид. Несколько недель назад я стала свидетельницей необыкновенного происшествия. Я видела, как человек спас из огня женщину. Я никогда этого не забуду. Он шел по карнизу на уровне шестого этажа. Это было ужасно! Это было замечательно! С трудом верится, что человек способен на такое. Это было… Он рисковал жизнью ради незнакомого человека.

– Я знаю, о ком ты говоришь. Мы знакомы.

– Вот как? Странно, мне как раз показалось, что я узнала его на улице перед тем, как подняться к тебе.

– Дэниел Рот. Он только что ушел от меня. Я лечил его руки.

– Рисковал своей жизнью, – повторила Хенни с благоговением.

– Он необычный человек. Хенни вспомнила еще что-то.

– Дэниел Рот. По-моему, я видела это имя на афише около благотворительного центра. Дэниел Рот будет играть на рояле на детском празднике в День благодарения. Ты думаешь, это тот же самый человек?

– О да, он прилично играет на рояле, а сыграть на празднике для бедноты – это как раз в его духе. Он учитель. Преподает естественные науки в средней школе в этом районе. А кроме того, он ученый-изобретатель, у него есть маленькая лаборатория, а живет он в квартирке не то за лабораторией, не то над ней.

Изогнувшись на стуле, дядя Дэвид потянулся за своей трубкой. Чиркнув спичкой, он разжег трубку, затянулся, вынул ее изо рта и принялся рассматривать с преувеличенным вниманием, словно тянул время. Затем продолжил с легкой усмешкой:

– Да, Дэн – это что-то особое. Мы знакомы уже достаточно долго. Он по натуре боец, забияка. Сейчас начал войну с владельцами домов в бедных кварталах, – дядя Дэвид задумался, не замечая, с каким напряженным интересом слушает его Хенни, сжав руками колени.

– Да, да, забияка! Хочет добиться принятия закона, который бы их поприжал. Работает вместе с Лоренсом Вейлером. Вейлер – интересный человек, аристократ, у которого сильно развито чувство социальной справедливости. Дэн работает в таком же благотворительном учреждении, как и ты. Ты, конечно, слышала о Вейлере и читала работы Джекоба Рийса?[7]

– Я читала «Как живет другая половина». – Но ей совсем не хотелось обсуждать ни Вейлера, ни Рийса.

– Люди, подобные им, всмотрелись в то, как живет другая половина, – тут дядя Дэвид махнул рукой в сторону окна, – и то, что они увидели, им не понравилось. Ты знаешь, Хенни, это возмутительно, что существуют дома без дворов, без света, без свежего воздуха. Но еще хуже пожары, как тот, который ты видела. Лестничные марши в самом центре дома; да в таких домах огонь устремляется вверх как ракета. Он охватывает все здание в считанные минуты. Нет никаких шансов справиться с пожаром.

Вот так же он, должно быть, выступал в свое время против рабства. На мгновение из-под старой оболочки – пятнистая кожа, вставные зубы, толстые, как глиняные тарелки – полыхнул вдруг молодой задор, рожденный негодованием, глаза заискрились, и Хенни, видя, каким он был когда-то, почувствовала жалость. Тем не менее ей хотелось вернуться к обсуждению Дэниела Рота.

Но дядя Дэвид не дал ей возможности вставить хоть слово.

– Да, Хенни, ты, конечно, видела девушек, стоящих в подъездах в ожидании клиентов. О, я считаю тебя достаточно взрослой, чтобы говорить о подобных вещах, хотя твои родители были бы шокированы и никогда бы меня не простили. Но это жизнь, и мы должны смотреть на нее открытыми глазами. Когда девушка в какой-нибудь гнилой дыре доходит до полного отчаяния, и для нее нет иного выхода или, по крайней мере, она его не видит… – Часы пробили четверть. Он встал и засуетился. – Дай-ка я уберу эти чашки. Нехорошо, если пациенты увидят грязную посуду. Да, так мы говорили о Дэниеле Роте. Наверное, я покажусь тебе нескромным, ну да мы тут свои люди и ты простишь мне это маленькое хвастовство, но Дэн напоминает мне меня самого в молодости. С той только разницей, что я никогда не был красивым. Он, разумеется, неверующий и вряд ли когда ходит в синагогу, что досадно, хотя, конечно, это не мое дело.

Он слишком много говорит, это признак старости, подумала Хенни, выходя на улицу. А еще она подумала: праздник в День благодарения. Я на нем буду.

Благотворительный центр был расположен в середине неправильного четырехугольника, образуемого Хьюстон– и Монро-стрит, Бауэри и Ист-ривер. Пять старых домов, принадлежавших некогда богатым торговцам, были переделаны под классные комнаты и мастерские, где обучали кулинарии, танцам, шитью, плотницкому делу, основам гражданского права, английскому языку. На просторной площадке для игр были установлены качели и песочницы. В приемных стояла мебель, которую пожертвовали хозяйки богатых особняков, так называемые «дамы из верхней части города»: грубые черные диваны с волосяными сиденьями, стулья, плевательницы, каминные экраны, застекленные и на всякий случай запертые на ключ книжные шкафы с рядами книг в коленкоровых переплетах с золотыми буквами на корешках. Это были в основном классические произведения, например «Жизнеописания» Плутарха и «Закат и крушение Римской империи». Над камином в главном холле висело большое зеркало в позолоченной раме, украшенной гипсовыми нимфами и купидонами, держащими рог изобилия, из которого свешивались виноградные грозди. Зеркало прислали Флоренс и Уолтер Вернеры, избавившись от ненужного подарка, полученного на свадьбу.

В этот вечер горели все лампы и собралось много народу. Актовый зал был украшен тыквами и сухими стеблями маиса – этими символами отцов-пилигримов,[8] неотъемлемыми атрибутами процесса превращения приплывших из Старого света бородатых мужчин, укутанных в шали женщин и их детей в американцев. На сцене губернатор Бредфорд[9] и старейшина Брюстер[10] в черных бриджах и высоких черных шляпах из картона с важным видом произносили свои пламенные речи, обращаясь к Скуанто[11] и нескольким индейским скво в пестрых одеялах с многочисленными нитками бус на шее. Роль Массасойта[12] исполнял румяный рыжеволосый двенадцатилетний мальчик, приехавший в Америку год назад из Минска; меньше чем за год Хенни научила его бегло говорить по-английски.

Рояль стоял в дальнем от Хенни конце сцены. Газовые лампы притушили, когда на сцене появился он – Хенни сразу узнала Дэна Рота.

Он слегка поклонился, сел, и пальцы его забегали по клавишам. Он играл незамысловатую мелодию легко и весело, время от времени поднимая голову, чтобы кивком подбодрить сбивающегося мальчугана. По его виду было ясно, что все происходящее доставляет ему удовольствие.

И снова она услышала биение собственного сердца. Она сидела неподвижно, сложив руки на коленях, обтянутых темным шелком, и думала: «Возможно, я ничего не сделаю. Представление кончится, он уйдет, и я, так и не познакомившись с ним, тоже пойду домой».

Потом были речи. Какие-то дамы в пенсне на цепочках благодарили друг друга за сотрудничество. Мисс Демерест, директриса, своим тонким, похожим на птичий щебет голосом выразила благодарность всем участникам праздника, особо отметив заслуги мистера Рота, оказавшего неоценимую помощь в музыкальном оформлении представления.

Присутствовавшие встали и запели гимн «Мы собрались, чтобы просить Божьего благословения». Затем всех пригласили в соседнюю комнату, где был приготовлен кофе с пирожными.

Хенни осталась одна в опустевшем зале. Она по-прежнему сидела, не двигаясь. Кто-то похлопал ее по плечу.

– Что такое? Тебе нехорошо? – услышала она голос Ольги.

– Я просто… думала, – вспыхнув, ответила Хенни. Ольга смотрела на нее недоверчиво и обеспокоенно.

– Но о чем… здесь, в полном одиночестве?

– Этот молодой человек, который играл на рояле… мой дядя знает его. Я думала, как заговорить с ним, следует ли мне это сделать?

– Как заговорить? Подойти, открыть рот и сказать: «Здравствуйте, по-моему, вы очень привлекательны, меня зовут…»

Хенни рассмеялась, и смех помог ей расслабиться.

– Ольга, послушать тебя, все так просто.

– Но это и в самом деле просто. Хочешь с кем-то заговорить, подойди и сделай это. Худшее, что может случиться, ты ему не понравишься, а если так, то и черт с ним, в следующий раз заговоришь с кем-нибудь другим.

Хенни встала и направилась в соседнюю комнату. Рот стоял в окружении полногрудых дам из богатых кварталов в дорогих костюмах с золотыми часами, прикрепленными к лацканам, и вид у него был такой, словно ему хотелось поскорее уйти оттуда; такой же вид был у него в день пожара, когда репортеры набросились на него с вопросами.

– Мой дядя знаком с вами, – сказала, подойдя к нему, Хенни. – Доктор Дэвид Рафаэль. А я Генриетта де Ривера.

– Да, в самом деле, он мне очень нравится, – он тепло улыбнулся.

– Вы тоже ему нравитесь.

Она и не подозревала, что румянец, вспыхнувший на ее лице от сильного волнения и смущения, очень ее красит. Ей хотелось сказать что-нибудь не избитое о празднике, но в голову ничего не приходило, и она смутилась еще больше.

Богатые дамы, видя, что почетный гость занят беседой, отошли в сторону. Вечер подходил к концу. Заснувших малышей разбудили и передали отцам, посадившим их на плечи. На детишек постарше надели их пальтишки. Все стали расходиться. Но сейчас Хенни воспринимала этих людей как безликие, не отличимые одна от другой фигуры, которые мелькали и растворялись как тени. Она видела только Дэниела Рота, смотревшего на нее сверху вниз.

К ее удивлению он сказал:

– Хотите пойти выпить со мной кофе? Сейчас еще рано.

Но ведь такого не может быть. Сказочные фантазии не могут стать реальностью. Как во сне она оперлась на предложенную руку, и они вышли на улицу.

Был один из тех редких осенних вечеров – мягкий, теплый воздух, ясное прозрачное небо – когда кажется, что ненадолго вернулось лето. Он повел ее в направлении Восточного Бродвея.

– Там мы сможем выпить кофе или чаю. Вы живете где-то поблизости?

– Нет, неподалеку от Вашингтон-сквер.

– Почему же вы оказались здесь?

– Я работаю в благотворительном центре.

– А, одна из этих щедрых дам из фешенебельных кварталов?

– Не слишком я щедрая. У меня нет денег. Я преподаю английский.

– Это было некрасиво с моей стороны.

– Что?

– Да это замечание о богатых дамах. Это был сарказм. Извините.

А она и не поняла, что это сарказм.

– А что еще вы делаете?

– Иногда веду занятия по кулинарии. Не то чтобы я была такой уж хорошей кулинаркой. Мне нравится печь. Это помогает снять напряжение.

– А вам нужно снимать напряжение? – В его голосе слышалось удивление, и она подумала, что говорит глупости.

– Да, иногда, – ответила она, запинаясь.

Она начала испытывать некоторую неловкость, идя с ним под руку и хотела было убрать руку, но он не позволил ей этого сделать, крепко прижав локтем ее ладонь.

– Вы не против, что мы идем под руку?

– Нет, я не имела в виду…

Она опять замолчала. Потом он признается ей, что если бы она болтала без умолку, их отношения могли бы сложиться совсем иначе.

– Ваши родители не будут беспокоиться?

– Нет. Мы обычно возвращаемся домой группой, так что опасности никакой нет.

– Со мной вы тоже будете в безопасности, Генриетта.

– Меня называют Хенни.

– Это больше вам подходит. А меня – Дэном.

На темнеющих улицах еще продолжалась жизнь. Лошадь, тянущая пустую повозку, брела к своей конюшне. У подъездов стояли, обсуждая какие-то свои дела, группки ребятишек. Из окон верхних этажей доносились пронзительные крики младенцев, а из окон первых этажей – стук швейных машинок, похожий на жалобный ропот усталого человека.

– Послушайте, – сказал Дэн. – Они еще работают. Не представляю, откуда у них силы берутся. Жара, холод, астма и работа, работа, работа.

– Дядя Дэвид говорит то же самое.

– Да, он знает. И ему это небезразлично. Оттого-то он и остался здесь, хотя мог бы переехать в другую часть города.

– И вы поэтому же преподаете здесь?

– Да, – коротко ответил Дэн.

На Восточном Бродвее было светло. Уличные фонари ярко освещали широкую авеню, в высоких, с незадернутыми шторами, окнах красивых домов горел свет, и прохожий мог при желании полюбоваться уютной семейной сценой в гостиной или за ужином на кухне.

Дэн отпустил руку Хенни.

– Сюда. Это кафе. Готов спорить, вы ни разу не были в кафе, правда?

– Нет. – Во всяком случае не с мужчиной, тем более с мужчиной, с которым она познакомилась без ведома родителей.

– Мы найдем тихое местечко. Сейчас еще рано. К полуночи тут станет так шумно, что вы своих мыслей, не то что голоса, не услышите за пиликаньем цыганских скрипок и спорами русских.

Они сели. Деревянные столы без" скатертей стояли почти вплотную один к другому.

– Но здесь чисто, – заверил Дэн, перехватив ее взгляд. – Ну, достаточно чисто.

Официант принес два стакана горячего чаю.

– Может, вы предпочитаете кофе? Это русский обычай подавать чай, к тому же в стаканах. Вы этого, наверное, не знали?

– Я слышала.

Руки у нее замерзли. Она обхватила ладонями горячий стакан, сознавая, что он внимательно наблюдает за ней, и задаваясь вопросом, о чем он думает. Возможно, сожалеет о своем необдуманном приглашении, сделанном только из вежливости, поскольку она была племянницей дяди Дэвида. Сидя с опущенными глазами, она видела его руки, лежащие на столе, тонкую разветвляющуюся вену у него на запястье. Эта голубая вена казалась ей почему-то интимной черточкой.

Вошли какие-то мужчины, быстро говорившие на идише. Дэн указал на одного из них.

– Он актер. В недалеком будущем вполне может стать звездой. Это кафе знаменито тем, что здесь собирается русская еврейская интеллигенция. Журналисты, поэты, социалисты, все приходят сюда. У ортодоксов свои излюбленные места встреч. Я хожу повсюду, хотя не принадлежу ни к одной из групп. Мне нравится наблюдать, по натуре я любопытен.

– Так вы, значит, не русский?

– Я родился в Нью-Йорке, в районе между Восемьдесят четвертой улицей и Третьей авеню. Там богемская колония, все говорят по-немецки.

Он крутил в пальцах вилку.

– У вас глаза все время опущены, – отрывисто сказал он – Вам что, страшно, когда на вас смотрят?

– Нет. Почему вы спрашиваете?

– Потому что вы краснеете. Не смущайтесь, вам это идет.

Она подняла глаза.

– Я всегда краснею. Это ужасно. – Затем у нее внутри словно сломался какой-то барьер. – Я видела вас, когда вы спасали женщину из огня. Я хотела подойти и сказать, как это замечательно.

– Почему же не подошли?

– Наверное, я слишком робкая. Ну, а кроме того, я видела, что вам хочется уйти.

– Правда. Не помешай я им, они бы устроили настоящий цирк из всего этого. Скажите, Хенни, сколько вам лет?

– Восемнадцать, – ответила Хенни, пытаясь угадать, какой будет его реакция: сочтет ли он, что с такой молодой девушкой не может быть интересно, или, напротив, удивится, как можно оставаться такой неопытной, какой она, должно быть, казалась, будучи уже взрослой.

– А мне двадцать четыре. Вы кажетесь старше своих лет. Вы очень, очень серьезная.

– Да, наверное. Это один из моих недостатков.

– Почему, кто вам такое сказал?

– Ну… люди. Он подумал.

– В этом нет ничего плохого. Жизнь – штука серьезная, видит Бог. Особенно в этих районах. Вы знаете, что в том доме осталось трое маленьких детей? Их тела обнаружили, когда кончился пожар.

Хенни вздрогнула, а он продолжал:

– Я прихожу в ярость, думая о тех, кто наживает деньги, сдавая людям эти крысиные норы. Я бы снес или разбомбил все эти дома, – он осекся. – Извините. Я хочу изменить мир. Я смешон.

Она мягко ответила:

– Нет, вы вовсе не смешны.

– Да, да. Я сознаю, что говорю слишком много. И это странно, потому что обычно меня укоряют за излишнюю молчаливость. Но когда я чем-то взволнован, я не умею вовремя остановиться.

Флоренс учила: пусть мужчина говорит о себе самом. Надо поощрять его, задавать вопросы. Мужчинам это нравится. И, испытывая стыд от того, что прибегает к подобному трюку, Хенни сказала:

– Мне нравится вас слушать. Расскажите о себе.

– Рассказывать-то особо нечего. Я даже не знаю, с чего начать.

– С начала. Где вы росли? Он засмеялся.

– Ну, скажем, я рос в окружении сигар. Мусорные баки на улицах всегда были полны табачных листьев. Но мой отец не был табачником, он был портным. Мама умерла рано, я ее не помню.

Он замолчал, словно эти воспоминания заставили его прервать рассказ. Ей пришло в голову, что мучительные складки, прорезавшие вдруг его лоб, свидетельствуют о чем-то большем, нежели естественная печаль при мысли об умершей матери. Ему было знакомо ощущение вселенской скорби. Она сама удивилась тому, что так быстро сумела разглядеть в этом незнакомом молодом человеке с подвижным лицом и живыми манерами, столь отличными от ее спокойно-сдержанных, черты, присущие ей самой.

– Это не все, – сказала она, желая вернуть его оттуда, куда унесли его мысли, в настоящее.

– Что же еще вы хотите услышать?

– Расскажите, кем вы хотели стать.

– Кем стать! Ну, был период, когда я носился с грандиозными планами, мечтая о карьере музыканта. В детстве я занимался музыкой, мой учитель хвалил меня, и вот я, как дурак, начал представлять себя в огромном концертном зале, в белом галстуке и во фраке – это я-то во фраке! Я раскланиваюсь перед зрителями, которые бурно аплодируют, встав с мест. – Он нахмурился. – Во всяком случае это прошло. Но я никогда не хотел стать адвокатом, не привлекала меня вся эта говорильня, словесные баталии, и, в отличие от половины соседских мальчишек, врачом. Мне нравились естественные науки. Однажды летом я работал в химической лаборатории и тогда-то и принял решение. Поступил в городской колледж и вот я преподаватель. – Он состроил смущенную гримасу. – В свободное время я провожу собственные опыты.

– А что вы делаете?

Это срабатывало. Флоренс была права. Мужчины действительно любят говорить о себе.

– Вы слышали о Чарльзе Браше?

– Боюсь, что нет.

– Он изобрел дуговую лампу на угольных электродах. Меня интересуют подобные вещи, величина электрического сопротивления, например, и всякое такое. Трудно объяснить.

– И не пытайтесь. С таким же успехом вы можете говорить со мной по-болгарски.

Он засмеялся, потом продолжал уже серьезно:

– В общем, я восхищаюсь людьми, у которых есть идеи, вроде Эдисона и Белла. У меня тоже куча всяких идей, я их записываю в записную книжку, но большинство скорее всего бессмысленные. Хотя однажды я изобрел нечто полезное… Я вам не надоел?

– Конечно, нет. Что это было за изобретение?

– Дуговая лампа, более долговечная, чем лампы старого образца.

– И что с ним стало?

– Эту лампу производят. Я получил за свое изобретение пятьсот долларов. У одного моего друга есть кузен-адвокат, он и продал мое изобретение. Пять сотен подоспели как раз вовремя – отец хоть умер в человеческих условиях, – Дэн сжал челюсти. Затем повернулся к ней с извиняющейся улыбкой. – Я до сих пор лелею безумную мечту, что в один прекрасный день изобрету что-нибудь чудесное, например, как передавать по воздуху сообщения в любую страну мира или использовать электрические приборы для диагностики. Безумие, конечно. Кто я такой в конце концов.

– Это не безумие. Вам всего двадцать четыре. Как вы можете знать, что вам удастся сделать в жизни.

– Пусть я никогда этого не узнаю, какая разница. Надеюсь, что по крайней мере своим преподаванием я приношу пользу. Среди обитателей этих кварталов есть талантливые люди с живым умом, им нужен толчок, помощь в реализации своих способностей. Конечно, все было бы куда проще, если бы жизнь была другой, тогда и в школах можно было бы достичь большего. Вот здесь-то и должны прийти на помощь наука и социализм.

– Но вы же не социалист! – Хенни никогда не видела живого социалиста.

– У меня социалистические убеждения. Формально я не социалист. Меня не интересует политика. Скажи я это тем, кто собирается здесь и ведет бесконечные политические дискуссии, они были бы шокированы. Я не принадлежу ни к какой партии. Я лишь хочу не сидеть сложа руки, а делать то, что необходимо.

– Вы в самом деле похожи на дядю Дэвида.

– Ого, вот это комплимент! Я не нахожу слов, чтобы сказать, что я о нем думаю. Честный, простой, замечательный человек. Знаете, мне иногда кажется, что у него дар ясновидения, что он умеет читать чужие мысли. Ну, это я, конечно, не буквально говорю, но человек он необыкновенный, это надо признать. Необыкновенный.

– И мне так кажется. Знаете, в моей семье, – продолжала Хенни застенчиво, – его считают странным. Вы бы послушали, что говорят мои родные. Папа и муж сестры всегда голосуют за республиканцев. По их мнению, дядя Дэвид – радикал-экстремист, а я так не думаю.

– Но в таком случае ваши родные и вас считают странной и тоже радикалкой.

– Наверное. Они любят меня, но наверное именно так они обо мне и думают.

– Так вы, должно быть, чувствуете себя одинокой? Мне почему-то кажется, что это так.

– Да, немного.

Они посмотрели друг другу прямо в глаза, так внимательно, будто хотели заглянуть в душу. Прошло не больше минуты, но когда глаза смотрят в глаза, минута может показаться вечностью. Хенни с необыкновенной остротой и ясностью почувствовала, что ее ждет потрясающее открытие, что ей предстоит войти в новый ошеломляющий мир, по сравнению с которым все, что она знала прежде, окажется ничтожным и незначительным.

Дэн отодвинул стул.

– Уже поздно, пойдемте, мне не хочется, чтобы ваши родители рассердились на вас за позднее возвращение.

Был чудесный вечер, по бледному небу плыли фантастические темно-синие облака. В такой вечер хотелось бродить и бродить по улицам. На углах, там где свет из кондитерских падал на тротуар, стояли и курили группы молодых людей. На лестнице у молитвенного дома выступал какой-то оратор, собравший вокруг небольшую толпу.

– Проповедует христианство евреям, – заметил Дэн.

– Давайте послушаем, это должно быть интересно.

– Нет, – твердо возразил Дэн. Он вел Хенни, держа ее под локоть. – Страсти могут разгореться не на шутку и дело кончится потасовкой. Я не хочу, чтобы вы при этом присутствовали. Что до меня, то я никогда не мог понять взрывов чувств на религиозной почве. Глупость все это, вам не кажется?

– Нет. – Больше никаких «трюков», ничего кроме правды.

Он с любопытством спросил:

– Значит, вы верующая?

– Да… должно быть что-то, – она посмотрела вверх. Облака рассеялись, небо было усыпано миллионами звезд. – Все то, что находится там наверху и здесь внизу, возникло не случайно. Бетховен или изобретатель вроде вашего Эдисона тоже не случайно появились на свет.

Он смотрел на нее с нежным вниманием; этот взгляд, чудесный вечер, серьезная тема разговора – все это давало ей ощущение полноты жизни.

– Вы ходите в синагогу, Хенни?

– Да. Кстати, в этом вопросе мы с дядей Дэвидом расходимся. Он приверженец ортодоксального иудаизма, а я – нет.

– Я порвал со всем этим, но если бы я был верующим, я был бы ортодоксом.

Они подошли к дому Хенни. Подул ветер, зашелестел остатками листвы на деревьях. Дэн оглядел улицу.

– Я спрашиваю себя, – медленно проговорил он, – как можно верить в Бога. Кругом столько бед и несчастий. А самое страшное – это войны.

– Это наша вина, не Богова, – ответила она. – Вам следует поговорить об этом с дядей Дэвидом. Вы же им восхищаетесь.

– Да, да. Наверное, быть верующим – хорошо, если человек способен верить. И вам это подходит, Хенни, – он повернул ее лицо к свету. – Такое доброе лицо. И чудесные серьезные глаза. Я бы хотел еще с вами встретиться. Можно?

Горло ей сжал спазм и она лишь кивнула в ответ.

– Я приду познакомиться с вашими родителями. Они наверняка скажут, что это необходимо. Спокойной ночи, Хенни.

Она побежала вверх по ступеням. Необъяснимые сладостные слезы навернулись ей на глаза. В целом мире нет такого как он.

– Ты помнишь, мы говорили о Дэне Роте, дядя Дэвид? Я с ним познакомилась. Это было две недели назад на празднике в День благодарения. С тех пор мы дважды встречались, ходили в Аквариум, а в прошлое воскресенье – в Центральный парк, – она сама услышала, что говорит слишком быстро, и голос у нее звучит выше обычного.

Старик поднял лохматые брови.

– Он приходил к вам? Познакомился с родителями?

– Конечно. А как бы иначе я могла пойти с ним?

– О чем же они говорили?

– О разных вещах. Ничего особенного. Обычный светский разговор.

Однако в ходе этого разговора задавались и вопросы, наводящие вопросы, так что стало известно и об отце-портном, и о борьбе за существование, и о преподавании в школе. Большинство вопросов задавала Анжелика, вежливо, с улыбкой, слегка кивая головой.

И Дэн, будто копируя ее, отвечал тоже улыбаясь и кивая головой. Это был настоящий менуэт с наклоном голов. Можно было подумать, что они презирают друг друга, однако позднее ни тот, ни другая не сказали ничего кроме «Твои родители – любезные люди» и «интеллигентный молодой человек».

– Он пригласил меня в оперу. Мне кажется, маме не хочется, чтобы я шла, но и запретить она не может, ведь он пригласил меня в ее присутствии.

Дядя Дэвид вынул трубку изо рта.

– Ты хочешь сказать, что твоим родителям, твоей матери он не понравился?

– Конечно, они бы предпочли кого-нибудь похожего на Уолтера.

После ухода Дэна они и словом не обмолвились о том, что имело для них самое большое значение: происхождение, а вернее – деньги. Деньги, чтобы покупать вещи, реальные и осязаемые, такие как жемчужное ожерелье, прикасаться к которому время от времени стало у Анжелики привычным жестом, или канделябр, который она убирала со стола после обеда.

– Какие же они разные, Уолтер и Дэн, правда, дядя? Его ответ удивил Хенни.

– В конце концов Уолтер Вернер не такой уж плохой человек.

– Я не говорю, что он плохой, но мне больше нравятся люди типа Дэна.

– О, с этим я согласен. Но все же ко всему в жизни, и к людям в том числе, нельзя подходить с упрощенной меркой.

Банальное замечание, повторение хорошо известной истины, но почему в нем прозвучали какие-то странные нотки?

* * *
Они пошли на «Риголетто». Флоренс и Уолтер, несомненно по подсказке Анжелики, решили составить им компанию. Уолтер настоял на том, чтобы для всех купить билеты. У них были места в пятом ряду в центре зала.

– Я обычно сижу на балконе, а то и вообще стою, – заметил Дэн.

Справа и слева от них блистали ложи. Там шла своя жизнь. Там переходили из ложи в ложу, желая поболтать со знакомыми, там могли прийти в середине первого акта и уйти в начале второго.

– Вон миссис Астор, – сказала Флоренс, протягивая Хенни свой бинокль, чтобы та могла получше рассмотреть крупную, увешанную драгоценностями даму с лошадиным лицом.

– Теперь я знаю, откуда взялось выражение «любимая лошадка Астора», – прошептал Дэн.

Хенни рассмеялась, однако, благодаря про себя Бога за то, что он сказал это шепотом: подобное замечание было бы воспринято Флоренс, восхищавшейся всеми «миссис астор» этого мира, как личное оскорбление.

После спектакля Уолтер повел всех ужинать в «Дельмонико». Собираясь в театр, Хенни поначалу отказывалась взять у Флоренс ее вечернее платье, но теперь была рада, что мама в конце концов уговорила ее надеть это платье. Зал ресторана походил на цветник, полный ярких цветов – трудно было оторвать взгляд от прекрасных женщин в бархате и атласе, сверкавших белизной обнаженных плеч. Хенни была в этом ресторане всего два раза.

– Ну и что ты об этом думаешь? – спросил Уолтер отеческим тоном, каким он неизменно разговаривал с Хенни. Его глаза, увеличенные стеклами очков, внимательно смотрели на нее.

Хенни, испытывавшая к нему антипатию, выпалила:

– Я толком не могу разобраться в своих ощущениях, Уолтер. Все это кажется мне нереальным.

В ответ он как-то бездушно, хотя и без неприязни засмеялся, вскинув голову и глядя на нее так, будто она сказала нечто остроумное.

А она продолжала, сама не понимая причин своего упорства:

– Все это, конечно, прекрасно, но похоже на театральное представление, где все играют какие-то роли, если ты понимаешь, что я имею в виду. Или на какую-то церемонию.

– Ну, знаешь, – вмешалась Флоренс раздраженно, но все же не так резко, как она сделала бы, не будь с ними чужака, Дэна, – ты несешь вздор, Хенни.

Дэн пришел Хенни на помощь.

– А я прекрасно понимаю, что Хенни имеет в виду под «нереальным»…

Он огляделся вокруг. Все в этом величественном зале создавало впечатление оживленного праздника: смех, шуршание шелка, хлопанье пробок от шампанского, снующие туда-сюда официанты, блеск роскошных мехов, брошенных на спинки кресел. Он медленно продолжал:

– Ощущение подлинных жизненных ценностей приходит к тебе в рабочей среде. Здесь же все наводит на мысль о ненужных тратах: еды больше, чем нужно человеку, да и всего остального тоже. Я никогда не хотел попасть в ловушку роскоши. Однажды начав, вы уже не в состоянии остановиться, вам хочется иметь больше и больше, даже если вы этого не заслуживаете.

Говоря это, он высоко поднял голову. Ни один мужчина в этом зале не сравнится с ним, подумала Хенни. Она не могла не заметить, какое впечатление он производит на женщин; их взгляды задерживались на нем на секунду дольше положенного. Все замечали его, на нее никто не обращал внимания. На мгновение она почувствовала холод и давящую тяжесть внутри и лишь с усилием избавилась от этого ощущения.

– Но вы должны помнить, – возразил Уолтер, – что роскошь досталась этим людям не даром. Они заработали ее своим трудом или, во всяком случае, это сделали их отцы и деды. А кроме того, они обеспечивают занятость. Они являются движущей силой прогресса в стране.

– Расходы на вооружение, – в свою очередь не сдавался Дэн, – вот что является движущей силой прогресса, как вы изволили выразиться.

– А вы считаете, что нам не нужно вооружаться? Ну почему, подумала Хенни, чувствуя, как нарастает напряжение, почему мы говорим в таком тоне.

– Мы тратим на вооружение сумасшедшие деньги, – ответил Дэн. – Есть, однако, обнадеживающие признаки. Царь, этот нерассуждающий деспот, призвал к ограничению вооружений.

Их диалог напоминал игру в мяч, в которой каждый игрок старается немедленно отбить удар противника.

– Я бы не возлагал на это слишком больших надежд, – откликнулся Уолтер. – Я не доверяю европейцам, никому из них.

– Без веры в добрую волю других нет будущего.

– Но если мы все на данном этапе начнем разоружаться, это должно означать, что все довольны существующим положением вещей. Неужели вы полагаете, что Франция согласится оставить за Германией Эльзас-Лотарингию? По-моему, Германия не имеет никакого права на эту территорию.

Увидев поднятые брови Дэна, Уолтер рассмеялся с оттенком превосходства.

– Что, я вас удивил? Вы должно быть думали, что я германофил, коль скоро мои родители родились в Германии. Уверяю вас, нет. Я человек другого поколения.

– Немцы, французы или кто там еще, не имеет значения. Все они там бандиты.

Дэн говорил тихо, но его звучный голос был слышен не только за их столом. Сидевшие за соседним столиком взглянули на него и тут же отвернулись. А он спокойно продолжал:

– Да, а оплачивают расходы на это чудовищное оружие, все более совершенные его виды, простые налогоплательщики. И так из года в год. А ведь эти деньги можно было бы использовать, скажем, на электрификацию, и тогда люди стали бы жить лучше. Я сам в меру своих скромных сил работаю над… – он замолчал. – Извините, сейчас не время и не место.

Однако Уолтер не собирался прекращать дискуссию.

– Но оружие необходимо, – его четко очерченные губы сжались в твердую линию. – Наивно думать иначе. Вы же не уйдете из дома, не закрыв дверь и оставив на столе все ваши сбережения.

– Когда-то нужно сделать первый шаг, – ответил Дэн.

Вмешалась Флоренс:

– Мистер Рот прав, Уолтер. Сейчас не время для серьезного разговора. Мы пришли развлекаться.

– Называйте меня Дэн. И поругайте меня как следует. Я начал все это.

– Я буду называть вас Дэн, а ругать не стану, – Флоренс очаровательно улыбнулась. – У вас интересная точка зрения. Как-нибудь в другой раз я с удовольствием вас послушаю. А сейчас, признаюсь, я проголодалась. Что мы закажем?

Никаких острых углов. Все должно идти гладко. Она права, прекратив этот спор, подумала Хенни. Но Дэн тоже прав. Вода не смешивается с маслом. Они никогда не будут относиться друг к другу с симпатией.

Зима полностью вступила в свои права. Чистая голубизна холодного зимнего неба отражалась на снежном покрове лужаек Центрального парка; на улицах слышался веселый звон колокольчиков на санях; снег скрипел под ногами прохожих. На катке святого Николаса Хенни в новых полосатых шерстяных чулках каталась на коньках с Дэном; они ритмично скользили и кружились, взявшись за руки.

Ах, какой чудный город! Каждый прохожий одобрительно улыбался ей. Продавец на углу, у которого Хенни купила цветок, чтобы приколоть к отвороту своего жакета, протянул ей этот цветок так, словно преподносил подарок. Самые грубые, самые трудные ее ученики в благотворительном центре были в конце концов обычными маленькими озорниками. Люди вокруг казались такими хорошими и добрыми. Всех их хотелось любить.

– По твоему лицу можно обо всем догадаться, – сказала ей Ольга однажды вечером после урока английского.

– О чем? – изобразила непонимание Хенни, хотя прекрасно знала, что имеет в виду подруга.

Она рассказала Ольге о своих чувствах, испытывая потребность поделиться с кем-то, а эта девушка, имевшая молодого мужа – худосочного и бледного человека, проводившего дни, согнувшись над швейной машинкой, понимала, что такое любовь.

Вечером Хенни сидела у окна в своей комнате и мечтала. Она тосковала по нему, по его густым, блестящим, как звериный мех, волосам, печальной складке у рта, тяжелым векам, красивым рукам. Так тосковала…

– Давно ты у меня не была, – сказал дядя Дэвид. – Чем ты занималась?

Она ответила, стараясь говорить не слишком восторженно:

– Встречалась с твоим другом Дэниелом Ротом.

– Вот как? Куда же вы ходили?

– Гуляли. Катались на коньках. Были в театре с Флоренс и Уолтером, слушали «Риголетто». Чудесная опера.

– А… и как все прошло?

Дядя Дэвид словно пригвождал тебя к месту взглядом, требуя правдивого ответа. Отбросив свой нарочито равнодушный тон, она сказала:

– Уолтер настоял на том, чтобы заплатить за все билеты, и Дэну это не очень-то понравилось.

– Могу себе представить. Он независимый по натуре, этого у него не отнимешь.

Дядя Дэвид помолчал с задумчивым видом. С минуту он возился с трубкой, подбирая слова, чтобы сказать то, что он считал необходимым. Зажег спичку и погасил ее.

– Да, странная это вещь – отношения между мужчиной и женщиной. Проблема выбора, я имею в виду. Как не допустить ошибки? Ведь на весах находится счастье человека. – Он снова чиркнул спичкой, зажег трубку, затянулся. – Может, поэтому я никогда не женился. Моя сестра, твоя бабушка… ты помнишь ее, Хенни?

С дядей Дэвидом никогда нельзя было предугадать, какой оборот примет разговор. Подчас его манера перескакивать с предмета на предмет выводила из себя.

– Не очень. Я помню, как она пела немецкую песенку «Du Bist wie eine Blume», когда я была маленькой.

– «Ты похожа на цветок». Она сама знала эту песенку с детства. Да, замечательная была женщина, как я тебе говорил, необычайно мужественная.

«И незачем повторять мне все это снова», – подумала Хенни.

– Тебе вряд ли известно, что она сделала неверный выбор. Долгие годы жила с твоим дедом в нищете.

– Я не знала.

– Думаю, нет смысла вытаскивать на свет эту старую историю. Но иногда об этом поневоле вспоминаешь, а воспоминания бывают весьма болезненными.

Она думала о настоящем, о морозном ясном дне, а он говорил о людях, которые давно умерли. Тон у него был горестным, но в ее теперешнем состоянии, когда в ней бурлила радостная энергия, она не могла ему посочувствовать.

Старик принялся чистить ручку обрывком тряпки. На лбу залегли морщины, руки безостановочно двигались. Спустя пару минут он проговорил:

– Полагаю, ты находишь его очень красивым.

– Кого? – она даже вздрогнула.

– Рота, конечно, кого же еще. Ты же не подумала, что я говорю об Уолтере Вернере.

– Ну, до этого ты говорил о моем дедушке, – она засмеялась, потом беззаботно ответила:

– Да, а ты так не думаешь?

– Я думаю так же. И так же думает любая женщина, которая его видит, Хенни.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что говорю. Женщины за ним бегают. Я не вчера с ним познакомился, видишь ли, и я…

– Я за ним бегаю? – Лицо Хенни залил жаркий румянец. – Ты действительно считаешь, что я могу бегать за кем-то, дядя Дэвид?

– Ты – нет. Ты для этого слишком робкая, моя дорогая.

Слишком робкая. Но упрямая, как говорит папа. От своего не отступится.

– Зато другие женщины не страдают от робости, Хенни. В этом-то и беда.

– Я не понимаю, что ты пытаешься мне сказать, дядя Дэвид. – В ней зрело какое-то неприятное чувство. Страх или гнев, а, может, то и другое вместе.

– Он слишком обаятелен, для него самого это не всегда благо. Некоторые рождаются такими. Как будто в них заложен магнит.

От льющегося из окна слепящего света стало больно глазам. Она передвинула стул.

– Я не вижу, какое это имеет значение… Не видишь? В самом деле не видишь?

– Что с того, если другие женщины засматриваются на него? Это же не его вина.

Опять последовали манипуляции с трубкой. Он, видимо, собирался с мыслями. Она ждала.

– Видишь ли, в чем дело, Хенни. Есть мужчины, которые не могут хранить верность одной женщине. Да, они любят своих жен, но не могут устоять перед соблазном.

– И ты думаешь, – собственный голос прозвучал каким-то странным фальцетом, – что и Дэн такой?

– Да. Не влюбляйся в него, Хенни. Пожалуйста, не надо.

Она молчала потрясенная, не веря своим ушам.

– Ты любишь его, Хенни? И опять она промолчала.

– Он тебе не подходит. Я должен это сказать. Послушай меня, дорогая. Он слишком любит женщин. Это его недостаток.

– И это после всех тех прекрасных вещей, которые ты о нем наговорил?

– Да, и я говорил правду. Но сейчас я тоже говорю правду.

– Сейчас говоришь мне об этом? Но почему сейчас?

– Я никогда не думал, что возникнет такая необходимость.

Она презирала его сейчас, сидящего тут со своей трубкой и ручкой, и скелетами в шкафу. Он был стар, а старики ненавидят молодых. Глядя на молодых, они думают об упущенных возможностях, сознавая, что исправить уже ничего не удастся.

– Вижу, ты рассердилась на меня.

– Да. Ты не имеешь права. Ты портишь… портишь, – запинаясь, пробормотала она.

– Я не хочу, чтобы тебе было больно, вот и все, – мягко сказал дядя Дэвид.

– Мне не будет больно. Или ты умалчиваешь еще о чем-то?

Может, Дэн совершил какое-то преступление… Нет, невозможно.

– Клянусь, больше я ничего не знаю. Поверь мне, Хенни, я говорю с тобой о вещах, о которых твоя мать тебе не скажет. Сочтет это «неприличным». Но я знаю, что неверный муж разобьет тебе сердце. Многие женщины могут мириться с изменами, но ты, по-моему, не сможешь. – Старик улыбнулся, но улыбка осталась без ответа. – Впрочем, возможно, я слишком забегаю вперед. Молодой человек встретился с тобой несколько раз… это еще не значит, что ты выйдешь за него замуж. Но я должен был предупредить тебя. Вреда от этого нет, надеюсь.

Она не смотрела на него. Да как он смеет! Она была уверена, что Дэн влюблен в нее. Она встала, оправила юбку, и этот типично женский жест помог ей восстановить равновесие.

Эх, старик, старик, что ты знаешь!

Первые веяния весны, мягкий влажный воздух! Итальянец-шарманщик брел по улицам и, останавливаясь то на одном углу, то на другом, исполнял «Санта-Лючию», исполнял с тоской и страстью. Девчонки играли в «классы», мальчишки кидали шарики на тротуарах. Дэн и Хенни катались по Центральному парку на велосипеде-тандеме и пели. Потом направились к Бруклинскому мосту и стали сверху смотреть на суда, плывущие по реке.

– Представь только! Из Китая вокруг мыса Горн, – воскликнула Хенни.

На палубе проплывавшего в этот момент под мостом судна желтолицые матросы, казавшиеся сверху чуть ли не карликами, натягивали канат.

– О чем ты думаешь, глядя на них? О чае? Шелке? Красном лаке?

Он наклонился к ней. Из-за высокого роста ему всегда приходилось наклоняться.

– О тебе. Я вижу свое отражение в твоих глазах. Ты знаешь, что глаза у тебя зеленоватые?

– Дэн! У меня карие глаза.

Посмотрев на него, она в свою очередь увидела свое отражение в его глазах. Ей было легко с ним. Сейчас ей казалось невероятным, что когда-то она смущалась в его присутствии. Это было его заслугой.

– И все-таки они зеленые, – настаивал он. – Не похожие ни на какие другие глаза. Ты вообще не похожа ни на одну из девушек, которых я знал.

– А скольких ты знал? – шутливо спросила она.

– О, десятки. А может, и сотни. Но серьезно, Хенни, ты не такая, как все. Я люблю тебя, ты ведь знаешь это?

Ей хотелось продлить эти очаровательные мгновения первого признания в любви.

– Но мы же так недолго знакомы.

– Четыре месяца. Срок достаточный. Во всяком случае я вполне уверен. Вопрос в том, уверена ли ты?

– В чем?

– В своих чувствах. В том, любишь ли ты меня. Ветер чуть было не отнес в сторону ее тихий ответ.

– Я люблю тебя.

– Хенни, дорогая, – он прикоснулся губами к ее щеке. – У нас с тобой впереди много прекрасных лет, целая жизнь. Милая Хенни!

Как же ты ошибался, дядя Дэвид.

– Ты часто встречаешься с Дэниелом Ротом, – заметила как-то Анжелика.

– Но не наедине. Я же говорила, когда мы идем кататься на коньках или на велосипеде, собирается человек семь-восемь. Его друзья, другие учителя. У них своего рода спортивный клуб, – пояснила она.

Мать посмотрела на нее с сомнением.

– Конечно, я знаю, ты не будешь встречаться с молодым человеком наедине.

Дэн, как впрочем и все представители интеллигенции Истсайда – учителя, писатели, находил это правило абсурдным. Поэтому Хенни приходилось лгать дома.

О, если бы они знали, что происходит на самом деле. Она вспомнила митинг, посвященный забастовке против высокой платы за жилье, на котором выступал Дэн. Говорил убежденно и страстно, как настоящий трибун. Стоя тогда в толпе и глядя на него, Хенни вдруг на мгновение представила картину из иной жизни; она с родителями обедает у Флоренс: робкая служанка, подающая на стол, розовые гладко выбритые щеки и крахмальный воротничок Уолтера, серебряные приборы.

До сих пор Хенни только догадывалась, в каких условиях живут ученики ее класса, теперь она знала это.

– Плата за эти вонючие дыры составляет двенадцать долларов в месяц, – рассказал ей Дэн. – Конечно, они берут жильца, который платит шестьдесят пять центов в неделю, но на хлеб уходит по меньшей мере пятнадцать центов в день, молоко стоит четыре центра за кварту, фунт мяса – двенадцать центов. Не удивительно, что они питаются в основном разными солениями, это дешево и создает ощущение сытости.

Во время своих прогулок они побывали на каждой убогой улочке этого квартала. Обострившийся взгляд Хенни подмечал детали, которые раньше ускользали от ее внимания. Слушая Дэна, она чувствовала, как в душе у нее поднимаются гнев и возмущение. Странно, что раньше, когда о том же самом говорил дядя Дэвид, она оставалась относительно спокойной.

– Это как у Золя, – заметила она однажды.

– Ты читала Золя? Рискованное чтение для девушки твоих лет, – он говорил с восхищением.

В какой-то день они прошли по Ботл-стрит и вышли на Малбери-стрит. То тут, то там были протянуты бельевые веревки, и ветер трепал висевшее на них белье, больше похожее на лохмотья. Уличный торговец продавал поношенное пальто всего за пятьдесят центов; На деревянной доске, положенной на два мусорных бачка, выставленная на продажу рыба тухла на солнце, теплые лучи которого напоминали о приближении лета. Здесь не играли шарманщики, здесь они не заработали бы и пенни.

– Посмотри, – Дэн показал на мальчика с книгой, устроившегося на ступеньках перед домом. – Дома ему негде приткнуться, чтобы сделать уроки. Как это меня удручает. Много ли я могу добиться как учитель при таком положении вещей.

В другой раз, катаясь на велосипеде, они проехали по Второй авеню, заглядывая в окна мастерских, в которых простой люд зарабатывал средства на существование. Работали в них по потогонной системе.

– Как животные в клетках, – сказал Дэн. – Туберкулезные старики рядом с детьми, которые очень скоро превратятся в таких же стариков. Посмотри на свой пояс.

Хенни взглянула на свой узкий поясок.

– Он сделан в одной из таких мастерских. Люди работают в них по двенадцать часов в сутки, получая за свой труд пять, а то и меньше долларов в неделю.

– Я знаю. У меня есть подруга Ольга…

Это было несправедливо. Несправедливо! Мама без конца жаловалась на бедность, как будто она знала, что это такое.

Однажды вечером они сидели в скверике на пересечении Гранд-стрит и Восточного Бродвея. Вернее, это был не скверик, а пятачок серого камня между серыми домами, на котором под чахлым, поникшим от жары последних летних дней деревом стояли две или три скамейки. Они молчали. Дэн смотрел куда-то вдаль. На что можно смотреть в этом унылом месте, подумала Хенни и, испытав вдруг прилив нежности, сказала:

– Я горжусь тобой, Дэн.

– Гордишься? Что я сделал? Ничего я еще не сделал.

Он взял ее за руку. По ее телу стало волнами расходиться тепло. Она ощутила тепло собственных волос на шее, тяжесть своей груди, в воображении пронеслась картина: их тела, сплетенные в объятии.

– Мы знакомы почти год, – проговорила она, – а кажется, что дольше.

Небо начало темнеть. Дэн убрал руку.

– Уже поздно. Не будем же мы так и сидеть тут, – сказал он почти сердито.

– А почему нет? Здесь спокойно.

– Потому что твои родители начнут задавать вопросы.

– Мне все равно.

– Ты не можешь так думать. Какой смысл нарываться на неприятности? Пойдем.

Они шли медленно, оттягивая момент расставания. Улицы были пустынными – детей загнали домой, лошади вернулись в свои стойла.

– Вот это твоя улица, да? – указала Хенни.

– Да. У меня лаборатория позади мастерской и комната наверху. – Спустя минуту он добавил: – Я бы пригласил тебя, но там страшный беспорядок.

Она молчала.

– В комнате, я имею в виду. В лаборатории у меня все на своих местах, иначе нельзя работать.

Ей вдруг стало тоскливо, ощущение внутреннего тепла исчезло. Но ей нужно было что-то ответить, и она ограничилась нейтральной фразой:

– Знаешь, я так и не понимаю, чем ты занимаешься в своей лаборатории.

– Ну, то тем, то другим, смотря что придет в голову.

– Я даже не знаю, что такое электричество.

– Пусть это тебя не волнует. Этого никто не знает. Мы используем его, делаем трансформаторы и генераторы, но вот что оно такое… – он пожал плечами. – Религиозный человек сказал бы, что это творение Господа. Отвлекаясь от Бога, можно сказать, что это какой-то вид энергии, существующей в космосе, и этого достаточно.

Она подумала: «Как будто меня интересует электричество и откуда оно взялось, от Бога или нет».

Они подошли к ее дому. Он посмотрел на нее.

– Мне бы хотелось возвращаться в наш общий дом. Мне надоело оставлять тебя тут у подъезда. Быстрый поцелуй, чтобы никто не заметил, а потом одинокое возвращение к себе. Время уходит впустую. Я хотел бы оказаться с тобой вдвоем в комнате за закрытой дверью.

Она хотела спросить «когда?», но промолчала. На глаза навернулись слезы.

– Все упирается в деньги. Я боюсь будущего, боюсь, что ничего не смогу тебе дать. Дело всегда в деньгах, – в голосе его была горечь. – Даже любовь стоит денег в нашей проклятой жизни.

Лучше бы он не говорил этих слов. Они, как ключ, открыли дверь в какие-то мрачные глубины, куда ей не хотелось заглядывать.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она. – Я уверена.

К ней в комнату вошел Альфи. Ему было уже тринадцать, и он превращался во вполне сформировавшуюся личность. В отсутствие родителей он часто заходил к ней; располагался прямо на полу и делал уроки, пока она читала. Иной раз он изрекал удивительные вещи, демонстрируя наблюдательность, которой не замечали в нем родители.

– Я слышал, как мама с папой говорили о тебе в прошлое воскресенье, – сообщил он.

Она расчесывала волосы и видела его в зеркале. У него был очень важный вид.

– Мама хочет, чтобы папа поговорил с тобой.

– Поговорил? О чем? – она быстро обернулась, заранее зная ответ.

– Ты знаешь о чем. О Дэне.

– О мистере Роте, ты хочешь сказать. Ты еще недостаточно взрослый, чтобы называть его Дэном.

И чего она придирается к мальчику? Да потому же, почему в старину убивали гонца, принесшего плохие вести.

– О, – протянул он. – Я буду называть его так, как мне нравится. Так ты не хочешь узнать, что они сказали? Тогда я ничего не скажу тебе.

– Извини, Альфи. Пожалуйста, расскажи мне. Умиротворенный, он начал:

– Так вот, папа сказал: «Этого делать не следует, это глупо. Пусть все пройдет само по себе», или что-то в этом роде. И еще он сказал: «Она же буквально околдована, это сразу видно. В любом случае из этого ничего не выйдет». А мама сказала: «Да, но прошел почти год. Она зря теряет с ним время».

– А еще что?

– Мама сказала, что ты похорошела, что Флоренс могла бы познакомить тебя с самыми разными молодыми людьми, но ты всегда отказываешься. Это правда?

– Да, пожалуй.

Она почувствовала слабость и внутреннюю дрожь. Скоро они потребуют от нее объяснений.

В насмешливых глазах Альфи блеснуло любопытство.

– Потому что ты влюблена, вот почему. Спорим, вы с ним целуетесь. – И он рассмеялся своим заливистым смехом.

Он думает о том, что бывает после поцелуев, так же как и я сама.

– Альфи! Не умничай!

– Да мне все равно, если вы и целуетесь. Мне он нравится. Он умный. Я ненавижу школу, но я не возражал бы учиться у него в классе.

– Он очень умный. Он что-то изобрел, какую-то лампу или трубку, которая служит дольше, чем те, что были раньше.

– Вот как? Так он богат?

– Нет, он за это почти ничего не получил.

– Значит, его надули. Ему не следовало сразу продавать свое изобретение. Постоянный доход – вот что главное.

– Альфи, я не хочу обижать тебя, но ты же ничего не понимаешь в бизнесе. Тебе же только тринадцать.

– Да десятилетний мальчик провернул бы это дело с большей выгодой!

– Ну, в любом случае Дэн делает это не из-за денег. Он делает это ради удовольствия, ему интересно, как все устроено в природе. Он настоящий ученый.

– Ты собираешься за него замуж, Генриетта?

Ей было необходимо поговорить с кем-то о том, что все эти месяцы наполняло ее радостным ожиданием.

– Я могу доверять тебе, Альфи? Я еще никому об этом не говорила.

– Даже Флоренс? – он выглядел довольным.

– Нет. Я скажу только тебе. Я знаю, ты не проговоришься раньше времени.

– Я никому не скажу. Значит, ты выйдешь за него замуж?

– Да, – тихо сказала она.

– Когда?

– Не знаю еще… скоро.

После ухода Альфи Хенни стало одиноко и грустно. Но это была не та грусть, которую она обычно испытывала, расставшись с Дэном. Сегодня к грусти примешивался страх. Не сумев преодолеть тягостного настроения, она пораньше легла спать, однако во сне ее преследовали кошмары. Она и Дэн стояли в большой комнате со сводчатым потолком. Гремела музыка, звуки эхом отражались от стен. Дэн двигал губами, говоря что-то, но она не слышала ни слова. Он говорил и говорил, и наконец она разобрала слова. «Я никогда не женюсь на тебе, Хенни», говорил он, а стоявший за ним дядя Дэвид скорбно и мудро кивал головой.

ГЛАВА 2

Хенни отложила книгу; она никак не могла сосредоточиться. Некоторое время она смотрела куда-то вдаль, потом перевела взгляд на одевшиеся весенней листвой деревья, за которыми виднелись каменные особняки на Пятой авеню. Погода стояла чудесная; веселый ветерок шелестел в кустах, в воздухе была разлита свежесть. Все вокруг было чистым, обновленным, полным жизни. Каких только желаний не рождается в душе в такой день! Хенни вдруг охватил страх. Она впустую тратит время. Дни сменяют друг друга, прекрасные весенние дни, а она ничего не предпринимает.

Ее внимание переключилось на людей в парке. Старик со старушкой шли рука об руку, подставив солнцу добрые морщинистые лица. Чумазые мальчишки возвращались из школы; они подпрыгивали, толкали друг друга, кричали и смеялись; один, согнувшись, держался за живот.

На скамейке напротив сидела молодая женщина в простом свободном пальто, которое, однако, не скрывало ее беременности.

Она немногим старше меня, подумала Хенни, а может, и моя ровесница. Женщина подняла голову от журнала и Хенни увидела, что она некрасива. Но кто-то захотел же разделить с ней свою жизнь, и скоро родится ребенок…

Улыбка тронула губы женщины. Она думает о ребенке… нет, она думает о мужчине, который дал ей этого ребенка…

Новая жизнь, зачатая двумя. Ею и Дэном. Хенни вдруг охватили, наполнили ее всю, страстное желание иметь ребенка от Дэна и страх, что этому никогда не бывать. Закрыв глаза, она представила темноволосую голову Дэна и головку ребенка, покрытую нежными слипшимися волосиками, словно наяву ощутила, как прижимается к ее плечу теплое тельце.

– Я вернулся, тятя Хенни!

Она открыла глаза. Пол сидел на своем велосипеде с гордым видом победителя.

– Ты долго катался. Пора идти домой. Скоро у тебя урок музыки.

– Я не хочу играть на рояле, – запротестовал Пол.

– Ах, Пол, когда ты вырастешь, ты не раз порадуешься тому, что умеешь играть. У меня есть друг, который прекрасно играет.

– Я знаю. Это Дэн.

– Дэн? Ты должен называть его мистер Рот.

– Он сказал, что я могу звать его Дэном.

– Когда он это сказал?

– В тот раз, когда мы встретили его в парке у озера, и он взял меня покататься на лодке.

Это случилось в один из воскресных дней в прошлом году. А сейчас уже подходила к концу первая половина другого года.

– Где живет Дэн?

– О, далеко отсюда. В нижней части города.

– Давай пойдем к нему.

– Нам же нужно идти домой.

– Тогда пойдем в другой раз.

– Ну… мы не можем. У него нет настоящего дома.

– У всех есть дом, – с упреком воскликнул Пол.

– Нет, не у всех. Не у всех есть такой большой дом, в котором можно принимать гостей.

– А, ты имеешь в виду – у него квартира, как у тебя с бабушкой? Все комнаты на одном этаже и лестницы в ней нет?

– Намного меньше, чем у нас.

– Мне нравится лифт в бабушкином доме, только едешь в нем очень недолго. Я бы хотел быть лифтером, когда вырасту, тогда я ездил бы в лифте вверх и вниз, сколько захочу.

– Да, это было бы чудесно.

Они дошли до угла, откуда был виден дом Вернеров; из дома выносили чемоданы и грузили их в фургон.

– Посмотри, Пол, твои вещи скоро повезут в горы. Ты рад?

– Да. В этот раз мы возьмем с собой канарейку и кота поварихи, мама обещала. Они поедут с нами в поезде.

Флоренс стояла на верхней ступеньке лестницы, наблюдая, как отъезжает фургон.

– Какая же это морока и нервотрепка – готовиться к отъезду, – вздохнула Флоренс. – Столько надо успеть сделать. Зачехлить всю мебель, закрыть окна ставнями. А портниха еще дошивает мои летние платья, хотя до отъезда осталось всего две недели. Не знаю, что я буду делать, если она не управится к сроку. Входи же, садись, ты, должно быть, устала.

– Нет. Мы с Полом чудесно провели время. Погода замечательная.

В холле было сумрачно. Проникая в холл через витражные окна, свет с улицы становился каким-то тускло-лиловым, отчего и деревянная мебель из золотистого дуба, и обои с нарисованными на них ирисами приобретали унылый вид. Сумрачно было и в гостиной, освещенной люстрой из цветного стекла, только там свет имел оттенок красного вина. Темно-красным отсвечивали две фотографии работ великих мастеров прошлого: «Моисей» Микеланджело и «Ночной дозор» Рембрандта. У дивана стоял уже сервированный чайный столик.

– Хочу пирожное, – немедленно заявил Пол.

– Через пятнадцать минут у тебя урок музыки, – возразила Флоренс. – Иди наверх и вымой руки, дорогой. Получишь пирожное после ужина.

– Я обещала ему пирожное по дороге домой, – призналась Хенни.

– О Господи, ты испортишь ребенка. Ну хорошо, возьми шоколадное печенье, от него крошек меньше, иди наверх и попроси Мэри или Шейлу помочь тебе вымыть руки. Будь хорошим мальчиком… Да, ты его испортишь, – повторила Флоренс, когда Пол вышел из комнаты.

– Надеюсь, что нет. Пол такой разумный мальчик, что испортить его трудно.

Флоренс посмотрела на нее.

– Тебе бы своих детишек с десяток. Ты создана для этого.

Хенни скромно, как от нее и ожидали, улыбнулась. Она вдруг почувствовала слабость, рука, протянутая за чашкой с чаем, задрожала. Она стала задыхаться в этой комнате с пальмой в большом горшке и «восточным уголком» под полосатым балдахином, куда не было доступа свежему воздуху. Ей захотелось плакать, и она постаралась подавить подступающие слезы, уставившись через открытую дверь на чучело павлина, стоявшее у лестницы в холле. Какое счастье, что в комнате было так темно.

– Тебе следовало бы поехать с нами в горы, Хенни. Альфи едет, будет весело. Почему ты не хочешь? – Рука Флоренс поглаживала подлокотник нового кресла с инкрустацией из перламутра. Должно быть, он и на ощупь казался дорогим.

– Это слишком далеко, – ответила Хенни первое, что пришло ей в голову.

– Ерунда! Да и какое это имеет значение? Проспишь ночь в поезде, а утром мы уже будем у озера. Ты и представить не можешь, как там красиво. Дикая нетронутая природа; по ночам кричат гагары; пахнет сосной, даже одеяла пропитываются этим запахом. Тебе понравилось бы.

Почему она так настойчива? Какая ей разница, поеду я или нет? Но я знаю почему. И она знает, что я знаю.

– Родители Уолтера очень гостеприимные люди, ты сразу почувствуешь себя как дома. Ну, да ты же была у них в Элбероне, знаешь, какие они. А в Адирондаке еще лучше, хотя я и должна признать, что Элберон удобнее расположен, Уолтер может добираться оттуда в город на пароме. Но они хотят, чтобы этим летом мы провели с ними месяц в горах. Они так хорошо к нам относятся. Мне повезло, что у меня такие свекор со свекровью. Я молю Господа, чтобы тебе повезло так же, Хенни.

Да, подумала Хенни. Я верю, что она и в самом деле молится об этом.

Чувство удовлетворения и защищенности смягчило нрав Флоренс. Ее нервозность и раздражительность, которые Хенни хорошо помнила, вызывались должно быть неуверенностью в будущем; они исчезли без следа за годы замужества.

– Поехали, Хенни, – Флоренс ласково посмотрела на сестру. – Если ты не поедешь с нами, тебе не отвертеться от двухнедельного пребывания с папой и мамой в какой-нибудь скучной гостинице в горах. Две недели в кресле-качалке на веранде. Как же я ненавидела эти гостиницы. Огромные неуютные здания с гонтовыми крышами, башенками, длиннющими коридорами. И вокруг одни старики, которые только и делают, что сидят в креслах, едят и снова сидят.

Хенни наконец-то собралась с мыслями.

– Я занята в благотворительном центре. Я не говорила тебе, что теперь я веду еще и занятия по кулинарии. Не хотелось бы бросать дело на половине.

Флоренс вскочила и подошла к секретеру, стоявшему у окна.

– Кстати, чуть не забыла. Уолтер оставил чек для благотворительного центра. Он выписан на твое имя.

– О, скажи ему от меня спасибо. Нет, лучше я сама ему напишу, – воскликнула Хенни, испытывая стыд оттого, что думала об Уолтере не иначе как о долговязом сухаре в котелке и гетрах. – Ой, как щедро! Пятьсот долларов.

– Уолтер – щедрый человек, – с достоинством ответила Флоренс. – Немцы все такие, хотя кое-кто все еще смотрит на них сверху вниз. У немцев есть совесть, они знают, что такое антисемитизм. Те, кто как де Ривера прожили в Америке уже Бог знает сколько лет, забыли об этом. Ну а теперь, когда немцы разбогатели, – закончила она с удовлетворением, – их стали принимать в обществе.

Хенни аккуратно сложила чек и спрятала его в сумочку, повторяя:

– Уолтер такой молодец!

– Он восхищается тем, что ты делаешь. Помогаешь этим людям приобщиться к американскому образу жизни, стать полноценными американцами. Чем скорее они забудут о том, как жили раньше, тем лучше будет для них и для нас, считает Уолтер. – Флоренс явно была довольна сама собой.

Что происходит? Две родные сестры рассуждают о каких-то отвлеченных предметах, скрывая свои истинные мысли.

Флоренс налила себе еще чаю и стала помешивать его, вращая и вращая в чашке изящную ложечку. Потом светским тоном заметила:

– Я прочла в газете, что Люси Маркс выходит замуж. Это не та Маркс, с которой ты училась в школе?

– Нет. Я училась с ее сестрой Энни.

– За какого-то Дрейфуса. Выпускника юридического факультета Гарварда. Интересно, он не из бостонских Дрейфусов, знакомых моей приятельницы Хильды. Надо будет спросить.

Флоренс чуть ли не наизусть запоминала колонки светских новостей. Она помолчала, задумчиво глядя на ложечку, потом, видимо приняв решение, посмотрела прямо на сестру.

– Ты не хочешь ехать из-за Дэниела.

Хенни, заставив себя выдержать ее взгляд, с удивлением увидела в нем не вызов, как ожидала, а заботу.

– Да, наверное, – призналась она.

– Хенни, как обстоят дела? Я не хочу вмешиваться, правда не хочу. Но мне с трудом удается удерживать маму от взрыва. Она не понимает, что происходит.

– Что происходит! Господи, да я знаю его немногим больше года.

– Почти два, дорогая.

– А что, надо выходить замуж после первой встречи?

– Хенни, они вообще не хотят, чтобы ты выходила за него замуж. Это-то их и беспокоит. Ты должна понимать.

– Тогда чего они хотят? Чтобы он сделал мне предложение, а я бы ему отказала?

– Они подозревают, что ты встречаешься с ним чаще, чем говоришь, но у них нет доказательств, а то бы они давно устроили скандал.

– Не так уж часто я с ним встречаюсь. Иногда вижу его в благотворительном центре. В этом ведь нет ничего плохого. Он дает бесплатные уроки музыки моим ученикам.

– Очень похвально, – и Флоренс спокойно добавила: – А, кроме того, ты встречалась с ним в Центральном парке. Пол что-то такое говорил. А однажды Уолтер видел вас, возвращаясь от своих родителей.

Хенни вспыхнула.

– Ну и что! Что, если мы и встретились пару раз в Центральном парке? Можно подумать, что он собирался… изнасиловать меня там.

– Хенни! Что за ужасные вещи ты говоришь. Ты меня шокируешь. Послушай меня, не сердись. Я желаю тебе добра.

– Тебе он тоже не нравится. Не отрицай этого, это бесполезно. Я знаю, что не нравится.

– Я была любезна с ним в те немногие разы, когда мы встречались, и Уолтер тоже. Ты не можешь сказать, что это не так.

– Так, но все-таки для вас он человек другого круга.

Флоренс ответила не сразу. Затем, положив ладонь на руку сестры, заговорила с достоинством замужней женщины и уверенностью человека, имеющего жизненный опыт.

– Хенни, я вижу, тебе не хочется говорить об этом, и я больше не буду к этому возвращаться. Скажу только, что меня ты не обманешь. Помни, это твои лучшие годы. Но девушке нельзя выжидать до бесконечности, вот и все, что я хочу сказать. Ты останешься обедать?

Хенни встала.

– Для этого я недостаточно хорошо одета, – ответила она, сознавая, что говорит излишне резко. – Пол вымазал мне юбку шоколадом.

Сарказм не ускользнул от Флоренс.

– В конце концов у нас не Букингемский дворец, – с упреком заметила она. – И у нас никого не будет, кроме молодого человека из конторы Уолтера. Ему надо обсудить с Уолтером какие-то дела. Кстати, очень приятный молодой человек. Оставайся, я дам тебе платье, если захочешь переодеться.

Но Хенни не терпелось уйти. Она была охвачена беспокойством. Что-то нужно делать. Она не могла больше ждать неизвестно чего. Собственное лицо, отраженное в зеркале, висевшем под полкой для шляп, показалось ей каким-то болезненным. Это все из-за цветного стекла, сказала она себе. Нет, стекло тут ни при чем, я выгляжу ужасно. Лицо усталое, озабоченное, морщинистое. Она нацепила шляпку.

– Все же подумай о поездке в горы, – сказала Флоренс.

Ее лицо в зеркале выглядело моложе, чем у Хенни, гладкое лицо женщины, у которой нет никаких забот, кроме заботы о сестре.

– Если передумаешь, дай мне знать.

Хенни ехала на омнибусе, грохотавшем по булыжной мостовой Пятой авеню. Квартал за кварталом тянулись солидные каменные дома за железными оградами с ухоженными лужайками перед подъездами. Она взглянула на часы. В каждой уютной гостиной сейчас должно быть убирали посуду после чая. В таких домах всегда и во всем царил порядок.

О, многое можно было сказать в защиту порядка! Чем плохо иметь надежную крышу над головой, дом, где каждый знает свои обязанности, дом, в котором ты будешь жить и сегодня и завтра. И большой обеденный стол. И много детей. И спальню наверху, дверь которой можно закрыть на ключ, и кровать посреди спальни, в которой никогда не придется спать одной.

Ну почему, почему нужно столько ждать? Встречаться только в общественных местах, в парках или кафе, или бродить по улицам, пока не станет слишком темно, слишком поздно, слишком холодно. Внезапно пришедшая мысль заставила ее прижать руку к губам. Может, он из породы мужчин, которые никогда не женятся. То, о чем говорил дядя Дэвид… Нет, невозможно. Но мысль эта напугала ее, как напугал бы грабитель, притаившийся в пустынной аллее. И исчезла она как грабитель, убегающий с места преступления, отобрав у тебя что-то очень для тебя дорогое.

Омнибус остановился на Вашингтон-сквер. Вместе с немногими оставшимися пассажирами она вышла под лучи уже клонящегося к горизонту солнца. Пару минут она стояла под золотисто-зеленой листвой, обдумывая одну идею, ставшую в ее представлении такой же осязаемой, как предмет, который держишь в руках. Посмотрела на восток в сторону дома. Нужно идти домой. Но она должна знать…

Наконец, решение было принято, и она быстрым уверенным шагом пошла в противоположную от дома сторону.

Она не предполагала, что это произойдет именно так. Да и он тоже. Она лишь хотела спросить, что с ними станет, действительно ли он намерен остаться с ней – последнее время он слишком расплывчато говорил о планах на будущее, и ее охватила паника. Вот и все, что было у нее на уме.

Но они оказались наедине, и случилось то, к чему она, хотя и неопытная и невинная, стремилась со всей силой молодой страсти.

Он открывает дверь, на лице появляется удивленное выражение. Внезапно она приходит в ужас от собственной смелости, но поворачивать назад уже поздно.

Он работал; через открытую дверь видно пламя горелки.

– Я помешала, – говорит она.

– Нет, нет, я как раз заканчивал и собирался идти наверх.

Он выключает горелку. Они стоят, глядя друг на друга, затем он спрашивает:

– Ты поднимешься ко мне?

Наверху он открывает дверь и отступает, пропуская ее вперед. Здесь он живет.

Первое, что бросается ей в глаза – это кровать, неубранная кровать. Она отводит взгляд, но комната такая маленькая, что кровать все равно оказывается в поле зрения. Между кроватью и большим уродливым пианино едва можно пройти. Стул завален одеждой. Он убирает одежду, под ней обнаруживается стопка книг. Он стоит, держа в руках и одежду и книги, отыскивая глазами место, куда бы их положить. Места не находится, и он снова кладет их на стул. Извиняется за беспорядок, и они садятся на край кровати.

Они не произносят ни слова. Окно открыто, и в комнату с улицы долетают различные звуки: стук колес, хлопанье дверей, плач ребенка, сердитые голоса мужчин, переругивающихся друг с другом, но им эти звуки кажутся очень далекими. Они чувствуют себя в изоляции от внешнего мира за стенами комнаты. Комната – как остров.

Он целует ее. Это не такой поцелуй, как раньше. В нем больше нежности, но и больше страсти, потому что сейчас они одни, никто не смотрит на них, и им некуда спешить. Ей хочется, чтобы поцелуй не кончался.

Дрожащими руками он расстегивает ей платье – застежка у платья на спине и пуговицы идут до самой талии. Она чувствует неотвратимость того, что должно произойти, и с удивлением сознает, что не испытывает ни малейшего страха, хотя, казалось бы и должна. Все просто и ясно, все решено. Она позволит ему сделать все, что он захочет; она не будет возражать, что бы ни случилось. Она не может иначе, не может больше ждать.

Он по частям снимает с нее одежду. Тело у нее теплое и податливое, но прижимается она к нему с неожиданной силой.

Последнее, что она слышит – это начальные такты какой-то знакомой мелодии, которые наигрывает шарманщик. Потом все вокруг исчезает – голоса, звуки, даже солнечный свет. Весь мир сжимается до размеров кровати, на которой они лежат.

Он принес шерстяной халат и накрыл Хенни. Света он зажигать не стал и комната была погружена в полутьму, в синие сумерки; в ней царила атмосфера величайшего покоя. То, что она находится с ним в этой комнате, казалось Хенни самой естественной вещью на свете.

– Какая ты красивая, – сказал он. – У тебя изумительные шея и плечи. Когда ты одета, об этом и не догадаешься. Тебе следует носить яркие платья с низким вырезом. Почему ты этого не делаешь?

– Мама говорит, что мне не идут яркие цвета.

– Она не права. Не понимаю, почему она так к тебе относится. Впрочем, может, она и сама этого не понимает.

– Тебе не нравится моя мама. Не пытайся отрицать, я знаю.

– Я мог бы подружиться с твоим отцом. Но даже он, я уверен, считает, что я тебе не пара.

Она представила, какой трудной, полной испытаний может оказаться их совместная жизнь, жизнь, от которой ожидаешь лишь счастья. Она попыталась объяснить:

– Дело не только в снобизме, хотя, конечно же, они снобы. Но жизнь сурово обошлась с ними. Во всем виновата война.

– Расскажи мне, ты никогда об этом не говорила.

– Война раздавила их. Однажды во время налета какой-то солдат выстрелил в моего деда. Дед упал с балкона на лужайку перед домом, но умер не сразу. Мама всю ночь простояла около него на коленях. Она была тогда совсем юной. – На нее вдруг нахлынули любовь и жалость к матери. – Когда-нибудь я расскажу тебе больше, – продолжала она. – О том, как был продан чудесный дом. Папа говорит, они продали его за бесценок, но все равно они не могли содержать его. Да и в любом случае папа хотел перебраться на Север.

– Милая Хенни, как же я рад, что он это сделал. Ей пришла в голову еще одна мысль.

– Разве не удивительно, что ты оказался знакомым дяди Дэвида. Не будь вы знакомы, я бы ни за что не осмелилась подойти к тебе.

– О, он изумительный человек. Надеюсь, его отношение ко мне хотя бы наполовину такое, как мое к нему.

– Он очень хорошо о тебе отзывался, – ответила Хенни.

Когда-нибудь она расскажет ему, что еще говорил дядя Дэвид, и они вместе посмеются. Ох уж эти старики, скажут они…

Она зашла за дверь и стала одеваться. Странно, она совсем не стеснялась, когда он раздевал ее, а сейчас вдруг почувствовала смущение.

– Хенни, я хочу сказать тебе кое-что, – услышала она.

Он скажет, когда мы поженимся.

– Обещаю, что тебе не придется беспокоиться. Я очень осторожен. Ты не забеременеешь.

Почему вдруг она вздрогнула от стыда? Потому что… минуты наслаждения могут иметь такие пугающие последствия…

– Хенни, ты слышала? Я сказал, чтобы ты не беспокоилась. Верь мне.

– Да, я верю.

– Послушай, я знаю тебя. Вернувшись домой, ты начнешь мучиться угрызениями совести. Не нужно. Мы не сделали ничего плохого. Разве любить – это плохо?

– Нет, – прошептала она. – Конечно, нет.

На следующее утро она проснулась с мыслью: «Я стала другой».

Она не могла поверить, что эта огромная перемена никак не отразилась на ней внешне. Но все вели себя как обычно: отец за завтраком читал «Таймс», мама торопила Альфи в школу. И как обычно на завтрак была овсянка, как обычно прозвенел колокольчик продавца льда и раздался свист почтальона. Но в течение всего дня она смотрела на себя в зеркало каждый раз, когда проходила мимо.

Они с Дэном договорились, что она будет приходить к нему при любой предоставившейся возможности. Случалось, она приходила слишком рано и тогда тихо сидела, наблюдая, как он работает в своей аккуратно убранной лаборатории, которая так отличалась от комнаты, где он ел и спал. В лаборатории все лежало на своих местах: бумаги, разные трубки, мотки проволоки, лампы и инструменты.

Иной раз Дэн пытался объяснить, что он делает: «Это усилитель. А это протянутая вручную медная проволока, она гораздо прочнее обычной медной проволоки».

Она не имела ни малейшего представления, что все это значит, она кивала и улыбалась, но слова не доходили до ее сознания. Ее мысли были постоянно заняты только им. Он бывал таким сосредоточенным; прищурив глаза, склонив голову набок и что-то насвистывая, он размышлял над какой-нибудь проблемой и по его виду было ясно, что он в полном ладу с самим собой. Он чувствовал себя в ладу со всем миром. Говорил, что хотел, одевался, как хотел. Иногда она внутренне посмеивалась над тем, что он, уделявший так мало внимания собственной одежде, всегда замечал, как выглядит женщина в том или ином платье, что ей больше идет. «Эта желтая вещица прекрасно на тебе смотрится» – и, внезапно повернувшись, добавлял: «Я закончил. Пойдем наверх, снимем с тебя эту желтую вещицу».

Она любила приносить что-нибудь к ужину; дома она что-то готовила или пекла под предлогом того, что возьмет это в благотворительный центр. Изо всех сил старалась наводить в комнате порядок, что было нелегко, потому что Дэн был очень небрежным и его одежда, письма, треснувшие тарелки вечно валялись где попало. Занимаясь всеми этими мелкими вещами, она постигала чудо совместной жизни с ее общими заботами и взаимным доверием.

Она чувствовала себя замужней женщиной. Почти.

Проходили месяцы, Дэн был счастлив. Он больше не говорил о том, как хочется ему оказаться с ней вдвоем в комнате за закрытой дверью. После долгих колебаний она однажды все-таки подняла вопрос о браке, смущаясь и сознавая, что лицо ей заливает краска стыда – ведь первой заводить такой разговор положено мужчине, по крайней мере так всегда происходит в романах.

– Видишь ли, сначала мне нужно скопить хоть немного денег, – ответил Дэн.

– Я не избалована, Дэн, ты же знаешь. Мне много не нужно. Я могу жить так же скромно, как и ты.

– Да, да, мы оба можем жить скромно, но все же не в этой комнате.

Посмотрев на узкую кровать, единственный стул и молочную бутылку на подоконнике, она вынуждена была согласиться.

– Дорогая, я бы с радостью женился на тебе завтра же, но я должен поднакопить денег.

– А как ты собираешься это сделать? – спросила она ровным голосом.

– Не знаю. Просто не знаю. Посмотри, что творится вокруг. Крах банков, безработица, новые бесплатные столовые. Это самая настоящая депрессия, Хенни. Да, я получаю зарплату, но до встречи с тобой я тратил все, что зарабатывал. Стольким нужно было помочь, а сейчас в помощи нуждается даже больше людей, чем раньше.

– И ты по-прежнему помогаешь?

– Не так много, хотя трудно удержаться, когда видишь, что твои ученики приходят на уроки полусонными, потому что до поздней ночи делали искусственные цветы. Но я стараюсь. Правда. Потерпи, Хенни.

Альфи съездил с Вернерами в горы и, вернувшись, без конца развлекал семью за столом рассказами о прогулках на каноэ и пикниках, на которых готовили пойманную им форель.

– Это называется простая жизнь с комфортом. Жаль, что ты не поехала, Хенни. Отдохнула бы на славу.

Альфи умел наслаждаться роскошью и не упускал ни одной возможности в этом плане.

– Я во всяком случае не понимаю, почему она не захотела, – сказала мама. Она подавала десерт и сейчас со злостью воткнула ложку в пудинг. – Такая невыносимая жара, а она все лето болтается в этом своем благотворительном центре. Никто, кроме Хенни, не стал бы торчать в городе, если есть возможность уехать. Благотворительность – вещь хорошая, но не надо делать из себя мученицу.

Альфи тут же сменил тон.

– О, ма, там было не так уж и здорово. Да и не все любят горы.

Милый Альфи! Когда-то Он так досаждал ей, а теперь подрос и неожиданно превратился в союзника. К глазам у нее подступили слезы. Она пришла в ужас, представив, что сейчас они покатятся по щекам, одна жалкая слезинка за другой, и ей придется выбежать из комнаты, а потом отвечать на вопросы. Вопросы…

Счастливая семья за обедом. Эта сцена могла бы стать сюжетом для миленькой литографии, которую потом можно было бы вставить в рамку и повесить в гостиной. Отец в темном деловом костюме, мать, хозяйничающая за столом, жизнерадостный сын-школьник и дочь-девица на выданье.

О, если бы они знали! Хенни перебирала в уме различные планы и варианты. Может, отец предложит Дэну работу, оплачиваемую лучше, чем преподавание? Нет, Дэн не согласится. Ему нравится быть учителем. Да и отцу нечего ему предложить. Если в конторе, в которой отец с партнером боролись за выживание в мире бизнеса, когда-либо и откроется вакансия, она достанется Альфи.

В голове мелькали различные картины: белое свадебное платье, музыка, благословения, надежность. Самое главное – надежность.

Пролетели летние месяцы, и снова пришла осень. Она купила и прочла «Алую букву». Господи, какая жестокость! Правда, в романе описаны события двухсотлетней давности.

А так ли уж все изменилось?

Она теперь редко заходила к дяде Дэвиду. Если же такое случалось, он никогда не заговаривал о Дэне, и это заставляло ее спрашивать себя, что ему известно и что он подозревает. Может, и вообще ничего.

В благотворительном центре мисс Демерест с выражением любопытства и зависти на лице вставляла иногда в разговор замечания вроде «вы и ваш молодой человек». Должно быть, видела ее и Дэна, когда они гуляли в этом районе. Даже в таком огромном городе, как Нью-Йорк, рано или поздно попадешься на глаза кому-нибудь из знакомых.

Ей до боли хотелось поделиться с кем-нибудь своей тайной, и она совсем уж было решила пригласить Ольгу на чашку кофе и все рассказать ей. Но однажды их разговор принял оборот, который сделал признание невозможным.

– В России у нас ничего не было, – сказала Ольга. – У нас и сейчас ничего нет. Но пока мой муж рядом со мной, я все могу вынести.

– А вы долго встречались, прежде чем пожениться?

– Мы выросли в одной деревне, но почти не общались друг с другом… И вдруг в один прекрасный день это случилось… ты знаешь, как это бывает… мы решили пожениться.

Хенни почувствовала себя как человек, который тянется к интересующему его предмету, не решаясь сразу взять его в руки. Она осторожно спросила:

– Но вы наверняка любили… вы познали любовь до того как пожениться.

Ольга посмотрела на нее.

– Познали любовь? Уж не хочешь ли ты сказать, что мы были близки? Нет, он бы никогда не позволил этого до свадьбы. Не такой он человек.

Хенни вспыхнула.

– Я не это имела в виду, – быстро проговорила она. – Вовсе нет.

Значит, она оставалась одна со своей тайной.

– Последнее время Дэниел Рот что-то нечасто к нам заглядывает, – заметила как-то Анжелика.

Теперь, когда они встречались в другом месте, Дэн не бывал в ее доме неделями.

Хенни ответила не сразу, и мать спросила:

– Он что, перестал ухаживать за тобой?

– Ухаживать! Но это же смешно. Он мой друг. Не все сводится к «ухаживанию», как ты это называешь.

– Мужчина либо стремится к чему-то постоянному, либо нет. Все очень просто. И если он утратил к тебе интерес, я тебе прямо скажу, мы с отцом будем только рады. Конечно, нам жаль тебя, но ты это переживешь и почувствуешь себя счастливее, чем раньше.

Хенни холодно проговорила:

– По-моему, вы собирались уходить в десять. Вы опаздываете, сейчас уже десять минут одиннадцатого.

Мужчина либо стремится к чему-то постоянному, либо нет.

В кухне пела Эйлин. Теперь, когда хозяйки не было дома, она могла распевать во весь голос. Хенни пошла к себе в комнату и закрыла дверь, чтобы не слышать сильного жизнерадостного голоса.

* * *
Когда она почувствовала, что он начал отдаляться от нее? Она не могла точно ответить на этот вопрос. Охлаждение подкрадывается незаметно, как незаметно меняет направление легкий ночной ветерок.

В глазах смотревших на него женщин читалось обещание, он отвечал им такими же взглядами. Конечно, это еще ни к чему не вело, но каждый раз, когда это случалось, она чувствовала себя отвергнутой, а позднее, размышляя об этом, понимала, что собственная ревность ее унижает. Одно она знала твердо: она никогда не покажет ему, что заметила его флирт, что страдает из-за этого, дабы не уподобиться одной из женщин-собственниц с их постоянной нелепой подозрительностью.

Как-то они поехали на побережье на пикник по случаю окончания учебного года. Собралась группа учителей с женами и детьми. Погода выдалась чудесная. Правда, для купанья день был холодноват, зато как нельзя лучше подходил для прогулки по песчаному берегу. Хенни хорошо запомнила этот день…

«Мы идем к молу. Как-то само собой получилось, что все разбились на пары и идут друг за другом. Я оказалась в паре с мистером Марстоном, преподавателем латыни. Дэн впереди с его дочерью, Люси Марстон. Это девушка моего возраста, шумливая, как мой брат Альфи. Неужели она думает, что ее заливистый смех так уж соблазнителен?

Мистер Марстон рассказывает мне о своей недавно умершей жене, о том, какая это большая ответственность совмещать обязанности отца и матери. Мне жаль его, но он порядком надоел мне с этим его рассказом о своих заботах, хотя я и вставляю время от времени сочувственные замечания. Мое внимание приковано к Дэну и девушке. В конце концов не могу же я отвернуться, чтобы не видеть их. Ветер относит их голоса, и я не знаю, о чем они разговаривают. До меня доносится только ее хихиканье. По оживленной жестикуляции Дэна я понимаю, что он в прекрасном настроении.

Она спотыкается, он протягивает ей руку, и дальше они идут под руку. Ничего, думаю я, когда мы дойдем до мола и повернем назад, я как-нибудь сумею оказаться с ним рядом. Но и у мола они не отходят друг от друга, а, развернувшись, отправляются в обратный путь все так же рука об руку. В ее каштановых волосах проблескивают золотые пряди. Чудесные волосы. У нее кукольное личико с курносым носом, хорошенькое, но глупое. Она ни на минуту не закрывает рта. Дэн говорит, что ему нравятся спокойные женщины, он не выносит болтушек.

Время перекусить. Кое-кто усаживается на прихваченные из дому одеяла. Я сижу на камнях рядом с Дэном. Люси Марстон расхаживает вокруг с тарелкой в руке, ища глазами место, где бы сесть.

– Иди сюда. Здесь есть место, – зовет Дэн.

Он подвигается, освобождая ей место рядом с собой. Я даже не могу понять, пригласил ли он ее по собственной инициативе, или она повела себя так, что ему не оставалось ничего другого. Но одно ясно – какая-то искра промелькнула между ними. И почему бы ей не найти свободного мужчину?

Я пытаюсь смотреть на девушку глазами Дэна, они у него, кстати, сейчас такие яркие, что белки кажутся голубыми. Я молча изучаю ее, пока они болтают друг с другом так, будто меня и вовсе нет. Она полна молодой энергии, чего обо мне уж никак не скажешь. Вот она поднимает руки над головой и потягивается, изгибая спину так, как если бы была в постели; в ее теле заключено обещание и приглашение. Если даже я это чувствую, то уж Дэн тем более. Я пытаюсь угадать его мысли – наверное, он думает о ней в постели – и меня охватывает чудовищная злая ревность; кажется, я могла бы ударить ее кулаком в лицо…»

Стал ли тот день началом отчуждения? Хенни не осмеливалась думать об этом.

Время от времени Дэн упоминал в разговоре эту девушку. Смерть матери явилась для них тяжелым ударом. Однажды вернувшись домой, Люси с отцом нашли ее в гостиной мертвую. Она никогда не болела. Ужасно. Мистер Марстон стал другим человеком. Слава Богу, Люси такая жизнерадостная по натуре, ему повезло, что у него такая дочь – настоящее утешение.

Но Дэн говорил и о разных других женщинах – новая помощница в библиотеке, рыжеволосая сестра в благотворительном центре. Так что в действительности это была видимо лишь игра. Игра с обменом взглядами, с комплиментами, с видимостью восхищения. Об этой игре и говорил дядя Дэвид, приняв ее не за то, чем она была на самом деле.

«Да, – убеждала себя Хенни, находясь в оптимистическом настроении, – такой уж он есть. Но все это не важно, хотя и причиняет мне страдания. Придется мне с этим смириться. Не надо слишком туго затягивать узду, и он всегда будет возвращаться ко мне».

А между тем подходил к концу второй год их знакомства.

В последнее перед Днем благодарения воскресенье после обеда они пошли в Центральный парк. День был туманным, воздух, которому в это время года положено быть прохладным и бодрящим, был теплым и каким-то застоявшимся, и это вызывало ощущение подавленности.

По аллеям парка прогуливались люди. Ребятишки норовили разворошить листья, сложенные кучками вдоль дорожек. Несколько человек наблюдали, как какой-то старик кормит голубей; он с необыкновенным тщанием, словно фермер, засевающий поле, доставал из сумки пригоршни зерен и разбрасывал их вокруг.

– Не городской у него вид, – заметил Дэн. – Посмотри на его румяные щеки.

– Это тот же старик, за которым всегда наблюдает Пол, когда я вожу его в парк.

Внезапно ей на память пришли строки из поэмы Стивенсона, выученной еще в школе:

«…где у бесхитростных стариков румяные лица,
а у молодых белокурых девушек безмятежный взгляд».
«А у меня взгляд не безмятежный», – подумала она.

Они молча шли по дорожке. Но вот Дэн заговорил о погоде. Он сказал, что день изумительный и такой теплый, что можно не надевать пальто, но зато в январе природа возьмет свое, и наверняка будут сильные снегопады.

– Да, наверное, – ответила она.

Стайка воробьев вылетела из травы при их приближении.

– Странно, их вот никто не кормит. Наверное потому, что они такие неказистые, – заметил Дэн. – Я называю их бедняками. Господь создал их слишком много.

«Ты и в Бога-то не веришь, – подумала она, ничего не ответив. – К чему все это? Эти разговоры о воробьях, когда нам следует поговорить о нас самих. Будь откровенен, покончи с этим, скажи: ты мне надоела, я передумал».

Дэн пристально смотрел на нее. Они остановились в середине дорожки.

– В чем дело, Хенни? – в голосе звучала забота, но в нем проскользнули и нотки нетерпения. – У тебя несчастный вид. Что тебя тревожит?

Это было так унизительно, словно она стояла голой. Любому прохожему наверняка было видно, как она страдает. Как будто он не знал. Она с трудом разлепила пересохшие губы.

– Плохое настроение, ничего больше.

– Да, ты человек настроений. Но я тебя прощаю, – мягко проговорил он.

«Прощаешь меня? За что? – крикнула она без слов. – Как ты смеешь прощать меня? Господи, Дэн, неужели ты не понимаешь? Я должна знать, что меня ждет».

Они пошли дальше по аллее. Когда молчание становилось слишком тягостным, они обменивались ничего не значащими замечаниями о том, что попадалось им на глаза: два красивых колли, темно-бордовое ландо, в котором сидели три девочки в одинаковых белых шляпках с перьями. Выйдя на Пятую авеню, они влились в оживленный людской поток: праздношатающиеся гуляки, элегантные пары, направляющиеся в «Плазу» выпить чаю, излучающие довольство семьи, вышедшие подышать свежим воздухом после обеда. Они сели в омнибус, идущий в деловую часть города.

– Да, чуть не забыл тебя предупредить, – заговорил Дэн. – Из Чикаго приезжают родственники моей матери. Они остановятся в гостинице, поскольку пригласить их к себе я не могу, но мне, естественно, придется поводить их по городу. Они в Нью-Йорке впервые. Так что на следующей неделе я буду очень занят.

– Да, конечно, – быстро ответила Хенни. Они сошли на конечной остановке.

– Не нужно провожать меня, – сказала Хенни. – Нет, в самом деле, я же знаю, у тебя много дел.

– Не пойдешь ко мне? – довольно равнодушно спросил Дэн.

– Нет, сестра придет к чаю. У Уолтера одно из его воскресных совещаний.

Он не настаивал.

– По правде говоря, у меня действительно есть дела. Надо проверить кучу тетрадей. – Он улыбнулся. – Ну же, Хенни, приободрись. Конец света еще не наступил.

Поворачивает нож в ране.

– А я и не грущу, мне хорошо, не беспокойся обо мне, – она пошла прочь.

«Я не оглянусь проверить, смотрит ли он мне вслед. Я не сделаю этого. Но я его потеряла».

На самом деле она вовсе не ждала сегодня Флоренс, поэтому увидев стоявший у кромки тротуара знакомый экипаж, запряженный серыми в яблоках лошадьми, очень удивилась. Она вошла в дом с неохотой, надеясь, что Флоренс приехала не одна, и в разговоре не будут затрагиваться ее личные дела. Но никого кроме Флоренс и Анжелики в гостиной не было. Они сидели за столом с неизменным чайным подносом. Наверное, без таких вот чаепитий жизнь в Нью-Йорке просто остановилась бы – за чаем дамы обменивались важнейшими сплетнями, за чаем устраивались партии для сыновей и дочерей, достигших брачного возраста.

– Где папа? – спросила Хенни.

– Прилег, как всегда по воскресеньям. Боже, какая ты бледная!

Она машинально ответила:

– На улице похолодало, поднялся ветер.

– Похолодало! – удивилась Анжелика. – А Флоренс только что жаловалась на невыносимую жару. Где ты была, Хенни?

– Гуляла в парке.

Пока она садилась, мать и сестра обменялись быстрыми взглядами.

– Попробуй торт, – Флоренс протянула ей тарелку. – Его испекла моя новая повариха. Она ирландка, но готовит превосходно. Вообще-то ирландцы, как известно, не блещут кулинарными талантами. Хотела бы я иметь повара-француза. У родителей Уолтера повар-француз, это чудо!

«Какой-то конгресс наций, – подумала Хенни. – Французский повар, ирландские горничные, немецкие гувернантки. Не хватает только английского дворецкого, но это уже Вернерам не по карману… И чего я раздражаюсь из-за этих в общем-то безобидных слабостей Флоренс? Да потому, что я сама травмирована и хочу на ком-то отыграться».

Разговор, прервавшийся с приходом Хенни, возобновился.

– Вся мебель в стиле Людовика XVI. На половине женщин – диадемы. Ты представить не можешь, что это было за зрелище. Я рассказывала маме об обеде у Броклхерста, – объяснила Флоренс Хенни. – Совсем другой мир, не еврейский, конечно. Я была польщена, что меня пригласили, хотя я нисколько не обманываюсь – тут были замешаны деловые интересы. А сколько стоит квартира – одному Богу известно. Двадцать комнат на Пятой авеню. Я знаю, что кузен Уолтера платит за свою семикомнатную на Пятой авеню сотню в месяц, так что эта стоит должно быть… – голос Флоренс замер на восхищенной ноте. – Совсем недалеко от Хармони-клуба.

– Я никогда не была в Хармони-клубе, – с завистью заметила Анжелика.

– Тебе бы там не понравилось. Я там бываю из-за родителей Уолтера. Там все так по-немецки. В холле висит портрет Кайзера. И только в этом году немецкий перестал быть официальным языком в клубе. Хотела бы я, чтобы он перестал быть таковым и в доме родителей Уолтера. В конце концов они уже сорок лет живут в Америке. Но все еще считают себя немцами. Каждое лето обязательная поездка в Карлсбад или Мариенбад.

– Должно быть, утомительно столько путешествовать, – Анжелика вздохнула. – Тем не менее, мне бы хотелось, чтобы твой отец мог…

– Чтобы я мог что? – спросил вошедший в комнату Генри.

– Попутешествовать, мой дорогой. Ты уже много лет не отдыхал по-настоящему.

– Но я же все время зову вас поехать с нами этой зимой во Флориду, – сказала Флоренс. – И ты бы с нами поехала, Хенни. – Она повернулась на стуле и посмотрела на сестру. – Послушай, я хочу, чтобы ты дала мне честное слово, что зимой с нами поедешь.

У Хенни взмокли ладони. Перед глазами словно вспыхивали огни, вызывая головокружение и тошноту.

– Я постараюсь, – еле выдавила она.

Она чувствовала себя совсем больной. Живот сводило. У нее часто бывало такое состояние в последние пару недель.

– Что значит постараешься? Какие у тебя могут быть дела? – воскликнула Флоренс и, так как Хенни не ответила, добавила: – Или у тебя есть дела?

Этим вопросом она словно дала сигнал.

– Давайте не будем ходить вокруг да около, – вступила в разговор Анжелика. – Ты встречаешься с этим Ротом и ни с кем больше уже слишком долго.

Хенни опустила голову. В поле ее зрения оказались ноги: Флоренс в изящных остроносых туфлях прижаты одна к другой; папины в старых поношенных – ему давно пора купить новые – словно приросли к полу; мама притоптывает одной ногой.

– Ну что ты молчишь, Хенни? Скажи что-нибудь. «Что я могу сказать? Да только то, что я люблю его, готова умереть за него, а ему я больше не нужна».

– Хенни! У тебя такой вид, будто наступил конец света. В чем дело?

«Как странно, он сказал то же самое – это еще не конец света». – Подняв голову, она вытянула руку.

– Я бы хотела чашку чаю. Я еще не пила чай. «Может, от чая у нее успокоится живот».

Они спланировали этот разговор. Он возник не случайно. Они ждали ее. Именно для этого Флоренс и приехала в воскресенье. Они сидели вокруг нее полукругом, и Хенни вспомнилась гравюра, на которой был изображен олень, окруженный гончими. Понимая, что выхода нет, ненавидя их за то, что они с ней делают, она тем не менее понимала, что они правы.

– Что вы от меня хотите? Что я должна сказать? – выкрикнула она, нарушая чинную атмосферу комнаты.

– Мы всего лишь хотим знать, что происходит, – ответила Анжелика. – Разве у нас нет на это права? Разве ты нам безразлична?

«Смотри, чтобы тебя не стошнило на ковер», – подумалось Хенни.

– Мама имеет в виду, – спокойно добавила Флоренс, – достигли ли вы какого-то взаимопонимания.

Это было невыносимо, сегодня все было невыносимо. Хенни бросила умоляющий взгляд на отца – пусть он прекратит все это, пусть избавит ее от этого допроса, но он сидел с опущенной головой и чистил трубку. Он не собирается помогать ей, и впервые она не почувствовала к нему жалости.

– Мы знаем, – продолжала мама, – что ты встречаешься с ним чаще, чем говоришь. И не думай обмануть нас своими отрицаниями. Какое-то время это тебе удавалось, и мы тебе верили, но теперь этому пришел конец, Хенни. Пора нам обсудить все откровенно.

Ах, эта маленькая комната, где им было так хорошо, где они любили друг друга.

– Обсуждать откровенно нечего. Абсолютно нечего, – ответила Хенни.

– Может, твоему отцу следует поговорить с ним и выяснить, что скрывается за этим «нечего».

Это был нечестный прием, это уже походило на травлю.

– Нет, не надо, – вскрикнула Хенни и еле слышно добавила: – Ему нужны деньги. Он не может позволить…

Анжелика поставила чашку.

– Что? Он, значит, ищет богатую невесту?

– Мама, как ты можешь так говорить? Именно ты! Дэн равнодушен к деньгам. Богатство ему не нужно, – слова душили ее.

– Но ты только что сказала, что ему нужны деньги. Значит, он к ним не равнодушен. Не будь ребенком, – и прикоснувшись к руке дочери, Анжелика добавила с необычайной мягкостью: – Хенни, дорогая, чтобы вести хозяйство, нужны деньги. Даже прислуге, приходящей убирать квартиру один раз в неделю, приходится платить полтора доллара. Он говорит, откуда он собирается взять их?

– Он преподаватель. Зарплата у него маленькая.

– Люди живут и на такие зарплаты, – сказала Анжелика, противореча самой себе.

Хенни молчала. В квартире наверху кто-то ходил, и от этого хрустальные подвески на люстре тихонько звенели. Никакие другие звуки не нарушали тишину, наступившую в комнате. Все ждали, что скажет Хенни.

– Я не могу сейчас разговаривать, – проговорила она наконец. – Я неважно себя чувствую. Неужели вы не видите, как мне плохо?

– Видим и видели раньше, поэтому и завели этот разговор, – ответила Анжелика.

– Мне плохо потому, что я, кажется, простудилась, единственное, чего я хочу – это остаться одной, – закричала Хенни так, что все отпрянули.

У нее мелькнула мысль, что до сих пор не было случая, чтобы она кричала на них. Ее голос стал внезапно ее оружием. Все встали. Флоренс подошла к зеркалу надеть шляпку, которую украшала маленькая темно-синяя птичка, сидевшая в вуалевом гнездышке.

Обращаясь к отражению Хенни в зеркале, она проговорила:

– Мы хотели как лучше, дорогая. Но я вижу, что сейчас не самый подходящий момент для обсуждения чего бы то ни было. Может, в другой раз.

Хенни стояла у окна, наблюдая, как птичка, вуаль, соболиная муфта и бархатные рукава уезжают в экипаже. Она почувствовала на плече руку отца.

– Могу я поговорить с тобой, Хенни? Всего пару минут, потом пойдешь ляжешь.

Анжелика понесла поднос с чайной посудой на кухню – у Эйлин сегодня был выходной.

– Не сейчас, папа.

Он бы мог прийти ей на помощь. Впрочем, может, он слишком устал. Он всегда был усталым. Отец быстро заговорил:

– Я не хочу, чтобы кто-нибудь обидел тебя, Хенни, только и всего. Я знаю, твоя мать и сестра беспокоятся о вещах, которые тебе безразличны, но и за тебя они тоже беспокоятся. Тебе не нравится способ, каким они проявляют свою заботу, но они любят тебя. Ты и сама это знаешь, правда?

Она кивнула. Его спокойный тон и теплое прикосновение руки заставили ее прослезиться. На этот раз слезы покатились по щекам. Схватив руку отца, она прижалась к ней щекой.

– Все не так, Хенни.

– Что?

– Я не знаю этого молодого человека.

– Он тебе не нравится?

– Повторяю, я не знаю его. И я предоставил тебе слишком большую свободу. Мне не следовало этого делать. Не знаю, почему так получилось.

«Зато я знаю. Ты понимал, что я нуждаюсь в любви и не хотел ничего портить. Да, я знаю».

– Не беспокойся обо мне, папа. Со мной все будет в порядке.

Позже в своей комнате, когда прошел приступ тошноты, она уселась за стол и принялась за письмо. Слова сами ложились на бумагу.

«Дорогой Дэн, я знаю, что надоела тебе. Я не буду ни о чем умолять, требовать объяснений. Любой человек волен любить и волен разлюбить. Только скажи мне об этом честно».

Она обмакнула перо в чернила. Перо оставляло на бумаге ряды аккуратных кружочков и петелек. Как странно, что это причудливое переплетение тоненьких линий означает разрыв с любимым человеком. Каким образом получается, что другое человеческое существо становится как бы частью тебя самого и, расставаясь с ним, ты чувствуешь себя так, словно тебя разрезают надвое.

«Я не буду устраивать сцен», написала она.

Он вскроет это письмо, приняв его из рук почтальона, а может, оно будет ждать его в ящике, когда он вернется домой. Тогда он сядет за стоящий у окна стол, который наверняка будет усыпан крошками от рогалика, съеденного им на завтрак, вскроет и прочтет его, чувствуя… что? Облегчение? Вину? Сожаление? Все это вместе? И сделает что? Побежит к ней просить прощения? Нет, этого не произойдет. Он скажет: «Да, это правда, мне очень жаль, но все кончено. Так случается. Я люблю Люси Марстон…» или назовет какое-то другое имя.

У нее стучало в висках, учащенно билось сердце, но перо продолжало двигаться по бумаге, принося в жертву ее чувства, отказываясь от самого дорогого.

«Я не буду ни в чем тебя обвинять. То, что я сделала, я сделала по доброй воле. Не стоит изображать чувства, которых нет, а твое чувство ко мне прошло и ничего тут не поделаешь. Только не лги мне. Я не заслужила лжи».

Дописав письмо, она некоторое время сидела очень прямо, и сознание того, что она способна вынести такую боль, наполняло ее скорбной гордостью.

Утром она разорвала письмо на клочки.

Атмосфера в доме оставалась натянутой. Анжелика говорила о самых обычных вещах, будто ничего не произошло, но в каждой ее фразе заключался один и тот же подтекст: «Как видишь, мы соблюдаем правила приличия, но не думай, что мы забыли. Мы ждем».

Хенни все время хотелось есть. В промежуток между обедом и ужином она могла наведаться на кухню раз пять, обшарить морозильник, затем заглянуть в хлебницу и отломить кусок хлеба прямо от буханки, так что даже Эйлин смотрела на нее с удивлением; съесть цыплячью ножку, оставшуюся от обеда, яблоко, выпить стакан молока. Ее тошнило, когда она была голодной.

Однажды утром ее вырвало. Ее хорошо налаженный внутренний механизм разладился. Ей хотелось бы лучше разбираться кое в каких вопросах… С другой стороны, она сожалела, что в свое время украдкой заглядывала в учебники дяди Дэвида.

«О Господи, этого не может быть! Это что-то другое. Дэн сказал, что ничего не будет. Значит, ничего и нет».

Она не получала от него никаких вестей. Ей пришла в голову мысль пойти в его район и провести опасный эксперимент над самой собой: проверить, как близко она сможет подойти к его дому, прежде чем повернет обратно. Но вдруг он будет сидеть у окна, проверяя тетрадки. Он может выглянуть в окно. Она не должна рисковать, слишком велико будет унижение, если он увидит, что она ищет с ним встречи…

Как-то Хенни попросили сходить утром в бакалею. И произошла странная вещь: она забыла, за чем ее послали. Она стояла среди мешков с кофе и овсяной мукой, пытаясь вспомнить и испытывая легкое головокружение. Час был ранний и народу в магазине не было. Мистер Поттер не торопил ее, но тем не менее она была ужасно смущена.

– Ну, что же это могло быть? – спросил он.

Его красные руки, лежавшие на прилавке, напоминали сырое мясо; тошнотворная мысль. Он был похож на гнома. «Вот бы все ему рассказать», – подумала Хенни. «Должно быть, я схожу с ума», – было ее следующей мыслью.

– Что же это могло быть? – повторил он. – Давайте подумаем вместе. Сахар? Хлеб?

Сахар! Она сразу все вспомнила: «Пакет орехов для воскресного торта и масло».

Масло уже начало подтаивать. По бокам глиняного горшка сползали сальные желтые капли. Скользкое жирное масло. Рот у нее наполнился слюной. Она даже закрыла глаза, чтобы не видеть масла. Скорее, скорее! Она чувствовала, что ее вот-вот вырвет.

На улице ее взгляд упал на собственное отражение в витрине магазина мистера Поттера. Она была похожа на зобастого голубя. Ну, конечно. Она слишком туго зашнуровала корсет, от этого и почувствовала себя плохо, от этого вспотела так, словно на дворе стоял август.

Остановившись на краю тротуара, она раздумывала, идти ли с покупками домой или выяснить раз и навсегда…

Она пошла в противоположную от дома сторону. На улице, где жил дядя Дэвид, выстроились в два ряда тележки, на которых были навалены подтяжки, шапки, фартуки, картофель. Коляска без лошади, зрелище довольно необычное для этой бедной улицы, с грохотом остановилась, когда с задней оси соскочила цепь. Уличные торговцы принялись ругаться, испуганная лошадь рванулась с места, потянув за собой фургон, а пара мальчишек, которым по правилам следовало бы сидеть в школе на уроке, издевательски закричали невезучему владельцу нового средства передвижения: – Заводи лошадь! Заводи лошадь!

Суматоха, продолжавшаяся не более минуты, отчетливо запечатлелась у нее в памяти. «Я надолго запомню эту сцену», – подумала она с каким-то непонятным удивлением, хотя все это – испуганная лошадь, луч света, блеснувший на болтающейся цепи не имеет ко мне ни малейшего отношения.

Дверь у дяди Дэвида была открыта, но в приемной никого не было. Она села и стала ждать. Взяла со стола «Иллюстрейтид ньюспейпер» Фрэнка Лесли, но читать не смогла. Не двигаясь, словно замороженная, сидела она, дожидаясь, когда на лестнице раздадутся шаги дяди Дэвида, и страшась этого.

– Для врача, – сказал дядя Дэвид, – тело – это только машина. Как экипаж без лошади для механика. И ничего больше.

Она не могла поднять на него глаз и разглядывала свои ногти: розовые, аккуратно подстриженные, блестящие как раковины.

– По тому, что ты мне сказала, – продолжал он мягко, – мне уже ясно, в чем дело. Но все равно я должен осмотреть тебя.

Какой стыд, жгучий, невыносимый стыд. Как только у людей хватает смелости пройти через это.

– Ложись и накройся простыней. Я выйду. Будешь готова, позови меня.

Она лежала совершенно неподвижно. Корсет, рубашка, нижние юбки были сложены на стуле и в том, что они лежали на виду в чужой комнате было что-то неприличное. Она закрыла глаза, чтобы не видеть ни своих вещей, ни потолка, ничего. Затем позвала дядю Дэвида.

Простыня была поднята, прохладный воздух остудил ее тело, она почувствовала прикосновение холодного металла. Руки у нее были сжаты в кулаки. Я не здесь. Это не я.

Простыню опустили.

– Одевайся, – услышала она голос дяди Дэвида. – Потом поговорим.

Голос был сухим, лишенным всяких эмоций, и она поняла, что он подавляет гнев. Значит, это правда.

И тут ею овладел страх. Панический страх, такой же сильный, как если бы она стояла в бурю на краю обрыва или лежала ночью одна в огромном доме и слышала, как кто-то поднимается по лестнице. Она заставила себя встать, одеться, завязать шнурки на ботинках. Слезы текли у нее по щекам, она беззвучно рыдала.

Вернувшись, дядя Дэвид мягко, без всякого намека на гнев, сказал:

– Не плачь, Хенни.

Но слезы все равно продолжали течь у нее по щекам.

Старик отвернулся. На подоконнике жалкие серенькие воробышки, бедняки Дэна, чирикая, чистили перышки. Старик смотрел на них, барабаня по столу карандашом. Спустя минуту он снова заговорил:

– Ты мне расскажешь об этом, Хенни?

Она открыла рот, но изо рта не вылетело ни звука. Наконец, ей с трудом удалось прошептать:

– Я не могу.

– Ну, ладно. Рассказывать, собственно, и нечего. Это случилось, и все. По крайней мере, вы любите друг друга, а это главное.

Что ж, он, как всегда, подходил к вопросу с практической точки зрения. Что случилось, то случилось. Теперь надо подумать о том, что делать дальше. Этот его подход, отсутствие каких бы то ни было упреков и то, что он сумел подавить свою ярость, могли бы стать для нее утешением и опорой, источником надежды, если бы не слова «по крайней мере, вы любите друг друга».

Слезы прекратились. В отчаянии пытаясь собраться с мыслями, она переводила глаза с предмета на предмет: книги, лекарства на полках.

– А нет ли какого-нибудь средства? Губами дядя Дэвид изобразил улыбку.

– Есть средства, которые излечивают многое, но не это. – Он посмотрел на Хенни с нежностью. – Тебе придется выйти замуж. Немедленно. В буквальном смысле слова.

Хенни наклонила голову.

– Немедленно, – настойчиво повторил дядя Дэвид, затем спросил:

– Он знает об этом? Хенни покачала головой.

– Ты должна сегодня же сказать ему, Хенни.

«К чему твоя гордость? Положи голову на плечо этому старику, признайся ему во всем: ах, дядя, ты же говорил, что некоторые мужчины не могут подолгу оставаться с одной женщиной, ты же предупреждал».

– Я скажу, что ребенок родился преждевременно. Никто ничего не заподозрит, если я так скажу. Я позабочусь об этом, Хенни. Теперь, когда это случилось, ты должна быть мужественной.

– Я не знаю, смогу ли я, дядя Дэвид.

– Сможешь.

– Ты уверен больше, чем я сама.

– Ты сможешь, потому что ты должна.

Помогая ей надевать пальто, он сжал ее плечо теплой крепкой рукой и, открыв дверь, еще раз повторил:

– Милая моя Хенни, главное – вы любите друг друга. Помни об этом.

Она ждала Дэна на лестнице. В полутьме, пока он искал ключи, она одним духом выпалила то, что должна была сказать:

– Дэн, у меня будет ребенок.

Несколько часов, прошедших до встречи с Дэном, она не переставая думала, как ей себя вести. Отругать его за то, что он ее забыл; очаровать, надев кокетливую шляпку и платье с кружевным воротником; нежно взять за руки; зарыдать; заставить ревновать (каким образом, дурочка?) – она перебрала в уме все эти возможности и все их отвергла. Вместо этого она в конечном итоге просто и без обиняков выпалила: «У меня будет ребенок».

Он распахнул дверь с такой силой, что она ударилась о стену. Войдя, бросил на спинку стула свое пальто – Хенни заштопала в нем дыру, прожженную в лаборатории – и положил на стол книги, которые держал в руке. Она увидела, как он закусил губу.

– Откуда ты знаешь?

– Ходила утром к дяде Дэвиду.

– Господи, только не к нему!

– Почему?

Он достал сигарету и чиркнул спичкой. Она тут же погасла в его дрожащих пальцах.

– Он уверен? Это точно?

– Это точно.

Сколько раз взбегала она по этой лестнице, и дверь была открыта, а Дэн ждал ее с сияющим лицом и распростертыми объятиями, сгорая от нетерпения. Сейчас они стоят в разных углах комнаты. Он зажег другую спичку и поднес ее к газовой лампе; слабое пламя рассеяло царивший в комнате полумрак.

– Что он сказал? Он был в ярости?

Что мы должны немедленно пожениться. Что самое главное – это наша любовь друг к другу.

– Он был немногословен.

– Но что-то он должен был сказать. – Дэн смотрел в пол. – Наверное, готов был убить меня.

– Ну, от этого было бы мало пользы.

– Я разрушил его хорошее мнение обо мне… о нас обоих.

– Не уверена. По-моему, ему было очень жаль, что все так получилось.

Жалость. Она больше, чем грусть. «Зрелище, достойное жалости», – говорим мы, имея в виду нечто такое, что вызывает у нас грусть и в то же время жалость, потому что случившегося можно было избежать.

Ей пришло в голову, что несмотря на свои страдания, она думает в категориях преподавательницы английского, и она улыбнулась, понимая, насколько неуместна сейчас эта улыбка.

Дэн заметил улыбку. Он боится, что у меня начнется истерика, подумала Хенни, когда он подошел к ней.

– Сними пальто, сядь, а может, тебе прилечь? Бросив взгляд на кровать, она прошла мимо и уселась на стул у окна. Почувствовала на плече руку Дэна.

– Не бойся, Хенни. Нам нужно поскорее пожениться, только и всего.

Его голос показался ей эхом. У нее было ощущение нереальности происходящего. Словно со стороны услышала она собственный голос:

– Но ты же не хочешь.

– Я хочу, Хенни! Конечно же, хочу. Это получилось немного раньше, чем я… но мы справимся, и все будет хорошо, – и он повторил умоляющим тоном: – Не бойся, Хенни.

– Все это время… сначала ты говорил, что мы не можем этого позволить, а затем и вовсе перестал касаться этой темы.

– Наверное, я боялся ответственности. Счета, плата за квартиру, я не хотел думать об этом. Поверь, я чувствовал себя виноватым. Для тебя было бы лучше, если бы тебе встретился другой человек.

Хенни закрыла лицо руками. Другой человек был бы для тебя лучше, сказал он. Внутри у нее была лишь пустота. Все остановилось. Все.

– Хенни, посмотри на меня. Я вовсе не в восторге от собственного поведения. Пожалуйста, не плачь. Я не выношу слез.

– Я не плачу. – Она подняла голову. Она выглядела как сама смерть. Увидев, что Дэн по-настоящему расстроен, она испытала мстительное удовлетворение.

– Ты сумеешь быстро забыть про мои слезы. Мисс Люси Марстон поможет тебе в этом.

– О чем ты говоришь?

– Я полагаю, это ясно.

– Она-то к этому какое имеет отношение? О чем ты подумала? Девушка… хорошенькая девушка, но таких десятки… Неужели мужчина не может поговорить с девушкой без того, чтобы все тут же не начали подозревать… – он запнулся и замолчал.

«Если бы я могла поверить ему. Может, он говорит правду».

Она встала и, отдернув штору, выглянула в окно. По улице шел фонарщик; его продвижение отмечалось появлением в сгущавшейся тьме слабых пятен света. Он был единственным живым существом на пустынной улице.

Дэн повторил:

– Мы должны как можно скорее пожениться, Хенни.

Она резко обернулась.

– Нет. Я не хочу, чтобы ты женился на мне, потому что «мы должны». – Что-то сильное, бесшабашное, бунтарское всколыхнуло ей душу, заставив выйти из состояния апатии. – Я заслуживаю большего. Я не стану жить с человеком, который будет тыкать мне этим всякий раз, когда нам случится не сойтись во мнениях.

– Этого никогда не случится.

– Мы всегда будем думать одинаково? Но это же смехотворно. Ты не можешь всерьез говорить это.

– Я имел в виду, что не буду «тыкать тебе этим».

– Твоему слову больше нельзя верить. Он спокойно спросил:

– Тогда чего же ты хочешь?

Прислонившись головой к ледяной раме, она думала: «Хочу, чтобы все было как в начале. Чтобы ты смотрел на меня так, как тогда на Бруклинском мосту, когда ты сказал «Я люблю тебя, Хенни. У нас с тобой впереди много прекрасных лет, целая жизнь».

– Хенни, скажи что-нибудь. Посмотри на меня. Если ты не выйдешь за меня замуж, что же ты будешь делать?

– Не знаю, – она услышала собственный смех, противный, дребезжащий, – покончу с собой, наверное.

– Боже мой, Хенни!

– Кому какая разница? Ты думаешь, я актерствую, чтобы вызвать у тебя жалость? Или угрожаю тебе, хотя зачем бы мне было это нужно? Нет, я и вправду считаю, что моя смерть не многих огорчит. Что меняется от того, жива я или нет, для моей семьи, для тебя, для всего мира? О, конечно, мои родные поплачут какое-то время, вспоминая меня. Тебя какое-то время, ну, может, пару месяцев, будет мучить совесть. Друзья семьи будут обсуждать это между собой: «Как вы думаете, эта дочка де Ривера, говорят, она… Нет, не может быть… Да, моя дорогая, я слышала…» А потом жизнь войдет в прежнее русло; но я, по крайней мере, буду избавлена от всех забот.

Слова будто возвышали ее над ним. И она искренне верила в то, что говорила. Как-то вдруг гнев сделал ее сильной.

Его же эти слова привели в ужас.

– Хенни, не говори так!

Он обнял ее и прижался щекой к ее волосам. Она ощутила его теплое дыхание, услышала его бормотание:

– Не говори о смерти. Пожалуйста. Ты пугаешь меня. Но ее тело, словно окаменев, не отзывалось на крепкое объятие. Ни слова о своем двухнедельном молчании, о своем равнодушии.

И вдруг она осознала, что он подавляет рыдание.

– Я знаю, я не всегда вел себя как положено мужчине. Я причинил тебе боль. Посмотри на меня, Хенни, пожалуйста.

Он взял ее за подбородок, и она увидела слезы в его глазах.

– Я не хотел, чтобы ты страдала. Но со мной нелегко. Я совершаю много ошибок, я не слишком внимателен. Но я исправлюсь, поверь мне.

– Хотелось бы.

– Тогда поверь мне. Я раскаиваюсь. О Господи, как я раскаиваюсь.

С таким выражением лица нельзя лгать. Нет, это невозможно.

– Поверь мне и отныне всегда верь мне.

Она молчала. Желание верить боролось с сомнениями и колебаниями. Но его слезы растопили ее сердце. Болезненный нарыв недоверия и горя в ее душе прорвался, она разрыдалась.

– Я не хочу умирать, – рыдала она. – Я не это имела в виду.

– Конечно, нет. Ты будешь жить. Милая моя Хенни.

Он целовал ей волосы, их слезы смешались, они прижались друг к другу, и его губы нашли ее губы. Ее обволакивало тепло его тела; в нем растаяли ее страх, ярость, чувство уязвленного самолюбия, и им на смену пришло спасительное облегчение.

– Ты чудесная, храбрая.

– Не знаю.

– Да. Да. Чудесная и храбрая.

Они долго стояли, прижавшись друг к другу, потом Хенни улыбнулась и привычным жестом откинула прядь волос у него со лба.

– Я позабочусь о тебе, Хенни. И я поговорю с дядей Дэвидом, пусть даже ему и хочется убить меня.

Теперь она могла смеяться.

– Да он вовсе этого не хочет.

– Я позабочусь о тебе. Не бойся ничего. Я здесь с тобой. Я всегда буду с тобой.

Да, да, забыть обо всем, ни о чем не спрашивать, начать с начала.

– Я не понимаю этой внезапной спешки, – сказала, нахмурившись, Анжелика. – И почему твой отец идет в этом вопросе на поводу у Дэна.

– Папа рад за меня.

– Все это какая-то загадка. Ни с того ни с сего твой отец начал его нахваливать. Он такой образованный, он ученый. Какое это имеет значение?

«Это потому, что папа знает, какой несчастной я себя чувствовала, – подумала Хенни. – А может, он догадывается и об истинной причине «спешки».

– Подожди до весны, – вступила в разговор Флоренс. – За зиму мы как следует все подготовим. Теперь, когда вы обручены, можно не торопиться.

– Флоренс, мы не хотим ждать.

– Тогда придется поспешить с приглашениями. Ах, Хенни, устроим все у меня. Ты будешь спускаться по лестнице. Я украшу перила гирляндами из аспарагуса…

– Спасибо тебе за предложение, но я бы не хотела пышной церемонии. И пусть все состоится у нас дома.

– Но у Флоренс было бы так красиво, – возразила Анжелика. – Тебе не следует отказываться.

– Папа будет счастлив, если мы устроим свадьбу здесь.

– Пожалуй, она права, – нехотя согласилась Флоренс. – Ты же знаешь, он до сих пор переживает, что я выходила замуж не у нас дома.

Анжелика вздохнула. «Она не испытывает радости, – подумала Хенни, – вот если бы я выходила замуж за того, кто ей нравится, она бы чувствовала себя куда бодрее». И, как ни странно, ею овладела жалость к матери, которую постигло, как та сама считала, очередное разочарование.

– По крайней мере, позволь мне помочь с платьем, – сказала Флоренс, исполненная энергии и добрых намерений. – Белый бархат? Нет, не бархат, его так редко можно носить. Лучше парча или муаровый шелк. Тогда ты сможешь после надевать его на званые обеды. Ты ведь такая практичная.

– Сомневаюсь, что мы будем ходить на званые обеды.

– Ну, не будешь же ты все время сидеть в четырех стенах, живя в Нью-Йорке. Итак, пойдем по магазинам в понедельник. Начнем с Бродвея, с «Лорд энд Тейлор». Потом «МакКрири». Мы с Уолтером решили дать тебе Чек, чтобы было с чем начинать.

Хенни почти не слышала ее. Все было под контролем. О ней заботились.

Правда, однажды ночью она проснулась в холодном поту от кошмара: она поднималась по крутой лестнице с ребенком на руках – он был таким тяжелым – подходила к комнате Дэна и звонила в дверь; она звонила и звонила, но никто не открывал ей, и она с ужасом понимала, что он на ней не женится.

Проснувшись, она потянулась к кольцу, дешевенькому бриллиантовому кольцу, принадлежавшему матери Дэна. Она любила вертеть его на пальце, видя в нем доказательство и обещание. Затем положила руку на живот, где уже зрела новая жизнь, которая зародилась благодаря Дэну и которая соединила их.

Чувство невероятного облегчения нахлынуло на нее. Оно было сродни чувству благодарности, испытываемому утопающим, которому только что спасли жизнь. Она долго лежала без сна, улыбаясь в темноте.

Мальчик, которому дали имя Фредерик в честь отца Дэна и которого сразу же стали называть Фредди, родился, как сообщил семье дядя Дэвид, исключительно большим и сильным для семимесячного ребенка. И роды, к счастью, прошли на удивление легко.

Вся семья пришла в больницу – родители Хенни, Флоренс и Уолтер с маленьким Полом.

– Мы послали коляску тебе домой, – сказала Флоренс. – Темно-голубая английская коляска, в такой не стыдно лежать и наследному принцу.

Хенни с Дэном уже купили довольно приличную плетеную коляску с верхом – она рекламировалась в каталоге «Сирз» и стоила всего тринадцать долларов. Что ж, они просто вернут ее, нельзя обижать Флоренс.

– Теперь ты не будешь больше ходить со мной в парк, – сказал Пол.

– Конечно, буду. Почему же нет?

– Потому что теперь у тебя есть он, и меня ты больше не будешь любить.

Все засмеялись, кроме Хенни, которая, взяв Пола за руку, серьезно сказала:

– Я буду любить вас обоих. Ты будешь помогать мне воспитывать Фредди, учить его, потому что ты старше. И Фредди тебя полюбит. Вы всю жизнь будете любить друг друга.

– Его ты будешь любить больше, – возразил Пол, – потому что он твой.

«Какой же Пол умный мальчик! Он умеет понять и принять вещи такими, какие они есть. Благословенный ребенок», – подумала Хенни и ничего не ответила, но продолжала держать его руку в своей до самого его ухода.

Она осталась с Дэном и младенцем, лежавшим в колыбельке рядом с кроватью. Дэн встал на колени, так что его лицо оказалось вровень с лицом Хенни. Он принес ей розы и матерчатую кошку.

– Ты и ребенок, – произнес он дрожащим голосом. – Я вас недостоин.

Она погладила его по волосам.

– Не говори так. Это неправда.

– Да… за эти последние месяцы, когда мы жили вместе, я сумел в полной мере оценить, какая у тебя прекрасная душа. Мне стыдно за многие свои поступки. Ты не представляешь, как я…

Тронутая до глубины души, она прошептала:

– Я не хочу этого слушать. Мы вместе, а остальное не важно.

Он выпрямился.

– Ну хорошо. Ты знаешь, что я только что сделал? Купил билеты на концерт. Будут исполнять новую вещь Дебюсси «Послеполуденный отдых фавна». Говорят, это что-то изумительное. Мы пообедаем и устроим себе праздник, когда ты поправишься.

– Поправлюсь? Да я прекрасно себя чувствую, лучше и быть не может.

После ухода Дэна она осталась одна с ребенком. Маленький комочек под белым одеяльцем. Он спал, лежа на животе, была видна одна щечка и редкие волосики на голой головке. Одна ручка высунулась из-под одеяла; крошечные пальчики пытались ухватить гладкую простыню. Во сне он чмокал губами и, наклонившись, Хенни увидела, как подрагивают белые веки. Она подумала, что ему, возможно, снится кормление. Несколько минут Хенни, опершись на локоть, созерцала это чудо, которое она произвела на свет.

Солнечные лучи светили теперь прямо в окно, наполняя комнату дремотным теплом. Хенни снова откинулась на подушку.

Казалось невероятным, что всего несколько часов назад этот маленький человечек жил в ее теле. И тут же она посмеялась над собственным изумлением; наверняка, каждая женщина, родив ребенка, испытывает то же самое. Никакого чуда здесь нет.

Во всяком случае он здесь со мной, мы семья, у нас есть будущее. И я наконец нашла самое себя.

ГЛАВА 3

Последний день года, последний день века. Везде царит атмосфера предшествующего празднику радостного предвкушения, смешанного с сожалением, какое испытываешь, расставаясь с насиженным местом.

Хенни оглядывает свою семью. Последние часы девятнадцатого века мы провели вместе, скажем мы много лет спустя и вспомним этот вечер с элегической грустью. На секунду она представляет, какой станет через много лет – старая женщина сидит в большом кресле, может, кресле-качалке, ноги скрещены, руки, в пятнах от старости, сложены на животе – но сразу пытается выбросить из головы эту воображаемую картину.

Весь вечер она испытывала чудесное чувство благополучия. В доме все в порядке. Всего хватает, хотя и не с избытком. Только серебряный чайный сервиз, один из тех, которые бабушке удалось спрятать в лесу во время Гражданской войны, здесь неуместен. Замысловатые, филигранной работы, чайники и молочники с романским орнаментом не смотрятся на простом столе в «миссионерском»[13] стиле.

– «Миссионерская» мебель? – воскликнула Флоренс, когда они купили ее. – Эти простенькие мещанские вещи?»

«Дэн не считает их простенькими».

«Но в них отсутствует подлинный стиль. Только простолюдины могут ею увлекаться».

«Она и сделана для простых людей, добротная и без претензий. Поэтому она и нравится Дэну».

Ей никогда не хотелось иметь вещи, о которых мечтали мама и Флоренс. Дурно иметь больше того, что тебе необходимо. К тому же излишек вещей ее угнетает.

У них с Дэном веселые светлые комнаты. Дэн покрасил стены и потолок белой краской, не считаясь с тем, что в моде были темные обои с крупным рисунком. Но густые темные цвета давят на вас, а белый цвет словно притягивает воздух и солнечные лучи. У них солнечная квартира. Из кухонного окна Хенни видны зеленые дворы богатых особняков на Восточном Бродвее, меньше чем в квартале от них. Хенни сшила на окна тонкие занавеси, а Дэн смастерил книжные полки. Ей доставляет удовольствие наблюдать, как постепенно полки заполняются книгами; книги – единственная роскошь, которую они себе позволяют. Книги стоят аккуратными рядами. Порядок, по мнению Хенни, создает впечатление уюта и завершенности.

К счастью в заднем холле есть большой чулан, в котором Дэн, не отличающийся аккуратностью, держит свои вещи; газеты и брошюры лежат там вперемешку с письмами – он хранит все полученные письма – и все это постоянно вываливается из коробок и валяется на полу. Хенни внутренне улыбается: чулан отражает натуру Дэна – смелую, вольную, широкую, беззаботную.

Она переводит взгляд на старое пианино; на этом пианино Дэн учит играть Фредди. Все вещи, так или иначе связанные с Дэном, всегда притягивают ее взгляд. И чудесное чувство благополучия снова снисходит на нее.

Они славно отобедали: индейка, репа, картофель, рогалики, домашний мармелад. Настал черед фруктов и сладкого – они сервированы на круглом столе в гостиной.

– Прекрасный обед, – говорит мать Хенни. – Я восхищаюсь тем, как ты научилась вести хозяйство. Я росла, не зная, как вскипятить воду, и, как всем известно, так этому и не научилась. Да, превосходный обед, хотя должна заметить, что в нашем климате всегда ощущается нехватка зелени. Приходится ждать лета, чтобы попробовать свежих овощей и фруктов, если только у вас нет возможности купить парниковые. О, где вы это достали? – восклицает она, когда Дэн вносит вазу с апельсинами.

– Подарок от Флоренс и Уолтера, – объясняет Дэн. Анжелика довольна.

– Флоренс такая внимательная, правда? Жаль, они не смогли прийти, но им пришлось пойти на прием. От некоторых светских обязанностей нельзя отказываться.

По холлу вприпрыжку пробегает Альфи с Фредди на плечах; худые ноги мальчика в черных хлопчатобумажных чулках болтаются на широкой груди его дяди.

– Вы знаете, что я видел слонов в зоопарке? – кричит он. – Они едят носами.

– Нет, – поправляет Пол. – Своими длинными носами они только берут пищу. А рот у них внизу, разве ты не помнишь?

Фредди смеется, показывая превосходные маленькие зубы. У него короткая верхняя губа, которая сразу начинает подрагивать от любого его переживания.

«Если бы я не видел его минуту спустя после рождения, я бы не поверил, что он наш», – любит говорить Дэн. – «Он слишком красив».

Это похвала с каким-то сомнительным оттенком. Мальчик светловолосый, но все равно любой с первого взгляда скажет, что это сын Дэна: тот же подбородок с ямочкой, крутой лоб, те же глаза с тяжелыми веками. Для шестилетнего он слишком мал; он очень хрупкий и пугливый ребенок.

– Я хочу снова увидеть слона и мартышек, – требовательно говорит Фредди, когда Альфи опускает его на пол. – Пол, ты сказал, что мы возьмем орехи для мартышек.

– Зимой слишком холодно. Мы пойдем в зоопарк весной, – отвечает Пол.

Больше всех Фредди любит Пола. На втором месте – дядя Альфи. У Фредди нет знакомых мальчиков его возраста. Пола и Альфи он любит потому, что они добры и нежны с ним. Хенни прекрасно это понимает, но никогда не говорит об этом с Дэном. По какой-то непонятной причине, может из опасения, что Дэну это не понравится, она держит эти мысли при себе.

Альфи, поставив Фредди на пол, ловит взгляд Хенни и весело ей подмигивает. Альфи счастлив. Он почти всегда счастлив, а сегодня особенно – сегодня он пришел с девушкой, на которой хочет жениться, спокойной, уравновешенной Эмили, дочкой этих ужасных Хьюзов, чьи возражения против брака дочери с Альфи представляются препятствием столь же непреодолимым, как гора. Родители Хенни тоже против этого брака, но их возражения – гора не столь высокая.

Эмили стоит у письменного стола в углу комнаты; дядя Дэвид показывает ей альбом с фотографиями Матью Брейди о Гражданской войне. Она вежливо слушает восторженные пояснения старика. Ее светлые волосы, собранные в высокую прическу и сколотые черепаховым гребнем, как корона увенчивают ее чисто саксонского типа лицо с правильными чертами; она абсолютно спокойна и, как представляется Хенни, не имеет возраста. Так же она выглядела ребенком, такой же или почти такой же останется в старости. Сейчас, когда она склонила голову над альбомом, ее стройная нежная шея вызывает почему-то чувство жалости.

Как все сложно, думает Хенни, а должно бы быть просто. Желание двух людей быть вместе. Но всегда находится какая-то сила, которая угрожает разъединить их. В данном случае это религия. В моем… не знаю. Мы никогда не говорим об этом. На минуту она закрывает глаза, словно желая отогнать эту мысль.

Потом снова смотрит на Эмили. Им надо что-то решать и поскорее. Альфи не должен заставлять ее ждать. Для женщины это самое тяжкое испытание. На слове «тяжкое» губы Хенни непроизвольно начинают двигаться, складываются в жесткую линию, хотя она не издает ни звука.

Она вспоминает об обязанностях хозяйки и начинает резать торт.

– Это русский торт с кремом. Я его впервые испекла. Надеюсь, он удался. Одна из моих старых учениц, моя подруга Ольга, дала мне рецепт своей мамы. Я испекла сразу два, второй послала ей; самой ей печь негде, да и не только печь. После смерти мужа – туберкулез, обычная вещь – она осталась без квартиры. Она и ее маленькая Дочка, чудесная девочка, снимают угол. Я у них никогда не была, но могу представить, что это такое. Вот этот кусок для тебя, Пол.

– Я хочу кусок побольше, – просит Пол.

– И как это в тебя столько вмещается, – с любовью замечает Анжелика. – Слава Богу, что ты не толстеешь, как твой дядя Альфи.

Пол проводит пальцем по своему воротнику Бастер Браун.[14] В гости к Ротам его собирала мама, так что он пришел в своем лучшем костюме с виндзорским галстуком,[15] более уместным в гостиной его родителей, чем в этом доме.

Пол почти взрослый. В двенадцатилетнем мальчике угадывается характер будущего мужчины. У него задумчивое серьезное выражение лица, которому так не соответствуют частые всплески живого интереса ко всему, что его окружает. Можно сказать – и многие так и говорят – что у него аристократическая внешность. Как же Дэн ненавидит это слово, думает Хенни, которая и сама не часто его употребляет. Однако именно это слово лучше всего подходит Полу. Аристократизм чувствуется в его осанке и в твердом взгляде ярко-синих глаз, цвет которых кажется еще более поразительным на смуглом лице. Его облик говорит о решительности и воле.

Неожиданно встревожившись, Хенни пытается вспомнить, каким был Пол шесть лет назад, когда ему было столько же, сколько сейчас Фредди. Пол был более смелым. Он без страха подходил к чужим собакам, пускал свою лодочку на озере в Центральном парке, сам падал в это озеро и смеялся, когда его вытаскивали. А Фредди робкий… у него отличное здоровье и он почти не болеет, но он не любит шумных игр, не любит устраивать шутливые потасовки, даже с Дэном.

Может, Фредди будущий музыкальный гений, спрашивает себя Хенни. Дэн говорит, у него есть талант. А может она ослеплена любовью к своему единственному чаду?

Мир так жесток. По улицам Ист-сайда слоняются ватаги бездомных мальчишек, некоторые из них не старше Фредди. Они спят в подъездах, бегают за несколько центов с поручениями в салуны, а то и места похуже. Безжалостный мир. Ее ребенок не смог бы в одиночку в нем выжить. Слава Богу, ему и не придется этого делать.

Как ни странно, но когда она думает о том, что было бы, окажись Пол в подобной ситуации, она вполне может представить, как он приспосабливается к этому миру, постигает приемы выживания в нем. Фредди бросает Полу вызов:

– Спорим, я обыграю тебя в шашки.

Они достают доску и раскладывают ее на полу.

– Пол всегда так терпелив с Фредди, – замечает Анжелика. – Впрочем, это и понятно, ведь ни у того, ни у другого нет родного брата.

«Но почему у Пола нет брата, почему Флоренс не захотела завести больше детей? Этого я никогда не пойму, – с горечью думает Хенни. – На ее месте я бы завела пятерых. Когда-то Дэн сказал, что я не забеременею, а я забеременела. Теперь же, когда мы почти шесть лет хотим второго ребенка, ничего не получается».

– Да, – продолжает Анжелика, – плохо, что у Пола нет брата. Он бы тогда не надоедал тебе так своими частыми приходами.

– Мама! Он мне не надоедает. Ему у нас нравится, и мы его любим.

Она должна понимать, что Пол приходит к ним не только из желания поиграть с маленьким кузеном. Конечно, малыш забавляет его, но приходит он главным образом потому, что ему нравится атмосфера их дома, ощущение свободы в нем. Дэн, прекрасный педагог, относится к Полу как к равному. Хенни вспоминает, как они сидят на кухне, пока она готовит, и разговаривают о политике, электричестве, опере, рабочем движении, обо всем на свете. Дэн, живой и энергичный, рисует в воздухе руками какие-то фигуры, желая сделать свои объяснения более доходчивыми. Пол слушает внимательно, ему не терпится узнать больше, иногда он пытается возражать. Они всегда сидят на кухне – там стоит ваза с фруктами и кофейник, и там Дэн чувствует себя наиболее уютно. Хенни задается вопросом, будет ли он так же разговаривать с Фредди, когда тот вырастет.

Она вдруг почувствовала, что дядя Дэвид смотрит на нее.

– Дядя, ты на что смотришь?

– На тебя. Ты стала красивой, впрочем, я всегда это предсказывал.

Но она вовсе не стала красивой. Правда, она изменилась, расцвела, ее роскошные волосы и необычного разреза глаза теперь более заметны. Это благодаря Дэну, он научил ее всему. Она помнит, как стояла с ним у витрины парикмахерского салона, глядя на головы манекенов с моделями причесок, и Дэн уговаривал ее войти. Дэн любит, когда женщина следит за собой. Он всегда обращает внимание на хорошеньких ухоженных женщин… и каждый раз в сердце ей закрадывается холодок страха, но она старается тут же избавиться от этого ощущения.

– Ты и правда хорошо выглядишь, – тоном критика изрекает Анжелика, услышавшая замечание дяди Дэвида. – И как это тебе удается, когда у тебя на руках дом, ребенок, да еще ты тратишь время на своих бедняков в благотворительном центре?

– Я всего лишь делаю то, что мне нравится, – кротко отвечает Хенни.

– Ну, вы оба очень занятые люди, – продолжает мама; она явно ведет к чему-то еще. – Флоренс упомянула на днях, что Дэна назначили руководителем исследовательского отдела.

– Это пока не официально, поэтому мы не говорим об этом.

– А он все еще занимается своими опытами?

– Да, проводит в лаборатории каждую свободную минуту. Сейчас он работает над высоковольтным трансформатором, хотя, признаюсь, я и сама не понимаю, что это такое.

Мама откликается тоном вежливого неодобрения:

– Должно быть, это замечательно. Но деньги на этом не сделаешь.

– Он делает это не из-за денег, Анжелика, – вставляет дядя Дэвид.

– Но ты бы мог заработать кучу денег, если бы захотел, Дэн, – говорит Альфи.

Дэн кажется удивленным.

– Каким же это образом, Альфи?

– Ну, я не ученый, но я кое-что читал и знаю, что сейчас много работают над вещами вроде тех, о которых говорил ты. В газетах писали об идее какого-то изобретения передавать электрические сигналы по воздуху. Дж. П. Морган строит с этой целью башню где-то на Лонг-Айленде. Двести футов высотой. Думаю, этот изобретатель сделает на этом состояние.

– Что значит посылать электрические сигналы по воздуху? – вмешивается в разговор Пол; он явно заинтересован.

– Разговаривать на расстоянии. Люди будут слышать твой голос, находясь от тебя за много миль, так было написано. Звучит невероятно, правда?

– Нет, это очень даже возможно, – быстро говорит Дэн. – Это станет реальностью раньше, чем вы думаете.

– Тогда я прав, – кричит Альфи. – Почему бы тебе не продать какое-нибудь изобретение вроде этого, Дэн?

– Эти люди – гении, – отвечает Дэн. – А я далеко не гений ни в науке, ни в финансах. Я просто упорно работаю и доволен этим. – И он добавляет, вежливо, но решительно закрывая эту тему. – А как насчет лимонада, который вы с Эмили обещали сделать?

«Никто в моей семье не понимает его, кроме дяди Дэвида, – думает Хенни. – Ни ты, мама, подходящая ко всему с позиций, что сколько стоит. Ни ты, Флоренс, со своим скучным безупречно одетым мужем, который «так хорошо обеспечивает семью». Знаешь ли ты, что значит смотреть на своего мужа в комнате полной гостей, ловить его взгляд и испытывать чувство гордости? Потому что он лучше всех других мужчин. Или, проснувшись иной раз среди ночи и чувствуя его рядом, преисполниться такой огромной нежностью, от которой на глаза наворачиваются слезы».

Из кухни доносится смех Дэна, который пошел туда вслед за Альфи и Эмили. В этом смехе звучит та особая нотка, по которой Хенни определяет, что он в прекрасном настроении.

Он возвращается с кувшином и наливает два стакана – для папы и дяди Дэвида. Он очень внимателен к ним обоим, особенно к отцу, который быстро стареет, быстрее, чем дядя Дэвид.

– Ох, уж этот Альфи, – говорит Дэн, – умеет выбрать девушку. Она восхитительна. Куда бы он с ней ни пошел, все будут на нее заглядываться.

Анжелика с упреком возражает:

– Может, она и восхитительна, но это едва ли наш выбор, как даже вы можете понять.

– О, да, – отвечает Дэн, – а вы, я уверен, понимаете, что ваш сын тоже не выбор ее родителей.

– Выбор? Да они впадают в панику каждый раз, когда Альфи переступает порог их дома, боятся, как бы чего не вышло.

Дэн пожимает плечами.

– Возможно, ничего и не выйдет. В его возрасте у молодого человека может смениться десяток увлечений, прежде чем он остепенится. Если он вообще остепенится, – добавляет он из озорства.

Дядя Дэвид, подносивший стакан ко рту, со стуком ставит его на стол.

– Любой мужчина, достойный называться мужчиной, знает, когда время остепениться, – он четко выговаривает слова. – Либо оправдай доверие женщины, либо сразу оставь ее в покое. Одно или другое, ничего иного и быть не может.

Дэн ничего не отвечает, занявшись кувшином и подносом. Дядя Дэвид снова подносит стакан к губам. Его старческие глаза на долю секунды встречаются с глазами Хенни и прячутся за стеклами очков, под нависшими седыми бровями.

О чем хотели сказать ей эти добрые мудрые глаза? Сообщить что-то, чего она не знает? Или в них отразились лишь воспоминания о словах, сказанных когда-то давно? Словах, которые с тех пор никогда не повторялись. Наверное, так. Время от времени, чаще всего в середине ночи, когда ее мучает бессонница, болезненные сомнения помимо ее воли закрадываются ей в душу, но она никогда не говорит о них. Для ее душевного равновесия важно, чтобы они так и оставались скрытыми в ее душе. Выраженные словами, они обретут реальность.

Анжелику беспокоят собственные проблемы.

– Я искренне надеюсь, что у него появится новое увлечение, пусть даже не одно. Я ничего не имею против Эмили лично, но, – в голосе появляются негодующие нотки, – я всегда презирала браки между людьми разного вероисповедания, когда обряд бракосочетания совершает судья или, упаси Господи, клерк в муниципалитете. – Она вздыхает. – Конечно, мы пытались повлиять на Альфи, но не можем же мы связать его и запереть дома.

– Мужчина – бунтарь по натуре, – говорит Дэн. – Чем больше вы будете пытаться связать его, тем яростнее он будет вырываться.

Ответить на это нечего, и никто и не пытается, даже дядя Дэвид. Часы на камине бьют половину.

– Через полчаса наступит двадцатый век, – провозглашает Альфи.

– Половина двенадцатого. Фредди почти заснул над шашками. Дэн, ему пора в постель.

– Пусть встретит Новый год. Этот Новый год он надолго запомнит.

– Пожалуй, ты прав, – соглашается Хенни, и у нее вновь возникает ощущение значительности момента. – Это будет прекрасный век! Я предчувствую, что грядут великие события, хотя и не могу представить, какие.

– У минувшего века тоже были свои достоинства, – замечает дядя Дэвид, думая, наверное, о том, что едва ли ему суждено многое увидеть в новом веке. – Были свои свершения, свои герои…

– А провожаем мы его со стыдом, – перебивает Дэн. – Эта грязная война на Кубе…

– Да, правда, – вздыхает дядя Дэвид.

– Однако, – бодро добавляет Дэн, – я не теряю оптимизма. Двадцатый век будет лучше, Хенни права. Он будет лучше, благодаря молодому поколению.

Тикают часы на камине. Стрелки приближаются к полуночи.

Они открывают окно и, наклонившись, вдыхают морозный воздух. В городе светло, как днем. В каждом доме зажжены электрические или газовые лампы, свечи. Внизу на улице собралась толпа. Трубят жестяные рожки, пронзительно свистят свистки, кто-то бьет в барабан.

Внезапно в небо поднимается радостный крик, оглушительный, как гром или шум прибоя, словно слились воедино голоса всех жителей Нью-Йорка, приветствующих наступление первого января Нового года.

– Двенадцать часов. Тысяча девятисотый год наступил, – говорит Дэн.

На мгновение все замирают. Потом колдовское очарование момента проходит. Поцелуи, тосты. Фредди разбудили. Дэн берет его на руки и дает выпить глоточек вина. Альфи и Эмили без стеснения обнимают друг друга. Генри и Анжелика обмениваются чинным поцелуем. Хенни и Дэн, глядя друг другу в глаза, решают подождать, пока все уйдут, и они останутся вдвоем.

Гости достают свои пальто, собираясь уходить.

Их тела, сплетенные секунду назад, сейчас просто соприкасаются, создавая очаг золотого тепла в зимней ночи. Дэн смеется.

– Как это чудесно, – говорит он. – Ты когда-нибудь задумывалась над тем, как это чудесно?

– Я всегда об этом думаю, – шепчет она серьезно. Она не перестает удивляться тому, что они дают друг другу столько радости, что она дала ему радость, способна дать ее снова и всегда будет это делать.

– Никто бы не подумал, глядя на тебя, что ты можешь быть такой, – продолжает он. – У тебя вид добропорядочной дамы.

– Но не чопорный? – беспокоится она, потому что он ненавидит чопорность.

– Нет, не чопорный, просто очень положительный и серьезный. Но это хорошо, – он усмехается. – Пусть люди думают о тебе, что хотят. Ты моя. Я знаю, какая ты на самом деле.

Она целует его в шею.

– Да, я твоя. Навсегда. Твоя и только твоя.

– Ну, – говорит он с комическим негодованием, – я на это надеюсь. Если какой-то мужчина осмелится вообразить… он рискует головой.

«А ты?» – думает она. Руки, которые слишком долго не отнимают при рукопожатии или когда подают пальто; глаза, которые зовут и обещают, блестящие, сверкающие. Нет, нет, это все твое воображение, Хенни. Твои воспоминания. После всех этих лет, прожитых в этом доме, который вы вместе создали, в доме, в котором спит ваш любимый сынишка, на этой кровати в объятиях мужа, ты все еще помнишь. Но ты не должна. Не должна ради собственного покоя и душевного здоровья. Ты должна внушать себе, что все обстоит так, как тебе того хочется.

– Хенни?

– Да?

– Сердце мое!

Сердце мое – он любит называть ее так.

– Мы прошли долгий путь вместе.

– Да.

– Ты чудесная женщина. Ты хорошо на меня влияешь. Мне покойно с тобой.

Она хорошо на него влияет. Она знает, что это правда.

– У мальчика сегодня был настоящий праздник.

– Да, он чувствовал себя в центре внимания. Дэн зевает.

– Если мы заснем прямо сейчас, мы сможем проснуться пораньше и начать день, как положено, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Она понимает.

– Неужели тебе мало? – спрашивает она, придвигаясь к нему.

– Знаешь, есть такая примета: ты весь год будешь заниматься тем, с чего начнешь первый новогодний день. Вот будет здорово, если примета сбудется, как ты считаешь?

Хенни смеется.

– Изумительно, дорогой.

Нет, никаких сомнений нет и быть не может. Ему хорошо с ней. В таких вещах мужчина не может притворяться. Вот если бы только она была уверена, что она единственная.

Прекрати, Хенни, прекрати сейчас же.

– Я засыпаю, – говорит он.

– Я тоже.

Она закрывает глаза. Лежа в тепле, она и вправду начинает засыпать. Ей чудится, что сквозь закрытые веки она видит что-то розовое. Целых девять лет прошло со дня пожара, изменившего их жизни, а они все еще любят друг друга и всегда будут любить.

Конечно, всегда… Разве не так?

ГЛАВА 4

За блестящим фасадом периода, получившего название «Belle Eroque», с его чувственным изысканным искусством, новой, непривычной для слуха музыкой, со всей его роскошью и утонченной красотой просматривались мрачные пугающие задворки.

Активность анархистов, организовавших убийства итальянского короля, австрийской императрицы и африканского президента, вселяла ужас в сердца европейцев и американцев. Представители других общественно-политических движений, не столь радикальные, как анархисты, но не уступавшие им по убежденности и решительности – социалисты, суфражистки и борцы за разоружение – тоже не сидели сложа руки. Они проводили митинги, устраивали марши протеста, собирали подписи под петициями, выступали на страницах печатных изданий. Писатели и журналисты начали крестовый поход против засилья коррупции, нечеловеческих условий труда на скотобойнях, эксплуатации детского труда, грубого унизительного обращения с рабочими на нефтяных скважинах в Пенсильвании.

В Нью-Йорке прошли забастовки против высокой платы за жилье и «мясные» бунты. Домохозяйки вышли на демонстрации против дороговизны продуктов питания; они пикетировали продовольственные лавки, обливали керосином непомерно дорогое мясо. Двадцать тысяч белошвеек объявили забастовку, требуя повышения заработной платы и улучшения условий труда.

– Они работают по семьдесят часов в неделю, а получают меньше пяти долларов. Мне противно носить эту блузку в стиле девушки Гибсона,[16] – заявила Хенни, дергая белый кружевной гофрированный воротник. – Ты знаешь, Дэн, что у них из зарплаты вычитают за стулья, на которых они сидят, нитки и иголки, которыми они пользуются, за личные шкафчики в рабочих помещениях; вдобавок им приходится мириться с… приставаниями мужчин.

– Хо-хо, – хохотнул Дэн. – Приставаниями, говоришь?

– Что тут смешного? Это же возмутительно. Ну-ка, помоги мне расстегнуть это. Каким образом, по их мнению, женщина может снять или надеть такую вот блузку со всеми этими многочисленными скользкими маленькими пуговичками на спине? Если, конечно, у нее нет горничной или мужа.

В зеркале отразилось лицо Дэна, склонившегося над застежкой.

– Негодование делает тебя краше, – сказал он и поцеловал ее в шею.

– Ах, Дэн, это задевает меня за живое, больше, чем что бы то ни было. Это личное. Я ведь знаю многих из этих девушек. Они приходят в благотворительный центр, такие юные, одинокие, не успевшие еще освоиться в чужой для них стране. За последний год-два появилось много иммигранток из Италии.

Дэн вдруг посерьезнел.

– Им необходимо вступить в профсоюз.

– Я знаю. Но все они надеются выйти замуж и уйти с работы, так что профсоюзным организаторам трудно бывает преодолеть их пассивность. И еще я думаю об Ольге. Она нездорова. Боюсь, это… – она помолчала, размышляя. – Знаешь, я должна что-то сделать.

– Ты? Что ты можешь сделать?

– Я могу участвовать в пикетировании. Хотя бы это.

Шел второй месяц забастовки. Девушки пикетировали фабрику. Они ходили по двое, держа в руках плакаты, призывающие к борьбе, распевая песни протеста на итальянском и идише. Если одна выбывала из строя по болезни или из-за малодушия, двое вставали на ее место.

О, какой же стоял холод, а резкие порывы январского ветра едва не сбивали с ног. Раз за разом проходили они расстояние примерно в полквартала – от здания фабрики до угла улицы – и поворачивали обратно.

Хенни приходила каждый день, когда Фредди был в школе. По возможности она старалась держаться рядом с Ольгой Зареткиной.

– Возьми мое пальто, – предложила она однажды. – Оно теплее твоего. Ты же насквозь продрогла.

Ольга придерживала воротник у шеи, стараясь запахнуть его поплотнее, а руки, вылезая из коротких рукавов, не доходивших до перчаток, оставались голыми.

– Это еще зачем? – негодующе воскликнула она. – Чего ради тебе это делать? Я не нуждаюсь в… – приступ кашля не дал ей договорить.

– Ольга, я не хотела смутить или обидеть тебя. Давай не будем ходить вокруг да около. Твое пальто тонкое как бумага, а ты больна.

Ответа не последовало. Они медленно шли вперед, хлюпая по грязному растоптанному снегу. Ветер раскачивал плакаты, прикрепленные к тонким длинным палкам, пытаясь вырвать их из онемевших рук. Какой-то водитель умышленно вырулил автомобиль поближе к тротуару. Девушки, взвизгнув, отскочили, чтобы не попасть под летевшую из-под колес грязь, а водитель презрительно рассмеялся. Зато рабочий, сидевший в кузове грузовика, выехавшего из-за угла как раз в тот момент, когда к нему подошли первые пары небольшой колонны, приветственно поднес руку к фуражке.

– Ольга, – настаивала Хенни, – тебе вообще не следует здесь находиться. Тебе надо пойти к врачу.

– Какая мне польза от врача, если я не могу заработать себе на жизнь? Нет, забастовка сейчас на первом месте. – Ольга говорила с легким акцентом, не более заметным, чем акцент какой-нибудь русской графини, изучавшей английский с гувернанткой. – А потом я и так знаю, что со мной.

Она была права. Даже человеку, не разбирающемуся в медицине, нетрудно было догадаться, что Ольга больна туберкулезом, с полным основанием считавшимся убийцей номер один жителей Ист-сайда. Лихорадочный румянец, необычайно яркий блеск глаз были такими же типичными признаками заболевания, как и кашель.

– Да, я знаю, что ты плохо чувствуешь себя последнее время. Ты мне говорила.

– Не надо, Хенни. Давай называть вещи своими именами.

– Но… заранее ведь ни в чем нельзя быть уверенной. Возможно, врач…

– Что, врач? Как ты сама недавно сказала, не будем ходить вокруг да около.

Она умрет, так же как и ее муж. Она сама знает это. Через несколько месяцев она уже не сможет вставать с постели. Она будет поворачиваться набок и сплевывать сгустки крови. Ее постоянно будет лихорадить. Смерть будет приближаться медленно, если только она не схватит воспаление легких на этом холоде. Тогда конец будет более быстрым и безболезненным.

В молчании они дошли до конца квартала. Хенни, наклонив голову, взглянула на подругу – Ольга была намного ниже ее, как, впрочем, и большинство женщин. Однако шла она в ногу с Хенни – раз-два, раз-два, до угла и обратно, и так час, второй, третий. Зачем она это делает? Ей ведь наверняка не придется воспользоваться плодами забастовки, даже если бастующим удастся чего-то добиться. Для нее было бы куда проще примкнуть к горстке запуганных, сломленных душевно женщин, ставших штрейкбрехерами, которые под охраной здоровенных полицейских каждое утро поспешно проскальзывали в здание фабрики.

– Я так беспокоюсь за Лию, – сказала Ольга, но ветер отнес ее слова в сторону, и Хенни, не уверенная, что расслышала правильно, попросила подругу повторить.

– Я беспокоюсь за Лию. Ей всего восемь с половиной.

– И у вас здесь совсем нет родных? – спросила Хенни, хотя ответ был ей известен.

– Ни здесь, ни там. Те, кто остались там, были убиты, когда подожгли наш дом.

Воображение тут же нарисовало Хенни картину: оранжевое пламя, черные фигуры разбегающихся людей; их догоняют и ударами валят на землю. Она словно наяву услышала выстрелы, крики, вслед за которыми, когда все было кончено, наступила полная, мертвая, тишина. По молчанию Ольги она угадала, что та тоже вспоминает пережитое. Необходимо было что-то сказать, отвлечь ее от невыносимых воспоминаний.

– Я уже так давно не видела Лию… – Хенни стало стыдно. Она корила себя за то, что за многочисленными делами забыла о подруге.

– Как бы я хотела, чтобы у нас была своя квартира. Для Лии плохо жить с чужими людьми, хотя они и порядочные люди. У них самих пятеро детей, но они не сдаются, выкручиваются как могут. Шьют всей семьей брюки, даже дети помогают. Ах, – воскликнула с болью Ольга, – что же станет с Лией?

Она посмотрела Хенни прямо в лицо. Ее вопрос словно повис в холодном воздухе. На него не было ответа, приходилось отворачиваться от этого ужаса, этой муки.

– Она умница, хорошо считает, – продолжала Ольга. – Я думаю, она смогла бы стать кассиром, когда подрастет. Их берут на работу с двенадцати лет, платят доллар семьдесят пять центов в неделю при шестнадцатичасовом рабочем дне… Она будет хорошенькой, и это лишний повод для беспокойства. Не думай, я не дура и говорю так не потому, что она моя дочь. Ты бы поняла, что я имею в виду, если бы увидела ее. Не смотри на меня, она совсем на меня не похожа.

– Ты и сама не уродка, – мягко сказала Хенни. Ольга сложила губы в подобие улыбки. Улыбка была полна горечи, она как бы говорила: какое неуместное замечание. Оно не имеет никакого отношения к теме разговора, и ты поступаешь глупо, пытаясь утешить меня таким образом. Я говорю о жизни и смерти, неужели ты не понимаешь? Хенни поняла смысл этой горькой улыбки и приняла заключенный в ней упрек.

– Не знаю, что тебе сказать, Ольга, – честно призналась она. – Видит Бог, мне хочется помочь, но ничего разумного не приходит в голову. Единственное, что я могу тебе обещать – я буду за ней приглядывать.

Буду за ней приглядывать. Много ли смысла в этом банальном расплывчатом обещании.

– В данный момент мне нечем тебя подбодрить, – продолжала Хенни. – Может, если мы победим в этой забастовке, что-то изменится, вам станут больше платить, улучшатся условия труда. Тогда появится хоть какая-то надежда на будущее.

Только вот какая польза будет от этого ребенку, который останется сиротой?

– Это произойдет не скоро, – возразила Ольга. – Законы принимаются не в один день. А скэбы…[17]

Хенни перебила ее, испытывая облегчение от того, что можно сменить тему и не продолжать разговор о дочери Ольги.

– Их уже неделю не видно.

Она посмотрела на здание фабрики. Грязные окна, похожие на безжизненные глаза. Тюрьма. Серая каменная скала. Дом смерти. Хенни вздрогнула и тряхнула головой, отгоняя мрачные образы. Затем оживленно проговорила:

– Возможно, это хороший признак, что они не пытаются больше использовать штрейкбрехеров. Видно, это для них не выход. Может, они собираются пойти на уступки, ну хотя бы частичные… встретиться и обсудить… организуется профсоюз.

Они в очередной раз повернули за угол. Квартал словно растягивался с каждым проходившим часом. Сколько времени осталось до того, как их сменят? Хенни было лень снимать перчатки и вытаскивать на холоде часы. Да и не так это важно. Придет время, она об этом узнает.

На улице было тихо. Женщинам стало казаться, что звук их собственных хлюпающих шагов и шум проходящего транспорта доносятся откуда-то издалека. Они постепенно впадали в своего рода оцепенение. Двигались они механически, дыхание стало прерывистым от холода. Пение и разговоры смолкли. Разговоры только отнимают силы, необходимые для того, чтобы продолжать двигаться, переставлять ноги. Один шаг, другой, поворот и снова идти, пусть волоча ноги, шаркая и спотыкаясь, но идти. День тянулся и тянулся, длинный, серый, однообразный.

И вдруг эта монотонность взорвалась и разлетелась тысячей осколков. Узкая колонна как раз дошла до угла и двинулась в обратный путь, когда это случилось. Женщины, даже не успев ничего разглядеть, сразу поняли, что на них обрушилось. Они уже сталкивались с этим.

Из-за угла с дикими нечеловеческими криками, рассчитанными, видно, на то, чтобы нагнать побольше страху – и эта цель была достигнута – вылетело около дюжины мужчин. Это были уличные громилы, которые часто околачиваются в различных злачных местах. Широкоплечие парни в куртках и свитерах. Они набросились на женщин, толкали их, били кулаками, ругались.

Потом стали выхватывать из замерзших рук самодельные плакаты. Некоторые женщины, потеряв равновесие, упали на землю. Другие, несмотря на то, что мужчины были значительно выше и сильнее их, принялись отчаянно отбиваться, выражая свой справедливый гнев криками на итальянском, идише, английском. Они колотили хулиганов маленькими кулачками, лягались, царапались; пошли в ход и тоненькие палки, к которым были прикреплены плакаты с начертанными на них требованиями справедливости.

Улица ожила. Окна в домах на противоположной стороне, не подававших до этого никаких признаков жизни, открылись. Любопытные высунулись наружу, наблюдая за потасовкой внизу.

Цепочка женщин-скэбов потянулась к входу на фабрику. Они шли, пристыженно опустив головы, искоса поглядывая на уличное сражение. Среди них были и старые, и молодые; острая нужда заставила их стать штрейкбрехерами. Дверь раскрылась, пропуская их внутрь, и с громким стуком захлопнулась.

Наемные головорезы пришли в ярость. Они не ожидали столь дружного отпора, не ожидали, что их будут лягать и царапать, они вообще не ожидали сопротивления. Хулиганы совсем озверели. Теперь в руках у них появились кирпичи и дубинки. Кто-то пронзительно вопил, призывая на помощь полицию.

В ходе этой беспорядочной потасовки Хенни оттеснили в сторону и она оказалась прижатой к фабричной стене. Она потеряла Ольгу из вида, но вдруг за мельканием рук, плеч, колен углядела валявшуюся на тротуаре знакомую красную шерстяную шапочку. Ольга лежала на земле рядом с шапочкой. Она рыдала, но при этом не прекращала попыток оцарапать лицо хулигана, упершегося коленом ей в грудь.

Хенни охватила дикая ярость. Не раздумывая ни секунды, она прыгнула и вцепилась в мужчину.

– Дикарь, обезьяна, тебе не место среди нормальных людей!

Она царапала его, пинала ногами, тянула за плечи, пытаясь оттащить от подруги. Но он был слишком тяжел, и ей никак не удавалось сдвинуть его с места. Она осознала, что из горла у нее вырываются звуки, напоминающие вой разъяренного животного. Почему, зачем он делает это с Ольгой, хрупкой, слабой, как птичка, женщиной, вдвое его меньше? Да просто потому, что этому зверю доставляло удовольствие мучить беззащитную женщину, доставляли удовольствие ее боль и рыдания.

И тогда Хенни укусила его. Впившись зубами в мочку его уха, она с силой рванула ее вниз. Услышала его крик, почувствовала удар по голове и упала на землю.

Она не знала, сколько времени она пролежала так. Наверное, не очень долго; вся эта потасовка продолжалась, видимо, не более пяти минут – дольше женщины и не могли сопротивляться здоровым сильным мужчинам. Ее первой мыслью, когда она пришла в себя, было: должно быть, я потеряла сознание. Ни разу в жизни такого со мной не случалось и вот надо же. Лицо горело огнем и болело. Из носа, кажется, шла кровь.

В следующий момент она осознала, что над ней кто-то стоит. Полицейский. Хенни напряглась. Всем было известно, что полицейские могли при случае прибегать к очень грубым методам.

Но этот помог ей встать, хотя и не слишком осторожно. Это был молодой еще человек со свежим лицом, на котором сейчас застыло отвращение.

– Какой стыд, – проговорил он, – а еще приличная женщина. Или считаетесь таковой.

Это из-за моего хорошего пальто, – подумала Хенни, – он принял меня за «приличную» в его понимании женщину.

Хулиганов не было видно, драка прекратилась. Конечно, они всегда смываются при появлении полиции. Женщины в большинстве своем тоже разбежались, но кто стал бы винить их за это. Осталось несколько самых храбрых.

– Я должен арестовать вас, – заявил полицейский, оглядывая жалкую кучку. – Пойдете добровольно или надеть на вас наручники?

Он говорил громко, во весь голос и, судя по его виду, был весьма горд самим собой. Он словно играл на сцене перед зрителями, каковыми в данном случае были жильцы дома напротив, выглядывавшие из окон, да какой-то любопытный прохожий, оставшийся посмотреть, чем кончится дело, хотя теперь, когда большинство участников потасовки разбежались, он мог беспрепятственно пройти по тротуару.

Как-то само собой получилось, что от лица всех женщин ответила Хенни.

– Мы порядочные женщины, мы пойдем добровольно. Но за что вы нас арестовываете? Что мы такого сделали?

– Нарушение общественного порядка. Устроили на улице настоящий дебош, хотя должны бы, кажется, сидеть дома и ухаживать за мужьями.

– Не ваше дело учить нас, как нам себя вести, пока мы не нарушаем закон. А мы не нарушали, – горячо возразила Хенни.

Полицейский оглядел ее с головы до ног. Было видно, что он озадачен – он никак не мог определить, кто же она такая. Явно не работница фабрики, те говорят совсем иначе. Но и не одна из тех эксцентричных женщин из высшего общества, которые взяли моду ввязываться в дела такого рода и с которыми надо быть предельно вежливым, а то их мужья нажалуются комиссару.

– Послушайте, леди, – начал он и с насмешкой повторил: – Леди… Советую вам держать рот на замке, а то против вас выдвинут еще одно обвинение – сопротивление при аресте. – Он взял Хенни за локоть. – Советую вам вместе с остальными сесть вон в ту машину.

«О, какой же ты герой, блюститель закона, защитник порядка от таких преступниц, как мы».

Ольга кашляла, прижав к губам носовой платок.

– Ольга, с тобой все в порядке?

– Ужасно больно в том месте, где он… но ты! У тебя все лицо – сплошной черно-синий синяк. И кровь!

– Кровь – это ерунда. У меня из носа шла кровь. Знаешь, если бы у меня был пистолет, я бы убила того мерзавца.

– Эй вы, там, поменьше разговоров! И двигайтесь побыстрее.

В тот момент, когда пикетчицы подходили к патрульной машине, рядом остановились два такси. Сидевшие в них смеющиеся пассажирки вышли и стали с интересом наблюдать за происходящим, обмениваясь замечаниями.

– Посмотри-ка на эту компанию.

– В жизни не встречала никого уродливее.

– Эй, сестренка, тебе небось мужика не хватает.

– Он бы сразу излечил тебя от всех болезней.

Они показывали пальцами и улюлюкали. Хенни рассматривала накрашенные лица, немыслимые перья, не первой свежести шелковые платья. Бедные, никчемные создания, собравшиеся на свой ночной промысел, такие же жертвы, как и те другие, кто бастовал, добиваясь повышения заработной платы, но в отличие от них не осознающие своего унизительного положения и оттого куда более жалкие…

Патрульная машина отъехала; ей вслед неслось их злорадное хихиканье.

Сержант в участке, сидевший за высоким столом, оглядел группу заляпанных грязью растерзанного вида женщин. Если он и почувствовал жалость, то никак ее не показал, как, впрочем, не показал и отвращения в отличие от молодого полицейского, который привез женщин в участок. Хенни невольно задалась вопросом, испытывал ли вообще какие-то чувства этот представитель власти в темно-голубой форме с двумя рядами медных пуговиц. Что ж, это была его работа, у него не было выбора.

Он стал по очереди вызывать их к столу.

– Я должен назначить сумму залога, – объявил он. – Двести долларов.

И каждая из женщин, услышав это, издавала тягостный вздох.

– Но мы же не преступницы, – осмелилась возразить одна.

– Сопротивление при аресте считается преступлением, – ответил сержант и, повысив голос, повторил: – Двести долларов. Если вам нужен телефон, чтобы связаться со своим адвокатом, вот он на столе, дежурный МакГир поможет вам.

– Мой адвокат, – прошептала Ольга. – К какому из них мне обратиться? К тому, кто занимается моими вложениями в недвижимость или тому, в чьем ведении находятся операции с ценными бумагами?

– Или, – продолжал сержант, – вы можете уведомить по телефону вашу семью.

– Какая семья, какой телефон? – снова прошептала Ольга.

– У нас тоже нет телефона, – сказала Хенни.

Они считали, что телефон им не нужен, однако в этот момент, охваченная ледяным ужасом, она бы многое отдала за то, чтобы он у них был. Фредди вернется из школы и не сможет попасть в дом. Дэн в это время дня всегда в лаборатории. Остается только надеяться, что Фредди догадается пойти туда.

– А если у нас нет телефона, – обратилась она к сержанту, – есть ли другая возможность связаться с семьей?

– Сообщите дежурному МакГиру вашу фамилию и адрес. Мы уведомим ваше местное отделение, они примут меры. – На столе перед сержантом лежала кипа бумаг, на которые он и переключил теперь свое внимание. Хватит с него возни с этими смутьянками, большинство из которых к тому же иностранки. – МакГир, как только запишешь их адреса, сразу же отведи их назад.

«Назад» было камерой в конце коридора. Хенни держала Ольгу за рукав, не желая, чтобы ее разлучили с подругой. Одна камера, рассчитанная человек на восемь-десять, не смогла вместить всех женщин. Оставшихся – а ими оказались Хенни с Ольгой – отвели в соседнюю, в которой уже находились другие задержанные. Железная решетка захлопнулась за ними, полицейский повернул ключ, послышалось щелканье замка.

С минуту Хенни стояла неподвижно, глядя вслед удалявшейся темно-голубой спине. «Я в камере! Я, Генриетта Рот. Или, что еще более удивительно, я, Генриетта де Ривера, дочь Генри и Анжелики, внучка…»

Она пришла в себя и огляделась вокруг. Она находилась в довольно большом помещении без окон с серыми цементными стенами. Вдоль одной стены стояли койки, на каждой была подушка и матрас. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что они отвратительно грязные. Вдоль трех других стен тянулись узкие скамейки. Вонь, исходившая от стоявших в углах четырех ведер, не оставляла сомнений относительно их предназначения.

Ей пришло в голову, что это, наверное, камера, которую называют «камерой задержания». Если за вас не внесут залог, вы остаетесь в этой камере на ночь. Осмотр камеры занял у нее несколько секунд.

Следующие несколько секунд она рассматривала женщин, сидевших на скамейках: молоденькая и довольно симпатичная проститутка в грязном платье с кружевными оборками; старуха со спутанными седыми волосами, типичная представительница племени бездомных, которые спят в подворотнях; женщина неопределенного возраста, бедно, но опрятно одетая, которая все время дрожала.

Девушку заинтересовали синяки Хенни.

– Смотри-ка! Тебя побили. Кто же это?

– Мы пикетировали швейную фабрику.

– Ну, тогда тебе нечего переживать. Скоро будешь на свободе. Через пару часов.

– Как это?

– Да так. Богатые бездельницы вытащат тебя отсюда. Они всегда вытаскивают таких как ты, – и, видя недоуменный взгляд Хенни, пояснила: – Ну, бездельницы из высшего общества. Энн Морган, миссис Бельмонт. Ты что, газет не читаешь?

Теперь до Хенни дошло. Девушка была права. Женщины, чьи имена постоянно появлялись в разделах светских новостей, в отчетах о банкетах и балах, участвовали в демонстрациях суфражисток и подписывали мирные воззвания; частенько эти светские дамы приходили на помощь представительницам другой половины, тем, чьими руками были созданы многие их туалеты. Хенни неоднократно напоминала об этом Дэну.

– Да, но уже поздно, – заметила Ольга. – Если они и придут, то не раньше утра.

Посмотрев на койки, Хенни вздрогнула.

– Я попросила сержанта передать Дэну, чтобы он и за тебя внес залог.

Она попыталась вспомнить, что ей было известно о залоге. Четыреста долларов. Видит Бог, у Дэна не было под рукой таких денег. Конечно, на счету в банке у них лежала большая сумма, но банки уже закрыты и откроются только утром. Она снова посмотрела на койки и снова вздрогнула.

Ольга села на скамейку рядом с женщиной средних лет, единственной из всех, выглядевшей более или менее чисто. Хенни поискала глазами свободное место, хотя предпочла бы стоять, не прикасаясь ни к чему в этой камере: она до смерти боялась подцепить какую-нибудь заразу. Однако стоять одной в середине камеры в течение неизвестно скольких часов было бы нелепо. Она села с другой стороны от маленькой опрятной женщины. Та с любопытством уставилась на ее лицо.

– Здорово вас отделали. Сильно болит?

– Побаливает, – призналась Хенни. В лице пульсировала боль, усиливавшаяся с каждой минутой.

– Вид у вас ужасный. Будет синяк, а то и два.

– Жаль, у меня нет зеркала.

– Я и так вам скажу. У вас кровоподтек на носу, а левая щека – сине-зеленая и распухла, будто у вас свинка.

– Может, к ней приложить лед? – с сомнением спросила Хенни.

Женщина засмеялась.

– Да где же вы его достанете? У них что ли? Здесь не больница. Скажите еще спасибо, что они вам не добавили.

Сидевшая напротив девушка открыла сумочку.

– Вот зеркало, если охота посмотреть на свою рожу.

– Пожалуй, не надо. Все равно я ничего не могу сделать. Но спасибо за предложение.

Девушка пожала плечами. Держа зеркало так, чтобы на него падал свет от лампы под потолком, она принялась рассматривать собственное сильно накрашенное лицо. Ей не больше семнадцати, подумала Хенни. Хорошенькое личико, ямочки на щеках.

Ольга, сидевшая, опустив голову на руки, выпрямилась и прислонилась к стене. Под глазами у нее были темные круги.

– С тобой все в порядке? – прошептала Хенни. Не открывая глаз, Ольга шепнула в ответ:

– Лия, моя маленькая Лия.

– Она тоже забастовщица? – осведомилась соседка. Хенни ответила за Ольгу.

– Да. Она нездорова.

– Я вижу. Меня взяли за кражу. Пара перчаток. На сей раз они меня замели, но это всего второй раз.

В соседней камере запели. Сначала голоса звучали еле слышно, но постепенно становились все громче и скоро зазвучали в полную силу. Женщины пели о свободе, о борьбе с хозяевами, о войнах, любви, мире. Какая энергия, мужество, несгибаемый дух. Сама Хенни не испытывала сейчас ничего подобного, чувствуя себя вконец измотанной. Боль все усиливалась. Она с облегчением вздохнула, когда подошел дежурный полицейский и потребовал прекратить пение.

Шли минуты. Прошло, наверное, часа два. Ее часы сломались в драке и она могла только гадать, сколько на самом деле было времени. Где же Дэн? А вдруг им не удастся связаться с ним. Без телефона будут ли они так уж стараться? Он, должно быть, с ума сходит от беспокойства. Придет ли ему в голову искать ее здесь? Нет, конечно.

Шли минуты. Пожалуй, это к лучшему, что ее часы сломались. Было бы невыносимо смотреть на медленно ползущие стрелки. Появился полицейский и отпер решетку. Все с надеждой подняли головы, за исключением бездомной старухи, которая спала, закутавшись в свои лохмотья. Но полицейский всего-навсего принес ужин.

– Решил, что вам захочется подкрепиться. Тут для вас хороший кусок хлеба и глоток холодной воды.

Он поставил тарелки на край скамейки, и хлеб, как представилось Хенни, тут же впитал в себя вонь, исходившую от ведер для испражнения. Она сглотнула, подавляя подступившую к горлу тошноту.

– Не нравится, миссис? Бьюсь об заклад, вы бы предпочли кусок индейки.

Хенни, решив не обращать внимания на сарказм, собиралась было спросить, нет ли каких сообщений от ее мужа, но тут девушка, испуганно вскрикнув, залезла с ногами на скамейку, подобрав свои грязные кружевные оборки.

– Крыса! О Господи, крыса! – Зубы у нее стучали. – Она побежала вон туда. – Она показала на одно из ведер.

Полицейский отодвинул ведро ногой, отчего часть его содержимого выплеснулась на пол. За ведром на стыке стены с полом и в самом деле виднелась дыра. Он поднял руки.

– Бедняга! Вылезла наружу из своей норы. Лучше поскорее ешьте ваш вкусный ужин, а то она вернется и съест его за вас.

Хенни съежилась на скамейке и тоже подобрала юбки повыше. О Господи, где же Дэн? Ну что, что могло его задержать!

Она ждала. Хенни в камере. Она не должна паниковать, даже если ей придется провести здесь ночь. Не должна и не будет. Прошло довольно много времени прежде чем она осознала, что зубы у нее стиснуты, а руки в карманах сжаты в кулаки.

Наверняка было уже очень поздно. Старуха, проснувшись, проковыляла к ведру. Ольга почти не двигалась, лишь изредка слегка меняла положение тела и вздыхала. Две другие женщины молчали. Наверняка было уже очень поздно…

А затем она услышала голос Дэна. Он раздавался где-то в конце коридора, и при звуках родного голоса впервые за все это время на глаза ей навернулись слезы. Она поспешно вытерла их, так что когда появился Дэн, ее глаза были уже сухими. Она крепко обняла его.

– Я думала, ты никогда не придешь.

– Я все объясню, когда мы выйдем отсюда. Со мной Пол, он сейчас улаживает все формальности, связанные с залогом за тебя и твою подругу.

– Ольга, – воскликнула Хенни, – пойдем, дорогая. Это Дэн. Все в порядке, ты свободна. Мы отвезем тебя домой.

– Что они с тобой сделали?

Дэн был в ужасе, а Пол, который ждал их у выхода, в изумлении уставился на нее широко раскрытыми глазами.

– Что, я так плохо выгляжу?

– Да. Я сейчас же повезу тебя к врачу.

– Пожалуйста, не надо. Я хочу домой. Переломов у меня нет. Достаточно будет положить лед. Но в первую очередь я хочу принять горячую ванну и выпить горячего чаю. Пол, это моя подруга Ольга Зареткина. Мой племянник Пол Вернер.

Пол поклонился. Живое молодое лицо, дорогое пальто с бархатным воротником. Он казался пришельцем из другого мира, случайно попавшим на эту грязную улицу.

У тротуара стоял его маленький блестящий автомобиль. Он усадил женщин и прикрыл им колени пледом.

– На улице, наверное, около нуля, да еще этот ужасный ветер. Куда вас отвезти? – обратился он к Ольге.

– Поезжайте по Гранд-стрит, – пробормотала она, – это налево за углом, а потом… Я покажу вам.

Хенни вдруг осознала, что это первые слова, произнесенные подругой за последние два часа. Она же совсем больна и помочь ей ничем нельзя, подумала Хенни.

Нельзя было помочь и трем женщинам, оставшимся в камере. Но каждая из них попадала за решетку не в первый – и, наверняка, не в последний – раз. Ни для одной не было выхода из этого кошмара.

– Так вот, – стал объяснять Дэн, – когда ты не вернулась, я отправился тебя искать. Зашел в благотворительный центр, подумав, что ты можешь быть там, потом в школу Фредди – вдруг у них сегодня собрание. Расспросил всех в нашем доме, кто мог хоть что-то знать, даже заехал к твоей матери. И взял Фредди…

– Мама знает? – воскликнула Хенни.

– Сейчас уже знает. После того как я ушел от нее, она позвонила Полу, который только что приехал домой на зимние каникулы. Он заехал за ней, и они оба приехали к нам почти одновременно с полицейским из отделения, пришедшим сообщить, где ты находишься. – Дэн потянулся через сиденье и сжал руку Хенни. – Насчет завтрашнего не беспокойся. Судья наложит на тебя штраф, прочтет нотацию и ты пойдешь домой. Конечно, во второй раз все может сойти не так гладко.

– Вот этот дом, – отрывисто сказала Ольга.

Они остановились перед многоквартирным домом, неотличимым от любого другого дома на этой улице. Небо, затянутое низкими тучами, предвещавшими снегопад, словно вдавливало дом в землю. Улица, на которой сейчас не было тележек уличных торговцев, казалась мертвой.

– Нет, подождите меня здесь, – остановила Хенни мужчин, собравшихся было войти в дом вместе с ней и Ольгой. – Я провожу Ольгу и сразу вернусь.

Ей не хотелось говорить при Ольге, что на этих пустынных улицах рыскает немало хулиганов, которым доставит извращенное удовольствие поломать дорогую машину Пола.

Стук швейных машинок смолк, едва они с Ольгой вошли в комнату на третьем этаже. Четверо мужчин и женщин средних лет и трое бледных ребятишек прекратили работу. Семь пар глаз уставились на них.

– Что с тобой случилось? Опять забастовка?

– Пусть она сядет, – вмешалась Хенни. – Она еле стоит.

Кто-то снял со стула стопку шерстяных брюк.

– Вот, садись. Хочешь горячего чаю? – женщина, должно быть мать семейства, встала со своего места. – Ты выглядишь ужасно. Замерзла?

– Да, – Ольга сняла шапку, – замерзла.

– Она больна. – Один из мужчин, вздохнув, подогнал шов под иголку и снова застрочил на машинке. – Очень больна.

Ольга пыталась снять пальто.

– Не снимай, – посоветовала Хенни. – Согрейся сначала как следует.

– Я и так вся горю, хотя раньше замерзла. Где Лия?

– Я послала ее за молоком, – ответила женщина.

Она принесла чай. Ольга грела руки о стакан и понемногу прихлебывала чай. Сесть было некуда и Хенни осталась стоять. Только сейчас она заметила, что в комнате было еще двое ребятишек, совсем маленьких. Они спали на куче какой-то одежды у окна. Керосиновые лампы освещали комнату тусклым желтым светом; у людей, работающих при таком свете, наверняка болят глаза. Хенни довольно часто бывала в подобных квартирах, но раньше никогда не осматривала их так внимательно. Спертый воздух был пропитан запахом грязи и немытых тел.

Я бы сошла с ума, если бы мне пришлось жить в такой квартире, подумала Хенни.

На улице начался снегопад, а Пол с Дэном ждали ее внизу. Хенни засобиралась уходить, и тут дверь открылась и в комнату вошла маленькая девочка с бидоном в руках. Она стряхивала снег с пальто.

– Лия, – Ольга открыла объятия.

Ребенок, принесший с собой в затхлую комнату чистый свежий морозный воздух, остановился, уставившись на мать.

– Мама! Ты опять заболела? Хенни быстро сказала:

– Нет, с ней все в порядке. Ей пришлось вернуться домой, но с ней все в порядке.

– Да, все в порядке, – подтвердила Ольга и добавила, увидев, что глаза девочки широко раскрылись и наполнились тревогой: – Не беспокойся, Лия.

Девочка опустилась на колени рядом с матерью.

– Что с тобой случилось, мама?

– Я тебе потом расскажу. Не будем задерживать мою подругу, которая привезла меня домой. Ты ее помнишь, мою подругу Хенни, я тебе о ней часто рассказываю.

Лия пристально посмотрела на Хенни.

– Я вас помню. Однажды вы угостили меня лимонадом в благотворительном центре.

Ольга тоже взглянула на Хенни. Глаза ее светились гордостью и нежностью. «Вот видишь, вот видишь», говорил этот взгляд.

Ольга не преувеличивала, скорее уж наоборот, подумала Хенни. Глядя на маленькую Лию, невозможно было остаться равнодушным. Были в ней живость и теплота, сразу подкупавшие вас. Рыжеватые волосы вились крупными кольцами, образуя на голове подобие тиары. На щечках с нежной шелковистой кожей были ямочки. Но самым поразительным был ее здоровый вид; так мог бы выглядеть ребенок, живущий на ферме, где много солнца, где можно вволю пить молоко. Надолго ли сохранит она этот цветущий вид.

Девочка тоже изучала Хенни.

– Вы приехали в автомобиле, – сказала она.

– Да, это машина моего племянника, – ответила Хенни, испытывая стыд, для которого, как она сама понимала, в данных обстоятельствах не было ни малейших причин: во-первых, машина принадлежала не ей, во-вторых, почему бы Полу не иметь автомобиль. Он ведь не украл его, никого не ограбил и не убил.

Эти мысли промелькнули у нее в считанные секунды. Подобные мысли и чувство стыда будут и впредь возникать у нее всякий раз, когда ей случится наблюдать соприкосновение бедности с богатством.

Девочка подошла к окну и выглянула на улицу.

– Смотрите-ка, – удивился мужчина, работавший у окна, – ей понравился автомобиль. Может, и тебе хотелось бы иметь такой, а, малышка?

Ольга пожала плечами.

– Господи, мне бы заработать на пропитание, и я с радостью буду ходить пешком.

Хенни положила руку на поникшее плечо подруги.

– Береги себя, – глупый невыполнимый совет, – если я могу что-то для тебя сделать…

Ольга покачала головой.

– Для меня ничего. Только для Лии, – в голосе ее слышались слезы.

– Хорошо. Я обещаю.

Да, было что-то особенное в Лие Зареткиной восьми лет от роду. Таких, как она, называют солнечными людьми, подумала Хенни. Они обладают неким не поддающимся описанию излучением, от них словно исходит сияние. Дэн такой и Пол тоже.

Ее сердце потянулось к ребенку.

Хенни задремала и проснулась от пульсирующей боли в носу и в челюсти, которые оказались прижатыми к подушке.

Дэн сидел на стуле рядом с кроватью и смотрел на Хенни.

До этого он позвонил врачу по телефону из аптеки, купил лекарства, принес на подносе ужин, менял грелки со льдом, а главное, согрел ей душу своей гордостью.

– Я думала, ты рассердишься, – сказала она сейчас.

– Рассержусь? Да, на этих подонков и полицию, которая немногим их лучше. Слава Богу, ты еще относительно легко отделалась. – В глазах его светилось восхищение. – Вот увидишь, ты не напрасно прошла через все это. Конечно, сразу все не решится. Думаю, хозяева пойдут на мелкие уступки, чтобы возобновилась работа на фабрике, потом будут новые забастовки. Но в конце концов будет принят закон, регулирующий условия труда и найма. В том, что это случится, будет и твой вклад. Ты мужественная женщина.

Опять пошел снег, который вскоре превратился в град, с силой забарабанивший по стеклам. Дэн укутал ее одеялами, и она погрузилась в полудрему.

Он считает меня мужественной. Но это не так. Я была напутана до смерти. Сейчас, когда я об этом вспоминаю, мне даже страшнее, чем было тогда, когда все это происходило.

Почему я это делаю? Потому, что хочу помочь и знаю, что поступаю правильно. Но есть и другая причина… Думаю… нет, я знаю, что мне хочется сделать что-то значительное ради того, чтобы Дэн похвалил меня. Он любит меня… но мне еще хочется заслужить его похвалу.

Она вдруг соскочила с кровати в холодный воздух комнаты и подошла к зеркалу.

– Господи, Хенни, что ты делаешь?

– Хочу посмотреть, как я выгляжу. Желтоватый свет лампы сбоку падал на ее лицо. Не обращая внимания на распухшую щеку, она изучала свое лицо с другой стороны. Привлекательность моему лицу придает его выражение, подумала она. Сами по себе черты лица слишком резкие, неправильные, брови слишком густые. Лучше всего я выгляжу, когда улыбаюсь. Надо бы делать это почаще.

– Через пару дней все заживет, – сказал Дэн. – Ну, если быть честным, через пару недель. Сильно болит?

– Да нет, не очень.

– Ложись скорей назад, пока совсем не замерзла. Не понимаю, почему ты никак не заснешь. Лекарство должно было бы давно подействовать.

– Не могу выбросить из головы эту девочку. Если бы ты видел, Дэн, это маленькое живое личико в убогой комнате, грязной, серой…

– Я знаю, я понимаю. Но ты же не в силах чем-то помочь им, поэтому постарайся лучше не думать о ней.

– Видишь ли, я по сути дела обещала Ольге, что позабочусь о Лие.

– Что? Каким образом ты сможешь это сделать? Тебе не следовало давать такого обещания.

– Эти люди не оставят девочку у себя после смерти Ольги. Да у них и нет такой возможности. Сейчас, наверное, они кормят их задаром, но, видимо, рассчитывают на какую-то компенсацию, когда забастовка кончится.

– Я думаю, ты вот что можешь сделать. Наведывайся к ним почаще, а когда случится самое страшное, когда мать умрет, устроишь девочку в сиротский приют.

Эти ужасные заведения. Мрачные здания из темно-красного кирпича, грязные маленькие окна. Дети, шагающие колонной по двое, как в армии. Конечно, тамошние работники по-своему добры к этим детям, но…

Она вспомнила выражение безнадежности на лице Ольги, ее трясущиеся руки, придерживающие воротник у горла, ее отчаянный вскрик: «Что станет с моим ребенком?»

Можно ли допустить, чтобы была загублена жизнь чудесной маленькой девочки.

– Хенни, таких тысячи.

– Да, но их-то я не знаю.

– Хенни, что это за мысли приходят тебе в голову?

– А если бы умерла я, и Фредди остался бы абсолютно один в этом мире, где царит закон джунглей?

– Фредди, что он подумает?

– У него доброе сердце, да она ему и мешать не будет.

– Признайся, все эти мысли оттого, что у тебя только один ребенок.

– Если бы у меня была дочка, Лия, я бы отдала ее в школу, накупила бы ей разных платьиц – желтых, красных, белых. Баловала бы ее, как никто никогда не баловал меня самое.

Теплая рука Дэна гладила ей лоб.

– Закрой глаза. Попробуй уснуть. Пусть сон унесет тебя туда, где нет забот.

Но она широко раскрыла глаза.

– Мы могли бы удочерить ее. Я не имею в виду официально, просто взять ее к себе.

– К нам? В нашу семью?

– А почему нет. Мы же хотим еще ребенка, только ничего у нас не получается.

– Сейчас уже поздно. Фредди почти взрослый.

– Ничего не поздно. Ты бы не сказал так, если бы я забеременела.

– Но ты не беременна, а взять ребенка – серьезный шаг. Я понимаю, у тебя на душе неспокойно, но обдумай все как следует.

– Я обдумала.

– Подумай еще.

– Ты этого не хочешь, а я-то была уверена, что ты поддержишь меня, именно ты.

– В принципе я за, но в нашем конкретном случае, когда Фредди такой…

– Что ты имеешь в виду под «Фредди такой»? – резко спросила она.

– Фредди предстоит пройти длинный путь, который может оказаться очень нелегким.

– О чем ты говоришь? С Фредди все в порядке.

– Он трудный ребенок. Не такой как все. Ты знаешь это не хуже меня, Хенни, но мы боимся говорить об этом.

– Я ничего не боюсь и не понимаю, о чем ты говоришь. Может то, о чем не говоришь, исчезнет само по себе.

– Он очень впечатлительный ребенок, конечно, я знаю это, Дэн, но ведь это не делает его… странным.

– В будущем могут возникнуть всякие осложнения, – спокойно сказал Дэн.

Она ответила, сознавая, что ее слова полны горечи:

– Ты хочешь, чтобы он был похож на Пола. И ты сама тоже.

– Я никогда не говорил ничего подобного, Хенни. – Последовала долгая пауза. – Сегодня такой суматошный день, я устал. Пойду посмотрю, как там Пол и твоя мать.

Он открыл дверь. Из гостиной донеслись приглушенные заботливые голоса.

– Мама в ярости?

– Нет. Она меня удивила. Не сказала ни одного сердитого слова.

– Я была уверена, она взорвется.

– У нее, наверное, шок. Пол говорит, взрыв еще будет, когда пройдет первое потрясение, и она спокойно обдумает то, что с тобой сегодня случилось. – Дэн поколебался. – Я не хотел быть резким, Хенни. Но взять чужого ребенка – это огромная ответственность. По-честному, мне не хочется этого делать. Но если ты… в общем ты должна полностью отдавать себе отчет в том, на что идешь.

– О, я отдаю.

Пока Хенни лежала в ожидании спасительного сна, ей показалось, что личико ребенка маячит в туманной мгле за окном. Девочка ласково манила ее к себе, словно говоря: я жду тебя. Жду, когда придет время, и когда ты будешь готова.

Пол, развалившись, сидел в кресле Дэна в гостиной. Удивительный день! Поскорее бы рассказать обо всем друзьям. Вносить залог за родную тетю. Ее подруга, та другая женщина, бедняжка, какая же она хрупкая, как стеклянная статуэтка. Боже, при виде такой нищеты становится дурно. А как похоже на Хенни – взять на себя все хлопоты… Он помнил семейные истории о детстве Хенни, о том, как она спасала больных кошек, а однажды привела в дом маленького потерявшегося мальчика. Сегодня ей повезло, но впредь следует вести себя более осторожно. Какому-то пикетчику недавно выбили глаз в такой же вот потасовке. Он читал об этом в «Таймсе».

Пол закрыл глаза, чувствуя, что засыпает. Бабушка и Фредди разговаривали, сидя на диване. Вернее, говорила бабушка, а Фредди слушал, как зачарованный, держа на коленях тарелку с недоеденным пудингом.

– После войны, – говорила Анжелика, – вспыхнула эпидемия желтой лихорадки, тогда и умерла моя мама. Потом мы переехали на Север.

– Расскажи мне про это еще. Анжелике был приятен интерес мальчика.

– Я помню, как по всему городу раздавались пушечные выстрелы. Тогда, видишь ли, считали, что таким образом можно уничтожить возбудителей болезни. А еще считали, что ночной воздух заразен, поэтому на ночь закрывали все окна. В жару это было ужасно. По утрам, когда окна открывали, в воздухе висел запах горящего дегтя. Это тоже считалось одним из средств борьбы с болезнью.

– Дальше, – нетерпеливо сказал Фредди. «Романтик. Хлебом его не корми, дай послушать такие вот истории», – подумал Пол.

– Моя мама сказала нам, что скоро умрет. – Анжелика всегда держалась очень прямо, но при случае, когда повествование требовало, как сейчас, проявления гордого достоинства, могла выпрямиться еще больше. – Из окна ее комнаты я смотрела на повозки с гробами, проезжавшие по улице и, помню, подумала, каково это быть мертвым и трястись в гробу, что скоро предстоит и моей маме. Но потом, помню, подумала, что люди в гробах, к счастью, уже ничего не чувствуют.

– У нас был дворецкий, старый-престарый негр по имени Сизиф; когда мама умерла, он вышел на улицу и прикрепил к дереву, росшему у ворот ограды, траурный знак – кусок картона, обрамленный черной полосой. Шел дождь. Вернувшись в дом, он сказал мне: «Скоро разыграется сильная буря. Всегда бывает буря, когда умирает старая женщина». Это было странно, потому что мама казалась мне совсем не старой. Да, каких только воспоминаний не хранится в душе каждого из нас.

На минуту бабушка и мальчик замолчали, погрузившись каждый в собственные мысли.

Потом Фредди отрывисто сказал:

– Хотел бы я жить в то время. Оно похоже на сказку. А какие мужественные были люди.

Пол почувствовал, как в нем закипает злость на бабушку да и на Фредди тоже. Мужество проявила сегодня Хенни, принимавшая участие в благородном деле.

– Нет, Фредди, это не так, – возразил он. – Это было время, когда на определенной части нашей территории отсталые узколобые люди творили величайшую несправедливость. Ты можешь только радоваться, что не жил в то время.

– Тебя там тоже не было, откуда тебе знать, – отпарировала Анжелика. – Люди склонны к преувеличениям, часто они осуждают то, о чем ничего не знают. Тогда существовала утонченная культура. Были определенные устои. И у нас были герои, каких сегодня не встретишь. Во всяком случае не здесь, – закончила она с презрением, обмахиваясь, как веером, носовым платком. Полу не хотелось втягиваться в бессмысленный спор.

– Ну, в любом случае это все пустые разговоры, потому что время нельзя повернуть назад. Знаешь, какое самое лучшее время в жизни человека, Фредди?

– Нет, какое?

– Я скажу тебе: настоящее. Вчера уже прошло, завтра еще не наступило, сегодня – это единственное, что у нас есть. Правильно?

– Да, наверное.

Как быстро меняется у него настроение, как легко подпадает он под чужое влияние, подумал Пол, испытывая раздражение и жалость одновременно.

– Хочешь как-нибудь навестить меня в Йеле? Останешься на уик-энд, я тебе все покажу, может, и тебе захочется туда поступить. Будешь изучать естественные науки, как и твой папа. Или музыку, раз ты так хорошо играешь на рояле, или экономику, как я сам.

– Папа говорит, что мне надо поступать в Городской колледж, что там собрались лучшие умы со всей страны.

– Вот в этом я с тобой согласна, Пол, – быстро сказала Анжелика. – У Дэна какие-то абсурдные псевдодемократические идеи относительно образования, как будто частный колледж – это что-то дурное.

Пол нахмурился. Могла бы, кажется, не критиковать в присутствии мальчика его отца.

– Знаешь что? – обратился он к Фредди. – Ты наверняка не сделал еще уроки на завтра. Иди к себе в комнату, позанимайся.

Фредди без возражений встал. Послушный ребенок. Пожалуй, было бы лучше, если бы он не всегда был таким послушным, мелькнула у Пола мысль.

Они остались вдвоем, и бабушка повернулась к нему:

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – и не дожидаясь ответа, принялась изливать свои жалобы: – Хоть убей, не пойму этого. Моя собственная дочь в тюрьме. Как же она не похожа на твою мать, и не подумаешь, что родные сестры. Весь их уклад мне столь же непонятен и чужд, как если бы я жила среди зулусов или готтентотов.

Пол ничего не ответил.

– Ты же, надеюсь, не одобряешь того, что сегодня произошло?

– Я ее понимаю, – спокойно возразил Пол. – И иногда мне бывает стыдно, что у меня не хватает мужества и решимости поступать так же и, наверное, никогда не хватит.

– Вздор! У тебя в роду много мужественных людей. Ты слышал, что нам, южанам, пришлось вынести во время войны. Вот это было мужество. Оно у нас в крови. Ты, что, забыл обо всем этом?

– Не забыл, – устало откликнулся Пол.

И снова подумал о Фредди. Что выйдет из этого мальчика, который подвергается столь противоречивому влиянию? С одной стороны – социалистический энтузиазм его родителей, с другой – буквально завораживающие его романтические истории бабушки об аристократическом прошлом.

Поднявшись, он подошел к окну. Семьи! Они кормят и воспитывают тебя, любят тебя и создают у тебя в голове такую путаницу, что ты перестаешь понимать, что к чему. Даже в его собственном доме, где, в отличие от дома Фредди, чаще всего царило согласие, было от чего прийти в замешательство. Он уже мечтал о возвращении в колледж и не потому, что был несчастлив дома – этого не было – а потому, что с друзьями он мог говорить о чем угодно, не боясь задеть чьих-то чувств. Пол отвернулся от окна.

– Снегопад усиливается, бабушка. Судя по всему, здесь мы больше не нужны, давай я отвезу тебя домой.

– Хорошо, – согласилась Анжелика. – Я, правда, всегда нервничаю в автомобилях, но, видно, придется мне привыкать к ним. Похоже, мне много к чему придется привыкать.

Как и всем нам, подумал Пол, но ничего не сказал.

– Мама, я нарисовала картинку, – сказала Лия. – Хочешь посмотреть?

Из кармана юбки она достала замусоленный лист бумаги, осторожно развернула его, разгладила ладонью и протянула матери.

– Это принцесса. Похоже?

– Конечно. Какая у нее красивая корона. С такой короной она могла бы быть и королевой, правда?

– Она слишком молодая. Это принцесса. Она ждет принца. А платье у нее розовое. У меня не было нужного карандаша, но оно все равно розовое.

– Очень красиво. Ты рисуешь такие чудесные картинки, Лия.

Мать сидела, опершись подбородком на руки и наблюдала, как дочка ужинает. Скудный это был ужин: кусок сухой селедки, вареная картофелина, немного хлеба. Но девочка ела с удовольствием – она была голодна. Благотворительный ужин, подумала мать, подарок тех, кто сидит сейчас за машинками в комнате рядом. Они же должны понимать, что она не сможет отплатить им. Подарок бедняка еще большему бедняку, чем он сам.

– Ах, если бы ты сшила мне розовое платье, – сказала Лия.

Ольга вздрогнула. Такое безобидное желание. Лия смотрела на нее умоляющими глазами, а у нее было ощущение, будто в сердце вонзили нож. Где достать денег, чтобы купить материал? На чем шить, ведь машинки, которые здесь есть, вечно заняты. Не говоря уж о том, откуда взять силы.

– Ты дрожишь, мама. А перед печкой так жарко. Кухня была такой маленькой, что стол и два стула стояли чуть ли не впритык к печке. Слава Богу, что здесь по крайней мере было тепло. С резким рыбным запахом и покрытой сальным налетом раковиной можно было смириться.

– Ты дрожишь, мама, – повторила Лия.

– Ничего, все в порядке. Иногда я не могу сразу согреться.

Девочка внимательно посмотрела на мать, словно желая удостовериться, что та говорит правду. Затем, не заметив, видимо, ничего необычного, снова заговорила о своем:

– Так ты сошьешь мне розовое платье? Ольга мягко ответила:

– По-моему, сначала надо справить тебе зимнее пальто. Ты так выросла, в старом рукава тебе коротки.

– Ну и пусть. Я хочу платье. Мама Ханны сшила ей новое платье, она сегодня в нем была… почему ты никогда не можешь… – она прижала ладонь к губам и быстро поправилась: – Я забыла, что ты больна. Я хотела сказать, когда ты поправишься.

Какая она добрая, подумала Ольга. Пристает ко мне, требует, но вспомнив, что я больна, сразу же жалеет меня. Она такая маленькая, совсем еще ребенок.

– Вот что я тебе скажу, Лия. Розовый цвет хорош для лета. Сейчас ты будешь смешно выглядеть в розовом. Но когда наступит лето, я сошью тебе розовое платье. Я обещаю.

Боже милостивый, я достану ей розовое платье, не знаю как, но она его получит.

– Пей молоко, Лия. Тебе оно необходимо.

Даже молоко стоило недешево. В России в самых бедных деревнях можно держать корову. Она пасется целый день на лугу, не требует никаких затрат и взамен дает молоко. А здесь… – Ольга уставилась в окно, которое находилось всего в нескольких футах от такого же окна напротив – нет и клочка травы. Здесь было так сумрачно, что герань на подоконнике погибла от недостатка солнечного света.

Впрочем, это несправедливо. И в Америке есть деревни, где много цветов и на лугах пасутся коровы. Только они с Лией там не живут. Она снова посмотрела на дочь, которая задумалась о чем-то, зажав в обеих руках стакан.

– О чем ты думаешь, Лия? Твои мысли где-то далеко.

Девочка улыбнулась, на щеках появились ямочки.

– Я думала о той даме, твоей подруге, которая приехала в автомобиле. Мне бы хотелось покататься в таком автомобиле.

Малышка мечтала о простеньком удовольствии, не ведая, с чем ей вскоре придется столкнуться. От этого впору было разрыдаться. Но Ольга знала, что ей надо оставаться спокойной. И она ответила ровным голосом:

– Да, для тебя это было бы развлечение.

– Еще какое. Должно быть, эта дама богатая. Она богатая, мама?

– Я не знаю. Я не думала об этом. Она хорошая подруга, и это главное.

Лия подобрала с тарелки все до последней крошки и понесла ее к раковине. Взяв двумя пальцами грязную драную тряпочку для мытья посуды, она сморщила нос от отвращения.

– Фу! Какая грязь! Здесь повсюду грязь, мама.

– Тсс, они могут услышать.

Ольга с беспокойством посмотрела на дверь в комнату. Но они, конечно, ничего не слышали. Они склонились над швейными машинками, нажимая на педали, переговариваясь о чем-то, что-то мурлыча себе под нос.

– Ты не должна так говорить, Лия. Это хорошие люди и к нам хорошо относятся. У них нет времени, чтобы наводить чистоту.

– Но у нас было чисто, когда мы жили с папой, – не сдаваясь прошептала Лия.

Лия была права. Но они с мужем оба работали и у них был только один ребенок. Ольге было проще следить за порядком, чем матери этой многодетной семьи.

– Мне так не хватает папы, – сказала Лия.

– Я знаю, родная, я знаю.

Обе замолчали. Вдова вспоминала лицо умершего таким молодым мужа. Наверное, оно воскресло и в памяти Лии, потому что девочка вдруг расплакалась.

– О, мама, он никогда не вернется к нам?

– Нет.

– Что, если ты тоже умрешь? Я боюсь, ты ведь тоже можешь умереть.

Ольга закашлялась. Она задыхалась от кашля, на носовом платке остались следы крови.

– Мама, ты действительно очень больна. Я знаю.

– Да, я больна. – Ольга решилась. В конце концов пусть Лия узнает правду сейчас, когда ей восемь, все равно через год или раньше ей придется столкнуться с реальностью. – Возможно, я умру, дорогая.

– Я не хочу, чтобы ты умирала. Ты не можешь. У меня тогда никого не останется.

– Это, увы, от нас не зависит. Слушай, что я скажу, слушай очень внимательно. Ты уже большая девочка, в третьем классе, я могу говорить с тобой о серьезных вещах. Я напишу тебе имя и адрес той доброй дамы, что была здесь. Хенни Рот. Записку я положу в коробку и спрячу под белье. Если со мной что-нибудь случится, ты пойдешь к ней. Или попросишь кого-нибудь.

– Зачем, зачем?

Ольга постаралась, чтобы голос ее не дрожал.

– Она обещала мне присмотреть за тобой. Я уверена, она возьмет тебя к себе. У тебя будет хороший дом.

Лия прижалась к коленям Ольги.

– Но я не хочу жить с ней. Я ни с кем не хочу жить, кроме тебя.

Ольга нежно отстранила ее.

– Не подходи ко мне слишком близко, я могу опять закашляться. Дорогая, тебе будет у них хорошо. Если бы я не была в этом уверена, я бы ни за что на это не согласилась, правда?

Девочка зарыдала, положив голову на стол.

– Лия, у тебя будет много платьев. Розовые, любые, какие захочешь.

Мать тщательно подбирала слова. Оставалось так мало времени, чтобы подготовить ребенка.

– И игрушек тоже. Все то, чего я не могу тебе дать. Может, даже кукольный домик.

– Я не хочу кукольного домика, – послышалось сквозь рыдания.

– Конечно, хочешь. Ты только о нем и говоришь с тех пор, как увидела картинку в книге.

Маленькие плечи сотрясались от рыданий… Медленно, очень медленно рыдания стали затихать… Наконец Лия подняла голову, вытирая щеки тыльной стороной ладони.

– А еще, – продолжала Ольга, – они будут иногда катать тебя в автомобиле, я уверена. – Она сама слышала, каким сладким, как у искусительницы, стал ее голос, но одновременно в нем звучала мольба. – Ты умная девочка, Лия, помни об этом. Из тебя выйдет толк. Борись за то, что тебе нужно, за справедливость. Ты хорошая девочка, ты сумеешь понять, что хорошо, а что плохо. Я пыталась научить тебя этому.

В темных смышленых глазах ребенка засветилось понимание, но тем не менее она пробормотала:

– Все равно я не хочу туда идти.

– Сейчас мы не будем больше говорить об этом. Сними платье, я расчешу тебе волосы.

Теплые волосы кудрявились под материнскими пальцами. Ольга молча ритмично водила по ним расческой, ничем не выдавая собственных страданий.

Как странно думать, что другие руки будут расчесывать эти волосы. Пройдет первый приступ горя и со временем, хотя и не скоро, Лия привыкнет к этим другим рукам, забудет о материнских. Мать превратится в смутный образ, наполовину забытый голос, имя, которое положено чтить. Мать. Умершая мать. Это кажется нереальным, невозможным.

Смерть пришла скорее, чем можно было предположить. Для нее это благо, подумала Хенни, ее страдания кончились.

Прямо с похорон она отправилась за вещами Лии: немного одежды, старая драная кукла, такие же старые драные книги, альбом для рисования и карандаши. Теперь они стояли в комнате, заставленной швейными машинками, умолкнувшими сегодня на время, пока их хозяева провожали Ольгу в последний путь – на Бруклинское кладбище. Им хотелось поскорее уйти, но они не знали, как это сделать, чтобы не показаться грубыми.

Дэн с Фредди остались в дверях. У Фредди был серьезный вид. Он был испуган – это было его первое знакомство со смертью. Хенни не хотела брать его с собой, но Дэн настоял. В одиннадцать лет, сказал он, пора получить представление и об этой стороне нашего бытия. Вдобавок, раз Хенни твердо решила принять в семью чужого ребенка, Фредди следует собственными глазами увидеть, чем это вызвано. Что ж, это имело смысл. И вот они стояли там, наблюдая. Фредди, судя по всему, был очень взволнован, Дэн – молчалив и сдержан.

Хенни достала кошелек.

– Кто из вас собирал деньги?

Один из мужчин ответил, что он. Несколько человек, объяснил он, согласились внести деньги, чтобы бедную женщину не пришлось хоронить на кладбище для бродяг.

– Я оставлю вам деньги. Их хватит на покрытие всех расходов и кое-что останется для вашей семьи. – Хенни с трудом удерживалась от слез и быстро закончила: – Вы были так добры к ней.

Мать семейства схватила Хенни за руку.

– Вы ангел, настоящий ангел.

– Не я, – ответила Хенни. – Это деньги моей сестры и ее мужа. Они захотели помочь, когда узнали.

– Слышишь, Лия? – женщина взяла Лию за подбородок. Лицо у девочки опухло от слез, глаза были испуганными, она хлюпала носом. – Ты идешь к хорошим людям. Твоя мама знала, что делает. Но ты и нас не забудешь, правда? – и, не дожидаясь ответа, обратилась к Хенни: – Она хорошая девочка, у вас с ней не будет хлопот. И такая умная для своих лет. Вы не пожалеете. Через несколько лет она сможет работать. Ты все свои вещи собрала, Лия? Не заставляй себя ждать.

Хенни поняла, что они спешат вернуться к прерванной работе – и так потеряли полдня. Она взяла Лию за руку. Маленькая ручка крепко сжала ее руку; девочка сознавала, что в ней вся ее надежда.

– Ну что ж, – нарочито бодро сказала Хенни, – тогда мы, пожалуй, пойдем.

Они поехали домой на трамвае. Картонная коробка со скудными пожитками Лии стояла на полу между Хенни и Дэном. Через проход от них сидели Лия и Фредди. Хенни украдкой наблюдала за ними, пока Дэн читал газету.

Какое уродливое на ней пальто, думала она. Надо будет завтра же пойти в магазин. И хорошее покрывало на кровать тоже надо будет купить. Какое счастье, что у нас пустует эта маленькая задняя комната. Ее можно переоборудовать для Лии. Выкрасить в желтый цвет, она станет такой солнечной. И поставить полку для кукол. И купить ей новых кукол. Пусть ей покажется, что она попала в сказку. О, Фредди ей что-то рассказывает, она даже слегка улыбается. Как же ей должно быть страшно. А Фредди уже потянулся к ней.

Он понимает. Он не будет ревновать, не возненавидит ее. Нежная душа, Фредди. Я видела его лицо, когда Лия плакала у могилы. Какие жалкие похороны; кучка чужих людей, которым не терпелось покончить со всем поскорее. Комья холодной земли, падающие в могилу, глухие удары о крышку гроба. Запомнит ли она все это? И крики ласточек.

От остановки трамвая они пешком пошли к дому. Апрельский день, пасмурный с утра, сейчас прояснился, из-за туч проглядывало солнышко. На больших клумбах на Вашингтон-сквер трепетали на ветру белые и желтые нарциссы.

Лия остановилась.

– Я никогда не видела столько цветов, – прошептала она и застыла, не в силах отвести от них глаз.

Появилась няня с коляской, в которой лежал младенец, завернутый во что-то белое с многочисленными оборками – бантами. В глазах Лии застыло изумление. Голова ее вертелась из стороны в сторону как на шарнирах. Все, что она видела на площади, казалось ей чудом: два джентльмена в полосатых брюках и шелковых цилиндрах, ландо с кучером в темно-бордовой ливрее, толстая старуха в шляпе, украшенной длинными черными страусовыми перьями. Чудо за чудом.

Сколько в ней интереса ко всему, подумала Хенни. И она сильная по натуре; она быстро сумеет приспособиться к новому для нее окружению. Вслух она ласково сказала:

– Завтра мы отправимся на прогулку, и я покажу тебе все вокруг и твою новую школу. А сейчас пора идти, мне еще надо приготовить обед. Ты есть хочешь?

Лия кивнула. Нечего было и спрашивать, она, наверное, постоянно хотела есть.

– Зови меня тетя Хенни, дорогая, и говори, когда проголодаешься или тебе что-то понадобится.

Глаза девочки снова наполнились слезами. Это из-за моих добрых слов, догадалась Хенни. Чужая доброта часто вызывает у людей слезы, тем более в такой день. И она деловым тоном закончила:

– Поторапливайтесь, вы, двое. Уже поздно.

Лия с Фредди ушли вперед. Мальчик что-то говорил ей.

– Когда ты освоишь шашки, – донеслось до Хенни и Дэна, – я, может быть, научу тебя играть в шахматы. Я сам уже неплохо играю.

– По-моему, он счастлив, что она будет жить с нами, – заметил Дэн.

– А ты все еще думаешь, что я приняла ошибочное решение?

– Неважно, что я думаю. Что сделано, то сделано, и мне нужно принять это.

– Посмотри, как блестят на солнце ее волосы. Она очаровательный ребенок, ты должен признать это.

– О, да, она чаровница, вырастет, будет такой же. Но главное для меня, видит Бог, чтобы ты была довольна. И я помогу тебе с ней, сделаю все, что в моих силах. Не беспокойся.

Хенни улыбнулась.

– Вот и хорошо.

ГЛАВА 5

После ужина Фредди сидит в своей комнате и, как считают домашние, делает уроки. Ему надо еще решить двенадцать задач и обозначить на контурной карте крупнейшие реки мира, но сегодня он не в состоянии думать ни о цифрах, ни о реках. Он может думать только о том, что случилось днем. Охваченный печальными мыслями, он кладет голову на руки.

А начался день так хорошо. По дороге в школу к нему подошел и дружелюбно заговорил с ним Боб Фишер, до этого не обращавший на него внимания, на завтрак ему положили в портфель пакет с большим куском яблочного пирога; за сочинение он получил А с минусом; и, самое главное, мистер Кокс попросил его сыграть на собрании в пятницу вместо заболевшего учителя музыки.

Фредди выбегает из школы, даже не дождавшись Боба Фишера; он должен поскорее рассказать об этом папе, ему не терпится увидеть, как тот обрадуется. Отец хочет, чтобы Фредди стал профессиональным музыкантом и часто повторяет, что у него есть для этого все данные. Он не рассердится, если Фредди придет к нему в лабораторию с такими новостями.

Фредди бежит всю дорогу, портфель колотит его по ногам. Он на полной скорости огибает углы, лишь изредка, когда начинает совсем задыхаться, замедляя свой бег, подбегает наконец к двери и звонит. Никто не отвечает. Но папа должен быть там. Он всегда работает в лаборатории в это время дня. Вдобавок, день сегодня пасмурный и видно, что внутри горит свет. Фредди звонит еще раз, подольше. Звонок уже не звенит, а воет, как гудок, противный звук, хочется заткнуть уши. Но все равно никто не открывает.

Может, папа задремал наверху? Или… не мог же он умереть, как Лиина мама. Фредди охватывает страх, который, правда, быстро проходит. Надо же вообразить такое. Затем он вспоминает, что у него есть ключ. Ну конечно! Он у него во внутреннем кармане портфеля вместе с ключом от дома, который ему дали на случай непредвиденных обстоятельств – вдруг, вернувшись из школы, он обнаружит, что дома никого нет, как в тот раз, когда маму арестовали. Правда с тех пор ничего подобного не случалось. Фредди тогда очень не понравилась вся эта история. Он не хочет, чтобы она участвовала в таких ужасных вещах, как драки и забастовки.

Он достает ключ и открывает дверь. Отца в лаборатории нет. Свисающие с потолка лампы освещают его бумаги и разложенные на столе штепсели и предохранители и разные другие приборы, в которых Фредди ничего не смыслит и которые его нисколько не интересуют. Значит, отец был здесь; должно быть, он наверху.

Фредди идет вглубь помещения. Он собирается подняться по лестнице и тут до него доносятся голоса. Он останавливается. Что-то удерживает его на месте… Кто-то смеется приятным журчащим сопрано… Кто? Не мама, в этом он уверен.

Слышится голос отца: «Ты самая чудесная, самая веселая девушка…»

Фредди словно примерз к нижней ступеньке лестницы.

Голос отца: «Останься подольше, мы же только начали». Приглушенный ответ. Смех. Молчание. И звуки, звуки. Фредди кажется, он знает, что означают эти звуки. Он не уверен, но, наверное, это то, о чем говорят старшие ребята в школьном туалете. Нет, он знает это наверняка, хотя предпочел бы не знать. Ведь это его отец. Его отец…

Он зажимает уши руками и стоит, уставившись в стену. В углу под потолком висит паутина, оставшаяся с прошлого лета. И как это паук забрался сюда? Он сосредоточенно размышляет над этим вопросом, чтобы не думать о том, что сейчас происходит наверху. Потом вдруг хватает свой портфель и идет, чуть ли не бежит – на сей раз на цыпочках – к входной двери.

Он плетется домой, еле волоча ноги, чувствуя себя больным. Ему ясно одно: он ни с кем не должен говорить об этом, и отца тоже не должен спрашивать, ни за что. Он и сам толком не понимает, почему этого не следует делать, знает лишь, что это было бы ужасно. А может, ничего и не было. Может, у него разыгралось воображение. Нет, воображение тут ни при чем.

Женский смех. Какое у нее право находиться в этой комнате наверху? Внезапно его охватывает гнев на эту неизвестную женщину.

Дома за ужином отец ведет себя так же, как всегда: войдя, целует маму, садится, разворачивает салфетку и начинает обсуждать все то, что заинтересовало его в сегодняшней «Нью-Йорк таймс». Фредди не в состоянии смотреть на него, не в состоянии ни о чем говорить. Зато Лия болтает без умолку. Собственно, Фредди и в обычные дни часто молчит, ему больше нравится слушать Лию, она так забавно обо всем рассуждает.

Его мысли обращаются к Лии. Уже год прошел с тех пор, как она к ним переехала. Она больше не плачет, но и в начале плакала не много. Она мужественная девочка. Смотрит в будущее как, по словам мамы, и положено нормальному человеку, а не сокрушается бесконечно о прошлом. А может, смерть легче перенести, чем предательство. Лия лишилась матери, но сохранила о ней прекрасные воспоминания. Воспоминания дают душе хоть какое-то утешение. Лия не сталкивалась ни с чем столь отвратительным, как…

Фредди поднимает голову. «Сегодня я чего-то лишился, – думает он. – Отца. Не в прямом смысле слова, конечно, но мое отношение к нему никогда не будет прежним».

И лучше бы ему не просить меня сыграть для него сегодня. Лучше ему этого не делать.

Вздохнув, он открывает учебник по математике.

ГЛАВА 6

Наступила рождественская неделя. В один из вечеров – он выдался промозглым и ненастным – Флоренс с Уолтером отмечали двадцать третью годовщину со дня своей свадьбы. Дом Вернеров, производивший обычно мрачноватое впечатление – это впечатление усиливалось в погожие ясные дни – в этот вечер, благодаря царившей в нем праздничной атмосфере, казался светлым и приветливым.

В большой квадратной столовой, как в бархатной коробке, сидели за столом гости. Стены, отделанные полированными дубовыми панелями, мягко поблескивали в свете полдюжины канделябров. На окнах висели тяжелые жаккардовые занавеси цвета сливы, пол закрывал персидский ковер того же цвета. Прямо над столом, накрытым на двадцать четыре персоны, висела большая люстра из богемского стекла. В ее рубиновом свете ярко-белыми огоньками вспыхивали бриллианты и серебро.

Гости доели черепаховый суп, супницу унесли, и Уолтер, сидевший во главе стола, принялся разрезать зажаренный целиком огромный кусок мяса. Две молоденькие горничные ходили вокруг стола, обслуживая гостей. Стол был заставлен серебряными блюдами, вазами, графинами, кувшинами с различными яствами и напитками: спаржа, мусс из омара, устрицы, персики в вине, салаты, соусы, суфле, пудинги, сыры, печенье, виноград, всевозможные вина.

Флоренс сидела в конце стола. Конец стола, мелькнула у Хенни мысль, превратился в почетное место, потому что там сидела Флоренс. У Флоренс был величественный вид; Уолтер в очках и с редеющими волосами выглядел не так внушительно. Следовало отдать Флоренс должное: ее роскошный туалет – платье с низким вырезом, расшитое бисером и отделанное по вырезу оборкой из гофрированного кружева – был ей к лицу и выгодно подчеркивал достоинства ее фигуры. Шею обвивала бархотка с бриллиантовой звездой. Да, Флоренс производила впечатление. Она держалась очень прямо и казалась выше, чем была на самом деле.

Мама не сводила с Флоренс глаз. Она так гордится этой своей дочерью, сумевшей окружить себя той роскошью, в которой недолгий период своего детства и юности жила сама мама.

К собственному удивлению, Хенни пребывала в отличном настроении. Ее нисколько не смущало, что она здесь чужеродный элемент – женщина «идущая не в ногу со светом», подвергшаяся однажды аресту, хотя и кратковременному. Пожалуй, это ее даже забавляло. Семья есть семья. Родственники могут расходиться во взглядах, но при этом оставаться в хороших отношениях.

Она с удовольствием ела и пила, радуясь триумфу сестры. Их старое тайное соперничество осталось в прошлом. Теперь Хенни чувствовала себя ровней Флоренс: обе замужние женщины, обе матери, исполненные того особого достоинства, которое приходит к женщинам с годами замужества и материнства.

По вполне понятной ассоциации от замужества и материнства мысли Хенни перекинулись на Альфи и Эмили. Семейная жизнь подействовала на них благотворно. Хенни прекрасно помнила – и вряд ли когда забудет – то хмурое утро, когда она присутствовала на церемонии бракосочетания Эмили и Альфи в здании муниципалитета. Церемония произвела на нее тягостное впечатление, которое не смог рассеять даже тот бесспорный факт, что молодые были влюблены друг в друга.

А какие отвратительные сцены предшествовали этому браку. Каких только оскорблений, порожденных неуемной гордыней, не наслушался Альфи в своем доме, а Эмили – еще более тяжких – в своем. Их отцы, связанные в силу финансовой необходимости узами партнерства, дошли до того, что практически перестали общаться друг с другом, ограничиваясь лишь вынужденными разговорами на деловые темы, хотя, по сути дела, у них не было оснований дуться друг на друга, поскольку каждый сделал все от него зависящее, чтобы помешать этому браку, удержать своего ребенка в общине единоверцев.

Но им не удалось разлучить Альфи и Эмили.

Зареванная Эмили в простом темном костюме мало походила на невесту. В маленькой дамской комнате Хенни пыталась подбодрить Эмили, вытирала ей заплаканные глаза и воспаленные щеки смоченным в холодной воде носовым платком.

– Я выгляжу ужасно, да, Хенни?

– Вовсе нет, дорогая. К тому же поля шляпы – кстати, она тебе очень идет – скрывают лицо.

– Мне так хотелось, чтобы и у меня было белое платье, и вуаль, и все остальное. Но меня огорчает не столько это, сколько то, что родители отказались присутствовать. Я поверить этому не могла.

Хьюзы предпочли уехать в этот день из города. Генри и Анжелика пришли, что делало им честь, хотя в лице Анжелики, стоявшей перед клерком муниципалитета, не было ни малейшей искры радости. Одним словом, начало было печальным.

И вот сейчас Альфи и Эмили, мужественно преодолевшие все препятствия на своем пути, сидели рядом – счастливые супруги, счастливые родители ребенка, чье рождение заставило дедушек и бабушек отказаться от вражды в пользу прохладного мира. Это был хрупкий мир… Устоявшийся порядок вещей не меняется единственно ради того, чтобы легче стало жить таким, как Эмили и Альфи, и их маленькой дочке, которая со временем станет… кем же она станет?

С минуту Хенни нежно смотрела на брата с женой, потом перевела взгляд на собственных детей. Фредди с Лией сидели на другом конце стола, и она могла видеть их лишь в профиль.

Фредди больше молчал; но он наверняка не упускал ни одной детали и позднее поделится с Хенни своими наблюдениями.

Зато Лия то и дело весело смеялась. Лия всегда кажется оживленной, лицо у нее открытое, смелое, радостное. За два года, прошедшие после смерти Ольги, она окончательно привыкла к своему новому дому и стала для них настоящей дочерью, во всяком случае для Хенни. Какое чудо и какое счастье, что малышка сумела быстро оправиться от пережитой трагедии.

Правда, Анжелика придерживалась на этот счет несколько иного мнения.

– Она не слишком-то грустит, эта девочка, оставшаяся сиротой, – частенько говорила она с неодобрением и добавляла: – Надеюсь, она не вставляет в свою речь выражений на идише в присутствии Фредди. В конце концов, это искаженный немецкий – и только.

На что Хенни обычно отвечала.

– Не знаю, с какой бы стати ей заговаривать на идише – у нас в доме его никто не понимает.

– Ну, как бы там ни было, – гнула свое Анжелика, – а я по-прежнему считаю, что ты сделала большую ошибку.

– Как бы там ни было, – откликалась Хенни ей в тон, – а я так не считаю.

Вот только отношение Дэна вызывало у нее беспокойство.

– Дэн, неужели она тебе не нравится?

– Как может не нравиться ребенок? Но она же не останется ребенком вечно, – отвечал он с непонятным сомнением в голосе.

Из-за реакции Дэна у Хенни иной раз возникала мысль, что она приняла слишком поспешное и необдуманное решение.

Но в целом все было хорошо с Лией. Она сумела переступить через свой «трущобный» опыт, она тянулась к знаниям, прекрасно справлялась с учебой, завела себе подруг и постоянно о них рассказывала.

Она такая, какой всегда хотелось быть мне, но какой я не была, подумала Хенни.

– Ты что-то притихла, Хенни, – обратилась к ней Флоренс, напоминая ей таким образом об обязанности гостьи поддерживать застольный разговор.

– Извини, – Хенни быстро улыбнулась, – это, наверное, потому, что я объелась.

Но она тут же вернулась к своим наблюдениям и своим мыслям. Собственно, общего разговора за столом не было. Отдельные группы гостей вели свои отдельные разговоры. На это торжество собрались все Вернеры, даже самые бедные и самые дальние родственники были приглашены, ибо «кровные узы превыше всего». Женщины, которым не часто представлялась возможность «выйти в свет», надели ради такого случая свои самые лучшие наряды.

Теперь, захлебываясь от восторга, они нахваливали все подряд – обед, цветы, дом, в то время как Уолтер и наиболее состоятельные из мужчин обсуждали деловую активность, процентные ставки, котировку акций, сделки с премией и обратной премией.

Дэн, с самого начала обеда уделявший все свое внимание соседке слева, сейчас был полностью поглощен разговором с ней. Эта живая девушка, дочка одного из кузенов Вернеров, судя по всему, наслаждалась этим разговором, так же как и Дэн. В его смехе Хенни различила хорошо ей знакомые чувственные нотки. Он наклонялся к девушке, тихо говоря ей что-то, будто у них был им одним известный секрет, а она вспыхивала и расцветала от его слов, явно принимая обычный флирт за нечто большее.

Если бы он не вел себя так! Хенни так хотелось, чтобы этого не было. Не то чтобы у него было на уме что-то серьезное, но ведь другие этого не знали. Он привлекал к себе внимание, и из-за его поведения внимание обращали и на Хенни. Гости бросали на нее взгляды, пытаясь угадать, сердится ли она, жалея ее, кроткую, послушную, терпеливую жену. Как бы ей ни хотелось крикнуть им в лицо: не суйте нос не в свое дело и не надо меня жалеть, по-настоящему он любит меня, только меня, она должна была притворяться, что ничего не замечает. Показать им, что она задета, было бы слабостью, которая обернулась бы еще большим унижением. А главное, нельзя было допустить, чтобы Дэн понял, что она заметила его флирт, и что он ей неприятен.

Самое забавное заключалось в том, что Дэн вовсе не хотел идти сегодня к Вернерам. Их приглашения и всегда-то не вызывали у него особого энтузиазма, а сегодня для его недовольства имелась и вполне конкретная причина: они вынуждены были пропустить вечеринку, которую устраивали их соседи по дому. На вечеринках такого рода Дэн чувствовал себя как рыба в воде, хотя на них – вот уж воистину необъяснимое противоречие – никогда не бывало привлекательных женщин.

– Вот кто живет настоящей жизнью, – ворчал Дэн, собираясь к Вернерам. – А в доме твоей сестры единственный, у кого в голове что-то есть, это Пол. Только с ним и можно поговорить о серьезных вещах, – и добавил: – Да, он единственный твой родственник, с кем я могу разговаривать теперь, когда дядя Дэвид находится в доме для престарелых.

Пол беседовал со своей соседкой, юной мисс Мариан, «Мими», Майер. Веснушчатая светленькая девушка, которой не исполнилось еще и шестнадцати, не обещала стать красавицей, но обладала элегантностью и уверенностью в себе.

– Майеры нам как родные, – с горделивой улыбкой говорила Флоренс, представляя их, забывая о том, что повторяет это не в первый раз.

Этим людям, размышляла Хенни, свойственна та особая непринужденность, которая отличает обладателей огромных состояний. А может, не столько огромных, сколько давних и нажитых законным путем. Она задавалась вопросом – и в какой-то момент даже ответила на него утвердительно – не питают ли семьи надежды на то, что Пол и Мариан со временем… Но потом отбросила эту мысль как нелепую. В Америке XX века никто не занимается «устройством» браков.

Пол, любивший, подобно Фредди и Хенни, наблюдать и анализировать, предавался за обедом размышлениям о самых разных вещах. Эти обеды, эти светские игры всегда казались ему невероятно скучными, а иногда в силу причин, которых он и сам не понимал, наблюдения за гостями наполняли его чувством печали. Взять, например, его двух дедов…

Отец его матери почти не участвовал в разговоре, он вообще был немногословен. Вперив отсутствующий взгляд в стену перед собой, он механически подносил вилку ко рту. Создавалось впечатление, что он не ощущает вкуса Пищи, и мысли его витают где-то далеко.

А вот дедушка Вернер чувствовал себя хозяином везде, куда бы он ни пришел, и в этом доме, принадлежавшем его сыну, тоже. Он был источником этого изобилия, которое в конечном итоге изольется и на Пола. Пол заерзал на стуле и взглянул на широкую грудь деда, увешанную золотыми цепочками. Что это за цепочки такие, подумал Пол, не может же он носить столько часов. По-английски дед говорил с сильным акцентом, как человек, приехавший в Америку не более года назад, хотя на самом деле его семья перебралась сюда, когда он был юношей, моложе, чем Пол сейчас. Но в его доме все говорили только по-немецки; он по-прежнему считал себя немцем и каждый год ездил в Германию. Пол даже сожалел немного о том, что этот человек вызывает у него неприязнь.

Обе бабушки – Вернер и Де Ривера – были Полу в общем-то безразличны. Про себя Пол всегда потешался над тем, до какой степени две старые дамы презирали друг друга (конечно, никто в семье ни за что не признал бы этого): бабушка Анжелика презирала немецкое происхождение бабушки Вернер, а у той презрение вызывала бедность аристократки-южанки. Внешне они были полной противоположностью: одна – подтянутая и элегантная; фигура другой выдавала большую любительницу поесть. Ее розовая плоть была обтянута черным в полоску шелком, но она смотрелась бы куда лучше в фартуке на кухне, занятая раскатыванием теста для струделя.

И все же, решил Пол, не такие уж они и плохие, и вообще, кто дал ему право…

Внесли десерт: ореховый торт с кофейным кремом – его традиционно пекли по торжественным случаям, мороженое с малиной и клубникой, выращенными в теплицах на Лонг-Айленде, плам-пудинг, верхушку которого лизали язычки голубого пламени. Две горничные беспрестанно расхаживали вокруг стола, и Пол следил за ними глазами: они двигались быстро и ловко, а их лица были такими же застывшими и лишенными всякого выражения, как лица восточных танцовщиц, хотя одна была ирландкой, а другая – венгеркой.

О чем они думали? Восхищались, завидовали, или же их мысли были заняты лишь тем, как бы не уронить тарелку? Пол часто думал о прислуге, живущей в их доме; одному Богу было известно, откуда и почему они появлялись и куда исчезали.

Обед растянулся на несколько часов. Воздух стал спертым от долгого горения свечей и запаха человеческих тел. Нежные кремовые лепестки раскрывшихся в тепле цветков гардении начали буреть по краям. Наконец Флоренс встала, давая понять, что обед окончен и можно выйти из-за стола.

Между двумя гостиными открыли раздвижные двери, так что получилась одна огромная комната, протянувшаяся во всю длину дома. Пока все занимались поисками места поудобнее, Пол подошел к Фредди.

– Тебе не слишком тягостно? – спросил он. Фредди удивленно округлил глаза.

– Тягостно? Почему? Все так красиво. Ты же знаешь, мне нравится бывать у вас.

Сбоку у задернутого портьерой прохода в холл стояла елка. Высотой футов в десять она была украшена серебряными снежинками, пурпурными шарами, а на верхушке укреплен позолоченный херувим. Фредди с удовольствием смотрел на нарядное дерево. А потом его охватил страх. Он вспомнил, как перед выходом из дома мама просила отца воздержаться от замечаний по поводу елки. В прошлом году он что-то такое сказал про елку, что не понравилось тете Флоренс. Конечно, она осталась вежливой и спокойной – как чудесно, должно быть, жить с людьми, которые всегда спокойны и не воспринимают все слишком эмоционально – но она явно рассердилась. Фредди это почувствовал.

– Вы ведь неверующий, Дэн, вы сами всегда об этом говорите, так какая вам разница? – возразила она тогда отцу. Фредди хорошо помнил ее слова. – Мы, по крайней мере, регулярно ходим в синагогу.

– И вы не усматриваете в этом противоречия? – спросил отец. – Не видите, насколько нелепо ваше поведение?

– Но это же просто символ счастья, – настаивала тетя Флоренс. – Вся Америка празднует Рождество, все дарят друг другу подарки, веселятся. Почему бы и нам не устроить праздник? Мы не вкладываем в это никакого иного смысла.

Потом мама бросила на отца один из своих «предостерегающих» взглядов, на которые он, впрочем, далеко не всегда обращал внимание. Однако на сей раз мамин взгляд подействовал, чему Фредди был очень рад. Обычно остановить отца, коль скоро он решил высказать свое мнение, было невозможно. В такие моменты он был как собака с костью; кто бы осмелился отобрать у собаки кость?

Конечно, им не следовало бы ставить елку. Даже Пол, который подходил к вопросам веры более вдумчиво, чем его, Фредди, родители, признал это. Но елка была такой красивой…

Какой же счастливчик Пол, что живет в этом доме. Здесь все – само совершенство.

– Как вам нравится новый портрет? – обратилась к дамам бабушка Анжелика.

Над камином висел портрет Флоренс, на котором она выглядела так же величественно, как принцесса Уэльсская. Дамы восхищенно заохали.

– О, чудесно! А ты, Флоренс, довольна?

– Ну, это, конечно, не Болдини, но неплохо, должна признать, – скромно ответила Флоренс.

– Я видела в журнале фотографию дамы, похожей на вас, – подала голос Лия.

– Правда? – доброжелательно спросила Флоренс.

– Да, на ней было платье, которое надевают к чаю, сфотографирована она где-то в Европе. Наверное, во Франции, но точно не в России. Она держала в руках чашку.

Дамы заулыбались. Маленькая протеже Хенни быстро набиралась ума-разума. Но откуда она узнала о платьях, надеваемых к чаю? У Хенни наверняка не было ни одного такого. Загадка, да и только.

– Лия интересуется модой, – объяснила Хенни. – И она делает очень красивые рисунки.

Хенни хотелось привлечь к Лие внимание, хотелось, чтобы все поняли, сколь многому она научилась, но дамы уже потеряли к ней интерес и стали рассаживаться вокруг камина.

– У нас во всем доме проводят электричество, – объявила Флоренс. – Им можно будет пользоваться со следующей недели. Уолтер и газ хочет оставить, вдруг произойдет какая-нибудь поломка.

– У вас и телефон есть, – с завистью заметила одна из «бедных» кузин.

– Чудесно было бы иметь телефон, – вздохнула Анжелика. – Сейчас мне приходится тащиться в магазин всякий раз, когда нужно позвонить дочери. Я уговариваю мужа обзавестись телефоном.

Старая миссис Вернер со смехом сказала:

– Подумать только, когда у нас поставили телефон, я сначала боялась им пользоваться. Мне все казалось, что из аппарата на меня что-то выпрыгнет. Но, – добавила она с довольным видом, – ко всяким новинкам быстро привыкаешь.

– Век чудес, – заметила другая дама. – Бог его знает, что еще они изобретут. Говорят, скоро мы все сможем летать в летательных машинах.

– Не может быть, – воскликнула еще одна дама с некоторым даже возмущением.

Они, видно, не читают газет, тоже с возмущением подумал Фредди. Неужели им не известно, что братья Райт уже поднимались в воздух в летательном аппарате и продержались почти полчаса.

Он поискал глазами Пола, с которым любил обсуждать подобные темы – я наверняка побоялся бы подняться в воздух, подумал он, вспомнив, как Пол говорил, что многое бы отдал за такую возможность – но Пол сидел на стуле в противоположном конце комнаты в компании мужчин, а так как места там больше не было, Фредди пришлось остаться рядом с женщинами.

Женщины говорили о таких скучных вещах. Однако сейчас они, видимо, обсуждали что-то интересное, потому что понизили голоса до шепота и наклонились друг к другу так, чтобы «мальчик» не слышал. Они говорили о дяде Альфи и тете Эмили, так же как и в тот раз, когда только что родилась их дочка, Мег.

– Он бы все равно не смог остаться в деле, – вздохнула бабушка Анжелика.

И почему всегда получалось, что ее слова вызывали споры, нагоняли тоску, вселяли беспокойство?

– Учитывая возражения Хьюзов против их брака, это было бы ужасно.

Сплошное уныние. Ее губы скорбно изогнулись на слове «ужасно». Но дядя Альфи и тетя Эмили казались такими счастливыми. Любой бы догадался об этом уже по одному тому, как лежала его рука на спинке ее стула.

– Да, это была, как говорят, полоса невезения. Он всегда интересовался недвижимостью, – продолжала бабушка Анжелика чуть пободрее, – и недавно на паях с двумя компаньонами приобрел небольшой дом неподалеку от Кэнал-стрит.

– Ну, – заявила старая миссис Вернер, – он, должно быть, пошел на жертвы ради жены.

– Альфи всегда все для нее делал, – отчеканила Анжелика.

Она заговорила громче, надеясь, что ее услышат мужчины в другом конце комнаты, но те, занятые бренди, не обратили внимания на ее слова.

– Альфи говорит, что в скором времени Нью-Йорк перегонит Лондон и превратится в главный город мира. Он все вкладывает в недвижимость.

А это уже сказано в пику моему отцу, сообразил Фредди.

«Трущобные дома», всегда говорил Дэн, когда при нем заходила речь о сделках дяди Альфи.

– Ваш сын, кажется, не кончал колледжа? – спросила миссис Вернер.

Она ведь отлично знает, что Альфи не учился в колледже, подумал Фредди. Вредная старуха, говорил о ней Пол, хотя она была его родной бабушкой.

– Его с юных лет интересовал только бизнес, – холодно ответила Анжелика. – У него прекрасное деловое чутье.

– Что ж, это не самый плохой выбор, – объявил подошедший к женщинам Уолтер Вернер. – А вообще, главное в жизни, по-моему, усердно трудиться и приносить хоть какую-то пользу людям.

– Да, усердно трудиться, – повторил его отец.

Они принесли стулья и уселись рядом с женщинами, образовав полукруг.

– Меня жизнь не баловала, я получил немало тычков и зуботычин, – продолжал Вернер-старший. – Это и было моим колледжем. Мой сын окончил Йель. А почему он смог это сделать? Да потому, что сначала я прошел школу тычков и зуботычин. Мой отец, как вы знаете, был уличным торговцем. Он привез меня в Америку мальчишкой. Да, он был уличным торговцем, и я не собираюсь это скрывать. Наоборот, я горжусь этим.

Его жена, которой, надо полагать, до смерти надоели рассказы мужа о своем простом происхождении, перебила его, обратившись к Полу:

– Сыграй нам что-нибудь, Пол. Пол рассмеялся.

– Я не играю. Я прекратил брать уроки лет десять назад.

– Нам всем надо послушать игру Фредди, – вмешалась Флоренс. – Он одаренный мальчик.

Фредди съежился. Его взгляд, обращенный к матери, был полон ужаса, вызванного одной лишь мыслью о том, что придется играть при чужих людях.

– Да, – подхватил Дэн, – он очень талантлив, хотя сам этого не сознает, или отказывается признать. Почему бы тебе не сыграть ту пьесу Моцарта, которую ты недавно разучил, Фредди?

В глазах Фредди светилась мольба. Хенни не смогла бы с уверенностью сказать, объяснялось ли это нежелание сыграть его обычной застенчивостью или сегодня на то были и какие-то иные причины. Ей показалось, что во взгляде сына, когда он смотрел на отца, появлялась неприязнь, даже враждебность, особенно когда Дэн попросил его сыграть. Но откуда бы взяться этой неприязни?

Хенни досадливо поморщилась: когда же, наконец, жизнь перестанет быть такой сложной.

Она тоже ответила мальчику взглядом; они привыкли понимать друг друга без слов: «Сыграй, Фредди, отец просит тебя. Он переживает из-за того, что ты так застенчив. Сыграй, пожалуйста».

– Мне обязательно это делать? – прошептал Фредди.

– Знаете, что? – предложила Флоренс. – Пока Фредди думает, пусть Мими сыграет для нас. Какую-нибудь немецкую песенку для бабушки. «Roslein auf der Heide», например, а, Мими? – И со свойственным ей тактом, всегда восхищавшим Хенни, перевела название для Эмили, не знавшей немецкого: «Розочка на лугу».

Мими села за рояль и бодро, но абсолютно бездарно заиграла незамысловатую вещицу. Господи, смешно было бы сравнивать ее игру с игрой Фредди. Дэн уставился в пространство, избегая встречаться взглядом с сыном. Его злила и тревожила излишняя стеснительность мальчика.

Фредди похож на меня, подумала Хенни, вспомнив себя в детстве и вдруг остро ощутила собственную вину, хотя, конечно, нелепо обвинять себя в том, что от тебя не зависит. В следующий момент у нее мелькнула мысль, что в четырнадцать лет Фредди пора бы и измениться, но она тут же сказала себе, что он никогда не изменится. Сердце ее исполнилось такой нежной любовью к сыну, таким огромным желанием защитить его, какие вряд ли возникли бы в ее душе, будь он похож на Пола… или на Лию…

Мими кончила играть и все зааплодировали. Девушка улыбнулась со смущенной гримаской, словно показывая, что она не против аплодисментов, хотя и понимает, насколько они незаслужены.

– Чудесно, – похвалила Флоренс. Мими покачала головой.

– Что вы, я такая бездарная.

– Ну, не больше, чем я, – заявил Пол. Миссис Майер погрозила ему пальцем.

– Не говори, Пол, мы-то знаем, какой ты. Ты ведь был одним из лучших учеников в школе. Сейчас в этой школе учится мой племянник, он говорит, о тебе там до сих пор вспоминают с восторгом.

Одна из кузин тут же спросила, что это за школа.

– Университетская школа Сака, – с готовностью ответил Уолтер Вернер. – Прекрасная школа, – с нажимом добавил он и повернулся к Дэну. – Вам бы следовало послать туда Фредди. Он необычный мальчик, это сразу видно. У него такой изумительно богатый лексикон.

– Я не могу позволить себе этого, а и мог бы, не отдал бы его в эту школу. – Дэн «завелся». – Я не одобряю частных школ.

Наступила минутная пауза, потом Флоренс добродушно возразила:

– Хотя вы и преподаете в государственной школе, Дэн – и поверьте, я сама поддерживаю идею бесплатного обучения – признайте все же, что частные школы имеют определенные преимущества: маленькие классы, более индивидуальный подход. Это относится и к девочкам. Они кончают…

– Не говоря уже о том, – перебила ее бабушка Вернер, – что частные школы сводят вместе молодых людей одного круга. Учась в одной школе, девушки знакомятся семьями, выходят замуж за братьев своих подруг и на всю жизнь остаются друзьями. Это так здорово – прожить жизнь в окружении друзей.

Старший Вернер погладил свои золотые цепочки.

– Да, друзья. В прошлом году я был на обеде, который давал в «Уолдорфе» Рэндольф Гугенхеймер, так среди приглашенных не было ни одного, кого бы я не знал. Ах, что это было за зрелище! Незабываемое! Зал ресторана превратили в сад – тюльпаны, зеленые кусты, а в кустах пели канарейки. Как на выставке.

– Вот именно, на выставке, – пробормотал Дэн. Пол сдавленно хихикнул. Дядя Дэн не считал нужным скрывать свои мысли.

– Это еще что, – поспешно сказала Флоренс. – Иной раз читаешь о таких необыкновенных приемах и балах. Вот, например, банкет, который устроил наш бомонд. Интерьер первого этажа гостиницы был оформлен под залы Версальского дворца, гости были в костюмах, расшитых настоящими драгоценными камнями. Конечно, – добавила она, благоразумно понизив голос, хотя Эмили все еще находилась в другом конце комнаты, – это развлечение для знати. Мы о таком можем только читать.

– А вы не находите, что это отвратительно, даже если вы только читаете об этом? – спросил Дэн, появившийся из-за спины Хенни и посмотревший на всех темными серьезными глазами.

– О, но большинство этих людей… – начал Уолтер Вернер.

…Заработали это своим трудом, и они обеспечивают занятость, – мысленно закончил за него Пол.

– Заработали это своим трудом, – перебил его Дэн. – Я знаю. Как Гораций Алгер.[18]

– Дурацкие у него произведения, – вставил Пол. – Мне их стали подсовывать едва ли не с того времени, как я научился читать.

– Мой сын слишком критичен, – возразил Уолтер с мягким упреком. – В простых рассказах Алгера много жизненной правды, Пол. Иначе их не стали бы печатать и они не завоевали бы такой популярности.

– О, сколько угодно лжи печатают черным по белому, – воскликнул Дэн. – Возьмите хотя бы газеты Херста.

Фредди поморщился. Ему было стыдно. Отец говорил с такой горячностью, с таким – он поискал в уме слово – пафосом, что все, кто был в комнате, повернулись в его сторону.

Хенни забеспокоилась: он слишком много выпил. Лицо у него раскраснелось. Он не умеет пить, да и не притрагивается к спиртному, а сегодня за обедом пил вино, а потом еще и бренди.

Она попыталась поймать его взгляд, но он ни разу не посмотрел на нее. Им владело желание встряхнуть этих мужчин в их черных костюмах с белыми рубашками, пингвиньих костюмах, как он их называл. Он презирал и их костюмы, и их самих.

– Попомните мои слова, со временем будет введен налог на доходы. Может, не в этом году, даже наверняка не в этом, но скоро, я в этом уверен.

– Подоходный налог! – вознегодовал Уолтер. – Сама идея возмутительна. Вдобавок мы и так обложены налогом; состоятельные люди платят налог добровольно, повинуясь голосу совести, в виде пожертвований на благотворительность.

– Совести? – переспросил Дэн.

Спор теперь вели только они двое. Остальные замолчали и с чувством неловкости ожидали, чем же закончится эта дискуссия. Всегда добродушный Альфи обеспокоенно наморщил лоб, Эмили отошла к окну и, отдернув штору, уставилась на пустую темную улицу.

– Да, совести. Каждый год на благотворительные цели тратятся миллионы. Мой отец – надеюсь, он не рассердится на меня за то, что я привожу его в пример – отдает тысячи. Существует общество помощи детям и приют для подкидышей; они созданы на благотворительные средства. Существуют больницы, дома для престарелых, благотворительные центры. – Уолтер посмотрел на Хенни. – Ваша жена могла бы рассказать вам о них, спросите у нее…

– Мне незачем ее спрашивать, я и сам знаю. Но это меня не впечатляет. Богачи-филантропы и не замечают этих расходов. Для них это капля в море. – Дэн встал и, наклонившись вперед, оперся руками о спинку стула. – В нашем городе творятся страшные вещи. Вы бы ужаснулись, узнав, что нечто подобное происходит в Калькутте или на Борнео.

Мистер и миссис Майер резко встали, забормотав в один голос:

– Господи, как летит время… уже так поздно… прекрасный вечер… – и направились к двери. Флоренс пошла за ними.

Ну зачем, подумала Хенни, зачем он это делает? То, что он говорит – правда, но зачем говорить об этом сейчас, здесь?

– В прошлом месяце… – продолжал Дэн. – В газетах об этом не сообщалось – то ли власти не захотели, чтобы общественность узнала об этом, то ли сами газеты сочли, что не стоит информировать читателей о таком ужасе.

Он понизил голос. Гости задвигались, заерзали на стульях.

– В прошлом месяце одна семья замерзла до смерти. У, них не было денег, чтобы купить угля или дров. Вообще-то многие бедняки живут в плохо отапливаемых помещениях. Но в данном случае мать была больна пневмонией; она умерла и труп ее лежал, разлагаясь, целую неделю, а дети – то ли они были слишком малы, то ли очень уж испугались – лежали рядом и ждали неизвестно чего. Они жили в квартире на верхнем этаже полузаброшенного здания, поэтому никто не слышал детского плача. А потом умер и младенец. Когда их нашли, обнаружилось, что дети постарше… – Дэн сглотнул. – Свидетельства каннибализма… Наверное, мне не следовало рассказывать вам об этом.

В комнате повисла мертвая тишина. Не слышно было ни звука, ни даже дыхания. Затем старый Вернер встал со своего громадного кресла и потряс сжатым кулаком. Кулак дрожал, и голос его, когда он заговорил, тоже дрожал.

– В самом деле не следовало, – громко произнес он. – Это отвратительно. Я никогда не слышал ничего подобного. И вы рассказываете об этом в присутствии дам, молодых людей… собственного сына. Это отвратительно, сэр, и, на мой взгляд, этому нет оправдания.

– Но это правда, – возразил Дэн ровным голосом. – Они живут в этом мире, пусть же узнают, что он из себя представляет.

– Дэн, пожалуйста, – мягко сказала Хенни.

– Почему никто не попробовал марципаны? – защебетала Флоренс. – Я всегда их готовлю, когда знаю, что Хенни придет. – Она вымученно улыбнулась. – В один из своих дней рождения – ей тогда исполнилось шесть или семь – она стащила из кладовки коробку с марципанами и все их съела. Было очень смешно. Помнишь, Хенни? – Она повернулась к сестре, и улыбка погасла, сменившись безмолвной мольбой: пожалуйста, не нужно все портить. Неужели нельзя это прекратить? Внезапно она расплакалась.

Анжелика обняла дочь.

– Не надо. Не стоит из-за этого плакать. Вы, – обратилась она к Дэну, – вы просто невоспитанный, невежливый человек.

Дэн отвесил легкий поклон.

– Прошу прощения. Трудно оставаться вежливым, видя те мерзости, которые видел я. Трущобы, обездоленные нищие люди; за один только прошлый год их число увеличилось на пять тысяч… Вы и представить себе не можете.

– Мы можем представить, – Флоренс перестала плакать. – Почему бы иначе мы делали то, что делаем? Мы всегда щедро жертвовали на благотворительность, хотя, с вашей точки зрения, этого мало.

Дэн ответил Флоренс, смягчив тон:

– Благотворительность – это не решение проблемы. Необходимы радикальные реформы, коренная перестройка трущобных домов. Джекоб Рийс и Лоренс Вейлер все еще занимаются этим вопросом, да и я тоже в меру своих скромных сил.

– Все еще? – изумился Уолтер. – Несмотря на принятие жилищного закона? Казалось бы, вы должны быть удовлетворены.

– О, закон был хорош на бумаге. Старые дома как стояли, так и стоят, вы это прекрасно знаете. Гниют постепенно, и их жильцы вместе с ними.

Уолтер открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Вы бы лучше посвящали свободное время заботе о сыне. Благотворительность начинается с семьи.

– Мой сын ни в чем не нуждается. Он сыт, обут и одет, окружен теплом и любовью, чего не скажешь о детишках, живущих в «Монтгомери флэтс», куда мы на днях ходили с Вейлером.

Пол судорожно вздохнул и вопросительно посмотрел на отца. Дело принимало серьезный оборот. Уолтер снял очки, протер их, снова надел.

– А зачем вы туда пошли, позвольте спросить?

– «Монтгомери» пользуется самой дурной славой. Строительство таких домов было запрещено законом от 1901 года, но там все дома построены в 1889 году. Их следовало бы взорвать или снести. Вы бы посмотрели на эти дома, попробовали бы подняться по темной лестнице с выщербленными ступенями, вдохнули бы тамошние запахи. Один грязный неисправный туалет в холле, которым пользуются шесть семей, хотя предположительно туалет должен иметься в каждой квартире. Плата за квартиру на первом этаже – девять долларов в месяц, на пятом – восемь. Крысы идут в качестве бесплатного приложения.

Дэн дышал тяжело, как после долгого бега.

– Из такого вот дома мы забрали этого ребенка, – он кивнул в сторону Лии, – эту чудесную маленькую девочку, которая, не сделай мы этого, была бы обречена жить в мерзости.

– Это, конечно, весьма похвально. Но давайте вернемся к затронутой вами теме – к «Монтгомери». Мне известно, что эти дома строились в соответствии с законами своего времени, а позднее были переоборудованы уже в соответствии с новым законом. Теперь в каждой комнате есть окно…

– Это гиблое место, Уолтер, – перебил его Дэн, – что бы там ни говорили. Хуже всего то, что в случае пожара эти дома становятся самой настоящей ловушкой, и владельцы наверняка это понимают.

– Владельцы вовсе этого не понимают, – ответил Уолтер. Его зрачки, увеличенные стеклами очков, стали похожими на два черных камушка.

Кузены и кузины Вернеры все как один вдруг вспомнили про время – мужчины достали из жилетных карманов свои часы, женщины посмотрели на свои, висевшие на цепочках у них на шее. Затем они дружно встали. Спустя минуту из холла донеслись реплики, свидетельствующие, что гости уходят: изумительно… огромное спасибо… О, мои сапожки… смотрите, пошел снег… ну, это не надолго, он кончится так же внезапно, как начался… восхитительно.

У Уолтера глаза становятся, как у кошки, когда он сердится, подумала Хенни. Раньше я этого не замечала. Мне хочется домой, хочется уйти отсюда. Когда же это кончится!

Двое мужчин все еще смотрели друг на друга.

– Но это же ясно и ребенку, любому, кто дал бы себе труд подумать об этом. Но владельцам на это наплевать.

– Много вы знаете о владельцах.

– Ну, Вейлер обо всем написал в своем докладе. Он направил его в законодательное собрание штата. То-то владельцы удивятся, увидев свое имя в газетах. Да, мы не сдаемся. Мы хотим добиться принятия нового жилищного закона. Меня пригласили в Олбани.[19] Что ж, я ведь тоже поработал, – добавил Дэн почти весело, – думаю, я заслужил право поехать туда. – Сейчас в порыве энтузиазма он даже забыл про свой гнев.

– Значит вы едете в Олбани, чтобы заклеймить владельцев «Монтгомери». А вы хотя бы знаете, кто они такие?

– Ну, какая-нибудь холдинговая компания. Вейлер, наверное, знает. Он в этом понимает больше меня.

– Вот как? Ну, так я скажу вам. Основные держатели акций – мой отец и несколько его друзей. Эта собственность перешла к нам после неуплаты залога. Что вы на это скажете?

Уолтер вытер платком вспотевший лоб. В комнате повисло молчание.

– Ну и ну, – проговорил наконец Дэн.

– Ну и ну, – повторил старик Вернер.

– Я не знал, – объяснил Дэн.

Уолтер вздохнул.

– Хотелось бы верить. Но это только доказывает, что ничего хорошего не выходит, когда суешь нос не в свое дело.

Дэн покачал головой.

– Нет, я живу в этом городе и меня волнует все, что в нем происходит. Это мое дело.

– Пусть так, но что вы намерены делать в данной конкретной ситуации?

– А что я могу сделать?

– Я думаю, это ясно. Вы можете пойти к своим друзьям и договориться не давать ход этому делу.

– Уолтер… это невозможно. Доклад уже в комиссии.

– Его можно отозвать.

– Вейлер ни за что не пойдет на это. И я не могу просить его.

– Почему?

– Это было бы нечестно, против совести.

– А видеть, как имя Вернеров трепят разгребатели грязи – это по совести? К этому вы готовы?

Дэн поднял руки.

– Мне это не доставит удовольствия. Вы же не думаете, что я буду радоваться.

– Я уж не знаю, что мне думать. Все что я знаю – сейчас речь идет о семье, к которой вы принадлежите, к которой обязаны проявлять хоть какую-то лояльность. И после этого говорить о принципах…

– Ну, если вы ставите вопрос таким образом… А разве принципы не должны всегда, при любых обстоятельствах стоять на первом месте?

– Софистика, – с презрением откликнулся Уолтер. – Игра словами. Так можно доказать все, что угодно.

– Я не играю словами. Никогда в жизни я не был так искренен.

– Значит, вы вполне искренне заявляете, что готовы довести это дело до конца и пошли мы все к черту?

– Я не говорил, пошли вы все к черту. Не приписывайте мне то, что я не говорил. Я сказал, что документ передан подкомиссии в Олбани, и я не могу отозвать его.

У Фредди дрожали губы. Лия слушала, открыв рот. Хенни хотелось провалиться сквозь землю, но, увы, это было невозможно. Они были как в ловушке.

– Не можете или не хотите? – в ярости выкрикнул Уолтер.

Последовала пауза. Хенни ощутила давление крови на барабанные перепонки.

А Пол в этот момент думал: все не так просто, как кажется дяде Дэну и отцу. Проблемы бывают многосторонними. Многогранник. Вы видите лишь ту его сторону, которой он к вам повернут.

– Не можете или не хотите? – повторил Уолтер. И Дэн спокойно ответил:

– Возможно, и то, и другое.

– Сукин вы сын, – тоже очень спокойно сказал Уолтер.

Все застыли без движения. С минуту тишина была полной, потом Уолтер снова взорвался.

– Посмотрите на вашу жену. У нее все лицо пылает. Не будь она такой молодой и здоровой, ее бы удар хватил.

Флоренс снова заплакала.

– Прекрати, Флоренс! – скомандовала Анжелика. – Он этого не стоит. Я поняла, что он из себя представляет, едва его увидела.

– Мама! – вскричала Хенни. – Как ты можешь? Ты не имеешь права так говорить. Не важно, что происходит в данный момент. Как ты можешь?

Анжелика заломила руки.

– Прости, Хенни. Я этого не вынесу. Видит Бог, у меня сердце болит за тебя, а теперь и за Флоренс с Уолтером. И надо же, чтобы это случилось здесь, в их доме, в годовщину их свадьбы, счастливый для них день. О, Господи, что же дальше?

Внезапно Генри, сидевший все это время в углу, не говоря ни слова, так что про него все забыли, заорал во весь голос:

– Прекратите, вы все! Проклятые дураки! Это уже слишком. – Его лицо приобрело землистый оттенок. – Я вымотан. Хватит, хватит!

– Ему плохо! Смотрите, что вы наделали. Флоренс, бренди! – Уолтер был в отчаянии. – Лягте, отец, откиньте голову. Мама права, Дэн, мы долго терпели вас с вашими выходками, вашими замечаниями; думаете, нам неизвестно, какого вы о нас мнения? Но довести безобидного старика, который пришел сегодня в мой дом отдохнуть, расслабиться… а вы… Убирайтесь, это лучшее, что вы можете сделать. Убирайтесь и оставьте нас в покое. Сию же минуту.

– Уолтер, неужели ты серьезно, – воскликнула Хенни. – Ты действительно хочешь, чтобы мы ушли?

– Не ты, Хенни, к тебе это не относится. Тебе мы можем только посочувствовать.

Уолтер протянул ей руку, но Дэн встал между ним и Хенни.

– Она моя жена и пойдет со мной, как и положено жене. Я ухожу и никогда больше не переступлю порог вашего дома. И ты Хенни, тоже. Лия, Фредди, берите свои пальто.

Флоренс заломила руки.

– Хенни, неужели ты бросишь нас из-за него?

Хенни закрыла глаза. Ах, если бы не видеть эту комнату, недоуменное лицо Лии, болезненно скривившееся – Фредди, жесткий рот Дэна. Открыв глаза, она прошептала:

– Он мой муж.

– Муж, – повторила Флоренс с интонацией, от которой слово прозвучало как оскорбление.

Дэн подал Хенни ее накидку и, взяв за локоть, повел к двери.

Уолтер пошел за ними.

– Если вы откажетесь от своей затеи… Еще не поздно. Забудем все, что мы сегодня наговорили. Я – за. Но вы должны отказаться…

Дэн, не отвечая, открыл дверь и спустился по лестнице вниз. Хенни хотелось обернуться. Наверняка кто-то выйдет следом и скажет, что все это какая-то ошибка, что ничего страшного не случилось. Но она не посмела, слишком велико было испытываемое ею унижение. Ей пришлось бежать, чтобы не отстать от Дэна.

В молчании они дошли до трамвайной остановки.

Сегодняшний разрыв уже не преодолеть. Отношения испорчены навсегда, во всяком случае с Флоренс. Родители – другое дело. С ними можно помириться. Но Флоренс обязана быть на стороне Уолтера. Когда эти сведения появятся в газетах… О, Хенни читала о подобных расследованиях, видела, как реформаторы смешивали с грязью имена самых уважаемых и достойных граждан… какой скандал для Вернеров, для Флоренс. У Хенни сжалось горло от острого чувства жалости. Флоренс хорошая, она моя сестра. И Пола я тоже потеряю. Не нужно было тебе этого делать, Дэн.

Снег усилился, когда они сели в трамвай. Большие мокрые снежинки прилипли к стеклу, отчего свет уличных фонарей словно потускнел. На Двадцать третьей улице на стене одного из зданий светился огромный зеленый огурец. Пассажиры поворачивали головы, чтобы получше разглядеть это чудо. Огурец был великолепным, но и смешным одновременно.

– Смотрите, – сказала Хенни притихшим Фредди и Лии, – мы опять проезжаем мимо огурца.

Ни тот, ни другая ничего не ответили. Она встретилась взглядом с Дэном, с беспокойством смотревшим на детей.

– Прости, Хенни. Ты очень сердишься?

– Да… не знаю. Скорее, я вообще ничего не чувствую.

– Я слишком много выпил.

– Я так и подумала.

– Но я говорю это не в свое оправдание. Я не был пьян. Ты же знаешь, я никогда не напиваюсь. Но все эти мужчины, собравшиеся в другом конце комнаты… Они действовали мне на нервы. Они говорили о бурской войне, о деньгах, которые они на ней нажили, о вложении капиталов в алмазы, а я думал о том, что я видел, чем занимался с Вейлером всю эту неделю. Я почувствовал такие отвращение и злость, почувствовал, что с меня хватит.

Он прикоснулся к ее щеке рукой в толстой шерстяной перчатке.

– Хенни?

– Да, я слышу.

– Я подумал, это те же люди, которые сорвали работу гаагской конференции, которые развязывают войны, а изнуренные нищетой бедняки, живущие в принадлежащих им домах, сражаются на этих войнах ради их наживы.

– Конечно, ты прав. Но это ведь не ново. И потом, ты же и раньше бывал у них в гостях. Да и Уолтер с компанией – мелкая рыбешка по сравнению с группой Моргана или нефтяными и стальными магнатами.

– Да, конечно. Я просто объясняю, почему я сорвался.

– Скажи мне честно, ты бы дал ход этому докладу, если бы знал, кто владельцы «Монтгомери»?

Дэн колебался.

– Может, и нет, ради блага твоей семьи. Не знаю. Но если бы ты видела эти дома! Я знаю, ты видела много подобных, но эти – самые отвратительные. В такой мерзости нельзя жить даже животному, ну, а кроме того, я всегда думаю о пожарах.

Он стоял в удушающем дыму на карнизе под самой крышей, а толпа смотрела, задрав головы, не веря собственным глазам. Ни у кого из присутствующих и, уж, конечно, ни у кого из жильцов горящего дома не хватило на это мужества.

– Если бы не моя учительская зарплата, – продолжал Дэн, – Фредди тоже мог бы жить в таком месте.

– Я знаю.

Они вышли из трамвая и направились к дому. В воздухе кружились снежинки, они садились им на лицо, налипали на ресницы. Дэн замедлил шаг.

– Я иду слишком быстро. Когда ты был маленьким, Фредди, я переносил тебя на руках через сугробы, помнишь?

Да, Фредди помнил. Он все помнил, запомнит и сегодняшний вечер. Отец пытается загладить вину, мелькнула у него мысль. Ее сменила другая: я никогда больше не увижу Пола. Нет, поправился он, Пол что-нибудь придумает. Пол умеет найти выход из любого положения.

Родители, идущие позади, воспринимались им, как единое целое: отец-мать. Мать любила отца. Она рассердилась на него сегодня, но сейчас они шли рядом, их плечи соприкасались. Это единство всегда злило его, когда он был маленьким. Ему часто хотелось, чтобы у него не было отца, чтобы он жил только с мамой. Но это было давно. Он задумался над тем, возникает ли когда-либо у девочек желание остаться вдвоем с отцом и хотел было спросить об этом у Лии, но понял, что это было бы жестоко.

Да, дело обстоит именно так, и иначе никогда не будет. Отец-мать. Если бы только отец не был таким шумным и пугающим.

До него донесся голос отца, едва слышный из-за звука хлюпающих шагов.

– Поменьше сердишься, Хенни? И тихий ответ матери:

– Мне грустно. Я не могу долго на тебя сердиться, Дэн, ты же знаешь.

А затем он услышал звук, похожий на звук поцелуя, но не обернулся.

ГЛАВА 7

Мельницы богов мелют медленно, но не так медленно, как законодательные мельницы буржуазной демократии. И те перемалывают абсолютно все, более или менее. В данном случае получилось менее. Затянувшиеся слушания в специальной комиссии, сопровождавшиеся желчными, злобными выпадами сторон, наконец закончились, не приведя, однако, к принятию никаких новых законов. Была лишь подчеркнута необходимость соблюдать существующие.

Домовладельцы подверглись резкой критике за несоблюдение этих законов; как всегда много – с гневом и возмущением – говорилось о плачевном положении бедняков в самом богатом городе мира, после чего реформаторы разъехались по домам готовиться к новым битвам.

Заголовки газетных публикаций о работе комиссии были не столь кричащими, как в сообщениях об убийствах, но все же достаточно хлесткими. Многие видные уважаемые граждане, чьи фамилии до тех пор появлялись на страницах газет лишь в разделах с извещениями о бракосочетаниях или кончинах, пережили немало неприятных минут.

Журналисты, в первую очередь либерального толка, раскрутили тему на полную катушку.

Позор наших городов… Богатые домовладельцы несут ответственность за гибель людей во время пожаров… Преступная халатность… Эпидемии… Миллионы нажиты на человеческих страданиях… – вот какие заголовки мелькали на страницах газет. В серьезных статьях, посвященных анализу проблемы, виновники назывались поименно: Сазерленд, Ган Уотерс, Вернер.

В своей бело-желтой гостиной на втором этаже Флоренс лежала на софе, страдая от головной боли, а воскресная газета, послужившая причиной этой головной боли, валялась на полу. Вся семья пришла утешать Вернеров – Анжелика, Альфи и Эмили.

– Хорошо, что родители во Флориде, – вздохнул Уолтер. – Конечно, они получат нью-йоркские газеты, но мне почему-то кажется, что расстояние смягчит удар.

– К марту, когда они вернутся, – бодро заверил его Альфи, – все это уже забудется. Газеты набросятся на кого-нибудь еще.

Анжелика нервно перебирала белыми пальцами то бусины своего агатового ожерелья, то складки траурного платья из черного шелка.

– Ах, Флоренс, я рада, что твой отец не дожил до этого. Он и так настрадался за свою жизнь. Две его дочери стали чужими, а теперь вот на Уолтера такое свалилось.

– Что подумают люди, – простонала Флоренс.

– Возьми себя в руки, Флоренс, – упрекнул ее Уолтер, подавая ей пример собственным поведением. – Наши друзья и знакомые вряд ли поверят горстке падких на сенсации разгребателей грязи. Преступная халатность, – пробурчал он. – Побыл бы один из них в моей шкуре. Встраиваешь в квартирах полки, они разбивают их и используют на дрова. Ванны? Они хранят в них уголь. Водопроводные краны? Они снимают их и несут на продажу. До приезда сюда эти люди прозябали в хибарах на Сицилии, в России, Бог знает, где еще. Потребуется столетие, чтобы приучить их к цивилизации. Но одно мне ясно, с меня хватит. Больше никаких закладных. Я банкир, я не занимаюсь недвижимостью.

Пол внимательно оглядывал маленькую группу. Его позвали, когда он шел к себе в комнату, проведя несколько часов на катке. Здесь был иной мир. Вчера у тети Хенни царило оживление, хотя дядя Дэн и сказал, что само по себе принятие закона – это еще полдела.

«Все существующие дома такого типа надо снести», – заявил он. «Но на это никто не пойдет, слишком большие деньги поставлены на карту».

– Наверное, в доме моей сестры сейчас праздник, – сказала Флоренс. – Как же, они одержали победу, унизили Уолтера и меня.

Никто не ответил. Флоренс продолжала:

– Я не хочу создавать новые неприятности, их и так уже достаточно. Мама, я знаю, тебе приходится видеться с Хенни, ведь она твоя дочь. О тебе, Эмили, я не говорю, ты должна следовать за мужем, а Альфи – великий миротворец, всегда был таким, хотя даже тебе, Альфи, должно быть ясно, что в данном случае мир невозможен.

– Да, мои усилия не увенчались успехом, – признал Альфи. – Но мне очень хочется, чтобы вы помирились.

– Помирились, – как эхо повторила за ним Эмили. «Альфи слишком любит жизненные удобства, – подумал Пол, – уютный дом, вкусный обед, – чтобы вступать в какие-то споры, которые нарушили бы его покой, его воскресный послеобеденный сон, тратить на них энергию, необходимую для продвижения вперед».

– Это не твоя вина. Слишком велики наши разногласия, – объявила Флоренс. – А теперь после всего этого разрыв стал окончательным. Но я хочу задать вопрос Полу. Ни я, ни отец не старались повлиять на тебя, что-то тебе запретить. Но как ты сам можешь ходить к ним в дом? Мы ведь знаем, ты часто у них бываешь.

– Я и не пытался скрывать этого.

– Но разве не время занять какую-то определенную позицию? Ты ведь уже взрослый, – Флоренс скорее умоляла, а не ругала сына. – Ходить к ним, слушать, как критикуют твоих родителей – я этого не понимаю.

– Мама, они ни разу не сказали о вас ни слова. Иначе я бы не ходил к ним. Они вообще не обсуждают никого в отдельности. У них другие темы для разговоров.

– Коль скоро мы коснулись этой темы, о чем же они говорят? – с любопытством спросил Уолтер.

Пол пожал плечами.

– Что вам сказать? Ну, хорошо. Об обществе борьбы за мир. Тетя Хенни каждое лето ездит на озеро Мохонк, на ежегодную конференцию общества. Она встречалась там с баронессой фон Саттнер, после того как та получила Нобелевскую премию за укрепление мира. А дядя Дэн… – Пол подавил озорную улыбку. Они все равно поймут не больше, чем я сам. – Он рассуждает об электромагнитных волнах в космосе. В будущем, говорит дядя Дэн, мы сможем принимать сигналы с других планет. Кроме того он занят разработкой каких-то своих идей о системе связи на море.

Анжелика округлила глаза.

– Похоже на него.

– Не знаю, мама, – с жаром возразил Альфи. – Не следует спешить с выводами. В этом может быть смысл. Возьми, к примеру, Эдисона.

Анжелика потрепала сына по руке.

– Ты, как твой отец, всегда стремишься всем найти оправдание. Ну да ладно, это хорошая черта. Сам ты, по крайней мере, практичный человек, обеспечиваешь свою маленькую Маргарету. – Анжелике нравилось звучность этого имени и, говоря о дочери Альфи, она всегда называла ее полным именем, никогда «Мег». – Она не живет в трущобе, или почти трущобе, как бедняжка Фредди.

– Да, да, мне так жаль Фредди, – согласилась Флоренс. – И всегда было жаль. Он кажется таким… – она поискала слово, – таким отрешенным. А иногда чересчур эмоциональным. Конечно, я давно его не видела. Он сильно изменился, Пол?

– Он вырос, – сухо ответил Пол.

– Господи, это я знаю. Ему уже шестнадцать. Я имела в виду…

Она не договорила, так как вошла служанка с подносом и поставила его на столик рядом с софой. Сэндвичи, кексы, шоколад, кофе и чай заставили всех забыть про Фредди.

– Бери, Пол, – сказала бабушка, – ты должно быть проголодался, пока катался на коньках.

Пол взял тарелку. Ему хотелось уйти и побыть одному, но они сочли бы грубостью такое нарушение ритуала чаепития.

Он покривил душой, сказав, что в доме тети Хенни не говорят ни о ком в отдельности. Она всегда спрашивала, как дела у мамы и, он был уверен, не из пустого любопытства, а с глубоким сожалением. Он вспомнил похороны деда. Всю службу в синагоге две сестры просидели на расстоянии друг от друга, не обменявшись ни единым словом, но наверняка страдая от того, что не могут поговорить.

Он снова и снова задавался вопросом, что делает людей одной плоти и крови, воспитанных под одной крышей, такими разными. Фредди, например, никогда не будет похож ни на мать, ни на отца. И много других вопросов, не возникавших ранее, не давали Полу покоя.

Больше всего его тревожило то, что став взрослым – как только что сказала его мать, правда в иной связи – он должен был бы лучше разбираться в самом себе и своем отношении к людям. Он часто думал об этом глубоком старике, дяде Дэвиде, который сейчас угасал, постепенно впадая в маразм, в доме для престарелых. Пол, появившийся на свет уже на закате его жизни, никогда подолгу не разговаривал с ним, но ему почему-то казалось, что дядя Дэвид был единственным, кто мог бы объяснить ему, Полу, что он из себя представляет и что из него может выйти.

Дядя Дэн был экстремистом, он вкладывал в свои суждения слишком много страсти, для него главным было дело, за которое он боролся, его идеал нового мира.

Существовала черта, дальше которой Пол не пошел бы за дядей Дэном. Он знал, что дядя Дэн считает таких людей, как его отец, злодеями, но он также знал, что его отец не злодей.

Пол хорошо помнил, как часто заседания различных комитетов, в которых состоял отец, затягивались за полночь. После погрома в Кишиневе, например, отец трудился не покладая рук – занимался организацией помощи, сбором средств, сам вкладывал тысячи, спорил и умолял, не давая себе ни минуты отдыха. Разве Джекоб Шиф, умный хитрый посредник, страстный филантроп, не оценил заслуги отца самым высоким образом? И барон де Хирш, крупнейший жертвователь на цели еврейской благотворительности, и Харкнесс, который сам не был евреем, и…

Нет, его отец был просто несколько консервативным человеком, видевшим в «радикалах», к каковым он причислял всех, готовых свергнуть режим, при котором процветали Вернер и ему подобные, смутьянов, разрушителей разумного и все более улучшающегося порядка.

Более того, он был не совсем неправ. Предпринимателей не следует осуждать лишь за то, что они не слишком щедро платят наемным рабочим. Бывая в конторе отца, Пол узнал, как, разумно используя капитал, можно построить целый новый город. Небоскребы, поднявшиеся в Манхэттене, создавались не из воздуха и не из теорий дяди Дэна; в их строительство был вложен рисковый капитал и результаты риска были налицо.

Пол окончил Йель, совсем немного оставалось до окончания аспирантуры. После этого он, видимо, поедет на стажировку в Лондонскую школу экономики, приобретет международный опыт и потом уж осядет в нью-йоркской конторе. Он еще и сам не был уверен, устраивает ли его такая перспектива. Но все говорили, что со временем его сомнения улягутся; обогатив свои знания и опыт, он с большей уверенностью будет смотреть в будущее. Он надеялся, что так оно и будет.

Пол знал, что обладает качествами, незаменимыми для банкира – чувством ответственности и любовью к порядку. Ему нравилось, когда все шло по плану, и он предпочел бы заранее знать, что ждет его в будущем, будь то успехи или неудачи.

Его волновало будущее близких ему людей, в первую очередь Фредди. Он, действительно, считал Фредди своим маленьким братом и очень хотел что-нибудь для него сделать. У Ротов всегда было туго с деньгами, а теперь, когда нужно было кормить и одевать Лию, им стало еще труднее. Пол и представить себе не мог, чтобы его родители взяли на воспитание чужого ребенка.

Он часто обсуждал с дядей Дэном вопрос о дальнейшем образовании Фредди. Дядя Дэн настаивал, что Фредди должен поступить в Городской колледж. «Лексингтон-авеню, двадцать три, я сам там учился», повторял он. «Обучение бесплатное и от дома близко, можно пешком дойти. Кое-кто из наших лучших умов кончал этот колледж».

Да, это так, соглашался с ним Пол, но не кажется ли дяде Дэну, что смена обстановки, возможность расширить кругозор пошли бы Фредди на пользу. Он, Пол, готов заплатить за обучение Фредди. Нет, конечно, не родительскими деньгами, упаси Господи. Из денег, полученных им в наследство по достижении двадцати одного года. Это его деньги и он может тратить их как захочет. Но дядя Дэн по-прежнему упирался. Упрямый гордец. Он даже отказывался принять в подарок рояль, о котором так мечтал Фредди. Иногда Пол задавался вопросом, как тетя Хенни с ним уживается. Впрочем, это было несправедливо. Могут же у мужчины быть недостатки. Вдобавок тетя Хенни была без ума от Дэна. Иногда она смотрела на него так, как никогда не смотрели друг на друга отец и мать Пола. Становилось даже неловко. Если и существовала такая вещь, как идеальный брак, то по мнению Пола, брак Дэна и Хенни был как раз таким.

Вообще-то весь комплекс отношений мужчины с женщиной во многом оставался для него загадкой. Начать с того, что существовало два типа женщин. Были «белянки» – так он их мысленно называл, наверное из-за белых воздушных платьев, в которых эти девушки всегда приходили на вечеринки во время летнего отдыха на побережье. Танцуя с ними, ты почти не прикасался к ним, зная, что потные руки оставляют пятна, и не ощущал их теплой кожи под прохладным шелком. Их головки, доходившие тебе до подбородка, пахли чем-то чистым и нежным наподобие гигиенической пудры. В присутствии этих девушек необходимо было следить за своей речью. В них была заключена какая-то тайна, даже в Мими Майер, которую он знал всю свою жизнь, знал так же хорошо, как знают родную сестру. И в то же время не знал ее. Между ними всегда оставалась определенная дистанция.

И были другие. В его мысленной классификации они были «Другими» с большой буквы. Это были городские девушки, официантки, которых ты с приятелями обхаживал, посмеиваясь, чтобы заглушить громкое биение сердца. В полночь, когда они кончали работу, вы уводили их на пляж за скалы. Простолюдинки, сказала бы о них мама, да и отец, пожалуй, тоже. Пол иной раз задавался вопросом, занимался ли в свое время отец с этими девушками тем же, чем и он, Пол. Они были шумными, жизнерадостными, а их речь, слова, которые они говорили, когда вы лежали обнаженными, были не совсем… Но теплыми летними ночами с ними было так сладко, легко и чудесно.

Неужели все в жизни неоднозначно, размышлял Пол. Но большинство людей так уверены в себе. Его родители, идущие по прямой проторенной дороге, бабушка Анжелика, все еще живущая идеалами времен Конфедерации, тетя Эмили, желания которой не простираются дальше спокойной обеспеченной семейной жизни, дядя Дэн, вечно разгневанный на весь мир и уверенный в собственной правоте, тетя Хенни, занятая своими добрыми делами – все они не испытывали сомнения.

Возможно, через несколько лет и я стану таким, подумал Пол, зная в глубине души, что этого не случится; он всегда будет испытывать внутреннюю раздвоенность, всегда будет мучиться сомнениями. Он чувствовал себя как человек, который, видя перед собой два жизненных пути, идет, или пытается идти, ступая одной ногой по одному, а другой – по другому…

Затем, поскольку человек он был молодой и как-никак проголодался, он протянул свою тарелку, и Флоренс положила на нее много маленьких сэндвичей и маленьких розовых печеньиц.

ГЛАВА 8

На лице Дэна, сидевшего в последнем ряду в тени колонны, так, что с кафедры его нельзя было увидеть, застыло напряженное внимание. Нет, больше, чем просто внимание. Он слушал как зачарованный.

«Когда-то были возможны короткие войны, в которых победа во многом зависела от мужества отдельных личностей. Эти войны чем-то напоминали спортивные соревнования, хотя, безусловно, были куда более кровопролитными. Но в наше время, когда уровень развития техники достиг новых, немыслимых ранее высот, когда великие державы стали сказочно богаты, войны наверняка будут затяжными».

Голос понизился почти до шепота, но его было прекрасно слышно в тишине зала, которую за последние полчаса не нарушали ни покашливание, ни скрип стульев.

«В отличие от войн прошлых веков, в нынешних не уцелеть ни женщинам, ни детям. Наша собственная Гражданская война, от которой нас отделяют какие-нибудь неполные полвека, показала, какие следы оставляют после себя воюющие армии. Всем известно, что генерал Шерман выжег себе путь через Джорджию. Мои родители пережили страшные, полные страданий дни в Луизиане. Я представляю это так же хорошо, как если бы сама жила в то время».

Выступавшая подняла вверх стиснутые руки; бриллиант в кольце, принадлежавшем когда-то матери Дэна, ослепительно вспыхнул. Дэн хорошо знал этот жест, свидетельствующий о сильном эмоциональном переживании: «Посмотри, Дэн, какие у него изумительные глаза», когда родился их сын; «Послушай, кто-то играет на скрипке в том доме»; «Господи, какой ужас» при виде старика в лохмотьях, роющегося в мусорном баке.

Глядя на нее сейчас, он почувствовал, что к горлу подступает ком. Он тайком пришел на этот митинг. Это было ее первое крупное выступление, и она взяла с него обещание не приходить.

«Встретившись с тобой взглядом, я начну думать о том, хорошо или плохо я говорю и забуду то, что хотела сказать. Если мое первое выступление окажется удачным и меня пригласят выступить еще, тогда ты и придешь».

Но он не смог заставить себя сдержать обещание и сейчас был рад этому.

До сих пор, как он и ожидал, она повторяла в своем выступлении многие из его собственных идей и высказываний. Хотя, конечно, их нельзя было назвать его собственными в полном смысле слова. Сейчас едва ли можно было сказать нечто абсолютно новое на тему о войне и мире. Мысль заключалась в том, чтобы, выступая на одном митинге за другим, повторяя пусть уже известные аргументы, всколыхнуть как можно более широкие слои общественности.

Но следующая фраза заставила его насторожиться.

«Я рекомендую всем прочитать книгу польского еврея-бизнесмена Ивана Блоха. Это замечательная книга. Говорят, что прочитав ее, русский царь выступил в 1899 году за созыв конференции по разоружению».

Надо же, изумился про себя Дэн, прочла, а мне ничего не сказала. А я собирался, да так и не выбрал времени.

«Книга написана доходчиво и просто, хотя в ней и приводится много технических деталей. Огневая мощь современного оружия такова, что спастись от него можно только в глубочайших окопах. В наше время война станет бойней, превосходящей воображение человека. Будет истреблен цвет наций – миллионы молодых людей. Не тысячи, – повторила Хенни, – миллионы. Это будет самоубийственная война для всех ее участников».

Она снова подняла вверх руки. Одухотворенное лицо, прекрасные глаза, ставшие огромными, пылают страстью.

Если попытаться описать ее одним словом, подумал Дэн, то надо выбрать слово «искренность». Ни в поведении Хенни, ни в ее манере говорить и двигаться не было ничего показного, театрального, рассчитанного на внешний эффект. Она продолжала говорить о торпедных подводных лодках, аэростатах со взрывчатыми веществами, а Дэн вдруг обратился мыслями совсем к другим вещам.

Женщины, которых он знал… Насколько же все они отличались от Хенни. Женщины, которых можно встретить повсюду – бело-розовая плоть, блеск волос, хорошенькие, пустые, серьезные, задумчивые лица… Но ни одна из них не была на нее похожа. Ни одна. И, слушая с гордостью и радостью плавное течение ее речи, он предвкушал наступление ночи.

«Говорят, огромное количество оружия нужно нам для самообороны. Суть, однако, состоит в том, что, вооружаясь сами, мы провоцируем другую сторону делать то же самое. Мы играем в опасную игру, заключая союзы, пытаясь добиться равновесия сил, готовясь к войне, в которой, если она начнется, не окажется победителей. Войны становятся все более страшными и разрушительными. Бурская была страшнее испано-американской, русско-японская – страшнее бурской. Мужчины и женщины во всем мире должны делать все от них зависящее, чтобы помешать своим правительствам развязать новую войну. Это можно сделать. Если мы захотим, мы сделаем это».

Голос ее звучал, как музыка. Прекрасная музыка – страстная, возвышенная, полная надежды. Глаза Дэна наполнились слезами. Поняв, что выступление подходит к концу, он быстро встал и, прежде чем его заметили, выскользнул из зала.

– Знай я, что ты там был, это бы все погубило, – сказала Хенни. Она сидела в постели и смеялась, наслаждаясь своим успехом и его похвалами. – На что ты уставился, Дэн? У тебя вид такой торжественный.

– Не торжественный. А смотрю я на тебя. И спрашиваю себя, как это стало возможным. Что мы вместе, я имею в виду. Я так счастлив, Хенни. Иной раз мне даже самому не верится.

Ее смех замер. Она провела рукой по его щеке.

– И все же это так.

– Я так гордился тобой сегодня, не могу даже передать как, когда ты стояла там на сцене, и все слушали тебя, затаив дыхание. А я думал: она моя, умная, прекрасная и вся моя. Ах, Хенни! Слушай, а зачем на тебе эта штука?

– Эта «штука» – моя парижская ночная рубашка, последний подарок Флоренс. С ней лучше обращаться бережно, других таких подарков уже не будет.

– Хорошо, обращайся с ней бережно, но сейчас, по-моему, ее лучше снять. Я пока закрою дверь.

ГЛАВА 9

Хенни обладала прекрасной памятью на то, когда и где произошло то или иное событие. Она была уверена, что впервые Альфи задал Дэну вопрос о его электронной лампе в один необычайно теплый день ранней весной в своем загородном доме, куда они приехали на уик-энд. Они сидели на террасе, откуда, взглянув поверх лавровых кустов, которые еще не расцвели, могли видеть четверых молодых людей, играющих в теннис – Мими Майер и Пола, Фредди и Лию.

– Настоящий семейный дом, – сказал Альфи, – о каком я всегда мечтал. – По его лицу с уже обозначившимся двойным подбородком, расплылась довольная улыбка. – Дом, куда вы все сможете приезжать на отдых. Места всем хватит.

Когда-то это был дом Вернеров, но теперь здесь будет собираться вся семья: братья и сестры – конечно, Флоренс и Хенни никогда не будут гостить здесь одновременно, – дяди и тети, все, вплоть до самых дальних родственников, будут приезжать в «Лорел Хилл».[20]

– Вообще-то он назывался иначе, – объяснил Альфи, – но здесь и в самом деле десятки лавровых кустов и, согласитесь, в таком названии есть достоинство.

В самом доме тоже было какое-то гордое достоинство; в отличие от громадных высокомерных каменных вилл, которые понастроили на нью-джерсийских холмах стальные, угольные, сахарные магнаты, это была ферма. Если бы Альфи и пришло в голову соорудить нечто претенциозное вроде этих вилл, пусть даже в уменьшенном варианте, такая идея была бы сразу отвергнута его женой. Эмили с презрением относилась к «модерну».

Их дом был белым, квадратной формы, строением с зелеными ставнями и множеством труб. На боковой лужайке был установлен шест, на котором развевался американский флаг. Каждое утро Альфи поднимал флаг, а на закате опускал его. За домом тянулись обширные поля, доходившие до видневшихся вдалеке зарослей сумаха и дикой вишни. Дальше темнели старые густые леса, состоявшие из дубов, кленов, ясеней. Эти нетронутые пока леса ночью вполне могли вселить в вас ощущение опасности. Глядя на них, вы невольно переносились мыслями на три века назад, и воображение рисовало вам индейскую деревушку, спрятавшуюся в их чаще, дым, поднимающийся над вигвамами. Вы словно попадали в атмосферу «Гайаваты».

– В XVIII веке здесь повсюду были фермы – объяснил Альфи. – Говорят, армия Вашингтона останавливалась здесь на привал по пути в Трентон. Может, это и правда. До нас этим домом владела в течение шестидесяти лет семья местного врача. Он кое-что в нем перестроил – крыльцо, въездные ворота.

И водрузил железного оленя на передней лужайке, – мысленно добавила Хенни. Наивная, безыскусная скульптура, но здесь она уместна.

– Я знаю, мама, – шутливо заметил Альфи, – ты бы хотела, чтобы я построил что-то наподобие «Во Хардин».

– Альфи, неужели я не понимаю, что в Нью-Джерси невозможно воспроизвести плантаторский дом довоенного времени. Может, что-то размером поменьше, с верандой и колоннами. Так приятно сидеть на веранде и любоваться прекрасным видом.

Альфи засмеялся.

– Ты бы хотела, чтобы я нанял кого-то вроде Ричарда Морриса Ханта,[21] кто построил бы мне особняк из белого известняка с балконами и башенками, как у Вандербилта, или обратился в контору «Макким, Мид и Уайт»,[22] они бы создали копию одного из ньюпортских летних домов комнат эдак на сто, – и добавил, когда Анжелика запротестовала: – Не обращай внимания, я же шучу.

– Ты и так творишь чудеса. Для человека, которому нет еще и сорока, ты достиг очень многого. – Анжелика описала круг рукой. – Должна заметить, ты поступил умно, вложив деньги в «Кодак». И еще я хочу сказать, что я в тебя верю. Все, к чему ты прикасаешься, превращается в золото.

Альфи смутился.

– Ну, ты меня перехваливаешь. Идея с «Кодаком» принадлежала Уолтеру. – Повернувшись к Дэну, он серьезно продолжал: – Конечно, я знаю, мы все знаем, как ты относишься к Уолтеру…

– И как он относится ко мне – вставил Дэн.

– Да, жаль. Не думай, что Эмили и я ничего не предпринимали. Не мне тебе говорить.

– Да.

– Так вот, я хотел сказать, – Альфи замолчал с озадаченным видом, словно забыл вдруг, что именно он хотел сказать.

Эмили пришла ему на помощь.

– Ты хотел сказать, что Уолтер неоднократно помогал тебе советом, и ты ему за это благодарен.

– Правильно. Ты знаешь, Дэн, я, конечно, понимаю, каким иной раз может быть Уолтер… Эта его манера говорить, как бы ее назвать?

– Будто он с амвона вещает? – предложил Дэн.

– Да, может быть. Но у нас у всех есть свои недостатки. У меня-то уж точно.

Дэн выглядел удивленным.

– Ближе к делу, Альфи. Что ты хочешь сказать мне? Альфи наклонился вперед:

– А вот что. У Уолтера есть знакомые, которые купили небольшую фирму по выпуску электроприборов. Не спрашивай меня, чем они занимаются, я в этих вещах полный профан, знаю только, что они профессионалы. Они знают, что делают, и я подумал… – Он посмотрел Дэну прямо в глаза. – У тебя ведь имеются изобретения, над которыми ты работал все это время. Пол говорил мне, что ты расширил свою лабораторию, это правда?

– Да, мне понадобилось больше места.

– Прогресс, а?

– Кое-какой.

Дэн почувствовал раздражение. Прогресс не поддается точному измерению, его нельзя посчитать, как например кирпичи, которые ты выложил за день. Любой, кто имел хоть какое-то представление о научных исследованиях, знал, что продвинувшись на два шага вперед в одном, вы делали шаг назад в другом, а то и вовсе выбирали совершенно новый подход и начинали все с начала.

– Пол упомянул электронную лампу, хотя и не смог объяснить толком, что это, он тоже не слишком в этом разбирается. Но он сказал, ты сам чувствуешь, что находишься на пороге важного открытия, что ты был взволнован.

Дэн пожал плечами.

– Пол преувеличил. Я не взволнован, потому что пока сам не представляю, что из этого получится. – Он заерзал на стуле. Его глаза широко раскрылись, в них появилось выражение, противоречащее его словам. – Весь вопрос в усилении, а с электронной лампой на трех электродах можно добиться эффекта… – он замолчал – Подожди-ка. Я надеюсь, ты не вбил себе в голову дурацкую идею втянуть меня в какой-нибудь проект Уолтера Вернера.

– Ничего подобного, Дэн, – в тревоге воскликнул Альфи, – как ты мог такое подумать?

– Ты только что его упомянул.

– Никакого Уолтерова проекта. Я только сказал, что от него случайно услышал об этой группе. Совершенно случайно, уверяю тебя. Уолтер просто сказал что-то вскользь об этих людях. И я задумался. Ты знаешь, я люблю заводить знакомства. И я надеюсь, ты знаешь также, что я ни за что не поставлю тебя в неловкое положение, Дэн, – в голосе Альфи прозвучал упрек.

– Я знаю, у тебя добрые намерения, Альфи. Альфи вернулся к теме разговора.

– Так вот, как я сказал, у этих людей есть деньги и они способны мыслить категориями завтрашнего дня. Наступил век электричества и это открывает целый ряд возможностей. Они хотят, опередив остальных, наладить контакты с исследователями твоего типа, закупить патенты на их изобретения и, имея патенты в своей собственности, подождать и посмотреть, каким образом их можно будет выгоднее использовать. Такая вот идея.

Дэн спокойно ответил:

– Я одиночка, Альфи. Я ценю твои добрые намерения, но работать в коллективе я не могу. Не могу и все.

– Да тебе и не придется этого делать. Все останется так же, как сейчас. Просто возьми патенты на свои изобретения, на эту лампу, к примеру, и передай их этим людям, естественно, оформив это юридически. Если они найдут применение твоему изобретению или продадут его кому-то, ты получишь часть прибыли. Если ничего не выйдет, что ж, ты ничего не потеряешь.

Альфи хотел, чтобы все были «устроены», как он говорил. Благодаря его щедрости, Анжелика, овдовев, переехала в небольшую солнечную квартиру неподалеку от Центрального парка. Он нанял для нее служанку, польскую девушку с развитым материнским инстинктом. Девушка заботилась об Анжелике, как если бы та была совсем беспомощной; пекла ей на завтрак свежий хлеб, ухаживала за ней во время приступов головной боли. Альфи всем стремился сделать добро.

– И, конечно же, я для начала добьюсь, чтобы тебе выплатили аванс. Тысяч пять-шесть. Я обязательно настою на этом.

– Не думаю, что мое изобретение столько стоит.

– Ничего нельзя предугадать. Бьюсь об заклад, пять тысяч тебе заплатят, и ты сможешь купить приличный дом.

– Мне не нужен дом. Нам и в теперешнем удобно.

– Ну, хорошо, дом тебе не нужен, но возьми пять тысяч, – настаивал Альфи. – Чего воротить нос от таких денег?

С минуту Дэн молчал, уставившись на свои руки; повернул их ладонями вверх, вытянул пальцы. Затем поднял глаза.

– Альфи, некоторые вещи трудно объяснить. Ты помнишь своего дядю Дэвида? Тебе, может, неизвестно, но задолго до того, как он начал сдавать и его поместили в дом для престарелых, я часто и подолгу с ним беседовал, и он многое рассказал мне о себе. Ты знал, что он ввел новую методику перевязок и новое средство для дезинфекции ран? Он не заработал на этом ни цента. Не захотел. Некоторые назвали бы его дураком, но сам он так не считал, и я тоже. Я хочу сказать, что если из моей возни в лаборатории выйдет какой-то толк, если я изобрету что-то, что сделает жизнь людей легче, чище, безопаснее, я отдам это изобретение задаром. Мне всего хватает. У меня есть все, что мне нужно.

Наступило молчание. Никто не смотрел друг другу в глаза. Потом Альфи встал.

– Хорошо, Дэн. Попытка не пытка, я свое предложение сделал, а ты смотри. Передумаешь, дай мне знать.

Он не понимает, подумала Хенни, никто из них не понимает, будто Дэн говорит на турецком или китайском.

Дэн без восторга принял приглашение провести у Альфи уик-энд. Он не любил отрываться от работы в лаборатории в единственные по-настоящему свободные дни. Но Хенни была рада, что приехала. Ее, городскую жительницу, часто тянуло на природу. Сейчас она с удовольствием смотрела на нежные светло-зеленые листочки нового лесного наряда, вслушивалась в тихое жужжание одинокой пчелы, разбуженной неожиданным теплом апрельского дня. За грязной дорогой тянулось шоколадного цвета поле. На дальнем его конце мужчина шел за лошадью с плугом. И человек, и животное двигались неторопливо, в каком-то сонном ритме, но не останавливались ни на минуту.

Хенни уселась поудобнее на большом камне и посмотрела в другом направлении. Мяч низко летал над сеткой справа налево, слева направо, удары ракеток по мячу звучали с ритмичностью метронома. Они хорошо играли. Девушки грациозно бегали по корту, придерживая юбки левой рукой.

Нельзя было не удивляться тому, как быстро освоила теннис Лия. Она все постигала быстро. В свои пятнадцать лет ростом она уже сравнялась с Хенни. Она была живой и, как часто говорила ей Хенни, любопытной, как обезьянка. Что-то от обезьянки было в ее курносом с круглыми глазами лице; а еще оно всегда светилось радостью, и люди оборачивались ей вслед и сами невольно начинали улыбаться.

– Хороший удар, Лия, – крикнула Мими.

Хенни повернула голову на звонкий голос, раздавшийся по другую сторону сетки. Приятная девушка Мими, такая спокойная. Все в ней безупречно – ее крахмальное снежной белизны платье для тенниса, ее разговорный французский, ее манеры. И при этом ей чужды надменность и высокомерие, чего не скажешь о большинстве девушек, воспитывавшихся так же, как Мими. Да, приятная девушка. Только вот Хенни никак не удавалось сойтись с ней поближе. Но может это изменится, когда они с Полом поженятся.

А в том, что они поженятся, Хенни не сомневалась. Это будет только естественно. Давным-давно можно было предсказать, что дело идет к этому. Сейчас Мими стала почти полноправным членом семьи Вернеров.

Вот они прошли по корту, меняясь местами: Фредди и Лия против Пола и Мими. У Мими с Полом было что-то общее: оба прямые, подтянутые. В обоих с первого взгляда угадывалось то, что старшее поколение и снобы называют «породой». Что за абсурдное слово. Ведь речь же в конце концов шла не о скоте. Но каким бы словом ни называть это нечто, оно, без сомнения, имело место. Может, это было присущее им сознание того, что они всегда и везде, не только в теннисе, будут победителями. С легкой завистью Хенни подумала о Флоренс, рожденной побеждать. Она так давно не видела Флоренс…

Таким, как Фредди и Лия, приходится делать усилия. Лия поняла это и старалась изо всех сил, а вот Фредди скорее всего этого не сознавал.

Фредди, наивная душа. Он шел чуть позади Лии, которой не терпелось снова начать игру. А Фредди уже устал, поняла Хенни; устал не физически, просто ему надоело и хотелось заняться чем-нибудь другим – читать или играть на рояле или вообще ничего не делать. Но из-за остальных ему придется продолжить игру. В этом смысле общение с ними было ему полезно. Пол всегда хорошо влиял на Фредди, а теперь и Лия тоже.

– Хенни, ты не заснула? – услышала она позади себя голос Анжелики. – Я ходила на прогулку с Эмили и Маргареттой; такая милая девочка, но слишком застенчивая. Удивляюсь, как они этого не замечают. Тебе следовало бы пойти с нами, хорошая разминка. Иначе зачем выезжать за город? – Анжелика умела говорить тоном приказа и упрека одновременно.

– Мне нравится наслаждаться природой таким образом, – миролюбиво сказала Хенни. – В Нью-Йорке не замечаешь приближения весны.

– Живи ты рядом с парком, ты бы могла наслаждаться природой сколько душе угодно. Я гуляю в парке каждый день. Мы с Флоренс часто встречаемся у озера или у «Шип Медоу». Но в твоем районе это, конечно, невозможно.

Было бы возможно, если бы твой муж лучше тебя обеспечивал.

На это Хенни ничего не ответила. Многие их разговоры были похожи на этот – наскоки, увертки, недомолвки и никакого настоящего взаимопонимания. Хорошо, что Анжелика перебралась в другую часть города.

«Я знаю, ты смотришь на моего мужа сверху вниз, – размышляла Хенни, – потому что он не достиг успеха в твоем понимании. Но и папа не слишком преуспел».

На это ее мать наверняка ответила бы: нелепое сравнение. Твой отец отдал четыре года жизни войне, которую мы проиграли. Он вернулся с войны тридцатилетним мужчиной, вернулся к полной разрухе, а потом ему пришлось уехать в Нью-Йорк и начать все сначала. Это был жестокий удар.

Но в Хенни не было гнева. Все эти презренные разговоры о деньгах, стоило ли обращать на них внимание. Странно, но когда о деньгах говорил Альфи, Хенни это совсем не трогало. Правда, Альфи не делал никаких намеков в адрес Дэна. Со своей тягой к приобретательству Альфи был похож на ребенка в магазине игрушек. Он ни перед кем не оправдывался и, даже не разделяя его взглядов, нельзя было презирать его. Он был таким добродушным, так заразительно смеялся, был так доволен своими удобствами, своими подарками, своим гостеприимством, что вам невольно хотелось разделить с ним его удовольствие.

Хенни подвинулась.

– Садись, мама. Камень удобный.

– Нет, я испачкаю платье.

Анжелика стояла совершенно прямо, заслоняя рукой глаза от солнца. Она выглядит как патрицианка, подумала Хенни, взглянув на Нее. Все еще твердая линия подбородка образовывала острый угол; голову она держала высоко поднятой; может показаться, будто она все презирает, мелькнула у Хенни мысль, и она хихикнула.

– Над чем ты смеешься? – с подозрением спросила Анжелика.

– Ни над чем. Мне приятно смотреть, как они играют.

Анжелика оглянулась на корт.

– Они прекрасно подходят друг другу, – заметила она.

Хенни чуть было не спросила: кто? Это был бы глупый вопрос.

– Да, правда.

Анжелика слегка улыбнулась. Хенни, часто созерцавшая эту отсутствующую улыбку, спросила себя, действительно ли ее мать видит молодых людей на корте или ей представляется «Во Хардин», а на месте дорожки к новому хлеву Альфи – излучина Миссисипи. Глупая женщина, говорил про нее Дэн, пережившая свое время. Она не злая. Все дело в том, что ее мир умер, а она все еще жива.

– Родители Мариан хотят подождать до ее совершеннолетия, – заговорила Анжелика. – Конечно, ни с той ни с другой стороны не было никаких обещаний, но, по-моему, это было решенным делом с момента окончания Полом аспирантуры. Что ж, это отличная партия для каждого из них.

– Прекрасный удар! – вновь донеслось с корта. На этот раз это воскликнул Пол. Он отсалютовал Лие ракеткой – Молодец, Лия!

Хенни посмотрела на мать. Вот видишь, говорил ее взгляд. Она тут же рассердилась на себя за то, что всегда ведет себя так, будто вымаливает похвалу для Лии.

– Ты портишь эту девочку, – сказала Анжелика.

– Может быть.

Ну и что? Я делаю для нее то, чего никто не делал для меня. Я хочу, чтобы она чувствовала, что она замечательная.

– А вообще, – добавила она, – я совсем ее не порчу. Она очень благодарна нам и не считает нашу заботу о ней чем-то само собой разумеющимся. Она ценит наше отношение и любит нас.

– Должна любить после всего, что вы для нее сделали.

– Она должна тебе нравиться, мама. Она куда больше соответствует твоему идеалу, чем я. У нее прекрасные манеры. Ты бы посмотрела. Наша соседка учит ее.

– Какая соседка?

– Та, что больна ревматизмом. Лия помогает ей, одевает, когда это необходимо, иногда готовит ужин. Женщина предложила платить ей, но Лия об этом и слышать не захотела. Тогда она стала отдавать деньги мне, а я кладу их в банк на имя Лии. У нее на счету уже около двухсот долларов.

– Что ж, это хорошо, действительно хорошо, – согласилась Анжелика. – Вижу, она сумела избавиться от привычек, приобретенных в гетто и ведет себя как положено. Должна признать, что говорит она безупречно.

– Лия умная девочка и она любит жизнь.

– Что она собирается делать после школы?

– Не знаю.

Забавно, подумала Хенни, вопрос о том, что будем «делать» после школы мы с сестрой, никогда не поднимался.

– По-моему, Фредди особенно хорошо к ней относится, – заметила Анжелика.

– А что в этом необычного? Ему пошло на пользу, что в доме появилась практически его сверстница. И она им восхищается. Ей нравится его утонченный вкус. Это возвышает его в собственных глазах, хотя он и прикидывается удивленным.

– Будем надеяться, что дело ограничится удивлением и восхищением.

– Мама, ну зачем ты так говоришь? – Хенни, нахмурившись, встала. – И какие у тебя основания?

– Ты думаешь, я делаю это из вредности. Нет, Хенни, вы совершаете большую ошибку, и я считаю своим долгом высказать свое мнение.

– Какую ошибку? Почему? Мы не первые, кто взял на воспитание ребенка.

– Я говорю не об этом. Что сделано, то сделано и ничего уже не переделаешь. Ты знаешь, о чем я думаю – вам следует согласиться, чтобы Пол заплатил за его обучение в Йеле и позволить Фредди уехать. Ясно, что Лию сейчас вы никуда отослать не сможете.

– Боже мой, зачем ее вообще надо куда-то отсылать?

– Ты же видишь, она без ума от Фредди и может и ему вскружить голову. – Анжелика поджала губы.

– Девочке пятнадцать лет.

– Вот именно. Мне было немногим больше, когда я вышла замуж. А она развита не по летам. Уверена, она знает больше, чем я в ее годы, да и ты тоже. Ты посмотри на нее. На ее походку, ее фигуру.

На ее грудь, хотела сказать мама. Округлость и упругость этой молодой груди не скрывали ни рубашка с оборками, ни свободная блузка. Мама почему-то видела в этом дерзкий вызов, а Хенни до глубины души трогали первые признаки расцветающей женственности, женственности, которая способна принести столько радости и которой так легко причинить боль. Да, Лия обещала стать сексуально притягательной женщиной.

– Хенни, ты никогда ничего не видишь, – в волнении Анжелика крутила свои старинные бриллиантовые кольца, доставшиеся ей от матери, которые она никогда не снимала. – Ты витаешь в облаках. Твоя голова забита борьбой за мир, правами женщин и Бог знает чем еще. Ты не видишь, что происходит у тебя под носом. Дэн тоже, но от него иного и ожидать нечего.

– Но они как брат и сестра. Нехорошо, мама, что тебе в голову приходят такие мысли.

– Понаблюдай, как она на него смотрит.

– Она восхищается им. Это детское обожание. Кстати, не ты ли без конца говорила «какая прелестная пара» про Пола с Мими, когда они были моложе, чем сейчас Фредди.

– Да, правда. Но там было совсем другое. Сразу было ясно, что из этого может выйти, надеюсь, что и выйдет.

– О, наверняка выйдет, если вы с Флоренс постараетесь. Мужчины и женщины, юноши и девушки имеют право на дружбу и не обязательно подталкивать их к чему-то иному. То, что вы сделали с Полом – это унизительно. Сводить их вместе…

– Унизительно? Но это прекрасная партия. Двое молодых людей, которые во всех отношениях подходят друг другу, две чудесные семьи…

Здесь разговор, перешедший было на Пола с Мими, снова вернулся к Фредди с Лией.

– Но существуют и другие причины. Образование, жизненный опыт не приобретешь, сидя дома. Подумай сама, разве можно сравнивать Йель с Городским колледжем. Как вы можете лишать его этого шанса?

– Дэн об этом и слышать не хочет. Это противоречит его принципам, и я с ним в данном случае согласна.

А кроме того я не хочу, чтобы Фредди уезжал.

– Принципы! Ну, конечно, принципы Дэна. Да, они нам хорошо известны.

С минуту Анжелика глядела на дочь. По ее лицу скользнуло на удивление нежное и печальное выражение.

– Что ж, больше я ничего не скажу. Пойду отдохну, а то скоро переодеваться к обеду.

Хенни смотрела вслед удалявшейся прямой спине. В отношениях с родными тебе людьми есть столько удручающего. Они почему-то считают, что могут сказать что угодно, оправдывая это своей любовью. И самое интересное, они действительно любят вас. С благими намерениями они пускают в ход кулак в бархатной перчатке.

– Это ферма, – любил повторять Альфи. – Жизнь здесь простая.

На натертом до блеска полу столовой лежал громадный восточный ковер кремового цвета, цвета увядающих роз – «кирман»,[23] подумал Пол. На массивном буфете стояли две стеклянные лампы работы Тиффани.[24] Их золотистый свет, смешиваясь со светом свечей и лучами заходящего солнца, падал на вышитую скатерть и фарфоровую посуду, разрисованную корнуэльскими курами.

Эмили перехватила устремленный на лампы взгляд Пола.

– «Арт нуво». Нравятся?

– Да, изумительные лампы.

– А мне они не очень нравятся, – добродушно заметил Альфи. – Но Эмили любит все, что украшено изображениями животных, птиц или растений.

– Вам бы понравились творения Антонио Гауди,[25] тетя Эмили. Целые здания, недостроенный собор в Барселоне украшены вырезанными из камня животными, птицами, деревьями. Вот бы вам посмотреть.

– Говорят, ты скоро опять поедешь в Европу, – сказала Эмили.

– Да, лето у меня будет напряженным, – Пол поколебался и, рискуя в очередной раз услышать отказ Хенни и Дэна, добавил, ни к кому в частности не обращаясь: – Я надеялся, что Фредди поедет со мной. Поднабрался бы впечатлений перед началом учебы в Городском колледже.

Ответил Дэн, хотя Пол и не смотрел на него:

– Хенни и я уже сказали «нет», Пол, хотя, конечно же, мы тебе благодарны. Это великодушное предложение.

– Очень великодушное, – подтвердила Анжелика, бросив на Дэна холодный взгляд. – Редкое предложение.

– Фредди – мой брат, – спокойно сказал Пол. Дурацкая гордость Дэна! Но для него это еще и дело принципа – путешествие первым классом на «Лузитании» представляется ему недопустимой роскошью. И «принципы» эти дурацкие: как будто аскетизм сам по себе является добродетелью. В этом отношении Пол совершенно не понимал Дэна, да и Хенни тоже. В мире столько прекрасного. Конечно, было бы чудесно, если бы все имели возможность наслаждаться красотой; воистину это было бы царство Божие на земле. Но пока оно не наступило, зачем отказываться от шанса, который, по счастью, выпал тебе.

– Едешь по делам? – прервал его размышления Альфи, накладывая себе вторую порцию тушеного картофеля.

Ему бы следовало последить за своим весом, подумал Пол, взглянув на собственный плоский живот. Он положил вилку и отодвинул тарелку, не съев и половины того, что на ней было.

– Да, папа дал мне несколько поручений. Ему надоело вести дела за границей, и он хочет препоручить их мне. Надеюсь оправдать его доверие.

– Куда ты едешь на этот раз? – заинтересовался Альфи.

– Сначала в Лондон, потом ненадолго в Париж, а потом в Германию. Я жду не дождусь этой поездки. – Пол был полон нетерпения, возбуждения и каких-то неясных предчувствий. – У меня такое ощущение, что вот-вот произойдет взрыв. Возможно, это будет моя последняя поездка в Европу. Возможно, что в самом недалеком будущем никому не удастся так просто туда поехать.

– Почему ты так считаешь? – спросил Альфи.

– Посмотри, что творится в мире. Прошлогодний кризис в Марокко…

– Боюсь, я в этом мало что понимаю, – извиняющимся тоном перебил Альфи, – У меня хватает терпения лишь на то, чтобы внимательно прочитать финансовый раздел, быстренько просмотреть репортажи о бейсбольных матчах, ну и еще, – пошутил он сам над собой, – заглянуть в комиксы. Так что объясни мне, что, по-твоему, может случиться.

– Война, – коротко ответил Пол.

– Пусть они все там передерутся друг с другом до смерти, – загремел Дэн. – Нас это не коснется.

– Нет, дядя Дэн, так не выйдет. В войну, если она начнется, будут втянуты все.

– Чепуха! Трудящиеся любой страны откажутся воевать. Зачем рабочему человеку рисковать жизнью, защищая прибыли своего хозяина?

– Все не так просто. При звуках оркестра люди перестают рассуждать. Они машут флажками и бегут за ним, как дети за бродячим цирком.

– Что за цинизм, Пол. На тебя это непохоже.

– Реализм, дядя Дэн.

– Я согласен с Полом, – заметил Альфи. – Если начнется война, мы будем в ней участвовать. Представляете, какие состояния можно будет сколотить на войне.

Дэн бросил на него гневный взгляд.

– Я имел в виду, – поправился Альфи, – то есть я не имел в виду, что кто-то действительно захочет наживаться на человеческих страданиях. Кто способен на такое?

– Очень многие, – возразил Дэн. – Правда, джингоисты об этом умалчивают. Джингоисты вроде Теодора Рузвельта. – Только «глупцы—идеалисты» надеются, что можно избежать войны, – заявляет он. «Трусы и физически немощные люди». Да я не трусливее и не слабее любого из этих вояк.

– А все-таки в этом что-то есть, – тихо проговорил Фредди, крутя в длинных пальцах ножку бокала. – Рузвельт имеет в виду, что любому надо быть готовым умереть за принципы. Есть войны, в которых ты обязан сражаться.

Его слова всех удивили; уж очень не вязались они со всем его обликом: хрупкое телосложение, слегка опущенные плечи, зачесанные назад волосы, оставлявшие открытыми бледные виски с проступавшими на них голубыми жилками.

– Вздор, – отчеканил Дэн.

– Постой, Дэн, – вмешался Альфи. – Казалось бы, ты должен поддерживать Рузвельта с его прогрессивной программой; экономическая демократия и все такое.

– Верно. Но в вопросах военной политики я ему не доверяю. Я буду голосовать за Вильсона. А ты, Пол?

– Еще не знаю. Рузвельт или Вильсон. Я дома устал от этих споров; они все, естественно, собираются голосовать за Тафта.

Дэн покачал головой.

– Я тебе вот что скажу. Будь я молодым, я бы ни за что не взял в руки оружие. Скорее бы сел в тюрьму. Я не стану воевать, – закончил он, стукнув кулаком по столу.

– А я стану, – не менее решительно объявил Фредди. – Когда меня призовут, я пойду без колебаний. А если понадобится, то и раньше.

На лице Лии, сидевшей напротив, читалось восхищение. Ее круглые глаза округлились еще больше, губы приоткрылись.

Дэн покачал головой.

– Фредди, тебе семнадцать, но иногда, позволь заметить, ты рассуждаешь, как недоразвитый ребенок.

– Будем надеяться, это только слова, сказанные ради поддержания разговора, – Мими улыбнулась всем, сидевшим за столом, призывая прекратить спор.

Эмили и Анжелика обменялись одобрительным взглядом. Мими проявила такт опытной хозяйки, умеющей сгладить острые углы.

Альфи сердечно добавил:

– Желаю тебе хорошо провести время, Пол. И вспоминай про нас, когда будешь посиживать на бульварах, потягивая вино. Мы никогда не были в Европе, Эмили и я. А что если и нам отправиться в путешествие, а, Эмили? А то мы все откладываем и дождемся, что нам уже ничего не будет нужно кроме кресла-каталки. Через пару лет, например. Мег к тому времени будет одиннадцать, ей тоже будет интересно. Ну, скажем, летом 1914 года.

На этом разговор закончился; все встали из-за стола и перешли в гостиную.

Альфи потратил немало усилий, прежде чем ему удалось растопить камин в гостиной.

– Дрова сыроваты, вот в чем загвоздка, – извиняющимся тоном объяснил он. Когда пламя, с треском взметнувшееся вверх, вдруг выбросило в комнату клуб едкого дыма, он скомандовал: – Откройте дверь, пусть проветрится.

Пол открыл выходившую на террасу застекленную дверь и вышел в ясную ночь. Налетел влажный ветерок, приятно освежающий после сытного обеда и духоты комнат. Он стоял неподвижно, подставляя ему лицо. В лесу у подножия холма квакши устроили концерт. Должно быть, их там десятки, сотни, подумал Пол. На него вдруг нахлынуло чувство светлой грусти. Ему захотелось, чтобы Мими вышла и тоже послушала хор квакш, но вечер был прохладным, а она легко простужалась.

Он вернулся в комнату. Дым вытянуло, дрова горели как положено.

Альфи обвел взглядом расположенные уютным полукругом кресла и диваны.

– Я учусь, – сказал он, довольный тем, как ровно горит огонь в камине, – постигаю премудрости деревенской жизни. Правда, Эмили?

Эмили согласно улыбнулась.

– Я уже многое узнал про коров и сам завел трех джерсеек. Завтра с утра покажу вам новый хлев, если вы не проспите. Я всегда встаю рано, хочу использовать каждую минуту, пока я в деревне.

Два рыжих сеттера устроились рядом с Альфи. Он погладил их и зажег трубку.

Деревенский джентльмен, доброжелательно, но не без иронии подумал Пол, вспомнив, каким безответственным был его дядя в юности. Помещик. Происшедшей в нем переменой он во многом обязан Эмили. Если бы Альфи не нужно было зарабатывать деньги, он с удовольствием переехал бы в деревню на постоянное жительство. Ему бы следовало родиться английским сквайром. Он и внешне был похож на сквайра: крепкий, румяный. Да, некоторые по ошибке судьбы рождаются не там, где следовало бы – художники в семьях торговцев, радикалы в семьях аристократов. А я? Где мое место? Не знаю, признал Пол, и нет смысла искать ответ на этот вопрос, поскольку я там, где я есть.

Потом другая мысль пришла ему в голову.

– Вы подружились с кем-нибудь из соседей? Эмили не ответила. Она была занята вышиванием, а Мег в украшенном оборками платьице из органди сидела рядом, обучаясь на наглядном примере искусству рукоделия.

– Мы тут всего год, – сказал Альфи. – Дома расположены далеко один от другого, думаю, большинство наших соседей еще и не знает, что мы сюда переехали.

«О нет, они это отлично знают, – подумал Пол. – Они заранее, до того как вы сюда вселились, знали о том, что вы приедете. Еще бы, единственный еврей в округе радиусом в двадцать миль».

Внезапно в разговор вступила Мег.

– Нет, они знают. Знают, и они нас не любят.

– Мег, – воскликнула Эмили, отвлекшись от вышивания. – Нехорошо так говорить. Ты меня удивляешь.

– Ты вечно повторяешь, что так нехорошо говорить. Ты сказала это и в тот раз, когда я жаловалась, что меня не приняли в танцевальный класс мисс Аллертон. Я так огорчилась.

– Но класс был переполнен, – поспешно вмешался Альфи. – Мама права, незачем выдумывать то, чего нет.

– Ничего я не выдумываю. – Мег была на грани слез. – Класс не был переполнен, я же вам говорила. Мама Джанис сказала ей, что меня не приняли, потому что я, мы – евреи. Джанис не должна была говорить мне об этом, но она не послушалась.

– Не знаю, правда ли это, Мег, но если и правда, лучше не говорить об этом, – Эмили произнесла это ровным тоном, но чувствовалось, что слова дочери неприятно ее задели.

– А я ни на минуту не могу в это поверить, – умиротворяюще сказал Альфи. – Мир меняется, весь этот вздор – это какое-то, – Альфи поискал слово, – средневековье. Поступишь в этот класс в будущем году, тогда увидишь, что я прав.

– Здесь нас тоже не любят, – пробормотала Мег.

– Хватит, Мег, – скомандовала Эмили, которую этот разговор, судя по всему, вывел из равновесия, и ей хотелось поскорее прекратить его.

Мег, будучи воспитанной девочкой, замолчала, но Пол, с симпатией смотревший на нее, успел заметить промелькнувшее на ее лице выражение. Девочка более реалистично смотрит на вещи, чем Альфи, подумал он, чувствуя себя в этот момент значительно старше своего бодрячка-дяди.

На время все погрузились в неловкое молчание. Снаружи послышался шум автомобиля, с пыхтением взбиравшегося на холм. Эмили отложила вышивание и подошла к окну.

– Кто бы это мог быть? Не могу разглядеть, слишком темно.

– Возможно, это фермер, живущий у пруда, – предположил Альфи. – Только у него есть автомобиль. Конечно, дачники все имеют автомобили; автомобиль необходим, чтобы добираться до железнодорожной станции.

– Дачники. Вот именно. Игрушки богачей, – сказал Дэн. – Так вот, позвольте вам сказать, что если социализм, которого вы все так боитесь, и наступит, то причиной тому будет автомобиль. Обладание им порождает в тех, у кого его нет, неистребимую зависть.

Лия была необычайно притихшей весь день. Она чувствует атмосферу в доме, подумал Пол, и понимает, что ей лучше ни во что не вмешиваться. Сейчас, однако, она заговорила.

– Но, дядя Дэн, предположим, что мы научимся делать дешевые автомобили, и каждый сможет его купить. Это же намного облегчит жизнь.

Дома в спокойной обстановке Лия всегда высказывала свое мнение в форме восклицательных предложений, будто сообщала о каком-то открытии.

– Каждый сможет купить? – возразил Дэн. – А тебе известно, что добрая половина наших граждан даже не видела автомобиля, не говоря уж о том, чтобы его купить. Не говори о вещах, в которых ты ничего не понимаешь, Лия.

Пол пришел на помощь девушке.

– Она права, дядя Дэн. Этот процесс уже идет. Мы же говорим не о таких машинах как мой «стивенс дьюри» или «рено». Конечно, дешевый автомобиль похож на тележку без лошади и выглядит он уродливо, как давно нечищенная угольная печь, но все же он способен довезти вас куда нужно всего за триста девяносто пять долларов.

– Не так уж это дешево, – сухо ответил Дэн. – Большинству не скопить и этой суммы. Я бы например не смог позволить себе эту покупку.

Какой он сегодня раздражительный, подумал Пол. В чем, интересно, причина. В комнате ощущалась некоторая натянутость.

Альфи, обычно не слишком восприимчивый к таким тонкостям, на сей раз тоже, видимо, что-то почувствовал, потому что с нарочитым оживлением заметил:

– Перед тем как ложиться спать, неплохо бы нам всем как-то развлечься. Как насчет того, чтобы прочитать нам свои стихи, Мег, – обратился он к дочери и объяснил собравшимся: – Мег пишет неплохие стихи. Лицо девочки омрачилось.

– Мне не хочется.

– Ну, не упрямься, – уговаривал ее Альфи. – Не будь такой застенчивой. Давай.

Девочка, довольно крупная для своих восьми лет, в этот момент как-то вся съежилась и стала казаться меньше и моложе.

– Это обязательно? – она умоляюще посмотрела на мать.

– Конечно, раз папа тебя просит, – откликнулась Эмили, не поднимая глаз от вышивания.

Мег хмуро спросила, читать ли ей наизусть или по книге.

– Конечно, наизусть, – сердечно ответил Альфи.

В них нет ни малейшего понимания, подумала Хенни, вспомнив свое детство; она увидела себя в этой нескладной девочке, которая, повернув ноги носками внутрь, прижав руки к бокам и держа ладони на животе, принялась декламировать стишок о семье кроликов.

Эмили, наклонившись к Хенни, прошептала:

– Мы хотим воспитать в ней уверенность в себе. Она такая застенчивая и впечатлительная. Представляешь, она плачет, когда мы в сентябре возвращаемся в город – переживает за своих кроликов.

«Застенчивая, – сердито подумала Хенни, – а какой же ей еще быть, если она не может понять, кто она такая, а вы ей в этом совсем не помогаете».

Чем-то отношение Альфи и Эмили к дочери напомнило ей отношение Дэна к Фредди, хотя причины для этого были в обоих случаях разными. И она взмолилась про себя, чтобы Дэн не стал просить Фредди сыграть на рояле. Фредди всегда долго колебался, и эти колебания производили неприятное болезненное впечатление, если же он все-таки садился за рояль, то играл слишком долго. Он бы нагнал смертельную скуку на Эмили и Альфи, не разбиравшихся в музыке. О, только бы Дэн не стал приставать к Фредди.

К счастью, сегодня этого не случилось. Еще некоторое время в гостиной шел малосодержательный разговор, потом бой часов прервал его. Эмили отложила вышивание. Альфи открыл дверь и выпустил собак. В комнату хлынул свежий душистый воздух, выманивший всех из дома.

Квакши закончили свой концерт. Покачивающаяся от ветра верхушка древнего бука четко вырисовывалась на фоне неба с мерцающими на нем звездами. Внизу земля была скрыта глубокими синими тенями.

Первой заговорила Мими:

– Я вернусь в дом. После того, как мама переболела пневмонией, я ужасно боюсь простудиться.

Альфи позвал собак, и все пожелали друг другу спокойной ночи.

– Вы можете ложиться, – сказала Лия, – а я пройдусь к пруду, посмотрю на отражение звезд в воде. Такой изумительный вечер, жаль тратить время на сон. Вы же говорили то же самое, дядя Альфи. Кто со мной? Фредди?

– Да ведь темно, хоть глаз выколи, – проворчал Дэн. – Ты можешь споткнуться о камень и сломать ногу.

Лия засмеялась.

– Не беспокойтесь. Я вижу в темноте, как кошка. Пол заметил сердитое выражение, промелькнувшее в глазах Дэна, но оно тут же исчезло, и Пол отвернулся.

С минуту они стояли, глядя, как Лия идет вниз по дорожке, и Фредди следует за ней. Потом они скрылись среди деревьев, а все остальные вернулись в дом.

Подошел к концу последний день их пребывания у Альфи. Поздним вечером Дэн бросил свою рубашку на кровать в отведенной им комнате с темной ореховой мебелью и проворчал:

– Что за дурацкий обычай переодеваться к ужину? Слава Богу, завтра мы уезжаем. Ну, скажи на милость, зачем нужно надевать что-то особое, чтобы поесть? – Он уронил запонку для воротничка и, нагнувшись, принялся искать ее под секретером. – Ненавижу одеваться.

Его всегдашнее ворчание по поводу одежды давно стало предметом семейных шуток. Фредди, напротив, уделял своему гардеробу большое внимание и, собираясь на этот уик-энд, долго думал, какие костюмы ему с собой взять. Он и ребенком всегда выглядел чистеньким и опрятным. Хенни хорошо помнила его маленький пиджачок в полоску, галстук, завязанный бантом, ботинки с матерчатым верхом, застегивающиеся на пуговицы, и то, как ему нравилось прикасаться к новой одежде.

Стоя сейчас перед зеркалом, она рассматривала брошь, приколотую к лифу ее платья из тафты. Брошь досталась ей от бабушки Мириам; она красиво переливалась.

Дэн оценивающе посмотрел на нее.

– Ты интересная женщина, Хенни.

– Правда?

– Я тебе всегда это говорил.

Да, и я каждый раз удивляюсь и сомневаюсь. Мне бы следовало не думать о своей внешности, относиться к ней так же, как Дэн к своей.

Дэн уже улегся. Он потянулся, и под молочно-белой кожей заиграли мускулы. Он совсем не постарел, и Хенни пришло в голову, что он будет выглядеть точно так же и тогда, когда она превратится в дряхлую развалину.

– О чем ты думаешь? – спросила она, увидев, что он нахмурился.

– Я думал, что, возможно, Фредди и в самом деле следует поехать с Полом в Европу.

– Ты что, изменил свое мнение?

– Может быть.

– Ну, мы с тобой не были в Европе и ничего, не умерли.

– Верно, но ты должна признать, что ему представилась прекрасная возможность.

– Я не знаю, что я думаю об этой поездке, особенно с Полом.

– Особенно с Полом? Ты меня удивляешь.

– Ты знаешь, я обожаю Пола. До рождения Фредди мое сердце принадлежало ему, да и сейчас это не изменилось. Но… он сибарит, – она поколебалась. – Сын богача, коллекционер произведений искусства. Не думаю, что Фредди пойдет на пользу, если он приобретет вкус к роскоши.

– Он у него и так есть, – сумрачно ответил Дэн. Помолчав, он продолжил, тщательно, как ей показалось, подбирая слова: – Я также подумал, что ему следует все-таки поступать в Йель.

Хенни, расчесывавшая волосы, положила расческу и уставилась на Дэна.

– Я не верю своим ушам. Зачем, объясни мне ради Бога, ему туда поступать?

– Ну, новое окружение, – туманно ответил Дэн.

– Ты говоришь, как моя мама.

– Что ж, раз в жизни и она может быть права.

– Нет, это невероятно. Ты заодно с моей мамой. Ты же всегда выступал против частных учебных заведений. Городской колледж, говорил ты, бесплатное образование. Вот во что ты верил.

– Я до сих пор верю, но…

– Но что? – потребовала Хенни.

– Я думаю, что так для него будет лучше.

– Я чувствую себя так, будто меня ударили по голове. – Ей пришла в голову другая мысль. – А где ты достанешь деньги? Неужели возьмешь у Пола?

– За кого ты меня принимаешь? Это деньги Вернеров, что бы там Пол ни говорил. Нет. Я воспользуюсь сегодняшним предложением Альфи, вот что я сделаю. Получу пять тысяч за свою электронную лампу, если, конечно, Альфи не просто болтал. У меня есть и парочка других изобретений.

– Господи, и все это вот так сразу. Должно быть, ты немало над этим думал, ничего мне не говоря.

– Нет. Я все решил только сегодня. Так будет лучше для Фредди, – повторил Дэн.

– Но почему? Чем вдруг стал нехорош наш дом?

– Тебе не понравится, если я скажу.

– Скажи, пожалуйста. Надеюсь, это не то, о чем я думаю. Ты же не придаешь значения выдумкам мамы про Лию.

– Я и словом не обменялся с твоей матерью. Не считаешь же ты, что я спрашивал у Анжелики совета. Я сам пришел к определенным выводам.

– Относительно Лии?

– Да.

– О Боже, бедное дитя!

– Лия не дитя, поверь мне. Я вижу в ней то, чего ты не видишь, не можешь увидеть.

– Чего я не могу увидеть?

– Она хищница, попомни мои слова.

– Я абсолютно не понимаю, о чем ты говоришь. Несчастное юное создание… о, ты выводишь меня из себя. Иной раз ты делаешь неверные, ни на чем не основанные выводы.

– Учти, распознать хищника способен только другой такой же хищник.

– Это отвратительно, Дэн. Она хорошая девочка. Я-то знаю, я ведь все время с ней. Кроме того, раз уж ты так обеспокоен, позволь напомнить, что Фредди большую часть дня проводит вне дома и вообще слишком занят учебой, чтобы обращать внимание на что-то еще.

– Ох, Хенни, какая же ты наивная! Как и твой сын. Ты не видишь откровенного приглашения в ее глазах?

– Я ничего такого не замечала, – холодно ответила Хенни.

– Где уж тебе заметить, моя дорогая.

– А что ты этим хочешь сказать?

– Да то, что даже Эмили разбирается в людях, в сексе больше, чем ты.

– Эмили? Холодная уравновешенная Эмили?

– Да, да. Хочешь верь хочешь нет, а Эмили чувственная женщина.

– Откуда ты знаешь?

– Да уж знаю. Я все-таки немного разбираюсь в женщинах, могу понять, чем они дышат. Считай, что у меня на это талант.

Хенни уставилась на него. «Ты делаешь мне больно, Дэн, – подумала она. – Может, это глупо, но мне больно, когда ты говоришь так».

– Хенни, да не переживай ты. Ты уж слишком всерьез воспринимаешь все, что бы я ни сказал.

Дэн засмеялся. Это был безрадостный смех – губы смеялись, а в глазах оставалась тревога. Потом он, однако, схватил ее за руку и, притянув к себе, поцеловал.

– Не сердись на меня, Хенни. И хватит разговоров, давай-ка спать.

Дэн лежит с открытыми глазами. Обычно после любовной близости он быстро и крепко засыпает, но сегодня он слишком взбудоражен принятым недавно решением. По причине, которой он и сам не понимает, он не может сказать Хенни всей правды.

Прошлой ночью он тоже лежал без сна, прислушиваясь, когда же по лестнице прозвучат шаги. Высокие часы, стоявшие на лестничной площадке пробили полчаса, потом час, потом еще полчаса. Хенни уже спала, уверенная, судя по всему, что Лия и Фредди вернулись в свои комнаты; он не стал ее будить, а в одиночку думал свою невеселую думу. Может, это и к лучшему.

В течение полутора часов смотреть на отражение звезд в озере? Да, девчонка, без сомнения, агрессор. Он не в первый раз убеждается в этом. Страстное юное создание.

Душистое тело, упругое, где нужно, и где нужно мягкое, мелодичный грудной голос. Ее не придется долго обхаживать или завлекать.

Впрочем, может, он ошибается. Она не дурочка и наверное захочет иметь надежную гарантию – замужество, кольцо на пальце, предпочтительно с бриллиантом чистейшей воды. Да, она пробьет себе дорогу в жизни. Она сильная, напористая, совсем не такая, как Хенни.

Маленькая дрянь. А что если она забеременеет?

Мысли сменяют одна другую. Между ним и Фредди уже давно существует какой-то барьер. В глубине души у Дэна живет смутный страх, в котором ему стыдно признаваться даже самому себе, не говоря уж о Хенни. Дэн боится, что его сын… не совсем мужчина. Есть особый термин для подобного отклонения, но даже мысленно Дэн не может его произнести.

Мучительные мысли не оставляют его в покое. Если он прав, то может ему следует радоваться настойчивости Лии и тому, что Фредди проявляет хоть какие-то признаки сексуального желания?

Нет. Они слишком молоды. И она на самом деле маленькая дрянь. Не следовало бы ему в свое время уступать Хенни…

Он принял верное решение. Пусть Фредди поступит в Йель, пусть поедет летом за границу с Полом. Общение с Полом пойдет ему на пользу. Может, Пол сделает из него мужчину. И не важно, что там говорит Хенни о его сибаритских замашках. Пол твердо стоит ногами на земле…

В комнате в конце холла «страстное юное создание» лежит, глядя в потолок, и улыбается. Подбородок ее касается гладкого шелковистого атласного одеяла. Она проводит по одеялу рукой. Приятно. В этом доме красивые вещи. Конечно, это не такой изящный дом как те, что она видела на картинках в журнале, но очень удобный. И все в нем хорошего качества. Когда-нибудь и у нее будет такой же дом, даже лучше, обставленный с большим вкусом. На мгновение она живо представляет тот многоквартирный дом, в котором когда-то жила. Никогда больше не будет она жить в подобном доме. В этом она уверена.

Она прижимается лицом к руке. От руки пахнет душистым мылом, которым она пользовалась в ванной для гостей. У нее приятная на ощупь кожа, такая же гладкая, как атласное одеяло. Цвет лица тоже великолепный – смугловатый и словно подсвеченный изнутри розовым.

И груди у нее красивые, округлые как у скульптур в музее, а не грушевидные, как у многих девушек; такие быстро становятся обвисшими. Она ласкает свои груди, испытывая при этом восхитительное ощущение и думая о вещах, о которых думать не положено.

Но почему не положено? Потому что все так говорят. Но она все равно о них думает, они снятся ей во сне. В ее снах всегда присутствует высокий светловолосый юноша, но она не может точно сказать, Фредди это или нет. Ей нравятся светловолосые мужчины, романтичные, элегантные, утонченные. Такие, как Фредди. Только Фредди очень застенчивый. Прошлой ночью у пруда она добилась того, чтобы он поцеловал ее. Не слишком умелый это был поцелуй, но он научится. Было время, когда он ни за что не соглашался ее поцеловать.

Эта девушка, Мими, ворочается во сне. Сомнительно, чтобы ей с ее воспитанием снились такие же сны. Наверное, ей снится игра в теннис или лошади в их городской конюшне около парка. Лия смеется.

Наконец, сон овладевает ею.

Какие разные мысли вертятся в головах у тех, кто медленно погружается в сон под крышей этого дома.

Маленькая девочка Мег с ужасом думает о возвращении в школу и о противной девчонке, которая верховодит в ее классе. Мег там чужая. Только на ферме она чувствует себя спокойно.

Альфи и Эмили по своей привычке уютно свернулись клубочками, прижавшись друг к другу. Они всем довольны. Они обладают способностью убеждать себя, что ничего плохого не происходит, а если и происходит, то не стоит придавать этому значения.

Фредди, уставший после дневных нагрузок, никак не может заснуть. В доме Альфи никогда не посидишь спокойно. Лия с ее веселым нравом вечно пристает к нему. В ее присутствии он испытывает странное волнение. Ему хочется поцеловать ее, но в то же время он не уверен и немного боится.

Пол засыпает с приятными воспоминаниями о прошедшем дне и мыслями о работе и об очаровательной Мими. Его жизнь устроена, и он может спать спокойно.

Хенни тоже мучают тревожные мысли, хотя Дэн об этом не догадывается. Если бы у нее была подруга, с которой можно посоветоваться! Она вспоминает Флоренс. Флоренс умела решать самые разные проблемы и всегда была добра… Хенни беспокоится из-за Фредди, из-за того, что по непонятной для нее причине Дэн не признает Лию дочерью. Возможно, он и сам не может этого объяснить. Смутное беспокойство вызывают у нее и их собственные с Дэном отношения, но от этих мыслей она стремится поскорее избавиться, ругая себя за них. Одно она знает твердо: хорошо, что юность с ее страданиями и разочарованиями прошла; она пережила этот период и несмотря ни на что осталась с Дэном.

Нынешние молодые люди тоже в конечном итоге разрешат так или иначе свои проблемы, уверяет она сама себя, погружаясь, наконец, в сон.

Медленно вращается планета в безмолвном небе. Ночной ветерок раскачивает деревья. Мычит в хлеву корова. В лесу шуршат и повизгивают какие-то зверьки.

Сон отчуждает тех, кто уснул под крышей старого дома, и от самих себя и от своих близких. Но только на короткое время. Все они, непохожие друг на друга, живущие каждый своей жизнью, связаны друг с другом сотней невидимых нитей. Их связывают узы крови, любовь, воспоминания, даже ненависть. И так будет всегда.

Старый дом кряхтит и поскрипывает.

ГЛАВА 10

Заходящее солнце висело над Гудзоном, как огромный красный шар. Из окна четвертого этажа Дэн смотрел на Риверсайд-драйв, по которой проносились автомобили и автобусы, спешили подгоняемые ветром пешеходы, но не видел их; мысли его блуждали где-то далеко.

– О чем ты думаешь? Ты стоишь там уже пять минут.

Сидевшая на смятых простынях девушка натягивала чулки. Зевнув, она сказала своим тихим, каким-то шелестящим голосом:

– Я бы могла снова заснуть и проспать до завтрашнего утра.

– Ну и ложись. Кто тебе мешает?

– Нет, я хочу проехаться с тобой на автобусе до твоей остановки. Это целый лишний час вместе.

– Но там жуткий холод. И потом тебе придется возвращаться одной, – возразил он, не испытывая ни малейшего желания проводить с ней лишний час.

– Ты говоришь так, будто я тебе не нужна.

– Я просто имел в виду…

– Неважно, что ты имел в виду. Я еду с тобой. Подожди минутку, я приведу в порядок прическу.

Он посмотрел на стоявшие у кровати часы.

– Пожалуйста, поспеши. Мне пора.

– Да, я знаю, ты должен быть дома к ужину минута в минуту. Я сейчас.

Ее иссиня-черные волосы поднимались вслед за расческой. «Именно из-за волос меня к ней и потянуло», – подумал он. Редко можно встретить волосы такого абсолютно черного цвета. По контрасту с белизной кожи да еще на фоне белого халата школьной медсестры они производили потрясающее впечатление.

Ее нельзя было назвать красивой, и она никогда и не казалась ему такой. Но она привязала его к себе, и они встречались уже год. Каждый раз, возвращаясь от нее, он сожалел о своем приходе, думая о лжи и уловках, являвшихся неотъемлемой частью их встреч по субботам, и ненавидя чувство вины, которое охватывало его по дороге домой. Каждый раз он клялся себе, что эта встреча будет последней. Каждый раз к середине недели начинал мечтать о субботе, пытаясь угадать, заставит ли она его ждать или они сразу лягут в постель. Каждый раз, расставаясь с ней, он испытывал стыд оттого, что не может порвать эту связь.

– Вот и все! – сказала она, улыбаясь ему сияющей улыбкой в явной надежде на комплимент. – Как я выгляжу?

– Превосходно. Шляпа очень красивая.

На голове у нее был кричащий тюрбан пурпурного цвета. Со своими широкими скулами и темными глазницами она казалась в нем иностранкой, загадочной, таинственной, волнующей. «Странно, – подумал Дэн, спускаясь за ней по лестнице, – на самом деле она совсем не такая». Она была медлительной, прямолинейной, откровенно требовательной: хотела, чтобы он принадлежал ей и только ей, хотя он и повторял сотни раз, что это невозможно.

Они перешли улицу и некоторое время стояли на пронизывающем ветру, дожидаясь автобуса. Подошедший автобус был почти пустым: в это время дня основной поток пассажиров устремлялся в противоположном направлении – в центр города. Они удобно устроились на заднем сиденье, где кроме них никого не было.

– Ну и ветер, – задыхаясь проговорила она, – закоченеть можно. Мне нужно согреться.

Она положила его руку себе на плечи, опустила голову ему на грудь и прижалась к нему так, словно они были в постели, не испытывая при этом ни малейшего смущения. Подобная демонстрация чувств при посторонних всегда казалась ему унизительной, но поскольку в данном случае их никто не видел, он не стал возражать и расслабился.

Он вдыхал экзотический запах ее духов, вызывавший представления о Персии или Индии, о танцовщицах с бубенчиками на ногах, об обнаженных телах под полупрозрачной тканью. На это он, видимо, и был рассчитан. Да, нежный запах маргариток был не для Бернис. Все было нацелено на то, чтобы вызывать желание. Дэн невольно улыбнулся при мысли о том, насколько эффективны эти вульгарные по сути уловки.

– Чему ты улыбаешься? – спросила она.

– Откуда ты знаешь, что я улыбаюсь?

– Вижу краем глаза. Так почему же?

– Сам не знаю, – солгал он. – Наверное, от хорошего настроения.

– Я рада, что тебе хорошо со мной. Тебе ведь хорошо, правда?

– Да.

Автобус трясся по Сто десятой улице, потом свернул на Пятую авеню; мелькавшие за окнами дома среднего класса сменились особняками богачей.

Бернис подняла голову.

– Красивые, да?

– Что?

– Эти дома, глупый. Я буду возвращаться, когда совсем стемнеет, в домах зажгутся огни и тогда можно будет что-нибудь разглядеть сквозь неплотно задернутые шторы, получить хоть какое-то представление, как там внутри. Чаще всего видишь хрустальные люстры. Должно быть, чудесно жить в таких домах.

– Меня это нисколько не привлекает, даже наоборот.

Автобус затормозил, подъезжая к остановке, чтобы подобрать стоявшего на ней одинокого пассажира.

– Какой ты чудной, Дэнни. Ничего-то тебе не нужно, только я.

Она потянулась и поцеловала его в губы долгим нежным поцелуем.

Встревоженный, он попытался отодвинуться.

– Бернис, не здесь.

– Почему? Ты же этих людей никогда не видел и не увидишь.

– Это… – он замолчал.

Пассажир, только что вошедший в автобус, уставился на них с выражением безграничного изумления. Это была Лия.

Дэна мгновенно прошиб холодный пот. Инстинктивно он вскочил с сиденья, бормоча:

– Лия! Иди сюда, садись. Давай я помогу… Девушка держала в руках две большие коробки, в которые упаковывают платья.

– Спасибо, я сяду впереди. Мне ехать всего шесть кварталов.

Она села, повернувшись спиной к Дэну. Спокойная прямая спина. А у него сердце готово было выскочить из груди, и лицо, должно быть, пылало. Его застукали. В огромном городе с двухмиллионным населением. Как такое могло случиться?

– Кто это? Ты выглядишь ужасно, – по крайней мере у Бернис хватило ума сказать это шепотом.

– Потом, – яростно прошипел он.

На Восемьдесят седьмой улице Лия, не говоря ни слова, вышла. Он наблюдал, как она переходит улицу. Она шла целеустремленно с высоко поднятой головой, видно, у нее было здесь какое-то дело. Девушка, едва переступившая порог детства. Теперь она может погубить его, он в ее власти.

– Кто это? – не унималась Бернис.

– Моя дочь. Падчерица. Приемная дочь. Господи, не знаю, как ее назвать. Лия.

– Ну и невезенье. Не удивительно, что ты вел себя так странно. Бедненький мой. Что она здесь делает?

– Она работает после школы в магазине дамского платья. Иногда ей приходится отвозить клиенту платье, в котором что-то переделывали.

– Ты боишься, она расскажет?

– Конечно, я боюсь, а ты как думаешь? О, Господи!

Он прикусил губы и уставился в окно на темные улицы, на которых в этот момент начали зажигаться фонари. Как объяснить это? Прижавшуюся к нему всем телом женщину, ее жадный поцелуй. А он сказал, что идет на выставку электроприборов. Лия наверняка выложит Хенни все, оставшись с ней наедине. Это как пить дать. Она любит Хенни. Хенни заменила ей мать. О, Господи!

– Мне очень жаль, Дэнни. Правда.

Нет, тебе совсем не жаль, подумал он. Ты была бы счастлива, если бы мой брак распался. Ты думаешь, тогда я женюсь на тебе. Но я не женюсь. И тебе нечего жаловаться, потому что я был честен с тобой и с самого начала сказал об этом. Только едва ли ты мне поверила. Женщины всегда надеются.

– Может, я могу чем-то помочь, Дэнни?

Голос ее звучал так жалобно, что он повернулся и посмотрел на нее. В конце концов она была неплохой женщиной, самой обычной женщиной, наделенной по капризу судьбы роскошным телом, которое неминуемо навлечет на нее беду.

То, что случилось только что, тоже было капризом судьбы.

– Бернис, мне сейчас не до разговоров, – мягко сказал он – Мне нужно подумать.

– Хорошо. Знаешь что? Я сойду здесь и поеду домой, а ты сможешь спокойно все обдумать. – Она встала и позвонила, чтобы водитель остановил автобус. – Дэнни, я уверена, все как-то образуется. Только дай мне знать, пожалуйста.

– Да, да, обязательно. Спасибо.

Всю оставшуюся часть пути он просидел охваченный внутренней дрожью, размышляя о своем положении. Хотя о чем тут было размышлять? Все зависело от Лии. У него был один шанс на тысячу.

За ужином кусок не шел Дэну в горло. Он сидел, размазывая еду по тарелке и стараясь не встречаться взглядом с Лией. Сейчас он испытывал к ней ненависть. Он чувствовал себя каким-то самозванцем, растратчиком, к которому наутро должны прийти ревизоры. Он потерял достоинство и как глава семьи, и как уважаемый школьный учитель. Расскажет ли Лия о том, что видела, в школе?

Сможет ли она это сделать? Конечно, сможет. Это будет такая пикантная история.

Но в то же время он понимал, что эти его подозрения в адрес Лии безосновательны. Он ненавидел ее как должник ненавидит своего кредитора, с которым не в состоянии расплатиться. Он чувствовал страх и стыд.

Во рту у него пересохло и он все время отхлебывал воду из стакана. Слава Богу, никто не замечал этого – все были заняты разговором: обсуждали дела в школе, судачили о соседях. До него доходили лишь обрывки этого разговора; мальчик, живший этажом выше, нашел потерянные Фредди коньки. У женщины с верхнего этажа был приступ аппендицита. Потом он услышал собственное имя.

– Было что-нибудь интересное на выставке, Дэн – спросила Хенни.

Он не мог посмотреть ей в глаза.

– Нет, ничего интересного.

– Вот как? Жаль. Я помню в прошлый раз ты говорил, что выставка была чудесная. Много новых экспонатов.

– Нет, ничего интересного, – повторил он.

Не удержавшись, он перевел взгляд на Лию. Она пыталась подцепить вилкой фасоль в своей тарелке и не смотрела на него. Он отпил еще глоток воды.

Убрав со стола посуду, Хенни сказала, что ей надо отнести в Благотворительный центр коробку с поношенной одеждой. Дэн был в нерешительности. Обычно в таких случаях он провожал Хенни, помогая нести тяжелую коробку. Но остаться с ней вдвоем прямо сейчас…

– Я пойду с тобой. Мне надо успеть в библиотеку до закрытия, – сказал Фредди. – Не возражаешь? – добавил он, обращаясь к Дэну.

– Нет, иди. Я почитаю газету.

Итак, он останется с Лией. Что ж, это к лучшему. Можно будет сразу с этим покончить, выяснить, в каком он положении. Как будто он этого не знал.

Как только они вышли, Дэн подошел к окну и раздвинул шторы. Они переходили улицу как раз напротив уличного фонаря. Его жена, его сын. Он смотрел на них, пока они не скрылись из вида, но и потом не отошел от окна, за которым он видел теперь лишь темноту и кружащиеся огни. В голове у него тоже закружилось и он едва не упал.

Иди. Покончи с этим.

Он постучал в комнату Лии.

– Да? – послышался холодный голос.

– Лия, можно с тобой поговорить?

– Я делаю уроки.

– Я не отниму у тебя много времени. Пожалуйста, открой.

Она открыла дверь. Медленно оглядела его с головы до ног и вновь подняла глаза к его пылающему лицу. Он чувствовал себя так, будто его раздевали. Шестнадцать лет, а у нее в руках его будущее, и это ей доставляет удовольствие.

– Насчет сегодняшнего… – начал он. – Ты слишком молода и…

– Слишком молода, чтобы понять, что к чему, вы считаете?

– Нет, я… ну в общем, да. Это вопрос опыта, жизненного опыта и… Я хочу сказать, некоторые вещи кажутся не тем, что они есть на самом деле, и то, что ты видела сегодня…

Круглые глаза девушки были черными, как пули, и взгляд их, казалось, пронзал, как пуля.

– Вы зря стараетесь. Я знаю так же хорошо, как и вы, что именно я сегодня видела. Любой бы понял.

– Подожди, позволь мне объяснить… – он вдруг ясно представил картину, которую увидела Лия: алый тюрбан, роскошное тело в облегающем жакете, долгий поцелуй. Что тут было объяснять.

С отчаянием в голосе он проговорил:

– Я люблю Хенни, ты же знаешь. Это не имеет к ней никакого отношения. Никакого.

– Я тоже ее люблю, – с упреком откликнулась Лия.

– Я понимаю, твои симпатии на ее стороне и это только справедливо.

– Но вы боитесь, что я расскажу ей.

Он не ответил, чувствуя противную слабость в ногах.

– Если бы я не любила ее, я бы рассказала. Но я люблю ее и не хочу причинять ей боль. Вам не о чем беспокоиться.

– Я могу положиться на твое слово, Лия? – умоляюще спросил он.

– Я же сказала, что ничего ей не расскажу. Он все еще сомневался.

– Ты обещаешь?

– Повторяю, вам нечего беспокоиться, я не лгу.

Он был готов заплакать от благодарности.

– Ты хороший человек, Лия. Я никогда этого не забуду… У тебя есть право узнать, что эта женщина… одним словом, такие вещи случаются, но это кратковременное увлечение, не любовь.

– Тогда это тем более отвратительно.

Они все еще стояли на пороге ее комнаты. Слово «отвратительно» прозвучало как выстрел и эхом отдалось у него в ушах. Что ж, в ее возрасте естественно видеть это в таком свете; юность не знает компромиссов…

Но в этом ее бескомпромиссном суждении было много верного…

– Больше это не повторится, – пробормотал он.

– Это не мое дело. А теперь мне пора делать уроки.

– Да, занимайся. И спасибо тебе, Лия. Ты хороший человек, – униженно проговорил он.

Он пошел в гостиную и, взяв вечернюю газету, попытался успокоиться, просматривая новости. Но смысл прочитанного не доходил до него. Он осознал, что сидит скрючившись, каждый мускул у него напряжен, лицо искажено какой-то гримасой. Он встал, потянулся, разминая мускулы, помассировал сведенную от напряжения шею.

«Нет, ради этого не стоит рисковать любовью и доверием моей дорогой Хенни», – подумал он. И ведь в глубине души он давно это знал. Он вел себя как обжора или пьяница, которые знают, что губят себя, но не могут остановиться.

Впрочем, некоторые находят в себе силы раз и навсегда отказаться от своих пагубных пристрастий.

Дверь в комнату Лии открылась. Он услышал, как Лия прошла через холл на кухню и открыла холодильник. Услышал звяканье молочной бутылки и жестянки с печеньем. Он относился к ней как к ребенку. Но ее сегодняшняя реакция – сочувствие к Хенни, яростное возмущение его поведением – показала, что Лия вышла из детского возраста. «Ты заставила меня задуматься, Лия, – подумал он, – и за это я благодарен тебе от всего сердца».

Что-то случилось с ним. Он ощутил в себе знакомую решимость. Провел рукой по глазам, словно стирая пелену, искажавшую восприятие им кое-каких собственных поступков. Сейчас он твердо знал, что должен, что хочет сделать, и это знание очистило ему душу.

Он сел за стол и достал лист бумаги. «Дорогая Бернис», написал он и далее в мягких, но решительных выражениях сообщил ей, что между ними все кончено. Подписался и заклеил конверт.

Итак, дело сделано. Он порвал эту связь. Отныне у него не будет никаких романов, да поможет ему Бог.

ГЛАВА 11

17 июня 1912 г.

Дорогие Хенни и Дэн!

Вот уже неделя как мы в деревне. Мне, правда, нужно было бы задержаться на пару дней в Лондоне – я не успел встретиться со всеми нашими клиентами – но наши старые добрые друзья Уоррены и слышать об этом не захотели.

И вот мы с Фредди в «Фезерстоуне» – так называется их имение. Здесь чудесно; все-таки лето, хотя прохладное и дождливое, лучшее время года в Англии.

У нас с Фредди одна комната, так как дом полон гостей. Понаехали кузины и кузены, тети и дяди, один из которых викарий, словно сошедший со страниц произведений Оливера Голдсмита.[26] Еще среди гостей пять или шесть совсем юных мальчиков и девочек (сбился со счета, так они друг на друга похожи) и племянник мистера Уоррена Джеральд, по счастливой случайности ровесник Фредди.

Теперь я со спокойной совестью вернусь в Лондон, оставив у них Фредди. Они пригласили его, видимо, чтобы племяннику не было скучно, но Фредди и сам хочет остаться. Он уже видел Лондон со всеми его чудесами – Тауэр, королевский дворец, «Харродз»,[27] смену караула. Говорят, что на знакомство с Римом может уйти три дня или три года, то же самое относится и к Лондону. Фредди пробыл в Лондоне две недели, так что пусть теперь наслаждается жизнью в английской деревне.

По-моему, он очарован Англией. Это, что называется, любовь с первого взгляда. Вчера вечером он сидел на кровати, снимая носки, и вдруг замер с наполовину снятым носком, словно кто его загипнотизировал и проговорил: «Ты не поверишь, но я мог бы остаться здесь навсегда».

Я не удержался от смеха, таким ошеломленным он при этом выглядел, и ответил, что рад за него; это значит, он проникся атмосферой этой страны и если этого не происходит, не стоит и путешествовать.

Конечно, он еще не знаком с неприглядной стороной английской действительности – безработные, бездомные, ютящиеся на скамейках на набережной рядом с Вестминстером, все то, с чем мы, к сожалению, сталкиваемся и у себя дома. Но подобные вещи осознаются уже после того как глаз вдоволь насладится живописными красотами новых мест.

Кстати, о живописных красотах; из окна мне видно стадо овец, которое медленно бредет по дороге под охраной трех собак делового вида. Каждый раз я с удовольствием наблюдаю за тем, как эти умные сторожа наводят порядок в огромном – в сотню голов – стаде. Это сценка из далекого прошлого, такая мирная, ласкающая и глаз, и душу.

Вчера утром мы катались верхом. Фредди, как вы знаете, ни разу не сидел на лошади, поэтому я немного нервничал, хотя они и выбрали ему самую смирную кобылу. Не дай Бог, он застрял бы здесь со сломанной рукой или ногой в самом начале нашего путешествия. Но он был молодцом и вел себя как послушный ученик. Все обошлось без происшествий, так что завтра мы повторим прогулку. А вот и Фредди с Джеральдом, они идут на теннисный корт. Я договорился играть против них в паре с одним из гостей – мужчиной лет шестидесяти, который, однако, играет азартно, как молодой. Он, как и Джеральд, и, как мне кажется, вообще все здешние мужчины, высокий, худощавый и подтянутый.

Здесь я прервусь, так как не хочу заставлять их ждать. Допишу завтра и сразу же отправлю письмо; знаю, вам не терпится услышать 0 вашем дорогом мальчике.


18 июня 1912 г.

…итак, я продолжаю. Сегодня дождь льет как из ведра – типичный английский дождь. Все остались в своих комнатах – спят, читают, пишут письма. Фредди делает записи в своем дневнике, а я дописываю это письмо.

Путешествие творит с Фредди чудеса. Вчера вечером он развлек нас – нет, правильнее будет сказать «очаровал» – своей игрой. Он нисколько не смущался, как это часто бывало с ним дома, и даже произнес маленькую речь: объяснил, что исполнит этюд Эдварда Макдауэлла,[28] который учился у Сезара Франка[29] и т. д. Затем по просьбе одного из гостей он играл Шопена – самая подходящая музыка для летнего вечера в деревне. Я ни разу не слышал, чтобы он играл так блистательно. По-моему, он действительно мог бы стать великим пианистом, и я не понимаю, почему он не хочет посвятить себя музыке. Все замерли, слушая его игру. Они все, старшие особенно, относятся к нему с симпатией; им по душе его скромность, ну и, конечно, его восторженное отношение к Англии. Я рад, что вы отпустили его в эту поездку.

В понедельник я вернусь в Лондон, где мне предстоит несколько деловых встреч, а через несколько дней Фредди присоединится ко мне, и мы отбудем в Париж.

С наилучшими пожеланиями.

Пол.


22 июня 1912 г.

Страницы моего путевого дневника понемногу начинают заполняться, что порадовало бы бабушку Анжелику, которая мне этот дневник подарила. Он чем-то похож на нее – красивый, в дорогом переплете, сверху золотыми буквами написано «Фредерик Рот».

Я оказался в глухой английской провинции. Дом построен в елизаветинском стиле, говорят, в нем останавливался Кромвель. Дверная притолока в моей комнате такая низкая, что при входе я каждый раз стукаюсь об нее головой. Стены дома увиты плющом, в котором гнездятся воробьи. Плющ толстый и старый, должно быть, ему лет сто. Недавно я стоял у окна и смотрел на блестящие капли росы, на лошадь с телегой, медленно поднимавшуюся на холм, и словно видел один из пейзажей Констебля.[30] Наверное, с того времени ничего здесь не изменилось, только появились телеграфные столбы, которые я стараюсь не замечать. Мне кажется, я мог бы остаться здесь навсегда.

Джеральд показал мне окрестности – мы совершали пешие прогулки, ездили верхом и на велосипеде. Он чудесный товарищ. Я в жизни не встречал такого человека, и у меня чувство, будто я знаком с ним давным-давно. Он мой ровесник, но насколько же он образованнее. Он специализируется по истории в Кембридже. У него широкий круг интересов, он прекрасно разбирается в цветах и животных, играет в крикет и ездит верхом. Свою первую лошадку-пони он получил в подарок в трехлетнем возрасте. Больше всего меня привлекают в нем его простота и скромность. Именно эти качества и делают человека настоящим джентльменом.


26 июня 1912 г.

Почти неделю я не делал в дневнике никаких записей, о чем очень сожалею, потому что мне хочется описать все свои впечатления, пока они свежи в памяти.

Мне нравится доброта и манеры местных жителей. В Нью-Йорке не встретишь ничего подобного, по крайней мере в том районе, где я живу. Работники фермы подносят руку к шапке, увидев джентльмена на лошади, и он отвечает им тем же. Я несколько раз наблюдал, как дамы, ехавшие в экипаже, выходили из него, когда дорога шла в гору, жалея лошадей. Это мне тоже нравится.

Катаясь верхом, мы часто проезжаем мимо огромного поместья какого-то лорда. Самого дома, который, по словам Джеральда, находится в миле от ворот и в котором четыреста комнат, не видно. Вдобавок лорд владеет пятьюдесятью тысячами акров земли в Шотландии и зимним дворцом на юге Франции. С дороги нам были видны лишь тисы, растущие вокруг домика привратника, да декоративные кусты, подстриженные в виде зубчатых башен старинного замка.

На днях, когда мы любовались кустами, к воротам подъехал громадный мужчина на такой же громадной лошади. Со своей длинной седой бородой, лысым черепом и обветренным лицом он был похож на фермера из романа Томаса Гарди, но оказалось, что это брат владельца усадьбы.

Он поприветствовал Джеральда, расспросил его о семье и уж потом свернул на великолепную подъездную аллею, ведущую к дому. Я убежден, что будь на нем шляпа, он бы ее приподнял, прощаясь с нами. Возможно, это ребячество – я знаю, что Пол именно так и считает – но на меня огромное впечатление произвела благородная простота этого человека. Как говорят, положение обязывает.


30 июня 1912 г.

Я засиделся допоздна, перебирая в уме события дня. У меня вдруг возникло желание написать стихотворение и я попытался, но ничего не получилось. А вот у Джеральда есть талант. Он читал мне кое-что из своих поэтических опытов, совсем недурно, доходит до сердца. Он кроме того хороший декламатор и прочел мне много прекрасных стихов самых разных поэтов, которых я не знал. Одно стихотворение – смелое и немного печальное стихотворение о солдатах, написанное А.Э.Хаусманом[31] – нашло особый отклик в моей душе. Я даже решил записать его.

Трубы трубят и литавры гремят
Красные мундиры идут за рядом ряд.
На солдатских лицах веселые улыбки
Словно и не слышат жалобы волынки.
Ни один не вспомнит невесту иль жену.
Бабы надоели, двинем на войну.
1 июля 1912 г.

У Джеральда есть девушка. Он показал мне ее фотографию. Она не такая красивая, как Лия. Джеральд многое рассказал мне о Дафне. Он говорит, что у них настоящая одухотворенная любовь, совсем не то, что было у него раньше с другими девушками.

Я вполне могу понять, почему девушки влюбляются в Джеральда. Он такой мужественный и благородный. Вчера ночью мне приснился сон, страшно меня расстроивший.

Мне снилось, что я влюблен в Джеральда и что он девушка, но потом он снова стал самим собой. Мне стыдно писать о том, что мы делали во сне. Сны бывают такими запутанными и странными.

Мне и про Лию снятся странные сны: она заигрывает со мной – как в тот раз у пруда у дяди Альфи – и мне хочется ответить ей, хочется что-то почувствовать, ведь она такая хорошенькая, но я ничего не чувствую.


2 июля 1912 г.

Пол называет Меня англофилом, не могу понять, говорит он это с одобрением или нет. Мне кажется, он считает меня наивным дурачком, сосунком, у которого молоко на губах не обсохло. Ну и пусть. Я все равно восхищаюсь им и бесконечно ему благодарен.

Жаль, что я не могу поговорить с Полом о своих чувствах к Лии и к Джеральду. Не знаю почему, мы ведь всегда были близки с ним. Может, потому, что он никогда не делится со мной своими переживаниями, ничего не рассказывает о своих отношениях с Мими, хотя они наверняка скоро поженятся. Казалось бы, ему должно хотеться поговорить о ней. Но он такой сдержанный, такой скрытный. Думаю, и я такой же.


3 июля 1912 г.

Вчера вечером мы видели сову. Я в жизни не видел ни одной совы, даже не слышал, как они кричат. После ужина мы вышли на лужайку и вдруг услышали ее уханье, а потом увидели и ее саму: она сидела на ветке футах в двадцати от нас, уставившись на нас своими желто-зелеными глазами.

Вскоре похолодало и мы вернулись в дом, и меня опять попросили сыграть. Я сыграл «Маленькую ночную серенаду» Моцарта. Мне кажется, что люди такого склада предпочитают простоту Моцарта любым бравурным виртуозным пассажам. Моцарт такой утонченный, такой чистый, его произведения – это сама квинтэссенция музыки. Я помню, мой отец сказал однажды, что Моцарт прост как сама правда и еще что-то о сближении науки и искусства. Красиво сказано…

Я знаю, что отец во мне разочарован. Именно поэтому мне так тяжело, чтобы не сказать невозможно, играть в его присутствии. При нем в голову мне лезут неприятные мысли, ненужные воспоминания… не всегда, конечно, но часто. Он надеялся – сейчас, наверное, расстался с этой надеждой – что я стану тем, кем не смог стать он сам; что я буду садиться за рояль в огромных концертных залах, играть, покоряя сердца слушателей, а потом отвешивать элегантные поклоны. Какая чепуха! Да, я талантлив, но не настолько. И это тяжелее, чем быть простым бездарем.


4 июля 1912 г.

Завтра последний день моего пребывания здесь. После этого я присоединюсь к Полу в Лондоне, потом мы поедем в Париж. Мне хочется в Париж, но в то же время грустно уезжать отсюда.

Вчера мы ездили в Гластонбери, Джеральд, я и двое его друзей по Кембриджу. Я смотрел на Авалонскую долину, бывшую когда-то морем, где, по преданию, находился остров Авалон, на который перед смертью отвезли короля Артура, и чувствовал, что по спине у меня ползут мурашки. Гластонберийское аббатство превратилось в руины; уцелела одна башенная арка, а на месте других башен остались лишь груды камней, поросшие травой. Говорят, здесь похоронены Артур и Гиневра. Мы стояли, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь шумом ветра. Все вокруг внушало благоговение, все было исполнено достоинства и очарования.

Можно подумать, что у меня в роду были англичане, такими знакомыми кажутся мне старинные деревушки, окруженные мирными полями. За них будешь сражаться до последнего, если возникнет такая необходимость.

Всю вторую половину дня мы с Джеральдом провели за разговором; о чем только мы ни говорили – о Дафне, Йеле, Кембридже, моем доме, его доме. Мне трудно было объяснить, какие у меня родители. Я чувствовал, что по моему описанию они ему не понравились, и он сразу понял, что и они его не одобрили бы. Что ж, он прав. Слишком уж он консервативен, сказали бы они. Я словно наяву слышу их голоса, произносящие это слово. Отец бы усмехнулся презрительно и добавил, что Джеральд больно уж изнеженный. Он и меня таким считает, я знаю. Да, все здесь вызвало бы у отца возмущение, особенно слуги.

Я спросил у Джеральда совета относительно своей будущей специализации: средние века или античность. Я уже решил, что буду заниматься историей. По мнению Джеральда, сейчас рано об этом говорить, надо попробовать силы в том и в другом, а уж потом решать.

Пребывание здесь очень на меня повлияло. Я приобрел друга на всю жизнь, хотя скоро мы и окажемся по разные стороны океана. Я никогда и ни с кем не испытывал ничего подобного, такого мгновенного полного взаимопонимания, как будто каким-то непостижимым образом он является моей второй половиной.


Париж, 9 июля 1912 г.

Дорогая Мими!

Мы приехали сюда два дня назад, и только сейчас я смог выкроить время, чтобы написать тебе. Папа надавал мне столько поручений, велел встретиться со столькими людьми, что, едва сойдя с парома, я был вынужден сразу же заняться делами.

Срок моего пребывания в Европе истек почти наполовину, и хотя все идет прекрасно, я уже мечтаю о возвращении домой. Надеюсь, ты догадываешься почему. Я начал скучать по тебе с того самого момента, как очутился на борту корабля. За это время было столько забавных маленьких происшествий, столько интересных знакомств, столько занимательных бесед (признаюсь, что в некоторых из этих бесед я выступал в роли слушателя, причем без ведома их участников, ты ведь знаешь, как я любопытен); мне бы хотелось поделиться с тобой всеми своими наблюдениями, выслушать твое мнение, выговориться самому. Ты изумительно умеешь слушать. Да, мне тебя не хватает. Думаю, что любовь – если дать ей самое простое определение – это и есть полное взаимопонимание и желание быть вместе.

Сегодня утром я разговаривал с одной из наших клиенток – некоей мадам Ламартин. Возможно, ты ее помнишь; вы встречались, когда ты приезжала сюда с родителями несколько лет назад. Она, во всяком случае, тебя помнит.

«А как поживает милая крошка Мариан?» – спросила она, назвав тебя очаровательным ребенком.

Вот видишь, какое впечатление ты на всех производишь. А тебе тогда было, наверное, лет двенадцать. Она очень обрадовалась, когда я по секрету сказал ей, что мы собираемся пожениться. Надеюсь, ты не будешь сердиться, что я проговорился.

Завтра хочу устроить себе отдых, отвлечься от контор и банков и просто побродить по Парижу, побывать в своих любимых местах. Перекушу в «Пре Каталан» в Буа, посмотрю на уличных художников на Пляс дю Тетр, пороюсь в книжных развалах на Левом берегу. Надеюсь, когда-нибудь мы побываем здесь вместе.

А пока я с удовольствием покажу все это Фредди. Он проявляет столько энтузиазма! Должен сказать, я рад, что увез его из Англии. Он тоскует по ней, по крайней мере по тому ее уголку, в который он, судя по всему, влюбился.

Они все там ведут какие-то ненормальные разговоры. Я вспоминаю один вечер, чудесный летний вечер этих ребят в их белых фланелевых костюмах, развалившихся в белых плетеных креслах под усыпанными белыми цветами липами. И о чем, ты думаешь, говорили юный Джеральд и его кембриджские друзья, пока Фредди внимал им с открытым ртом? Они говорили, что «современное общество стало слишком изнеженным»; к этому, по их мнению, привело стабильное процветание и, хочешь-верь хочешь-нет, длительный период мира. Настало время, говорили они, когда нужно идти на жертвы во имя благородных целей; нужны новые герои, такие, как рыцари короля Артура. Ну не чепуха ли это? Я слушал, пытаясь понять, что же они за люди. Самое невероятное, что своими идеями они заразили Фредди. Бедный мальчик рассуждает теперь как наследник британской славы. Порой мне кажется, что я старше его не на шесть, а на шестьдесят лет. В Европе пахнет войной, я чувствую это, и эти блестящие молодые люди тоже. Но я считаю войну величайшим бедствием, а они чуть ли не с радостью ждут ее начала. Я боюсь за этих молодых людей с их тоской по прошлому, вернее по идеализированному варианту прошлого, созданному их воображением. У них в головах страшная путаница и они неспособны к трезвой самооценке.

Конечно, человеку трудно посмотреть на себя как бы со стороны. Возможно, кое в каких вопросах и у меня в голове путаница, хотя я сам, естественно, так не думаю. (Я подозреваю, что твой отец, хотя и относится ко мне с симпатией, но считает радикалом, каковым я не являюсь).

Не пойму, с чего это я так расписался сегодня. Луна светит так ярко, что хоть выключай лампу. Рю де Риволи кажется серебряной в свете луны и уличных фонарей. Может, этот свет гонит от меня сон. Но думаю, что причина не в этом. Просто сегодня я чувствую себя одиноким и тоскую по дому. Я вспоминаю те далекие дни, когда мы, бывало, играли на пляже перед домом моих деда с бабкой. А ты знаешь, тогда они без конца внушали мне, что я не должен тебя обижать. Правду сказать, когда тебе было десять, ты мне страшно надоедала. А потом в один прекрасный день, когда я был в теперешнем возрасте Фредди, я готовился поступать в колледж, а тебе было пятнадцать, я посмотрел на тебя… и не смог отвести глаз. Ты была такой красивой. Вечером я пришел к вам, объяснив свой приход тем, что должен помочь тебе по математике, помнишь? Вот так в один день ты стала в моих глазах взрослой. Если хочешь, я и на слух стал воспринимать тебя по-другому.

«А голос у нее был мягкий и нежный, какой и подобает иметь женщине». Прости за шекспировскую цитату, но лучше сказать трудно.

Дорогая Мими, скоро напишу еще.

Пол.


18 июля 1912 г.

Дорогая Мими!

Сегодня был такой долгий день. Мне нужно было завершить все свои дела, потому что через неделю мы уезжаем в Германию. Но закончился этот утомительный день очень приятно – ужином «У Максима». Ужин был чудесный. Нас пригласил клиент моего отца. Он привел с собой жену и трех дочерей, что довольно необычно для француза; французы, как правило, четко разграничивают сферу деловых и личных интересов. Они крайне редко приглашают деловых партнеров к себе домой, так что приход в ресторан с семьей был максимальным выражением симпатии.

Фредди сказал, что одна из дочерей похожа на тебя. Вообще-то со своими светлым волосами и веснушками – которые ты ненавидишь, а я нахожу очаровательными – ты скорее похожа на англичанку, так что говоря о вашем сходстве, Фредди, видимо, имел в виду твое умение одеваться с большим вкусом, как настоящая француженка. На той девушке был костюм зеленовато-голубого цвета; у тебя много нарядов именно этого цвета.

По-моему, девушка понравилась Фредди, и мне было жаль, что она не обратила внимания на его робкие попытки поухаживать за ней. Девушки как-то не замечают Фредди, хотя внешне он очень интересный. Из-за своей застенчивости он кажется неловким и юным, моложе, чем он есть на самом деле.

Кстати, он постоянно спрашивает меня о тебе; он все время рассуждает про любовь и хочет выяснить, как можно определить, когда ты влюблен по-настоящему. Я сказал ему, что он сам поймет, когда это случится, а пока пусть не ломает над этим голову.

В данный момент он пишет в своем дневнике. Перо буквально летает по бумаге, разбрызгивая чернила, будто он боится, что не успеет записать все свои мысли. Время от времени он замирает, глядя на небо.

Я вот сейчас задался вопросом, что бы сказали его родители, услышав его разглагольствования в духе английского аристократа. Говорят, Фредди не похож на своих родителей, а на самом деле он – их зеркальное отражение. Он идеализирует прошлое, представляя его таким, каким оно никогда не было, а они – будущее, рисуя некую социалистическую утопию, которой никогда не бывать.

Я рад, что у тебя практичный склад ума, Мими. Это признак здоровой психики и так проще жить. После всех этих недель, проведенных с Фредди, мне хочется побыть в обществе обычного здравомыслящего человека. Фредди очень нервный. Он производит на меня впечатление человека, который, повинуясь минутному порыву, способен совершить что-то непоправимое. Но в целом путешествие пошло ему на пользу, и я рад, что взял его с собой.

В свободное время мне удалось походить по магазинам. Я горжусь своими покупками. Я сумел, по крайней мере, я на это надеюсь, выбрать всем подарки по вкусу.

Я купил старинную китайскую вазу того зеленовато-голубого цвета, который ассоциируется у меня с тобой. Я купил ее для нашего с тобой дома, а потом, пока они ее заворачивали, подумал: не слишком ли я поспешил. Официально мы не помолвлены. А вдруг ты передумаешь или найдешь кого-то другого. Но нет, я в это не верю. Я уверен в твоих чувствах, как и ты, я знаю, уверена в моих.

Я всем доволен сегодня; рад, что конец путешествия уже не за горами, что я справился со всеми поручениями. Все переговоры с клиентами отца прошли успешно, и я даже заполучил для нас новых. Одним словом, я оправдал его доверие.

Итак, сегодня у меня прекрасное настроение. Я жду не дождусь, когда снова тебя увижу. Мысли о тебе наполняют меня глубокой спокойной радостью.

Милая Мими, скоро напишу еще.

Пол.


11 июля 1912 г.

Какими словами описать Париж? Париж, который показал мне Пол, это сплошные фонтаны, цветы, мрамор, белокаменные проспекты. Это великолепный город.

Но все же какая-то часть меня осталась в Англии. Глупо, конечно, так привязаться к месту, где провел всего несколько недель, но это чувство сильнее меня. Я часто вспоминаю, как Джеральд стоял на перроне и махал мне, пока маленький поезд, увозивший меня в Лондон, медленно набирал скорость. Последнее, что я увидел перед поворотом, было поле, усеянное бледно-лиловыми цветами чертополоха, а вдалеке Джеральд, который все еще махал рукой. Но это не было прощанием навеки; мы уверены, что встретимся снова, и не один раз.

Пол очень занят. Он сводил меня в картинную галерею, расположенную рядом с гостиницей, как-никак картины – его самая большая любовь, и посоветовал, куда еще я могу сходить, пока буду предоставлен самому себе. Я видел такие изумительные произведения искусства. Жаль, что я плохо разбираюсь в живописи и архитектуре. Я способен лишь восторгаться, тогда как Пол смотрит на них взглядом знатока.

Вчера вечером мы ходили на балет. Давали «Послеполуденный отдых фавна» с Нижинским. Потрясающе. Здесь все с ума сходят по Дягилеву. Вот бы Лие это увидеть, она обожает балет. Малышка Лия! Удивительно, как многому она научилась за эти несколько лет. Я со стыдом вспоминаю, что был страшно недоволен, когда она к нам переселилась, хотя и постарался скрыть свое недовольство – ведь мама так этого хотела.

Шесть лет прошло! Теперь уже и представить трудно, как мы жили без Лии. У нее какой-то особый дар нравиться абсолютно всем. Если вдуматься, то и Пол обладает этим даром, хотя сравнивать их вроде бы нелепо – Пол такой рафинированный, а Лия… Лия – это само движение. Не знаю, как лучше описать ее. Думаю, что с Полом их роднит энтузиазм, энергия, любознательность. Пол интересуется абсолютно всем и все замечает. Ему, например, любопытно, какова мощность мотора новой модели «рено». А недавно он подошел к садовнику, обрабатывавшему клумбу в одном из парков и на своем великолепном французском стал расспрашивать его о розах, которых раньше не видел. Каждую минуту он что-то получает от жизни.


19 июля 1912 г.

Мы ужинали с французской семьей. Глава семьи – клиент Пола. Ходили «К Максиму», но для меня вечер прошел не слишком удачно: я не говорю по-французски, а единственная из трех дочерей, – они все очень миленькие и одеты с большим вкусом – говорившая немного по-английски, не обращала на меня никакого внимания. Зря я не слушал советов своей новоорлеанской бабушки и не учил французский. Сейчас он мне очень пригодился бы.

Хотел бы я обладать талантами Пола. Я никогда не знаю, что сказать. А Пол так уверен в себе. В нем есть спокойное достоинство, непринужденность и юмор. Его глаза – по словам моей мамы они у него тропической синевы – могут искриться таким весельем. Хотел бы я…

Что же не так со мной? Единственная девушка, с которой я могу разговаривать, это Лия, да и то потому, что она меня любит. Я уверен, что она любит меня по-настоящему. Но как бы там ни было, а в кулинарном отношении ужин был великолепен, так что вечер не совсем пропал.

Должно быть, у Пола с этими людьми обширные деловые связи, потому что завтра мы едем с ними на пикник. Особого восторга я не испытываю.


21 июля 1912 г.

Окрестности Парижа называются Иль де Франс, остров. Место, выбранное для пикника, и в самом деле, походило на тихий затерянный островок. Французские пикники не похожи на наши. Мы во время пикников сидим на расстеленных на земле одеялах; они привезли с собой стол, стулья, скатерть. Получился настоящий ланч. Надо отдать французам справедливость, они понимают толк в еде. Мы угощались цыпленком, салатами и этими их длинными батонами, еще теплыми, с хрустящей корочкой. Под конец были персики, таких я в жизни не пробовал – огромные, как бейсбольные мячи и сладкие, как сахар.

В остальном пикник мало чем отличался от вчерашнего ужина. Одна из девушек играла на гитаре и все разговаривали по-французски. Пол пытался втянуть меня в разговор, обращаясь по-английски ко мне и к той девушке, которая немного понимала наш язык, но дело не пошло дальше нескольких вежливых реплик. Я уверен, что слышал, как она прошептала Полу что-то вроде «ваш кузен очень застенчивый, да?» Мне ли не знать, что она права. Я действительно часто смущаюсь в обществе незнакомых людей.

Мое одиночество скрасила собака, которую они с собой привезли. Это была молоденькая такса – такса, кстати, по-французски «tekel» – почти щенок, на редкость дружелюбная. Вот уж не думал, что собака может составить приятную компанию. Не понимаю, почему у нас никогда не было собаки. Когда мы уже вернулись в гостиницу, я сказал Полу, что хочу купить таксу в подарок Лие. Пол посоветовал подождать с покупкой до Германии.

Я обязательно это сделаю. Лия наверняка ее полюбит.


Мюнхен. 5 августа 1912 г.

Дорогие родители!

Во-первых, я люблю вас обоих, а во-вторых, пусть мама простит меня за то, что я так много писал о делах, но в конце концов я и приехал в Европу по делам, а не ради развлечений.

Мне удалось провести все запланированные встречи, и я отправил в контору пакет с документами и контрактами.

Как вы, наверное, догадались по штемпелям на конвертах, последние две недели мы с Фредди колесили по всей Германии. Сегодня впервые выдался спокойный вечер, так что я могу обо всем написать подробно. Папа, твой список лиц, с которыми я должен был встретиться, оказался воистину гигантским. Не подумай только, что я жалуюсь.

Сейчас мы находимся в Мюнхене и, видимо, пробудем здесь еще дня два-три. Здесь чудесно; мы гуляем по паркам, ходим в музей, пьем хорошее вино. Должно быть, мое решение взять с собой за границу Фредди было вам до некоторой степени неприятно, но все же я уверен, вы понимаете, что он не виноват в семейной междоусобице.

Мы хотим осмотреть здесь все, что заслуживает внимания. Вчера ездили в Швабинг, район художников. Я купил две картины экспрессионистов, которые вам скорее всего не понравятся. Думаю, что со временем цена на них возрастет, а значит, я выгодно вложил деньги; но если этого и не произойдет, жалеть я не буду. Я от них в восторге и готов любоваться ими всю жизнь. Кроме того я купил несколько изделий из нимфенбургского фарфора, естественно заплатив за них значительно дешевле той цены, по которой они продаются у нас. За эти несколько дней мы уже столько всего посмотрели. Королевский дворец, Хофгартен, Фрауенкирхе, одним словом все, что вы мне советовали.

По приглашению братьев Штейн мы побывали в гостях у каждого из них. Помня ваши наставления, на следующий день я послал им цветы, как принято по европейскому этикету.

Отношение к нам здесь самое сердечное, только вот сегодня днем произошел один досадный инцидент. К концу моей встречи с господином фон Медлером разговор, тон которому, естественно, задавал он, а не я, зашел о войне. Вообще-то эта тема затрагивалась и в других беседах, но никто до сих пор не проявлял такой злобы.

«Немцы не хотят войны», заявил он, «но англичане нас зажимают, они намерены задушить нас, не позволить нам стать великой державой».

Я не ответил. Мне был глубоко антипатичен этот человек с его моноклем и толстым животом.

«Но если дело дойдет до войны», продолжал он, «что ж, мы готовы. У нас мужественная молодежь, а война закалит ее еще больше».

Должно быть, рядом с его конторой находится школа, потому что, выглянув в окно, мы увидели колонну ребятишек лет двенадцати в школьной форме, марширующих стройными рядами. Глядя на них, он сказал: «Повторяю, война, если она начнется, облагородит этих ребят».

К счастью, в этот момент он обрезал кончик сигары и не мог видеть моего лица. Вы всегда говорили мне, что у меня слишком выразительное лицо и на нем отражаются все мои мысли, советовали ради деловых интересов развивать способность сохранять бесстрастное выражение.

«Вы, американцы, конечно, не станете вмешиваться», снова заговорил он и посмотрел на меня с какой-то гаденькой, – иначе ее и не назовешь, – улыбкой.

Не знаю, какого ответа он ждал. В конце концов, не я отвечаю за выработку нашей внешней политики. Будем надеяться, ответил я, что до войны дело не дойдет, сейчас во всех странах развернулось движение за мир.

«А, движение за мир», сказал он, «радикалы, сентиментальные дамочки, смутьяны, евреи…»

Справедливости ради замечу, что, вспомнив, с кем разговаривает, он покраснел, прямо запылал весь.

«Я, конечно, не вас имею в виду, господин Вернер, вы же понимаете. Вы знаете, о ком я говорю – низшие классы, русские, такого рода евреи».

Я не стал вступать с ним в спор. Проговори мы хоть пятьсот часов, мне бы все равно не удалось его переубедить. Мне хотелось поскорее выйти на улицу и вдохнуть свежего воздуха.

Германия производит впечатление мощи, несколько даже пугающей – шахты, сталеплавильные предприятия, электростанции. Во Франции, где основное внимание уделяется удовольствиям, развлечениям и комфорту, этого как-то не замечаешь. Будучи в Эссене, я посетил завод Круппа – промышленный гигант с бесчисленными цехами, складами, железнодорожными рельсами, напоминающий огромный муравейник или улей. Возможно, я ошибаюсь, но по сравнению с ним наши питтсбургские предприятия кажутся маленькими и безобидными.

На бельгийской границе я видел новые железнодорожные пути, проложенные сюда из самого сердца Германии. Бельгийцы хотят остаться нейтральными, но вряд ли это у них получится. Знаю, вы считаете меня пессимистом, но думаю, вы неправы; скептик, осторожный человек – да, но не пессимист. Простите, что-то я сегодня в мрачном настроении. Полагаю, после хорошего обеда, как всегда бывает, оно пройдет без следа. Временно прощаюсь с вами.

Любящий вас Пол.

P.S. Передайте привет дяде Альфи, тете Эмили и маленькой Мег. Я купил ей в подарок замечательную куклу.


11 августа 1912 г.

Дорогие родители!

Спешу вас обрадовать: сегодня ваш сын, Пол, пребывает в превосходном настроении. Час назад закончилась моя последняя деловая встреча, и теперь меня ждет неделя полного отдыха.

Проведя кропотливое расследование, как какой-нибудь первостатейный детектив, я выяснил адрес наших родственников и вчера дозвонился до Иоахима Натансона. Странное у меня при этом было чувство, волнующее, я бы сказал. Мы беседовали довольно долго, переходя с английского на немецкий и снова возвращаясь к английскому.

Не знаю, почему мы до сих пор не подумали о том, чтобы разыскать наших немецких родственников. Наверное потому, что всегда ездили в Германию с дедушкой и бабушкой Вернерами, которых мамина родня, конечно же, нисколько не интересовала.

Иоахим произвел на меня приятное впечатление. Ему двадцать два года, он выпускник нюрнбергского университета, журналист по профессии. Работает в крупной ежедневной газете. Живет в Штуттгарте с матерью; отец его умер в прошлом году. Я понял, что они хорошо обеспечены, потому что он объездил всю Европу, теперь собирается побывать и в Америке, особенно его привлекает американский запад.

Как же далеко ушли мы от нашего общего предка – уличного торговца в маленькой деревушке, о котором рассказывал бывало дядя Дэвид.

Мы пришли к выводу, что мы – Фредди, Иоахим и я – кузены в четвертом колене. Подумать только, здесь в Германии мы могли бы столкнуться с ним нос к носу в поезде или еще где, и так и не узнать, что он наш родственник, если бы не дядя Дэвид, который все эти годы изредка переписывался с немецкой ветвью нашего рода.

Иоахим предложил встретиться в Байрейте и пойти в оперу, а потом провести пару дней в Шварцвальде в отеле, где он всегда останавливается. Это будет необычная встреча для нас обоих.


Байрейт, 12 августа 1912 г.

Дорогие папа и мама!

Что за день был сегодня! Мы встретили Иоахима в холле нашей гостиницы. Дежурный администратор, которому мы сообщили наши имена, направил его прямиком к нам. Не знаю, какими он нас представлял, мы об этом не говорили, кстати надо будет спросить его об этом; про себя скажу, что я удивился – я представлял его другим, хотя каким конкретно, я и сам не знаю. Он немец с головы до ног. Белокурые волосы, подстриженные под гребенку, ярко-синие глаза (почти как мои), и во всем остальном типичный нордический тип из «Кольца Нибелунгов» с той только разницей, что там герои высокие, а Иоахим среднего роста. Он расцеловал нас, долго жал нам руки, и в глазах у него блестели слезы. Я и сам прослезился.

Мы сидели за столом, глядя друг на друга, и говорили о трагедии нашей семьи, последствия которой затронули и каждого из нас. Как давно это было! Такая старая история. Но для дяди Дэвида не такая уж и старая, не так ли? Думаю, даже дожив до пятисот лет, не забудешь еврейские погромы или то, как умерла твоя мать. Мне бы следовало почаще общаться с дядей Дэвидом. Я вдруг подумал сейчас, что он уехал из той деревни на телеге и в Америку добирался на парусном судне. А мы приехали сюда поездом, а Атлантический океан пересекали на пароходе, которому вполне подходит определение «плавучий дворец».

Мы чудесно провели время, рассказывая друг другу все, что могли вспомнить о своих семьях. Иоахим с особым вниманием слушал про дядю Дэвида – он ведь живое связующее звено между нами. Надо сказать, у Иоахима весьма туманное представление о нашей Гражданской войне. Мы рассказали ему об участии в войне наших родственников, о том, как в дальнейшем сложилась их судьба и т. д. А он в свою очередь рассказал нам про своего деда, погибшего в франко-прусскую войну и об одном нашем общем предке, который принимал активное участие в революции 1848 года. Сейчас, когда я пишу все это, мне пришло в голову, что в нашем разговоре все время фигурировала война.

Иоахим – человек европейской культуры. Надо признать, что европейское образование лучше нашего, особенно по части языков. Он владеет итальянским, испанским, французским и английским. К концу вечера его английский заметно улучшился, как, наверное, и мой немецкий. Но все-таки больше мы говорили на английском из-за Фредди. Да, языковое образование явно не входит в программу нью-йоркских государственных школ.

Иоахим входит в одну из групп любителей пешего туризма. Это молодые люди, которые любят бродить по городам и весям; их часто можно встретить на здешних дорогах. Несколько лет назад он совершил с ними пешее путешествие в Грецию.

Вот что еще интересно: он верующий еврей, правда не ортодокс, но все же догматы веры соблюдает строже, чем наша семья. Не помню уж, почему об этом зашла речь, но он сказал, что не разделяет идеи, которые проповедуют молодежные сионистские организации, возникающие сейчас по всей Германии. Он считает, что можно быть настоящим немцем, исповедуя при этом иудаизм. Я склонен с ним согласиться. Меня ни в малейшей степени не привлекает идея еврейского государства.

Мы проговорили всю ночь. Больше писать не могу – глаза слипаются. Постараюсь написать еще до отъезда.


16 августа 1912 г.

Дорогие папа и мама!

Шварцвальд – пожалуй, самое прекрасное место на земле. Все здесь напоминает мне иллюстрации к сказкам братьев Гримм, которые фрейлейн читала мне, когда мне было шесть лет.

Окно моей комнаты выходит на гору, у подножия которой и расположена наша гостиница. Открыв окно, я ощущаю дуновения ветра, раскачивающего деревья на ее склоне, и кажется, что вот-вот услышишь голоса вагнеровских лесных обитателей. Здесь начинаешь верить в сказания об эльфах, гномах, спрятанных мечах и отважных рыцарях. Место обладает колдовским очарованием, и я теперь понимаю, почему дедушка и бабушка Вернеры каждый год ездят сюда.

Мы ходили в деревню покупать таксу для Фредди. Он самым решительным образом настроен взять ее с собой в Америку. Деревня тоже похожа на нарисованную: пряничные домики с балкончиками и островерхими крышами; на подоконниках герань, а в комнатах, наверняка, часы с кукушкой. На лугу за деревенской улицей пасутся, звеня колокольчиками, коровы. Фредди купил своего щенка и назвал его Струдель, так что возвращаться домой мы будем втроем.

Фредди счастлив. С провозом щенка проблем не будет. Он умещается у меня на ладони, и мы легко пронесем его в наше купе в корзинке. Правда, на пароходе ему придется жить в конуре на верхней палубе. Я объяснил Фредди, что в каюте щенка не разрешат оставить, его это очень огорчило.

Я допишу то, что не успел вчера, а больше уже писать не буду. Хочу рассказать вам о том, как поразил меня вчера Иоахим. Мы сидели на веранде с группой немцев. Фредди ушел в комнату, потому что все говорили по-немецки, и я был единственным иностранцем. У меня сложилось впечатление, что все они входят в какую-то пан-германскую лигу, основной лозунг которой «Мир принадлежит Германии». Они до небес превозносили немецкую культуру, немецкий характер, все немецкое. Каждой империи – свое время, говорили они. Звезда Англии закатилась, как когда-то и звезда Рима, а Германия находится на подъеме. Я не сказал ни слова, пока они не разошлись по своим комнатам, и лишь оставшись вдвоем с Иоахимом заметил, что, на мой взгляд, они говорят абсурдные вещи, что кайзер, провозглашающий «моя армия» и «правительство – это я» самый настоящий идиот. Ваш кайзер – опасный человек, добавил я.

Сначала Иоахим прямо-таки окаменел. Потом заявил, что они не говорят так о «своем» кайзере, что он глава государства и знает, что делает; еще немного и он щелкнул бы каблуками. Было видно, что он очень рассержен, и я принялся извиняться: это, конечно, не моего ума дело, сказал я, я понимаю его чувства (хотя я совсем их не понимал), я не хотел его обидеть и все такое. Хотел было спросить, как, по его мнению, относятся к нему пруссаки, вспомнив господина фон Медлера с его «я конечно, не вас имею в виду, господин Вернер», но решил, что это не имеет смысла. Расстались мы без обиды, братски похлопав друг друга по спине.

Да, это прекрасная страна, но мне она не нравится. Миф о германской славе поразил немцев как болезнь; не устояли даже самые порядочные из них, такие, как Иоахим. За их бесконечными разглагольствованиями кроется простая истина: они стремятся прибрать к рукам английские колонии и контролировать морские пути. Это ясно, как Божий день. Если их не остановить, они ввергнут весь мир, и себя в том числе, в катастрофу.

Прощай, Германия и кузен Иоахим. Я рад, что мы встретились. Теперь мы будем поддерживать контакт, и к нашей семейной саге добавятся новые главы.

Поезд отходит завтра рано утром, а в пятницу мы поднимемся на борт «Лузитании». До скорой встречи в Нью-Йорке. С любовью

Пол.

Часть вторая ПОЛ И АННА

ГЛАВА 1

Хорошо было вновь оказаться дома. Американской атмосфере, в отличие от старой Европы, с ее интригами, цинизмом, роскошью и чувственностью, были присущи сдержанность, чистота и нравственное здоровье. Америка была более простой и здравомыслящей. Эта мысль невольно пришла ему в голову, хотя, возможно, он рассуждал и наивно. Как бы там ни было, он был рад вернуться домой и быть встреченным милой американской девушкой, чья безыскусственность и прямота были столь отличны от лукавой игривости европейских женщин.

Мистер Майер находился в библиотеке и читал «Таймс», когда Пол постучал в дверь.

– Не могли бы вы уделить мне несколько минут, сэр? Я хочу вас кое о чем попросить.

Он тщательно подготовился к этому разговору, надеясь, что сможет избежать скованности и смущения. Но все его опасения были напрасны; он держался совершенно непринужденно.

Мистер Майер опустил газету на колени.

– Мне кажется, я догадываюсь, о чем ты хочешь меня попросить, Пол. Буду очень рад, если это окажется именно тем, что я думаю.

Пол почувствовал, что лицо его расплывается в улыбке.

– О Мариан… Мими… и обо мне. Мы…

– Вы любите друг друга, – закончил мистер Майер. – И ответ будет «да», конечно же, «да», и да благословит вас обоих Господь, – глаза его влажно блеснули. – Одно только, Пол. Мне бы хотелось подождать с объявлением вашей помолвки до весны, до дня рождения Мариан. В нашей семье это давняя традиция. Мы предпочитаем не связывать себя официальными обязательствами, пока нашим женщинам не исполнится двадцать один год. После этого вы можете сыграть свадьбу, как только пожелаете. Это тебя устраивает?

– Мне придется повиноваться, сэр, – сказал Пол, подумав, что традиция была совершенно нелепой. – Во всяком случае, осталось ждать всего несколько месяцев.

– Ну, а теперь, пойдем к дамам и откроем бутылку шампанского.

Миссис Майер расцеловала его, и Мими подарила ему свой первый публичный поцелуй под одобрительные улыбки родителей. Они заставили его остаться на обед, во время которого мистер Майер говорил об инвестициях, то и дело советуясь с Полом и явно оказывая ему полное доверие, словно он уже был членом семьи.

После обеда мистер и миссис Майер сказали, что уходят, и оставили Пола с Мими в гостиной, в первый раз действительно одних.

Мими положила голову на плечо Пола.

– Я так счастлива, дорогой. Это будет чудесно, Пол. Вся жизнь! Я рада, что мы еще так молоды.

Он взял в руку ее ладонь. Пальцы ее были длинными и безвольными; касаясь их, он ощутил легкую жалость.

– Пора подумать о кольце, Мими. Почему бы тебе не зайти к «Тиффани» и не выбрать себе что-нибудь? А потом я сделаю заказ, чтобы быть уверенным, что мы получим его вовремя.

– Мне бы хотелось пойти туда вместе с тобой, – смущенно проговорила она. – Я не знаю, что выбрать, и сколько я могу потратить.

– Можешь потратить сколько захочешь! Ты будешь носить это кольцо всю жизнь, и оно должно быть совершенным. Но ты права, мы отправимся туда вместе.

Он привлек ее к себе, прижавшись щекой к ее волосам. Чудесная девушка! Девушка, заслуживающая самого бережного отношения и нежной любви.

В ярком свете лампы ему бросились в глаза изящно изогнутые лепестки единственной белой розы в вазе на столе; это был самый необыкновенный цветок, какой ему когда-либо доводилось видеть. В комнате было тихо, лишь в камине еле слышно потрескивали дрова. В душе его царил покой, и он был совершенно доволен жизнью.

Однажды в субботу Пол неожиданно возвратился домой до полудня. На кровати его лежала тряпка для пыли, щетка для чистки ковров была прислонена к стене, а новая горничная читала. Она разложила на письменном столе одну из его книг по искусству и была настолько поглощена ею, что даже не слышала, как он вошел.

Лицо ее выражало откровенное удовольствие, что было видно даже в профиль; казалось, с ее полуоткрытых губ вот-вот сорвется изумленное восклицание. Он, естественно, заметил при первой же встрече – да и какой мужчина не сделал бы этого, – что новая горничная отличалась необыкновенной красотой; ее пышные темно-рыжие волосы привлекли бы внимание любого.

– Ты знаешь, она еврейка, – сказала ему мать.

Это было необычно. По какой-то причине, над которой он ни разу не задумался, почти во всех знакомых ему домах прислуживали ирландцы или славяне, и никогда евреи или итальянцы. Однако после этого разговора с матерью он больше не вспоминал о новой горничной. Горничные приходили и уходили. Только миссис Монагэн, повариха, была постоянно с ними; молодые выходили замуж и навсегда исчезали из их жизни.

Мгновение он стоял, молча ее разглядывая, пока она не почувствовала его присутствия и не оглянулась.

– О, простите! Я…

– Не волнуйся, Анна, все в порядке. Что там тебя так заинтересовало?

– Э… это, – ответила она с запинкой.

– А, Моне.

Женщина в летнем платье сидела в обнесенной стеной фруктовом саду среди отягощенных плодами деревьев. Сплошная зелень и золото; утренний воздух был напоен ароматами; дул легкий ветерок, и ты чувствовал, как там прохладно.

– Она чудесна, не правда ли? Тебе нравятся картины, Анна?

– Я никогда ни одной не видела, только в этих книгах.

– В городе же полно музеев и картинных галерей. Тебе непременно нужно их посетить. Это ничего тебе не будет стоить.

– Ну, тогда, думаю, я схожу.

Последовало молчание, и внезапно Пол ощутил неловкость. Пересилив себя, он спросил:

– Так тебе нравятся мои книги, Анна?

– Я смотрю их каждый день, – призналась она.

– Правда? Так, значит, они доставляют тебе удовольствие?

– О, да! Мне нравится думать, что где-то на свете есть такие места.

Это простое заявление чрезвычайно его тронуло.

– Знаешь, тебе совсем не нужно проглядывать эти книги в спешке. Возьми сейчас несколько в свою комнату и на досуге просмотри их внимательно, а потом возьмешь другие, какие захочешь.

– Вы не возражаете? О, спасибо, большое спасибо! Он заметил, что у нее дрожали руки, когда она, держа в одной книгу, а другой таща за собой в холл щетку, выходила из комнаты.

Он упомянул об этом случае матери.

– Очень хорошая девушка, – заметила удовлетворенно Флоренс. – У меня были на ее счет кое-какие сомнения, так как у нее нет никакого опыта, но она умна и, думаю, быстро всему научится. Хотя одному только Богу известно, сколько она у нас еще пробудет; она встречается с молодым человеком, который приходит к ней, когда у нее выходной.

Интересно, подумал он, что это был за молодой человек? Какого рода мужчины ей нравились? Он чувствовал сейчас, что знает ее достаточно, хотя, конечно, это было нелепо; в конечном итоге, он разговаривал с этой девушкой не более пяти минут.

За завтраком, когда Пол с отцом сидели в столовой одни, так как миссис Вернер попросила принести ей поднос с едой наверх, Уолтер сделал несколько неуклюжих попыток дружески пошутить с Анной, которая им прислуживала.

– Ты не замерзла сегодня? Говорят, в этом году ожидается ранняя зима, так что тебе лучше приготовить заранее свои наушники.

Или:

– Ты, наверное, отбила себе все подошвы на танцах прошлым вечером, Анна?

Пол не поднимал глаз от тарелки. В шутливых замечаниях отца звучала снисходительность, словно он, вопреки тому, что говорила мать, считал девушку недостаточно умной.

Он чувствовал себя крайне неловко. Не может быть, чтобы она не чувствовала того же самого. Он понял, что ему хочется вновь встретиться с ней наедине, хотя бы только для того, чтобы как-то сгладить впечатление от глупых слов отца.

Придя как-то снова в одну из суббот домой рано и застав ее в своей комнате с тряпкой и щеткой для чистки ковров, он, однако, повел себя так же глупо, как и отец.

– И как твой молодой человек, Анна? Мама говорит, что ты встречаешься с милым молодым человеком, который приходит тебя повидать.

– О, – ответила она, – он только друг. Без друзей было бы так одиноко.

– Да, конечно. И ты часто с ним видишься?

– В основном по воскресеньям. В среду, когда у меня выходной, он чаще всего работает.

Он понимал, что задает слишком много вопросов, но был не в силах сдержать любопытства.

– И чем же ты тогда занимаешься по средам?

– Хожу в музеи сейчас, когда вы мне сказали об этом. В основном в тот, что на другой стороне парка.

Как странно! Жить в течение нескольких месяцев в одном доме с человеческим существом, прислуживающим тебе за столом во время еды и убирающим в твоих комнатах, и ничего о нем не знать, обнаружить лишь случайно… Он заставил себя вернуться к настоящему.

– Мы даже ни разу не разговаривали с тобой до того дня в прошлом месяце! Разве это не странно?

На губах у нее появилась улыбка.

– Нет, если подумать. Он понял.

– Потому что дом принадлежит моей семье, а ты только работаешь здесь? Ты это имела в виду?

Она кивнула.

– Но это неверно. Человека нужно оценивать по тому, что он сам из себя представляет. Не имеет никакого значения, где он работает или какие у него знакомые… – он на мгновение умолк. – Я, вероятно, выражаюсь не совсем ясно?

– Нет, я поняла, что вы хотите сказать.

Во взгляде ее, обращенном на него, была искренность. Конечно же, она понимала. Он почувствовал, как краска смущения заливает его лицо.

– Я мешаю тебе работать, Анна. Извини меня.

– Ну, с этой комнатой я закончила. Теперь надо идти вниз.

Странно, подумал он снова. Очень странно все это и необычайно грустно. Она жаждет красоты и, скорее всего, видела ее очень мало в своей жизни.

Вскоре он заметил, что возвращаясь домой раньше в те дни, когда работал по полдня, он надеется застать ее все еще в своей комнате. Между ними иногда происходили краткие разговоры, и так он узнал о ее умерших в Польше родителях, братьях в Вене и о ее первых месяцах в Америке.

Через какое-то время ему стало ясно, что он с нетерпением ожидает этих разговоров, по существу мечтает о них. Господи, Пол, о чем ты только думаешь?!

Ему нравилось по воскресеньям ходить пешком через парк к дому Майеров, которые жили в Ист-Сайде. Однажды в воскресный день, где-то в конце зимы, он гулял там один, так как Мими с родителями отправились в больницу, навестить кого-то из родственников.

Итак, он бесцельно прогуливался, наслаждаясь свежим, слегка сыроватым воздухом и своим упругим шагом.

Мысли теснились у него в голове. Странно, что мозг твой никогда не отдыхал, даже во сне, если верить Фрейду. В этот момент он думал о том, как ему оправдать свое существование на этой земле.

После того, что он узнал в Европе, ничто не представлялось ему более важным в жизни, чем деятельность по предотвращению войны. У него был неплохой стиль; может, ему стоит писать памфлеты для «движения за мир»? Надо посоветоваться об этом с Хенни.

Рассказы бабушки о Гражданской войне вселили в него непреходящий ужас перед кровопролитием. Он так никогда и не смог заставить себя заняться охотой после того, как с отвращением увидел трофеи на стенах охотничьего домика в горах Адирондака и голову мертвого оленя, свисавшую с капота машины. Война была в миллионы раз хуже охоты, и мертвые поникшие головы были в ней человеческими. Решено, он будет ходить на митинги в защиту мира и делать все, что от него потребуется. И он даст денег, много денег. Криво усмехнувшись, он подумал, что у Дэна не будет повода обвинить его в скупости.

Он уже почти достиг Пятой авеню, когда внимание его привлекла идущая быстрым шагом в нескольких ярдах впереди него женщина. Ее рост, а также блеск темнорыжих волос показался ему знакомыми, и он ускорил шаг, чтобы догнать ее и удостовериться, что не ошибся.

– О, Анна! Куда ты идешь?

– В музей.

– Одна, в воскресенье?

– Мой друг не смог сегодня прийти.

– Ты не станешь возражать, если я немного пройдусь с тобой?

– Нет, пожалуйста. Я хочу сказать, да, конечно.

– Ну, как, – начал он, – тебе понравились книги по искусству?

– О, да! Простите, что держу их так долго. Я верну их завтра, – она покраснела.

Бедняжка! Он понял, что ей неловко и поспешил ее разуверить.

– Я совсем не это имел в виду, Анна! Держи их у себя сколько захочешь. – Он так и не понял, что толкнуло его в следующий момент сказать: – Так как мы все равно гуляем, может ты сходишь со мной в «Армэри Шоу»?[32] Это очень интересная выставка современной живописи, – поспешил он добавить, – картины в основном из Европы. Возможно, она тебе и не понравится. Но о ней все говорят, и так как ты любишь картины, тебе следует ее посетить.

– Ну… я…

Он не дал ей договорить.

– Ее действительно стоит посмотреть. Во всяком случае, мне так показалось.

– Вы там уже были? Тогда вам вряд ли захочется пойти туда снова.

– Совсем наоборот. Именно поэтому я и хочу сходить туда еще раз. Это нечто удивительное и совершенно необычное.

Девушка все еще колебалась. Ее бледное лицо, с которого только что сошла краска смущения, вновь порозовело.

Он понял.

– Если мы кого-нибудь увидим, мы… знаешь, я скажу, что мы встретились случайно. Это будет только правдой. Пойдем. В этом нет ничего плохого, Анна.

Они свернули в сторону Лексингтон-авеню.

– Она на Двадцать пятой улице, пешком туда довольно далеко. Мы поедем на трамвае.

– А может мы прогуляемся? Я не против, даже если и далеко. Воздух такой свежий. И небо! Такое прекрасное.

Он взглянул вверх, туда, где сквозь рваные облака проглядывало далекое и холодное бледно-голубое небо; однако, в нем угадывался более густой синий цвет, говоривший о скором приходе весны. Он посмотрел вниз, на нее, и встретился с ее обращенным на него взглядом.

– Я так много времени провожу в доме. Мне бы хотелось побыть на воздухе подольше, – сказала она и быстро добавила: – не то чтобы я возражала, совсем нет, это чудесный дом и я рада, что в нем работаю.

Извинение заставило его очень мягко произнести:

– Тебе нравится Нью-Йорк? Ты много гуляешь по городу?

– О, да, я хожу везде. От могилы Гранта[33] до «Вулворт-билдинга».

– Вижу, ты не теряешь времени даром. «Вулворт-билдинг» только что закончен.

– Самое высокое здание в мире! – воскликнула она. В ее глазах застыло изумление.

Это изумление слегка рассмешило его и в то же время доставило ему истинное удовольствие. Ее все удивляло: проезжавшие мимо автомобили, окно цветочного магазина с выставленными в нем тюльпанами, огромная желтовато-коричневая собака.

– Это афганская борзая. – Сказал Пол. – Очень редкая порода.

В «Армэри» она изумленно ойкнула сначала при виде длинного ряда автомобилей, затем огромного зала и пышно разодетых знаменитостей, разглядывающих скульптуры и картины.

– Посмотри сюда, Анна. Это знаменитый американский художник, Джон Слоун. Представитель реалистической школы. Ты меня понимаешь?

– Что он рисует то, что существует на самом деле? Конечно. «Девушки, высушивающие волосы», – прочла она. Ветер полоскал белое белье на залитой солнечным светом крыше многоквартирного дома. – Я знаю, что они чувствуют. Рады выбраться из темных комнат. Это правда. Уж мне-то это хорошо известно.

Они двинулись дальше, к Ван Гогу, Матиссу, Сезанну.

– «Богадельня на холме», – прочла Анна. Она сказала это так тихо, что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать ее слова в шуме толпы. – Прекрасная земля! Круглые холмы. В Польше, откуда я приехала, земля такая ровная. Как бы мне хотелось когда-нибудь воочию увидеть холмы!

Почему ее столь простое желание так его растрогало? Внезапно в нем пробудилось любопытство.

– Иди-ка сюда, я хочу тебе кое-что показать.

Небольшая толпа, собравшаяся перед полотном, к которому он ее увлек, загораживала вид, так что им пришлось потратить несколько минут, чтобы наконец отыскать место, откуда они могли его видеть.

– Марсель Дюшан, француз. Картина называется «Обнаженная, спускающаяся по лестнице», – объяснил Пол.

Люди смеялись у них за спиной.

– Идиотизм! Не стоит даже тех денег, что пошли на краски и холст.

– Это же неприлично. Им должно быть самим стыдно, что они выставили такую дрянь.

– Скажи мне, Анна, что ты думаешь об этой картине? – спросил Пол.

Она слегка нахмурилась, явно находясь в нерешительности.

– Она тебе нравится или нет?

– Не знаю. В общем, все это не так уж и красиво, все эти линии и квадраты, но…

– Но что?

– Ну, это… как бы вам сказать… оригинально, что ли. Я имею в виду, что, как мне кажется, никто никогда не делал ничего подобного.

– Да, это несомненно оригинально. И это называется кубизмом; не квадраты, как ты сказала, а кубы.

– А, понимаю, как маленькие ящики. Снова и снова. Кажется, что все движется, не так ли? Как странно! Ты отворачиваешься, и тут же тебе хочется взглянуть снова, увидеть, как она спускается по лестнице.

– Я с тобой абсолютно согласен. Критики высмеяли эту картину, потому что Америка еще к этому не готова. Но поверь мне, очень скоро все изменится.

Несколько дней назад он стоял здесь вместе с Мими.

– Это, – заявила она, – самая глупая вещь, какую мне когда-либо доводилось видеть в жизни. Отвратительная мазня. Такое мог бы нарисовать даже ребенок. Разве можно называть это искусством?!

И, однако, подумал сейчас Пол, справедливости ради следовало сказать, что большинство критиков и даже такая личность, как Теодор Рузвельт, полностью разделяли ее мнение.

– Я даже думаю, что это… это аморально, – добавила Мими, явно имея в виду название картины, в котором фигурировало слово «обнаженная». Он ничего на это не ответил.

Да и что он мог сказать, если до сих пор средние американцы, которые не могли позволить себе оригиналы, украшали стены своих домов коричневыми фотографиями картин известных мастеров?! «Голубым мальчиком» Гейнсборо, например. Да, Америка определенно была еще к этому не готова.

Но Анна, эта необразованная девушка, сумела увидеть, сумела понять и принять новое.

Она все еще изучала картину. Он стоял позади нее, глядя не на полотно, а на ее затылок. Небольшая шляпка прикрывала лишь макушку, позволяя видеть почти половину головы и пышные волосы, свернутые узлом на шее. Сколько же оттенков рыжего было в этой блестящей массе! Красно-коричневый, цвета меди и красного дерева; там же, где несколько волосков выбились из прически, к рыжему примешивалось золото.

Она что-то сказала. С усилием он заставил себя отвлечься от своих мыслей.

– Я тебя не слышал. Извини.

– Я сказала, что уже становится поздно, – произнесла она твердо. – Нам пора идти.

Конечно же, в ней не было ничего, вызывающего жалость! С чего это он решил, что ее надо жалеть? Потому только, что она была юной и хрупкой? Никакая она не бедняжка. Он с облегчением вздохнул.

– Мы поедем на трамвае, – сказал он.

При других обстоятельствах он несомненно взял бы кэб. Но было бы верхом глупости подъехать к дому вместе с ней. Он представил, какие бы это вызвало разговоры. Это доставило бы Анне одни только неприятности! Да и ему тоже, сказать по правде!

– Вы поезжайте трамваем, а я хочу прогуляться, – ответила Анна.

– После всего того, что ты прошла сегодня?

– Видите ли, я не смогу выйти из дома до среды.

– Ну, тогда я пройдусь с тобой.

Она шла быстро, четким, ритмичным шагом. Какой же она была крепкой и сильной! Начало смеркаться и поднялся небольшой ветер. На ней было тоненькое, из дешевой серой шерсти пальто с поясом, подчеркивающим стройность ее талии. Вряд ли ей было в нем тепло. У него самого пальто было на меху.

Они шли молча. По какой-то совершенно необъяснимой причине он внезапно почувствовал раздражение. Он был недоволен собой за то, что сравнил мнение Мими с мнением этой девушки. Какое значение в сущности имело то, что человек думал о картине? Это было делом вкуса, как предпочтение шоколада ванильному мороженому.

– Я забыла имя этого художника, – произнесла вдруг Анна. – Он кубист, вы сказали?

– Дюшан. Марсель Дюшан.

– Вы так много знаете об искусстве. Вы сами рисуете?

– Господи, конечно же, нет! Я не проведу и прямой линии. Но я пытаюсь узнать об этом все, что могу. Нельзя же все время заниматься одной только экономикой.

– Экономика – это?..

– Бизнес. Деньги. Банки.

– Ах, да, вы ведь работаете в банке.

– В какой-то степени, – было бы довольно затруднительно объяснить ей инвестиционно-учредительскую деятельность частного банкирского дома, да это и не имело для нее никакого значения.

– Понимаю, – сказала она.

Ему показалось, что при этих словах она слегка нахмурилась. Вероятно, как истинная представительница рабочего класса, она видит в банкире кого-то наподобие людоеда, пожирающего бедняков.

С губ его невольно сорвался вопрос:

– Ты думаешь, банкиры плохие люди, раз они дают взаймы деньги и заставляют людей дополнительно платить за это?

– О, нет, – ответила она. – Как иначе можно было бы создать что-нибудь подобное этому, – она махнула рукой в сторону громадного небоскреба, возвышавшегося за парком. – Ни у кого не хватило бы денег построить все это самому! Ему все равно пришлось бы занимать, разве не так?

– Да, ты права, – сказал он чрезвычайно довольный ее ответом и добавил: – Ты очень интересная женщина, Анна.

– Вы так думаете, потому что никогда до этого не разговаривали с такими людьми, как я, – она произнесла это без всякого смущения, даже с легким юмором; от ее первоначальной стеснительности не осталось и следа. – Необразованная иммигрантка. Я непохожа на ваших знакомых.

– Согласен. Совсем непохожа.

– Как и вы, и ваша семья.

– Ты так считаешь? Почему?

– Видите ли, я никогда еще не встречала таких евреев, как вы. Я даже не думала, что вы евреи, пока миссис Монагэн не сказала мне об этом.

– Да, мы евреи, и очень гордимся этим. Мы как Джекоб Шифф, американцы, исповедующие иудаизм.

Она вдруг вздохнула.

– Да, кое-что я узнала. Но от этого мне стало, кажется, только еще тяжелее. Все равно я почти ничего не знаю и ничего так и не узнаю и не увижу в своей жизни, тогда как мне хотелось бы увидеть весь мир.

Она изящно взмахнула руками, словно желая обнять всю землю.

– Весь мир? Да, нелегкая задача. Но вот что я скажу тебе, Анна. Что-то мне подсказывает, что ты получишь много больше, чем даже думаешь. Ты увидишь мир. Европу, удивительные места…

– Европу? Только не Польшу, это я могу вам обещать!

– Не Польшу, но Париж, и Лондон, и Италию. Озеро Мажжиори с замками и островами. Альпы, где вершины покрыты снежными шапками даже в разгар лета. Ты говорила, что хочешь увидеть холмы.

Они подошли к дому. Уже совсем стемнело и дул сильный пронизывающий ветер. В окнах гостиной горел свет, суля тепло и отдых.

– Это был великолепный день, Анна.

В свете уличного фонаря ее волосы, казалось, пылали.

Она обернулась и, улыбнувшись самой прелестной улыбкой, какую ему доводилось когда-либо видеть, тепло его поблагодарила.

– Я чудесно провела время. И я буду думать об этом, об Альпах, покрытых снегом, и всех этих картинах.

С этими словами она повернулась и начала спускаться по лестнице в подвальное помещение, где не горело ни одного огня. Он подождал, пока она открыла дверь, коснулся рукой своей шляпы, затем тоже повернулся и поднялся по ступеням к парадной двери.

– Когда я была ребенком, – сказала Анжелика, – не старше десяти или двенадцати лет, я часто ходила с женой моего деда к ее родственникам. Она была креолкой. О, они думали, что я ничего не понимаю, но я понимала все! После того, как я вышла замуж, моя мать рассказала мне о детях одного старого джентльмена от рабыни. Они выглядели точь в точь как дети, которые были у него от его жены. Даже я могла сказать, что они были братьями. Его звали Сильван Лабюсс.

Явно наслаждаясь своим рассказом, она подняла глаза над чашкой, чтобы посмотреть, какой эффект произвели ее слова на присутствующих. Да, подумал Пол, в эти дни бабушке нечасто приходится встречать новых слушателей.

Мими была совершенно очарована.

– Сильван Лабюсс! Какое красивое имя!

Было видно, что она прямо-таки сгорает от любопытства, хотя обычно на ее лице, не отличавшемся живостью черт, не отражалось никаких эмоций. Когда они собирались в гости к Хенни, у Пола на мгновение мелькнула мысль, хотя он и надеялся, что они с Хенни понравятся друг другу, – не будет ли Мими шокирована, увидев эту бедную квартиру и квартал? Вряд ли она бывала раньше в подобных местах, разве что проходя мимо и, по существу, их не видя. До этого она встречалась с Хенни только в доме его родителей и Альфи, где обстановка была совершенно иной. Сейчас, сидя на этом старом коричневом диване, она выглядела пришелицей из другого мира. Ее ножки в мягких кожаных ботинках и рубинового цвета бархатный жакет были единственными яркими предметами в комнате, кроме, пожалуй, книг, занимавших целую стену, и старинного серебра Анжелики на чайном столике.

– Вы полагаете, его сын знал о своих сводных братьях? – спросила Мими.

– Если и знал, он разумеется никогда не стал бы об этом говорить, – Анжелика рассмеялась. – О таких вещах говорить было не принято. Вы даже не можете себе представить, каким строгим был в те дни этикет. Невольно напрашивается сравнение с придворным ритуалом. Помню, когда я в первый раз увидела мистера Лабюсса, я была совершенно потрясена. Он держался абсолютно прямо, почти по-королевски, спускаясь по аллее своего расположенного террасами сада. Как Людовик XIV в Версале.

Пол и Хенни, слышавшие все это уже сотни раз, обменялись взглядами, в которых была любовная снисходительность и добродушная усмешка.

– Да, у них были изысканные манеры, у этих мужчин; у моего отца тоже, – продолжала Анжелика свой рассказ, который, казалось, совершенно заворожил Мими. – Все мужчины были такими.

– Но только не дядя Дэвид, – вмешалась Хенни.

– Дядя Дэвид, – сказала с достоинством Анжелика, – никогда не был южанином, как тебе хорошо известно.

– Какая поразительная семья! – воскликнула Мими.

– Да, мы семья с историей, – согласно кивнула Анжелика. – Я могла бы говорить о ней часами. Может, Пол как-нибудь приведет тебя ко мне, раз уж ты так интересуешься стариной? У меня есть несколько прелестных вещиц того времени, которые я могла бы показать тебе, если желаешь.

– Я была бы счастлива. Просто счастлива.

Ее манеры были безупречны. С гордостью Пол подумал, что она вела бы себя точно так же, даже если бы старая дама утомила ее до слез. Никто не мог бы отыскать в Мими никакого изъяна. Она была естественной и доброжелательной. Не экспансивной, нет, но безупречной во всем.

Они поднялись, собравшись уходить. Пол накинул Мими на плечи меховую накидку.

– Все было чудесно, – сказала Мими, пожимая по очереди руки женщинам. – А ваш бисквитный торт, миссис Рот, так прямо таял во рту. Никогда в жизни не ела ничего подобного.

– Зовите меня просто Хенни.

– Хотелось бы мне обладать вашими способностями, Хенни. И пожалуйста, передайте от меня большой привет и наилучшие пожелания Фредди.

– Кстати, – спросил Пол, – где он?

– Повел Лию на дневной концерт, сольное выступление Айседоры Дункан. Он вернется в Йель вечерним поездом. У них уже были на руках билеты. Иначе, как ты понимаешь, они, конечно же, были бы здесь.

– Мы с Мими тоже хотим посмотреть Айседору. Говорят, она настоящее чудо.

– Я ее не видела, но Лия говорит, что она потрясающа. Хотя Лия все находит потрясающим, – в голосе Хенни звучала нежность.

– Заявляю вам снова, – вдруг сказала Анжелика, – мне это не нравится.

Резкий тон, каким были произнесены эти слова, внес диссонанс в мирную атмосферу прощания. На лице Мими появилось изумленное выражение.

Хенни раздраженно ответила:

– Что тебе не нравится, мама? Айседора Дункан?

– Ты прекрасно знаешь, что мне не нравится. Он проводит с ней каждую свободную минуту.

– Это совсем не так, ты преувеличиваешь, мама, – Хенни явно была рассержена.

Они стояли в узкой прихожей, и наружная дверь была уже открыта. Мими отвернулась, делая вид, что внимательно рассматривает гравюру с изображением Колизея, висевшую на стене над головой Хенни.

– Хороший поступок, доброе дело, но и весьма неблагоразумное при всем этом, – продолжала Анжелика. – Некоторые вещи просто не приняты, я говорила об этом с самого начала.

Все чувствовали себя крайне неловко, за исключением старой дамы.

– Ну, – проговорил Пол, – нам действительно пора. Благодарю тебя, Хенни. Спасибо, бабушка… Мне очень жаль, – сказал он Мими, когда они спускались по лестнице, – что все так вышло. Лия, похоже, является для них яблоком раздора.

– Она показалась мне умной девушкой. И также весьма привлекательной.

– Но с большой дозой самоуверенности.

– Тебе она не нравится, Пол?

– Я бы этого не сказал. Просто она девушка не в моем вкусе.

Слова вновь прозвучали у него в мозгу: девушка не в моем вкусе. А кто в моем?

Новенький электромобиль Мими стоял у края тротуара. Мими села за руль, и с легким урчаньем маленькая машина покатилась по улице.

– Десять миль в час! Просто чудо! – воскликнула Мими. – Моя собственная машина! Это самый лучший подарок, какой когда-либо делал мне папа.

– Не сомневаюсь.

Это был очень дорогой подарок, этот отделанный изнутри кожей блестящий ящик на колесах. У матери Пола была такая же машина, и у жены дяди Альфи тоже; это была «вещь».

– Будь добр, закрой окно, – сказала Мими. – Ты же знаешь, как легко я простужаюсь.

Послушно он выполнил ее просьбу, и салон сразу же наполнился ароматом стоявшей в хрустальной вазе гвоздики. Горьковатый запах этого цветка неизменно вызывал у него отвращение.

– Ты явно бабушкин любимчик, – заметила Мими, когда они свернули на Пятую авеню.

– Ты так считаешь? Иногда, боюсь, этой любви в ней слишком много.

– Как странно ты говоришь! Мне она понравилась.

– Ей не следовало поднимать вопрос о Лии. Это было не время и не место.

– Все равно она мне очень понравилась. Она настоящая леди, похожа на знатную даму, ты не находишь? Но расскажи мне о своей тете Хенни. Из-за чего она поссорилась с твоими родителями?

– Дело касалось сдаваемых в аренду квартир. Дядя Дэн стоит за реформы в этом вопросе. Но это долгая история. Я расскажу ее тебе как-нибудь в другой раз.

Внезапно он почувствовал, что устал; от запаха этой чертовой гвоздики у него ужасно разболелась голова.

– Мне жаль твою тетю.

– Жаль Хенни? Из-за этой ссоры, ты имеешь в виду?

– Нет, потому что они так откровенно бедны. Эта квартира! Твоя тетя, вероятно, очень сильно из-за этого переживает.

Он редко, если вообще, думал о «бедности» Хенни до сегодняшнего дня. Никогда раньше эта бедность не бросалась ему так в глаза, как сегодня. И перед его мысленным взором вновь возник старый диван, залоснившаяся обивка которого резко контрастировала с дорогими юбками Мими, и потертый ковер, с выделявшимися на нем ее туфлями из мягкой блестящей кожи.

– Хенни не обращает на это никакого внимания, – ответил он.

– Не обращает внимания?! Как это возможно?

– У нее есть дела поважнее, – внезапно ему представилась совершенно иная картина. – Тебе надо было видеть ее во время демонстрации суфражисток на Пятой авеню! Они были все в белом и шли так гордо, с высоко поднятой головой, – он рассмеялся. – Потрясающее, надо сказать, было зрелище!

– Я видела суфражисток. Папа говорит, что предоставление женщинам права голоса не будет иметь никакого значения.

– Своей демонстрацией они добивались не только предоставления женщинам избирательных прав. Они выступали также и против использования детского труда. Хенни всегда волновал этот вопрос. Я горжусь ею. Она удивительная женщина. Ты сама в этом скоро убедишься.

– Мне кажется, твоя бабушка обеспечена лучше, правда? Лучше, чем Хенни, я хочу сказать.

– Ты так думаешь? Почему?

– Ну, на ней было чудесное платье, и ее туфли выглядели весьма дорогими.

– Мой дядя Альфи очень щедр к своей матери, – сухо заметил Пол.

– Это чудесно. Семьи и должны быть такими. Мой отец посылает деньги кузенам в Германии, которых он никогда даже в глаза не видел. И по существу, они не кузены, а троюродные братья. В нашей семье все очень добрые, так что я к этому привыкла.

Это было правдой. Майеры были солидными, порядочными людьми, когда-то членами прекрасной старой еврейской общины в Германии и сами по себе весьма большой семьей. У любого из их родственников ты чувствовал себя уютно, как дома.

Но я не всегда чувствую себя сейчас уютно в своем собственном доме, подумал Пол, криво усмехнувшись. Хотя, надо признать, такое бывает не так уж часто.

– Чему ты улыбаешься? – Мими обратила на него вопросительный взгляд.

– Ничему. Просто я необыкновенно счастлив, – он положил свою руку на ее, державшую руль. – Надеюсь, ты тоже?

– О, очень, очень! Ты знаешь, я постараюсь сделать что-нибудь для Хенни, когда мы поженимся. Ничего, что могло бы смутить или оскорбить ее, просто небольшие подарки ко дню рождения и вообще всегда, когда представится удобный случай. Не люблю видеть людей в нужде.

– Ты очень добра, Мими.

Это тоже было правдой. Он мог неизменно рассчитывать на ее доброту и порядочность; мужчина всегда знал, чего ждать от такой женщины. И почувствовав прилив благодарности, он крепко сжал ее пальчики в серой лайковой перчатке.

То, что он совершил, нельзя было назвать иначе, как подлинным безумием. Как-то, проходя мимо «Уэйнэмейкера»,[34] он услышал за спиной громкий разговор двух женщин.

– Ты только взгляни! Я должна остановиться! Ты видела когда-нибудь такую шляпку в своей жизни? Скажи, видела?

– Чудо! Но она, должно быть, стоит целое состояние. Несомненно, это импорт. Я даже уверена в этом. Подобные шляпки способны делать только в Париже.

Ноги сами поднесли его к витрине. В окне красовалась одна-единственная шляпка, выставленная там, словно драгоценность, какой она, вне всякого сомнения, и являлась. Она была водружена на голову манекена и из-под нее ниспадал каскад рыжих волос. На шелковистом соломенном поле лежал венок из ярко-красных маков и золотых колосьев пшеницы. Эта шляпка выглядела бы просто изумительно на высокой девушке во время приема гостей в саду или бракосочетания на лужайке в десять акров. И во время чаепития в «Плазе» весной. Рыжие пряди под бледными полями шляпы отливали золотом. Он прикрыл на мгновение глаза. Безумие, сущее безумие! Глаза его вновь открылись. Вот она, ждет, что ее купят для той, которая сама ее украсит, а не наоборот. Как можно позволить ей пропасть на какой-нибудь толстухе лет пятидесяти… или даже девушке, обладавшей достаточными средствами, чтобы ее купить, но не лицом, способным ее украсить.

Ему внезапно представилась фигурка в дешевом пальто, столь изящно перетянутая на талии поясом, старая шляпка, изогнутые в улыбке губы…

С того дня он не сказал ей и двух слов, тщательно избегая привычных разговоров и не входя в комнату, когда она там убирала. Когда она прислуживала ему за столом, ее руки невольно приковывали к себе его взор; от ее тела исходил теплый аромат. Он отводил глаза. Должно быть, она думала, что он на нее сердится…

Эти мысли проносились у него в голове, пока он стоял там, уставившись на шляпку.

Затем он вошел в магазин и купил ее. Он не спросил, сколько она стоит, пока ее не положили в большую круглую коробку и не перевязали яркой красивой лентой. Цена показалась ему огромной для шляпы, и он подумал, что именно поэтому, протягивая ему коробку, продавщица почтительно произнесла:

– Пожалуйста, сэр. Надеюсь, она понравится даме.

Всю дорогу домой, пока он ехал на дребезжащем трамвае, шляпа лежала рядом с ним на сиденье. Сейчас, когда он купил ее, она внушала ему непонятный страх. Вагоновожатому пришлось дважды повторить свою просьбу оплатить проезд, настолько далеко отсюда витали его мысли в этот момент. Мысли эти были весьма тревожными. По правде сказать, они были такими уже давно.

Но у всех мужчин бывали время от времени такие мысли! Всем известно, что даже мужчина, счастливый в браке, иногда заглядывается на хорошеньких женщин. Конечно, не так, как дядя Дэн, он не это имел в виду. И это встревожило его тоже, мысль о Хенни; все эти вопросы верности и измены были такими сложными и болезненными. Да, все мужчины заглядывались на красивых девушек! Они не были бы мужчинами, если бы этого не делали. И он подозревал, что и женщины позволяли себе такое украдкой, а почему бы и нет? Не было никакой причины стыдиться естественного зова плоти, если ты при этом держался в рамках и не приносил вреда своей семье.

И, однако, ему совсем не хотелось, чтобы Мими или еще кто-нибудь узнал о его мыслях или о купленной им шляпке. О Боже, что же он наделал! Девушка, разумеется, ничего не поймет. И на мгновение он почувствовал соблазн оставить шляпку на сиденье.

И все же он принес ее домой. Он решил подождать Анну в холле перед дверью своей комнаты, и перехватил ее, когда она поднималась по лестнице.

– Я подумал, тебе это может понравиться, – негнущейся рукой он протянул ей коробку, держа ее одним пальцем за ленту.

Она не поняла.

– Это коробка. Подарок тебе. Открой ее.

– Мне? Почему мне?

– Потому что ты мне нравишься. Потому что я люблю делать подарки людям, которые мне нравятся, – теперь, когда первое смущение прошло, слова легко соскальзывали с его губ. – Постой, позволь мне, – сказал он, когда она начала развязывать ленту. Развернув шуршащую оберточную бумагу, он достал шляпку. – Вот! Ну, что ты о ней скажешь?

Ее лицо залила краска смущения, необычайно яркая на бледной коже, как у всех рыжих.

– О, она чудо! – на мгновение она прижала ладони к пылающим щекам. – Спасибо, огромное спасибо, но я не могу, правда, не могу.

– Но почему?

Она подняла на него глаза. Только сейчас он заметил, что кончики ее золотистых ресниц были темными.

– Это было бы нехорошо.

– Нехорошо… а, я понимаю, что ты хочешь сказать. Но, Анна, почему бы нам не послать к черту все эти правила приличия? Вот я, человек, который может себе позволить купить красивую шляпку, а вот ты, красивая девушка, которая этого не может… Ради Бога, Анна, доставь мне это удовольствие! Надень ее в следующее воскресенье, когда к тебе придет твой молодой человек.

– Я не могу, – она все водила и водила пальцем по верху шляпки.

– Послушай, ты будешь от нее в восторге! И ему она, несомненно, тоже понравится. Уже почти весна, Анна. Отпразднуй это. Мы бываем молоды только однажды.

Он говорил с ней чуть ли не грубо. Он чувствовал… он сам не знал, что он чувствовал.

– Доброй ночи, – произнес он вдруг резко и шагнул в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Он впал в меланхолию. Весна всегда была его любимым временем, но только не в этом году. Дни постепенно становились длиннее; на тротуарах играли в шарики мальчишки; из открытых окон доносилось детское бренчание на пианино; на лотках блестела крупная сочная клубника. Клиенты, приходившие в контору, говорили о поездках в Биарритц, Адирондакские горы или Бар-Харбор; слушая их, словно наяву видел перед собой голубую воду и чувствовал на своем лице морской бриз… И однако, меланхолия его не проходила.

Подперев обеими руками подбородок, он сидел за своим столом, начисто забыв, что ему давно уже надо было позвонить в пять мест.

– Так-так. Задумался о предстоящей свадьбе, полагаю? – громкий голос появившегося в дверях отца вывел его из состояния, похожего на транс, в котором он в этот момент пребывал.

– Что? – понадобилось еще мгновение, прежде чем до него дошел смысл слов отца, и губы его растянулись в ожидаемой от него смущенной улыбке «влюбленного» жениха, обычного объекта сотни добродушных шуток. – Да, о свадьбе.

– Твоя мать боится, что навсегда тебя потеряет.

– Потеряет меня?

– Теперь, когда ты собираешься жениться, – пояснил отец.

– Я думаю, она в восторге.

– Так оно и есть, ты же знаешь. Она сказала это в шутку, потому что мы сейчас редко видим тебя за обеденным столом. Не замечал? Ты почти каждый день обедаешь у Майеров.

– Но они приглашают меня.

– Должно быть, еда там вкуснее, – отец положил ладонь на его руку. – Мы очень рады видеть тебя таким счастливым, стремящимся все время быть с Мими, и конечно же, мы знаем, что не теряем тебя, а наоборот, приобретаем в Мими чудесную дочь.

Последнее время он постоянно чувствовал себя так, словно вымазался в грязи. Его мысли были грязными.

Поэтому-то он и обедал дома только в среду, когда у нее был выходной и за столом им прислуживала миссис Монагэн. Никогда прежде он не знал, что такое одержимость, лишь встречал определение этого слова в словаре, которое не передавало всего ужаса подобного состояния. Полная неспособность контролировать собственные мысли пугала его. Он даже не подозревал, что можно одновременно думать о двух совершенно различных вещах; читать заголовок в газете и, понимая, что читаешь, видеть в то же самое время прекрасное задумчивое лицо с прямой линией бровей; сидеть в комнате, заполненной голосами или еще хуже, наедине с голосом Мими, и совершенно отчетливо слышать другой голос, музыкальный, с легким иностранным акцентом.

Мне хотелось бы увидеть весь мир, мне хотелось бы все узнать.

Да, это была одержимость. Ужасное состояние, и наступит ли когда-нибудь этому конец?

Однажды субботним утром он встретил ее в холле. Он поднимался по лестнице, тогда как она ждала наверху, чтобы спуститься, так что встречи невозможно было избежать.

– Ну, так как, – сказал он, остро сознавая в этот момент, что копирует глупый, нарочито веселый тон, каким говорил с ней его отец, – твой молодой человек… ему понравилась шляпка?

– Я ее еще не надевала. Она слишком красива для тех мест, куда мы обычно ходим.

– Да? Так попроси его отвести тебя куда-нибудь в другое место. Например, в какое-нибудь кафе, когда ты увидишься с ним завтра.

– Может быть, но только не завтра. В это воскресенье он работает.

Бог свидетель, он не хотел этого говорить. Слова сами сорвались с языка.

– В таком случае я приглашаю тебя на чай.

– Нет-нет, это было бы нехорошо.

– Но почему?

Она попыталась пройти к лестнице, но он загородил ей путь.

– Что ты хочешь этим сказать, нехорошо? Я просто хочу посидеть с тобой в каком-нибудь уютном тихом месте и поговорить. Что в этом плохого? Здесь нечего стыдиться.

– И все же… я не думаю…

– Совсем необязательно говорить кому бы то ни было о нашей прогулке, если это тебя так беспокоит. Если мы встретим кого-нибудь из знакомых, я скажу, что ты сестра одного из моих загородных клиентов и мне приходится тебя развлекать. Идет?

– Хорошо, – ответила она. И на губах ее вновь появилась эта обворожительная улыбка, которая, казалось, вот-вот перейдет в смех.

– Итак, решено. До завтра.

Он привел ее в «Плазу», где они расположились в уголке за пальмами. Официант принес чай и подкатил к столику небольшую тележку с пирожными.

– Ты выглядишь очень красивой, Анна. Особенно в этой шляпке.

– К ней не подходят мои туфли.

На его лице появилось недоуменное выражение.

– Туфли не подходят к шляпке?

– Они не слишком нарядные, но мне приходится носить их каждый день с моим форменным платьем. Я ведь не могу позволить себе две пары. Эти обошлись мне в два пятьдесят.

Непроизвольно опустив глаза, он увидел высовывающуюся из-под юбки высокую неуклюжую туфлю со шнуровкой. Заметив его взгляд, Анна поспешно расправила юбку.

– Сойдет. Твоя юбка их полностью скрывает, – сказал он и, внезапно смутившись, добавил: – Не то чтобы… я хочу сказать, они очень симпатичные.

Она рассмеялась.

– Вы сказали неправду. Вам прекрасно известно, что это не так.

Он тоже рассмеялся, испытывая в этот момент ни с чем не сравнимое чувство полного взаимопонимания с другим человеческим существом.

– Ты здесь самая красивая женщина, тебе это известно?

– Как вы можете так говорить? Взгляните вон на ту, в желтом платье, которая только что вошла.

– Забудь о ней. Она лишь еще одна хорошенькая женщина, в городе таких полно. Но ты совсем другая. В тебе есть жизнь. На лицах большинства женщин написана скука, кажется, они устали от всего, тогда как тебя все удивляет.

– Удивляет?

– Я хочу сказать, ты любишь жизнь, и она не вызывает у тебя скуку.

– Скуку? Никогда!

– И ты столь многого добилась.

– Я? Но я же ничего не сделала! Ничего!

– Ты одна пересекла океан, ты выучила новый язык и ты живешь своим трудом. Тогда как я… Для меня всегда все делали другие. Преподносили мне все, можно сказать, на блюдечке. Я восхищаюсь тобой, Анна.

Она пренебрежительно махнула рукой, явно не считая все это какой-то особенной своей заслугой. Заметив ее смущение, он больше ничего не сказал, лишь смотрел, откинувшись на спинку стула, как она с жадным удовольствием ребенка ест пирожные.

– Возьми еще с малиновым вареньем и вот эти тоже очень вкусные. Они называются меринги.

Скрипки заиграли вальс.

– Как же я люблю звуки скрипок! – воскликнула Анна.

– Ты бывала когда-нибудь на концерте или в опере, Анна?

Глупый вопрос! Когда, где и как могла она это сделать? И когда в ответ она лишь молча покачала головой, его вдруг осенило.

– Я достану тебе билет в оперу. У нас у всех есть абонементы. – Под «всеми» он естественно подразумевал своих родителей и семью Мими. – В следующий раз, когда у нас окажется лишний билет, я позабочусь о том, чтобы ты его получила. Твой первый выход в театр! Это будет незабываемо!

Напившись чая, они вышли и на мгновение остановились на тротуаре, разглядывая воскресную публику, медленно фланирующую мимо статуи генерала Шермана.[35] Солнечный свет отражался от металлической спины гордого коня генерала; он касался зеленой листвы в парке; он омывал облака и заливал прекрасное белое лицо Анны. Яркий весенний день был в самом начале, и впереди их ждало еще много светлых часов.

– Мы могли бы проехаться по надземной железной дороге, – предложил Пол. – Это не так уж плохо.

Удовольствие, конечно, небольшое, но во всяком случае, это было каким-никаким занятием и в то же время предлогом побыть вместе подольше. Они повернули на запад, дошли до Колумбус-авеню, поднялись по ступеням под мрачным железным сводом и вышли на пустую платформу. Вскоре с грохотом подошел поезд.

– Экспресс, – сказал Пол. – Помчимся, как ветер. Мы можем на нем ехать и ехать, пока не надоест.

Она ничего не ответила и села там, где он показал. Скамья была узкой и их плечи соприкасались; она легко могла избежать контакта, отклонившись немного к окну, но она этого не сделала. Поезд тронулся. При выезде со станции, на повороте, их тряхнуло и на мгновение она всем телом, от плеча до колена, прижалась к нему.

На него снова пахнуло тем же ароматом, что и раньше; это был не цветочный запах душистого мыла или духов, но скорее свежескошенной травы или омытого дождем воздуха. Он был уверен, что это был естественный запах ее волос и кожи. Ее дыхание было едва слышным; почудилось ли это ему или действительно ее дыхание, как и его, участилось?

Соприкосновение заставило его умолкнуть. Оно заставило умолкнуть их обоих. Никогда прежде он не ощущал с такой остротой близость другого человеческого существа. А может, мелькнула у него мысль, она молчит оттого, что в грохоте колес и шуме ветра ее голос был бы почти неслышен? В состоянии оцепенения, почти что транса, он сидел, не осмеливаясь пошевелиться, и машинально читал проплывающие за окном на каждой станции рекламные щиты с надписью: «Кукурузные хлопья Келлога».

Мозг его сверлила мысль: что со мной происходит? Такое впечатление, будто у меня земля уходит из-под ног, словно поезд мчится к пропасти и нет никакого способа его остановить.

Сажа и угольная крошка летела в окна и щипала им глаза. Анна приложила к глазам носовой платок.

– Так не пойдет, – произнес Пол. – Надо возвращаться.

Не пойдет… В целом городе, огромном, протянувшемся на многие мили, не было места, где двое людей могли бы спокойно посидеть хотя бы час.

Они вышли на улицу. Отсюда было рукой подать до дома, где ей придется вновь облачиться в платье прислуги и между ними опять возникнет преграда. В отчаянии он посмотрел по сторонам и вдруг издал радостное восклицание. Он вспомнил.

– Чуть дальше по улице есть кафе-мороженое. Мы пойдем туда, – сказал он решительно, даже не подумав спросить ее, согласна ли она с этим.

По-прежнему храня молчание, хотя теперь им не мешал грохот локомотива, они зашагали по улице. Ее каблуки успевали стукнуть дважды на каждый его шаг и, заметив это, он извинился и пошел медленнее.

Все так же молча они уселись на вращающиеся стулья перед стойкой. Пол заказал две порции содовой с вишневым сиропом и снова наступило молчание. К овальной, красного дерева раме огромного зеркала были прикреплены таблички с надписями: – «Банановый сплит»,[36] «Шоколадный пломбир», «Ванильный коктейль-мороженое». Глаза его вновь обратились к первой надписи:

«Банановый сплит»… и поймали в зеркале отражение лица Анны. Она смотрела прямо на него.

– Да, – протянул он. – Это тебе не «Плаза».

– Все равно, здесь чудесно. Я никогда еще не была в подобном месте.

– Никогда не была в кафе-мороженое?

– Конечно же, была. В центре города по воскресеньям. Но никогда в таком великолепном месте.

По воскресеньям… Вероятно, с тем парнем, ее «молодым человеком». Как-то однажды он видел его мельком вместе с Анной у двери в подвальный этаж. Анна тогда пробормотала, представляя… имена их обоих, и парень стащил с головы кепку, кепку рабочего, в знак почтения. Крепкий, коренастый, с самым обыкновенным лицом. В нем не было ничего примечательного, разве только, что он выглядел необычайно серьезным. Серьезным и основательным. Что он был за человек? Позволяла ли она ему целовать себя? Или… Он внезапно почувствовал, как в нем закипает гнев.

Анна, доев мороженое, облокотилась о стойку и стала водить пальцем по спиральным прожилкам в мраморе столешницы, белым в коричневом; заметив, что он смотрит на ее руку, она, рассмеявшись, сказала:

– Как кофе со сливками. Прекрасный камень, – слово «прекрасный» прозвучало в ее устах как ласка.

– Мрамор. Самый лучший приходит к нам из Италии, – ответил он и подумал, каким свежим был ее рот с полураскрытыми губами, за которыми влажно поблескивали белые крепкие зубы.

Внезапно он сообразил, что взгляд его прикован к ее лицу, и она смотрит на него, не отрываясь, расширившимися глазами, словно они увидели друг друга впервые, и оба поразились увиденному. Мгновение они сидели как зачарованные. У него стучало в висках.

Неожиданно он пришел в ужас. Чувство, что он несется к бездне, будучи не в силах остановиться, которое он испытал в поезде, вновь охватило его. Сердце его бешено забилось, и он резко поднялся.

– Нам пора, – произнес он и ему показалось, что голос его прозвучал как-то неестественно. – Уже действительно поздно. Мы должны идти.

Итак, на этой неделе Мими исполнится двадцать один год и с этого момента машина закрутится полным ходом: день рождения и одновременно помолвка и затем свадьба.

О, Мими, Мими, как ты мила! Но я не хочу жениться на тебе, по крайней мере, сейчас.

Когда же, в таком случае?

О, я знаю, что я должен. Я сделаю это, только дай мне немного времени.

Случайно, не на Анне ли ты хочешь жениться? На Анне? Как это возможно? Я не знаю.

Что ты хочешь этим сказать: «Я не знаю»? Ты ее любишь?

Не знаю… мне так кажется… Я постоянно о ней думаю. Ты знаешь, что любишь ее. Почему ты не хочешь этого признать?

Хорошо… хорошо… Я это признаю. И что дальше? Что?..

Ему совершенно необходимо было с кем-то поговорить. Но с кем? Любой из его друзей лишь посоветует ему не быть дураком. Это у тебя пройдет, – скажут они и дружески хлопнут его по спине, отпустив при этом еще и какую-нибудь шутку. – Она же только прислуга в твоем доме! Все это ровным счетом ничего не значит. Такое происходит время от времени со всеми нами, ты скоро о ней забудешь. Вот и все, что он от них услышит. Он подумал о дяде Дэне, с которым всегда можно было поговорить обо всем, но затем, вспомнив о его отношении к женщинам, понял, что Дэн сочтет все это лишь обычным увлечением. Он подумал о дяде Дэвиде, но мудрость того была уже давно в прошлом. Он подумал о Хенни, прогнал эту мысль, опять к ней вернулся и снова ее прогнал.

Через несколько дней из-за похорон родственника оказался свободный билет в театр; Пол взял его для Анны. Давали «Тристана и Изольду». Не будет ли Вагнер слишком сложен для первого знакомства с оперой? Но с другой стороны, эта трагическая любовная история была так прекрасна…

Зная содержание оперы, он представлял себе по минутам то, что видели глаза Анны. Вот первый акт с кораблем и любовным напитком; вот второй; и, наконец, апогей, душераздирающая сцена любви-смерти. Тронула ли она ее, как неизменно трогала его?

Он ждал ее на площадке, когда тем вечером она поднялась по лестнице. Он собирался лишь спросить: «Это то, что ты и ожидала?» Однако при виде ее сияющего счастьем и восторгом лица слова застряли у него в горле. Она вся словно светилась. Заметив его, она задрожала и замерла на верхней ступени.

В следующее мгновение они оказались в объятиях друг друга. Все произошло так просто и естественно, словно это было самой обычной вещью на свете. Так оно и есть, пробилась мысль сквозь светящийся туман, сквозь жар желания, какого он никогда еще не испытывал в своей жизни. Он целовал ее волосы, глаза, губы. Руки ее обвились вокруг его шеи и пальцы погрузились в его волосы. Она была мягкой и в то же время крепкой, сильной и одновременно нежной…

Он не мог бы сказать, сколько времени они так стояли.

– О, Анна! Нежная, прекрасная… – ему показалось, что шепча эти слова в ее ароматную шею, волосы, веки, он услышал свой голос, произнесший: – Я люблю тебя.

Они едва держались на ногах. Ради Бога, отпусти ее… отпусти, пока не поздно! Он разжал руки.

– Иди к себе. Ступай. Ступай, моя дорогая.

Войдя в комнату, он бросился ничком на кровать. Несколько мгновений он лежал так, пока у него не перестало стучать в висках. Затем взял книгу, но тут же положил ее обратно на полку, поняв, что читать сейчас не в силах. Он погасил свет, но сон не приходил.

В голове его был полный сумбур. Каким-то образом он должен привести в порядок свои мысли, придать им четкость, выразить их в словах…

– О, Господи, мне непременно нужно с кем-нибудь поговорить, – произнес он вслух.

В предрассветном сером сумраке постепенно вырисовывались, возникая из тьмы, словно молчаливые судьи, его йельский флажок, его книги, его сапоги для верховой езды…

Внезапно он вскочил. Завтра… нет, уже сегодня! Сегодня день рождения Мими. Будет семейный обед и… о, нет, ради Бога, только не помолвка…

Мне надо с кем-нибудь поговорить. Хенни. Я должен увидеться с Хенни.

Он сидел на диване, опустив голову. Руки его безвольно свисали между колен. Он находился в гостиной Хенни уже более часа.

– Ты очень шокирована? – внезапно спросил он.

– Удивлена, но… нет, не шокирована, – с запинкой ответила Хенни. – Я всегда считала трагедией, когда человек, из страха обидеть другого, делает что-то, что ему отчаянно не хочется делать. Я здесь имею в виду не какие-то обычные вещи, а то, что затрагивает всю твою жизнь.

Пол поднял голову.

– Мими чудесная девушка, – проговорил он, глядя в пространство.

– Согласна.

– И уже есть обручальное кольцо. Перед своей смертью бабушка Вернер подарила мне его для моей будущей жены. Оно ужасно старомодное, но Мими от него просто в восторге.

Хенни промолчала.

– Они все так к этому готовились! Я этого не понимал, вероятно, ни один мужчина этого не понимает…

Они ехали по Риверсайд-Драйв, возвращаясь из Клермонт-Инн, когда Мими попросила его зайти к ним на минутку посмотреть столовое белье.

– Я знаю, мужчин не интересуют подобные вещи, – сказала она, глядя на него с мольбой, – но это будет также и твой дом, и все, что купила мама, так красиво. Зайди хотя бы на минутку.

И он зашел, и увидел стопы белья, целые дюжины скатертей из камчатного полотна, такого плотного, что их должно было, наверное, хватить на несколько поколений. На каждом предмете красовался вышитый вензель из первых букв ее имени и его, который выглядел вечным, как печать на документе, и величественным, как герб.

Заглянувший в этот момент в комнату мистер Майер обнял его по-отечески за плечи и сказал что-то об очаровательной простодушности женщин, которых столь занимают подобные пустяки. И, однако, он был явно доволен, горд даже, что может дать своей дочери такие прекрасные вещи…

– Она приготовила уже все столовое белье, – сказал Пол с несчастным видом.

– Белье, – фыркнула Хенни. В ее голосе прозвучало откровенное презрение, и Пол понял, что она думает: кольцо и несколько ярдов дорогой ткани. Чтобы такая ерунда стояла на пути…

Он снова опустил глаза на свои свисавшие меж колен руки.

– Это нечестно, как по отношению к Мими, так и к тебе самому, продолжать приготовления к свадьбе, когда она тебе совсем не нравится, – сказала Хенни.

– Но она мне нравится.

– Но не так, как та, другая.

– Да, совсем не так.

– Ты сказал… Анна?

– Анна, – сам звук ее имени был интимным и живым.

– Ты говорил ей что-нибудь? Сказал, что любишь ее и хочешь на ней жениться?

– Мне кажется, я сказал, что люблю ее. Но этого не надо говорить. Это и так видно.

– Да, – Хенни вздохнула. – Как бы ты ни поступил, все будет плохо, так как они обе тебя любят. Ужасно быть нежеланной. Чувствуешь себя абсолютно никчемной, даже жить не хочется.

Вздрогнув, он поднял голову. Взгляд ее был устремлен на лежащий на полу ковер, на лице застыло печальное выражение.

– Мы всегда хотим отмерить все точно. Я даю столько-то, и столько-то получаю взамен.

Голос Хенни звучал так тихо, что ему пришлось напрячь слух, чтобы ее расслышать.

– «Отмерить», ты сказала?

– Да. Такова ведь совершенная любовь, не правда ли? Разве не такой она должна быть? Но тебе известна французская поговорка о тех, кто любит и кто позволяет себя любить? Это правда, Пол. Это горько и несправедливо, и тем не менее, это правда, поверь мне.

Он почувствовал растерянность. Имела ли она в виду его проблему или ей вспомнилась какая-то собственная боль? Не могло же это касаться ее и Дэна?.. И, однако, ты никогда по существу не знаешь других людей; достаточно трудно бывало порой понять и себя самого.

Еще более расстроенный этими новыми мыслями он с запинкой произнес:

– В общем, полагаю, я сказал тебе все. Пожалуй, я пойду.

– Я ничем не помогла тебе. Прости.

– Мне помогло то, что я поговорил с тобой, – солгал он.

– Но тебе же нужно какое-то решение.

Он ждал. Моложе, чем его собственная мать, Хенни была полна материнской нежности и любви. Она кормила и нянчилась с детьми других людей, даже взяла чужого ребенка в свой дом; Полу страстно хотелось, чтобы она сказала ему, что делать, решила бы за него эту проблему, словно он все еще был маленьким ребенком.

Хенни, похоже, приняла решение.

– Вот что я скажу тебе, Пол, – быстро, словно боясь передумать, проговорила она. – Мне кажется, тебе следует поговорить со своими родителями сегодня же, до прихода Мариан и ее семьи. Скажи им правду, и потом вы уже все вместе решите, что делать.

– Сказать им, что я люблю прислугу? – произнес он с горечью.

– «Прислугу»? Вот уж не ожидала от тебя такого снобизма. Я презираю в людях подобные мысли.

– Хорошо. Но от этого факта ведь никуда не денешься. Представляешь, какой будет реакция моих родителей, когда я им это скажу? Кому-кому, а тебе-то уж это доподлинно известно.

– Согласна, тебе будет весьма нелегко.

– Я чувствую себя как на велосипеде. Он не имеет заднего хода, как ты знаешь. Ты не можешь поехать на нем в обратном направлении.

– Но ты можешь повернуть его назад.

Он вновь посмотрел на свои безвольно упавшие руки.

– Боюсь, я не обладаю твоим мужеством, Хенни. И никогда им не обладал.

– Откуда ты можешь это знать? Ты никогда еще не подвергал свое мужество испытанию.

В своей комнате наверху, одетый и полностью готовый, он стоял перед зеркалом, разговаривая сам с собой.

«Отец, не делай этого объявления, не говори ничего сегодня вечером. Дай мне время все тебе объяснить. Я скажу тебе все завтра. Мне нужно сначала поговорить с Анной… Я не знаю, что сказать… она будет прислуживать за столом. О Боже, во время помолвки кузины Доры он встал и произнес речь. Он всегда так делает. Я должен спуститься и перехватить его, прежде чем он что-нибудь успеет сказать. Я не могу ждать до завтра. О, Анна, помоги мне…»

Но уже звонили в парадную дверь. Из нижнего холла доносились голоса. Ему были слышны поздравления с днем рождения и звонкий ответ Мими…

Он сидел напротив нее, рядом с отцом, который восседал во главе стола. На ней было летнее голубое платье; широкий воротник казался кружевной рамой для ее узкого лица; она была портретом, который можно было отнести к любому периоду в последние четыреста лет, элегантная молодая девушка, утонченная и богатая. Дочь голландского купца… Сестра английского сквайра… кисти сэра Джошуа Рейнолдса.[37]

Он вытер со лба пот. Жара и сильный аромат цветов, всегда раздражавший его, были совершенно невыносимы; цветы заполняли весь дом, как на похоронах политического деятеля. Нет, он был несправедлив. Букеты были по-настоящему великолепны; его мать знала толк в цветах.

Господи, как бы он хотел куда-нибудь сбежать отсюда. Оказаться в открытом море, на воле! Не видеть смокингов и столового серебра, всех этих улыбающихся, разговаривающих, жующих ртов! Его вновь охватила паника.

Мими необычайно походила на олениху. Такая же изящная, с огромными, слегка навыкате глазами и узким лицом. Однажды в горах Адирондака его против желания уговорили принять участие в охоте. И вот, из зарослей сухого коричневого кустарника, чуть ли не прямо на него, вышла, изящно ступая, олениха. Она подняла голову, и он увидел ее удивительно трогательные глаза – люди всегда говорили о трогательных глазах оленей, что стало уже шаблонной фразой, но как и всякая шаблонная фраза, это было правдой, – прежде чем она заметила его, своего врага, и скрылась в кустарнике. Он успел бы выстрелить; времени для этого было более чем достаточно, но не смог. Хорошо, что в этот момент рядом с ним не оказалось других охотников; его непонятная им жалость несомненно вызвала бы только презрительный смех…

С усилием он заставил себя отвлечься от воспоминаний и вернуться к настоящему.

– … а вы знаете, как Пол любит малину, – это был голос Мими, закончившей, очевидно, какую-то историю.

История, должно быть, была смешной, так как все рассмеялись, и Пол улыбнулся, полагая, что этого от него ожидали. Слова Мими вновь прозвучали в его мозгу. В них уже слышалась явная интонация собственника. «Пол любит малину». Она помнила о нем все; что Гарди был его любимым писателем, что он предпочитал галстуки в полоску… все.

Мог ли он, сославшись на то, что внезапно почувствовал себя плохо, выйти из-за стола? Он представил, как издает ужасный крик и выбегает из комнаты.

Слева в поле его зрения появилось блюдо с овощами, и он уставился на горку нарезанной розочками свеклы, окруженной венком влажно поблескивающей моркови. Внезапно блюдо задрожало. Он поднял глаза и встретился взглядом с Анной; мгновение они смотрели, не отрываясь, друг на друга, затем оба отвернулись.

– Мы, немецкие евреи, всегда были республиканцами, – раздался громкий голос его отца. – Я знаю, многих привлекает Вильсон,[38] потому что он интеллектуал, и его ближайшим советником является Брандейс,[39] но лично на меня все это не производит никакого впечатления.

Мистер Майер искренне сделал попытку привлечь Пола к общему разговору:

– А что ты думаешь по этому поводу, Пол?

– Я голосовал за Вильсона.

Его отец даже привстал при этих словах.

– Что? Ты никогда мне об этом не говорил! Что заставило тебя это сделать?

– Я думаю, что если и есть какой-нибудь шанс избежать того, чтобы нас втянули в назревающую войну, то только Вильсон способен это сделать.

– Ты продолжаешь утверждать, что назревает война, – неодобрительно проворчал его отец. – Я этому не верю.

Пол с усилием заставил себя продолжить разговор.

– И я также надеюсь, что ему удастся исправить явную несправедливость. Вся эта борьба, стачки в Патерсоне и Лоуренсе, такие ожесточенные и варварские.

– Полагаю, ты не стал радикалом, – пошутил отец, попытавшись смягчить впечатление, которое могли произвести на мистера Майера слова Пола.

– Вы знаете, что нет.

– Хорошо. Одного в семье вполне достаточно. Брови мистера Майера поползли вверх, и Уолтер Вернер поспешил объяснить:

– Я имел в виду мужа сестры моей жены. Мы с ними даже не встречаемся.

– Я с ними вижусь, – сказал Пол.

– Мальчик любит свою тетю. Это его право, и мы не вмешиваемся. Она, вы знаете, неординарная личность. Но вполне безобидная. Марширует по Пятой авеню, добиваясь избирательных прав для женщин, мира и Бог знает еще чего.

Он рассмеялся, явно пытаясь скрыть свое недовольство сыном. У Пола мелькнула мысль, что отец, вероятно, думает выбрать именно этот вечер для своих критических замечаний! Что с ним случилось? Никакого такта!

До него донесся голос матери, которая, отвечая, очевидно, на вопрос миссис Майер, заговорила громко, на весь стол. Вот у нее такта было хоть отбавляй, с горечью подумал Пол.

– Это серебро, вы спрашиваете? Да, и кубки, и приборы для десерта, которые вы увидите через минуту, были спрятаны в каменоломне во время Гражданской войны; моя мать все еще называет ее войной между штатами.

– Мне очень понравилась ваша мама, – сказала Мими. – Думаю, она могла бы рассказать сотни удивительных историй о том времени.

Это уж точно, подумал Пол, сотни. У него вдруг упало сердце. Что сказала его мать? Приборы для десерта? Господи, сейчас, если они решили сделать это сегодня вечером, будет объявлено о помолвке и начнутся тосты. Не надо, взмолился он про себя, пожалуйста, отец, не надо. Боже, не позволяй ему этого сделать. Пусть говорит и дальше, об этом чертовом старом серебре, Вильсоне, о чем угодно…

Внесли блюдо с десертом и поставили перед его матерью. Это был испеченный по знаменитому семейному рецепту ореховый торт, подававшийся к столу только в самых торжественных случаях. Он возвышался на блюде как лондонский Тауэр. Пол почувствовал, как заколотилось, действительно заколотилось о грудную клетку его сердце.

– Анна, – послышался голос его отца, – будь добра, позови сюда миссис Монагэн и Агнес. И попроси их принести шампанское.

Вот и все. Слишком поздно что-либо предпринимать.

В следующее мгновение, неся ведерко с шампанским, появилась миссис Монагэн, за которой, держа в руках поднос с бокалами, следовала Агнес. Бокалы предназначались для всех сидевших за столом, и также для слуг. Для нее. Она поднимет свой бокал и выпьет за счастье Мими и мое.

Его отец встал.

– Думаю, мне не нужно говорить вам, как счастливы мы все сегодня. Начать с того, что это день рождения Мими. – На его щеках действительно появились ямочки; он прямо-таки сиял от удовольствия и расположения к собравшимся, поднимая первым, как истинный хозяин, свой бокал. – И все мы желаем ей большого счастья и многих, многих лет жизни. Но также… – он слегка повысил голос, привлекая всеобщее внимание к тому, что за этим последует, – … но также… конечно, объявление Майеров появится завтра, как и положено, в «Таймс»… однако я уверен, они простят мне, если я скажу сейчас по этому поводу несколько слов. Давайте же выпьем за этот счастливейший момент в нашей жизни. За Пола, нашего сына, и за Мариан, нашу Мими, которая вскоре станет нашей дорогой дочерью!

И он поцеловал Мими на европейский манер, сначала в одну щеку, затем в другую. Мими что-то сказала, но Пол не расслышал что из-за раздавшихся в этот момент радостных восклицаний и хрустального звона бокалов.

– Господи ты боже мой, свадьба в доме! – воскликнула миссис Монагэн и, расцеловав Пола, добавила: – Я знала вас, когда вы еще сидели на детском высоком стульчике. Встаньте же – шепнула она ему на ухо, – и поцелуйте невесту.

Каким-то образом ему удалось подняться; он подошел к Мими и склонился, чтобы ее поцеловать; длинные жемчужные серьги, как маленькие кисточки, легонько мазнули его по лицу и он возвратился на свое место. Над общим шумом поднялся голос его матери:

– Сейчас я могу сказать, что мы надеялись на это еще когда вы оба были младенцами.

И опять все рассмеялись.

– Пожалуй, я съем еще кусок торта, – услышал он голос отца, который весь раскраснелся от возбуждения и выпитого вина. – Где эта девушка?

Его мать позвонила в колокольчик. Сейчас она снова появится, подумал Пол, уставясь в свою тарелку.

Но пришла не она, а Агнес, которая из-за своей неуклюжести редко прислуживала за столом, во всяком случае, никогда при гостях. Итак, с Анной что-то произошло. Его мгновенно обдало холодом, да так, что он задрожал, и ему потребовалось сделать над собой невероятное усилие, чтобы как-то унять эту дрожь.

Каким-то образом он досидел до конца.

Как молчалив был Пол, скажут они с нежной снисходительностью. – Он совершенно ошеломлен, бедняга. Типичный жених. Это пройдет у него только после свадьбы.

– Она – сокровище, – проговорила его мать, гася в гостиной свет. – Ты счастливец, Пол. Настоящая леди! Она могла бы обедать во дворце и разговаривать с королевой. Какие непринужденные манеры для такой юной девушки, какой такт! Да, породу не скроешь, это уж точно!

Он встал рано и ушел из дома еще до завтрака. В столовой на уже убранном чистом столе стояли цветы: нарциссы, свежие и белые, как юная невинная девушка, и тюльпаны, яркие, красные, скрывающие в своих чашечках ароматную влагу, манящую, таинственную… Он поспешил к дверям.

В кабинете на столе его ждала кипа бумаг и корреспонденция, о которой он совсем забыл. Займись ими, сказал он себе, примись за работу, заставь свой мозг переключиться. У тебя есть твое дело. Тебя ждут клиенты. Скоро ты станешь женатым человеком. Как там сегодня Анна? О, Боже, Анна, я люблю тебя, верь мне, я…

Из-за закрытой двери до него доносился стук машинок и звон телефонов. На улице снизу прогудел автомобиль. По мостовой процокали копыта лошади…

– Господи! Что случилось? – это был голос его отца.

Он поднял голову. Все это время он просидел, прикрыв лицо руками.

– Я… я что-то разболелся. Моя челюсть. Она просто разламывается. Уже неделю или две меня сильно беспокоит зуб.

– Почему же ты сразу не обратился к врачу? Ты уверен, что это зуб?

– Да. Прошлой ночью я почти не спал. Вероятно, это воспаление, – он поднялся. – Пожалуй, мне лучше прямо сейчас отправиться к дантисту.

– И ты еще думаешь?!

Он шел по улице. Он шел все быстрее и быстрее, глядя на свое мелькающее в зеркальных окнах отражение. Кто это там? Молодой человек в темном добротном костюме, направляющийся, вероятно, по делам в банк или брокерскую контору, а может, и в суд. Похоже, удачливый и подающий большие надежды молодой человек. Он прошел мимо статуи адмирала Фаррагуга,[40] мимо Гарден и Ипподрома, куда ходил в детстве в цирк, а позже сам водил туда Фредди. Счастливые, бездумные дни!

– Что я делаю? – проговорил он вслух. – Что собираюсь делать?

Он говорил это, прекрасно понимая, что собирался делать, что должен был сделать. Он простонал, испытывая к себе безграничное презрение.

Начал накрапывать дождь. Он спустился в подземку и сел на первый же подошедший поезд, даже не поинтересовавшись, куда тот идет. Он ездил так несколько часов, разглядывая бледные лица входивших и выходивших из вагона горожан. Толстые и худые, красивые и уродливые, все они были непроницаемы, как наглухо запертые двери. Интересно, мелькнула у него мысль, что они скрывают, что могут они скрывать? В оконном стекле он вновь увидел свое отражение, красное в этот момент от зажегшегося на путях сигнала светофора.

Когда он, наконец, поднялся на поверхность неподалеку от дома, дождь лил как из ведра. Он торопливо зашагал по улице, стремясь поскорее укрыться от ливня, но подойдя к дому, остановился. Что он ей скажет? Ему захотелось тут же повернуться и уйти, но вместо этого он остался стоять под дождем, устремив невидящий взор на записку в окне подвального этажа для продавца льда, на которой было написано: двадцать пять фунтов, пятьдесят, семьдесят пять.

Внезапно отвернувшись, он поднялся на крыльцо и вошел. Его родители уже сидели за столом.

– Так поздно, Пол! Господи, да ты весь промок! Почему ты не взял кэб? – и не ожидая ответа, его мать продолжала: – Ты представляешь, мы потеряли нашу горничную! Анна ушла сегодня. Вот так просто, взяла и ушла. Даже не поставив нас заранее в известность! Сказала, что заболела, но я этому не верю!

Была ли это игра его воображения, или мать действительно бросила на него пристальный взгляд при этих словах? Нет, вряд ли. Ему это просто почудилось.

– Жаль, – произнес Уолтер Вернер. – Она, мне кажется, была прекрасной молодой женщиной. Надеюсь, ты вылечил свой зуб?

– Что?

– Твой зуб. Это был абсцесс?

– О, нет. Все в порядке. Я чувствую себя намного лучше.

– Завтра я займусь поисками новой горничной, – слова матери явно предназначались для миссис Монагэн, которая, судя по всему, была недовольна тем, что ей приходится прислуживать за столом.

Когда миссис Монагэн вышла, его мать сказала:

– Мне кажется, Пол, эта девушка была сильно тобой увлечена. Поэтому-то, я думаю, она и ушла от нас.

Была увлечена. Отвратительные, гадкие, мерзкие, глупые слова!

– Но это же смешно! – воскликнул он с большим, чем хотел, жаром.

– Конечно, смешно! И, однако, все мы знаем, что такое бывает. Они мечтают о несбыточном, эти девушки, строят воздушные замки, и кто их может в этом упрекнуть?

Анна ушла… Куда? И в каком состоянии? – Ему вспомнился дождь, серые, унылые улицы… Что она думает о нем сейчас?

На мгновение у него мелькнула дикая мысль броситься ее разыскивать. Он представил, как бежит по улицам, расталкивая прохожих, которые оборачиваются и изумленно смотрят ему вслед. Абсурдная, унизительная картина! И когда он ее найдет, не будет ли он стоять перед ней, не зная, что сказать? И не будет ли она также молча смотреть на него, чувствуя презрение и жалость и в то же время умоляя его глазами?

Он был в западне. Он был трусом, дураком, жертвой обстоятельств и традиций.

Вот-вот, обвиняй всех и вся, кроме себя самого, Пол! Сможешь ли ты когда-нибудь вновь относиться к себе с уважением?

Бракосочетание – древняя тайна. Вся в белом невеста медленно, в такт величественным звукам музыки, идет, опираясь на руку своего отца. Он приподнимает вуаль и целует ее, прежде чем передать другому мужчине, который отныне станет оберегать ее и заботиться о ней. Все так торжественно, что у многих выступают на глазах слезы.

Лишь девочка в желтом, цвета крокусов, платье, с букетом в руке, десятилетняя Мег, лучезарно улыбается Полу, не в силах скрыть своего восторга. Он улыбается ей в ответ и думает о Фредди, который, несомненно, тоже думает о нем в эту минуту. Фредди не присутствует на свадьбе, так как его родители не были приглашены. И Лия… Как, вероятно, радовалась бы малышка всей этой пышности и великолепию! Что же до Хенни, то даже хорошо, что она не пришла. Как бы он смог смотреть ей в глаза после того, что рассказал? И все же ему было жаль, что ее здесь нет.

Раввин вкладывает в его ладонь ледяные пальчики Мими. Но сейчас она, конечно, Мариан, не Мими. Раввин старик; Пол знает его с самого своего детства; он и тогда уже был старым человеком с таким же несколько суровым, аскетическим лицом. Интересно, что сказал бы ему раввин, если бы он осмелился задать ему свой вопрос?.. Да, правду, должно быть, говорят, что у тонущего человека проходит перед глазами вся жизнь. Вот он видит себя ребенком в парке с Хенни, вот он в Йеле в актовый день, на корабле вместе с Фредди, за столом в офисе отца, покупает кольцо с Мими… целует Анну…

Музыка смолкает. Ему задают вопросы и ответы автоматически соскальзывают с его губ. Раввин говорит доброжелательным, отеческим тоном. Он произносит прекрасные, правильные слова: верность, семья, любовь, Бог, вера. Букет невесты дрожит в руке Мег, которая с нетерпением ждет, когда же наступит ее черед. Раввин делает упор то на одном, то на другом, голос его звучит все громче и громче. Должно быть, осталось совсем недолго. Да, так оно и есть.

Раввин улыбается и кивает, и вновь звучит музыка. Он узнает эти величественные, полные торжества звуки. Мендельсон.

Они идут по проходу. У женщин, глядящих на новобрачную, влажные глаза. В конце прохода ожидает фотограф.

– Улыбнитесь, – говорит он.

Они принимают поздравления… Я знал вас еще до вашего рождения… обворожительная невеста… так счастливы… надеюсь, вы… здоровья… многих лет… спасибо… спасибо…

Затем обед и танцы; оркестр играет вальсы, танго, фокстроты. Он танцует с женой, со своей матерью, с ее матерью, и одной за другой со всеми подружками невесты. Шуршание тафты, запах духов и пота, звон браслетов, шум голосов.

Мариан окружают. Ее кольцо, ее вуаль, ее жемчуг – все вызывает восхищение.

Его поражает, что он способен еще есть. Он продолжает поглощать одно блюдо за другим: цыпленка, спаржу, ананас, свадебный торт… словно он не ел сто лет. Его шафер подшучивает над его непомерным аппетитом:

– Набираешься сил? – он достаточно близко знает его, чтобы позволить себе подобное замечание.

Наконец, букет брошен, голубая подвязка продемонстрирована и все слова прощания сказаны. Они с Мими одни в «паккарде» Майеров, то есть одни в салоне для пассажиров. Интересно, мелькает у Пола мысль, ухмыляется ли сейчас шофер? Зимой бедняга сидит на своем месте снаружи, закутанный в меховую шубу и в шапку, словно путь его лежит на Северный полюс.

Когда Мими касается его руки, до него доходит, что даже для онемевшего от восторга, совершенно ошеломленного молодого мужа он слишком молчалив.

– Свадьба была чудесной, – произносит он. – Твоя мать обо всем позаботилась.

– Да. И когда мы возвратимся из путешествия, наш дом будет уже готов; она за этим проследит. Такие великолепные подарки, Пол! Ты и половины еще не видел. А убранство для дома…

Он был уже сыт по горло описанием ковров, штор, подушек и стеганых одеял, оборок и рюшей цвета беж, кофе с молоком и розового дерева, – все, очевидно, совершенно необходимое для того, чтобы начать совместную жизнь.

Автомобиль останавливается у «Плазы», где им предстоит провести ночь перед отплытием на корабле завтра утром. Ему не хочется быть в этом месте, и тем не менее, он здесь. Хорошо еще, что лифты расположены у самого поста дежурного администратора и ему не придется проходить мимо Палм-корт, где они сидели тогда с Анной. Он не был здесь с того самого дня, и никогда бы не пришел сюда по собственной воле, однако, ему, вероятно, придется бывать в этом месте еще не раз.

Номер находится в дальнем конце длинного коридора. На толстом узорчатом ковре их шаги совершенно бесшумны. Коридорный открывает ключом дверь и ставит их багаж на полку; от чемоданов исходит запах новой дорогой кожи. И снова перед ним цветы, на этот раз высокие гладиолусы, раскинувшиеся как разноцветные веера на каждом столике. Он положит их на ночь в ванну. Есть и шампанское. Но он на сегодня выпил достаточно, и Мими говорит, что ей тоже не хочется.

Не зная, что делать дальше, оба подходят к окну, чтобы взглянуть на парк и городские огни.

– Подружки невесты выглядели прелестно, ты не находишь? – спрашивает Мими. – И стол был просто великолепен.

Как после театра, думает он, когда ты по пути домой обмениваешься впечатлениями о только что виденном спектакле.

– Все было чудесно, – говорит он.

Они стоят, глядя на мелькающие внизу огни, и по какой-то совершенно необъяснимой причине ему вдруг вспоминаются светляки на летней лужайке, шелест листвы и стрекотанье кузнечиков. Внезапно он сознает, что их поведение совершенно абсурдно; не могут же они так и стоять здесь, глядя на улицу.

– Ладно, – говорит он, – я пойду в другую комнату, – и ободряюще ей улыбнувшись, выходит с чемоданом в руке.

Надеюсь, мелькает у него мысль, она поняла, что я хочу лишь переодеться? Конечно же, она поняла.

Когда он возвращается, она ждет его, уже раздетая, хотя кажется, что она лишь сменила наряд; своей пышностью и обилием кружева ее пеньюар напоминает платье невесты. Он белый, но не белее, чем ее лицо со смущенно потупленным взором.

Она выглядит такой юной и хрупкой, такой испуганной. У него возникает желание разгладить оборки на воротнике ее пеньюара, поцеловать ее в лоб, уложить как ребенка в кровать и пойти самому спать. Или отправиться бродить по улицам в этот чудесный теплый вечер. Но тут она поднимает на него глаза, и он видит в них ожидание. Вероятно, ее просветили насчет того, какой должна быть брачная ночь.

Он подходит к ней и слегка обнимает. Охотно она обвивает руками его шею. Ее прикосновение легче пуха, он едва его ощущает. Он поднимает ее и относит на кровать. У него брачная ночь, а сердце его бьется совершенно ровно; он не испытывает ничего, кроме нежности и печали, потому что только эти чувства и живут сейчас в его сердце.

Он обнимает ее. Она лежит, вся в напряжении и такая невероятно далекая; соприкасаются только их бедра и плечи и ничего больше. Ему хочется сейчас лишь одного – спать. Постепенно она расслабляется и вновь обнимает его за шею. Он прижимает ее к себе сильнее, но по-прежнему ничего не происходит. Ничего…

И тут он вспоминает жар тела Анны, притягивающей его к себе, желающей его так же сильно, как и он ее. В тот момент ему казалось, что ее кожа обжигает как огонь. Он представляет, как распускает ее волосы, и они обрушиваются темно-рыжим каскадом, шелковистые, живые; он погружает свое лицо в эту живую блестящую массу, в ее округлые теплые груди…

О, Анна, восклицает он в глубине души. И неожиданно его сердце начинает бешено колотиться; оно бьется так сильно, что он почти задыхается и у него нет больше сил ждать.

Он протягивает руку к выключателю – и он готов.

ГЛАВА 2

Прекрасным летним днем, когда австрийский эрцгерцог со своей супругой, величаво кланяясь и благодушно улыбаясь народу, проезжали в своем открытом ландо по улицам тихого сербского городка, несколькими выстрелами в упор оба они были убиты.

Это было делом нескольких секунд: прозвучали выстрелы, люди в ужасе закричали, лошади поднялись на дыбы, кровь залила белый шелк и все было кончено – за исключением кричащих заголовков на первых страницах газет и четырех лет последовавшей за этим войны.

– Да, – заметил Пол. – Бисмарк оказался прав. Он всегда предсказывал, что все начнется с какой-нибудь чертовой глупости на Балканах.

В течение последующих двух месяцев между столицами происходил лихорадочный обмен письмами и телеграммами, содержавшими просьбы, заявления и угрозы. Дипломаты в своих брюках в полоску и высоких цилиндрах метались, запугивая и торгуясь, от одного министерства иностранных дел и посольства к другому; однако Австрия, а за ней и Россия, объявили мобилизацию; их примеру последовали и другие государства, и вскоре почти вся Европа оказалась в самом эпицентре готовой разразиться бури.

Она разразилась второго августа. К первому сентября Франция уже потеряла в ней более ста тысяч своих лучших сынов. Страницы американских газет пестрели фотографиями, запечатлевшими ужасные сцены: уезжающих на фронт солдат, которых провожали бегущие рядом с поездом жены и матери; горящих домов в Бельгии, оказавшихся на пути следования германских войск; спасающихся бегством крестьян, везущих детей, домашнюю птицу и весь свой немудреный скарб на телегах, за которыми по запруженным народом дорогам брели уныло их коровы…

Америку охватил страх, что она тоже окажется ввергнутой в этот водоворот, и миллионы американцев – главным образом женщины – подняли свои голоса, предупреждая об опасности и взывая к миру.

Антивоенные настроения были столь сильны, что когда в августе по Пятой авеню прошла первая демонстрация женщин в защиту мира, из собравшейся на всем пути ее следования толпы зрителей не раздалось ни одного крика протеста. Все в черном, как уже столь многие оплакивающие своих мужей вдовы, они шли под приглушенную барабанную дробь по блестящей мостовой за флагом мира с изображенным на нем голубем, мягко шаркая своими туфлями.

Пол стоял в рядах зрителей под руку со своей женой.

– Все это выглядит так печально, – прошептала она, – беспомощно и печально.

Он взглянул на Мими. Из-под полей модной шляпки, известной под названием «Веселая вдова», ее наполнившиеся слезами глаза влажно блеснули. Понимая, что она хочет их вытереть, так как ее неизменно смущало проявление чувств на публике, он поспешно протянул ей свой носовой платок. Менее чем за год супружества они уже научились понимать друг друга без слов!

Его тоже необычайно растрогало представшее их глазам зрелище. Прошедший месяц был тяжел для любого мыслящего человека, но для него, который так хорошо знал и любил Европу, он был просто ужасен.

Мысли его невольно обратились к Гааге 1907 года. Тогда они с отцом, находясь по делам в Амстердаме, решили посмотреть, чем занимаются участники собравшейся там мирной конференции. Распустились и отцвели тюльпаны, затем хризантемы, а седобородые джентльмены во фраках все говорили; время от времени они посматривали из окон парламента на раскачиваемые свежим ветром с Северного моря старые буковые деревья, затем снова возвращались к своим разговорам. Они составляли правила, такие же четкие и определенные, как в шахматном турнире: правила обеспечения продовольствием пленных, бомбардировок мирного населения (допускаемых или нет?), применения удушающих газов и пуль «дум-дум». Когда они, наконец, разошлись, хризантемы уже побило дождем, и серое холодное небо было затянуто тучами. За четыре месяца они приняли одно важное решение: вновь встретиться в 1915 году…

Чертовы старики!

Сейчас все утверждали, что все это закончится к Рождеству. Ерунда, подумал Пол, вспоминая дымящиеся трубы и сортировочные станции Германии.

Перед его мысленным взором возник кузен Иоахим, внимательно следящий за действием в Байрейтской опере, бродящий по горам Шварцвальда, поднимающий пивную кружку за здоровье кайзера. Истинный немец! Наверняка он уже давно облачился в военную форму и сражается сейчас за своего императора. Спаси и сохрани его, Господи! Спаси и сохрани, Господи, нас всех!

Мими спросила:

– Как ты думаешь, мы увидим Хенни?

– Я слежу. Но они все выглядят одинаково в этих своих черных платьях.

А женщины все шли и шли, старые и молодые; некоторые даже толкали перед собой коляски с детьми; на их лицах застыло серьезное, суровое выражение.

– Даже не верится, что Хенни на это способна. Она кажется такой несмелой, – заметила Мими.

– Ты права, но вся ее робость разом исчезает, когда она в группе. Хенни поддерживают ее убеждения. А вот и она, вон, смотри.

– Где? Где? – Мими привстала на цыпочки.

– Третья с этого края, смотри, куда я показываю… Да, это была Хенни. На полголовы выше остальных, она шла чеканным шагом, высоко подняв подбородок.

Губы Пола растянулись в улыбке. Старая добрая Хенни! Да черт возьми, ее не согнешь! Откуда она взялась такая? Она не походила ни на одну женщину в их семье. По словам дяди Дэвида она напоминала свою бабушку. Похоже, она и в старости будет храбро сражаться за правое дело, до последнего вздоха.

– А теперь, когда мы ее увидели, пойдем домой, – сказала Мими. – Если все они придут на обед, я хочу удостовериться, что Эффи ничего не напутала.

Новая миссис Вернер была чрезвычайно дотошной хозяйкой.

– Меня учили, – обычно говорила она Полу, – никогда не ожидать от прислуги того, что не можешь сделать сама.

Она умела готовить, убираться, накрывать на стол и составлять букеты; ничего этого – за исключением составления букетов – ей делать не приходилось, но она знала, как все должно быть сделано, и следила за тем, чтобы так оно все и было.

Какова же была цель всех этих усилий? Конечно же, комфорт хозяина дома. Ему стоило лишь о чем-нибудь заикнуться, попросить, например, яблоко перед сном или выразить желание прочесть новую книгу, о которой он слышал, и с этого дня яблоко неизменно ожидало его каждый вечер на прикроватном столике, а книга была в его библиотеке подле кресла на следующий же день…

Улица была пустынной. Почти все окна домов в этом тихом квартале к востоку от Пятой авеню были сейчас закрыты ставнями; их владельцы уехали на лето отдыхать. Тонкий слой пыли покрывал порыжевшую от солнца листву на деревьях, росших по одну сторону улицы, и раскаленный ветер бросал в лицо песок.

– Перейдем на ту сторону, в тень, – сказал Пол, подумав, что на следующее лето нужно будет непременно заставить Мими поехать к морю. Он сможет ездить туда каждый вечер или на уик-энды.

– Тебе следовало бы быть сейчас на побережье, Мими, и дышать свежим морским воздухом.

– Пока ты в городе и работаешь, я останусь здесь. Уик-энда на морском берегу мне вполне достаточно.

– Ты исключительно бескорыстна. Не думай, что я этого не ценю.

– С тобой, Пол, я счастлива быть где угодно. Разве ты этого не знаешь? – она стиснула его пальцы. В глазах у нее было откровенное обожание.

– Я знаю, – сказал он и похлопал ее по руке, подумав при этом: я совершенно не заслуживаю того, что ты мне сказала.

Он восседал во главе собственного стола. Вот так, незаметно, подумал он, криво усмехнувшись, и происходит смена поколений. Ему вспомнился стол Бидеймейеров, краснокочанная капуста и жаркое из говядины в доме деда, мрачная, в темно-лиловых тонах столовая в отличавшемся тяжеловесной роскошью доме его родителей.

Комната, в которой он находился сейчас, была совершенно другой. Результаты вмешательства его тещи оказались в конечном итоге не такими ужасными, как он предсказывал; яркая цветастая ткань несомненно оживляла его собственную старинную мебель красного дерева. На буфете сверкал еще один серебряный чайный сервиз, подаренный им с Мими Анжеликой; должно быть, подумал он, снова усмехнувшись, они выращивали эти сервизы у себя на плантации. Лучи заходящего солнца образовали четкий круг на голом паркетном полу; они ярко освещали свадебный подарок Иоахима, великолепного коня из хрусталя, который стоял в углу на своем постаменте, влажно поблескивая, словно побывал под струями дождя. Между окнами висело главное сокровище Пола, небольшой сверкающий яркими красками пейзаж Сезанна – волнистые золотые поля пшеницы, разрезанные на квадраты рядами кипарисов.

Так рисовать! Что бы он только ни отдал за умение так рисовать! Возможно, в другой жизни… Пока же он будет восхищаться этой красотой; каждое утро, поднимая глаза над чашкой кофе, он испытывал почти что физическое наслаждение. И он дал себе слово приобретать по мере возможности и дальше подобные сокровища.

Громкий голос Дэна прервал его размышления.

– …совершенно потрясен, что мобилизация не вызвала никакого протеста со стороны масс. Никогда не думал, что рабочие могут забыть о своем всемирном братстве.

На лице Дэна появились глубокие морщины, оно как-то все обвисло за эти два месяца, и прядь волос, обычно аккуратно зачесанная на лоб, сейчас падала ему чуть ли не на глаза. Да, он заметно постарел.

– Это было самым горьким разочарованием в моей жизни, – закончил он уныло.

Пол вдруг почувствовал непреодолимое желание сказать, что он до смерти устал от всех этих проблем, мировых и своих собственных, что ему хочется забыть о них хотя бы на время. Внутренний конфликт и так достаточно обескровил его за этот год. На работе тоже были проблемы, по-своему сложные, хотя, Бог свидетель, они, конечно, не шли ни в какое сравнение с его внутренними сомнениями и острым чувством собственной вины.

Господи, забыть о всех обязательствах и почувствовать себя, хотя бы на мгновение, абсолютно свободным! Поймав вдруг на себе пристальный взгляд сидевшей рядом Лии, он подумал, что она, должно быть, уже давно наблюдает за ним и появившееся у него на лице выражение вызвало у нее интерес.

– Чудесная комната, – обратилась она к нему, отвлекая их обоих от общего разговора. – Этот янтарный тон – как раз то, что нужно. Не слишком холодный в зимние вечера и не слишком теплый в такие дни, как, например, сегодняшний.

Пол улыбнулся.

– У тебя глаз художника.

– Ну, я бы так не сказала. Просто я разбираюсь в цвете. И в моде, конечно. Благодаря этому я и получила свою нынешнюю работу.

Она явно ожидала, что он спросит ее об этой ее новой работе, к которой она приступила месяц или два назад, после окончания средней школы. По правде сказать, она его интриговала; в ней было что-то слегка напоминавшее ему… Они, конечно, были совсем непохожи… и все же ей была присуща та же жизнерадостность.

Полным доброжелательности тоном он спросил:

– Твоя работа оказалась именно такой, как ты и думала? Она тебе нравится?

– Очень! Я, разумеется, еще почти ничего не умею, но по возможности стараюсь узнать как можно больше. Мне уже доверили сметывать одежду в примерочной и я также распаковываю образцы из Парижа, с которых мы снимаем копии. Я не спутаю Ланвэна с Калло или Редферном. Изумительная, изумительная одежда! Как же она может изменить женщину! Хотя иногда, заглядывая в салон и видя среди клиенток толстых старух, я думаю: никакое платье, даже самое модное, не изменит вас, мадам, – Лия презрительно наморщила свой маленький носик, который Хенни любовно называла носиком обезьянки.

Пол рассмеялся. Малышка была весьма забавна. Ее густые волосы были подняты и сколоты черепаховыми гребнями, он был уверен, что ее «помпадур» не скрывал валика – волосы были и так достаточно пышными; вряд ли она также пользовалась тем, что он про себя называл «начинкой», подумал он, опустив взгляд ниже; ни у кого бы не возникло ни малейших сомнений в том, что обе пышные груди были ее собственными.

Мими пользовалась подкладками и подушечками, ее нижние юбки были все в складочках и оборочках…

– Мы должны оставаться в стороне, – произнес Дэн, размахивая вилкой. – Неважно, кто победит. Уверяю вас, это не имеет никакого значения. Победитель продиктует свои условия мира, и дальше что? Побежденный воспылает жаждой мести, что приведет лишь к новой войне. Так все и будет продолжаться. Нет, Америка не должна в это вмешиваться.

– Не все так думают, – раздался голос Фредди. – Я знаю многих из прошлогодних старшекурсников, которые вступили в британскую армию.

– Одураченные младенцы! – воскликнул в сердцах Дэн.

– Нет, – возразил Фредди. – Германский милитаризм должен быть уничтожен раз и навсегда. Г.Д. Уэллс говорит, что разгром Германии принесет разоружение и мир во всем мире. Так он говорит, и я полностью с ним согласен.

– Если Г.Д. Уэллс сказал такое, то он набитый дурак.

– Этим утром я получил письмо от Джеральда, – спокойно продолжал Фредди, доставая конверт из внутреннего кармана пиджака. – Он полон воодушевления. Послушайте, что он пишет: – «Я совершенно уверен, что мы правы… это почетная доля и все мы здесь находимся в приподнятом настроении», – Фредди сглотнул, и его сильно выступающий кадык резко дернулся над воротничком. – Затем он пишет подробно о их подготовке. Ах, да вот здесь: – «Это величайшее событие нашего времени и я не хочу его пропустить. Я уверен, что вернусь. Большинство из нас вернется. Но если, паче чаяния, этого не случится, мне остается лишь сказать: «dulce et decorum est pro patria mori».[41] – Медленно, словно он желал дать присутствующим до конца прочувствовать то, что он им зачитал, Фредди сложил письмо и вновь убрал его во внутренний карман.

– При всем моем уважении к твоему другу, – сказал Дэн, – не могу, однако, не заметить, что давно уже мне не приходилось слышать подобной чепухи. Сладостно умереть за родину! Когда же это, ответь мне, было сладостно умирать за что бы то ни было? Конечно, на латыни это звучит несколько более внушительно, согласен. Ну и набрался же ты, Фредди, глупостей в Англии, и одной из них, замечу, пока мы еще не отошли от темы, является эта твоя разлюбезная классика.

Фредди вспыхнул.

– Мне кажется, – заявила вдруг Лия, – это просто чудесно, что Фредди знает латинский и греческий.

– Господи, да разве же я против образования? Я последний человек, который будет против этого возражать.

Дэн, похоже, с трудом сдерживал клокотавшую в его душе ярость. Да, подумал Пол, эта война в Европе сильно на него подействовала.

Атмосфера за столом с каждой минутой становилась все более невыносимой. Когда, мелькнула у Пола мысль, он испытывал легкость? Легкость на душе и во всем теле? Все это время, с тех самых пор, как он возвратился из Европы домой, обручился и… Надо обязательно достать на этой неделе билеты в «Зигфельд Фоллиз», решил он. Девушки в платьях с блестками и шляпках с перьями, красивые и длинноногие; Уилл Роджерс со своими шутками… Да, ему совершенно необходимо развеяться.

– Ладно, изучай свои чертовы языки, если уж тебе этого так хочется, но тратить на это всю свою жизнь, нет, я этого не понимаю! – Дэн распалялся все больше и больше. – Преданность мертвому миру – вот как я все это называю. Почему бы тебе, с твоим-то умом, не заняться современными проблемами, вместо того, чтобы прятаться от них.

– Это не мертвый мир, – ответил Фредди, лицо которого стало пунцовым. – Когда мы говорим о классике, о классической архитектуре, классической музыке и так далее, мы говорим о том, что является основой.

Дэн пренебрежительно взмахнул рукой с зажатой в ней вилкой.

– Чепуха! Софистика! Все это чистой воды эскапизм.

– Фредди идеалист. Он такой же, как и вы, – вмешалась в разговор Лия.

– Как я? Я имею дело с реальными вещами, наукой и социальным прогрессом.

– У вас с ним просто разные цели, – продолжала настаивать Лия, глядя на Дэна с вызовом.

Она стала еще более самоуверенной с тех пор, как пошла работать, подумал Пол и попытался рассеять заметно сгустившуюся за столом атмосферу враждебности.

– Я сам часто думал то же самое о Фредди и Дэне, – сказал он и шутливо добавил: – По крайней мере, ты должен благодарить судьбу, Дэн, что твой сын не банкир.

Его слова, как он и надеялся, вызвали смех, даже у Хенни, которая вполне естественно молчала во время последнего резкого обмена мнениями.

Мими, на чью дипломатичность всегда можно было рассчитывать, повернула улыбающееся лицо к Дэну.

– Пол говорит, вы работаете сейчас над чем-то весьма интересным. Вы нам об этом не расскажете?

– Я работаю над несколькими вещами, но все это техника и мне было бы трудно объяснить. Думаю, вам будет неинтересно, – протянул Дэн с явной неохотой. Однако чувствовалось, что внимание ему приятно и он хочет, чтобы его упрашивали.

Мими так и сделала.

– Нет-нет, все это нам будет чрезвычайно интересно! Лишь расскажите нам обо всем простым языком, не вдаваясь в технические детали.

– Ну, я кое-что придумал с динамо-машиной Грамма.[42] Это генератор, он вырабатывает электрический ток, но если все сделать наоборот, он становится двигателем. Меня также заинтересовала одна идея, связанная со звуковыми сигналами. Возможно, вы знаете, что волны короткого диапазона отражаются от плотных предметов; вот я и думал о том, как это можно использовать для спасения кораблей. Так много рыбачьих судов тонет, например, у Ньюфаундленда.

– Вы были правы, я ничего не поняла, – весело проговорила Мими. – За исключением того места, когда вы говорили о спасении кораблей. Это звучит чудесно. Что, как вам кажется, вы можете здесь сделать?

– Я? Да, в общем-то ничего. У меня есть мои идеи, но нет средств, чтобы их осуществить. Последнюю я подкинул Альфи. У людей, с которыми он работает, есть фабрика, может они смогут этим как-то воспользоваться. Денег мне не нужно. Для меня достаточно знать, что это может работать. Я был бы по-настоящему счастлив, если бы так оно и оказалось.

– Не понимаю я вас, – раздался снова голос Лии. – Что плохого в том, чтобы заработать на этом немного денег? Если не вы, так кто-нибудь другой их все равно получит. Лично я намерена разбогатеть. Я не собираюсь всю жизнь оставаться на этой работе. Когда-нибудь, когда я достаточно узнаю, я открою собственный магазин модной одежды.

– Делай, что хочешь, – коротко ответил Дэн. – Это твое право.

– Лия, – вмешалась Хенни, – ты ведь, кажется, принесла свою папку. Покажи нам рисунки, те, что ты мне показывала.

Мими поднялась.

– Да, пожалуйста. Мы выпьем кофе в гостиной, и Лия покажет нам свои рисунки.

Сделанные карандашом и в большинстве своем ярко раскрашенные рисунки изображали грациозных стройных дам, похожих на тех, которых можно увидеть в журналах мод.

– Весьма неплохо, – заметил Пол, пораженный мастерством, с каким были сделаны рисунки, и оригинальностью изображенных на них фасонов. – Полагаю, это копии?

– Да, большинство из них, но я также придумываю и собственные фасоны. Вот этот мой, – достав из папки один из рисунков, Лия пустила его по кругу. – Это robe de style.[43] Думаю, лучше всего здесь подойдет голубой муар. Мне нравятся волнообразные цветовые переливы этой ткани. Напоминает воду.

– Оно восхитительно, – воскликнула Мими. – Иди сюда, Фредди, – обратилась она к юноше, стоявшему в стороне от кружка зрителей. – Посмотри, какое чудо.

– О, он их все видел. Я, наверное, утомила его до смерти этими рисунками.

Улыбка Фредди, напоминавшая улыбку родителя, с гордостью демонстрирующего свое любимое, не по годам умное чадо, говорила, что он совсем не был этим утомлен.

Лия с жаром продолжала.

– Я бы также использовала здесь кружево, причем кремового цвета. Я всегда считала, что оно намного лучше, чем чисто белое.

– Верно, – согласилась Мими, которая была вся внимание.

– А количество оборок зависит от того, для какой женщины предназначается платье. Так для некоторых я бы сделала пышные двойные оборки. А для женщин типа… типа, например, тети Эмили я вообще не стала бы ими увлекаться. Возможно, пустила бы одну по спине и одну посередине юбки. Когда шьешь платье, непременно надо учитывать, какая женщина будет его носить, причем здесь играет роль не только ее внешность, но и то, в каком доме она живет, и многое другое. Мими была приятно удивлена.

– Ты умная девушка и я понимаю, что ты имеешь в виду. Скажи, как бы ты сделала это платье для меня?

– Сборки я пустила бы на три четверти вниз от талии, – Лия наклонила набок голову и прищурила глаза, внимательно изучая Мими. – Хотя, нет, я пустила бы их до половины. Не так просто и строго, как для тети Эмили, но и не так пышно и экстравагантно, как… как для женщины другого типа.

– Разумно, – сказала Мими. – Так вот какой я тебе представляюсь! А теперь ответь, только честно, что ты думаешь о том, как я вообще выгляжу? Какие изменения ты бы внесла в мою внешность?

– Я должна ответить честно?

– Да, конечно.

– Хорошо. Ты элегантна, у тебя достаточно запоминающаяся аристократическая внешность. Но я бы предпочла видеть тебя более эффектной.

– Думаю, я стану одной из твоих первых клиенток. Предсказываю тебе большое будущее, – Мими хлопнула в ладоши. – Аплодисменты в честь мадам Лии.

Дэн спросил:

– А что бы ты изменила во внешности Хенни? Какого она типа?

– Никакого. Она ни на кого непохожа, – ответила с необычайной серьезностью Лия. – Даже в черном платье она прекрасна, как вы сами можете видеть.

Это было правдой; широкая кость и высокий рост, казавшиеся в молодости огромным недостатком – во всяком случае, в глазах родных и ее собственных, – сейчас, в сорок, придавал ей чрезвычайно величавый вид. Она держалась с бессознательной гордостью и достоинством; перерезавшие лоб три параллельные морщины, как и залегшие под ясными миндалевидными глазами тени, говорили о ее неустанных заботах.

– Говоря по правде, – заметила она, – мне ужасно жарко в этом черном платье, и я мечтаю сейчас лишь о том, как бы поскорее вернуться домой и наконец-то его снять. Еще раз благодарю вас всех за то, что вы пришли в такую жару поддержать нашу демонстрацию.

С этими словами Хенни поднялась, и Дэн обнял ее слегка за плечи. Неожиданно она сделала движение рукой, словно благословляя их всех.

– Семья… вы все – это самое главное.

Не все, подумал Пол с сожалением, вспомнив о матери, которой не было сейчас вместе с ними.

Проводив гостей, Мими бросила на себя взгляд в висевшее в прихожей зеркало.

– Пол, я действительно выгляжу недостаточно эффектно, как ты считаешь?

– Ты хороша, как есть. Я бы ничего не стал в тебе менять.

– Ты очень добр. Ты всегда так говоришь.

– Но это правда.

Они расположились в библиотеке, Пол за своим столом, решив заняться бумагами, которые сыпались, как из рога изобилия, Мими в кресле с книгой.

Через какое-то время она подняла голову.

– Мне кажется, Дэн с Хенни вряд ли отнесутся с одобрением к подобной работе.

– Что тебе кажется?

– Я говорю о честолюбивых замыслах Лии, ее решении создавать одежду для богатых женщин. Тех, кого Дэн, кажется, называет «социальными паразитами». Ты согласен?

– Но это же смешно… Дэну нравятся хорошо одетые женщины, да и Хенни явно на ее стороне. А почему бы и нет? Это такой же труд, как и всякий другой. И потом, у нее, похоже, действительно есть к этому способности.

– Я часто задавалась вопросом, почему Дэну так не нравится Лия? Он с трудом это скрывает.

– Подозреваю, он понимает, что она положила глаз на Фредди. По правде сказать, для меня загадка, чем мог привлечь ее Фредди. Они же с ним такие разные, как масло и вода.

– Ну, догадаться нетрудно! Ее привлекает его утонченность и образованность, чего ей самой явно недостает. И потом, он красив… правда, его красота несколько женственная. Мне бы он никогда не понравился, – закончила она с оттенком превосходства в голосе.

Пол намеревался разобраться с цифрами; болтовня Мими его отвлекала, но он привык подавлять свое раздражение, когда ему мешали; однако этот разговор о тайнах влечения не на шутку заинтересовал его, и он решительно закрыл гроссбух.

– Это твое объяснение ее мотивов, а что ты можешь сказать о нем?

– Думаю, она единственная девушка, которая когда-либо за ним бегала, а это не может не нравиться, не так ли? Кроме того, он к ней привык и не чувствует в ее обществе никакого стеснения. Бедный, невинный Фредди!

Пол хотел было сказать: ты сама такая же невинная, как и Фредди, но вместо этого лишь произнес:

– Ты весьма наблюдательна.

– Знаешь, мне нравится Лия, действительно нравится.

– Ты меня удивляешь. Она совершенно не в твоем духе.

– Да, как ты сказал, «она совершенно не в моем духе». Но в ней нет ни капли притворства. Она честная и прямодушная. Ты всегда можешь быть уверенным в ее правдивости. Она не скрывает своих чувств.

Он невольно вздрогнул, почувствовав, как от лица его отхлынула вся кровь, и вновь склонился над гроссбухом.

– Прости, Мими, но мне действительно нужно поработать.

Это было легче сказать, чем сделать. Мысли его витали совершенно в иных сферах и цифры перед глазами казались какими-то бессмысленными закорючками.

До него донесся шелест юбок. Мими отложила книгу и встала. В следующее мгновение она опустилась перед ним на колени.

– Пол… я не могу сосредоточиться. Скажи мне, если мы вступим в эту войну, тебе придется идти на фронт?

– Мы не вступим.

– Ты уверен?

– Разве можно быть в чем-либо уверенным? Но я действительно так думаю. Как ты сама могла убедиться сегодня, общественное мнение решительно против.

– Но если мы все же примем участие в этой войне, тебе придется пойти, не так ли?

Он ничего не ответил, продолжая молча глядеть ей в глаза, на которых выступили слезы. Она протянула к нему руки и положила голову ему на плечо; он притянул ее к себе и погладил нежно по спине, стараясь утешить.

Его прекрасная жена! Его умная, заботливая Мими, которая каждую пятницу ходила с приятельницами в филармонию, принимала участие в добрых делах сестринской общины, уважала его родителей и друзей, занимала его гостей в залитой светом свечей гостиной, способствуя его карьере, любила его…

Господи, как же она его любила!

– Не волнуйся, – проговорил он мягко. – Иди читай.

– Ты… ты так много работаешь, Пол. Ты должен отдыхать, хотя бы по вечерам. Принести тебе твою книгу? Она на ночном столике.

– Спасибо, я сам.

Если бы только она не была к нему так добра!

С книгой он устроился на этот раз в кожаном кресле, у лампы. Он сидел к Мими вполоборота, так что она не видела, что он даже не переворачивает страниц.

Странно, как Лия – когда бы он ее ни встречал – мгновенно вызывала в его памяти ту, другую! Маленькая Агнес сказала ему, когда он, зайдя как-то навестить родителей, заглянул на кухню, что Анна сообщила им о своем замужестве.

Неужели, переспросил он ее тогда, Анна действительно вышла замуж?

Да, подтвердила Агнес, за того парня, с которым она встречалась все это время.

При этих словах Агнес миссис Монагэн шикнула на девушку. Почему? Почудилось ли ему это или языкастая старуха в самом деле бросила на него какой-то странный взгляд? Во всяком случае, он тут же, как и следовало «благовоспитанному хозяину», сказал, что счастлив это слышать, и пожелал Анне всяческих благ; он также заметил, что она была прекрасной молодой женщиной.

Его родители послали ей в подарок часы от «Тиффани». Не показалось ли ему, что его мать, рассказывая об этом, тоже смотрела на него как-то странно?

– Конечно, она не предупредила нас заранее, как должна была, о своем уходе. Поступок совершенно непростительный, как я считаю, и твой отец в этом полностью со мной согласен. Однако надо уметь прощать, и потом, она ведь совсем одна на свете, бедняжка.

Итак, они послали Анне несомненно очень красивые и дорогие каминные часы, хотя в ее доме, скорее всего, вообще не было никакого камина. Механизм, который отныне будет отмечать течение унылых серых часов. Да и что еще, кроме серости, мог предложить ей тот бедный рабочий, которого он видел тогда с ней мельком? И теперь она, такая нежная, полная жизни, с такой душой… Все это было так ужасно, так несправедливо!

Как-то месяц или два назад, идя через парк, он увидел впереди себя высокую стройную женщину, у которой из-под шляпки выбивалась прядь рыжих волос. Сердце у него бешено заколотилось, он ускорил шаг и вскоре догнал ее, но это, конечно же, была не Анна. Вряд ли она могла сейчас жить в таком квартале.

Он подумал, что, вероятно, всегда теперь, выходя на улицу, будет в какой-то степени ожидать, что встретит ее, желая и в то же время боясь этой встречи. Каким бы ни был огромным этот город, волей судеб они вполне могли когда-нибудь с ней встретиться.

И что они тогда скажут друг другу? Что почувствуют, оказавшись вдруг снова лицом к лицу?

Странно, какими отрывочными были его воспоминания. Иногда они были столь ясными и отчетливыми, что он словно воочию видел перед собой ее золотистые брови вразлет; а временами ему начинало казаться, что он вообразил себе всю эту историю или что его воображение сыграло с ним злую шутку, рисуя в ярких красках то, что на деле совсем не было тем нежным, страстным, удивительным созданием, каким она ему запомнилась.

Нет, он знал то, что помнил!

Господи, ниспошли ему забвение и пусть эти воспоминания оставят его раз и навсегда!

ГЛАВА 3

В доме Ротов было, наконец, объявлено перемирие: не вести никаких разговоров об европейской войне, кроме тех случаев, когда Хенни с Дэном оставались одни.

Лицо Фредди багровело от ярости, когда он перечислял совершаемые преступления.

– Самые зверские, гнусные преступники со времен Чингизхана! Они берут заложников, убивают детей, применяют отравляющие газы, разрушают величайшие памятники западной культуры, и все это единственно из любви к разрушениям! Варвары, вот они все кто!

На что его отец отвечал:

– Они не большие варвары, чем другие! Все они одинаковы; ты что, когда читаешь, не можешь распознать пропаганды? Побереги лучше свою энергию для борьбы за социальную справедливость здесь, дома, вместо того, чтобы тратить ее на немцев.

Итак, пришлось объявить перемирие.

Фредди приезжал к ним на каникулы вместе со своими книгами, теннисной ракеткой и нотами, в то время как его сверстники по всей Европе давно уже распрощались со всеми этими вещами, взяв в руки гранаты и ружья. Они сталкивались друг с другом в бою, они шли в бой снова; каждое новое столкновение вносило какие-то изменения в ход войны, не приводя, однако, к коренному перелому, так что война все продолжалась и продолжалась. После Марны были Ипр и Нев-Шапель… В Нев-Шапеле наступление британских войск обернулось настоящей катастрофой. Сотни тысяч погибли там под германским огнем. Те, кто остались живы, вновь пошли в бой…

Когда Фредди приехал на каникулы в конце зимы, его уже ждало дома только что пришедшее письмо с британским штемпелем. Взяв его, он сразу же ушел к себе. Ужин уже стоял на столе. С того места, где сидела Хенни, была видна через холл дверь его комнаты. Эта закрытая дверь вселяла в нее смутное чувство тревоги и, наконец, не выдержав, она встала и, подойдя к ней, постучала.

– Фредди, мы ждем. Обед стынет. Он не ответил.

– Фредди! Ты меня слышишь?

В следующее мгновение дверь распахнулась, и он вышел. Глаза его были красны от слез.

– Они убили его! Проклятые гансы его убили! – он задыхался от еле сдерживаемых рыданий.

Зрелище этой беспредельной скорби – они никогда еще не видели его рыдающим – потрясло их сильнее, чем даже факт смерти другого мальчика, его друга.

Он помахал письмом.

– Это мать Джеральда. Она сообщает, что в своем последнем письме он написал, чтобы они ни о чем не тревожились; у него все хорошо и он в прекрасном настроении. Ничего иного он и не мог бы написать… Она пишет, что по словам его командира, он погиб как герой. Это произошло в Нев-Шапели.

Фредди сел, закрыв лицо руками. Хенни посмотрела на Дэна; взглядом он ответил: я не знаю, что сказать, вероятно, лучше всего будет вообще ничего не говорить. Итак, родители стояли, не произнося ни слова, а Лия, положив свою ладонь Фредди на голову, нежно гладила его по волосам и тоже молчала. Наконец, он произнес:

– Я извиняюсь за свою несдержанность. Но все то короткое время мы были с ним очень близки. Он был отличным парнем. Какая бессмыслица!

Дэн вздохнул.

– Да, все это полнейшая бессмыслица.

– Ты и теперь станешь утверждать, что они не варвары? – вскричал Фредди. – Ты читал их «Гимн ненависти», направленный против Англии? И ответ Киплинга: «Что остается, когда исчезает свобода?» Можешь ли ты и сейчас утверждать, что они такие же?

– Ты потерял друга… это ужасно, – ровным тоном произнес Дэн. – Но пойдем к столу. Выпей хотя бы чашку чая, если больше ничего не хочешь. Поговори с нами…

Они возвратились на кухню и Хенни подала еду. Фредди, однако, не смог сделать даже глотка чая. Белки глаз у него были кроваво-красными, голос дрожал, становясь иногда таким же высоким и тонким, каким он был у него до четырнадцати лет, прежде чем начал ломаться.

– Но он был готов пожертвовать собой. Я постоянно должен напоминать себе об этом.

Дэн всплеснул руками.

– Пожертвовать собой ради чего? Все это отвратительная сентиментальная чепуха! Речи идиота… Ты видел когда-нибудь кровь? Истекающего кровью раненого или умирающего? Мне однажды довелось близко увидеть сорвавшегося с лесов рабочего; все кишки у него вывалились наружу: скользкие серые кишки… О, Господи!

Фредди холодно ответил:

– Некоторые люди не согласились бы с тобой, хотя их никак нельзя назвать идиотами.

– Слышал я об этих дураках, которые вступили в британскую армию. Ты говорил нам о них и ты думаешь, я их уважаю? Да они не вызывают у меня ничего, кроме жалости и презрения. Бедные одураченные дети, у которых еще молоко на губах не обсохло! Дай им барабаны, медные пуговицы, несколько дурных стихов, и они с радостью ринутся вперед, тогда как… – взгляд его случайно упал на Лию, и он быстро отвел глаза, – … тогда как кучка безмозглых старых баб будет хлопать в ладоши и, вздыхая над блестящими пуговицами, смотреть, как они идут на бойню.

– С тобой невозможно разговаривать, – вздохнул Фредди. – С таким же успехом мы могли бы изъясняться на болгарском или урду. Я, пожалуй, пойду. Я все равно ничего не могу есть, и что бы я ни сказал, тебя все оскорбляет.

Тон Дэна моментально смягчился.

– Сядь, Фредди. Сядь. Ладно, я знаю, что мгновенно вскипаю. Признаю, от меня много шума. Но я принимаю все близко к сердцу, и мне, особенно в эти дни, трудно бывает держать себя в руках.

– Фредди тоже принимает все близко к сердцу, – заметила Лия. – Джеральд был его другом.

– Понимаю, – Дэн протянул руку и дотронулся до плеча сына. – Мне ужасно жаль, Фредди, что ты потерял друга. Бог свидетель, мне жаль всех молодых людей, которым еще суждено погибнуть в этой войне. Но я смотрю на все это как на трагедию, я не вижу в этом никакой славы. Особенно, когда подонки и с той, и с другой стороны наживают себе на этой трагедии целые состояния.

Хенни убрала лишнюю посуду и поставила на стол хлебный пудинг. Внутри у нее все дрожало и, чтобы как-то унять эту дрожь, она старалась все время находиться в движении, наотрез отказавшись от предложенной Лией помощи. В голове у нее был полный сумбур и она не находила себе места от терзавшего ее страха. Наступала весна; каждый год к этому времени Фредди уже находил себе работу на лето; однако сейчас он пока даже не заикался ни о какой работе. Она боялась… Почему, мелькнула у нее мысль, она боится спросить его об этом?

Он стал взрослым и отдалился от них. Так и должно было случиться, тем более что, несмотря на любовь к нему Дэна, между ними существовала еле заметная, скрытая неприязнь. Этот антагонизм между мужем и сыном был всегда непонятен Хенни и вызывал у нее боль, но в конце концов она с ним смирилась; сейчас же Фредди еще больше отдалился от отца. И от меня тоже, подумала она с горечью; и хотя, как я считаю, это ослабление его привязанности ко мне совершенно естественно, почему же тогда я – и Дэн тоже – по-прежнему понимаем Пола и можем с ним обо всем разговаривать?

В своей спальне, уже готовясь ко сну, она спросила Дэна:

– Как ты думаешь, он не отправится в Канаду или не выкинет еще какой-нибудь иной глупости?

– Ему еще год учиться. Это успокаивает.

– Да, а потом еще и аспирантура. Он копит деньги, так что он не сделает… этого, ведь правда?

Дэн не ответил.

Лия пела в своей комнате. С улыбкой Фредди отложил греческий текст, над которым работал, и вслушался. Она пела арию из «Аиды», лишь слегка фальшивя. Ему вспомнился тот чудесный день, во время рождественских каникул, когда он пригласил ее в театр на эту оперу. Она тогда была совершенно очарована. Вначале он намеревался сходить с ней куда-нибудь и в эти каникулы, но близились экзамены, и ему была дорога каждая минута.

Он прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Чтение греческих букв было все-таки весьма утомительно, что бы там ни говорили другие. И все же собственное знание этого удивительного древнего языка приводило его в восторг. Он старался проникнуть в этот древний мир, ощутить его каждой клеточкой своего существа, иногда ему казалось, что он действительно его видит, бронзовый, сверкающий, солнечный; мысленно он касался горячих камней его варварских храмов и слышал голоса его философов. И он снова улыбнулся, вспомнив на этот раз происходившие между ним и Джеральдом в Кембридже бурные дискуссии о том, что лучше, посвятить себя классике или стать специалистом по истории средних веков. Ему не хватало этих разговоров, как не хватало и самого Джеральда, о котором он вспоминал одновременно с радостью и горьким чувством невозвратимой потери. Часто, когда какая-нибудь книга, человек или событие привлекали его внимание, он спрашивал себя, а что подумал бы об этом Джеральд… Интересно, мелькнула у него мысль, что сказал бы Джеральд о его маленькой Лие, которая в своей прямолинейности и жизнерадостности была столь непохожа на англичанок?

Из ее комнаты доносился сейчас шум и стуки. Внезапно раздался ужасный грохот и вслед за тем восклицание:

– А, черт!

Фредди вскочил. Сквозь полуоткрытую дверь комнаты он увидел ее сидящей на полу рядом с перевернутым ящиком комода, содержимое которого было разбросано повсюду вокруг нее. Сама она хохотала.

– Какая же я дура! Он застрял, и я слишком сильно его дернула!

– Позволь, я помогу! – он начал собирать разбросанные на полу вещи; затем, увидев, что было у него в руке, поспешно разжал пальцы. – Может, ты лучше сама… – смущенно начал он, но его прервал новый взрыв смеха.

– Да уж, лучше я сама, если пара шелковых штанишек способна так вогнать тебя в краску! Посмотри-ка на себя!

Вместо этого он посмотрел на нее. На ней был халат, вероятно банный, решил он, но такой, какого ему еще никогда не приходилось видеть, ни на матери, ни на бабушке. Он был нежно-голубого цвета и отделан по вороту и низу такими же голубыми и необычайно красивыми перьями; когда, вставая с колен, она слегка наклонилась вперед, он распахнулся наверху и ее груди тяжело качнулись под шелком.

– На что это ты там уставился, Фредди?

– На то, что на тебе, на эти перья, – смущенно ответил он.

– Это марабу и халат ужасно дорогой. Моя хозяйка отдала его мне, так как кто-то прожег в нем на спине дырку горячим утюгом. Тебе он нравится?

– Очень красивый.

Он неотрывно следил за ней глазами, пока она, быстро двигаясь вокруг него, складывала вещи в ящик. Когда она закончила, он поднял ящик и снова вставил его в комод.

– Что ты собираешься сейчас делать? – спросила она.

– Снова заниматься, наверное.

– А, может, хватит? Ты всю неделю ничего другого и не делал, только занимался.

– Я знаю, но тут уж ничего не поделаешь. Я должен.

– Отдохни несколько минут. Выпей со мной чаю с пирогом. Мне одной ужасно скучно.

– Почему же ты тогда не отправилась вместе с отцом и матерью в театр? У них ведь был для тебя билет.

– Я лучше побуду здесь с тобой.

Он понял, что на этот раз она говорит совершенно искренне, а не поддразнивает его, как обычно. Когда она начала его поддразнивать? Невозможно было ответить на этот вопрос точно; все происходило так постепенно. Одно он знал наверняка: она была сейчас совершенно другой Лией, не той, с которой он вырос.

– Я все приготовлю и принесу на подносе в твою комнату. Так будет намного приятнее, чем на кухне.

Он ждал ее, испытывая необычайное возбуждение. А это когда началось? Ощущал ли он нечто подобное и раньше, или это чувство возникло в нем лишь сейчас, когда она позволила ему увидеть свои груди?

Она с грохотом поставила поднос на стол, взмахом руки отодвинув в сторону книги. Шумная и быстрая во всем, что бы ни делала, она его просто зачаровывала. Это потому, подумал он, что мы с ней абсолютно непохожи друг на друга; хотел бы я быть таким же решительным и уверенным в себе, как она.

Во время еды они почти не разговаривали, она – потому что была голодна, он – потому что в голове у него продолжали вертеться все те же мысли. Когда они закончили, он вдруг совершенно неожиданно для себя тяжело вздохнул.

– В чем дело, Фредди? Почему ты вздыхаешь?

– Иногда со мной бывает такое.

– Почему? Разве ты не счастлив?

– Иногда я чувствую себя счастливым, иногда – нет.

– Но это естественно, не так ли? – она облизала губы, к которым прилипли кусочки глазури, и смахнула с подола крошки. – Невозможно быть счастливым все время. Хотя, если кто и должен им быть, так это ты. У тебя есть все.

– У меня? – переспросил он удивленно.

– Да. Начать с того, что ты красив. Не маши на меня, не маши. Ты красив, и должен знать это. Ты также умен, образован и элегантен. Хотелось бы мне обладать твоей элегантностью, но к сожалению, этого никогда не будет.

Он покачал головой.

– Смешно, но я только что думал о том, что мне хотелось бы походить на тебя.

– Я этому не верю! В чем, ради Бога?

– Ты такая уверенная.

Лия продолжала настаивать на своем:

– У тебя есть родители, дом, который ты по праву можешь назвать своим. Ты что, не понимаешь ценности всего этого?

Фредди не ответил; чувства его были в полном смятении. Напряжение, которое он испытывал, находясь с ней вдвоем в своей собственной комнате, не покидавшее его странное возбуждение, тоска, вызванная какими-то непонятными, смутными желаниями – все это повергло его в совершенное замешательство.

– Я понимаю, – произнес он наконец. И неожиданно для себя добавил: – Не всегда все обстоит действительно так, как нам кажется.

Губы Лии скривились в иронической усмешке.

– Банальное замечание, – проговорил он извиняющимся тоном.

– Я улыбнулась совсем не поэтому. Просто мне вдруг вспомнилось, как однажды твой отец сказал мне почти то же самое. И на мгновение ты выглядел совсем как он.

– Надеюсь, ты не думаешь, ради Бога, что я похож на него?

– Нет, не очень. А что, это было бы ужасно, если бы ты на него походил?

Разговор их явно принимал новое направление. Казалось, каждый из них осторожно, ощупью продвигался вперед, к какому-то своему признанию, стремясь снять с души огромную тяжесть…

Медленно он произнес:

– Я никогда по-настоящему не понимал, что я испытываю по отношению к отцу. Я хотел его любить… но было время, когда я его ненавидел, Лия.

– Почему? Что он тебе сделал?

– Мне ничего. Просто кое-что произошло, чего ребенку не следует знать, только и всего. Я был очень молод… и никому ничего не сказал.

– Думаю, тебе было бы легче, если бы ты с кем-нибудь поделился этим, – проговорила мягко Лия.

Он опустил голову. В мыслях у него вновь был полный сумбур. Внезапно он почувствовал на голове ее руку.

– Я догадываюсь, что это было. Ты увидел его с женщиной… или узнал, что у него кто-то есть.

Вздрогнув, он поднял на нее глаза. В ее обращенном на него взгляде было понимание и сочувствие.

– Я часто спрашивала себя, как много тебе было о нем известно, – сказала она.

Ее рука опустилась на его плечо. Ему казалось, что он чувствует тепло этой руки через толстую ткань; у него не было ни малейшего сомнения, что он может верить ее словам, какими бы они ни были.

– Как-то, года два назад, я ехала в автобусе, и он был там с женщиной. Они… ну, в общем, она целовала его. Это было…

– Продолжай.

– Твоя мать думала, что он на работе или занят какими-то делами. Увидев меня, он испугался до смерти, что я ей все скажу.

– Но ты не сказала.

– Как я могла? Она так ничего и не узнала. И никогда не узнает. Но я могу поклясться, что он этим больше не занимается.

– Как ты можешь быть в этом уверена?

– У нас с ним состоялся после этого долгий разговор. Перед его мысленным взором прошла череда картин.

Его отец целует вульгарного вида женщину с ярко накрашенным лицом; размахивает руками на крыше горящего дома; говорит речь, внушая публике уважение своим темным костюмом и респектабельной внешностью; съеживается от страха перед острым язычком Лии.

– Сам я ничего не видел, только слышал, – внезапно произносит он. – Это было в комнате над лабораторией. Я ничего не видел, но мне и не нужно было ничего видеть. Всю дорогу домой я бежал. Долгое время после этого я не мог на него смотреть.

– Бедный ребенок! – она наклонилась к нему и на него пахнуло запахом лимона. – И все эти годы ты держал это в себе?!

– Кому я мог об этом рассказать?

– Полу, например. Вы же с ним очень близки.

– Для мамы было бы ужасно унизительно, если бы кто-нибудь узнал об этом, даже Пол.

– Но ты не жалеешь, что рассказал об этом сейчас мне?

– Нет, – протянул он удивленно. – Нисколько.

– И ты испытываешь облегчение.

– Да, как ни странно. Ты сняла с моей души огромный груз.

– В этом нет ничего странного, Фредди. Мы ведь друг для друга нечто особое. Разве ты этого не знал? Неужели ты ничего не почувствовал в этом году? – ее слова словно растаяли в неподвижном воздухе.

Они встали. Она стояла так близко. Говорят, мелькнула у него мысль, что можно увидеть свое отражение в глазах любимого. На мгновение он увидел себя в двух огромных черных зрачках, и тут же все исчезло, когда она притянула его к себе. Его охватила сумасшедшая радость и бешено заколотилось сердце.

– Я люблю тебя, Лия…

Она впилась в его рот страстным поцелуем; он был так сладок; никогда еще не доводилось ему испытывать подобной сладости. Он не имел ни малейшего представления, сколько длился их поцелуй. Как сквозь толстый слой ваты до него доносилось тиканье будильника, шелест шелка…

Наконец она его отпустила и легонько подтолкнула к кровати. Словно в полусне он слышал ее шепот:

– Сейчас, Фредди, сейчас.

Жар нежного податливого тела, прелестные округлые формы, вся эта дотоле скрытая от него сладость – она могла быть сейчас его! Ему оставалось лишь взять предложенное. Он не просил, Бог свидетель, он не осмелился бы даже подумать о том, чтобы просить, и, однако, она сама предлагала ему все это!

Нервы его были натянуты как струна, его била внутренняя дрожь. Он желал ее и в то же время боялся уступить своему желанию. Одно дело поцелуй, но от этого… от этого он воздержится. Почему?!

– Нет, пока мы не поженимся, – услышал он собственный голос.

– Фредди… я не боюсь.

– Дорогая Лия, я не могу с тобой так поступить. Ее молчание прозвучало как вопрос.

– Я хочу, чтобы ты всю свою жизнь помнила, что ты была настоящей невестой.

До какой-то степени это было правдой, правдой порядочного молодого человека, который не желал «воспользоваться» случаем. Но в то же время он боялся, боялся, что у него ничего не получится, так как ему было не так уж трудно сопротивляться соблазну. Опять, почему?

– Я понимаю, – проговорила она с улыбкой и на щеках ее появились две очаровательные ямочки. – Ты очень добр ко мне, Фредди… и теперь я вижу, что ты достаточно сильно меня любишь, чтобы жениться на мне.

– Мне кажется сейчас, что я всегда тебя любил, только был слишком молод, чтобы это понимать.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Она достигала ему как раз до плеча. Ей было всего девятнадцать и теперь она безраздельно принадлежала ему. Его переполняла нежность и огромное чувство ответственности; он словно вдруг мгновенно повзрослел, перестав ощущать себя зависимым от других юнцом двадцати одного года. Никогда раньше он не чувствовал себя таким высоким и сильным, как сейчас, когда она стояла с ним рядом! Как быстро все произошло! Еще час назад его волновали лишь его экзамены; он был школяром, неважно, называлась ли эта школа Йель или нет; сейчас же он стал мужчиной и у него была женщина, о которой отныне он должен был заботиться.

У них будет совершенно иная жизнь; конечно, к ней надо будет привыкнуть, но она будет прекрасна, и этот странный страх, который охватил его вдруг несколько минут назад, не будет значить ровным счетом ничего.

– Твои родители… – проговорила вдруг испуганно Лия, подняв на него глаза.

– Мы им пока ничего не будем говорить, – сказал он поспешно. – Сначала мне нужно закончить колледж. Успеем и тогда им сказать.

– Но и тогда твой отец меня не полюбит. Он вообще был не слишком-то рад моему появлению в вашем доме, а после того, как я увидела его в тот день…

Он прикрыл ей ладонью рот.

– Дорогая, не стоит говорить об этом. У него своя жизнь, у нас своя.

Внезапно до них донесся шум от входной двери.

– Они вернулись!

Подобрав подол халата, Лия стремглав выбежала из комнаты. Голубое марабу пролетело через холл и исчезло из вида. Он закрыл свою дверь и склонился над книгами.

На странице перед ним плясали черные глаза и голубое марабу. Сколько же в ней жизни! И какая она смешная! Считает себя «неэлегантной». Он рассмеялся. Она была настоящим чудом! И когда они, наконец, поженятся, это, несомненно, будет великолепно, потому что все произойдет в надлежащее время и он будет к этому готов.

Он все еще не мог поверить в свою удачу.

ГЛАВА 4

В январе 1915 года Кэрри Чапмен Катт основала в Вашингтоне Женскую партию мира; вскоре после этого ее отделение открылось и в Нью-Йорке. Хенни немедленно вступила в нее и ее тут же выбрали в руководство. Она была чрезвычайно горда оказанной ей честью и преисполнена энтузиазма.

– Если бы женщины во всем мире обладали правом голоса, – с увлечением говорила она, – все было бы совсем по-другому. Мы уж точно не дали бы денег на пушки, готова поспорить на что угодно. Женщины совершенно иные. Власть и сила их не прельщают. Хотя, конечно, – добавляла она, – мужчины тоже не все такие. Во всяком случае, мой муж не такой.

Она посещала все собрания и на многих из них выступала, нередко выслушивая похвалы по поводу своего красноречия. Она также делала плакаты, выставляя их в окнах магазинов и вообще везде, где ей это разрешали. Занимаясь этим, она чувствовала, что тоже вносит свой посильный вклад в укрепление мира. Медленно, кирпичик за кирпичиком, говорила она себе, но мы строим мир.

Как-то в одну из суббот, уже под вечер, она возвращалась домой с собрания, на котором, по ее собственному мнению, она выступила особенно удачно – с предложением начать широкую рекламную кампанию в популярных журналах.

В приподнятом настроении она шла по улице, решив на этот раз обойтись без автобуса. Был тихий ранний вечер, хотя и довольно прохладный. Небо на западе напоминало своим цветом кораллы. На углу она на мгновение остановилась и купила у цветочницы тюльпаны. Бело-розовые, с шелковистым блеском, они были чрезвычайно дорогими, но она убедила себя, что наступила весна и это надо было как-то отпраздновать.

Войдя в квартиру, она с удивлением увидела на кухне Фредди с Дэном, который очевидно только что вошел, так как был все еще в пальто. Фредди, опустившись на одно колено, накладывал Струделю в миску еду.

– Как чудесно! Мы не ожидали тебя в этот уик-энд. Ты не сказал…

– Знаю. Я выехал на рассвете. Как ты, мама?

– О, великолепно! Сегодня я припозднилась, но у нас только что кончилось собрание. Ты, наверное, голоден? Я приготовила обед утром, так что надо его только разогреть.

– Обо мне с Лией не беспокойся. Мы с ней…

– Лия! – возмущенно воскликнул, прервав его, Дэн. – Ты одной рукой даешь, а другой тут же отнимаешь. Ты приехал к ней или чтобы провести несколько часов со своими родителями?

– К ней, – спокойно ответил Фредди.

У Хенни упало сердце. Господи, только не это! Только бы они опять не поссорились.

На шее Дэна вздулись жилы. Он не сводил с Фредди яростного взгляда.

– Мне случайно не послышалось? Если нет, то я этого не понимаю.

Фредди, ласкавший пса, который ел из миски, поднял голову, встал с колен и, глядя на отца, спокойно произнес:

– Я люблю ее.

Дэн медленно опустился на стул. Хенни, все еще в пальто и шляпке, продолжала стоять, переводя взгляд с одного на другого, затем вдруг, непонятно почему, уставилась на часы. Минутная стрелка дернулась на одно деление вперед, прежде чем тишину нарушил голос Дэна.

– Ты сам не знаешь, что ты говоришь, – резко произнес он.

– Думаю, что знаю. И я прошу тебя, не говори, пожалуйста, ничего, о чем мне не захочется помнить.

– О чем, черт возьми, ты тогда говоришь? Может, ты нам объяснишь?

Хенни прижала руку к сердцу. Ей казалось, что даже сквозь пальто она слышит его громкий стук.

– Я говорю о Лии, которую люблю. И я еще раз прошу тебя не говорить ничего, о чем мне не захочется помнить.

Дэн смягчил тон, словно он почувствовал во Фредди нечто такое, подумала Хенни, что предупредило его не заходить слишком далеко.

– Я не собираюсь говорить ничего ужасного, Фредди. Ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы так думать. Лично против Лии у меня нет никаких возражений. Разве я когда-либо относился к ней плохо? Разве не вырастил ее здесь, в этом самом доме? Но ты должен понять, что ты слишком еще неопытен, чтобы заговаривать о любви.

– Ты был не намного старше меня, когда влюбился в маму.

– А вот тут ты ошибаешься. Мне было уже двадцать четыре, а не двадцать один, когда мы встретились. Ты еще очень молод – и не в обиду тебе будет сказано, – даже слишком молод в том, что касается некоторых вопросов. Тебе недостает здравого смысла.

– Мои профессора говорят мне совсем обратное.

– Ручаюсь, твои профессора не слишком-то много говорят с тобой о женщинах, иначе они бы тоже сказали тебе, что ты многого еще не понимаешь.

– Я понимаю только одно, что я люблю Лию, и она любит меня.

– Неужели ты не видишь, что она не для тебя?! У вас же нет почти ничего общего! Ты заканчиваешь колледж, думаешь о докторской; она же работает в магазине одежды. Она необычайно честолюбива и прилагает все силы для того, чтобы пробиться наверх…

– Ты меня поражаешь! Ты, убежденный демократ, и вдруг такой снобизм!

– Ты меня совершенно не понял. Я хотел лишь сказать, что вы абсолютно разные и с годами эта разница только еще больше возрастет. Любовь между вами лишена всякого смысла, всякого здравого смысла. Чем скорее ты выбросишь из головы всю эту чушь, тем будет лучше для тебя и для Лии тоже. – Он повысил голос: – Она же прирожденная соблазнительница, Фредди!

– Замолчи, папа. Ты не знаешь, что говоришь.

– Нет, знаю! Есть вещи, которые способен видеть лишь умудренный опытом человек.

Умудренный опытом человек… Всегда одно и то же, подумала со вздохом Хенни. Всегда.

Фредди не ответил. Подхватив с пола пса, он крепко прижал к себе теплое маленькое существо и стал почесывать отвисшую морщинистую кожу у него под подбородком.

Прошло несколько томительных мгновений. Наконец, глубоко вздохнув, он медленно произнес:

– Мне жаль, что ты видишь все это в таком свете, потому что сегодня днем мы поженились.

Слова донеслись до слуха Хенни словно откуда-то издалека. Ее мозг отказывался их воспринимать.

– Вы поженились? – растерянно повторила она.

– Да, в городской ратуше, – Фредди сглотнул, и его сильно выступающий вперед кадык резко дернулся, как всегда вызвав в ней острое чувство жалости. – Пожалуйста, не сердитесь… не портите нам этот день. Пожалуйста. Все-таки это день нашей свадьбы.

Он напоминал провинившегося ребенка, который, представ перед судом родителей, храбрится изо всех сил, стараясь скрыть терзающий его страх. Губы у Хенни задрожали, и она поспешно прикрыла рот ладонью, на мгновение задержав ее там, прежде чем спросить:

– Почему ты ничего нам не сказал? – ей показалось, что она простонала эти слова.

– Вы отговорили бы нас, во всяком случае, попытались бы это сделать. Так лучше.

Дэн откашлялся.

– Я уже не говорю об уважении, – он с силой стукнул себя кулаком по колену, – но так отплатить твоей матери и мне за наше доверие – это подло и низко. Не знаю, как ты это называешь, но по-моему, это подло и низко.

– Мы совсем не хотели, чтобы так получилось. Если ты позволишь мне объяснить…

– Да, пожалуйста. Мне действительно хотелось бы знать, как ты дошел до того, чтобы совершить, я уверен, одну из самых ужасных ошибок в твоей жизни, проживи ты хоть до ста лет. Взвалить на себя подобную обузу, когда ты еще не встал твердо на ноги… Господи, никогда я не видел подобной глупости! Будь я проклят, если это не так!

– Прошу тебя, – взмолился Фредди, – поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Не омрачай нам этот счастливый день, который мы будем помнить всю нашу жизнь.

– Счастливый день… Счастливая пара – так, кажется, говорят? Где, между прочим, вторая половина этой счастливой пары?

– Лия выбежала купить перчатки; она оставила свои в кэбе. А вот и она, открывает дверь.

В следующее мгновение в кухню вбежала запыхавшаяся Лия. При виде застывших словно статуи Хенни и Дэна она остановилась.

– Я вижу, вы уже слышали нашу новость.

Она стояла, почтительно ожидая какого-либо знака с их стороны, и, однако, ее уверенная поза ясно говорила: мы сделали, что хотели, и мы не боимся.

Все это промелькнуло в мозгу Хенни, пока она оглядывала Лию с головы до пят: прекрасный бледно-лиловый костюм, совершенно новый, естественно; обтянутые шелковыми чулками стройные лодыжки, кружевное жабо, длинная, до талии, нить жемчуга, завязанная ею узлом с явным намерением привлечь к нему внимание, словно он был настоящим; закрепленное вертикально элегантное перышко на бледно-лиловой шляпке… Продолжая улыбаться, Лия ждала.

Наконец, не выдержав, она обратилась к Хенни, полностью проигнорировав Дэна:

– Вы разве не хотите пожелать нам счастья?

И тут Хенни вдруг осенило. Постоянно живший в ней страх, страх, от которого она ни на минуту не могла избавиться, что сын ее уйдет на войну и она его потеряет, – всему этому наконец-то пришел конец! Женившись, он был теперь в безопасности! Они с Лией останутся теперь здесь, вместе с нею. Он закончит учебу и начнет работать; у них будет ребенок… Похоже, в конечном итоге, этот брак оказался настоящим благом, еще одной нитью, привязывающей их друг к другу. Да, конечно! А Дэн постепенно привыкнет… Все эти мысли мгновенно промелькнули в ее мозгу, вдохнув в нее оптимизм и пробудив в ней ее обычную душевную щедрость.

– Конечно же, мы желаем вам счастья! – раскрыв объятия, она прижала Лию к груди. – Естественно, я расстроилась, что вы сделали это втайне от нас, но я желаю вам счастья!

– Пожениться в субботу,[44] да еще и в ратуше! – проворчал Дэн. – Меня-то это не волнует, но вы прекрасно знаете, как к таким вещам относится мама. Могли, по крайней мере, хотя бы пойти к раввину и соблюсти субботу.

Лия быстро проговорила.

– Я понимаю. Я сама так чувствую, и конечно позже у нас обязательно будет религиозная церемония. Но сейчас у нас нет времени…

Дэн не дал ей договорить.

– Что ты хочешь этим сказать: нет времени? Лия повернулась к Фредди.

– Ты им ничего не сказал?

– Нет, я… – он еще крепче прижал к себе собаку, словно ища у нее защиты. – Я…

Лия прервала его.

– Он боится сказать вам об этом. Фредди вступил в британскую армию. У него в распоряжении всего одна неделя. Поэтому-то мы так спешно и поженились.

Отделанная стеклярусом бахрома абажура заплясала перед глазами Хенни. Мгновенно ослабев, она рухнула на стул. Все вокруг потемнело. Она видела открытый рот Дэна, темный, как пещера; его лицо было темным, комната была темной и все кружилось в каком-то бешеном танце. Она уронила голову на стол.

Кто-то коснулся рукой ее волос, и она услышала над собой голос Фредди:

– Не плачь, мама. Я должен был это сделать. Ты сама всегда говорила, что люди должны поступать в соответствии со своими принципами, а иначе этим принципам грош цена.

Она глубоко вздохнула.

– Жаль только, что мы с тобой придерживаемся различных принципов, но так уж случилось и тут ничего не поделаешь. Я лишь прошу тебя уважать мои, как я всегда уважал твои.

На голове у нее лежала теплая рука ее сына. Та самая, в которой она учила его когда-то держать ложку; которая сжимала ее ладонь в первый день в школе; которая очаровывала ее, скользя по клавишам.

Она открыла глаза и подняла голову. Ничем не примечательная знакомая комната с находившимися в ней четырьмя людьми, которые сотни раз ели за этим столом, перед этой плитой, приобрела вдруг какую-то болезненную значимость. Такой, как сейчас, она и запомнится: с красными льняными занавесками и чугунком для супа; с белым умоляющим лицом Фредди и внезапно постаревшим на десять лет Дэном, в душе которого явно боролись гнев и печаль; с Лией, преисполненной достоинства в своем новом положении и более сильной, чем любой из них.

– О, Фредди, что ты наделал! – вырвался из груди ее горестный крик.

Она заломила руки. Обычно так пишут в романах, но это правда. В горе ты стискиваешь руки и заламываешь их.

– Что же ты наделал, Фредди!

– Я поступил правильно, мама. Это последняя война. После нее наступит мир на всей земле. Я сделал правильный выбор, я в этом уверен.

Дэн вскочил.

– Ты ушел из колледжа! Выбросил псу под хвост свое образование! Мог бы, по крайней мере, подождать год, прежде чем отправиться разыгрывать из себя героя.

– Я наверстаю упущенное, когда вернусь. Это не проблема.

Дэн набросился на Лию.

– А ты… это ты стоишь за всем этим? Ты поощряла этого… этого идиота, который решил попусту растратить свою жизнь? – у него внезапно перехватило дыхание и он замолчал.

– Ты не прав, Дэн, это несправедливо! – воскликнула Хенни, прежде чем Лия смогла ответить. – Тебе с самого начала было известно отношение Фредди к этой войне. Нечестно взваливать на Лию вину за его дурацкие идеи.

– Ладно, я беру свои слова назад. Господи, я не соображаю, что говорю, – Дэн стукнул себя кулаком по голове. – Я пытаюсь понять, не снится ли мне все это, не вижу ли я кошмарный сон… Но нет, похоже, я не сплю.

Хенни взглянула на сына. Для нее он был все тем же хрупким светловолосым ребенком с голубыми, как озера, глазами. И вот сейчас этот ребенок собирался ее покинуть, отправиться, возможно, на смерть, и ради чего? Задолго до этой войны, с того самого момента, как она стала достаточно взрослой, чтобы думать о таких вещах, все ее силы, вся энергия были отданы утверждению противоположной идеи. Иногда, благодаря собственной убежденности, ей удавалось склонить на свою сторону даже совершенно незнакомых ей людей; но она – и Дэн тоже – потерпели полную неудачу в том, что касалось их сына, в ком не было и следа этих убеждений.

– Я не знаю, что сказать, – прошептала она и расплакалась.

Дэн обнял ее за плечи.

– Посмотри, до чего ты довел свою мать! – воскликнул он. – А ты, Лия? Как ты поступила с этой женщиной, которая спасла тебя, боролась за тебя, отдала тебе свое сердце и душу?! Черт побери, на вашем месте я давно бы уже сгорел со стыда!

– Нет, Дэн, нет, – запротестовала Хенни. – Сделанного не воротишь. Мы должны думать о будущем, должны идти вперед. Сделанного не воротишь.

– Если вы не хотите, чтобы я возвращалась сюда, – сказала Лия, – я могу после отъезда Фредди поселиться у друзей с моей работы.

Большой же путь, подумала Хенни, прошел этот когда-то никому не нужный ребенок! Тогда, на январском ветру, когда мы устало тащились по улицам с ее матерью, я обещала ей, что позабочусь о ее дочери, и я выполнила свое обещание. Теперь она моя дочь, которая любит моего сына и, однако, готова расстаться с ним после того, как они пробудут вместе всего лишь неделю. Безумие! Все это настоящее безумие.

Она встала и вновь прижала Лию к груди.

– Поступай, как считаешь нужным. Это твой дом, если ты этого хочешь. Я думаю, ты это знаешь.

– Как скажет Фредди, – в голосе Лии неожиданно зазвенели слезы. – И, конечно, если Дэн не будет возражать, я останусь здесь.

– Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что она здесь с вами, – сказал Фредди.

– Как жена нашего сына, – произнес Дэн с некоторой чопорностью, – ты здесь у себя дома. Итак, этот вопрос мы решили, – голос его на мгновение прервался, – …насколько это было возможно.

– Мы собираемся уехать на несколько дней, – проговорил Фредди. – Дядя Альфи предложил нам пожить в Лорел Хилл. На этой неделе их там не будет.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что Альфи знал об этом?! – воскликнул Дэн.

– Он узнал обо всем лишь сегодня утром, когда Пол спросил у него, не могли бы мы там пожить какое-то время. Пол нас туда и отвезет.

– Пол знал? Итак, все было проделано за нашей спиной. Все об этом знали, кроме отца с матерью!

– Только с сегодняшнего утра. Не сердись на них. Они ни в чем не виноваты. Я взял с них слово ничего вам не говорить и… и в сущности это не имеет никакого значения, потому что мы поступили бы так в любом случае, и Пол это понимал. Как и дядя Альфи.

– Так… – протянул Дэн. – Так…

И снова наступила торжественная тишина; словно саваном она окутала крошечную кухню и четверых людей в ней, которые стояли кружком, как стоят обычно в ожидании той минуты, когда можно будет разбить этот круг, сказать последние слова и уйти.

Первой нарушила молчание Лия.

– Уже половина четвертого. Мы сказали Полу, что будем ждать его внизу, на улице.

Такса заскулила, и она взяла ее на руки.

– Он будет скучать по мне. Я скоро вернусь, Струдель. Вы позаботитесь о нем, Хенни?

– Конечно.

Фредди поднял чемоданы.

– Мы вернемся в пятницу, тогда и попрощаемся. Не будем делать этого сейчас.

Дэн открыл дверь.

– Хорошо. Только… только береги себя.

Закрыв за молодоженами дверь, он прислонился к ней лбом. Хенни смотрела на его трясущиеся плечи, вслушиваясь в звуки удаляющихся шагов; вскоре до нее донесся шум заработавшего двигателя, затем все стихло, и их снова окутала мрачная тишина.

– Все это скоро кончится, – проговорил Дэн. Онемевшие от горя, они лежали без сна в своей постели и разговаривали. – Он никогда не сможет ее полностью удовлетворить.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Она для него слишком сильная. Она будет подталкивать его и тащить за собой, пока он в конце концов не упадет.

– Лия хорошая девушка.

Она говорила это, наверное, в тысячный раз и неимоверно устала от этого. И потом, главным сейчас был не брак. Фредди в военной форме – вот что стояло у нее перед глазами, добрый мягкий Фредди с ружьем в руке. Ей вновь вспомнились ужасные фотографии в газетах: изрытая окопами земля, напоминающая собой лунный ландшафт; нет, даже хуже, так как на луне, при всех ее кратерах и трещинах и полном отсутствии зелени, не было, по крайней мере, крови. Что значил какой-то брак по сравнению со всем этим?

Дэн с горечью сказал в темноту:

– Она веревки из него может вить, и так оно и будет, помяни мое слово.

– Они любят друг друга, Дэн. И любовь эта продлится еще много, много лет. Ты был прав, когда сказал мне об этом. Я ничего не замечала.

– Ты многого не замечаешь, я всегда тебе это говорил.

Сейчас, подумала Хенни, мама тоже могла бы мне сказать: «Я тебе это говорила». На что я бы ответила: «Ты также думала, что мне не следовало выходить замуж за Дэна, не так ли?» Нет, благослови вас Господь, Лия и Фредди; пусть мой сын возвратится домой живым и невредимым, и пусть они будут счастливы друг с другом. Я верю, что так все и произойдет. Странно, но я совсем непохожа на тех матерей, которые, как говорят, считают, что все девушки недостаточно хороши для их сына. Я верю, что Фредди будет счастлив с Лией; ее сила станет для него благом. Она вздохнула.

– Будем надеяться, что они будут счастливы друг с другом, также, как и мы, – она придвинулась к Дэну ближе.

Он прижал ее голову к своему плечу.

– Да. Если бы только не эта проклятая война…

– Дорогой мой, мы ничего не можем здесь с тоб