КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Опасная близость (fb2)


Настройки текста:



Элизабет Торнтон Опасная близость

Пролог

Испания, декабрь, 1812

Это было пленительное зрелище: то, как она сидела за маленьким столиком у огня, склонясь в глубокой задумчивости над тетрадью. Маркус притворялся, что спит, и смотрел со своего соломенного тюфяка, как она обмакивает перо в чернила и вновь принимается писать. Если не думать о дожде, льющем сквозь дырявую крышу, не обращать внимания на черные от гари стены, можно было легко вообразить, что он в родной Англии. Боль в ранах заставляла его то и дело просыпаться; и всякий раз, как прерывалось его забытье и он приоткрывал глаза, ему неизменно представало то же восхитительное видение.

Крохотная келья казалась будуаром, а женщина за столиком – дамой, которая, присев к секретеру, пишет письма или отвечает на многочисленные приглашения. В это время года они могли бы находиться в Ротеме, встречать Рождество. Обеды, балы, прекрасные девушки с благоухающими волосами и бархатистой кожей, в невесомых платьях из кисеи. Но как ни прелестны были те английские красавицы, они не шли ни в какое сравнение с дамой, сидевшей за секретером.

Дождь усилился, с грохотом обрушив потоки воды на черепичную крышу, и чары развеялись. Он был не дома, в Англии, а в заброшенном монастыре, стоящем среди холмов на границе между Португалией и Испанией, глубоко во вражеском тылу. Он чудом остался жив, отбитый у французского патруля партизанским отрядом Эль Гранде. И девушка, с сосредоточенным видом сидевшая за столиком, вполне возможно, подсчитывала боеприпасы, израсходованные в жестоких боях с французами.

Она была столь же опасна, сколь хороша собой. Пистолет, лежавший справа от нее на столике, был не пустой игрушкой, как и острый кинжал у нее за кожаным поясом. Эти женщины сражались бок о бок со своими мужчинами и расправлялись с врагами с невиданной жестокостью.

Каталина. Ему нравилось, как звучит ее имя. Нравился ее голос. Маркус не знал, сколько времени провел в этой келье, то приходя в сознание, то вновь впадая в забытье; но в одном он был уверен – это она выходила его, не позволила умереть. Чувствуя прикосновение ее рук, он не мог думать о ней как о солдате. Она была нежной и женственной, и ему хотелось быть ближе к исходящему от нее теплу.

По-прежнему притворяясь спящим, он застонал, но не потому, что мучительней стала боль в ранах, а надеясь привлечь ее внимание. Каталина не приближалась к нему, когда он был в сознании и не спал. И если он обращался к ней в это время, шепча ее имя, она выходила из кельи, и мгновение спустя появлялся Хуан.

Маркус почувствовал, как прохладная ладонь легла на лоб, и приоткрыл веки, чтобы лучше видеть ее. На эту девушку стоило смотреть: длинные темные волосы, правильные черты лица, говорящие о сильном характере, глубоко сидящие глаза, затененные густыми черными ресницами. На ней была мужская рубашка и юбка-брюки, наряд, который Маркус видел только на этих воинственных женщинах, но он лишь подчеркивал ее женственность. Маркус едва взглянул на нее, как в нем вспыхнуло желание – яростное, первобытное – схватить ее, овладеть.

Его самого позабавил этот порыв. Если в теперешнем своем состоянии он посмел бы коснуться ее хоть пальцем, она в единый миг расправилась бы с ним. Всадила бы не задумываясь острый кинжал в грудь. А если б ему и удалось отвести удар, ей стоило только крикнуть, и мгновенно появившийся Хуан сделал бы это за нее. В Испании мужчина рисковал головой, если позволял себе вольности с девушкой.

Черт возьми! Когда это его останавливало?

Она осматривала его раненое плечо, меняла пропитавшуюся кровью и гноем повязку. Он тихо простонал:

– Изабелла? – хотя прекрасно знал, что девушку зовут Каталиной.

Она замерла на мгновение, но, почувствовав, что опасаться нечего, проговорила что-то успокаивающее и стыдливо отвернула простыню, чтобы проверить повязку на бедре. Маркус едва сдерживал улыбку.

Как бы невзначай он обнял ее за талию. Глаза его по-прежнему оставались закрыты.

– Изабелла, любимая… Поцелуй меня.

Считая, очевидно, что он бредит, Каталина взяла чашку с водой, стоявшую рядом на полу, и, одной рукой поддерживая ему голову, поднесла к губам. Маркус медленно, очень медленно отпил из чашки. Ее грудь дышала возле его груди; ладони ощущали тонкую гибкую талию. Он допил воду, и когда она сделала движение, чтобы подняться, крепко стиснул ее и поднял голову. Она застыла от изумления, и Маркус поцеловал ее. Ему, конечно, хотелось поцеловать ее не так, не этим целомудренным поцелуем. Тем не менее он приготовился получить неминуемую пощечину. Когда, однако, удара не последовало, он откинулся на тюфяк и испытующе посмотрел на нее. Ее глаза под тяжелыми веками выражали растерянность. Синие глаза, с удивлением отметил он.

– Каталина… – У него из головы вылетело, что он изображал забытье.

И тогда она ударила его. Маркус застонал, на этот раз непритворно, а она резко высвободилась из его ослабевших рук и отскочила в другой конец комнаты.

Он усмехнулся и осторожно приподнялся на локте.

– Мои извинения, сеньорита. Я принял вас за другую. Понимаете? Мне показалось, что вы Изабелла.

Каталина гневно выпрямилась и обрушила на него поток слов. Когда же он пожал здоровым плечом, показывая, что ничего не понимает, шумно вздохнула и заговорила на ломаном английском:

– Матерь Божья! Это Espania. Испания, сеньор. Если мой брат… если Эль Гранде… никогда не прикасайтесь ко мне, не целуйте. Никогда! Иначе будете жестоко наказаны. Понятно?

Маркус прекрасно понимал, насколько опасен Эль Гранде. Хотя это был совсем еще молодой человек, о нем уже ходили легенды. Одни говорили, что он сын испанского аристократа, другие – что в то время, как французы вторглись в Испанию, он был бедным студентом университета в Мадриде. Его подвиги были предметом гордости испанского простолюдья.

Впрочем, Маркус полагал, что многое в историях о молодом человеке было преувеличено фантазией рассказчиков. Человек не мог быть столь варварски жесток. Несомненно было одно: Эль Гранде, не зная устали, воевал с французами и порою не останавливался перед крайними мерами. Некий французский офицер, желая подрезать Эль Гранде крылышки, отдал приказ расстреливать заложников всякий раз, когда тот нападал на его солдат. Партизанский вожак ответил тем, что стал казнить четырех французов за каждого расстрелянного испанца. В конце концов офицеру пришлось оставить свою затею.

Маркус осторожно сел и послал ей обольстительную улыбку, надеясь смягчить ее. Но безрезультатно.

– Эль Гранде убьет меня? Это вы хотите сказать?

– Убьет! – вскипела Каталина, видя, что он не принимает ее слова всерьез. – Хуже, куда хуже!

– Станет пытать? Вряд ли. Ведь я и в самом деле просто ошибся.

Помолчав, она сказала:

– Это хуже пыток.

Он уловил насмешку в ее голосе и решил подыграть:

– Что может быть хуже пыток?

– Заставит жениться, senor. Это вас не пугает?

– Для этого потребуется священник, сеньорита.

Каталина улыбнулась:

– Si. Да. Наш падре играет в карты с Хуаном. Привести его?

Маркус не улыбнулся в ответ.

– Я это учту, сеньорита.

Она мгновение внимательно смотрела на него, потом принялась собирать письменные принадлежности.

– Нет, не уходите, – запротестовал Маркус. – Пожалуйста! Останьтесь. Поговорите со мной.

Он судорожно пытался припомнить еще какие-нибудь испанские слова, но те, что Маркус знал, он слышал главным образом от продажных девок, следовавших за армией, и эти выражения не могли помочь ему в обращении к девушке столь строгих нравов. Как по-испански будет «поговорить»?

– Parler, – сказал он. Это было французское слово, но Маркус надеялся, что она поймет.

Поколебавшись, она села.

– О чем вы хотели поговорить?

– Хотя бы о вашем брате, для начала.

– О брате?

– Хочу поблагодарить его, ведь он спас меня.

– Эль Гранде сейчас здесь нет. Он… как это вы говорите… сражается с нашими врагами.

– Когда он вернется?

– Скоро, очень скоро, когда дождь прекратится. Реки…. – Каталина беспомощно пожала плечами, подыскивая английские слова. – Слишком опасно переправляться.

– Кто же в таком случае исполняет его обязанности?

Она непонимающе посмотрела на него:

– Кто?..

– Кто сейчас у вас за главного?

– Хуан.

– Хуан? – недоверчиво переспросил Маркоc. – Он единственный мужчина в лагере? – Хуану вряд ли было больше семнадцати.

Глаза ее были опущены, и у него возникло странное ощущение, что Каталина смеется над ним, но, когда она подняла голову, лицо ее было серьезно, а глаза ясны.

– Здесь есть женщины-воины, senor, и падре, и другие англичане.

– Какие англичане?

– Солдаты, как и вы. Эль Гранде их тоже спас.

– И сколько их?

– Шесть, – показала она на пальцах.

– Так много? Кто они? Где находятся?

– Не могу сказать. Я не разговариваю с англичанами. Брат мне запрещает. Я пришлю Хуана. Он ответит на все вопросы.

Каталина легко поднялась, сунула пистолет за пояс, собрала тетрадь, чернильницу, перо и заперла их в резном комоде, стоявшем сбоку от камина.

Она была уже возле двери, когда Маркус позвал:

– Постойте, Каталина!

– Senor? – Она холодно взглянула на него, уловив повелительные нотки в его голосе. Маркус тотчас сменил тон:

– Но ведь вы навещаете меня, а я англичанин?

– Я прихожу сюда, чтобы побыть одна или что бы сменить свечу и проследить за камином. И конечно, чтобы ходить за вами, когда Хуан занят. Но теперь вы поправляетесь и должны понять меня. Брат будет очень гневаться, если узнает, что я была у вас.

– Это ведь ваша комната? – спросил Маркус. Он внимательно посмотрел на комод, и у него мелькнула догадка. – Вы приходите сюда писать?

Она опустила глаза.

– Что же вы пишете?

– Как это у вас называется… diario – дневник.

– Вы ведете дневник?

– Si.

– О чем же вы там пишете?

– О том, что важно женскому сердцу.

– Что же важно вашему сердцу, Каталина? Мечтаете ли вы о любви?

Она неопределенно улыбнулась.

– Разве всякая женщина не мечтает о любви?

– Нет, некоторые мечтают о прекрасных нарядах, дорогих украшениях, толпе поклонников. – Он помолчал. – Могла бы такая девушка, как вы, мечтать о мужчине вроде меня: простом солдате, которому нечего предложить, кроме жизни, полной лишений?

– Могла бы. Вы, я думаю, привлекательны на свой, английский, лад. – Каталина изучающе по смотрела на его темные волосы, дочерна загорелое лицо.

– Говорят, – заметил Маркус, – что я мог бы сойти за испанца.

– Никогда! Вы слишком большой. Хуан не может найти вам одежду по росту.

– Мой мундир, наверно, пострадал от французских пик?

– Еще и залит вашей кровью. Эль Гранде говорит, что вы дрались отчаянно, что вы очень храбрый.

– А вы очень красивы.

Она посмотрела на него в упор долгим взглядом, но ответила коротко:

– Запомните, senor. Больше никакой Изабеллы. Никогда! Понятно? – Лицо ее было сурово.

– Никогда, – пообещал Маркус. – Вы придете завтра? Не надо бояться меня. Право, не надо.

– Там будет видно, – ответила она и вышла, тихо притворив дверь.

В течение следующих трех недель Маркус постепенно поправлялся, и чем больше он набирался сил, тем нетерпеливее становился. Ситуация складывалась критическая. Армия Веллингтона откатывалась к Лиссабону, отдавая французам завоеванную территорию и неся огромные потери. И в это время он, боевой офицер-кавалерист, вынужден был сидеть сложа руки в этом убежище, не имея возможности помочь соотечественникам. У него было такое чувство, будто он находится на необитаемом острове.

Другие англичане, которых в свое время спас тот же Эль Гранде, относились к своему положению спокойней. У всех у них, не в пример Маркусу, раны были легкими, и старший по званию, майор Шепард, не позволял им бездельничать, поручив помогать женщинам охранять лагерь, расположенный в монастыре. Иногда, добравшись с трудом до узкого окна башни, Маркус видел их в монастырском дворе.

Англичан было шестеро: три драгунских офицера, юный знаменосец и двое стрелков из 95-го полка. Не будь Маркус в таком тяжелом состоянии, когда партизаны принесли его в свой лагерь, его поместили бы в монастырской часовне вместе с другими англичанами. Он и сейчас был еще не в том состоянии, чтобы его можно было перевести в часовню, и потому офицеры сами навещали его. Стрелки же, и здесь державшиеся особняком, к нему не приходили.

Каталина никогда не появлялась, если у него бывали посетители. Она вообще избегала англичан, делая исключение только для Маркуса: появлялась каждый вечер и оставалась у него, пока не догорала свеча. Иногда она делала записи в своем дневнике, но чаще всего они просто разговаривали. Он очень интересовал ее, как и она – его. Она рассказывала о гордом и свободолюбивом испанском народе, страдающем от нашествия французов, а он говорил о далекой Англии и жизни, к которой вернется, если не погибнет в сражениях.

Но было нечто, о чем Маркус предпочитал умалчивать, когда рассказывал о себе. А именно: что он не простой солдат, каким представлялся ей. Она знала его как Маркуса Литтона, капитана 3-го драгунского полка. В действительности же он был лордом, графом Ротемом, богачом, владельцем огромных поместий в Англии. Хотя в полку его родовитость и богатство ни для кого не были секретом, он никому не позволял называть себя ни лордом, ни графом. Ему претило, что его титулы вызывают подобострастие и отдаляют его от тех, кого он любил и уважал.

В отношениях с женщинами все было иначе. Иногда он довольно беззастенчиво использовал свое богатство и знатность, чтобы заманить их в постель. Он открыл для себя, что даже ничтожный человек может легко вскружить голову женщине, если обладает порядочным состоянием. Естественно, Маркус был не слишком высокого мнения о женщинах, считая их алчными и беспринципными, готовыми продавать свое тело за наряды и побрякушки.

Но к Каталине это не относилось. Его восхищали ее отвага и чувство собственного достоинства. Она вела трудную и полную опасностей жизнь, но таков был ее выбор. Такая красивая девушка, как Каталина, легко могла найти себе богатого покровителя или состоятельного мужа. Вместо того она связала свою судьбу с повстанцами.

Маркус не был уверен, что она обрадуется, узнав, кто он на самом деле. Ему не хотелось, чтобы что-нибудь менялось в их отношениях. Сейчас она смотрела на него просто как на мужчину. И то, что она видела, явно нравилось ей. В этом Маркус ничуть не сомневался. Когда они бывали вместе, между ними словно искра пробегала – искра взаимного желания. Иногда он забывал следить за своим лицом, и тогда Каталина останавливалась посреди фразы и, не слушая его протестов, покидала комнату. Но всегда возвращалась, и он знал, что ее тянет к нему – почти так же, как его к ней.

Монотонный, наводящий тоску дождь наконец прекратился. А спустя три дня в монастырь прибыл отряд Эль Гранде. Маркус из окошка башни смотрел на разношерстную толпу всадников, одетых кто во что горазд: одни – в домотканое крестьянское платье, другие – в мундиры и башмаки, снятые с убитых французских солдат. Черные лошади выглядели свежее своих измученных седоков.

Услышав, как скрипнула дверь, он повернул голову. Каталина встала рядом с ним у окна. На ней было белое платье; распущенные черные волосы струились по плечам. В глазах поблескивали предательские слезы. Маркус тут же забыл о людях во дворе.

– Вода в реке спала, – сказала она. – Можно переправляться. Нынче ночью ты покинешь лагерь.

Чтобы не испугать ее, он лишь стиснул ее ладони и прижал их к своей груди.

– Послушай, Каталина, – горячо заговорил он. – Мы расстаемся не навсегда. Я найду способ увидеться с тобой. Ты понимаешь меня? Я разыщу тебя, даже если нам придется ждать, пока не кончится война. Даю тебе слово.

В ответ она сказала дрожащим голосом:

– Один раз, один только раз хочу почувствовать прикосновение твоих губ.

Маркус поцеловал ее нежным, невинным поцелуем, и тут, словно дикарка, она яростно укусила его за нижнюю губу. Он дернул головой, и в тот же момент Каталина ударила его по лицу.

Он не успел рассердиться, настолько поразила его ее выходка. Но тут Маркус понял, что она еще не знала мужчин, и укорил себя за то, что невольно испугал ее.

– Каталина, – сказал он, – не надо бояться меня. Я не сделаю тебе ничего дурного.

Она отступила назад, и он увидел следы крови, своей крови, на ее губах. На лестнице раздался стук башмаков, смех, и мужской голос, перекрывая другие голоса, позвал ее по имени. Даже когда она, рванув, разодрала на себе платье от подола до пояса, обнажив бедро, Маркус еще ничего не понял и стоял, не зная, что делать.

Каталина закричала что-то по-испански, и за дверью внезапно наступила тишина. Каталина выхватила кинжал, словно защищаясь, и жестко сказала:

– Эль Гранде убьет тебя, когда увидит, что ты пытался взять меня силой.

Молнией сверкнула в голове догадка. Не первый раз женщина пыталась устроить ему ловушку, но впервые это у нее получилось. Его окровавленная губа, красный след от пощечины, ее порванное платье – все явно подтверждало его вину.

Времени на объяснение не было. Едва он шагнул к ней, как дверь, загремев, распахнулась; Каталина отбросила кинжал и кинулась на грудь смуглому человеку, переступившему порог. Маркусу он показался совсем юным, моложе Каталины. Следом за ним в комнату ворвались несколько вооруженных людей и оттеснили Маркуса, прижав его к стене. В ярости оттого, что его предали, он бешено сопротивлялся, позабыв о ранах, не чувствуя боли. Трое человек повисли на нем, не давая добраться до девушки, и только приставленный к горлу нож заставил его прекратить борьбу.

Маркус не мог понять, почему она так поступила, но тут уловил в ее быстрой гортанной речи знакомое слово «Ротем», и ему все стало ясно. Каким-то образом Каталина узнала, кто он на самом деле, и тогда составила план, намереваясь осуществить его, когда брат вернется в монастырь. Он никак не мог успокоиться. Его провели, как мальчишку. Все в ее поведении было обманом. Не мужчина по имени Маркус Литтон привлекал ее, а то, чего желает всякая женщина, – богатство, положение в обществе.

Когда Каталина наконец замолчала, Эль Гранде, отстранив ее, подошел к Маркусу и, устремив на него бесстрастный взгляд черных глаз, спросил на безупречном английском:

– Так-то англичане отвечают на дружеское гостеприимство?

Маркус молчал, не сводя с Каталины сверкающих ненавистью глаз. Потом не выдержал:

– Лживая дрянь! Надо мне было воспользоваться моментом, когда ты предлагала себя. Шлюха! Puta!

Удар Эль Гранде заставил его рухнуть на колени. Сплюнув кровь, Маркус процедил сквозь стиснутые зубы:

– Все равно не женюсь на тебе. Никогда! Последовал новый удар, и Каталина закричала.

Когда Эль Гранде вновь поднял кулак, она бросилась к нему, заслонив собою Маркуса, и что-то заговорила умоляющим тоном. Она говорила долго; Эль Гранде молча слушал ее.

Наконец Эль Гранде отдал короткое приказание, и его люди рывком поставили Маркуса на ноги. Отступив на шаг, Эль Гранде окинул его оценивающим взглядом, отчего стал похож на безобидного мальчишку. Маркусу с трудом верилось, что перед ним легендарный вожак повстанцев, одно имя которого наводило ужас на врагов.

– Тебе повезло: моя сестра любит тебя, – сказал Эль Гранде. – Ты женишься на ней, senor, в противном случае твои друзья англичане заплатят за твой грех.

Маркус посмотрел в его безжалостные черные глаза и понял, что проиграл.

В тот же день, вечером, их обвенчали в разрушенной монастырской церкви; сквозь обвалившуюся крышу им сияли яркие звезды. Обряд совершили наскоро. Эль Гранде задумал проводить под покровом ночи Маркуса и его соотечественников до английских позиций, и ему не терпелось поскорей отправиться в путь. Жених и невеста держались напряженно, однако среди остальных свидетелей церемонии царило праздничное веселье. Они знали, что Каталина поймала в свои сети английского лорда, но, хотя свадьба и была скоропалительной, Хуан позаботился о том, чтобы все, в том числе и соотечественники Маркуса, поверили, что молодые люди влюблены друг в друга. Когда новобрачный поцеловал невесту, никто не заметил ненависти в его глазах и холодного блеска – в ее.

Раздались веселые крики, поздравления; он притянул ее к себе и зловеще улыбнулся.

– Теперь ты принадлежишь мне, Каталина, а не брату. Подумай об этом, пока меня не будет. Когда-нибудь придет день расплаты, и ты, змея, увидишь, как твоя победа обернется против тебя.

Маркус поцеловал ее – не прежним, уважающим ее невинность, поцелуем, а безжалостно, грубо, так, что голова Каталины запрокинулась назад. Она дернулась и обмякла, безвольно повиснув в его руках. Маркус крепко обхватил ее талию и привлек к себе, плотно прижавшись бедрами к ее бедрам. Со стороны они действительно напоминали влюбленных, застывших в страстном объятии, их поцелуй был встречен одобрительным ревом.

Когда он отпустил ее, Каталина попятилась, прикрывая ладонью вспухшие губы. На побледневшем лице ее глаза казались огромными, и Маркус кивнул, удовлетворенный тем, что прочитал в ее взгляде.

Тихо, ледяным тоном он сказал:

– Ты прогадала, леди Ротем. Помни об этом, когда будешь мечтать о богатстве и титуле графини.

Круто повернувшись, он, не оглядываясь, направился сквозь толпу улыбающихся испанцев к соотечественникам, которым не терпелось отправиться в путь.

1

Англия, август 1815

Катрин протяжно вздохнула, выпрямилась в кресле и потерла затекшую от долгого сидения спину. Прическа ее растрепалась; она вынула шпильки и собрала вьющиеся ярко-рыжие пряди в свободный узел на затылке. Пол вокруг кресла был усеян скомканными листами бумаги; пальцы ее испачкались чернилами. Она уже давно сидела за столом, но написанное не удовлетворяло ее.

Хотелось все бросить, но надо было продолжать. Мелроуз Ганн, владелец «Джорнэл», ждал ее статью самое позднее завтра к вечеру. Существовала и другая причина, чтобы довести работу до конца. Позарез нужны были деньги. Катрин, конечно, не бедствовала. У нее оставался этот маленький дом и скромный ежегодный доход, который давало имение отца, но его едва хватало на прожитье. Врачи, особенно армейские, редко бывали состоятельными людьми.

Тяжело вздохнув, она собрала листки и внимательно перечитала написанное. Это был первый из серии очерков, посвященных отвратительным условиям жизни солдат и их семей, с требованием к правительству радикального их улучшения. Теперь, когда война была закончена и Наполеон заточен на острове Святой Елены, наступило самое подходящее время осуществить изменения, которые она предлагала. Катрин знала не понаслышке то, о чем писала. Она все видела собственными глазами, когда сопровождала отца в испанском походе.

Отличительным знаком Э.-В. Юмена – таким псевдонимом она подписывала свои статьи – была точность. Если она писала о Ньюгейте, читатели могли быть уверены, что она лично осматривала эту тюрьму. «То есть не она, а он», – поправила себя Катрин. Авторов-женщин еще как-то воспринимали, когда они писали на банальные темы вроде воспитания детей и благотворительности. Если же они пытались выйти за пределы этого ограниченного круга тем и высказывались о вещах серьезных, используя отпущенный им богом талант, то становились всеобщим посмешищем. Как ни ужасно, но таково было положение вещей. Если бы вдруг открылось, что под именем «Э.-В. Юмен» скрывается женщина, никто не стал бы воспринимать ее статьи всерьез, издатели потеряли бы к ней интерес и она осталась бы без работы.

Наморщив лоб, Катрин сосредоточилась на написанном. Она не была полностью удовлетворена статьей, но не сразу поняла, в чем дело. Она взяла неверный тон – слишком строгий, слишком критичный. Это было не похоже на обычную манеру Э.-В. Юмена, который достигал цели шуткой, ироничным намеком. Придется все переписывать.

Катрин взглянула на часы на каминной полке. Сейчас этим заниматься ей некогда. Скоро совсем стемнеет, а ей еще предстоит важная встреча. Встреча? Что ж, пожалуй, это подходящее слово, хотя сестра не ждет ее, во всяком случае, не в столь поздний час. Катрин уже дважды заходила к ней, но лакей оба раза не впускал ее. Она посылала сестре письма, на которые не получала ответа. Но на сей раз ничто не остановит ее: она повидает Эми.

Катрин встала, выдвинула верхний ящик стола и, аккуратно сложив, спрятала исписанные страницы. Из другого ящика достала отливающий вороненым блеском пистолет французской работы, который ей подарил отец, нашедший его при осаде Бадахоса. Ей всегда казалось, что когда-то он принадлежал возлюбленной французского офицера, который специально для нее заказал его у парижских мастеров, хотя, конечно, это были всего лишь ее предположения. Он был необычайно легкий и изящный, хотя такое слово не слишком подходило к оружию. Из глубины ящика Катрин достала порох и пули и принялась за дело. Движения ее были проворными и привычными: отец научил ее заряжать эту красивую, но смертоносную вещицу, и она проделывала это несчетное число раз.

Катрин покачала головой при мысли о том, чем ей приходится заниматься. Почему это случилось с ними? Можно ли было представить, что все так обернется?

Когда-то – сейчас казалось, что это было сто лет назад, – они счастливо жили в этом доме на тихой окраине Хэмпстед-Хит, похожей на деревню, хотя до центра Лондона было всего четыре мили. Они жили небогато, но вполне были довольны тем, что имели, и не желали большего. У отца была хорошая практика, и он пользовался уважением в округе. Он был человеком образованным, как и их мать.

Она некоторое время служила гувернанткой и сама занималась образованием собственных двух дочерей. Счастливый мир рухнул в одночасье, когда внезапная смерть унесла их мать.

Катрин было двенадцать, когда в их доме появилась сестра отца. Тетя Беа была строга, если не сказать сурова, не в пример их покойной матери. Катрин легко приспособилась к новым порядкам в доме, но Эми постоянно восставала. Она была намного старше Катрин и намного красивее. Ей исполнилось восемнадцать, она обожала вечеринки и компанию своих сверстников. Ей хотелось иметь красивые наряды, брать уроки танцев и все такое, на что, по ее мнению, она имела право. Она устраивала бурные сцены, тайком ускользала из дому, чтобы встречаться с друзьями, которых никогда не знакомила со своими близкими.

Тетя Беа пробовала жаловаться на нее брату, но не нашла у него поддержки. Мартин Кортни потерял всякий интерес к окружающему, погруженный в глубокое отчаяние. Частенько он уходил куда-нибудь залить свое горе вином. Он до самой смерти так и не смог примириться со своей потерей.

Катрин стиснула рукоять пистолета и вновь спросила себя: почему это случилось с ними? Они с Эми остались одни на свете.

У нее есть сестра, и в то же время словно и нет никого, ни единой родной души.

Хлопнула задняя дверь, и в кухне раздались негромкие голоса. Катрин упрекнула себя. Как может она сетовать на одиночество, когда есть мистер и миссис Макнолли. Мистер Макнолли служил в денщиках у ее отца во время испанской кампании. Миссис Макнолли была с ним в Испании в числе немногих солдатских жен, получивших разрешение сопровождать в походе мужей. Катрин тоже исполнила свой долг и была с отцом, и, хотя он запретил ей следовать за ним, она рада была, что не послушалась его. Останься она тогда дома, и они не провели бы последний год его жизни вместе, и она никогда не встретила бы чету Макнолли. Эти люди были больше, чем просто слугами. Все вместе они перенесли опасности и тяготы войны, а это как ничто другое сближает людей.

Эти мысли заставили Катрин вспомнить о статье. Она обязана ее закончить. Приходится думать не только о себе. От нее зависят мистер и миссис Макнолли. Что с ними станет, если она не позаботится о них, не заплатит им вовремя? Столько мужчин возвращаются с войны, работу найти стало трудней, а супруги Макнолли отнюдь не молодеют. Завтра она должна закончить статью.

Катрин поспешила наверх в спальню. Хотя только что началась осень, наступили ранние холода. Она надела коричневое летнее пальто, вполне еще приличное, пришлось только поменять обтрепавшийся черный кант на обшлагах и подоле. Миссис Макнолли позаботилась об этом. Черные кожаные ботинки тоже благодаря заботам старой служанки стояли начищенные. Катрин ничем не заслужила такой преданности. Всего-навсего дочь своего отца, но этого было довольно для мистера и миссис Макнолли, чтобы окружить ее заботой.

Надев перед зеркалом шляпку с опущенными полями, она задержалась, разглядывая свое отражение. Скоро ей исполнится двадцать шесть. Заметно это по ней? Еще немного, и она превратится в старую деву. Старую деву. Как она ненавидит это выражение!

Несколько минут Катрин с беспокойством рассматривала себя в зеркале, потом ее охватило раздражение. Слишком много думать о своей внешности недостойно женщины, предмет гордости которой – ее ум. Тетя Беа вдалбливала это ей, пока она не стала взрослой. И Катрин не очень беспокоилась о своей внешности. Она и сейчас не задумалась бы об этом, если б не встреча с Эми, изысканной и элегантной Эми.

Она надвинула шляпку на брови и невидящим взглядом уставилась в зеркало, вспоминая их последнюю встречу. Как-то ее подруга Эмили и ее муж пригласили Катрин в Королевский театр, где давали «Бахуса и Ариадну». В антракте Эмили, обводя взглядом ложи, называла ей присутствующих на спектакле. Катрин редко бывала в театре и наслаждалась зрелищем, когда взгляд ее упал на красавицу в ложе, окруженную толпой восхищенных мужчин. Катрин вытянула шею, чтобы лучше разглядеть даму, и сердце у нее упало. Она узнала Эми.

– Это, – сказала Эмили вполголоса, – миссис Спенсер, самая известная лондонская куртизанка. Говорят, среди ее любовников и сам принц Уэльский.

Катрин была слишком подавлена, чтобы что-нибудь сказать, да в любом случае она ничего не сказала бы. Слишком больной была эта тема, чтобы обсуждать ее даже с лучшей подругой.

Она тряхнула головой, избавляясь от неприятного воспоминания, спрятала под шляпку пряди непослушных рыжих волос, чтобы их вообще не было видно. Волосы обязательно выдадут ее, а Катрин не хотела, чтобы лакеи в доме Эми узнали ее прежде, чем она переступит порог. Завязав ленты шляпки под подбородком, она взяла ридикюль и повесила его на руку. Перчатки не понадобятся. Мамина меховая муфта больше подходит для того, что она задумала. В ней так удобно прятать пистолет.

В город Катрин отправилась в старомодной коляске, принадлежавшей еще ее отцу. Макнолли поднял верх, чтобы защитить ее от мелкого моросящего дождя, а сам взобрался на козлы. Смеркалось. Скоро совсем стемнеет, и в фешенебельных кварталах закипит светская жизнь: балы, приемы, музыкальные вечера. Она намеренно выбрала это время для своего визита.

Макнолли был уверен, что они, как обычно, отправятся к Королевскому театру на Хеймаркет. Он привык к странным поездкам госпожи и думал, что и на сей раз она едет, чтобы раздобыть материал для тех статеек, какие она пишет для «Джорнэл». Мистер и миссис Макнолли были в числе тех немногих, кому известно было, кто скрывается под именем Э.-В. Юмен.

Так что сейчас Макнолли не волновался – та часть города, куда они направлялись, была относительно безопасной. Бывало, они оказывались в таких местах, что у мистера Макнолли дыбом вставали остатки волос на затылке. Одним из таких мест был Ньюгейт. Другим – рыбный рынок на Уайтчепел. Он прекрасно знал, что Катрин не какая-нибудь кисейная барышня, что она сумеет постоять за себя. Как и его Мэри, в Испании она показала большее мужество, чем многие закаленные в боях вояки. Тем не менее он тревожился за нее, а иногда даже думал: уж лучше бы она была кисейной барышней. Такие скорее находят себе мужа.

По его мнению, Катрин ничего не стоило обзавестись мужем, задайся она такой целью. Взять хотя бы этого издателя, Мелроуза Ганна. Чем не жених? Он видел, какими глазами Ганн смотрит на нее, не обращая внимания на множество людей, толпящихся в редакции. А на нее стоило полюбоваться или, по крайней мере, стоило бы, удели Катрин немного внимания своей внешности. Не помешало бы и научиться кое-каким манерам, более приличествующим леди. Джентльмены, как правило, благоволят к девицам кротким, мягким, покорным – а Катрин была им полной противоположностью. Его Мэри винила тетку Катрин за то, что девушка равнодушна к тому, как выглядит, а ее отца – что она выросла такой независимой. Мартин Кортни, когда Катрин приехала к нему в Лиссабон, предоставил ей больше свободы, чем подобало девушке.

Как бы там ни было, печальная правда состояла в том, что Катрин стала «синим чулком», одной из тех женщин, для которых высокие материи важнее успеха у мужчин. Она хотела ни больше ни меньше как переделать мир. Макнолли фыркнул. Что ж, если это кому под силу, так только ей.

К тому времени, как они подъехали к Королевскому театру, дождь прекратился. Катрин секунду постояла на тротуаре, оглушенная и ослепленная кипевшей вокруг жизнью. Хеймаркет была одной из самых оживленных улиц города. В нескольких шагах отсюда располагался Вестминстер, где заседал парламент, и Карлтон-хаус, великолепный дворец принца-регента. Кофеен, клубов и ресторанов здесь было больше, чем где-либо еще в Лондоне.

Катрин все здесь нравилось: разносящийся в воздухе аромат кофе и пива, стук колес многочисленных экипажей по булыжной мостовой, а особенно людская толчея, не прекращающаяся до поздней ночи. Куда спешат все эти люди? Чем занимаются, о чем мечтают, чего желают?

Последняя мысль отрезвила ее. Впечатление было обманчивым. Эти блеск и оживление скрывают под собой печать порока, ведь район печально знаменит своими многочисленными публичными домами.

Макнолли недовольным взглядом проводил Катрин, которая пересекла улицу и скрылась в дверях Королевского театра. Она никогда не позволяла ему сопровождать себя, когда брала у кого-нибудь интервью, утверждая, что человек не станет откровенничать в присутствии свидетеля. Хотя ему не нравилось, когда она уходила куда-нибудь одна, приходилось мириться с этим. Слишком давно Катрин стала сама себе хозяйкой.

Подъехал наемный экипаж, и кучер потребовал, чтобы Макнолли убрал свою коляску. Но Макнолли так смачно выругался в ответ, что кучер только рот разинул, посмотрел на крепкого шотландца со свирепым лицом и решил не связываться. Только пробормотал себе под нос:

– Чертов чужак!

Отразив попытку согнать его с места, Макнолли уселся поудобней и приготовился к долгому ожиданию.

Оказавшись в фойе театра, Катрин услышала раздавшиеся аплодисменты и поняла, что скоро внизу появятся зрители, покидающие зал. Минуту спустя она уже выходила из театра через боковой выход. На эту уловку она пошла исключительно ради Макнолли. Ей не хотелось, чтобы он расстраивался, узнав, что цель ее вылазки в город – Пэлл-Мэлл и пользовавшийся самой дурной славой дом на ней, в котором не стихало веселье. Всем была известна миссис Спенсер, лондонская куртизанка, и ее особняк на Пэлл-Мэлл. Катрин тоже слышала о ней, но до того, как увидела сестру в театре, не догадывалась, что миссис Спенсер и Эми – одно лицо.

Сиявшая газовыми фонарями и окнами многочисленных кофеен и таверн Пэлл-Мэлл была по вечерам самой освещенной и потому самой безопасной улицей в городе. Тем не менее женщина без провожатого и здесь подвергалась немалому риску. Катрин стиснула в муфте пистолет и ускорила шаг.

Она была уже возле нужного ей дома, когда к парадному крыльцу подкатила карета. Катрин отступила в проулок и оттуда наблюдала, как из кареты вышли три молодые женщины со своими спутниками. Дамы, сверкающие драгоценностями и одетые, невзирая на вечернюю прохладу, в декольтированные газовые платья, представляли собой восхитительное зрелище. Джентльмены уступали им в элегантности. На них были черные сюртуки и полосатые брюки. Строгий наряд оживляли только пестрые шейные платки и жилеты.

Катрин дождалась, когда они скроются в дверях, постояла еще несколько минут и, расправив плечи, решительно направилась к дому. Как только она взялась за дверной молоток, ею овладело спокойствие. Такое уже бывало с ней в Испании. Перед боем солдаты места себе не находили, но начиналось сражение, и они забывали о нервах. Почему же тогда сейчас у нее дрожат колени?

Дверь открыл все тот же величавый лакей в расшитой серебряным галуном ливрее, который уже дважды в течение этого дня не впускал ее в дом. Со второго этажа доносился шум веселого сборища. На сей раз Катрин не стала тратить время на слова. Вынув из муфты пистолет, она сунула его под нос лакею и с удовлетворением увидела, как высокомерное выражение исчезло с его лица. Лакей шарахнулся от нее, и она ступила в холл, со стуком хлопнув дверью. Пока все шло хорошо.

– Будьте так любезны, доложите миссис Спенсер, что к ней пришли, – приказала Катрин лакею. – Нет, рук поднимать не надо. Против вас я ничего не имею. Но если миссис Спенсер откажется спуститься, можете сказать ей, что я начну стрелять и подыму на ноги всю округу, не говоря уже о милиции. Предупреждаю, я приведу свою угрозу в исполнение, если она не захочет меня видеть. Откровенно говоря, не думаю, что ее гости захотят быть замешанными в скандал. Передайте ей мои слова.

– Джон, кто там? – донесся сверху женский голос. Голос Эми.

Катрин показала на дверь справа.

– Можете доложить миссис Спенсер, что я буду ждать ее там, – сказала она.

Не дожидаясь ответа лакея, Катрин юркнула в боковую комнату.

Комната освещалась двумя свечами, горевшими на мраморной каминной полке. Катрин встала спиной к камину, чтобы свет падал на сестру, когда та войдет. Она не сомневалась, что на этот раз Эми согласится встретиться с ней. Одно дело не принять ее, когда одна в доме, и другое – когда полно знатных джентльменов, которых представители закона станут допрашивать как свидетелей. Даже самая знаменитая лондонская куртизанка не переживет такой скандал.

Ждать пришлось недолго. Дверь открылась, и, заполнив комнату ароматом дорогих духов, появилась Эми. Мало было сказать, что она красива – она была ослепительна. Пышные вьющиеся черные волосы обрамляли тонкое лицо с огромными темными глазами, на шее сверкали бриллианты. Прозрачные одежды не скрывали молочно-белой груди и длинных стройных ног. Истинная Саломея.

Но едва Эми заговорила, очарование рассеялось. Голос у нее был резкий и неприятный.

– Как ты смеешь врываться в мой дом и угрожать мне?

Катрин заставила себя ответить спокойно:

– Смею, потому что хочу поговорить с собственной сестрой.

– Сестрой? – раздувая ноздри, проговорила Эми. – Помнится, в Лиссабоне ты сказала мне, что не желаешь меня больше видеть. Никогда. Так какого черта тебе здесь нужно, Китти?

Давно уже никто не называл ее Китти. У нее перехватило в горле, и она хрипло сказала:

– Тогда, в Лиссабоне, я была разгневана. Потрясена. Я винила тебя в смерти папы. Наговорила тебе чего не следует и о чем вскоре пожалела. Но было слишком поздно. А потом я никак не могла разыскать тебя. В том, что ты стала такой, я виню не тебя, а мужчин, которые за тобой увиваются. Прости за те слова, что я сказала тебе в Лиссабоне. Я так виновата пред тобой.

Эми злобно оскалилась:

– Убирайся из моего дома вместе со своими извинениями! Кто ты такая, чтобы жалеть меня? Оглянись-ка, Китти. Видишь, какой у меня особняк? Я приобрела его и обставила на собственные деньги.

– Эми…

– Твоя сестра умерла, – оборвала ее Эми. – Так ты сказала мне в Лиссабоне. И это правда. Той Эми, которую ты знала, больше не существует.

– Не могу поверить, что все зашло так далеко. Теперь, когда я нашла тебя, позволь мне загладить свою вину, – с отчаянием произнесла Катрин.

Эми прошлась по комнате, остановилась перед ней и отрывисто спросила:

– Чего ты хочешь от меня?

Катрин понимала, что того, что ей хочется, Эми никогда не сделает. После жизни в такой роскоши она никогда не вернется в отцовский дом в Хэмпстеде. Но можно ведь заниматься чем-то еще, а не торговать своим телом.

Катрин молчала, подыскивая подходящие слова. Эми раздраженно вздохнула.

– Если думаешь, что можешь уговорить меня бросить все это, – она повела рукой в широком жесте, – прежде подумай хорошенько. У меня собственная ложа в опере, свой выезд. Я даю вечера и приемы, вращаюсь в светском обществе, шью туалеты у самой модной лондонской портнихи. Бриллианты, что ты видишь на мне, настоящие. Надо ли добавлять что-то еще?

Впервые за этот вечер Катрин заговорила резко:

– То общество, в котором ты вращаешься, составляют одни щеголи да распутники, но даже эти повесы не могут помыслить представить тебя своим сестрам, опасаясь, что ты окажешь на них пагубное влияние. А этот дом, хоть и роскошен, пользуется в Лондоне постыдной славой. Тебе почти тридцать три. Сколько, по-твоему, ты сможешь продолжать вести подобную жизнь?

– Повесы и распутники? – Эми рассмеялась. – Что ты понимаешь в этом? Возвращайся домой, Китти, там твое место. Ты была права, когда сказала, что у тебя нет сестры. У меня тоже нет. И мне кажется, никогда не было.

В ответ Катрин отложила муфту, в которой был спрятан пистолет, и открыла ридикюль. Сквозь ее пальцы на устланный роскошным ковром пол потекли золотые соверены. Катрин не сводила глаз с сестры.

– Ведь это ты послала мне эти деньги, правда? Почему, Эми? Зачем ты это сделала?

Мгновение Эми боролась с собой, потом, пожав плечами, ответила:

– Я была дома, когда ты приходила днем. Мне не хотелось разговаривать с тобой, но я не утерпела и посмотрела на тебя украдкой. Я видела, что ты бедно одета, и подумала, деньги тебе не помешают. Уверена, отец не оставил тебе богатого наследства.

– Вот видишь? – горячо воскликнула Катрин. – Ты не такая бесчувственная, какой хочешь казаться. Мы – сестры, Эми. Это кое-что значит.

– Ради бога, Китти, просто возьми деньги и уходи, пока кто-нибудь тебя не увидел.

– Не хочу я твоих денег! – воскликнула Катрин. – Я хочу, чтобы мы снова стали подругами.

– Подругами? – громко переспросила Эми. Опомнившись, она понизила голос: – Ты всегда отличалась умом, Китти, но тебе недоставало здравого смысла. Вижу, ничего не изменилось. Иди домой и забудь обо мне. И не приходи больше сюда, я этого не хочу.

– Тогда напиши мне. И отвечай на мои письма.

– Для чего? – Эми пожала плечами. – Все, что я могла сказать тебе, я уже сказала.

Не успела Катрин возразить ей, как из-за двери донеслись голоса, зовущие Эми. Мужские голоса.

– Мне надо идти, – сказала Эми, – и тебе тоже. Больше не показывайся здесь.

Она подошла к двери, остановилась в нерешительности, потом выскользнула из комнаты.

Катрин опустила голову. Она предчувствовала, что разговора не получится, но все равно ей было больно. И больней всего было то, что она действительно не узнала свою сестру в этой холодной расчетливой красавице, с которой только что встречалась. Хотелось наброситься на мужчин, благодаря которым сестра так изменилась.

Она не всегда была такой. Эми, пока не связалась с дурной компанией, была романтичной, мечтательной девушкой. Даже тетя Беа со своими запретами и нравоучениями не смогла ее изменить. Да и самой Катрин не удалось повлиять на Эми, несмотря на те жестокие слова, которые она высказала сестре при встрече в Лиссабоне.

Катрин взяла муфту и ридикюль; деньги тускло поблескивали на ковре. Тот же лакей, что впустил ее, проводил Катрин к выходу или скорее выпроводил. Он был предупрежден не чинить ей препятствий, не то Катрин было бы не избежать хватки его цепких, как клешни, пальцев. Едва она переступила порог, как дверь за ней с треском захлопнулась.

Она возмущенно обернулась. Ну погодите же, она еще напишет серию статей о лондонских куртизанках! Стиснув зубы, Катрин сошла по ступенькам как раз в тот момент, когда из подъехавшей наемной кареты выскочили трое мужчин в черных шелковых плащах. «Джентльмены», – подумала Катрин, презрительно скривив губы, и ей захотелось плюнуть в их сторону. Было очевидно, что они приехали к Эми. Один из мужчин с негромким восклицанием уступил ей дорогу. Второй был не столь вежлив. Он поймал ее за талию и закружил по тротуару.

– Эй! Куда ты так торопишься? На вечеринку – сюда. Ты идешь не в ту сторону, дорогая. – От него разило вином, и Катрин брезгливо отстранилась.

– Маркус, отпусти ее, – сказал третий. – Она не из Эминых подружек. Сразу видно, что это приличная леди.

– Если это приличная леди, – возразил Маркус, – тогда что она делала в доме Эми?

Его приятели засмеялись и поднялись на крыльцо. Один из них застучал в дверь тростью.

– Покажи-ка свое лицо, милочка, – сказал Маркус. – Хочу посмотреть, что скрывается под этой шляпкой. Обещаю, что не укушу тебя.

Катрин стояла окаменев, но он, взяв ее за подбородок, заставил поднять голову.

Он был высок и строен и походил на атлета, который вынужденно играл роль светского щеголя. У него была внешность ирландца: темные волосы, живые голубые глаза и улыбчивый рот. Но сейчас он не улыбался.

Она узнала это лицо, лицо, которое надеялась больше никогда не увидеть. Перед ней стоял Маркус Литтон, граф Ротем.

Ее супруг.

Дверь распахнулась, и сноп света упал на лицо Катрин.

– Так ты идешь, Маркус?

Ответа не последовало, и двое джентльменов вошли в дом.

Его руки стиснули талию Катрин. – Каталина! – прорычал он. – Каталина! О боже, это ты?

2

Катрин вырвалась и отступила назад. Грудь ее судорожно вздымалась. Никогда в жизни она не испытывала такого страха.

Если был у нее смертельный враг, от которого исходила реальная угроза, то сейчас он стоял перед ней. Маркус стремительно шагнул к ней, но она отступила в сторону и достала из муфты пистолет.

– Не приближайтесь ко мне!

Голос ее дрожал, так же как и пистолет в руке, и она делала сверхъестественные усилия, чтобы овладеть собой. Никогда, даже в самых страшных кошмарах, Катрин не могла представить, что придет день, когда она испытает такой ужас.

Она предполагала, что Маркус Литтон в Париже. Три года прошло с тех пор, как они расстались, и ни разу за это время их пути не пересекались. Он не должен был ясно помнить ее. Слишком много женщин прошло через его руки за это время.

– Не приближайтесь! – повторила Катрин, когда ей показалось, что он снова хочет шагнуть вперед. Он медленно поднял руки, и она быстро за говорила: – Не знаю, за кого вы меня приняли, но вы ошибаетесь. Я не знаю никакой Каталины. Я ни когда раньше не видела вас. Я вас не знаю.

В его глазах промелькнула тень сомнения.

– Вы англичанка?

– Конечно, англичанка. – Катрин постепенно обретала уверенность в себе. – А вы что подумали?

– Моя жена была испанкой.

– Каталина – это ваша жена?

Он кивнул.

– Сожалею, но вы ошиблись.

– Видимо, так. – Маркус отступил на шаг, продолжая пристально вглядываться в ее лицо. – Прошу прощения. Надеюсь, я не слишком напугал вас. Приношу искренние извинения. Теперь, когда я лучше рассмотрел вас, вижу, что вы не Каталина, хотя очень на нее похожи.

Его слова успокоили ее. Самое страшное было позади. Катрин опустила пистолет, а потом и спрятала его в муфту, увидев, что несколько любопытных, в том числе и кучер наемной кареты, смотрят на нее. Она все еще дрожала и с трудом сдерживала желание повернуться и пуститься бежать без оглядки. Но это было самое худшее, что она могла сделать. Надо было постараться вести себя естественно.

– Принимаю ваши извинения, – кивнула она. – Ничего страшного не случилось.

Катрин улыбнулась и, кивнув на прощание, повернулась, чтобы уйти. Не успела она сделать и шага, как крепкие мужские руки схватили ее и зажали рот, чтобы она не могла закричать. И пистолет было не вытащить, потому что он прижал руку с муфтой. Катрин извивалась, лягалась, болтала ногами в воздухе, чтобы привлечь внимание прохожих. И они останавливались при виде этой сцены.

– Моя жена, – объяснял Маркус недоумевающим людям. – Хотела сбежать с лордом Беркли. Я бы отпустил ее, не будь у нас шестерых детей.

Катрин вцепилась зубами ему в большой палец, и он, вскрикнув от боли, невольно отнял руку от ее лица. Катрин тут же закричала столпившимся на тротуаре зевакам:

– Он лжет! Я не знаю этого человека.

Раздался возмущенный ропот, но Маркус успокоил собравшихся, сказав:

– Она вышла за меня по расчету. Ее привлекли мое богатство и графский титул. А теперь она сожалеет об этом. – Он наклонился к уху Катрин и прошептал: – Разве это не так, дорогая?

Катрин почувствовала, что симпатии людей, которые могли бы помочь ей, переходят на сторону Маркуса, и отчаянно закричала:

– Позовите стражу и увидите, кто говорит правду! Поверьте, я ему не жена.

Ее слова произвели желаемый эффект. Из толпы раздался чей-то голос:

– А ну, отпусти ее, пока мы не позвали стражу!

Маркус, не обращая внимания на угрозу, открыл дверцу кареты и стал заталкивать Катрин внутрь. Тут зрители разыгравшегося скандала ринулись вперед и сбили их с ног. Им нужен был Маркус, и Катрин, не теряя времени, выползла на четвереньках из общей свалки, вскочила на ноги и пустилась бежать, как заяц.

Оглянувшись на бегу, она увидела, что толпа расходится. Маркуса не было видно, и ее вновь охватила паника. Катрин заскочила в таверну, остановилась у порога в нерешительности, и, когда подавальщик направился к ней, отмахнулась от него и бросилась к задней двери.

Закоулки, в которых она оказалась, отличались от Пэлл-Мэлл, как ночь отличается от дня. И тут кое-где попадались редкие фонари, но их слабый свет был не в силах одолеть бархатной тьмы. Катрин заторопилась к ярко освещенной улице, но, пройдя несколько шагов по темному проулку, пожалела, что не осталась в таверне. Высокие стены домов, казалось, вот-вот сомкнутся и раздавят ее; каждый самый слабый звук заставлял холодеть сердце.

Она пошла быстрей, оступаясь на рытвинах, полных жидкой грязи, налетая на кучи конского навоза, выброшенного на улицу из извозчичьих дворов и ожидающего телеги утреннего мусорщика. Достав из кармана платок, Катрин зажала нос, не в силах дышать этой вонью.

Дойдя до пересечения с улицей, ведущей к Черинг-кросс, она остановилась и посмотрела по сторонам. Катрин сомневалась, что Маркус прекратил преследование. Настоящий псих! Напугал ее до смерти, а такое случалось с ней нечасто. Теперь, когда она пришла в себя, ей подумалось, что, возможно, лучше всего было бы остаться здесь и дождаться появления стражи.

Прижавшись спиной к каменной стене конюшни, Катрин решала, как поступить. Чтобы добежать до экипажа, который ждал ее у театра, надо было пересечь улицу. Если Маркус все еще на Пэлл-Мэлл, он непременно заметит ее. Нет, это слишком рискованно. Придется добираться кружным путем. Если она повернет направо и пройдет по Черинг-кросс, то окажется на Стренде. Там можно нанять извозчика до Хеймаркет.

Был и другой вариант. Уайтхолл, который находился неподалеку от Черинг-кросс, охраняли конногвардейцы. Там же располагалось управление милиции, которая патрулировала городские улицы. Если бы удалось добраться до Уайтхолла, можно было обратиться за помощью к милиции. Но тогда Маркуса Литтона непременно арестуют. Нет, это не годится. Ее станут расспрашивать, задавать лишние вопросы, на которые ей не хотелось бы отвечать.

Остается кружной путь.

Катрин понадобилась вся воля, чтобы заставить себя покинуть укрытие. Бросив быстрый взгляд в темный переулок, чтобы убедиться, что путь свободен, она решительно двинулась вперед и свернула направо. Она быстро шагала, глядя прямо перед собой и не обращая внимания на взгляды мужчин, прогуливающихся в надежде подцепить подружку на вечер.

Дойдя до Уайтхолла, она оглянулась и даже споткнулась от неожиданности. Маркус! Он был еще довольно далеко позади, но двигался очень стремительно, быстро сокращая расстояние между ними.

Теперь нечего было и думать, чтобы идти по Черинг-кросс к Стренду. Подхватив юбки, Катрин устремилась к Уайтхоллу. В голове стучала только одна мысль: бежать, бежать, спастись во что бы то ни стало. Задыхаясь, она промчалась последние несколько ярдов до расположения конной гвардии и влетела во двор, где увидела нескольких караульных гвардейцев в синих мундирах. Навстречу ей вышел дежурный офицер.

– Пожалуйста, помогите! – запыхавшись, еле выговорила она, показывая трясущимся пальцем назад. – Меня преследует мужчина. Он сумасшедший.

Окинув ее внимательным взглядом и увидев, что перед ним порядочная женщина, капитан Хейли серьезно отнесся к ее словам. Он скомандовал двум гвардейцам следовать за ним и вышел к Уайтхоллу. Катрин укрылась под аркой, которая вела на плац, расположенный позади казармы гвардейцев.

Когда показался Маркус, сердце у нее ушло в пятки и она забилась в угол, где тень была гуще.

– Маркус! – удивленно воскликнул дежурный офицер. – Не знал, что ты вернулся в Лондон. Что происходит? Тут какая-то дама утверждает, что ты сумасшедший.

Катрин прокляла свое невезение. Как она могла забыть, что Маркус служил в кавалерии? Все эти люди знают друг друга. Здесь ей бесполезно надеяться на помощь.

Послышался обмен приветствиями, смех, потом она услышала голос Маркуса:

– Она потеряла свой ридикюль. Я только хотел вернуть его ей. Где она?

– Она… должно быть, где-то здесь.

Катрин не стала слушать дальше. Пора было уносить ноги. Она юркнула под арку. Перед ней простирался пустынный плац, а за ним Сент-Джеймский парк. Осторожность была теперь ни к чему. Позади послышались шаги, и она бросилась бежать. Подбежав к воротам в парк и увидев, что они не заперты, Катрин остановилась в нерешительности и всхлипнула. В этот поздний час парк должен был быть закрыт для публики, однако все знали, что с наступлением темноты он становился прибежищем для проституток и сутенеров. Ворота, даже запертые, не являлись для них препятствием, как и для прочего сброда, по ночам рыскающего по парку.

Она юркнула в ворота и сразу же свернула с тропинки. В слабых отсветах далеких фонарей Катрин почти ничего не различала. Пригнув голову и защищая лицо муфтой, она продралась сквозь густые заросли и, опустившись на колени, притаилась за кустами. Она так громко стучала каблучками, когда бежала по плацу, что Маркус наверняка без труда догадался, где ее искать. Самое большее, на что она могла надеяться, это что Маркус, ища ее, пройдет по тропинке дальше в парк. Тогда она проскользнет в ворота и побежит обратно к Уайтхоллу.

Земля была влажной от дождя, и ее юбки скоро промокли. Она достала из муфты пистолет и положила дулом на согнутый левый локоть. Хороший солдат, учил ее Макнолли, всегда держит порох сухим.

В этот момент она почувствовала, что не одна. Она ожидала, что Маркус зашагает, не скрываясь, по дорожке, но он неслышно прокрался в ворота и теперь играл в ту же игру, что и она, затаившись где-то поблизости. Катрин не видела его, но чувствовала его присутствие. Страх заставил ее напрячься; она до боли в глазах всматривалась во тьму.

Спустя, казалось, вечность, она заметила шевельнувшуюся тень, услышала его частое дыхание, крадущиеся шаги по тропинке. Только теперь она позволила себе дышать полной грудью. Катрин напрягла слух, пытаясь проследить, в каком направлении он движется, но различала лишь звуки, доносившиеся от озера, – негромкие голоса, приглушенный смех, стрекотание цикад и прочие ночные звуки.

Она не могла сказать, как долго просидела, съежившись, за кустами, чутко прислушиваясь и до боли в глазах вглядываясь в темноту. Наконец, уверившись, что поблизости никого нет, Катрин осторожно выбралась на тропинку. Снова застыла, вслушиваясь. Стараясь не производить шума, она прокралась к воротам, оглядываясь на каждом шагу. Лишь когда ворота остались позади, ее напряжение стало ослабевать.

Катрин глубоко вздохнула – и тут из тьмы на нее бросилась тень. Инстинктивным движением она вскинула пистолет и нажала курок. Оглушительно грянул выстрел. Она увидела, как он резко остановился, но почувствовала, что промахнулась. Он снова двинулся к ней, и она бросилась бежать. Железные пальцы схватили ее руку и вывернули за спину.

– Ах ты, дрянь! – зло сказал он.

Катрин хотела было закричать, но он опередил ее, несильно ударив кулаком в подбородок.

Перед глазами поплыл красный туман, и она без чувств повисла у него в руках.

Катрин очнулась и со стоном прикоснулась к ноющему подбородку. Вспомнив случившееся, она рывком выпрямилась. Маркус наклонился к ней, опустил руки ей на плечи, прижимая к спинке кресла.

– Вот, выпейте, – сказал он. – Станет лучше.

У нее не было сил сопротивляться. Голова кружилась, слегка подташнивало. Она маленькими глотками отпила немного бренди, поперхнулась и закашлялась, и он убрал стакан.

В голове быстро прояснялось, но она по-прежнему сидела, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. Катрин пыталась понять, что изменилось. Потом ее осенило. Опасность – она больше не исходит от него.

Катрин открыла глаза и оглядела небольшую комнату, в которой находились только она и Маркус.

– Где мы?

– В одном из кабинетов наверху.

– Мы в Конной гвардии?

– Да.

– А где гвардейцы?

– Полагаю, занимаются своими прямыми обязанностями. Я рассказал им, что произошла ужасная ошибка, что я напугал вас до полусмерти и вы только защищались, когда выстрелили в меня.

– Так оно и было.

Она настороженно смотрела, как он придвигает к ней кресло с прямой спинкой и садится рядом. На его лице была улыбка, которая словно говорила, что ей нечего опасаться. Маркус хотел было взять ее за руку, но она вжалась в кресло, и его рука бессильно упала.

– Никогда не видел таких красивых волос, – неожиданно сказал он.

Катрин коснулась головы и обнаружила, что волосы рассыпались по плечам. Потом она увидела шляпку на широком столе рядом с муфтой и пистолетом.

– Послушайте, – отрывисто сказал он, – я очень раскаиваюсь. Видите ли, в какой-то момент я действительно принял вас за свою жену. Теперь, однако, я рассмотрел вас получше, а когда увидел ваши волосы, то окончательно понял, что ошибался. Вы к тому же устроили настоящее сражение, открыли пальбу. Как было не подумать, что у вас имеется веская причина бояться меня? – Маркус помолчал, потом добавил небрежно, слишком небрежно, чтобы она чувствовала себя спокойной: – Я, между прочим, граф Ротем, а вы?..

Катрин мгновенно ответила:

– А я – женщина, которую вы напугали до полусмерти.

– Сдаюсь!

Он засмеялся, но Катрин оставалась серьезной. Она напряженно соображала, как ей держаться в этой ситуации. Одно неверное слово, и она погибла. Она колебалась: открыть ему свое имя или нет, и в конце концов решила не говорить. Что она могла сказать? Что ее зовут Катрин? Что она была в Испании в то время, когда и он был там и женился на Каталине? Конечно, она была рыжеволоса, но существует множество способов изменить цвет волос. Нет, она не хотела, чтобы он что-нибудь знал о ней.

Она может сказать это только в крайнем случае, если некуда будет деваться. Она порядочная девушка, а этот человек напал на нее. Такой версии и следует придерживаться.

Катрин медленно встала. Он тоже поднялся.

– Можете убираться к черту со своими извинениями! – резко сказала она. – Я собираюсь позвать гвардейцев и подать жалобу на вас. Вы напали на меня.

– Я могу выдвинуть встречное обвинение, что вы пытались убить меня. Ведь это у вас был пистолет. Пожалуйста, сядьте, и давайте все обсудим.

В его голосе не было угрозы, напротив, в нем звучало легкое смущение.

– В самом деле, – продолжал он мягко, – вам нужно успокоиться. Кроме того, разве вам не любопытно узнать, что я собой представляю? Мне вот интересно узнать вас получше. Да сядьте же.

Помня свою роль оскорбленной невинности, Катрин язвительно сказала:

– То, что я знаю о вас, – предостаточно.

– Что же вы знаете?

Она знала о нем все. Ей надо было это знать. Она проследила его жизнь с того момента, когда Маркус Литтон еще не был солдатом. Ничего интересного: обычная жизнь баловня судьбы, красивого, удачливого, ставшего обладателем графского титула еще в нежном возрасте. Его носили на руках, исполняли все прихоти. Армия слуг с детства суетилась вокруг него. Результат получился таким, как и следовало ожидать. Маркус уверовал в то, что он пуп земли. Дрался на дуэли по малейшему поводу, щеголял победами над женщинами. Говорили, что ни одна не могла устоять перед ним, если он решал соблазнить ее. Его мысли не простирались дальше удовлетворения сиюминутных желаний. Даже в армию он пошел потому, что заключил пари. В Испании ей на какой-то короткий момент показалось, что она встретила человека необыкновенного, но это была лишь иллюзия. То, что она узнала о нем, давало веские основания считать его беспринципным и бессердечным.

Она не собиралась продолжать разговор, но тем не менее сама не заметила, как снова села. Он был слишком сильным, чтобы она могла чувствовать себя спокойно, и без пистолета Катрин была беззащитна перед ним.

– Вы Маркус Литтон, граф Ротем, – сказала она. – Я знаю о вас по слухам.

– По слухам? – Он поднял бровь и тоже сел. – Не знал, что мои военные подвиги так широко известны.

Его лукавая улыбка разозлила ее, и она, не удержавшись, добавила:

– Я имею в виду слухи о ваших любовных похождениях.

– Вы мне льстите.

– Это вы так считаете.

Такой ответ его удивил. Помолчав, Маркус мягко сказал:

– Ваша взяла, мисс… ах да, вы не желаете открывать свое имя. Ведь не думаете же вы, что я собираюсь покуситься на вашу добродетель?

– Такое не приходило мне в голову.

– Неужели?

Она сразу почувствовала ловушку в его вопросе.

– Ведь вы женаты, милорд, или нет?

Улыбка мгновенно исчезла с его лица.

– Что вы знаете о моей жене? – спросил он.

Катрин на секунду замялась, потом пожала плечами и смело ответила:

– До сегодняшнего вечера я знала только то, что известно всем, то есть что вы женились на испанке, когда были с армией Веллингтона в Испании.

– А что вы узнали теперь?

На сей раз она не задумывалась, что сказать:

– Теперь я знаю, что вы настолько ненавидите ее, что готовы убить.

Он прожег ее взглядом, затем на его лице снова появилась беззаботная улыбка.

– Все обстоит ровно наоборот. Это моя жена жаждет убить меня. Может быть, это ей еще удастся. О, не смотрите на меня так удивленно. Подобное, уверен, случается в самых благополучных семьях. Развод получить слишком трудно, а для девушки-католички обет невозможно нарушить. – Голос его стал жестким. – Так что вы понимаете, нам с Каталиной не избавиться друг от друга, только смерть освободит нас. Положение невыносимое.

В голове Катрин кружился рой мыслей. Хотелось задать ему миллион вопросов, но она не смела ни о чем спросить его. Он по-прежнему был полон подозрений, она чувствовала это кожей.

Катрин постаралась придать лицу веселое выражение.

– Милорд, я уверена, вы преувеличиваете. Не так уж, наверное, все плохо.

– Преувеличиваю? Интересно. – Его настроение резко переменилось. – Довольно обо мне. Иначе мы оказываемся в неравном положении. Я ни чего не знаю о вас и, пока не узнаю больше, не отпущу.

Маркус говорил с шутливой интонацией, словно они играли в какую-то игру, но ее это не ввело в заблуждение. Она видела, каким он бывает во гневе, и понимала, что опасность еще не миновала. Она намеревалась, если только это будет возможно, уйти отсюда, не открыв, кто она такая и где ее найти.

– Милорд, – сказала она, облизнув пересохшие губы, – прошу вас как благородного джентльмена, отпустите меня. Видите ли, меня ждут. Если этот человек услышит о моем… злоключении, я окажусь в неловком положении.

Повисло напряженное молчание, как будто ее слова вызвали в нем недовольство.

– Понимаю, – сказал Маркус. – И этот джентльмен, полагаю, – некто, кого вы встретили нынче вечером у миссис Спенсер. У вас тайное свидание?

Ее охватила тревога.

– Миссис Спенсер? Среди моих знакомых нет такой.

– Разве? Могу поклясться, я видел, как вы выходили из ее дома. Что произошло? Вы поссорились? Она выставила вас в этих отрепьях? Я знаю, как ревнивы могут быть женщины. Вы же очень красивы. Вы отбили у нее одного из любовников? Так, да? Кто вас ждет? Уочестер? Беркли? Сколько бы они вам ни сулили, я могу предложить больше.

Если мгновение назад Катрин дрожала от страха, то сейчас ее захлестнул гнев. Каждым своим вопросом он оскорблял ее, и делал это намеренно. Когда она вскочила с кресла, то никакой дрожи уже не было. Она Катрин Кортни, и ни один мужчина не смел говорить с ней в подобном тоне.

– Мои дела с миссис Спенсер никоим образом вас не касаются, – сказала она.

– Так, значит, вы все-таки были там!

– А если и была, что с того?

Она мгновенно поняла, что совершила-таки ошибку, чего так опасалась и чего так старательно избегала. Маркус тоже встал, и глаза его засверкали. Стремительное движение, и сильные мускулистые руки обвили ее. Маркус так сильно прижал ее к себе, что она почувствовала, как пуговицы его пальто вдавливаются в ее тело. Она не могла пошевелиться; руки ее были прижаты к бокам. Он запрокинул ей голову и впился губами в ее губы.

Катрин застонала, не от наслаждения, но от боли. Подбородок у нее все еще ломило от его удара. Она напряглась и ждала, когда кончится поцелуй и пройдет боль.

Маркус воспользовался тем, что она не могла сопротивляться, и еще крепче прижал ее к себе. Катрин открыла рот, чтобы набрать воздуху, и его язык тут же проник сквозь раскрытые губы. Это было совершенно не похоже на тот оскорбительный, грубый поцелуй тогда в Испании после их свадьбы. Он словно бы лакомился ею, смаковал, и с такой нежностью, какой она от него никак не ждала. Острое чувство наслаждения пронзило ее, застав врасплох, и на мгновение она обмякла в его руках. Но тут же вспомнила, кто ее целует. Ярость и стыд охватили ее, и она сильно лягнула его в ногу. Он сразу же отпустил ее.

Она замахнулась, чтобы ударить его, но Маркус упредил ее, со смехом схватив за руки.

– Да, вы не подружка Эми, – сказал он. – Это я и хотел проверить.

Катрин снова попыталась ударить его, но он с легкостью увернулся.

– Послушайте, извините меня, ладно? Если вы сразу ответили бы на мои вопросы, я не стал бы подвергать вас испытанию.

Она с яростью смотрела на его обаятельную улыбку, лукаво блестящие глаза, на его веселое лицо. Все ее ухищрения напрасны, ей не удастся обмануть этого беззастенчивого искусителя. Тем или иным способом, но он узнает то, что ему нужно.

Катрин пошарила в одном кармане, потом в другом и вытащила два несвежих носовых платка, обрывок ленты, какую-то мелочь и, наконец, то, что искала.

– Вот моя визитная карточка, – сказала она. – Теперь вы знаете все, и нам не о чем больше разговаривать.

– Мисс К. Кортни, – прочитал Маркус, – Хит-хауз, Хэмпстед. Вы ведь могли избежать того, что случилось, сообщи вы мне это, когда я вас спрашивал. Почему же вы не сделали этого?

Гордо выпрямившись, Катрин прошла к столу, нахлобучила шляпку, взяла муфту и пистолет и направилась к дверям.

– Вы забыли кое-что, – сказал он, протягивая ей ридикюль. – Странно, что в нем ничего нет. Большинство дам, насколько я знаю, держат всякие мелкие вещицы там, а не в карманах.

Не останавливаясь, Катрин схватила протянутый ридикюль. Он шагнул вперед и услужливо распахнул дверь.

– Правду говорят о рыжеволосых, – сказал Маркус, посмеиваясь. – Вы действительно девушка с характером.

Его слова были приняты с подобающим презрением. С высоко поднятой головой она шла по коридору. Пусть зовет гвардейцев, чтобы ее арестовали за попытку убийства. Она сама может выдвинуть против него обвинение. А если он начнет копаться в ее прошлом, никогда не найдет ничего, что связывает ее с Каталиной.

Он хмыкнул у нее за спиной, но она гордо шагала дальше, не обращая на него внимания.

– Мне кажется, – с насмешкой проговорил Маркус, – вы идете не туда.

Катрин замедлила шаги.

– Выход – в обратную сторону.

Она медленно втянула воздух, сдерживаясь, развернулась и прошествовала мимо, едва не задев его плечом. Пока они не оказались у Уайтхолла, он больше не проронил ни слова.

– Как вы предполагаете добираться до Хэмпстеда?

Катрин, не обращая на него внимания, словно его не было рядом, подняла руку, подзывая кеб. Маркус распахнул и придержал для нее дверцу.

– Королевский театр, – сказала она кучеру.

– Только не говорите, что вы актриса, – улыбнулся Маркус, бесцеремонно усаживаясь рядом.

Она отвернулась к окошку и стала смотреть на улицу, решив не дать ему втянуть себя в разговор. Он, однако, продолжал болтать, не ожидая от нее ответа, и замолчал только тогда, когда кеб остановился напротив театра.

Маркус позволил ей расплатиться самой, и это разочаровало ее. Жаль, не то у нее был бы шанс швырнуть ему деньги в лицо, но его взгляд сказал ей, что он понял это.

Макнолли увидел, как они подъехали. Катрин позволила Маркусу подсадить ее в коляску, но по-прежнему хранила ледяное выражение.

– Домой, Макнолли, – сказала она.

– Минуточку, – остановил его Маркус. – С мисс Кортни приключилась маленькая неприятность. Нет-нет, ничего серьезного. Проследите только, чтобы она положила холодный компресс на подбородок. А если сможете уговорить, влейте в нее чуточку бренди.

– Слушаюсь, сэр, – с готовностью кивнул Макнолли.

Он угадывал офицера, даже когда тот был не в мундире, а этого человека он к тому же когда-то уже встречал. Макнолли обернулся к Катрин, но встретил ледяной взгляд.

– Я зайду через день-два, проведать вас, – сказал Маркус.

Ни единый мускул не дрогнул на ее лице.

– Трогай, Макнолли!

Макнолли вопросительно взглянул на Маркуса, словно ему требовалось его разрешение.

Маркус отступил на шаг, бросил долгий внимательный взгляд на каменный профиль Катрин и усмехнулся.

– Трогай, Макнолли!

Только теперь Макнолли щелкнул языком и дернул вожжами.

Маркус смотрел вслед коляске, которая развернулась, проехала Хеймаркет и свернула за угол, на Пиккадилли. Улыбка его исчезла, взгляд стал сосредоточенным. Он был почти уверен, что эта девушка не Каталина, однако слабое сомнение все же оставалось. Несмотря на все различия, сходство было разительным, к тому же у него были веские основания подозревать, что его бывшая супруга находится в Англии. Когда он увидел мисс Кортни, он сразу подумал о Каталине. Но, заговорив, девушка поразила его своей культурной английской речью без малейшего акцента. Маркус лишь хотел удостовериться, что перед ним не Каталина, но ее выстрел привел его в бешенство.

Он покачал головой, вспомнив, как был озадачен, когда снял с нее шляпку и увидел огненные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Потом Маркус обратил внимание и на другое, что не заметил вначале. Хрупкую фигурку. Веснушки на носу. Тонкие черты лица. И наконец, когда она пришла в себя, он не обнаружил в ней ничего от женской привлекательности Каталины. А это было то, что ему больше всего запомнилось в Каталине. Ее неразбуженная чувственность, которая сразу же пленила его, и он, как последний глупец, опростоволосился, поверив, что нашел любовь, которая всегда ускользала от него.

Нет, мисс Кортни не Каталина, хотя по-своему хороша и произвела на него впечатление. Внешне холодна и неприступна, однако в любой момент готова проявить характер. Невольно задумаешься, а не скрывается ли за этой невозмутимостью страстная натура.

Он не жалел, что поцеловал ее. Правда, она лягнула его, пребольно ударила по ноге, но это даже позабавило Маркуса. Он рассмеялся. Общение с мисс Кортни развлекло его, а такое случалось с ним нечасто. Кроме того, эта рыжеволосая особа возбудила его любопытство.

Оставались еще вопросы, ответов на которые он так и не получил и которые не выходили у него из головы. Мисс Кортни так и не сказала, что делала в доме Эми. Озадачивало и другое: ее паника, когда он впервые столкнулся с ней, и то, что она одна разъезжает ночью по Лондону, а главное – для чего ходит с пистолетом? Именно это заставило его подумать, что она Каталина.

Мисс Кортни была загадкой, и он намеревался эту загадку разрешить.

Первым делом, решил Маркус, надо заехать к Эми и постараться выведать у нее все, что она знает. Они давно знакомы, и он вправе рассчитывать на ее откровенность. Когда-то она была его любовницей, но теперь они друзья, добрые друзья. Если она что-нибудь знает, то расскажет ему.

3

Мapкyc очень хорошо помнил, о чем мечтал тогда в Испании. Скрываясь в горном убежище Эль Гранде и оправляясь от ран, он мыслями был в Англии. Ему грезились балы, прелестные английские девушки в прозрачных газовых платьях, с благоухающими волосами и нежной кожей.

И вот его мечта осуществилась. Он стоял, прислонясь к колонне, в бальном зале особняка леди Тарингтон и изнывал от скуки. Ничего не изменилось за те пять лет, что он сражался с французами вдалеке от Британии. Все та же нудная болтовня вокруг, те же хорошенькие девушки, ловящие каждое его слово, то же старание перещеголять друг друга пышными и безвкусными нарядами. Если бы хозяйка дома не приходилась ему крестной матерью, он давно бы покинул это сборище.

«Добро пожаловать домой, Маркус», – удрученно подумал он и допил остававшееся в бокале шампанское.

Ему припомнилось, что на таком же вот балу он однажды принял решение изменить свою жизнь. Ему еще не было двадцати девяти, а он уже чувствовал себя древним стариком. Он все видел, все испытал, а это было весьма печально для человека, едва вступающего в пору расцвета. Все ему давалось слишком легко, он не знал никаких забот. Его финансами ведал лучший знаток этого дела, какого только можно было нанять за деньги. А такого управляющего для Ротема, их родового имения, как Пеннингтон, его единокровный брат, еще надо было поискать. Ему не было необходимости жениться, чтобы иметь наследника, и если бы он это предпочел, то мог оставаться холостым. Случись что с Маркусом, оставалась еще два брата, чтобы знатный род не угас. Карты, вино, женщины – вот на что уходила жизнь. У него было все, что могло сделать счастливым молодого человека, и все же он не чувствовал себя счастливым, не знал покоя и не находил этому объяснения.

Маркус теперь и не помнил, кто первым предложил заключить пари. С бала у леди Кастлри они улизнули вчетвером. В конце концов они оказались в каком-то шикарном борделе. Их только что обслужили по высшему разряду лучшие шлюхи, каких только можно было найти. Лучшие, каких только можно получить за деньги. Эта мысль не давала ему покоя – не желал он того, что можно купить. Маркус сказал это вслух. Завязался спор, и кто-то упомянул о трудностях и опасностях воинской жизни.

Не успела ночь кончиться, как его друзья поспорили, что Маркус не выдержит и полгода в армии, в ином случае они съедят свои шляпы.

Пари, конечно, было шуточным. Никто не ожидал, что он воспримет его всерьез. Но, по правде говоря, пари не имело никакого отношения к его поступку. Армия была именно тем, чего Маркус еще не испытал, нечто новое, и он под влиянием порыва принял решение.

В первый год службы в армии он много раз жалел о своем поступке, но потом перестал думать об этом. Он был солдатом и делал свое дело. Сражаться за освобождение Испании от французов было для него делом чести. Два месяца назад война закончилась битвой при Ватерлоо, и родина перестала нуждаться в его услугах.

Круг замкнулся, только теперь Маркус стал на пять лет старше и немного умней. Он не хотел возвращаться к прежней бездумной жизни. Уцелев на войне, где погибли тысячи его товарищей, он изменился. Теперь Маркус знал цену жизни и не собирался тратить ее на пустяки. Он ни в коем случае не превратился в монаха, однако иначе смотрел на многие вещи, да и вкусы его сильно изменились.

Неожиданно его мысли снова вернулись к рыжеволосой фурии. Эми ничем ему не помогла. Более того, она долго смеялась, когда он описал ей девушку. Приличные женщины никогда не бывают на ее вечерах, сказала она ему. Он не назвал ей имени девушки и не стал углубляться в подробности их встречи, чтобы не компрометировать свою новую знакомую.

Переждав день, чтобы дать мисс Кортни остыть, он отправился в Хэмпстед.

Она попыталась не пустить его в дом, но он был настойчив, и в конце концов Катрин сдалась и позволила ему войти. Маркус провел у нее добрый час, и то, что он увидел, о многом рассказало ему. Взять хотя бы дом – потрепанный непогодой, ветшающий, как стареющая красотка. Здесь явно нуждались в деньгах.

Из реплик, которыми она обменивалась со служанкой, принесшей чай и бисквиты, он узнал, что мисс Кортни зовут Катрин, что ее отец, замечательный врач, воевал в Испании, и Катрин была с ним недолгое время, когда армия вошла в Португалию, и что по возвращении домой его постигла внезапная трагическая смерть.

Как ни велик был соблазн увидеть в этих фактах подтверждение своих подозрений, Маркус не поддался ему. Слишком много было в ней от истинной англичанки. Леди Кастлри сказала бы, что у Катрин Кортни внешность и повадки старой девы, но он так не думал. Язычок у нее язвительный, глаза всегда готовы вспыхнуть. Это девушка с необузданным характером и способна на столь же необузданную страсть, думал он и задавался вопросом, смог бы он внушить ей эту страсть.

Однако не было особого смысла задумываться над этим. Их знакомству не суждено продлиться долго. Во-первых, они вращались в разных кругах, а во-вторых, ее выразительный взгляд дал ясно ему понять, что граф Ротем не принадлежит к числу людей, пользующихся ее расположением. Это вызвало в нем разочарование, потому что мисс Кортни, весьма вероятно, была самой интересной женщиной из всех, какие ему встречались.

Он очнулся от своих мыслей, когда громко объявили очередной танец. Маркус поставил пустой бокал на поднос приблизившемуся лакею и мотнул головой, показывая, что не хочет больше шампанского. Уголком глаза он заметил крестную, направлявшуюся к нему в сопровождении некоего создания в розовом – нескладной девицы лет восемнадцати-девятнадцати на вид. В молодости Маркус просто сбегал от обязанности изображать кавалера для какой-нибудь застенчивой дурнушки, которую подводили к нему перед танцем. Тогда он предпочитал отчаянных кокеток или опытных замужних дам, которые не прочь были завести интрижку втайне от своих самодовольных супругов. «Но я уже не в том возрасте», – решил Маркус, и с любезной улыбкой повернулся к подходящим дамам.

Некоторое время спустя он сошел вниз, в мужское царство – бильярдную комнату. Маркус не увлекался игрой, но здесь по крайней мере можно было спастись от пустой болтовни бального зала. Среди мужчин он мог вздохнуть свободно, отвести душу, особенно общаясь с теми, кто, как он, побывал в сражениях, а таких тут было немало.

Он бросил презрительный взгляд на капитана Гроноу, который развлекал слушателей описанием ужасов битвы при Ватерлоо. Несколько джентльменов стояли на террасе, куря сигары. В отличие от капитана, который застал лишь самый конец войны, эти люди были настоящие ветераны, поскольку прошли с Веллингтоном весь путь, с самого начала.

Один из них заметил Маркуса и помахал ему, приглашая присоединиться к их компании. Фредди Барнс, годом или двумя старше Маркуса, никогда не унывал, не ныл и не жаловался, и Маркус любил его за это. У них было много общего. Оба вступили в армию Веллингтона в самом начале похода и служили в конной разведке – проникали в глубь вражеской территории и узнавали о передвижениях французских войск. В отличие от рыцарей плаща и кинжала, которые действовали во вражеском тылу незаметно, маскируясь под местное население, их отборный отряд действовал открыто. Но поймать лихих драгун было не легче, чем ветер. Чаще всего они возвращались на свои позиции, оставив далеко позади преследующих их французских улан.

В одном из таких рейдов Маркус наткнулся на французский патруль, и Эль Гранде спас его. Нечто подобное произошло с Фредди. Когда Маркуса принесли в монастырь, Фредди уже находился там, и потом вместе с другими офицерами навещал его, пока он оправлялся от ран. Присутствовал он и на злополучной свадьбе Маркуса и Каталины.

Фредди кивнул в сторону Гроноу.

– Послушать его, так подумаешь, что он всюду был одновременно. Все, что я помню о Ватерлоо, это задницы скачущих впереди лошадей да проклятые рвы, через которые приходилось перемахивать.

Его слова вызвали поток забавных историй, одна другой невероятней. Так ветераны прогоняли тяжелые воспоминания о пережитом.

Воспользовавшись паузой в разговоре, Фредди спросил:

– А что твоя жена, Маркус? Она здесь, в Англии, или все еще там, в Испании?

Весь вечер Маркусу приходилось изворачиваться, отвечая на этот вопрос. Было такое впечатление, что каждый жаждал познакомиться с леди Ротем. О его женитьбе в обществе рассказывали романтические истории, однако ничего необычного в том не находили, ибо много офицеров, воевавших в Испании, нашли там себе невест. Маркус, в свою очередь, как мог избегал разговоров о своей женитьбе, чтобы не объяснять, почему никто не видел его жены. Даже его родственники не знали, где она и почему скрывается? Маркус понимал, что произойдет, решись он открыть правду. Тогда не будет отбоя от авантюристок, каждая из которых станет утверждать, что она и есть Каталина, или от людей, предлагающих рассказать – за вознаграждение, разумеется, – где ее можно найти. Он предпочитал искать ее сам.

– О, она еще в Испании, – ответил он, – но в скором времени присоединится ко мне. – И чтобы избежать дальнейших вопросов, взял сигару, которую предложил Питер Фаррел, и, отвернувшись, стал прикуривать.

Как он и рассчитывал, это помогло, и разговор с Каталины перешел на другую тему. Но сам Маркус не мог сразу перестать думать о ней.

Год назад, когда Наполеон был сослан на остров Эльба и война временно прекратилась, Маркус отправился в Испанию, чтобы попытаться разыскать ее. К этому времени он был почти уверен, что с ней что-то случилось, что она и ее брат погибли, иначе почему о них ничего не было слышно? Он вернулся в монастырь, где впервые встретил Каталину, не слишком надеясь обнаружить ее следы. К великому удивлению, он нашел там монахов, которые восстанавливали монастырь.

От одного из них, Хуана, он узнал, что Эль Гранде действительно был испанским аристократом, маркизом де Вера Эль Гранде. Его огромная вилла в предместьях Мадрида лежала в руинах. Он и Каталина были единственными из всего семейства Эль Гранде, кто остался в живых. Французы сочли, что убили всех, и эта ошибка им дорого стоила. Узнав, какая жестокая судьба постигла его семью, Эль Гранде, преисполненный жаждой мщения, скрылся в горах, взяв сестру с собой. Вскоре он объявился как легендарный предводитель партизанского отряда. Хуан сообщил Маркусу кое-что еще. Каталина уехала в Англию, и сопровождал ее Эль Гранде.

Маркус не знал, что предпринять. По его подсчетам, брат с сестрой прибыли в Англию почти два года назад. Он предполагал, что Каталина захочет жить с его семьей в Уорвикшире или по крайней мере потребует с них как можно больше денег. Маркус с нетерпением ждал встречи с ней, чтобы рассчитаться за то, что она сделала с ним в Испании. С того момента, как они расстались, он часто с наслаждением представлял, как отомстит расчетливой авантюристке.

Каталина оказалась умней, чем он думал. Очевидно, у нее не было желания оказаться во власти мужа, который ненавидит ее.

Из записей в портовом журнале он узнал, что маркиз де Вера Эль Гранде с сестрой действительно прибыли в Англию. Далее их след терялся, словно они просто растворились в воздухе. Странно было то, что Каталина продолжала носить девичью фамилию. Что она задумала? Когда собирается раскрыть свои карты?

Спустя несколько недель после его возвращения в Англию с ним случилось неприятное происшествие, всколыхнувшее в его душе худшие подозрения. Кто-то совершил на него покушение, выстрел лишь чудом не достиг цели, и ему пришло в голову, что если он неожиданно умрет, Каталина станет очень богатой вдовой.

Маркус с еще большим рвением принялся за розыски. Должен был все-таки существовать способ заставить ее обнаружить себя.

Он вышел из задумчивости и, прислушавшись к общему разговору, услышал, как кто-то произнес знакомое имя.

– Лейтенант Уильям Хэррис? – переспросил он Фредди. – Не тот ли это юный знаменосец, что был с нами у Эль Гранде?

– Тот самый, – ответил Фредди. – Ужасный случай.

– О чем ты? – удивился Маркус.

– Уцелеть на войне ради того, чтобы утонуть в каком-то банальном пруду! – Он вопросительно взглянул на Маркуса. – Ты разве не читал об этом в «Джорнэл»? Это произошло несколько дней назад в Сент-Джеймском парке. Хэррис с друзьями катался на лодке. Все пьяные, конечно. И перевернулись.

Маркус вспомнил монастырь в Испании и юношу, который молча сидел, взгромоздясь на комод Каталины, пока они с Фредди болтали о том о сем. Они пытались вовлечь его в разговор, но паренек был слишком стеснителен.

– Нас осталось всего двое, – задумчиво проговорил Маркус.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Фаррел.

Маркус пожалел о том, что не сдержал этих слов.

– Из пяти английских офицеров, которых спас Эль Гранде, – небрежно ответил он, – остались в живых только мы двое, Фредди. Ты да я.

– А что с остальными? – поинтересовался Фаррел.

– Сначала, – ответил Фредди, – когда мы покинули убежище Эль Гранде и попытались перейти португальскую границу, то наткнулись на французский кавалерийский разъезд. В стычке погиб один из солдат-стрелков, не помню, как его звали. Что было с другим, я не видел.

– Я и забыл о стрелке, – вставил Маркус.

– Вскоре после этого майор Шеппард погиб, чистя свой пистолет. Трагический случай.

– А за ним, – сказал Маркус, – лошадь вышибла мозги капитану Бриксли. А ведь он был опытным наездником. Идиотская история!

– Значит, Бриксли тоже был с вами у Эль Гранде? – спросил кто-то.

– Да, – кивнул Фредди.

Фаррел выпустил облако сигарного дыма и взглянул на Маркуса.

– Говорят, Маркус, какой-то бандит стрелял в тебя в Гайд-парке. Это правда?

Маркус обернулся к Фаррелу. Это был богатырь шести футов ростом, который производил впечатление медлительного увальня. Но Маркус знал, что это впечатление обманчиво. Из всех офицеров, служивших у Веллингтона, майор Фаррел чаще других удостаивался поощрения командования за свои подвиги.

– Действительно, – ответил Маркус, – какой-то идиот сбил с меня выстрелом шляпу, когда я шел по мосту через Серпентайн. Естественно, пришлось прыгать за ней в воду. Чертовски дорогая была шляпа.

Когда смех умолк, Фаррел спросил:

– А что этот Эль Гранде? Кто он такой, в конце концов?

– Он маркиз де Вера Эль Гранде, – сказал Маркус. – И мой шурин.

Фредди Барнс покинул особняк леди Таринг-тон, обуреваемый тревожными мыслями. И дело было вовсе не в том, что пришлось отклониться от истины, рассказывая о том, как погибли их товарищи. О нападении на Маркуса он узнал только сейчас, и теперь перебирал в уме все факты, пытаясь их сопоставить. Может, между несчастьем, случившимся с Шеппардом, Бриксли и Хэррисом, и нападением на Маркуса вовсе не было никакой связи. Но во всех этих случаях было нечто странное и пугающее.

На лицо ему упали первые тяжелые капли дождя; он поднял воротник и подозвал кеб. Фредди жил в пригороде, в Сент-Джеймсе, но сейчас направился в другую сторону. Кеб повернул за угол на Пиккадилли и покатил по Бонд-стрит. Фредди знал, что его не ждут. Он не должен был появляться там, куда сейчас ехал, не условившись предварительно о встрече, но обстоятельства были чрезвычайные.

Едва войдя в холл, он уловил запах духов. Значит, здесь была женщина. До его слуха донеслись ее страстные стоны и вскрики и вторящий ей гортанный мужской голос. Гнев охватил Фредди, и одновременно к горлу подкатила тошнота. Так вот почему его любовник не хотел, чтобы он являлся без приглашения. Вероломный, неразборчивый стервец! Все, что ему нужно, это только деньги, которыми Фредди снабжает его, чтобы он ни в чем не нуждался, одевался по последней моде. И еще одно его любовник требовал от Фредди – полной тайны их отношений.

Фредди повернулся, собираясь уйти, но тут дверь спальни распахнулась. На пороге, в темно-бордовом парчовом халате, стоял он, его любовник. Его фигура четко вырисовывалась в свете лампы, горевшей у него за спиной. Увидев Фредди, он поспешно закрыл за собой дверь.

– Фредди, – слащавым тоном сказал он, – я так и думал, что это ты. Ты не должен приходить так неожиданно.

– Да, не должен, – сказал Фредди, не сумев скрыть горечь. На лице любовника не было и следа раскаяния. Хоть бы из приличия мог принять смущенный вид. – Раз уж мы увиделись, могу заодно вернуть тебе это. – И Фредди протянул ему ключ.

– Но почему, Фредди? – спросил молодой человек, подойдя к нему. – Из-за женщины? Ах, Фредди, ты же знаешь, она ничто для меня. – Он положил руку на плечо Фредди и нежно сжал. – Мне было одиноко без тебя, а она оказалась рядом. Только и всего.

Презирая себя, Фредди чувствовал, как гнев его проходит. Любовь делает мужчину слабым. А он был мужчиной, настоящим мужчиной, что бы там ни сказали друзья, узнай они о тайной стороне его жизни. Он был боевым офицером, разведчиком, сходился с врагами в рукопашной, вел своих людей в сражения. Он был сильным человеком, но, оказывается, не настолько, чтобы порвать с молодым любовником, который беззастенчиво обманывал его и делал из него дурака.

Фредди вдруг почувствовал бесконечную усталость.

– Послушай, – сказал он, – я только что видел Ротема. Нет, я не открылся ему. Пока, во всяком случае. Но не это главное. Происходит что-то странное. Может, все не так серьезно, но я подумал, что тебе следует знать. Произошло несколько подозрительных несчастных случаев. Подробности расскажу потом, а сейчас я просто хочу, чтобы ты поостерегся, хорошо?

– Ничего не понимаю. Ты говоришь как-то туманно. – Молодой человек оглянулся на закрытую дверь спальни. – Я сейчас же избавлюсь от женщины. Отправляйся домой и жди меня, ладно? Я приду, как только смогу. Тогда и поговорим.

С губ Фредди готов был сорваться горький упрек, но опять ему не хватило характера. Он в нерешительности постоял, потом согласно кивнул и повернулся к выходу.

– Фредди? – Последовала долгая пауза, потом молодой человек спросил: – Он знает обо мне?

Фредди остановился и сказал:

– Я не злоупотреблю твоим доверием и не раскрою тайны, пока ты сам не разрешишь.

Его слова были встречены улыбкой, от которой у Фредди сладко заныло сердце.

– Вот за что я люблю тебя, Фредди. Ты человек слова. Ну, иди. Я скоро присоединюсь к тебе.

Фредди пришел домой совершенно обессиленный. Почему он не пошлет своего любовника ко всем чертям? Но тогда между ними все будет кончено, а он этого не вынесет. Неужели у него нет гордости, чувства собственного достоинства? Как он только терпит такое унижение? Господи, что с ним творится?

Он налил себе стакан бренди и в два глотка осушил его, потом устроился перед холодным камином с бутылкой в руке и с тоской задумался над своим будущим. Ему уже тридцать пять. Следовало бы жениться, завести детей. Мать так давно ждет этого. Фредди горько усмехнулся и снова наполнил стакан.

Жизнь все чаще казалась ему бессмысленной, и иногда ему хотелось умереть. Веки отяжелели, и Фредди на секунду закрыл глаза.

Ему приснилось, что он тонет, что вокруг горла обвились водоросли, невыносимо сдавили, не давая вздохнуть. Когда он наконец понял, что это не сон и кто-то пытается его убить, было уже слишком поздно сопротивляться.

Банк Рэнсома располагался в конце Пэлл-Мэлл, рядом с Черинг-кросс. Едва банк открылся для посетителей, у его дверей остановился кеб, из которого вышел модно одетый молодой человек. Войдя в банк, он обратился к мистеру Стивенсону, помощнику управляющего, и вскоре был препровожден в комнату без окон, находившуюся в подвальном этаже прямо напротив банковского хранилища. Несколько минут спустя посетителю принесли из сейфа чемоданчик и оставили одного.

Чемоданчик из натуральной кожи был невелик и не нов, хотя видно было, что за ним тщательно ухаживали. По бокам чемоданчика блестели медью застежки, на крышке красовалась медная же пластинка, на которой были выгравированы инициалы П.Р.Л.

Молодой человек достал ключ и открыл крышку. Он не первый раз проверял содержимое чемоданчика. Все было на месте – все, что могло обеспечить ему такую жизнь, о которой он всегда мечтал. Оставалось еще одно, самое главное препятствие, и, когда он устранит его, его терпение будет наконец вознаграждено. Он ждал три года и теперь чувствовал запах близкой победы.

Он просунул пальцы под кипу писем и документов и достал дамскую сумочку белого бархата, пожелтевшую от времени. Это была изящная бальная сумочка, вышитая бисером. Молодой человек открыл ее и, перевернув, встряхнул. На ладонь ему упал золотой браслет.

Браслет был украшен пятью камеями, выточенными из пяти разных драгоценных камней. Каждая камея не походила на другую. Общим было только обрамление из золотой филиграни в виде розочек и виноградных листьев. Браслет отличался тончайшей работой, но главное – он был залогом беззаботной и обеспеченной жизни.

Он спрятал браслет обратно, положил сумочку и несколько писем, вынутых из кармана, в чемоданчик, запер его и позвал клерка.

Спустя минуту ранний клиент покинул банк. «Скоро, – говорил он себе. – очень скоро все закончится». Он уберет последнее препятствие со своего пути, и его мечта осуществится.

4

Катрин сама не понимала, зачем отправилась на Хэмпстедскую пустошь – то ли развлечься верховой прогулкой, то ли потому, что ей доставляло удовольствие мучить себя.

Было раннее субботнее утро, предвещавшее ясный день. Она оседлала Лису, чудесную лошадку – в чем, в чем, а в лошадях она разбиралась, – но настроение портило то, что ехать приходилось в дамском седле и к тому же шагом, сдерживая резвую лошадку. Ей бы хотелось мчаться наперегонки с ветром, без шляпы, так, чтобы волосы развевались, скакать во весь опор к вершине холма, самой высокой точке Хэмпстедской пустоши.

Но если бы она поддалась искушению, все в Хэмпстеде стали бы судачить о ней, удивляться, где это она научилась так хорошо владеть лошадью, а Макнолли пришел бы в ярость, и совершенно справедливо. Настоящие леди так себя не ведут. Он и без того был сердит на нее за ее выходку в тот вечер, когда она встретила Маркуса.

Катрин оглянулась назад и кивнула своему хмурому провожатому. Макнолли пришлось взгромоздиться на Дерби, старого пони, которого он обычно впрягал в их коляску, чем и объяснялось его дурное расположение духа. Дерби давно уже было пора на покой, но она не могла позволить себе купить новую лошадь. Лиса же принадлежала соседу, который разрешил пользоваться ею в его отсутствие.

Кто-то окликнул ее. Эмили Лоури, миловидная темноволосая женщина, отделилась от группы всадников и направлялась к ней. Катрин и Эмили дружили с тех пор, как Эмили поселилась в Хэмпстеде лет шесть назад. Несмотря на то, что Эмили недавно вышла замуж, у них по-прежнему было много общих интересов.

– Не забудь о четверге! – крикнула Эмили. – Будет особый гость.

Каждый третий четверг месяца Эмили собирала в своем доме на другом конце Хэмпстед-Хит узкий круг гостей. Катрин любила эти вечера, проходившие в непринужденной обстановке. Муж Эмили был молодым членом парламента, только начинавшим свою карьеру, и потому гости всегда были очень интересные. Обычно на эти вечера приглашался в качестве особого гостя человек, оригинально и смело мыслящий. Многие свои статьи Катрин написала после таких вечеров, вдохновленная беседами с этими неординарными людьми.

– Ни за что не пропущу твоего вечера, – ответила она. – Кто на сей раз будет особым гостем?

– Граф Ротем, – сказала Эмили, широко улыбнувшись.

– Ротем?

Эмили была довольна произведенным эффектом.

– Я точно так же удивилась, когда Уильям сказал мне об этом. Воскликнула: «Ротем? Но граф настолько выше нас по положению, Уильям. Ты уверен, что он придет на наш скромный вечер? Может быть, ты его неправильно понял?» И Уильям ответил, что Ротем, в сущности, напросился в гости.

– Не знала, что Уильям знаком с Ротемом, – слабым голосом проговорила Катрин.

– Они и не были знакомы до прошлой недели. Их представил друг другу какой-то общий знакомый. Ах, это замечательно, правда, Катрин? Если Ротем примет участие в Уильяме, мой муж сможет сделать хорошую карьеру. Ротем близко знает всех нужных людей. Только не выдай меня Уильяму, Катрин. Ты знаешь его отношение к протекции.

Радостная Эмили отъехала от Катрин, чтобы поделиться хорошей новостью с кем-нибудь еще, кто попадется ей на глаза.

Ротем! Катрин была уверена, что в последнюю их встречу сумела наконец убедить его, что она не Каталина. Так почему же он напросился в гости к Эмили? Проклятие! Прекратит он когда-нибудь преследовать ее?

Первым побуждением было извиниться и сказать, что она не сможет прийти. Но, подумав, Катрин решила, что лучше встретить опасность лицом к лицу. У Маркуса, видимо, еще оставались какие-то подозрения. Что ей надо сделать, так это пойти ему навстречу и удовлетворить его любопытство. Чтобы у него не осталось и тени сомнения, что она действительно та, за кого себя выдает. Тогда он оставит ее в покое.

В этот вечер Катрин оделась с особой тщательностью. Поворачиваясь перед высоким зеркалом и вглядываясь в свое отражение, она сама была поражена тем, как эффектно выглядит, ничем не напоминая обычную скромную Катрин. Миссис Мак-нолли зачесала ей волосы наверх в виде короны и украсила букетиком шелковых розочек. Кожа, казалось, стала нежнее от румянца, окрасившего щеки. А что новое муслиновое платье с высокой талией и глубоким вырезом сделало с ее фигурой… Она содрогнулась при мысли о том, что сказала бы тетя Беа, увидев ее сейчас.

Нет, не простое желание покрасоваться заставило ее расщедриться на новое платье, говорила она себе. Конечно, ей было неприятно его замечание в тот вечер о «лохмотьях», бывших на ней, и что-то такое о том, что ее можно принять за мать шестерых детей. Шестерых детей! Она приложила ладони к своему плоскому животу. Но какое это имело значение, если она уже превратилась в старую калошу? Все, что она хотела, это выглядеть как можно больше непохожей на Каталину, смотреться настоящей англичанкой.

Катрин постаралась не думать о тете Беа, когда сунула ножки, обтянутые белыми шелковыми чулками, ставшими ей в десять шиллингов, в новые атласные туфельки на высоких каблуках. Десять шиллингов за пару чулок! Это расстроило ее даже больше, чем то, сколько пришлось выложить за платье. Платье хотя бы может послужить несколько лет. А чулки – еще повезет, если их хватит на один вечер. И вся эта роскошь только для того, чтобы сбить Ротема со следа? Она, должно быть, сошла с ума.

Да, разум у нее действительно помутился. Ведь всякий, взглянув на нее, решит, что она пошла на такие ухищрения, чтобы завладеть вниманием графа. Катрин не успела решить, не стоит ли ей переодеться, как в дверь постучали и в комнату вошла миссис Макнолли.

– Посмотри-ка, он выглядит как новый, – сказала миссис Макнолли, показывая отутюженный плащ, который она несла, перекинув через руку.

Она нашла его, когда разбирала в мансарде сундук с вещами, принадлежавшими матери Катрин. Сундук перетащили в мансарду в царствование тети Беа, и миссис Макнолли прекрасно знала, по какой причине это сделали.

Насколько понимала миссис Макнолли, Беатрис Кортни была осколком ушедшей эпохи, пуританкой, ненавидевшей мирскую суету в любом ее проявлении, так что племянницы были лишены красивых платьев, праздников, танцев, посещений театра. Вместо этого – молитвы, рукоделие и зубрежка. Замечательные вещи, которые мать хранила для подрастающей Катрин, тетя Беа сочла баловством, способным лишь испортить девочку, и отправила их наверх, в мансарду. Когда она со своим Макнолли заглянула туда, они обнаружили, что мансарда забита картинами, зеркалами, коробками с «неподходящими» книгами, а также сундуками с одеждой, прекрасной одеждой, вроде того зеленого атласного плаща, который сейчас привела в порядок миссис Макнолли.

Они развесили картины и зеркала по всем комнатам, расставили безделушки. Катрин была в восторге – дом больше стал похож на тот, каким он был при матери. Потом миссис Макнолли решила перешить некоторые из платьев, найденных ими в сундуках, и Катрин с удовольствием носила их.

Миссис Макнолли с нежностью смотрела на Катрин, и в глазах у нее стояли слезы. Катрин выросла и превратилась в красивую, полную жизни молодую женщину, и в том не было никакой заслуги ее тетки. Напротив, Беатрис Кортни была перед ней виновата. Как и отец Катрин. Когда умерла жена, он поручил дочерей женщине, которая не имела ни малейшего понятия, как заменить им мать. Она оттолкнула одну девушку, а другую попыталась превратить в свое подобие. К счастью, характер Катрин сложился задолго до того, как суровая старая дева вошла в ее жизнь. И теперь, когда тети Беа не стало, Катрин – настоящая Катрин – снова стала собой.

Не хватало только одного, чтобы счастье миссис Макнолли стало полным. Она мечтала о том, чтобы Катрин встретила достойного мужчину, джентльмена, который оценил бы ее ум и в то же время проявил твердость и прекратил ее безрассудные вылазки в такие места, о которых леди и знать-то не полагается.

Мисс Макнолли подала плащ и, когда Катрин вдела руки в рукава, повернула ее и застегнула пуговицы. Потом отступила на шаг, окинула ее придирчивым взглядом и произнесла:

– Ах, деточка, как радуется мое старое сердце, глядя на тебя! Вот только никогда нам с Макнолли ни словечка не скажешь про свои сердечные дела, кокетка. Ладно уж, ступай. Он ждет тебя внизу.

Еще улыбаясь словам миссис Макнолли, Катрин ступила на лестницу и чуть было не упала, так неожиданно было то, что она увидела, – внизу ее поджидал не старый Макнолли, а Маркус.

– Хотел сделать вам сюрприз, – широко улыбнулся он.

Ему было приятно, что его появление произвело такое впечатление. А уж какое впечатление произвела на него Катрин, и говорить было нечего. Она поразила его настолько, что он на мгновение потерял дар речи.

– Зачем вам заботиться об экипаже, раз уж я еду мимо вас? Я встретил Макнолли и сказал, чтобы он не закладывал коляску. Надеюсь, вы не станете возражать?

Легок на помине, появился Макнолли и, сияя, уставился на нее. С верхней площадки лестницы озадаченно улыбалась миссис Макнолли. Катрин спустилась, не спеша натянула перчатки и сказала, специально для любопытных ушей:

– Ваша супруга едет с нами на вечер, лорд Ротем?

– Моя супруга?

– Да, леди Ротем, – сказала Катрин, выразительно посмотрев на Макнолли, а потом наверх, на его жену.

– А-а. Нет, может быть, в другой раз.

Надежда, написанная на лицах свидетелей этой сцены, сменилась разочарованием. Удовлетворенная произведенным эффектом, Катрин выплыла на крыльцо.

Усевшись рядом с ней в карету, Маркус сказал:

– Я видел, какую замечательную лошадь Макнолли заводил в конюшню. Он рассказал мне, что это лошадь вашего соседа, который поехал кого-то навестить в Америку.

– Адмирал Коллинз пробудет там год, если не больше, – ответила Катрин, не понимая, куда он клонит.

– Значит, все это время лошадь будет в вашем распоряжении?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Я подумал, что мы могли бы иногда устраивать прогулки верхом.

Нетрудно было представить, к чему это могло привести.

Ведь он знал по Испании ее манеру езды. Не испытывает ли он ее, продолжая предпринимать попытки разобраться, кто она – Каталина или все же англичанка?

– Да, бывает, я выезжаю на Лисе, – сказала Катрин, – но верховая езда не привлекает меня.

Она подумала о своих бешеных ночных скачках по Хэмпстедской пустоши, когда никто не мог ее увидеть, и отвернулась, чтобы он не заметил веселого огонька в ее глазах.

– Кто же тогда заботится о том, чтобы она не застоялась?

«Неужели этот человек никогда не успокоится?» – подумала Катрин и ответила:

– В основном Макнолли, но и я тоже иногда выезжаю. – И, предупреждая дальнейшие каверзные вопросы, сказала: – Подозреваю, вы специально напросились в гости к Лоури, потому что знали, что я буду там.

– Вы правы.

– Откуда вам известно, что Эмили и Уильям мои друзья?

– Вы мимоходом упомянули о них при нашей последней встрече.

Теперь и она вспомнила об этом и обругала себя за неосмотрительность. Некоторое время Катрин сидела молча, опустив ресницы и внушая себе, что надо сохранять самообладание. Она ни в коем случае не должна поддаваться ему, но нельзя и провоцировать его, вести себя вызывающе. А главное, нельзя дать ему понять, насколько сильно она ненавидит его.

Она твердо посмотрела на Маркуса.

– Вы преследуете меня, милорд. Мне это не нравится. Чего вы от меня хотите?

Он удивленно поднял брови и коротко рассмеялся.

– Мне это тоже не нравится, но сейчас я не хочу говорить об этом. Вы – загадка для меня, Катрин. Мне многое хотелось бы узнать о вас. Вы не выходите у меня из головы.

– Если я удовлетворю ваше любопытство, обещаете оставить меняв покое?

Последовала напряженная пауза, затем он пожал плечами и скрестил руки на груди.

– Что ж, если вы того желаете…

Как он еще может сомневаться, что именно этого ей и хочется? Она согласно кивнула, вздохнула глубоко и спокойно спросила:

– Что вы хотите узнать?

– Вы когда-нибудь были близки с мужчиной? – Маркус не мог удержаться, чтобы не под деть ее, заставить выйти из себя.

Катрин вскинула голову, увидела ухмылку на его лице и взорвалась:

– Что вы себе позволяете! Мне следовало этого ожидать! Вы совсем не умеете разговаривать с дамами?

Она сделала движение, чтобы открыть дверцу кареты и выпрыгнуть на ходу, но он схватил ее за руку и усадил на месте.

– Я полагал, что вы так отреагируете, но, при знаться, слабо в это верилось, – смеясь сказал Маркус.

Катрин выдернула руку.

– Слабо верилось? Что это значит?

– Вы живете одна, – пожал он плечами. – И одна, без провожатого, едете в закрытой каре те с мужчиной, как вы говорите, сомнительной репутации. В моем кругу это обычно означает, что дама готова, скажем так, принять некое предложение.

– Я, слава богу, не принадлежу к вашему кругу. Мне никогда не требовался провожатый, пока я не столкнулась с вами. Я не высокородная леди, лорд Ротем. Я серьезная, порядочная девушка, которая зарабатывает на жизнь своим трудом, и муж чины моего круга тоже серьезные и порядочные.

Удостоверившись, что она не собирается выскакивать из кареты, Маркус отпустил ее.

– Я не извиняюсь за свой вопрос, – сказал он. – Будет проще, если мы отбросим светские условности. – Внезапно сменив тему, он спросил: – Вы сказали, что сами зарабатываете на жизнь. Чем же, позвольте узнать?

«Будет проще…» Она оставила попытки понять его странный способ выражать мысли. Это не самое главное, о чем ей следует беспокоиться. Он намеренно провоцировал ее, получая от этого удовольствие и заставляя ее нервничать. Если она вспылит, то сгоряча может сказать что-то лишнее.

Катрин решила, что нет смысла скрывать тот факт, что она пишет для «Джорнэл». Чем раньше он поймет, что она та, за кого себя выдает, тем скорей уйдет из ее жизни.

– Я пишу для «Джорнэл», – сказала она, – статьи, очерки и прочее в том же роде.

– Не совсем понимаю.

Остаток пути до дома Эмили Катрин рассказывала ему о своей работе. Он был и восхищен и шокирован.

– Э.-В. Юмен, – сказал он. – Остроумно.

Это, конечно, означает «женщина»[1]. Черт, я даже читал кое-какие ваши статьи! Не знал, что женщины интересуются подобными вещами.

Это был сомнительный комплимент, но она сдержалась и только сухо ответила:

– Благодарю.

– Но «Джорнэл»! Я действительно поражен.

Должно быть, вам нелегко было убедить редактора – Мелроуз Ганн, так, кажется, его зовут? – относиться к вам серьезно. Не хочу вас обидеть, но ведь вы женщина.

– Все обстояло как раз наоборот, – стараясь удержаться от ехидства, сказала Катрин, – это Мелроуз Ганн уговаривал меня разрешить опубликовать мои очерки. Вы, кстати, увидите его сегодня. Он – двоюродный брат Эмили. Мы и встретились с ним на одном из ее четвергов. Милорд, вы, конечно, понимаете, что я рассказываю вам все это под большим секретом. Никто не должен знать, что Э.-В. Юмен – женщина. – Она и ему ничего не рассказала бы, не будь положение безвыходным.

– Почему никто не должен знать?

– Потому что никто не принимает женщин всерьез.

– Но Мелроуз Ганн ведь относится к вам серьезно, не так ли?

– Мелроуз – необыкновенный человек, – ответила она.

Они разговаривали о статьях Катрин, и Маркус спросил:

– В тот вечер, когда я вас встретил, чем вы занимались, искали материал для одной из своих статей?

– Конечно.

– Так вот почему вы оказались в доме миссис Спенсер.

Эми написала Катрин, что Ротем расспрашивал о ней, но она уверила его, что незнакома с дамой, которую он ей описал.

– Меня разыграли, – сказала она, – нарочно направили не в тот дом. Иногда такое случается. Поэтому я и ношу с собой пистолет.

Катрин постепенно успокоилась и отвечала на все его вопросы, даже на такие, которые он не задавал, но мог бы задать позже. А ей не хотелось возвращаться к подобному разговору.

Когда карета остановилась у дома Эмили, она обворожительно улыбнулась и сказала:

– Я сдержала слово и ответила на все ваши вопросы, милорд. Теперь ваша очередь. Надеюсь, вы исполните наш уговор.

Маркус помог ей выйти и задержал ее руку в своей.

– Мы уговорились, – сказал он, – что я больше не буду пытаться увидеть вас, если вы сами того не пожелаете. Но я надеюсь заставить вас изменить свое решение прежде, чем закончится сегодняшний вечер.

Он с удовольствием отметил, что в ее глазах мелькнуло тревожное выражение, и еще больше развеселился, когда она, гордо вскинув голову, ответила:

– На вашем месте я не слишком надеялась бы на это.

Выдернув свою руку, Катрин направилась впереди него к дверям.

Катрин могла не беспокоиться, что кто-нибудь осудит ее за то, что она так разоделась. Она была среди друзей. К тому же каждый постарался предстать перед Ротемом во всем своем блеске. Некоторых дам даже трудно было узнать: светлые кисейные платья, белые шелковые чулки и шелковые же розы в вычурных прическах. Так что она ничем не выделялась среди них. Джентльмены, в свою очередь, словно старались перещеголять друг друга невероятными жилетами, у одних – в полоску, у других – украшенные шитьем, а у третьих – пестрые, как павлиньи перья. Маркус был одет скромней всех, и это вызвало в ней раздражение. У нее было такое чувство, будто он сделал это намеренно, чтобы выставить всех дураками.

Она с облегчением вздохнула, когда к ним подошел Мелроуз Ганн и увел ее от Маркуса. Мелроуз был человек лет под сорок, с запоминающейся внешностью, с серебряными нитями в темных волосах. Самый подходящий холостяк в их кругу, средоточие всех качеств, какие привлекали ее в мужчинах. Он ценил ее ум, интересовался теми же вещами, которыми интересовалась она, и поощрял ее желание писать о них. Катрин знала его почти так же давно, как Эмили. Он просил ее руки, но она ответила отказом – и не потому, что была несвободна. По ней, говоря откровенно, Мелроуз был слишком скучен, и если бы он знал, какая она на самом деле, то бежал бы от нее без оглядки.

– Вижу, вы приехали с Ротемом.

– Да, – ответила она, принимая предложенный им бокал пунша, – он довез меня в своей карете. Не правда ли, любезно с его стороны?

Уловив необычные нотки в ее голосе, Мелроуз внимательно посмотрел на нее, потом перевел взгляд на гостей, окруживших Маркуса, и осторожно заметил:

– Женщины, наверно, находят его привлекательным.

– О, он очень привлекателен. – Катрин была совершенно искренна в своем ответе.

Она не могла объяснить, в чем заключается привлекательность Маркуса, но знала, что не в силах противиться его обаянию, несмотря на то, что он не нравился ей и не внушал уважения. Это и делало его столь опасным.

Мелроуз неторопливо потягивал пунш. Потом спросил:

– Говорят, он порядочный волокита, как и его отец в свое время.

Она ласково похлопала его по руке.

– Если, Мелроуз, вы хотите таким образом предупредить женщину, то все делаете не так. Не говорите ей, какой он ловелас. Женщина всегда думает, что уж она-то перевоспитает его. Нужно поступать иначе: напомните ей, что он женат. Это обязательно подействует.

Маркус в течение вечера наблюдал за Катрин и ее собеседником. Он слишком хорошо умел владеть собой, чтобы позволить обнаружить свое любопытство, слишком честен, чтобы отрицать, что непринужденность джентльмена вызвала в нем внезапное раздражение. Не прошло и часа, как он осторожно выведал у Эмили все, что можно, о Мелроузе Ганне и его отношениях с Катрин Кортни. Катрин, сказала Эмили, – ее лучшая подруга, а Мелроуз – двоюродный брат. Она разочарованно поведала ему, что Катрин и Мелроуз никогда не поженятся – слишком долго они остаются просто друзьями.

Маркус продолжал осторожно расспрашивать то одного, то другого гостя о Катрин. Он узнал, что в двенадцатилетнем возрасте она потеряла мать, что воспитывалась ужасной брюзгливой теткой, что ее сестра сбежала из дому, когда Катрин было четырнадцать, и с тех пор о ней никто ничего не слыхал. О безвременной смерти в Португалии ее отца он уже знал.

Он пытался представить на месте Катрин, – живущей одиноко, вынужденной самой зарабатывать себе на жизнь, – других женщин и не мог. Его удивляло, что она не пошла по легкому пути и не вышла за Мелроуза Ганна, который, что, очевидно, был бы счастлив видеть ее своей женой.

За весь вечер у него не было возможности сказать Катрин и нескольких слов. Как почетный гость, он был в центре внимания. В отличие от балов у крестной матери с их скукой и пустой болтовней, здесь с увлечением рассуждали о политике и религии, причем даже дамы принимали участие в спорах. У каждого было свое мнение по любому вопросу. К концу вечера он начал подумывать, что у скучной необязательной болтовни все же есть своя положительная сторона.

С Мелроузом Ганном ему так и не удалось поговорить, пока они с Катрин не собрались покинуть вечер. Катрин представила их. Они с тщательно скрываемой неприязнью приглядывались друг к Другу, но оставались вежливыми. Маркус узнал, что Ганн остается у Эмили и Уильяма, так что вопрос о том, кто проводит Катрин, отпал сам собой. Впрочем, Маркус пожалел об этом, поскольку лишился удовольствия продемонстрировать свое превосходство над Мелроузом.

Усевшись рядом с Катрин, он весело хмыкнул, подал знак кучеру, и карета неторопливо покатила по дороге.

– Что вас так развеселило? – спросила она, поправляя растрепавшуюся прическу.

– Что? А, вопрос о правах территорий. Мне казалось, что я выше подобных вещей.

– Не понимаю вас.

– И не поймете.

– Почему же не пойму?

– Потому что вы женщина.

Повисло странное молчание. Что-то мелькнуло и исчезло в его глазах. Катрин перестала нервно поправлять цветы в своих волосах. У нее перехватило дыхание.

– Что с вами? – мягко спросил Маркус.

Он весь вечер не мог отвести от нее глаз. Самый искусный художник был бы бессилен передать теплое сияние ее волос, нежный румянец на щеках. Он любовался ее плавными движениями, ее оживленным лицом и жестами, когда она говорила о чем-то, что интересовало ее. Он знал, что его тянет к ней. Она вызывала в нем восхищение, уважение, пробуждала благородные чувства. Но сейчас, сидя рядом с ней в закрытой карете, впивая исходящий от нее благоуханный аромат, он чувствовал, как в нем поднимается нечто темное, первобытное, побуждающее наброситься на нее, овладеть ею. Только одна женщина до этого пробуждала в нем такое необоримое желание – Каталина.

– Должно быть, я схожу с ума, – пробормотал Маркус и потянулся к ней. – Нет, не сопротивляйтесь. Не надо бояться. Успокойтесь и позвольте мне… позвольте… – Он притянул ее к себе и приник к ее устам.

Она тоже весь вечер то и дело поглядывала на него и удивлялась мощному обаянию, которое исходило от этого необыкновенного мужчины. Эти чувственные губы, голубые глаза, загоравшиеся, когда разговор увлекал его. Она старалась оставаться равнодушной, действительно старалась, но, когда видела, как он откидывает со лба волнистую прядь темных волос тем жестом, который она запомнила с Испании, что-то в ней таяло.

Теперь, в теплом коконе полутемной кареты, Катрин растаяла совсем. Она уже была не Катрин – но вновь Каталина, а он – прежний Маркус.

Ее губы уступили его настойчивым губам, раскрылись, ощутив нежное прикосновение его языка. Он погрузил пальцы в ее волосы, освобождая их от шпилек и цветов, собрал в кулак шелковистые пряди. От ее пьянящего аромата кружилась голова, и хотелось утонуть, раствориться в ней.

Она потеряла власть над своими мыслями, чувствами. Никогда прежде она не испытывала столь острого ощущения. В ушах стоял оглушительный шум, сердце бешено колотилось в груди, перед глазами все плыло. Беспомощно застонав, Катрин обвила руками его шею и прильнула к нему.

Его руки проскользнули под ее плащ и блуждали по телу. Но этого было мало; ему хотелось слиться с ней воедино. Поцелуй разжег страсть в них обоих.

Маркус с трудом оторвался от нее. Некоторое время они сидели молча, говорили их глаза. Карета покачнулась на ухабе, и их бросило друг к другу. Она притянула его голову, чтобы возобновить поцелуй.

Он посадил ее себе на колени и принялся ласкать. Катрин и не думала сопротивляться; вся ослабев, она позволила его рукам блуждать по ее телу.

Маркус знал, что значит желать женщину, но такого с ним не бывало никогда. Нет, это было не наслаждение, это было безумие. Ему хотелось овладеть ею прямо здесь, в карете, и владеть ею так безраздельно, чтобы она поняла, что принадлежит только ему. И всегда будет принадлежать ему одному.

У него было такое чувство, будто он бежит сломя голову к высокому обрыву. Это творилось будто не с ним, а если с ним, то он не узнавал себя. Она еще не знала мужчины. Нельзя было бросаться на нее, подобно распаленному быку. Надо взять себя в руки, не торопиться, дать ей действовать самой.

Маркус нежно расцепил ее руки, обнимавшие его за шею. Длинные ресницы дрогнули, и она непонимающе взглянула на него. Он попытался улыбнуться.

– Каталина… – проговорил он.

В следующее мгновение она отпрянула от него и забилась в угол кареты.

– Я не Каталина! Не ваша жена! – закричала она. – Не Каталина!

Маркус закрыл руками лицо.

– Простите меня, сорвалось с языка. Я хотел сказать – Катрин.

Он не был уверен, что говорит правду. В какой-то миг их страстных объятий Каталина и Катрин слились в его сознании в одно. Это была непростительная ошибка, какой с ним прежде никогда не случалось, и он почувствовал себя неловко, как неопытный юнец, впервые имеющий дело с женщиной.

– Не следовало вам целовать меня. А мне не следовало позволять вам это делать. – Голос ее дрожал, дыхание прерывалось. – О боже! Как я могла забыть, что вы женаты?

– Вам не в чем укорять себя, – сказал Маркус.

У нее в глазах блестели слезы, и ему хотелось обнять ее, поцеловать эти глаза. Но он прекрасно понимал, что произойдет, если сейчас осмелится коснуться ее. «Дьявол!» – пробормотал он и нервно откинул со лба волосы. Маркус не отрываясь смотрел на нее пронизывающим взглядом, сжимая и разжимая кулаки. Ему хотелось опять целовать ее, прижаться к ней, довершить начатое. Его тело по-прежнему мучительно стремилось к ней.

Неожиданно он встал и взялся за ручку дверцы.

– Нам необходимо поговорить, но не здесь, а потом, когда приедем к вам и будем не одни.

Маркус распахнул дверцу и одним ловким движением выбрался на крышу кареты, оттуда спрыгнул на козлы, к кучеру. В первый момент ей показалось, что он собирается выброситься на ходу из кареты, и она в ужасе вскрикнула. Когда он ногой захлопнул дверцу, она откинулась на сиденье и закрыла ладонями пылающее лицо.

Он был опасен, опасней, чем прежде. В его объятиях она таяла как воск и даже не пыталась оттолкнуть его. Мог ли какой-нибудь мужчина так сводить женщину с ума? Нет. На такое был способен только Ротем!

Она коснулась припухших губ. При воспоминании о поцелуе ее охватывал трепет. Ни один мужчина не пробуждал в ней подобных чувств, заставляя до боли желать его. Но не Ротема, страшного и ненавистного, она желала, а Маркуса… О боже, как все смешалось!

Катрин услышала, как щелкнул кнут; карета рванулась, и ей пришлось ухватиться за раму окошка. Карета стремительно понеслась к дому. Копыта лошадей выбивали дробь. Резко, как выстрелы, звучали удары хлыста, деревья за окошком слились в сплошную линию.

Наконец карета резко остановилась. Дверца распахнулась, и Маркус помог ей выйти. Он увидел огонь, тлеющий в ее глазах. Будь они одни, он бы сделал так, чтобы вновь в них разгорелось пламя.

Пряча улыбку, Маркус повел ее к крыльцу.

5

– Что вы хотите? – возбужденно воскликнула Катрин.

Рука ее дрогнула, и несколько капель чая упали на платье. Не сводя глаз с Маркуса, она поставила чашку и машинально принялась тереть пятно платком. Нет, должно быть, она ослышалась. Это просто немыслимо, хотя, признаться, все, что он говорит, немыслимо.

Маркус встал, подошел к двери, которую из приличия оставил открытой, закрыл ее и вернулся к своему креслу. Они расположились в ее кабинете у камина, в котором пылал огонь, разгоняя вечернюю сырость.

– Я хочу, чтобы вы выступили в роли моей жены, – повторил Маркус.

Катрин вжалась в кресло, глядя на него округлившимися глазами. Сердце ее тревожно забилось. Минуту назад он говорил, что подозревает жену в желании убить его, и вот новость. Что за игру он затеял и как ей вести себя? Знает он все-таки или нет, что это она была Каталиной? Она должна взять себя в руки, должна и дальше вести себя так, будто она не жена его.

– Вы в своем уме? – спросила она. – Разве я похожа на испанку? Господи милосердный, я даже не знаю испанского языка!

Маркус терпеливо слушал ее возражения. Его трудности ее не касаются. Она не расположена верить ему. Испанские патриоты? Эль Гранде? Подозрения Ротема, что жена пытается убить его? Все это звучит неубедительно. Спасибо, но у нее своя Жизнь. Одно из ее правил – никогда не вмешиваться в семейные отношения, не становиться между мужем и женой. Разве то, что он предлагает, законно? Кроме того, ей нужно работать над своими статьями. Его следует поместить в сумасшедший дом за одно только то, что он предлагает подобные вещи. Нет, она никогда не согласится.

Когда Катрин остановилась, чтобы перевести дыхание, он спокойно сказал:

– Я щедро расплачусь за вашу услугу. Пять тысяч фунтов, Катрин. – Он окинул пренебрежительным взглядом комнату, в которой они находились. – Не говорите, что вам не нужны деньги, потому что я знаю, это неправда. Просто выслушайте меня, хорошо?

Как ни потрясена была Катрин, приходилось слушать.

– Пять тысяч фунтов – немалые деньги, – уклончиво ответила она.

– Полагаю, мое предложение заинтересовало вас, – сухо сказал Маркус.

Налив себе бренди из бутылки, которую загодя поставил им Макнолли, и, сделав глоток, он рассказал ей об обстоятельствах его женитьбы на Каталине и закончил так:

– Может быть, она вышла за меня только в расчете, что я погибну на войне и она получит значительную долю моего состояния. Но вопреки ее ожиданиям, я уцелел, поставив ее теперь перед необходимостью покончить со мной собственноручно. И это может ей удастся – если я не найду ее первым.

– Но ведь вы могли бы, – сказала она, когда он замолчал, – просто объявить ваш брак недействительным? Вас явно обманом вынудили пойти на этот шаг. Думаю, что в Англии ваш брак даже не имеет никакой юридической силы.

– Вы ошибаетесь, – сказал Маркус. – Не забывайте, время было военное и все происходило в зоне боев. Свидетелями на бракосочетании выступали английские офицеры. Многие англичане женились в то время на испанках – при необычных обстоятельствах, и их браки считаются законными. Почему мой случай может считаться особым?

– Ну а если не было супружеских отношений?

Катрин спросила только потому, что чувствовала: он ждет от нее этого вопроса. Сама она уже знала ответ. Вернувшись в Англию, она предприняла попытки все выяснить о возможности развода и, к своему ужасу, узнала, что понадобятся усилия целой армии адвокатов и судей, чтобы поставить под сомнение законность их брака. Даже тот факт, что она выступала под чужим именем, не был основанием для признания брака недействительным. Она рассчитывала на то, что Ротем использует деньги и все свое влияние, чтобы найти выход из положения.

– Как я это докажу? Кроме того, вопреки мнению большинства, брак считается законным, даже если между супругами не было близости. Человеку моего положения очень трудно добиться аннулирования брака. Решение суда предсказать невозможно, и если оно окажется не в мою пользу, значит, мне до конца дней своих не избавиться от Каталины. А мне нужно думать о своих наследниках. Но в любом случае все это не будет иметь значения, если ей удастся раньше убить меня.

– Что же делать?

– Разводиться, Катрин. Только не в Англии, конечно. Это легче сделать в Шотландии. Я все уже разузнал. Нужно лишь согласие Каталины. Но она должна быть здесь, собственной персоной, прежде чем я смогу начать что-то делать.

Катрин наконец поняла, почему Ротем не предпринимал никаких шагов для признания брака недействительным сразу же по возвращении в Англию. Тогда в Испании она хотела наказать его за обман, за то, что он выдавал себя за простого офицера, каким она его и полюбила, тогда как он на самом деле был графом Ротемом. Тем самым Ротемом, который сломал жизнь Эми и которого она всем сердцем ненавидела за это.

Она хотела заставить его страдать, заставить чувствовать себя несвободным, бояться, что когда-нибудь его «испанская жена» появится на пороге его дома. Ей не приходило в голову, что именно этого он и ждал.

По иронии судьбы, наказывая его, она наказывала и себя. Не то чтобы Катрин еще тешила себя романтической надеждой полюбить идеального мужчину и выйти за него замуж. Как раз наоборот. В свои двадцать шесть она уже смирилась с мыслью, что останется старой девой, и это перестало ее беспокоить. Ей не хотелось терять своей свободы, что непременно произошло бы, будь она замужем фактически, а не фиктивно.

Ротем был ее мужем, и это давало ему огромную власть над ней, о чем в свое время Катрин не подумала. Муж мог сделать с женой что захочет; закон давал ему такое право. Он мог отобрать у нее дом, запретить ей сотрудничать с журналом или запереть в своем замке. А Ротем к тому же наверняка захочет отомстить ей за то, что она сделала с ним в Испании.

Катрин исподтишка разглядывала его, и ей становилось понятно, почему ее старшая сестра не устояла перед ним. Такой мужчина, донжуан с младых ногтей, знал, как покорять женщин, как сводить их с ума. На нее он тоже произвел впечатление. Конечно, сейчас он застал ее врасплох. Не то же ли самое произошло с Эми?

Мысль о сестре пробудила в ней старую ненависть. Она старалась подавить в себе это чувство, напоминая себе, что в поединке с этим человеком нельзя поддаваться эмоциям, надо сохранять холодный рассудок, все время быть начеку. Возможно, он тоже ведет свою игру, более сложную, чем она.

Прежде чем заговорить, Катрин налила себе горячего чаю, отпила глоток.

– Что заставляет вас думать, что жена желает вашей смерти?

Маркус внимательно посмотрел на нее, словно пытаясь проникнуть в ее мысли.

– На меня в Лондоне было совершено нападение. В Гайд-парке, если быть точным. Кто-то устроил на меня засаду, спрятавшись в кустах.

– Почему вы считаете, что ваша жена имеет отношение к этому? – настаивала Катрин. – Может быть, это были грабители? Нападения в городе стали обычным делом.

– Случайные – да, – согласился Маркус, – но это нападение было подстроено. Я получил записку от дамы, назначившей мне встречу у моста через Серпентайн. Выяснилось, что она не писала мне.

– Может, это была просто неудачная шутка, – не сдавалась она, – или это был муж той дамы, который невзлюбил вас.

На губах Маркуса мелькнула улыбка.

– Я стараюсь не иметь дела с замужними дамами, – уточнил он. – А если такое случается, джентльмены моего круга решают спор на поле чести.

– На дуэли!

Он не обратил внимания на ее язвительный тон.

– Это была засада. Нападавший или нападавшие совершенно определенно охотились за мной. А я даже не был вооружен. Мне оставалось одно: прыгнуть в воду, переплыть на другой берег и скрыться в зарослях.

Она покачала головой, все еще полная сомнений.

– Но что все же заставляет вас думать, что за этим нападением стояла ваша жена? У вас должны быть и другие враги, не так ли? Хотя бы ваш наследник.

– Пеннистон? – Маркус засмеялся. – Единственное, что интересует моего брата, это лошади и сельское хозяйство. Нет. – Он поднял руку, прося ее дать ему договорить. – Я не утверждаю, что стреляли Каталина или ее брат, но они могли воспользоваться услугами наемных убийц.

Она не могла защищать Каталину или Эль Гранде без того, чтобы не вызвать его подозрений, а потому спросила только:

– Неужели некому было прийти вам на помощь? В Гайд-парке обычно много народу.

– Это случилось довольно поздно, как раз перед закрытием парка. Люди сбежались на выстрел, но никого не обнаружили.

– Мне все-таки с трудом верится, что за всем этим стоит ваша жена, – тихо сказала Катрин.

– Моя жена и ее брат. Не забывайте об Эль Гранде. А недавние события еще более усилили мои подозрения.

Маркус встал и со стаканом в руке принялся расхаживать по комнате. Остановился у балконной двери и отдернул штору. На улице было темно, и в черном стекле отражалась освещенная комната. Он резко повернулся к ней.

– Неделю назад мой хороший друг был убит в собственном доме. Полковник Фредерик Барнс. Вы слышали об этом?

Она молча кивнула. Сообщение об убийстве было на первой полосе «Джорнэл». Глаза Маркуса вспыхнули.

– Он был одним из свидетелей на моей свадьбе с Каталиной. В горном убежище Эль Гранде, когда я был там, находилось семеро англичан: пятеро драгунских офицеров и двое стрелков. На сегодняшний день в живых осталось лишь двое – я и один из стрелков. – Он стиснул стакан. – Другой стрелок погиб в бою. Четверо офицеров умерли при странных, вернее, подозрительных обстоятельствах, хотя только о смерти Фредди можно с уверенностью сказать, что это было умышленное убийство. Теперь вы понимаете?

– Не совсем. О каких подозрительных обстоятельствах вы говорите?

– Всякий раз это был несчастный случай – или то, что казалось несчастным случаем. Причем всякий раз не было никаких свидетелей.

– Ясно, – кивнула Катрин, на которую рассказ Маркуса произвел впечатление. – Продолжайте.

– Не считая того, что мы все англичане, только одно связывало нас – что мы в одно и то же время находились в лагере Эль Гранде.

Катрин помнила англичан, которые были вместе с Маркусом в монастыре, но помнила весьма смутно. Она старалась избегать их на тот случай, чтобы кто-то, видев ее, не узнал ее потом. Она избегала бы и Маркуса, если бы он не был, когда его принесли с поля боя, большую часть времени без сознания.

Он ждал, что она скажет.

– Это могло быть просто совпадение, – пожала Катрин плечами.

– А могло и не быть. Подвергшись однажды нападению, я был бы настоящим глупцом, если бы столь явные совпадения не вызвали у меня подозрений.

– Так вы считаете, что Эль Гранде и Каталина стоят за этими четырьмя-пятью смертями?

– Но ведь он пригрозил, что убьет моих товарищей, если я не женюсь на его сестре.

– Пригрозил?.. – Ей смутно помнилось, что Эль Гранде чем-то грозил Маркусу, когда она обвинила его в попытке изнасилования, но чем именно, это не удержалось в ее памяти. – Но ведь вы все-таки женились на его сестре. И он наверняка мог, если бы захотел, тогда же и убить ваших друзей.

– Может, это было предупреждение на будущее.

Видя, что не удается изменить его мнение об Эль Гранде, она заговорила о другом:

– А тот стрелок, который все еще жив? Каким образом ему удалось избежать смерти или нападения?

Маркус глотнул бренди и вернулся в кресло.

– Я не знаю, кто он, не представляю, где его найти. Подозреваю, что он тоже мертв.

– Но вы сказали, что он был в испанском монастыре в одно время с вами. Вы должны знать, кто он такой!

– В том-то вся беда. Я не сталкивался ни с одним из стрелков. Они были добровольцами, обыкновенными солдатами, а, как правило, солдаты сторонятся офицеров и держатся особняком. Не забывайте, что меня к тому же поместили отдельно от остальных. Как тяжелораненого, положили в отдельной комнате, комнате Каталины. Как раз в эти дни после смерти Фредди я пытался разузнать, кто были эти стрелки, но никаких сведений о них не осталось, а те люди, которые могли бы что-то рассказать о них, все мертвы.

– Я что-то не понимаю, – подумав секунду, осторожно сказала Катрин, – как это связано с тем, что вы рассказали. Если ваши друзья были свидетелями на свадьбе, не лучше ли для Каталины, чтобы они оставались живы и могли подтвердить ее слова?

– Это лишь так кажется, – ответил Маркус. – В этой истории есть много такого, что не видно с первого взгляда. Я еще не разобрался, какую игру ведет Каталина, но не намерен сидеть сложа руки и ждать ее следующего шага.

Ей в голову пришла неожиданная мысль.

– Я почему-то думаю, – неуверенно сказала она, – что у Эль Гранде больше врагов, чем у вас. Что, если охотятся за ним? Как я слышала, между испанцами часто возникали враждебные отношения. Может быть, кто-то затаил на него злобу.

– Поверьте, я не исключаю всякой возможности. В выражении его лица было что-то такое, отчего она вся похолодела. В горле у нее пересохло, пришлось откашляться, прежде чем она смогла заговорить.

– Вы сказали, что хотите, чтобы я сыграла роль вашей жены. – Катрин решила вернуться к более насущной теме. – Что вы хотите добиться этим?

Маркус, прищурясь, внимательно смотрел на нее. Наконец его взгляд потеплел.

– Надеюсь заставить мою жену и ее брата каким-то образом обнаружить себя. Я проследил их путь до Англии. Знаю, что они здесь, и надеюсь найти их. Когда они поймут, что кто-то выдает себя за Каталину, мою пропавшую жену, они, конечно, начнут действовать открыто. Сейчас самый подходящий момент, чтобы стать хозяином положения. Слишком долго я играл по их правилам. Так вы принимаете предложение? Согласны выступить в роли моей жены? Пять тысяч фунтов, Катрин, это не пустяк.

Она вскочила и изумленно посмотрела на него.

– И это после всего, что вы мне рассказали? Вы в своем уме? Или думаете, я сумасшедшая? Да я не соглашусь за все золото Англии! Как ни странно может показаться, но я люблю жизнь. Убирайтесь вы к черту со своим нелепым предложением, лорд Ротем. – Она распахнула дверь, показывая, что разговор окончен.

– Я ожидал, что вы так ответите, – сказал Маркус.

Поэтому она так и ответила. Если б он послушался и решил уйти, она нашла бы способ вернуть его.

– Десять тысяч, – предложил он спокойно, – если мы схватим их. Это немалые деньги для кого угодно, Катрин, даже для человека моего положения.

Это был счастливый случай. На эти деньги можно было прожить всю жизнь, ни в чем себе не отказывая.

Она закрыла дверь и снова села.

– Я ничего не обещаю, но… хорошо, объясните, каким образом это вам поможет. Может быть, если мне станет понятней…

Маркус смотрел на нее новым взглядом. Обаятельная улыбка исчезла, в глазах сквозило еле скрываемое презрение. Но он овладел собой, и презрение скрылось под маской вежливости. Что она наделала?

Маркус подался к ней, поставив стакан бренди на колено.

– Вам не будет угрожать никакая опасность, Катрин. Разве вы не понимаете? Злоумышленники не захотят, чтобы с вами что-то случилось, в противном случае все планы Каталины завладеть моим состоянием рухнут, потому что она для всех будет мертва. Не будет больше никакого смысла убивать и меня, поскольку тогда все перейдет к вам, как вдове. В любом случае они проиграют.

– Но Эль Гранде и Каталина могут доказать, что я самозванка!

– До этого никогда не дойдет, – возразил Маркус. – Все, что хочет Каталина, это деньги. И я готов хорошо заплатить, чтобы откупиться от нее. – Видя ее недоумение, он добавил: – Раз вод, Катрин. Я намерен заплатить ей за развод столько, сколько она запросит.

Она не могла скрыть презрения.

– Если я вас правильно поняла, вы готовы откупиться от нее, от убийцы и обманщицы, чтобы спасти свою шкуру? А как же ваш друг Фредди Барнс? Как другие ваши друзья-офицеры, которых убили? Неужели справедливость не восторжествует?

– Не вам говорить о справедливости, – спокойно парировал он. – Ведь единственное, из-за чего вы хотя бы выслушали меня, это деньги. Вы корыстная маленькая… ведьма.

Катрин подняла бровь.

– Вы мне не друг, лорд Ротем. Я ничего вам не должна. Скажите спасибо, что я еще слушаю вас.

Он вздохнул:

– Вы, конечно, правы. И вы правы в том, что Каталина и Эль Гранде так легко не отделаются.

Но как только они окажутся у меня в руках, ваше участие в этом деле закончится. Не стану вдаваться в подробности того, как я намерен поступить с ними потом.

– Что, если вы ошибаетесь? – сказала она, не очень надеясь переубедить его. – Что, если Эль Гранде и Каталина невиновны? Что, если причина всех этих убийств иная… если это вообще убийства?

– Если я ошибаюсь, я ничего не теряю. Если же прав, то буду уверен, что справедливость восторжествовала.

Прикрыв глаза, Катрин откинулась в кресле. Он на неверном пути, или же все это – притворство, преследующее зловещую цель. Но самой ей это не решить. Это касалось не только ее одной, она должна посоветоваться с другими.

Маркус молча смотрел на нее. Он не знал, что с ней делать. А может, честней было бы сказать, что не знает, что делать с собой. Недавно, в карете, она буквально околдовала его. Теперь он презирал ее. Она была не лучше других женщин, которых можно купить, предложив хорошую цену. А может, он ошибается? Может, она любовница Мелроуза Ганна? Эта мысль как током ударила его, но не могла заглушить воспоминания о том, с какой силой его недавно бросило к ней.

– Не считая денег, – сказал Маркус, – вы сможете пользоваться гардеробом и фамильными драгоценностями в той мере, в какой это будет необходимо, чтобы сойти за мою жену.

Катрин открыла глаза. Он снова говорил тоном, едва скрывающим презрение. Потом, на досуге, она проанализирует весь разговор, но сейчас было не до этого.

Не успела она раскрыть рта, как Маркус продолжил:

– Раньше я не мог рассчитывать на это, но теперь, полагаю, могу. Потому что это будет правильно с вашей стороны. К тому же я не просто даю вам эти деньги – вы их заработаете. Это дело может длиться несколько месяцев. Какое-то время мы проведем в Лондоне, просто чтобы вас увидели в обществе и узнали, что моя жена вернулась из Испании. Это будет ударом для Каталины и Эль Гранде. – Улыбка показала, сколь радует его подобная перспектива. – А потом мы уедем в Ротем.

– В Ротем?

– Ну да, в мое поместье в Уорвикшире. – Маркус не понял причины ее удивления. – Не тревожьтесь так. Мы не станем ничего предпринимать, пока вы не войдете в роль.

– Слишком все это сложно, – сказала она. – Как я могу выдавать себя за Каталину? Куда дену свои волосы? Что буду делать с языком? Я знаю лишь несколько испанских слов.

– С этим мы справимся.

– А мои друзья? Они ведь узнают меня, если увидят.

– Ваши друзья не вхожи в то общество, где вращаюсь я. К тому же, сужу по своему опыту, люди видят то, что ожидают увидеть.

– Но почему я? – продолжала она испытывать его. – Почему не другая женщина – может быть, настоящая испанка? Зачем меня втягивать в ваши дела?

– Вы очень похожи на Каталину, – не стал скрывать Маркус. – Это может быть важно или нет, но для них это будет выглядеть более убедительным.

Последовало долгое молчание. Наконец Катрин со вздохом сказала:

– Мне нужно подумать.

– Как долго вы будете думать?

Она быстро подсчитала в уме.

– Неделю. И не пытайтесь настаивать, иначе мой ответ будет «нет».

Маркус послушно кивнул, чувствуя, что она почти решилась помочь ему, и не желая все испортить. В холле он жестом остановил Макнолли, поспешившего было помочь надеть ему плащ.

– А Мелроуз Ганн, – как бы мимоходом поинтересовался он, – нам не помешает?

– Зачем ему мешать? Я могу писать свои статьи где угодно.

– Я имел в виду не статьи.

– А что же?

– Мне кажется, вы неравнодушны к нему, – сказал Маркус с непроницаемым видом.

– Да, неравнодушна. Он умный, честный человек, посвятивший жизнь благородному делу просвещения людей.

– Я слышал сегодня, что он ухаживает за вами.

– Тут не будет никаких сложностей, – сказала она. – Мелроуз и я – друзья, только и всего.

– Гм! – хмыкнул Маркус, открывая дверь. – Неужели это привлекает женщин?

– Что «это»?

– Ну, вы знаете – мужчины вроде Ганна, умные, честные, идейные.

Их отчужденность постепенно сменялась пониманием.

– Не всех женщин, – ответила Катрин с улыбкой, – но для женщины, которая ищет идеал мужчины, он почти неотразим.

Довольная тем, что заставила его помрачнеть, она вежливо распрощалась с Маркусом, заперла дверь и вернулась в кабинет.

6

Улыбка тут же сошла с ее лица. Задал он ей задачу. Было бы куда проще обсудить с ним все детали, но тогда пришлось бы допустить, что Маркус с ней открыт и честен. Она поежилась, подумав, какую двойную игру ведет – куда более сложную, чем он.

Глядя перед собой отсутствующим взором, Катрин перебирала в уме все, что говорил Маркус. Интуиция подсказывала ей, что он был откровенен с ней и действительно хотел найти Каталину, чтобы развестись с ней в Шотландии. У нее был выход: признаться, что она Каталина. Но она боялась этого. Маркус был преисполнен решимости наказать Каталину, и кто знает, на что он способен. Нет, так далеко она еще не готова пойти.

Она принялась записывать все, что произошло в этот вечер, как обычно делала, когда брала у кого-то интервью. Через десять минут она отложила перо и задумалась, подперев кулачками щеки.

Нужно сообщить майору Карузерсу обо всем, что рассказал Маркус. И конечно, разговор во всех подробностях сообщить Эль Гранде. Заинтересует ли это его? Встревожит? Сочтет ли он это достаточно важным, чтобы вернуться? Узнать это можно было лишь одним способом. Написать обоим, майору Карузерсу и Эль Гранде.

Катрин еще долго сидела, перебирая в памяти события того года, что она провела в Испании.

Все началось в Лиссабоне, вскоре после того, как она похоронила отца и собралась возвращаться в Европу. Именно тогда к ней явился майор Кару-зерс. Британская разведка испытывала трудности, и ему нужен был человек, умевший рисовать. Нужен был разведчик, который, находясь во вражеском тылу, делал бы зарисовки вражеских объектов, чтобы не было неприятных сюрпризов, когда Веллингтон развернет свои армии. Майор Карузерс видел некоторые из зарисовок Мадрида, которые Катрин сделала на память перед тем, как покинуть Испанию, и, хотя она рисовала для собственного удовольствия, он понял, что у нее есть талант для выполнения особого задания. Так она стала сотрудничать с английской спецслужбой.

С Эль Гранде Катрин встретилась на своем первом задании. Он со своим отрядом сопровождал ее к мосту, который англичане хотели взорвать, чтобы обезопасить свои позиции. Тогда она впервые изменила свою внешность, чтобы выглядеть как испанка, а Эль Гранде выдал ее за сестру, чтобы пройти французские позиции. С тех пор они так часто прибегали к этой уловке, что уже сами привыкли считать себя братом и сестрой.

Одно задание следовало за другим, так что Катрин приходилось много времени проводить среди испанских повстанцев. Супруги Макнолли проявляли слишком большое любопытство, допытывались, куда это она пропадает. В конце концов Катрин вынуждена была соврать им, что возвращается в Англию в качестве компаньонки пожилой англичанки, с которой познакомилась в Лиссабоне. Это был единственный способ объяснить им свое годовое отсутствие, когда она осталась в отряде.

Поначалу Катрин не задумывалась, зачем это делает. Не до того ей было: она переживала потрясение от внезапной смерти отца и разрыва с Эми. Со временем, однако, испанские патриоты и их борьба стали ей близки. Она выучила их язык и делила с ними все тяготы партизанской жизни.

Скоро Катрин уже не ограничивалась зарисовками французских позиций. Она научилась стрелять, скакать на лошади и сражаться, как и ее друзья. Не то чтобы ей нравились риск и опасность, но, оглядываясь теперь на те дни, она видела, что это был самый значительный период ее жизни. Она познала вкус настоящей свободы, той свободы, которую удается испытать мало кому из женщин, особенно в Англии. О, как это было восхитительно – скакать с Эль Гранде и его отрядом, располагаться на ночлег под звездным пологом, сидеть вокруг костра, рассказывая и слушая всякие истории! Конечно, была у войны и темная сторона: потери друзей, кровь, раны, но это плохо ей запомнилось. К тому же мужчины, насколько возможно, старались оберегать женщин от жестокостей войны.

В сравнении с теми днями, в Англии Катрин вела жизнь спокойную и размеренную, хотя, наверно, не такую тоскливую, как большинство женщин. Она была сама себе хозяйка, приходила и уходила, когда захочется. Работа на «Джорнэл» позволяла ей бывать в самых невероятных местах, многие из которых пользовались дурной славой. Катрин по-прежнему хотелось что-то делать для блага людей, но как ей не хватало того чувства единства, которое она испытала, будучи в партизанском отряде.

Она подняла голову и потерла затекшую шею. Взгляд упал на книжный шкаф у стены. Он ничем не отличался от других книжных шкафов в кабинете, но это было обманчивое впечатление.

Взяв свечу, Катрин подошла к шкафу, провела ладонью по задней стенке, нащупала выступ и нажала. Раздался скрип, и она легко, одной рукой, повернула шкаф.

Открылось небольшое помещение вроде чулана без окон. Когда-то отец хранил здесь всякие снадобья, яды и прочие медицинские принадлежности, пряча их от вездесущих любопытных дочек. Теперь здесь не было ни склянок, ни коробочек. Тут, подальше от чужих глаз, Катрин хранила свои испанские дневники и рисунки.

Она окинула взглядом лежащие на полках альбомы с рисунками, старые дневники и коробки с бумагами, документами и всяческими памятными вещицами, оставшимися от пребывания в отряде Эль Гранде. Она взяла один из альбомов под мышку и вернулась к письменному столу.

В альбоме недоставало многих страниц. Почти все свои рисунки Катрин отослала в разведку. Остались только те, которые она делала для себя, и большая их часть были портреты испанцев – память о годе, проведенном среди них. Наверное, никогда в жизни она больше не увидит этих лиц.

Она переворачивала страницы, пока не нашла то, что искала. Это был карандашный портрет Маркуса. Он походил на злодея, но злодея не опасного, а привлекательного. Она сделала этот портрет по памяти, после того случая, когда он назвал ее Изабеллой и поцеловал. Нет, Маркус не был привлекательным злодеем. Он достоин лишь презрения.

Тогда она считала его капитаном Маркусом Литтоном, доблестным английским офицером. Катрин полюбила его, но полюбила в нем человека, которого никогда не существовало. Она помнила, какое потрясение испытала, обнаружив, что тот, кого она любит, на самом деле граф Ротем.

О Ротеме Катрин знала достаточно. Он был в той компании, с которой Эми проводила время, когда тетя Беа переехала к ним жить. Сестра говорила, что Ротем любит ее, и Катрин считала Эми счастливейшей девушкой на свете. Но однажды ночью она нашла ее в конюшне, обезумевшей от боли и унижения, в крови, замирающей от мысли, что тетя Беа увидит ее. Эми рассказала, что Ротем изнасиловал ее.

Вскоре она сбежала из дому с кем-то другим – так все и началось. Позже, намного позже она услышала, что Эми стала любовницей Ротема. Возможно, он того и добивался, обесчестив ее.

Катрин горела желанием отомстить графу не только за Эми, но и за себя. Он морочил ей голову, все его слова были ничего не значащей болтовней, тогда как она влюбилась в него.

Она отомстила ему за них с Эми и не жалела об этом. Запретила себе жалеть.

Катрин положила портрет Маркуса и взяла другой, на котором был изображен юноша в профиль – смуглый красавец с аскетичным лицом, выдававшим страстную натуру. Когда она рисовала этот портрет, за голову Эль Гранде была назначена награда в тысячу луидоров – сумма просто невероятная. Но никто из испанцев и помыслить не мог, чтобы предать его. Приверженцы Эль Гранде были фанатично преданы ему.

Теперь не осталось ни верных соратников, ни врагов, с которыми нужно сражаться. Эль Гранде довез ее до Англии, а потом исчез без следа. Катрин ожидала, что он возвратится в Испанию, но это было единственное место, где он не хотел жить. Ей он сказал, что вряд ли когда вернется туда. Что с ним сталось, она не знала.

В памяти всплывали другие картины, другие ощущения, но Катрин отогнала их. Сейчас она была не в состоянии анализировать свои чувства. Голова у нее разболелась от напряжения этого долгого вечера. К сожалению, лечь она пока не могла, еще не все было сделано. Нужно написать письма.

Она тщательно просмотрела другие рисунки, но, как и думала, ничего не обнаружила. Кроме портрета Маркуса, здесь не было портретов других англичан, находившихся в монастыре в то же время, что и он. С ними она почти не сталкивалась и вряд ли узнает, если и встретит кого-то из них.

«Нет, я их не встречу, – подумала Катрин и даже вздрогнула. – Они все мертвы, все, кроме Маркуса и одного из стрелков. О господи, что же все это значит?»

Она захлопнула альбом и положила его на место. Взгляд ее упал на коробку, в которой хранилась ее одежда, которую она носила в партизанском отряде: юбки для верховой езды, ментик французского гусара. Катрин долго стояла, глядя на коробку. Потом тихо рассмеялась, вынула шпильки из растрепавшейся прически и тряхнула рассыпавшимися волосами. Облегченно вздохнув, принялась стаскивать муслиновое платье.

Не взяв с собой фонаря, она отправилась в конюшню. Лиса сразу узнала ее по запаху и тихонько, словно понимала, что шуметь нельзя, заржала. Катрин быстро оседлала ее и несколько минут спустя уже вела по тропинке к пустоши. Вскочив в мужское седло, она несильно натянула поводья, сдерживая лошадь. Убедившись, что вокруг ни души, тронулась медленным шагом, а потом перевела Лису на легкий галоп. Когда густые деревья остались позади, она дала лошади полную волю.

Лиса сама знала дорогу, знала, чего от нее хотят. Они ездили этим маршрутом в любую погоду. Днем с Макнолли – неторопливой изящной трусцой. Ночью с Катрин – летели во весь опор.

Лошадь одним махом взлетела на первый холм, перепрыгнула ручей. Подковы скользнули, зазвенев на гальке, но Лиса устояла и понеслась дальше, к самому высокому холму на пустоши. Тугой ветер развевал волосы Катрин, свистел в ушах. Какое наслаждение! Она засмеялась, подняв лицо к звездам.

7

Эми Спенсер, бывшая Эмми Кортни, сохраняя любезную улыбку на лице, провожала последних гостей. У всех создалось впечатление, что она ждет высокого гостя, не желающего, чтобы о его посещении знали, и она не делала попыток разубедить их в этом. Женщине ее положения мало иметь вкус, красоту и ум. Она всегда должна быть таинственной, неповторимой, сводящей с ума – чтобы повысить себе цену.

Как только ливрейный лакей закрыл дверь за гостями, улыбка тут же погасла. Сегодня день ее рождения, а ей так одиноко. В целом мире нет человека, с которым она хотела бы провести этот вечер. Вчера в ее ложе в театре толпились молодые аристократы, жаждавшие поцеловать кончики ее пальцев, ищущие ее благосклонной улыбки. Но как человек она их не интересовала. Она была в моде, показаться с ней – в коляске на прогулке в парке, в ресторане или театральной ложе – почиталось за высший шик. Получить приглашение на один из ее вечеров значило стать предметом всеобщей зависти.

Эми была наградой, знаком отличия в тех кругах, где она вращалась, – и выше этого подняться не могла. В приличном обществе ее не принимали, что не мешало мужчинам, представителям этого общества, торить к ней тропинку. Как раз сейчас она могла выбирать между шестью титулованными особами, жаждавшими взять ее под свое покровительство. Увы, ни один из них не любил ее. Сделать Эми Спенсер своей любовницей – вот единственное, чего каждый из них добивался как преступной награды. К счастью, она могла позволить себе быть независимой, а поскольку ни один из поклонников не интересовал ее, Эми предпочитала какое-то время обойтись без покровителя.

Она прошла в маленькую гостиную в глубине дома, где обычно проводила время с Элизой, своей компаньонкой, когда не было гостей. Комната была пуста. Она подошла к буфету, налила полный бокал мадеры и уселась на уютную софу сбоку от камина.

«С днем рождения, Эми!» – сказала она и отпила вина.

Ни подарков, ни поздравлений. Она никому не говорила, когда у нее день рождения, – не любила вспоминать о своем возрасте, и после двадцати шести перестала считать, сколько ей лет. Она давно решила, что двадцать шесть – прекрасный возраст для женщины и стоит на этом остановиться.

«Тебе почти тридцать три. Сколько еще ты будешь так жить?» – пришли на память слова сестры.

«Куда дольше, чем ты можешь вообразить, Китти», – мысленно ответила она, но воспоминание о последней встрече с сестрой вынудило ее отставить бокал.

Эми не могла позволить себе опуститься, не следить за собой, как это делали многие замужние женщины. Лицо, фигура – это было все ее богатство. Она должна оставаться молодой и привлекательной. Сохранять молодость и красоту стоило немалых усилий, но это то, что привлекает в женщине мужчин. Каждое утро Эми несколько часов проводила за туалетом, добиваясь желаемого эффекта. С каждым годом на это уходило все больше времени.

Вспомнив о Китти, она помрачнела. Та встреча оставила у нее тяжелый осадок, глухое раздражение. Эта благонравная девица действительно думает, что у нее тут бордель! А она просто устраивает вечера, чтобы ее «подруги» могли развлечься, познакомиться с джентльменами, которые хотят какого-то разнообразия, устав от тщеславных и чопорных жен. Что ее гости делают после того, как покидают этот дом, Эми не касается.

Ей тридцать три. Она желает насладиться тем, что ей удалось достичь. Эми долго и трудно шла к этому с того самого дня, когда человек, которого она любила и за которого надеялась выйти замуж, бросил ее без гроша в кармане.

Многие женщины, оказавшись в ее положении, становились шлюхами, продающими себя в Сент-Джеймском парке за какой-нибудь шиллинг. Она, после своего несчастья тщательно выбирая любовников и никогда не забывая о будущем, достигла вершины в своей профессии.

Теперь о будущем можно не тревожиться. Эми научилась обращаться с деньгами. Знала, когда нужно быть экономной, а когда можно дать себе волю. Ее вечера не стоили хозяйке дома ни гроша. На другое утро слуга обычно приносил ей поднос с конвертами, набитыми пятидесятифунтовыми купюрами, и с визитными карточками дарителей. Эми посылала каждому джентльмену любезную записку, сообщая, что делать подарок не было необходимости, но что она воспринимает его как искреннее движение щедрой души.

Она тратилась главным образом на одежду, слуг и содержание дома и собственного выезда. Необходимо было держать марку, всегда оставаться на высоте. Малейшее отступление от этого правила привело бы к непоправимым последствиям. Люди стали бы задаваться вопросом, уж не сходит ли она со сцены, пошли бы сплетни, и ее бросили бы ради новой восходящей звезды.

Тридцать три. День ее рождения. И где же, черт возьми, ее друзья?

Она невесело рассмеялась. Что это на нее нашло? Она сама себе лучший друг, и это ей давным-давно известно.

Она с вызовом подняла бокал: «За Эми Спенсер!» – и выпила до дна.

Дверь открылась, и вошла мисс Коллиер, ее компаньонка. Это была статная дама под сорок, которую обстоятельства вынудили искать средства к существованию, и она больше года назад нанялась к Эми. Эми жалела ее и в то же время подшучивала над ней. Она была убеждена, что ее компаньонка надеялась найти богатого мужа из числа джентльменов, бывавших у хозяйки. Однако мисс Коллиер быстро пришлось убедиться, что чем старше мужчины, тем за более молоденькими и хорошенькими женщинами охотятся.

– Пришла миссис Брюс, – объявила мисс Коллиер. – Примете ее?

– Почему бы не принять? – сказала Эми. Джулия была ее лучшей подругой – или той, кого принято считать за подругу среди дам их круга. – Я приму ее здесь, тут уютней. Проводите ее ко мне.

Вскоре появилась молодая женщина, одетая по последней моде. Эми не преминула заметить, когда они обменивались поцелуем, что ее соперница не в лучшей форме. Да, Джулия была ее соперницей – по крайней мере Джулии хотелось надеяться на это. Она снимала дом на Чарлз-стрит, имела ложу в театре, но еще не достигла той вершины популярности, когда ее вечера посещали бы мужчины из высшего общества. Подобно Эми, она понимала, как важно создать о себе мнение как о первой красавице, расположения которой все ищут.

Мисс Коллиер вышла приготовить чай с бисквитами, и они принялись обсуждать общих знакомых. Эми чувствовала, что Джулия пришла неспроста, – что-то важное привело ее. Она казалась встревоженной, возбужденной, но заговорила о главном не раньше, чем мисс Коллиер принесла чай.

– Ротем окончательно оставил меня, – сказала она и неестественно рассмеялась. – У него действительно появился кто-то другой.

Ее жеманный смех действовал Эми на нервы. Когда-то лорд Мельбурн сделал Джулии комплимент относительно ее очаровательной манеры смеяться, и Джулия не забывала об этом.

– Мужчины непостоянны, – неопределенно ответила Эми.

– Значит, ты что-то знаешь? – тут же ухватилась за ее слова Джулия, манерно вскинув голову, отчего ее кудряшки рассыпались по плечам. – Все говорят, что они встретились у входа в твой дом. Кто она, Эми? Кто моя соперница?

– Не слышала ни о какой сопернице, хотя… может быть, это леди Ротем вернулась из Испании?

– О нет. Ходят слухи, что он устроил свою любовницу в маленьком домике в Хэмпстеде и никуда ее не выводит. И сам нигде не появляется, он превратился в настоящего отшельника. Я послала ему несколько записок домой, на Кавендиш-сквер. Ротем ни на одну не ответил. Это так несправедливо. Я отвергла Лейнстера, потому что была уверена, что Ротем уже у меня в кармане. А теперь все надо мной смеются, говорят, нечего было торопиться, что цыплят по осени считают…

Сердце Эми сжалось от дурного предчувствия.

– В Хэмпстеде? – переспросила она. – И они встретились возле моего дома?

– Ты не знала?

Эми не слушала ее. Она припомнила, как Маркус описывал ей Катрин, желая узнать, кто эта девушка и что она делает в ее доме. Он удовлетворился ее ответом, заставив поверить, что более не интересуется незнакомкой. Ах, Маркус, ах, хитрец!

Отбросив светские манеры, она прервала монолог Джулии:

– Кто сказал тебе о доме в Хэмпстеде?

– Берти Лэмб, вчера вечером в театре. Его кучер слышал это от кучера Ротема.

Эми решила прекратить этот разговор, опасаясь, что он заведет их слишком далеко, а вот как успокоить Джулию Брюс, она знала.

– Берти Лэмб хуже любой сплетницы. Он обожает все преувеличивать. Я видела, как он смотрит на тебя. Не удивлюсь, если Берти сам имеет на тебя виды. Разве ты не понимаешь, что его очень устроило бы, если б ты порвала с Ротемом? Тогда у него может появиться шанс.

Джулия просияла, в красивых зеленых глазах вспыхнул интерес. Она услышала то, что желала услышать.

– Берти? Думаешь, он увлечен мной?

– Конечно, увлечен. А разве все мужчины не увлечены тобой?

Зазвенел серебристый смех.

– Но Берти почти нищий.

– А еще у него дурные манеры, и он бессовестный тип, – подхватила Эми. – Ротем куда лучше.

– Но почему он не отвечает на мои письма?

– Причин может быть сколько угодно. Только он сам может тебе ответить.

Джулия опустила глаза и старательно помешивала ложечкой в чашке. Потом с легким прищуром взглянула на Эми.

– Ведь вы с Ротемом были одно время близки?

Все знали об этом, так что Эми даже не пыталась отрицать.

– Когда-то я была его любовницей, но это было больше десяти лет назад. Мы расстались друзья ми, и до сих пор у нас прекрасные отношения.

– Знаешь, что мне больше всего нравится в тебе, Эми? Что ты совсем не ревнива. Я бы на твоем месте выцарапала глаза любой, на кого загляделся бы Ротем. – Джулия, позабыв о своем серебристом смехе, захихикала. – Только ведь здесь все наоборот, не правда ли? Это женщины заглядываются на него.

– Ревность, – сухо заметила Эми, – это то, что женщина в нашем положении не может себе позволить. Только жены могут ревновать. Помни об этом, если вздумаешь распускать слухи о Ротеме. Вряд ли ты захочешь, чтобы он стал твоим врагом.

– Конечно, не захочу, – поспешила заверить ее Джулия.

Она не стала засиживаться и вскоре ушла, более уверенная в себе, а точнее, самовлюбленная, как всегда.

Эми посмотрела в окно, проводила взглядом отъезжающую карету и направилась в спальню писать письмо Катрин. В голове у нее царил полный хаос, и она несколько раз все перечеркивала и принималась писать заново. Она начала письмо в пятый раз, когда вошел лакей с большим пакетом, доставленным только что. Вскрыв его, она нашла акварельный пейзаж, изображавший Хэмпстедскую пустошь, и приложенную к нему записку.

«С днем рождения, Эми. Любящая тебя Китти», – прочитала она.

Эми смотрела на рисунок, едва сдерживая слезы. Справившись наконец с волнением, она позвала лакея и велела заложить коляску. Через минуту послала вдогонку другого, чтобы отменить приказ, предпочтя для этой поездки анонимность наемного экипажа.

8

Катрин молча смотрела на Эль Гранде, который подкладывал каминными щипцами уголь в камин. Они находились в ее кабинете. Майор Карузерс, выбравший место за столом, задумчиво барабанил пальцами, размышляя над тем, что сообщила им Катрин. Они разговаривали уже более часа, обсуждая ситуацию точно так же, как неделю назад она обсуждала ее с Маркусом.

Это был не первый ее разговор с майором Кару-зерсом. В начале недели Катрин встретилась с ним в задней комнате магазина женской одежды. Но Эль Гранде она видела впервые за долгое время.

Воспользовавшись тем, что Маркус уехал на несколько дней к другу поохотиться, так что можно было не опасаться его неожиданного появления, Катрин организовала эту встречу. В доме, кроме них, никого не было: супругов Макнолли она уговорила поехать навестить их дочь в Твикенхеме, и до завтра они не вернутся.

Эль Гранде поймал взгляд Катрин и улыбнулся.

– К английскому климату трудно привыкнуть, – сказал он, – и осень в этом году выдалась ранняя.

Он был на год младше ее, но выглядел куда старше. И еще Эль Гранде изменился по сравнению с тем, как выглядел в ту пору, когда был предводителем отряда. В то время он был таким, каким его описывали легенды, и вместе с тем превосходил того Эль Гранде, каким представляла его народная молва. Но это было давно, когда они освобождали Испанию от французов. Теперь он стал тенью прежнего Эль Гранде. Ей было больно видеть его таким, но больней было то, что она не знала, как помочь ему.

Майор Карузерс перестал барабанить по столу, и взгляды мнимых брата и сестры устремились на него. Вид у него был внушительный, хотя он и не носил теперь мундира. Он был высок, красив и без единого седого волоса в густых каштановых волосах, несмотря на свои сорок восемь лет.

– Интересно, – произнес он, – очень интересно. Не помню, упоминал ли я о том, что у Ротема замечательный послужной список? Никто из его полка не может сказать о нем ничего плохого.

– Так вы считаете, что он говорит правду? – спросила Катрин.

– Этого я не говорил, – покачал головой майор Карузерс. – Внешнее впечатление может быть обманчивым. Так на чем я остановился? Ах да! Теперь, когда я провел небольшое расследование, которое намерен продолжить, ситуация представляется мне следующей: полковник Барнс убит, в этом нет никаких сомнений, что же касается других несчастных случаев, я, откровенно говоря, не верю в их случайность. Тут я согласен с Ротемом, и по тем же самым причинам. Все сделано слишком чисто. Никаких свидетелей. О чем это говорит? Я скажу вам о чем.

Он продолжал, приводя те же доводы, какие обсуждали они с Маркусом. По мнению майора, складывалось впечатление, что если все эти люди были действительно убиты, то убийцу логично искать среди двух уцелевших – Маркуса и стрелка.

– Но если Ротем убийца, зачем ему привлекать внимание к этим смертям? – возразила Катрин. – Какой в этом смысл?

– Можно ли придумать, – ответил Карузерс, – лучший способ сбить нас со следа, поскольку он последний из уцелевших и у людей непременно возникнут подозрения? Но все это пока лишь предположение, нужно узнать больше.

Затем, обратившись к Катрин, сказал:

– Мы не можем забывать и о тебе, Катрин. Ведь у тебя есть повод мстить Ротему.

Катрин вспыхнула. В их последнюю встречу она вынуждена была признаться майору, что она и есть та женщина, на которой Маркус женился в Испании. Ода рассказала ему только, что сделала это из мести, потому что Ротем вел себя легкомысленно по отношению к ней, и что она полагала, что он аннулирует их брак, как только закончится война. Ей и в голову прийти не могло, что майор решит, будто она способна на кровавую вендетту.

Заметив озорные искорки в его глазах, она вспомнила, что майор Карузерс обожал всяческие неожиданные проказы. Успокоившись, она ответила:

– Полагаю, что дальше вы скажете, что я прибегла к помощи британской разведки, чтобы только сбить вас со следа.

Катрин взглянула на Эль Гранде и улыбнулась, встретив его улыбку. На какой-то миг ей увиделся прежний Эль Гранде, ее друг по опасной, полной приключений жизни.

Карузерс непроизвольно вновь начал барабанить пальцами по столу. Заметив это, он сжал их в кулак.

– Я не могу найти стрелка, не зная, кто он. Как я уже говорил, в то время там не должно было быть никаких стрелков. Это могли быть дезертиры, которые, на свою беду, наткнулись на французский патруль. Мы можем никогда их не найти.

На некоторое время все замолчали.

– Так или иначе, ничего не остается, как заняться Ротемом. – Майор перевел взгляд на Катрин. – Независимо от того, знает ли он, что ты Каталина, или нет, мы хотим, чтобы ты приняла его предложение и узнала, что он в действительности намерен предпринять, если вообще намерен как-то действовать. Собери как можно больше информации. С кем он видится? Где бывает? Войди к нему в доверие и узнай, что ему известно. Если он невиновен, прекрасно. Тогда мы будем уверены, что за всем этим стоит стрелок. Но пока придется исходить из того, что Ротем виновен. Так безопасней.

Он посмотрел Катрин в глаза.

– Если убийца он, помни, что он уже не раз наносил удар. Разумеется, ты должна действовать со всей осторожностью. Ты знаешь, как позаботиться о безопасности.

– Знаю, – кивнула она. – Я согласна.

Произнеся эти слова, Катрин ощутила, как быстрей заструилась по жилам кровь, как напряглись нервы и обострились чувства. Она вновь была на задании. Давно ей хотелось ощутить это возбуждение перед опасным делом – но только не перед таким.

– Ты должна ни на минуту не терять бдительности, – сказал майор Карузерс. – Должна всегда ожидать худшего. – Он выделил слово всегда. – Я слышал, что Ротем приятный в обхождении, видный джентльмен, умеет обращаться с женщинами. Не подпускай его слишком близко.

– Об этом можете не беспокоиться, – ответила Катрин. – Я хорошо знаю, что представляет собой Ротем, и к тому же презираю его.

Она метнула взгляд на Эль Гранде, но не встретила ответной улыбки.

– Если обнаружишь свою неприязнь, это может его насторожить, – предупредил Карузерс.

– Я знаю свое дело, – ответила она.

– Вот и умница. – Майор Карузерс встал. – Барнс был одним из лучших моих офицеров-разведчиков. Он к тому же был родственником министра. На меня сильно давят, требуют, чтобы я поскорее разобрался с этим убийством. Надо еще обсудить детали – через кого держать связь и прочее.

– А если через Роберта? Разве он не участвует в этом деле? – Она и Эль Гранде всегда действовали вместе.

– Абсолютно исключено, – тут же откликнулся майор. – Он сам скажет тебе почему, когда я уйду. Знаю, вы хотите побыть одни. Мне подождать тебя, Роберт?

– Благодарю, не надо. Я найду дорогу домой.

– Как хочешь.

Когда Катрин, проводив майора Карузерса, вернулась, Эль Гранде встал и протянул к ней руки. Не колеблясь, она шагнула к нему.

Ах, Роберт, я… – Чувства переполняли ее, не оставляя места словам.

– Мне тоже так не хватало тебя, – сказал он. – У тебя все хорошо? Ты счастлива? – Роберт смотрел на нее, положив руки ей на плечи.

– У меня все прекрасно. А как ты?

– Кошмары меня больше не мучают, и отец Меллори говорит, что это хороший признак. Но, Каталина, почему ты согласилась?

Она выскользнула из его рук.

– Потому что майор Карузерс прав. Это прекрасная возможность узнать тайну убийства. Никто не может приблизиться к Ротему настолько, на сколько могу я. Никто не сумеет сыграть роль Каталины.

У Роберта была манера испытующе глядеть в глаза, стараясь понять, говорит ли человек правду и что он думает, что чувствует. От этого его взгляда ей всегда становилось не по себе.

– Может, ты все еще хочешь отомстить Ротему за то, что он сделал с твоей сестрой?

– Не знаю, зачем я вообще рассказала тебе про Эми, – вырвалось у Катрин.

– Потому же, почему я рассказал тебе о том, что случилось с моей семьей. Мы – друзья.

– Дело не в этом, – возразила Катрин. – Просто ты обладаешь талантом заставлять людей рассказывать тебе то, что обычно скрывают ото всех.

– Ты не ответила на мой вопрос. Она нервно вздохнула и рассмеялась.

– Нет, это не месть. Я тебе уже сказала, почему согласилась участвовать в этом деле, а еще потому…

– Почему?

– Не знаю, смогу ли я выразить это словами. В моей жизни чего-то не хватает, сама не знаю чего. О нет, я не имею в виду мужчин. По-моему, замужество мне пойдет только во вред, я потеряю свою свободу. – Она беспомощно пожала плечами. – Последнее время я живу как-то неинтересно, монотонно. Ты понимаешь, о чем я?

Он прикоснулся к ее руке.

– Бедная Каталина. Бедный я. Война изменила нас. Видно, мы с тобой еще привыкаем к новой жизни, каждый по-своему.

Катрин не хотелось продолжать эту тему, внушавшую ей какую-то тревогу, беспокойство.

– Роберт, ты ведь не считаешь, что Ротем действительно убийца?

– Нет. Я помню, какими угрозами заставил его жениться на тебе.

– Ротем тоже об этом вспоминал. Ты угрожал убить всех его товарищей.

– Мне кажется, что если бы он хотел, чтобы его товарищи умерли, то воспользовался бы моим блефом.

Катрин покачала головой.

– Вы с Ротемом рассуждаете одинаково. Он думает, что та твоя угроза не была пустой и теперь ты ее осуществляешь.

– Dios! Боже! Зачем мне это нужно?

– Это-то он и намерен выяснить.

Они понимающе улыбнулись друг другу.

– Мне бы хотелось, – сказала Катрин, – чтобы мы вместе участвовали в этом деле, как прежде.

– Карузерс этого не допустит. Он понимает, что я кончился как агент.

Она запротестовала, но Роберт спокойно продолжал:

– Ты знаешь сама, что у меня душа не лежит к этому. Я уже не тот, что прежде. Не Эль Гранде. Я – человек, который ни в чем не видит особого смысла. Я был бы плохим помощником тебе, совершал бы ошибки, мог бы навлечь на тебя угрозу. Майор Карузерс понимает это – вот почему он не разрешает мне участвовать.

Не успела она ответить, как с улицы постучались. Катрин не сразу сообразила, что слуг в доме нет и некому открыть дверь. Она встала, Эль Гранде тоже поднялся.

– Мы сказали друг другу все, что нужно было сказать, – печально произнес он.

– Погоди, не уходи. – В душе Катрин шевельнулась жалость. – Мы так давно не виделись. Я избавлюсь от посетителя, кто бы это ни был, и мы поговорим о прошлом, повспоминаем. Хорошо?

9

Она проводила взглядом фигуру Эль Гранде, вышедшего в стеклянную дверь, ведущую на террасу и в сад, и поспешила открыть позднему гостю. Катрин не сразу узнала даму, стоявшую на пороге. Гостья была во всем темном, черная вуаль скрывала ее лицо. Но когда дама быстро прошла мимо нее в дом, она сразу поняла, кто это. – Эми!

Смутная надежда шевельнулась в Катрин, но почти сразу и угасла, как только прозвучал резкий голос Эми:

– Я хочу поговорить с тобой наедине, Кэт.

Она быстро огляделась, как бы желая убедиться, что они одни, и, не успела Катрин остановить ее, направилась в кабинет.

Свечи еще не были зажжены. Мягкий свет от камина, пляшущий на стоявших перед ним креслах, сообщал необходимую интимность обстановке, но Эми ничего не замечала, сосредоточившись на цели своего визита. Сделав несколько шагов по кабинету, она откинула вуаль и торопливо заговорила:

– Это не светский визит. У меня нет желания болтать с тобой в гостиной. То, что я хочу сказать, лучше всего сделать здесь, вдали от глаз и ушей слуг. Я хочу поговорить с тобой о Ротеме.

Услышав имя графа, Катрин забыла, что хотела сказать, и с удивлением переспросила:

– О Ротеме?

Эми сделала нетерпеливый жест:

– Я не вчера родилась, Кэт. Я вижу, когда мужчина увлечен женщиной, а Ротем явно увлечен тобой. Он говорил мне о тебе, и я видела его лицо. Как далеко у вас зашло? Вот что я хочу знать.

Катрин похолодела. Первой мыслью было: Эми знает или подозревает, что она замужем за Маркусом.

Катрин молчала, и Эми взорвалась:

– Дурочка! Разве не понимаешь, что ты играешь с огнем? Он не женится на тебе. Он найдет себе ровню, аристократку. Они всегда так поступают.

– О чем ты говоришь? – спросила Катрин, ничего не понимая. – Я не собираюсь выходить замуж за Маркуса.

Кровь отхлынула от лица Эми; она была потрясена.

– Ты не понимаешь сама, что говоришь. Ты не из тех, кто может быть любовницей и довольство ваться этим. Ты не понимаешь, что случается с девушкой, когда она надоедает мужчине и он бросает ее. Я знаю, о чем говорю. Хочешь кончить тем же, что и я? Потому что, если он тебя бросит, произойдет именно это. Один неверный шаг, Кэт, и этого будет достаточно, чтобы навсегда распроститься с возможностью иметь дом и семью. – Лицо ее стало жестким. – Подумай, Кэт, – ни мужа, ни дома, ни детей. Только череда покровителей. Ты этого хочешь? Не будь дурой. Ни один мужчина не стоит такой жертвы.

Катрин в замешательстве слушала беспрерывный поток слов, но скоро поняла все, даже то, о чем Эми не сказала. Глаза ее загорелись, отражая бурю чувств, вспыхнувших в ней.

– Эми, – сказала она наконец, прервав сестру, – ты заблуждаешься. Ротем ничего для меня не значит. Он видел, как я выходила от тебя, и принял за кого-то… Его поразило мое сходство с той женщиной, и ему стало любопытно, кто я такая.

Эми молча выслушала ее и понемногу начала остывать.

– Ты не влюблена в него?

– Мы едва знакомы.

– Не лги мне, Кэт. Только не в этом.

– Я не лгу.

Казалось, весь боевой пыл Эми наконец иссяк. Она отвернулась от Катрин, но тут же вновь напряглась, когда на нее дохнуло ветерком из раскрытой двери на террасу.

Метнув уничтожающий взгляд на Катрин, она позвала:

– Выходи, Маркус. Я знаю, что это ты. Незачем прятаться, как вор.

Когда на ее приглашение никто не отозвался, Эми шагнула вперед и распахнула высокие створки.

Мужчина, вошедший в комнату, был высок, смугл, но в полутьме она не могла разглядеть его лица. Когда он подошел ближе, Эми убедилась, что это не Маркус, и немного успокоилась. Он был молод, примерно одного возраста с Кэт, а по одежде его можно было принять за провинциального адвоката или школьного учителя.

Взгляд ее задержался на его лице, и она подумала, что в жизни не встречала столь красивого мужчины. Он не улыбался, но она ощущала, как от него исходит некий внутренний свет, направленный именно на нее. Его глаза под густыми ресницами были непроницаемо черны. «Интересно, что он слышал из того, что я говорила Катрин?» – подумала она, и румянец поднялся по ее шее и залил щеки.

– Вы, наверное, сестра Катрин, – сказал он. – Простите, что я не вышел раньше. Я не собирался подслушивать.

Катрин поймала взгляд Эми, полувопросительный, полунегодующий, и не могла придумать ничего лучше, как сказать правду – или часть правды, способную сгладить неловкость положения, в котором оказалась, будучи застигнутой наедине с красивым молодым человеком.

Не оставалось ничего другого, как представить их друг другу:

– Эми – моя сестра. Роберт – священник.

Эми посидела с ними еще около получаса. Она не собиралась задерживаться так долго, но Кэт достала бутылку шерри и сливовый пирог и настояла на том, чтобы отметить ее день рождения. Конечно, Эми была тронута, но чего ей хотелось больше всего, так это быстрей оказаться у себя дома. У нее было ощущение, что молодой священник, отец Роберт, видит ее насквозь, и ей было очень неуютно, хотелось скрыться от его проницательного взгляда.

Эми надеялась, что они поговорят с Кэт по душам и она задаст ей еще вопросы о Маркусе, но присутствие отца Роберта нарушило эти планы. Мало того, он еще и напросился в попутчики до города, и не было серьезной причины отказать ему. Она не могла понять, почему ей так не по себе в его присутствии. Он не вмешивался в ее разговор с Кэт. Он вообще говорил очень мало. Но время от времени она ловила на себе его пристальный взгляд.

Теперь Эми позволила себе посмотреть на него. Они ехали в кебе, в котором она добралась до Хэмпстеда, и Роберт сидел напротив нее. Собственный ее выезд был настолько приметен, так бросался в глаза желтой атласной обивкой, что Эми опасалась, как бы кто-нибудь не узнал его и не начали расспрашивать о ней Кэт. Ей-то было все равно, что о ней говорят. Она была невосприимчива к сплетням, но Кэт другое дело.

Ее попутчик отвернулся к окошку, и Эми воспользовалась возможностью разглядеть его получше. Он очень отличался от мужчин, которые окру – жали ее. Молодой, много моложе ее. В скромной, темной одежде. Произношение безупречное, но яв – но не лондонское. Скорее всего ирландец. Да еще священник. Он был таким возвышенным, чистым, строгим – таким, какой ей уже никогда не быть. Непонятно, почему у нее так теснило сердце, но вот он взглянул на нее, и ей все стало ясно.

– Я не стыжусь, что я такая, – сказала она.

– Какая, Эми? – мягко спросил он.

Ее глаза сверкнули в темноте кеба.

– Вы знаете, какая я. Вы слышали, что я говорила Кэт, когда стояли за дверью. Думаю, вы все знали обо мне прежде, чем я открыла рот. Уверена, что Кэт рассказывала вам обо мне. Кто вы, ее духовник?

– Почему вы так злитесь?

– Ненавижу людей, которые осуждают меня. Мне исповедник не нужен.

Роберт странно рассмеялся, в его смехе явно чувствовалась горечь:

– Поверьте, я последний, кто осуждает кого-нибудь.

Слова его звучали искренне, и она не могла не спросить, что он имеет в виду.

– У людей странное представление о священниках, – пожал он плечами. – Нас считают святыми, но это не так. Мы такие же люди из плоти и крови, как все, и так же подвержены соблазнам.

Катрин ввела вас в заблуждение. Я был когда-то священником, очень давно, но обнаружил, что у меня нет к этому склонности. К счастью, я не успел принять пострига. Был только послушником. – Он развел руками. – Теперь я даже не послушник. Живу с монахами в Марстонском аббатстве как брат-мирянин. Они долго ехали молча, и Эми раздумывала над его словами. Наконец она спросила:

– Откуда Катрин знает вас?

– Мы принадлежим к ордену бенедиктинцев, и братьям-мирянам позволено совершать добрые дела в общине. Катрин помогает нам. Жертвует деньги, одежду, а иногда дает приют беднякам, когда им негде ночевать.

Эми отвернулась к окошку и проговорила:

– Это похоже на Катрин.

Он рассмеялся.

– Мы всегда ищем людей, готовых на благотворительность. – Она промолчала, и Роберт сказал более серьезным тоном: – В мире столько страданий, столь многое нужно сделать. Можно жизнь положить на это, а результат едва будет заметен.

Она холодно посмотрела на него.

– Оставьте, брат Роберт. Ищите другого жертвователя. Я уже все отдала, что у меня было.

– Я не имел в виду деньги.

– Я тоже.

«Прошлого не вернешь…» Эми обхватила себя руками за плечи и, расхаживая перед кроватью, повторяла, как заклинание: «Прошлого не вернешь…»

Она остановилась, спрашивая себя, что заставило ее задуматься о прошлом, короткий разговор с Кэт или же поездка со священником? Возможно, и то, и другое. Если непонятное, периодически охватывающее ее беспокойство, отравившее ей последние годы, будет и дальше повторяться, ничего хорошего ее не ждет. Почему она так несчастна? Ведь она добилась всего, чего хотела.

Взгляд упал на собственное отражение в зеркале, и она отвернулась. Эми и без зеркала знала, что красива. С этого и начались все ее беды.

Кэт считала ее чуть ли не самой обычной проституткой, но она-то была о себе иного мнения. У нее было четверо или пятеро покровителей и целая череда любовников – все необычные люди, исключая разве первого.

Все началось с Ральфа. Она сбежала из дому, думая, что он женится на ней, как обещал. Но он обманул ее, бросил. Не все были такими, как Ральф. Маркус был добр и никогда не лгал ей. Клайв… она почти влюбилась в Клайва.

Майор Клайв Бэрон взял ее с собой в Лиссабон, где томилась тогда британская армия в ожидании денег и провианта, чтобы продолжать войну. У нее был собственный маленький домик.

Настоящая идиллия, но продолжалась она недолго, до того дня, когда отец увидел ее выходящей из кареты и устроил настоящий скандал. Клайв только защищал ее, когда оттолкнул отца, не дававшего ей пройти. Он даже не знал, что это ее отец. Произошла трагедия. Отец упал и ударился головой о мостовую, попробовал было встать, но упал снова, чтобы никогда больше не встать.

Ей самой пришлось рассказать Кэт, с которой они не виделись несколько лет, о смерти отца, и слова сестры ударили ее больней хлыста. После этого между нею и Кэт не могло быть ничего общего.

Господи, почему так неудачно сложилась жизнь? Юной девушкой она хотела одного – любить и быть любимой. Она встретила Ральфа и считала себя самой счастливой на свете. Но потом настало жестокое пробуждение. Она отдала ему все, а он бросил ее, не оставив ни гроша. С тех пор она не повторяла своей ошибки, все делала ради себя, Эми Кортни. И она не позволит Кэт или какому-то священнику заставить ее свернуть со своего пути.

Прошлого действительно не вернешь.

Переодевшись на ночь, Эми задула свечу и легла. Но сон, благословенный, несущий забвение, не шел к ней, и она еще долго беспокойно ворочалась с боку на бок.

10

Спустя неделю с того дня, как она согласилась сыграть роль Каталины, Катрин уже была в охотничьем домике, арендованном для них Маркусом под Стамфордом, среди девственных лесов Лестершира. Только теперь она по-настоящему осознала, во что ввязалась, приняв предложение Маркуса.

Предполагалось, что она должна хорошо подготовиться к своей роли. Маркус хотел, чтобы она овладела испанским хотя бы настолько, чтобы могла убедить каждого, что она действительно Каталина. По той же причине ей давали уроки верховой езды и стрельбы из пистолета. Нелегко было притворяться неумехой в том, чем она владела в совершенстве и чему ее хотели научить.

Но самое ужасное, что ей предстояло сделать, – это покрасить волосы. Пока она была убеждена, что Маркус считает ее Катрин. Но решающее испытание ожидает ее, когда она изменит внешность перед их возвращением в Лондон. Ей предстояло пройти по лезвию ножа: уверить светское общество, что она Каталина, а Маркуса – в то же время, – что она Катрин.

– Me llamo Catalina Litton. Меня зовут Каталина Литтон, – произнесла Катрин с отчетливым английским акцентом.

Учитель, сеньор Маталес, заставил ее несколько раз повторить фразу, добиваясь правильной интонации. Он принимал ее за актрису – и был, безусловно, близок к истине, – актрису, которая желает вдали от лондонской суеты отрепетировать с помощью мужа свою новую роль.

Слугам, которых владельцы домика предоставили в их распоряжение, было сказано то же, что и сеньору Маталесу, а именно, что мистер и миссис Литтон – люди из театрального мира и проведут здесь не более недели-двух. После того как она и Маркус покинут это место, они их больше никогда не увидят.

Своим родным Маркус сказал, что едет в Испанию за женой. Ей было значительно труднее подыскать объяснение для своего отсутствия. В конце концов Катрин сослалась на ту же вымышленную вдову, у которой якобы жила в качестве компаньонки тот год, что провела в отряде. «Миссис Уоллес, – сказала она старикам Макнолли и всем своим друзьям, – пригласила меня в длительное путешествие по Европе, а поскольку вдова оплачивает все расходы, я с радостью приняла предложение».

– Me llamo Catalina Litton, – повторила Катрин, подражая учителю, но опять не очень чисто. Хотя она бегло говорила по-испански, было ни к чему, чтобы об этом знали.

– Buenas noches, mi esposo! Спокойной ночи, муженек! – сказал сеньор Маталес.

– Buenas noches, mi esposo, – повторила за ним Катрин.

И еще одного она не учла – что в глазах всех Маркус был ее мужем. С самого начала она поставила условие, что у нее будет собственная спальня и Маркус не посмеет входить туда без разрешения. Но в остальное – помимо ночного – время в присутствии посторонних она не могла все время держать его на расстоянии.

Маркус настоял на том, чтобы они вели себя как любящие супруги. В результате он постоянно прикасался к ней, целовал, заигрывал. Он любил подшутить, это она помнила по Испании, по эпизоду с Изабеллой. Однажды утром в столовой он привлек ее к себе на колени и поцеловал, как раз когда служанка внесла чайник. Катрин хотела ударить его и по веселым искоркам в его глазах увидела, что он понял это. Но при служанке это было немыслимо, а когда та вышла, желание пропало. Она прикоснулась пальцами к губам, вспоминая поцелуй.

В этот момент в дверях появился Маркус и, не замеченный, остановился, наблюдая за Катрин. Всю последнюю неделю он исподтишка наблюдал за ней и, к своей досаде, обнаружил, что она становится похожей на его жену больше, чем он ожидал.

Катрин постоянно пугливо отстранялась от него, стремясь держаться на расстоянии. Это пробуждало в нем инстинкт охотника. Прежде одна только Каталина пробуждала в нем это первобытное чувство, и вот теперь – Кэт.

И все же Катрин отличалась от Каталины. Интеллигентностью, широтой интересов, только ей присущей изворотливостью ума. Она забавляла его, чего нельзя было сказать о Каталине. Даже то, как она порой холодно и угрожающе смотрела на него, казалось ему забавным. Возможно, она сама еще не осознавала этого, но ее влекло к нему. Под этой холодностью, чувствовал он, скрывается натура отчаянная, жаждущая приключений, и Маркус собирался предложить ей такое приключение.

Поскольку он был женат, а она хотела оставаться свободной, оставалось одно – сделать ее своей любовницей. Он уже выяснил, что Катрин любит деньги, и собирался щедро заплатить ей за привилегию быть ее любовником.

Но сначала надо дать ей время привыкнуть к его прикосновениям, поцелуям, к неизбежности того, чего он от нее добивался. Почувствовав, как его тело наливается желанием, он тряхнул головой, прогоняя соблазнительные видения, и ступил в комнату.

– Buenas dias, mi esposa! Добрый день, женушка!

Катрин вздрогнула от неожиданности и обернулась. На нем были замшевые бриджи в обтяжку, высокие черные сапоги и серая куртка. Казалось, он не сознавал, насколько элегантен в этом своем наряде.

Катрин засмотрелась на него, но, когда на его губах появилась едва заметная улыбка, пришла в себя и равнодушно ответила:

– Buenas dias, mi esposo!

– Я за тобой, сейчас у нас урок верховой езды, – сказал он.

Она невольно поморщилась и, извинившись перед учителем, последовала за Маркусом.

Меньше всего ей нужны были уроки верховой езды, но сказать об этом Маркусу она не смела, не зная, как объяснить свое умение так хорошо держаться в седле. Единственные лошади, какие были у нее, – это смирные пони, которых впрягали в отцовскую коляску. Ее отцу, сельскому доктору, были не по карману хорошие лошади, и Маркус знал об этом. Он также знал, что Лиса была в ее распоряжении всего несколько месяцев.

Искусству верховой езды Катрин научилась в Испании. Ее учителями были Эль Гранде и собственное чувство самосохранения. Любой научился бы мастерски управлять лошадью, если бы это было вопросом жизни и смерти, а дело обстояло именно так в большинстве случаев, о которых она помнила. Сейчас ей хотелось бы пришпорить лошадь, помчаться в отчаянном галопе… но в присутствии Маркуса это было невозможно.

Когда грум вывел Дейзи, лошадь, которую Маркус выбрал для нее, Катрин повела себя так, как этого от нее ждали, и, пока они не вернулись к охотничьему домику, как могла ломала комедию. Это уже вошло у нее в привычку, стало второй натурой. Она уныло, со вздохом сказала как бы про себя, но так, чтобы слышал он:

– Неужели это в самом деле необходимо? За то короткое время, что мы пробудем здесь, мне ни за что не стать настоящей наездницей.

– Знаю. Все, чего я хочу, – это чтобы вы научились получше править лошадью и хорошо сидеть в седле.

– Я умею ездить верхом! – запротестовала она. – Спросите Макнолли. Спросите Эми Лоури. Я даже ездила на Лисе.

– Бедняжка Лиса, – засмеялся Маркус. – Вы, наверное, считаете себя и первоклассным стрелком?

Он намекал на ее недавнюю стрельбу по мишени. Как он тогда веселился! Она тщательно, как учил отец, зарядила пистолет, но, стреляя, постаралась не попасть в цель.

– Конечно, я умею стрелять, – ответила она. – Вы меня отвлекли, в этом все дело.

– О, я ни в коем случае не смеюсь над вами, – сказал Маркус. – Умей вы хорошо стрелять, вы убили бы меня в тот вечер, когда мы впервые встретились. Вот Каталина не промахнулась бы.

– Каталина, Каталина, вечно эта Каталина! Есть что-нибудь такое, чего эта идеальная женщина не умеет?

Ее слова застали его врасплох.

– Что?

– Мне кажется, вы все еще любите ее.

Он помрачнел.

– Не говорите глупостей. Я никогда ее не любил. Каталина Кордес – хитрая, расчетливая шлюха, которая еще получит по заслугам. А теперь не соблаговолите ли продолжить урок?

Катрин улыбнулась, чтобы скрыть, как она оскорблена. Так он издевался над бедной Каталиной! Нет, она не жалеет, что тогда, в Испании, заставила его жениться на себе. Ни капельки не жалеет, пусть еще как следует помучается.

Привстав в седле, она натянула поводья.

– Нет, ослабьте поводья, – строго сказал Маркус и показал, не в первый уже раз, как надо править, чтобы не поранить губ лошади. – Спокойней. Дейзи лошадь кроткая, как ягненок.

Не желая переусердствовать, Катрин сделала, как он сказал, но при этом ей удалось показать, как неудобно она чувствует себя в седле.

– Куда мы направляемся? – спросила она.

– Куда глаза глядят.

– Куда глаза глядят?

– Помните тот маленький домик, откуда открывается вид на долину?

– Ах, туда…

Это был даже не домик, а хижина, служившая укрытием путникам, застигнутым внезапной непогодой. Оттуда действительно открывался чудесный вид на окрестности.

– Попробуем перейти на легкий галоп, – предложил Маркус.

Что бы он сказал, если б знал, что среди холмов Испании она бессчетное число раз уходила от французских конных патрулей?

– Постараюсь не отставать, – пробормотала она.

Это была медленная утомительная поездка, и Катрин с облегчением вздохнула, когда они добрались до хижины. Ей становилось не по себе, когда Маркус прикасался к ней, показывая, как нужно править лошадью, правильно держаться в седле, хотя слуг с ними не было и не перед кем было изображать заботливого супруга.

Чего еще можно было ожидать от него? Опытный сердцеед, а она – женщина. Рассчитывает ли он, что Катрин станет очередной его любовницей? Ловелас! Так она и знала.

– Вас что-то беспокоит, Катрин? О чем вы задумались? – Маркус спешился и подвел лошадь к столбу у хижины.

Выражение его глаз напомнило ей, что надо быть осторожной. Он был необычайно проницательным, и это делало его вдвойне опасным.

– Меня тревожит встреча с вашими родственниками. На моем месте было бы глупо не беспокоиться об этом.

Маркус ничего ей на это не ответил.

– Обопритесь о мои плечи, – сказал он.

Катрин повиновалась, и он, приподняв, снял ее с седла. Однако не отпустил сразу, а продолжал сжимать ее талию, и сердце у нее учащенно забилось. Их тела соприкасались; его взгляд был устремлен на ее губы.

Она перевела дыхание и быстро заговорила:

– Ваши родственники, Маркус… Как они относятся к тому, что вы женились на испанке? – Гибким движением она выскользнула из его рук и продолжала: – Расскажите мне что-нибудь о них, чтобы я знала, чего ожидать.

Маркус, улыбнувшись, остановил ее:

– Неужели это из-за моей родни?

– Что вы имеете в виду?

– Вашу нервозность.

– Хотя вам, наверное, это трудно понять, – сказала Катрин самым твердым голосом, на какой была способна, – но я все-таки вам не настоящая жена. Это все спектакль, Маркус. Спектакль, – повторила она с ударением. – Если вы хоть однажды переступите черту, позволите себе лишнее, обещаю, я тут же уеду домой в Хэмпстед. Вы поняли меня?

– Вполне, – ответил он все с той же усмешкой.

Она отошла от него и притворилась, что любуется видом.

– Я нервничаю оттого, что придется общаться с аристократами, – сказала Катрин, – не говоря уже о том, что нужно изображать испанку.

Маркус подошел к ней и оперся рукой о столб, возле которого она стояла.

– Моя мачеха не аристократка по происхождению. Она – дочь портного. В высшем обществе ее не принимают. Я думал, все это знают.

– Не принимают? – удивилась Катрин. Она никак не ожидала такого сюрприза.

– Вижу, вы не знаете истории моей семьи, о которой идет дурная слава, – усмехнулся Маркус.

– Нет. – Зато она знала о его дурной славе. – Но надеюсь, что вы посвятите меня в ее по дробности.

– Своего отца я почти не помню, – начал Маркус. – Он умер, когда я был маленьким. Судя по всему, я не много потерял. Даже женившись на моей матери, он остался прежним волокитой, постоянно изменял ей, соблазнял молоденьких женщин. Когда мать умерла, рожая меня, он потерял всякую осторожность, забыл о приличиях. С моей мачехой, Элен Шор, отец познакомился на улице. Ей было восемнадцать, ему почти сорок. Отец совсем потерял голову, и, хотя она всячески избегала настойчивого ухажера, это его не остановило. Он просто похитил ее и увез в свой замок в Уорвикшире.

– Что за очаровательный мужчина! – ядовито сказала Катрин и подумала: «Каков отец, таков и сын».

Маркус едва заметно улыбнулся и продолжал:

– Он был не первый вельможа, который считал себя выше закона, но теперь наступили другие времена. Катрин, не смотрите так на меня. Лично я не похищал молоденьких невинных девушек. Я рассказываю вам историю своей семьи. Уверяю вас, я совершенно не похож на отца.

– Думаю, вам следует начать сравнивать себя с кем-нибудь другим, – сухо сказала она.

– С кем, например? С Мелроузом Ганном?

Она нахмурилась:

– Маркус, давайте не будем отвлекаться на посторонние темы. Расскажите, что случилось после того, как ваш отец похитил мачеху. Взгляд его стал холодным.

– Они сочетались браком в часовне в Ротеме. Со временем она подарила ему двух сыновей и дочь. – Он помолчал, потом добавил: – Новая женитьба не исправила характера отца. Он изменял и моей мачехе и погиб на дуэли из-за чужой жены.

– Ваше детство, должно быть, было несладким, – посочувствовала Катрин.

– Вовсе нет. Я рос предоставленный сам себе. Отца почти никогда не было дома, и, когда он умер, я этого почти не заметил.

Катрин преисполнилась жалости. Когда умерла ее мать, казалось, рухнул весь мир.

– Почему же вашу мачеху не принимают в свете?

Маркус стоял, повернувшись к ней в профиль, и как будто был поглощен открывающейся панорамой. Внизу под ними лежала долина, по которой, извиваясь, текла река. Пламенели кроны деревьев. Он посмотрел на нее и сказал:

– Люди не желали верить, что Ротем женился на ней, дочери портного. Они предпочитали думать, что она так и осталась его любовницей. Поэтому, когда он приглашал к себе друзей, их жены оставались дома, чтобы не встречаться с моей мачехой.

– Но это жестоко! – возмутилась Катрин.

– Вы тоже так считаете? Я был тогда слишком мал, чтобы понимать, что происходит.

– Но ваш отец женился все-таки на ней?

– О, да. У Элен был прекрасный свидетель в лице священника, и запись о браке была занесена в церковную книгу.

– Как же тогда кто-то мог сомневаться в том, что они женаты? – Для Катрин в этой истории оставалось слишком много неясностей.

– Существует браслет, свадебный браслет Ротемов, фамильная реликвия, который по обычаю переходит к невесте очередного графа. Традиция пошла от первого графа Ротемского. Моя мать, на пример, получила его к свадьбе, как было принято, но отец не подарил браслет новой своей невесте, и никто не знает, куда он девался.

Последовало продолжительное молчание, во время которого Катрин размышляла над словами Маркуса.

– Ну что? – спросил он, улыбнувшись одни ми глазами. – Больше нет вопросов?

Она с упреком посмотрела на него.

– Мне нужно знать подобные вещи, раз я изображаю вашу жену. А теперь расскажите о ваших братьях и сестре. Я ничего о них не знаю.

– В этом нет необходимости. Скоро вы сами с ними увидитесь. Не забывайте только, что последние шесть лет я редко бывал дома. Мы с ними почти чужие. Так что не беспокойтесь, Кэт, у вас не будет трудностей с моими родственниками. И все у вас получится.

Он начал звать ее Кэт, и это ей не нравилось. Только Эми звала ее так. Это предполагало определенную близость и потому раздражало ее, но Катрин не осмеливалась возражать, потому что он все равно не послушал бы ее.

– Не у меня, Маркус, а у Каталины. Надеюсь, я смогу оправдать ожидания.

– Между вами и Каталиной не такая большая разница.

Ей бы хотелось, чтобы было иначе.

– Вы так разожгли мое любопытство, что мне хочется познакомиться с ней, – усмехнулась она.

Катрин не сопротивлялась, когда его рука опустилась ей на плечи. Она была уверена, что он ничего не подозревает, но все равно ощущала тревогу. Малейшая оплошность, любой неверный шаг могли разоблачить ее.

– У вас обманчивая внешность, – сказал он. – Вы кажетесь благопристойной дамой. Никто бы не предположил, что вы и есть Э.-В. Юмен, самый уважаемый обозреватель «Джорнэл», или что вы расхаживаете по городу с пистолетом, спрятанным в муфте. У Каталины тоже обманчивый вид. Никто бы не заподозрил, что она была партизанкой и могла сражаться наравне с мужчинами.

Катрин осторожно освободилась. Она не знала, что тревожит ее больше: восхищение, сквозившее в его взгляде, или то, что он постоянно находит что-то общее между ней и Каталиной, не подозревая, как близок к правде.

Она заставила себя беззаботно рассмеяться.

– Хорошо, что вы напомнили о ее талантах. Чтобы хоть немного приблизиться к Каталине, лучше будет сесть на Дейзи и еще потренироваться.

С этими словами Катрин направилась к привязи. Маркус последовал за ней.

– Я вот все думаю, Маркус, не напрасно ли мы все это затеяли? Мне никогда не научиться скакать на лошади так, как скакала бы ваша испанская воительница. Нельзя ли найти какую-нибудь отговорку, чтобы мне не ездить верхом?

– И какую же отговорку мы найдем?

– Уверена, если мы вместе подумаем, то найдем что-нибудь приемлемое. Что до языка, то над этим я тоже думала. Я по мере возможности не буду говорить по-испански. Можно всем сказать, что меня воспитывал гувернер-англичанин, поэтому я так бегло и чисто говорю по-английски.

– Каталина неважно владела английским, – возразил Маркус.

– Но ведь об этом никто не будет знать, верно? Маркус, если вы считаете, что невозможно обойтись без этого, может, лучше вам отказаться от своей затеи?

Он едва сдержал улыбку, когда она с надеждой взглянула на него. Отказаться от своей затеи? Ни за что. Он уже думал не только о том, чтобы воздать по справедливости Эль Гранде и Каталине, но и о том, что Катрин будет несколько месяцев жить в его доме. Это была привлекательная мысль.

Взяв ее за талию, он подсадил Катрин в седло.

– Уверен, все у вас получится, – сказал Маркус. – Не знаю, почему вы так беспокоитесь. Вы же прирожденная актриса.

Она отвела глаза.

– Может быть, вы правы, – только и нашлась она сказать.

Вечером того же дня Катрин закончила свои записи. Хотя предназначены они были для майора Карузерса, сейчас их можно было не прятать. Всякий, кому они попались бы на глаза, принял бы их за странички невинного дамского дневника. Завтра днем она как бы нечаянно забудет их в оранжерее. Остальное за нее сделают другие – ей нужно лишь упомянуть в записках пароль. Если возникнут какие-нибудь осложнения, поможет Кроу, один из садовников, прибывший сюда до их с Маркусом появления.

Пока все шло без сучка без задоринки, но настоящее испытание ждет ее, когда она перекрасит волосы. Надо что-то придумать, чтобы Маркус сразу же не узнал ее. Она глядела перед собой невидящим взглядом – прикидывая, обдумывая, решая.

Потрясенная, стояла Катрин перед зеркалом, откуда на нее смотрела Каталина. Волосы темные, хотя и не цвета воронова крыла, как в Испании. Все ее усилия перехитрить Маркуса пойдут насмарку. Он лишь взглянет на нее – и все поймет.

А Маркус уже стучался в дверь, горя желанием войти и посмотреть на результат. У нее не хватало смелости отпереть дверь и предстать перед ним в таком виде.

– Катрин?

Делать нечего, надо открывать. Придется пройти и через это.

Она схватила тазик, в котором разводила краску, и принялась брызгать на покрывала, кресла, даже плеснула себе на платье. Это было частью ее плана, который теперь казался безнадежным.

– Катрин, впустите меня.

Она окунула напоследок руки в краску и вытерла их о полотенце. Маркус окликнул ее в третий раз, и она, проведя рукой по еще влажным волосам, пошла открывать.

Он увидел ее, и улыбка застыла у него на губах. Глаза их на миг встретились, и сердце у обоих замерло. Чувство опасности тут же заставило Катрин опомниться.

– Убить вас мало! – закричала она и бросилась к зеркалу. – Только посмотрите на меня! Я стала похожа на ведьму из «Макбета». Разве это я, скажите? Была такая хорошенькая, а теперь! По смотрите, во что я превратилась по вашей милости! О боже, что я наделала?!

Маркус облегченно вздохнул. Он был просто ошеломлен, увидев знакомый образ, но теперь приходил в себя. Катрин была права, черные волосы не красили ее.

– Похожа на ведьму? Ну, это, пожалуй, слишком. – Тут он обратил внимание на то, в каком состоянии ее комната, и не удержался от смеха. – Кэт, что вы тут натворили!

– Вам легко смеяться! – накинулась она на него. – Я никогда еще не красила волосы, а эта ужасная краска летит во все стороны. Надо было мне краситься во время купания, а не над тазиком. О Маркус, ничего у меня не получится. Я не похожа на испанку. Все, чего я добилась, так только то го, что превратилась в дурнушку. Английскую дурнушку.

– Не все так плохо.

Показывая на свое отражение в зеркале, Катрин спросила с оттенком недоверия:

– Неужели ваша жена так выглядела? Маркус задумчиво изучал ее. Катрин с трепетом выдохнула:

– Ну что?

Он покачал головой.

– Когда теперь я думаю о Каталине, то ее лицо видится мне очень смутно. Все, что я вижу, это вас.

– Сомнительный комплимент!

– Но я точно помню, что у нее была родинка вот тут, – и он коснулся уголка ее губ.

– Родинка? – Никакой родинки у нее тогда не было. Уж не проверяет ли он ее?

– А может, и не было. Не помню точно.

– Вижу, – обернувшись к нему, язвительно сказала она, – вы не слишком интересовались своей женой, если не помните точно, как она выглядела. – Катрин разозлилась, сама не зная почему. – Бывало когда-нибудь, чтобы женщина по-настоящему вас волновала, Маркус?

Он плутовато улыбнулся:

– Конечно, и эта женщина – вы, Кэт.

Маркус привлек ее к себе, но она уперлась рука ми в его грудь.

– Дьявол! – Он выпустил ее и отступил на зад. – Ваше платье совершенно мокрое. – Маркус взглянул на свои перепачканные руки.

– Ой, на рубашке у вас пятна, – вздохнула Катрин, – и на сюртуке. Нет, не трогайте. Эта краска так пачкается.

Она взяла полотенце и принялась оттирать пятна, которые сама же и оставила.

– Ради бога, Кэт! Вы делаете только еще хуже! – И он поспешно шагнул к двери.

На голове у нее было что-то невообразимое.

– Вам надо что-то сделать со своими волосами, – сказал он. – Напомадьте их, что ли. Сделайте хоть что-нибудь. Не забывайте, завтра с утра мы отправляемся.

Когда дверь за ним закрылась, Катрин вздохнула и в изнеможении опустилась на кровать.

11

На другое утро Маркус и Катрин отправились в Лондон. Они выехали как мистер и миссис Литтон, а в дом Маркуса на Ка-вендиш-сквер прибыли графом и графиней Ротем. Катрин предстояло впервые появиться в обществе, в котором вращался Маркус, и пройти испытание в качестве леди Ротем прежде, чем он представит ее своим родственникам в Уорвикшире.

Первое их совместное появление в свете пришлось на обед в узком кругу в доме его крестной матери на Сент-Джеймс-сквер. В представлении леди Тарингтон узкий круг – это человек тридцать гостей.

– Не волнуйтесь, Кэт, – успокаивал Маркус, – вы можете достойно держаться в любом обществе.

Он помог ей сесть в карету, потом сел сам.

– Не могу не волноваться, – ответила Катрин. – У меня в Лондоне есть друзья. Что, если кто-нибудь из них узнает меня?

– Кто, к примеру?

Она подумала о сестре, но сказала:

– Моя приятельница Эмили, ее муж или Мелроуз Ганн.

– Они не бывают на таких обедах, – возразил Маркус. – Если им случится встретить вас в театре или в каком другом общественном месте, они увидят вас только издали. И увидят в вас ту, кого ожидают увидеть, – мою жену. – Неверно истолковав ее молчание, он продолжал: – Решающий шаг сделан. Лучший способ дать всем знать, что моя жена вернулась из Испании, это нам вместе по казаться в обществе. Это должно заставить призадуматься Эль Гранде и Каталину. После этого мы уедем в Ротем.

Маркус верил, может, только на словах, что, находясь в Ротеме, где любой новый человек или необычное даже небольшое происшествие не останутся незамеченными, им легче будет следить за ситуацией. Он не намерен был отдавать инициативу Каталине и Эль Гранде, а хотел лишь одного – чтобы они обнаружили себя.

– Я это понимаю, – сказала она, – но мне от этого не легче. А если кто-нибудь догадается, что я не та, за кого себя выдаю? Глаза-то у меня голубые. Вы об этом подумали?

– Не стоит чересчур волноваться по этому по воду. У Каталины были почти такие же глаза – темно-голубые. Сходство между вами просто поразительное, даже я иногда принимаю вас за мою жену, а уж я-то знаю, что это не так.

– Правда?

– Правда, – усмехнулся Маркус. – Но только до тех пор, пока вы не раскроете рот. Ваш испанский оставляет желать лучшего, что, уверен, вы знаете сами.

Она сделала вид, что возмущена его невежливостью.

– Я говорю по-испански не хуже вас! А если откровенно, то даже лучше.

– Да, но это ничего не значит, не так ли?

Катрин напрасно так волновалась. Маркус почти не отходил от нее, а его крестная мать и друзья восхищались всем, что бы она ни сказала или ни сделала. Они не задавали ей лишних вопросов, хотя ни для кого не было секретом, что Маркус познакомился с ней при весьма необычных обстоятельствах. Многих приятелей Маркуса не было в городе – разъехались по своим поместьям, поскольку как раз начался охотничий сезон, и это тоже помогло Катрин почувствовать себя увереннее.

Спустя несколько дней они побывали в театре, где она увидела Эми в окружении поклонников. Маркус издали поклонился ей, но не оставил Катрин, чтобы пойти в ложу Эми, как это делали многие мужчины. Почтенные светские дамы просто не обращали внимания на поведение своих мужей. Маркус оказался прав. Хотя взгляд Эми часто останавливался на ней, было очевидно, что она не узнала сестры.

Шли дни, и Катрин с удивлением обнаружила, что ей нравится такая жизнь. Настолько нравилась, что легко было перепутать видимость с действительностью, если бы она не сознавала, что выполняет важное задание, как когда-то в Испании, и не помнила, что Маркус, возможно, тоже притворяется.

Между тем майор Карузерс не сидел сложа руки. Пока Катрин выступала в роли Каталины, он расследовал обстоятельства других убийств, пытаясь найти в них что-то общее, кроме того факта, что все жертвы в одно и то же время находились в лагере Эль Гранде.

Катрин надеялась, что они найдут доказательства невиновности Маркуса в их гибели. Он заслуживал наказания лишь за одно – за то, что он сделал с Эми, но она не настолько ненавидела его, чтобы послать на виселицу, если, конечно, не окажется, что преступление совершил он. Если же говорить откровенно, то Маркус Литтон с каждым днем все больше и больше привлекал ее.

Каждый день, если позволяла погода, они с Маркусом выезжали покататься в открытой коляске. Всякий раз их сопровождал грум, вооруженный, как ей было известно. Все кучера тоже были вооружены.

Когда Катрин поделилась своим наблюдением с майором Карузерсом, добавив, что это, пожалуй, свидетельствует в пользу Маркуса, то получила скупой ответ, что Ротем, возможно, хочет отвести от себя подозрения, если, конечно, настоящие преступники не она с Эль Гранде.

Она обдумывала эти слова, когда коляска въехала в Гайд-парк и Маркус сказал:

– Я видел, как ты перед завтраком разговаривала с одним из садовников. О чем вы болтали?

Этим садовником был Кроу, человек майора Ка-рузерса. Она беззаботным тоном ответила:

– Это Кроу. Он такой милый. Участвовал в испанской кампании, ты знал об этом?

– Да, знал, – сказал Маркус. – Поэтому и нанял его.

Он смотрел на пробегавшие мимо деревья, и она не могла понять, вызвало ли это в нем какие-то подозрения или это обычный разговор, за которым ничего не кроется.

– Поскольку я испанка, – заметила Катрин, решив продолжать в том же духе, – он подумал, что мне стоит знать об этом. Я, разумеется, поблагодарила его за то, что он участвовал в спасении моей страны от французов.

Маркус ослепительно улыбнулся.

– Ты правильно сделала, – отозвался он, и она вздохнула с облегчением.

Минутой позже Маркус натянул вожжи, остановив коляску, и позвал:

– Тристам!

Катрин оглянулась и увидела юношу на красивом гнедом коне. Он тут же отделился от группы всадников, подъехал к ним и спешился. С первого взгляда она поняла, что они с Маркусом родственники, хотя Тристам был по-юношески тонок в отличие от мощного Маркуса. Потом она вспомнила, что он – его младший брат.

– Каталина, – сказал Маркус, – позволь представить тебе моего брата Тристама.

Маркус произнес это строгим тоном, и юноша покраснел.

– Очень приятно, конечно, – сказал он. – То есть я хотел сказать, добро пожаловать в Англию…

– Знаем, что ты хотел сказать, – нахмурил брови Маркус. – Но что ты здесь делаешь? Семестр уже начался. Почему ты не в Оксфорде?

– Как поживаете, Тристам? – сказала Катрин. – Рада с вами познакомиться, – и она протянула затянутую в перчатку руку молодому человеку.

Тот взял ее, увидел, что от него ждут большего, и, залившись густым румянцем, покорно поцеловал.

Маркус метнул на нее быстрый взгляд и снова заговорил с братом:

– Ну, так почему ты еще не уехал?

– Дело в том, Маркус, – запинаясь пробормотал Тристам, – что университет – это не для меня. Латынь, греческий – они мне никак не даются.

– Ты хочешь сказать, что провалил сессию? Понятно. Поговорим об этом позже. Но почему ты не показываешься на Кавендиш-сквер? Как давно ты в городе?

– О, примерно неделю. Просто я думал… ну, что ты никого не хочешь видеть… сейчас, когда ты только что… Я думал, ты хочешь, чтобы тебя какое-то время не беспокоили.

Маркус фыркнул.

Катрин улыбнулась и сказала:

– Какая трогательная забота!

– Где ты остановился? – спросил Маркус.

– В Кариллоне. У кузена Дэвида. Он, кстати, где-то тут. – Тристам бросил безнадежный взгляд назад. – Во всяком случае, Дэвид приехал из Шотландии, чтобы купить лошадей для своей конюшни. Мы были с ним у Таттерселла, все осмотрели. Это не просто… – Он оборвал фразу на полуслове и с облегчением воскликнул: – А вот и он!

Человек, подошедший к ним, был старше Тристама – на вид лет тридцати. У него были точеные черты, белокурые волосы, спадавшие на воротник. Хотя одет он был скромно, впечатление производил приятное.

Катрин невольно улыбнулась в ответ на его улыбку.

Когда их представили друг другу, Маркус сказал:

– Рад тебя снова встретить, Дэвид. Сколько мы не виделись? Лет двенадцать?

– О, больше, – ответил Дэвид. – Твоя мачеха говорит, что пятнадцать.

– Ты был в Ротеме?

– Да, перед тем как мы перебрались в город. Приятно было вновь увидеть литтоновскую ветвь фамильного древа. – Он рассмеялся. – Я воспользовался возможностью, чтобы взглянуть на твоих лошадей, но не смог договориться с Пенном. Теперь, когда я увидел, что есть у Таттерселла, я понял, что Пени предлагал мне хорошую сделку.

– Может статься, я предложу тебе еще более выгодные условия, – улыбнулся Маркус. – В конце концов, ты мой единственный кузен. Какие у тебя планы?

Дэвид положил руку на плечо Тристаму.

– Собираюсь в поездку, деловую, можно сказать, и Тристам мне очень помог. Он все знает о лошадях и знаком со всеми лучшими коннозаводчиками.

– Да, Тристам действительно разбирается в лошадях, – сухо заметил Маркус. – Хорошо бы еще увидеться, может, пообедаем вместе до того, как мы с Каталиной отправимся в Ротем?

– С удовольствием, – сказал Дэвид и отвесил сдержанный поклон. Затем обернулся к Катрин и сказал несколько слов по-испански.

– Трис, жду тебя у нас завтра утром, – сказал Маркус.

– Прости? О да, конечно. Обязательно буду.

– Тогда до встречи.

Когда джентльмены удалились, Маркус дернул вожжами, и лошади взяли с места легким галопом. Катрин мысленно перебирала подробности недавней встречи. Многое оставалось для нее неясным, и она гадала, как бы выведать интересующие ее сведения у Маркуса. Она не вправе была делать критические замечания, а потому сказала безразличным тоном:

– Долго же вы с кузеном не виделись.

– Дэвид живет в Ирландии.

– Ирландия – это еще не край света, – возразила Катрин.

– Мы не слишком дружны.

– Вижу.

– Что он сказал? Я не понимаю его испанского.

Катрин лукаво взглянула на него.

– Он сказал, что в жизни не встречал такой красавицы, что я очаровательна и остроумна и что ты счастливчик.

– Кокетка! Он сказал не более трех слов.

Маркус с любопытством взглянул на нее. Неужели она заигрывала с ним? В ее глазах сверкали веселые искорки, на щеках появился легкий румянец. Каштановые волосы были убраны под шляпку, и слава богу, потому что она не нравилась ему с такими волосами. Как жаль, что он больше не видит прежнего огненного ореола вокруг ее головы.

Он отвернулся и уставился на лошадей, представляя, как вынимает шпильки из ее волос и шелковистые пряди рассыпаются по подушке. Затем он начинает снимать с нее одежду.

Он все бы делал медленно, очень медленно – и не допустил бы ничего такого, что могло испугать ее. Каждая последующая ласка была бы интимней предыдущей. А потом, когда она была бы готова принять его, он показал бы, к чему приводят все эти заигрывания. Он обладал бы этим восхитительным телом, дал бы ей испытать высшее наслаждение прежде, чем достиг бы его сам.

Маркус снова повернулся к ней, и взгляды их встретились. Он видел, как вздымается ее грудь, чувствовал, как учащается его дыхание. Тело его стало наливаться сладостной тяжестью.

Катрин быстро проговорила:

– Он сказал: «До встречи».

Маркусу потребовалось немалое усилие, чтобы остыть, заставив себя сосредоточиться на разговоре.

– Ты умно сделала, что вспомнила, – выговорил он наконец. – Я не всегда буду таким покорным, Кэт. Еще немного, и у тебя ничего не получится.

Она отвела глаза.

– Не понимаю, о чем речь.

– Не понимаешь? Ты думаешь, я не знаю, что ты сейчас чувствуешь?

В этот момент они проезжали между двух стоявших на дороге экипажей, и Маркус замолчал, сосредоточив все внимание на лошадях.

– Твое дыхание участилось. Ты раскраснелась. У тебя возникло желание, чтобы я обнял тебя… – Он сделал паузу. – Я знаю, потому что сам чувствую то же самое.

– Не желаю слушать об этом! – протестующее воскликнула она.

– Кэт…

– Пожалуйста, Маркус! Не надо!

Он бросил на нее взгляд, увидел испуг в ее глазах, часто пульсирующую жилку на шее и воскликнул:

– Ах, черт!

Они молча вернулись домой. Маркус высадил ее у входа, а сам остался, чтобы отдать распоряжения конюхам. Катрин поспешила в спальню, закрыла дверь на задвижку и привалилась к двери. Она вся дрожала, желание жгло ее, буквально пожирало…

Она тряхнула головой. Нельзя забывать, что она выполняет задание, цель которого – раскрыть замыслы Маркуса. Майор Карузерс предупреждал ее, какой это опасный противник, опасный именно для женщины.

12

Они отложили на день отъезд в Ротем из-за того, что платья, которые Маркус заказал для нее, не были еще готовы. Модистка пришла в особняк на Кавендиш-сквер, и Катрин пришлось терпеливо стоять, пока снимали мерку. Маркус и модистка все обсудили без нее, Катрин не принимала в этом участия, с облегчением предоставив им самим решать, что шить и из какого материала.

Маркус уже накупил ей массу платьев, отвергнутых некой привередливой светской дамой, одной из лучших клиенток мадам. Маркус нашел эти наряды замечательными. Катрин не слишком интересовалась модными новинками, но и она не осталась равнодушной при виде голубой и серебристой пены кружев.

Она взяла в руки другое платье, из которого еще не были вынуты булавки. Оно было из белого шелка, с крохотными белыми розочками на квадратном вырезе и по подолу. Когда шелк заструился по ее пальцам, она восхищенно вздохнула.

Ей тут же представилась тетя Беа, читающая лекцию о том, как опасно поддаваться чувствам. «Это грех – стремиться выглядеть привлекательной и мечтать о красивых платьях», – часто повторяла она. Сама тетя Беа вечно ходила в черном. Катрин давно уже не вспоминала о тетиных наставлениях, тем не менее ей становилось несколько не по себе, когда она намеренно поступала вопреки тем наставлениям.

«Это нелепо, – убеждала она себя. – Я взрослая женщина. У меня должен быть собственный взгляд на то, что хорошо, что плохо».

Маркус видел ее замешательство и гадал, о чем она сейчас думает.

– Не хочешь примерить? – спросил он.

Катрин подняла на него глаза. После той злополучной прогулки отношения между ними были натянутыми. Нет, они не ссорились, просто обходили друг друга, словно осторожные собаки. Посмотрев на него сейчас, она почувствовала, что Маркус говорит без издевки, и улыбнулась.

– Почему бы нет? – ответила она и позволила мадам увести ее в примерочную.

Когда она вернулась, Маркус сидел в дальнем углу комнаты в глубоком кожаном с позолотой кресле. Она сама была поражена тем, как эффектно выглядела в новом платье, и с нетерпением ждала от него слов восхищения. Позади нее мадам хлопнула в ладоши, возвещая о ее появлении.

– Не стой там, Кэт. Подойди. Посмотрим, как ты двигаешься.

У нее никогда не было платья с треном, но, несмотря на непривычку, ей удалось пройти в нем, ступая мелкими шажками. Заметив, что Маркус пытается скрыть улыбку, Катрин нахмурилась.

– Мадам, – обратился Маркус к модистке, – не возражаете, если я попрошу вас оставить нас одних на несколько минут? Я хочу кое-что сказать жене.

– Что ты хочешь мне сказать? – спросила Катрин, когда дверь за мадам закрылась.

– Кэт, предполагается, что ты испанка, а не объятая ужасом английская пленница, которую пираты заставили идти по палубной доске, пока она не свалится в море. – Он даже не пытался скрыть своего веселья. – Войди в роль. Ты – Каталина. Испанки особы темпераментные, страстные, они двигаются с кошачьей грацией. И делают это сознательно, чтобы привлечь внимание мужчин. Каталина именно такая.

Подобное оскорбление трудно было вынести не только Катрин, но и Каталине. Ей хотелось надерзить ему, поставить его на место, но это, конечно, было невозможно.

Она улыбнулась сквозь стиснутые зубы.

– Не понимаю тебя. Может быть, покажешь, как это делается?

Его глаза лукаво блеснули.

– Э, нет. У меня так никогда не получится. Не те бедра.

– При чем тут бедра?

– Испанка соблазнительно покачивает бедра ми, когда идет. Попробуй, Кэт.

Каталина в жизни не ходила, покачивая бедрами. Катрин подобрала шлейф и размашисто зашагала, в точности как Каталина.

– Нет, это слишком вульгарно, – покачал головой Маркус. – Попробуй еще.

Закусив губу, она пошла, вихляя бедрами, как Хуанита, проститутка, в чьем доме она и Эль Гранде однажды прятались от французов.

– Недурно, – похвалил Маркус. – Ты на верном пути. Очень жаль, что ты чересчур худа. У Каталины бедра пышней.

– Бедра у Каталины… – Она вовремя сумела остановиться.

– А еще, – он явно получал огромное удовольствие, подшучивая над ней, – а еще у нее была манера так смотреть из-под ресниц на мужчин, что они просто столбенели.

Она уже едва сдерживалась.

– Маркус, я видела испанок. Они ведут себя скромно.

Он с довольным видом взглянул на нее.

– Кэт, говорю тебе, такого за ними не водится, – стоял на своем Маркус.

– Ты, наверно, знал Хуаниту.

– Кого?

Вместо ответа она обошла вокруг него, вихляя бедрами и хлопая ресницами.

– Чего-то не хватает, – заключил он. – Дело не в том, как ты движешься. Каталины не чувствуется и…

– Что «и»? – требовательно спросила она, когда он замялся.

Маркус пожал плечами.

– Не могу сказать точно, но ясно, что это нечто такое, чему нельзя научиться. Но не волнуйся, Кэт. Все будет прекрасно.

Она понимала, что Маркус просто дразнит ее, но не могла не злиться. Он мог бы и расщедриться на комплимент, увидев ее в новом платье.

Высоко подняв голову, Катрин вышла из комнаты и позвала мадам. В это время из входных дверей повеяло холодом, и Катрин оглянулась, любопытствуя, что за гость пожаловал. Это был не гость, а гостья. На пороге стояла красивая, по последней моде одетая женщина и ослепительно улыбалась Маркусу.

Мадам Демурс, поспешившая на зов Катрин, в смятении смотрела на вошедшую.

– Миссис Брайс, – слабым голосом проговорила мадам.

– Джулия! – воскликнул Маркус. – Какого черта тебе здесь нужно?

Джулия Брайс издала неестественный смешок и быстро направилась к Маркусу. До нее дошли слухи о жене Маркуса, и то, что она слышала, возродило ее надежды.

Ее приятель Гарриет Гардинг видел, как супруги Ротем прибыли в город, и нашел испанку совершенно непривлекательной. «Граф непременно заведет любовницу, – сказал он, – это лишь вопрос времени». И Джулия решила не сдаваться без боя. Она не видела Катрин, наблюдавшей за ней в раскрытую дверь.

Джулия повернулась, красуясь перед Маркусом, и восторженно воскликнула:

– О Маркус, как мне отблагодарить тебя? И мадам, конечно! Такого замечательного ансамбля у меня еще не было. – Она бросилась на шею Маркусу и поцеловала его.

Взгляд Катрин метнулся с Джулии на Маркуса. Хотя можно было сказать, что инициативу проявила дама, но и Маркус не слишком сопротивлялся. Больше того, он вообще не сопротивлялся.

Маркус наконец высвободился из объятий Джулии.

– Это действительно неожиданность.

Он оглянулся и сообразил, что Катрин все видела и все поняла. Подойдя к ней, он сконфуженно улыбнулся и сказал:

– Подожди меня, я скоро освобожусь.

Лицо Катрин было каменным. Ругаясь про себя, он вернулся к Джулии, предложил ей руку и повел на улицу.

Карета Маркуса стояла у крыльца. Он сказал кучеру, что скоро вернется, прошел с Джулией на Бейкер-стрит и подозвал кеб.

– Как ты узнала, где найти меня?

Джулия попыталась было сопротивляться, когда он подтолкнул ее к кебу.

– Я увидала тебя из окна дома Гарриета Гардинга, что как раз напротив вас. Маркус, что такое? Куда ты меня везешь?

– То, что я хочу тебе сказать, лучше делать не на улице.

Она чувствовала, что замысел ее терпит неудачу, но не собиралась так легко сдаваться, тем более после того, что слышала о его жене. Маркус был требовательным любовником, необузданным в своей страсти. Если его жена знает, каков он настоящий, то сейчас она в слезах бежит к своей дуэнье.

– Не говори мне, – начал он, едва они распо ложились на сиденье, – не говори, что не хочешь меня, потому что не поверю. Когда я только что от ветил на твой поцелуй, то почувствовал, как ты вся напряглась.

Собственная откровенность заставила гулко забиться сердце. Она тихо понимающе засмеялась и положила ладонь ему на бедро.

– Помнишь, что было последний раз, когда мы оказались одни в карете, Маркус? Ты взял меня прямо на сиденье.

Она увидела, как вспыхнули его глаза, и вскинула голову.

– Никакая женщина не даст тебе того, что могу дать я, и меньше всего твоя покорная женушка. Признайся, Маркус, что она не идет ни в какое сравнение со мной.

Огонь в его глазах мгновенно погас. Маркус посмотрел на нее трезвым взглядом и вдруг почувствовал отвращение. Она была полной противоположностью Кэт. Джулия умела завлечь мужчин, но каждая ее улыбка, каждый жест были фальшивы, как и ее серебристый смех. Маркус сомневался, что и страсть ее была настоящей. Он давно знал это, и потому был не лучше ее.

Выругавшись, он отбросил ее руку.

– Я ни с кем не обсуждаю свою жену. Но одно скажу: Катрин никогда мне не надоедает.

Когда смысл сказанного дошел наконец до Джулии, губы ее зло скривились.

– Ты говорил, что я буду твоей возлюбленной! Обещал, что у меня будет шикарная жизнь!

Вот что вызвало ее ярость. Она стала предметом зависти всех подруг, у нее уже был на примете роскошный дом на Найтсбридж, она часами выбирала у «Ранделла и Бриджа» безделушки для украшения комнат.

– О нет, – сказал Маркус, – я не говорил, что ты будешь моей возлюбленной. Небольшой романчик, это все, чего я хотел, и ты это знаешь

– Из-за тебя я потеряла Лейнстера, – завопила она.

– Но я хорошо заплатил тебе за потерю. Это все, что тебе нужно, не правда ли – деньги? Я не скряга. Скажи только, сколько еще я, по-твоему, должен.

Она устремила на него твердый, расчетливый взгляд.

– Есть еще кое-что. Как раз то, что нужно нам обоим, верно?

– Джулия, я женатый человек.

– Прежде ты никогда не вспоминал о своей жене. – Когда он пожал плечами, она мстительно сказала: – Не рассчитывай, что после всего этого я прощу тебя, даже если приползешь на коленях. Не желаю тебя больше видеть, никогда.

– Ты меня опередила, я хотел сказать тебе то же самое.

Джулия вскочила и дернула шнур, чтобы кеб остановился. Ситуация неожиданно сделалась неприличной, и Маркус хотел было сказать что-нибудь примирительное, но получил хлесткую пощечину.

Прежде чем он успел ее удержать, Джулия выскочила из кеба.

Маркус было поднялся, чтобы последовать за ней, но вновь сел, увидев, что они находятся на Окс-форд-роуд. Это была оживленная улица, и Джулии здесь ничего не грозило. К тому же из разбитой губы сочилась кровь, и ему не улыбалось в таком виде встретить кого-нибудь из знакомых. Маркус чертыхнулся и приложил платок к кровоточащей губе.

Он бы разозлился, не будь происшедшее столь нелепым. У них с Джулией была обычная интрижка, не более того, которой он положил конец вскоре после того, как встретил Катрин. Насколько он понял, тогда они расстались по-дружески. Что в таком случае нашло на эту женщину? Маркус покачал головой: нет, женщины просто непостижимы.

Он дождался, пока Джулия не перешла дорогу и не взяла кеб. Тогда Маркус высунулся из окошка, чтобы приказать кучеру возвращаться на Портленд-сквер. В этот момент его внимание привлек молодой человек на противоположной стороне улицы, показавшийся ему удивительно знакомым. Тот, в свою очередь, смотрел на него, словно не верил своим глазам.

Они одновременно узнали друг друга. Эль Гранде бросил на Маркуса холодный, жесткий взгляд, повернулся и исчез в переулке. Маркус распахнул дверцу, крикнул кучеру, чтобы тот подождал его, и рванулся за ним, увертываясь от экипажей и всадников.

Со скоростью, на которую он был способен только в студенческие годы, Маркус промчался по переулку и оказался на Сохо-сквер. Среди множества народу, заполнявшего площадь, человека, которого он искал, не было. Он метнулся на Флит-стрит, но скоро понял, что это безнадежно. Тем не менее он не намерен был сдаваться. Вернувшись к кебу, Маркус сказал кучеру:

– Поезжай по Черинг-кросс-роуд, потом по Пиккадилли. Гони.

Сидя в кебе, он ругал себя, что не поехал в своей карете. Его кучер помог бы ему: два охотника лучше, чем один.

В последнее время он стал слишком беззаботным, его мыслями целиком завладела Катрин, тогда как не следовало забывать, ради чего он заставил ее выступать в роли его жены.

С этими мрачными мыслями Маркус достал из кармана сюртука пистолет, чтобы быть готовым ко всему.

Эми не слишком обрадовалась, когда лакей доложил, что внизу ждет мистер Роберт Кордес. В этом месяце духовник Кэт, или кто он там был, приходил уже третий раз, и всегда ему объявляли, что ее нет дома. Его настойчивость раздражала Эми, и она решила раз и навсегда покончить с этим.

– Проводи его наверх, – велела она лакею.

Мисс Коллиер, ее компаньонка, сидевшая рядом за вязаньем, засуетилась, стала напяливать на голову муслиновый чепец. Эми рассмеялась бы над ее приготовлениями, если бы так не нервничала. Всякий раз, как молодой человек уходил ни с чем, ее компаньонка следила за ним из окна на втором этаже – она явно была неравнодушна к нему, дурочка. Правду говорят: чем старей, тем глупей.

– Может быть, мисс Коллиер, вы побудете пока в гостиной?

– Подать чай?

– О нет, мистер Кордес пробудет недолго.

– Недолго?

Эми улыбнулась – в голосе компаньонки послышалось явное разочарование.

– Он священник, мисс Коллиер, или монах. Не знаю, чем один отличается от другого, но, во всяком случае, этот загадочный блеск в ваших глазах неуместен. Кроме того, он слишком молод для… ну, он моложе вас или меня.

– Этот красивый молодой человек – монах? – Теперь уже разочарованию мисс Коллиер не было предела.

– Так я поняла.

– Какая жалость!

– Вы правы. Если понадобитесь, я позову.

Мисс Коллиер вышла, и несколько минут спустя лакей впустил мистера Роберта Кордеса. Эми прохладно поздоровалась и пригласила его сесть.

– Что вам предложить, шерри или мадеры?

– Мадеры, – ответил он. – Чему вы так удивились?

Она подошла к буфету, чтобы налить два бокала мадеры.

– У меня была тетя, очень верующая. Она говорила, что крепкие напитки – это изобретение дьявола. Не думала, что священник пьет что-нибудь крепче кофе или чая.

Роберт принял предложенный бокал.

– Я уже говорил вам, что у вас странное представление о священниках. И что я не священник. Даже не монах. А теперь уверен, что никогда не стану им. – Он отпил глоток мадеры. – Когда я покинул аббатство, меня ожидала иная жизнь. Когда-нибудь я расскажу вам об этом.

Разговор начинал принимать слишком дружеский оттенок, и она сказала:

– Все это очень интересно, однако, если не возражаете, я хочу знать, что привело вас сюда.

– У меня для вас письмо от Катрин.

Эми взяла у него письмо, сломала печать.

– Почему она прислала письмо через вас?

– Ваша сестра боялась, что, если воспользуется услугами почты, вы оставите его нераспечатанным.

Ничего не ответив на это, Эми быстро пробежала две странички письма, потом перечитала внимательней.

– Здесь говорится, что она уезжает во Францию с некой вдовой. Вы знали об этом?

– Да, знал.

– Что ж, по крайней мере, она месяц или два будет вне досягаемости Ротема, хотя не знаю, чего я беспокоюсь. Из Испании приехала его жена, так что ему было бы не до Катрин.

– Вас ведь волнует не лорд Ротем, Эми? – спросил Роберт.

Что-то в его голосе насторожило ее. Бросив на него внимательный взгляд, она сказала:

– Маркус, то есть лорд Ротем, был моим хорошим другом, очень хорошим. Но это не значит, что я хочу, чтобы у моей сестры были с ним близкие от ношения. Катрин… она из тех девушек, что должны выходить замуж и создавать семью. Маркус уже несвободен, вот в чем дело.

Он странно посмотрел на нее.

– Что я сказала не так?

– Вам самой нужен кто-то, кто заботился бы о вас, Эми.

– Ах, вот в чем дело! Катрин прислала вас, чтобы вы спасали мою душу.

– Вы знаете, что это не так.

– Тогда она послала вас шпионить за мной? – Эми порывисто поднялась, прошла к буфету и вернулась с подносом, на котором лежала дюжина чеков на имя миссис Эми Спенсер.

– Кэт была бы довольна, увидев это. Она считает меня продажной женщиной. Да, конечно, я продажная женщина, и это тому доказательство. Она думает, что у меня тут бордель. Может, провести вас по дому, чтобы вы могли ей сказать, как она права?

– Как вы получили эти чеки? – просто спросил Роберт.

Он так смотрел на нее, что ей хотелось раскрыть перед ним душу, поделиться самым сокровенным. Попытка сопротивляться власти этих глаз, ответить дерзостью и тем поставить на место не слишком ей удалась.

– Я устраиваю вечера, – сказала она. – Джентльмены платят за честь быть моими гостями.

– Вечера, где джентльмены встречаются с женщинами, не являющимися их женами? – уточнил Роберт.

– Вечера, на которых они встречаются с моими подругами. Я не отвечаю за то, что они делают, когда покидают мой дом.

– Вы так считаете?

Укор, прозвучавший в его голосе, заставил ее покраснеть.

– Вы говорите, как моя тетя Беа. Она тоже была брюзгой, всем отравляла жизнь.

– И это вы называете жизнью? – скептически сказал он и повел рукой, подразумевая не только дом.

В горле у нее перехватило, вдруг захотелось плакать. Такого давно с ней не случалось, и она разозлилась. Захотелось сказать ему то же, что она говорила Кэт, – о своих роскошных нарядах и драгоценностях, о чувстве надежности, которое дают деньги, но слова не шли с языка.

– Я не таков, как ваша тетя Беа, – возразил Роберт. – И она не знала, что такое жизнь, тут вы правы. Она была занудой. Ей не следовало браться за воспитание двух юных девушек. Но это в прошлом. Вы взрослая женщина и можете выбирать, как вам жить.

– Так же, как Кэт, полагаю.

– Да, как Катрин. Почему бы нет?

– Вот те на! Вижу, у вас с Катрин нет секретов друг от друга. Наверно, вы думаете, что все знаете обо мне. Я не нуждаюсь в вашей жалости, Роберт Кордес. И ничего не хочу от вас. А теперь прошу меня извинить, я очень занята.

– Не уходите, Эми. Пожалуйста, давайте по говорим.

Ей надо было бы немедленно убежать, но что-то, она сама не знала что, удержало ее.

– О чем поговорить?

Он неопределенно пожал плечами.

– Ни о чем. Обо всем. Я плохо знаю Лондон и думал, вы покажете мне его. Может быть, на той неделе? Скоро мне предстоит уединение для духовных упражнений, которые назначил духовный наставник.

«Духовные упражнения? Духовный наставник?» Эти слова ужаснули ее. Она покачала головой.

– К какому же совершенству вы стремитесь?

Роберт вновь посмотрел на нее взглядом, рождавшим в ней ощущение, что он видит ее насквозь, и ужасное, ужасное чувство вины. Но тут же он улыбнулся, и у нее сердце перевернулось от этой улыбки.

– Вы полагаете, что у Господа есть чувство юмора?

Она озадаченно посмотрела на него. Роберт казался ей взволнованным. Когда он заговорил, голос его звучал необыкновенно искренне:

– Я думал, что радость более недоступна мне. Но, войдя в эту комнату, увидел вас и понял, что ошибся. Понимаете, я молился, чтобы Господь дал мне знак, что он действительно существует. И он внял моей мольбе. Я потерял веру, и Господь вернул ее мне, но я не ожидал, что это произойдет именно так. Вижу, вы испуганы. Я слишком тороплюсь? Простите меня, но я не умею ухаживать за женщиной. Вам придется научить меня этому, Эми.

Эми не сразу нашлась что ответить.

– Я не испугана, растеряна. Я знаю, кто я такая. Кроме того, я старше вас. Между нами ничего не может быть, нас разделяет пропасть. Не заглядывайтесь на меня, Роберт Кордес. Заглядывайтесь на кого-нибудь еще, помоложе, вроде Кэт.

Она резко повернулась и, едва сдерживая рыдания, бросилась из комнаты.

Спустя несколько минут Эль Гранде покинул Дом, причем не через парадную, а через заднюю дверь, чем изрядно удивил швейцара. Прежде чем выйти, он бросил быстрый взгляд по сторонам, а идя по улице, несколько раз оглядывался, чтобы убедиться, что никто за ним не следует.

Он заставил себя не думать об Эми и сосредоточился на Катрин и ее задании.

Самонадеянность подвела его. Он никак не ожидал столкнуться с Ротемом. Карузерс сообщил ему, что граф и Катрин находятся на пути в Уорвик-шир. Должно быть, что-то задержало их отъезд. В следующий раз он сперва удостоверится, что их нет в городе, прежде чем возвращаться в Лондон.

Никакой слежки за собой он не обнаружил и на Черинг-кросс кликнул кеб. Роберт откинулся на сиденье и закрыл глаза, снова возвращаясь мыслями к Эми.

13

Маркус вернулся домой разозленный. Он не только потерял из виду Эль Гранде, но и не нашел у модистки Катрин. Ради ее безопасности он должен был в каждый момент знать, где она находится, а Катрин грубо пренебрегла этим.

Войдя в холл, Маркус услышал доносящийся сверху, из гостиной, громкий смех, смех Катрин. В первое мгновение он почувствовал облегчение, потом вернулась злость.

Перепрыгивая через две ступеньки, он взбежал по лестнице наверх и услышал мужской голос. Она нарушила еще одно правило – никого не принимать, когда его нет.

Он вошел в гостиную и увидел Тристама и их кузена Дэвида. Они сидели с бокалами в руках и, как ему показалось, когда он бросил взгляд на графин на столике у стены, приканчивали его лучший щерри. Тристам сидел молча и затуманенным взором смотрел на Катрин, которая вовсю кокетничала с Дэвидом.

– Ирландия – такая красивая страна, – проговорила она с едва уловимым испанским акцентом, – просто не верится, что Маркус там никогда не бывал. Конечно, я постараюсь уговорить его принять ваше любезное приглашение. Не хотите еще печенья?

Дэвид отказался, но Тристам кивнул, и она поднялась и направилась к столику. Маркус изумленно смотрел на нее. Катрин шла, вихляя бедрами, как уличная женщина. Он взглянул на кузена и брата. Они глаз не сводили с ее аппетитного зада.

– Маркус! – воскликнула Катрин, увидев его, и мужчины повернули головы в его сторону.

Он приветливо поздоровался с молодыми людьми, но взгляд, который он бросил на Катрин, был красноречив. Она сделала вид, что не замечает его недовольства, взмахнула ресницами и снова предложила Тристаму печенье. Маркус по глазам кузена видел, что его все это забавляет; похоже, Дэвид кое-, что знал об отношениях супругов.

– Дэвид пригласил нас приехать к нему в Ирландию. Как это мило, правда? – сказала Катрин.

– Боюсь, в настоящее время это невозможно, – сдержанно ответил Маркус. – Слишком много будет дел в Ротеме.

– Тогда, – повернулась Катрин к Дэвиду, – вы должны навестить нас там.

– Я готов, – сказал Дэвид, улыбаясь ей. – Надеюсь, что Маркус сдержит свое обещание. Если, конечно, это была не шутка, Маркус, и вы действительно можете предложить мне кое-что получше, чем Пени.

– О, Маркус никогда не отказывается от своих обещаний, – подал голос Тристам.

Маркус в это время наливал себе шерри, и его настроение не улучшилось, когда он обнаружил, что шерри в графине осталось только на донышке. Он взглянул на Тристама.

– Разве мы не решили, что тебе следует за сесть за книги, чтобы ты смог вернуться в университет в середине семестра?

– Но я уже сел. Я занимаюсь.

– Тогда что ты делаешь здесь?

– Зашел засвидетельствовать почтение твоей супруге.

– Маркус, как ты можешь быть таким строгим? – пропела Катрин, даря Тристаму ослепительную улыбку. – Кто способен корпеть над скучной латынью и греческим в такой чудесный день!

– Это семейное дело, Кэт, – огрызнулся Маркус. – Советую тебе не вмешиваться.

Добродушное выражение исчезло с лица Дэвида. Тристам посмотрел на Маркуса с упреком, Катрин – с гневом.

Жалея о своей несдержанности, Маркус сказал:

– Почему бы нам всем не отправиться в Ротем – завтра или послезавтра? А Тристам прав, Дэвид. Я всегда держу слово. Буду рад показать тебе наши конюшни.

Попытка Маркуса сгладить неловкость от своей резкости не удалась. Беседа не клеилась, и вскоре Дэвид и Тристам поднялись, собираясь уходить. Маркус повторил приглашение, и было решено, что все отправятся в Ротем на следующее утро.

Они ушли, и в комнате повисло напряженное молчание. Наконец Маркус нарушил его:

– Как ты не подумала, что я буду чувствовать, вернувшись к модистке и не найдя там тебя?

– Ха! Тебе следовало подумать об этом самому, прежде чем уходить с той женщиной. Я не вещь, которую можно оставить и забрать когда заблагорассудится.

– Я оставил тебя там, где ты была в безопасности. При тебе были кучер и лакей, которые могли защитить тебя в случае надобности.

– Защитить от кого?

– От Эль Гранде. Я сегодня увидел его из кеба. Погнался за ним, попытался поймать, но упустил.

В первое мгновение Катрин похолодела, но тут же вздохнула с облегчением.

– Ты видел Эль Гранде? Когда? Где?

Маркус рассказал о том, что произошло, и закончил строго:

– Так что теперь ты понимаешь, в какой была опасности. И еще я хотел бы знать, почему ты принимаешь гостей вопреки моему категорическому запрещению.

– Дэвида и Тристама вряд ли можно считать гостями. Они члены семьи. Как я могла не принять их?

Ее довод еще больше разозлил его.

– Так ли было необходимо вертеться перед ними, как штучка с Хеймаркет?

Она с вызовом взглянула на него.

– Будь любезен, объясни, что ты имеешь в виду.

– Зачем ты вихляешь бедрами и соблазнитель но улыбаешься бедному Тристаму? Всякий видит, что он без ума от тебя. Это доставляет тебе удовольствие? Мне – нет. Ты делаешь из себя посмешище. Не ожидал, что моя жена будет вести себя так развязно.

– Я вела себя так, как ты учил меня! Ты говорил, чтобы я вошла в роль несравненной Каталины. Я разве плохо сыграла?

Маркус стиснул кулаки.

– Это же была игра. Я просто поддразнивал тебя.

– Может быть, мне тогда было не смешно. – Она опустила глаза, с видом великой скромницы разглаживая платье на коленях. – А я считала, что это Дэвид неравнодушен ко мне. Так ты говоришь, Тристам тоже?

Это была последняя капля, переполнившая чашу его терпения. Он бросился к ней, намереваясь вытрясти из нее душу. Но к своему – и ее – удивлению стиснул Катрин в объятиях и прильнул к ее губам жадным поцелуем.

Она не вырывалась, не пыталась его оттолкнуть. Желая показать полное свое презрение к нему, Катрин предпочла равнодушие, пассивное сопротивление. И она сопротивлялась бы до бесконечности, если бы помимо воли ее не захлестнула волна наслаждения.

Скоро Маркус почувствовал, что она не сопротивляется, и железное кольцо его рук ослабло; губы его стали мягкими, ищущими, настойчивыми, они касались ее ресниц, шеи, подбородка, потом вернулись к ее губам, которые ответили их настойчивой просьбе: влажные, нежные, податливые. И в этом поцелуе без следа исчезли остатки его гнева.

Он откинул голову и неожиданно спросил низким охрипшим голосом:

– Кэт, скажи, что ты чувствуешь?

Что? Смущение. Потрясение. Страх. Эти руки, эти умелые руки, легко касаясь, мучительно медленно скользили от талии к груди. Стало трудно дышать. Ощущения настолько обострились, что платье, казалось, царапает кожу. Она беспомощно шевельнулась в его объятиях.

– Я чувствую… как кружится голова.

Она застонала, вцепилась в его плечи – комната кружилась перед глазами.

– Что?..

Маркус подхватил ее на руки и перенес на диван у камина, сел рядом и привлек к себе. Она сделала слабую попытку встать, но он остановил ее.

– Вот что ты делаешь со мной, – сказал он и, глядя ей в глаза, медленно расстегнул рубашку и положил ее ладонь себе на грудь.

Она ощутила, как колотится его сердце, и ее сердце часто забилось в ответ. Его мышцы напряглись под ее ладонью, и Катрин вся затрепетала.

– Я не должна этого делать, – едва слышно сказала она. – Ты не должен позволять мне этого. – Катрин прерывисто вздохнула, когда его ладонь легла ей на грудь.

– Почему? Что плохого мы делаем? Я просто хочу целовать тебя, обнимать, прикасаться к тебе. Разве тебе не нравится, что я делаю?

Катрин бессильно откинула голову ему на руку.

– Нет. То есть да. Не знаю. Я не в состоянии что-нибудь соображать, когда ты прикасаешься ко мне.

Он ничего не ответил и стал расстегивать пуговички. Катрин сделала движение, чтобы остановить его, но, когда Маркус поцеловал ее, она уступила, и ее покорность возбуждающе подействовала на него.

Не сдерживаясь больше, он уложил ее среди подушек и сам вытянулся рядом. Его руки ласкали ее, настойчиво, умело, упиваясь сокровенной нежностью крутых бедер, гибкой талии. Он принялся гладить большим пальцем ее соски, один и другой, и, когда она вздрогнула, успокоил ее поцелуем, не прерывая своего занятия.

Рука его скользнула под платье. Катрин тут же напряглась, и он поспешил ее успокоить:

– Тише, тише.

Немного выждав, чтобы она привыкла к его прикосновениям и расслабилась, Маркус раздвинул ей колени. Она не сделала попытки остановить его, и он почувствовал, что самообладание начинает изменять ему. Его пальцы двинулись выше, к заветной цели, нашли, задержались на мгновение, поглаживая, лаская, и проникли внутрь. Издав тихий стон, она вся задрожала, готовая принять его. Напрягшись до боли, его плоть стремилась к ней.

Катрин не сознавала, что с ней происходит. Все ее чувства сосредоточились на прикосновении его губ, его рук. Ей хотелось… нет, она не знала, чего ей хотелось.

– Маркус, о Маркус, – с мольбой прошептала она.

– Все будет хорошо, – ответил он, едва соображая, что говорит. – Я обо всем позабочусь, даже если Каталина никогда не согласится на развод.

– О чем ты? – спросила Катрин непослушными губами.

– Я всегда буду заботиться о тебе, что бы ни случилось.

Катрин внезапно поняла, что он имеет в виду. – И как ты будешь заботиться обо мне?

– У тебя будет свой дом, где ты будешь жить.

– В качестве твоей любовницы?

Сильный, такой, что клацнули зубы, удар застал Маркуса врасплох. Второй раз за сегодняшний день. Какое-то мгновение оба, потрясенные, лежали неподвижно; потом Катрин с яростным воплем оттолкнула его и вскочила на ноги. В расстегнутом платье, с часто вздымающейся грудью и растрепанными волосами, она стояла в воинственной позе и гневно смотрела на него.

Маркусу хотелось взвыть от жгучего желания, оставшегося неутоленным. Держась рукой за челюсть, он посмотрел на нее.

– Что, черт возьми, все это значит? – проговорил он сквозь зубы.

Катрин жгла его взглядом, с ужасом понимая, насколько близка была к непоправимому.

«Любовница». Одно это короткое слово привело ее в чувство. Он был женат на Каталине, или думал, что женат, но это не помешало ему попытаться соблазнить другую. Она была женщина, и этого оказалось для него достаточно. Она для него лишь мимолетная прихоть, возможная любовница.

– Так что же? – повторил Маркус.

– Я не влюбляюсь в женатых мужчин.

– Черт побери, Кэт, я не чувствую себя женатым. Я не видел жену три года.

– Не имеет значения! Я порядочная женщина. Если уступлю тебе, никто потом не женится на мне.

Лицо его приняло упрямое выражение.

– Я женюсь на тебе.

– Неужели? – гневно воскликнула она. – Женишься, как ты женился на Джулии Брайс?

– Нет, черт возьми. Она в подметки тебе не годится. Ты для меня совсем не то, что она.

– А когда-то она была хороша для тебя, верно? – сказала она холодно.

– Она сделала свой выбор в жизни, и будь я проклят, если ты повесишь на меня ее грехи. Женщины, подобные Джулии, продают свою любовь за деньги, Кэт. Ты еще слишком неопытна, чтобы понимать такие вещи.

Маркус наконец встал, и она отступила назад.

– Кэт…

– Не прикасайся ко мне!

Слезы обиды закипели у нее на глазах, обиды не за себя, а за Эми. Вот так он и соблазнил сестру. У бедной Эми не было никаких шансов устоять. При одной мысли о том, что Эми и Маркус были в любовных отношениях, она вся съежилась. Какая жалость, что она не подумала об этом прежде, чем позволить поцеловать себя.

– Решай, – сказала Катрин, – решай, будем мы продолжать или нет. Я не стану изображать Ка талину, покуда ты не поклянешься, что не будешь пытаться соблазнить меня. Я говорю серьезно, Маркус.

– Ты думаешь, я сейчас хотел соблазнить тебя? Интересно знать, кто кого соблазнял? – Он нервным жестом взъерошил волосы. – Ты горела не меньшим желанием, чем я.

Она пропустила его укол мимо ушей.

– Но это еще не все.

– Да? – Он, прищурясь, посмотрел на нее.

– Предполагается, что я твоя жена. Ты, помнится, говорил, что мы должны производить впечатление счастливой супружеской пары.

– Говорил. И что из этого следует?

– Только одно. Я не желаю терпеть унижений из-за мужа, который увлекается другими женщинами. Не желаю, чтобы надо мной смеялись, Маркус, или жалели, даже если я тебе не настоящая жена.

– Понятно, – сказал он. – И ты мне отказываешь, и других женщин у меня не должно быть. Так?

– Именно так.

– И как долго, по-твоему, мне придется оставаться монахом, Кэт?

– А как долго, по-твоему, мне придется играть роль твоей жены?

Больше они не обменялись ни словом, но Катрин поняла, что ее доводы возымели действие, и вышла из комнаты.

Маркус нахлестывал лошадей, не обращая внимания на непрекращающийся дождь и сгущавшуюся тьму. Кучер сидел рядом, кутаясь в промокший плащ. Маркус догадывался, о чем тот думает: выпил хозяин после ссоры с женой бутылку бренди, вот и куролесит.

Так думали все слуги. Ни один здравомыслящий джентльмен не стал бы носиться по улицам в такую ночь просто потому, что ему нравится это делать, и они были правы, совершенно правы. Им ни за что не пришло бы в голову, что эта бешеная скачка в Хэмпстед была средством выпустить яростную энергию неутоленного желания, остудить душу и тело. Только противоборство со стихией могло дать это освобождение.

Катрин. Он не мог поверить, что так в ней ошибался. Он думал, что за внешностью благопристойной дамы скрывается натура пылкая и смелая, что у нее в крови страсть к приключениям. Кто другой согласился бы помочь ему устроить западню жене и Эль Гранде? Он не знал, что и думать. Одно было ясно: она желала его не менее страстно, чем он ее.

Он попытался представить себе лицо Каталины и не смог. Образ настоящей жены становился все более и более смутным, неопределенным. И виновата в том Катрин. Когда бы он ни пытался думать о Каталине, перед глазами вставала Кэт, ее лицо, ее походка, голос, взгляд.

Маркус щелкнул кнутом, и пара гнедых бешеным галопом понеслась вниз по склону холма. Джеймс закрыл глаза и стал молиться, готовясь к встрече с Создателем.

14

На ночь они остановились в «Ястребе», гостинице в Стратфорд-на-Эйвоне, в двенадцати милях от Ротема. На другое утро Трис-там и Дэвид решили последнюю часть пути преодолеть верхом, просто чтобы размять лошадей. Так, по крайней мере, они сказали Маркусу и Катрин. Между собой они, однако, согласились, что невыносимо сидеть в одной карете с супругами, из которых слова не выдавишь.

Катрин очень огорчилась. Теперь, когда они с Маркусом остались вдвоем, молчание стало особенно тягостным. Впереди было двенадцать миль – самых долгих в их жизни. Маркус, едва они выехали из Стратфорда, уткнулся в книгу, которую, по счастью, захватил с собой, Катрин же осталась наедине со своими мыслями.

Что ж, прекрасно. У нее будет возможность разобраться в характере типа, что сидит напротив нее. То, что он бессердечный совратитель, сомнению не подлежит – Эми, Джулия Брайс, Каталина, а теперь вот Катрин. И это только те женщины, о которых она знает! Она ничуть не жалела, что подстроила ему ловушку, вынудила жениться. Напротив, Катрин гордилась собой. Она отважилась на это, и теперь все женщины поймут, что были для него лишь забавой. Кто предостережен, тот вооружен. Но как тогда объяснить, что она сама едва не стала его жертвой? Он опытный совратитель, вот в чем причина, настолько опытный и умелый, что может заставить женщину даже забыть собственное имя.

Она прищурясь посмотрела на него. Нетрудно было представить себе Маркуса на поле сражения. Подобные мужчины рождены, чтобы командовать. Майор Карузерс говорил, что он блестяще проявил себя на войне. И она в Испании не могла сказать о нем ничего дурного. Там он с отрядом конной разведки проникал в глубь вражеской территории. Был таким же разведчиком, как она, только не переодетым. Французы считали таких разведчиков людьми чести, и, попади Маркус им в руки, ничего ужасного с ним не произошло бы.

Другое дело, если бы французы схватили ее или Эль Гранде. Они были настоящими лазутчиками, действовавшими под чужим обличьем, невидимо. При мысли об Эль Гранде у нее сжалось сердце. Будь он прежним Эль Гранде, он взял бы выполнение теперешнего задания в свои руки. Он не позволил бы Маркусу перехватить инициативу. Разработал бы собственный план, и сам постарался бы заставить Маркуса раскрыть свои карты. Майор Карузерс по-своему хорош, но слишком осторожен. Эль Гранде не была свойственна безрассудная смелость, но он никогда не отказывался идти на рассчитанный риск.

И не позволял себе беспечности, какую она проявила. Ей следовало бы предупредить его, что их отъезд в Ротем откладывается на день.

Она знала, что он не все время находится в монастыре, тогда почему не предупредила его, чтобы он еще день не появлялся в Лондоне?

Катрин знала ответ. Это задание стало для нее слишком личным. Что-то подобное однажды уже случалось с нею – в Испании, с капитаном Маркусом Литтоном.

«Карты на стол, Катрин! – твердо сказала она себе. – Не обманывайся! Тебе, несмотря ни на что, нравится этот тип, что сидит рядом с тобой. Ты ревнуешь его к Джулии Брайс, ревнуешь к Каталине, вот почему ты так взвилась тогда – хотела, чтобы он тоже ревновал тебя к Дэвиду и Тристаму. И потому, что мыслила чисто по-женски, а не как агент, ты поставила под удар все задание. Даже это затянувшееся молчание вызвано твоей уязвленной гордостью. Ты – агент. А Маркус – главный подозреваемый в деле о всех тех убийствах. Ты должна выполнить свое задание. Так выполняй его».

Она глубоко вздохнула и повернулась к нему.

– Маркус, – сказала она тихо. Когда он оторвался от книги, она продолжала: – Прости меня. Я веду себя как глупая девчонка.

Он отшвырнул книгу и грустно улыбнулся.

– Ты просишь прощения, Кэт?

Она сделала долгожданную попытку к примирению, и теперь он сразу подумал о том, чтобы довести его до логического конца. Можно запереть дверцу кареты, задернуть шторки и…

– Я не должна была просить тебя не встречаться с другими женщинами, раз мы не настоящие супруги. В конце концов, больше трех лет прошло, как ты женился на Каталине. юди меняются. Не думаю, что кто-нибудь удивится, если ты заведешь любовницу. Наоборот, они могут удивиться, если ты этого не сделаешь. – Ну вот! Она сказала это, хотя чего ей это стоило!

– Благодарю, – язвительно сказал Маркус, сдерживая гнев, – но в отличие от тебя у меня все-таки есть совесть. Как ты можешь думать, что я способен поступить с женой так непорядочно?

В ней проснулась женщина.

– Но ведь ты собирался сделать меня своей любовницей? Какая же разница?

– Если не понимаешь, могу объяснить.

– Но…

– Нет, Катрин, мы будем играть по моим правилам. Ты будешь повиноваться каждому моему слову, а я – обожать тебя.

– Не знаю, смогу ли я это сыграть.

– Попытайся.

– Будь по-твоему.

Она замолчала и отвернулась к окошку, а Маркус снова взялся за книгу.

Она услышала лай собак, потом показался сам замок.

– В Ротеме, – объяснил Маркус, – гончие не переводятся с нормандских времен. Сначала их использовали для охоты, и не только на лис. Пени запустил в парк оленей, но пока собак туда не пускают – оленей еще мало.

Катрин посмотрела, куда показывал Маркус, и увидела группу всадников и свору гончих, мчащихся по полям, через овраги и кусты.

– Почему на них на всех желтые куртки?

– Это цвет Ротема. А вот и сам Ротем, – сказал Маркус, и Катрин прильнула к окошку, чтобы посмотреть на замок.

Это была массивная, сурового вида крепость, высящаяся над городком, который носил то же имя.

– Отсюда, – сказал Маркус, – кажется, что городок расположен вокруг замка. Но это обманчивое впечатление. Замок на самом деле стоит на противоположной окраине Ротема и намного старше его.

– Он очень древний?

– Крепость была дарована моему предку, Роберту Фитцбранту, в 1153 году. Сменявшиеся владельцы, лорды Ротемские, в течение столетий пристраивали к нему новые башни и стены сообразно своему вкусу. Вообще-то мы в основном живем не в Ротеме. Он для нас всегда был местом, куда можно приехать поохотиться.

– А где вы живете в основном?

– В Литтоне, что в графстве Уочестер. Это всего лишь поместье, но там удобней. Замки, как ты скоро убедишься, не слишком приспособлены для житья. Катрин не стала больше задавать вопросов и устремила взгляд на каменную громаду, что, словно часовой, стояла над долиной вот уже шесть столетий. Это свидетельство богатства и знатности Маркуса подействовало на нее угнетающе.

Городок, возможно, в самом деле не был столь древним, как замок, но и современным его нельзя было назвать. Возникший в эпоху Тюдоров, он ничем не отличался от других городков и деревень, которые они проезжали по дороге. По обеим сторонам Мостовой стояли бревенчатые, с каменным фундаментом, домики, крытые соломой.

– Ротемская приходская церковь, – сказал Маркус, показывая на строение в нормандском стиле на северной окраине городка. – Стоит посетить это место. Здесь похоронены мои предки.

Как ни неприятно было ей сравнение, но она не могла не подумать о своей семье. Дед с отцовской стороны когда-то имел в Хэмпшире крошечную ферму с шестью акрами земли. Дед со стороны матери был викарием. А их предки – солдатами. Это все, что Катрин знала о них.

– О чем задумалась? – спросил Маркус.

Она невольно ответила резче, чем хотелось:

– Твоих и моих предков объединяет по крайней мере одно.

– Что же?

– Что они похоронены на церковном кладбище.

Он улыбнулся, и у глаз его собрались морщинки, улыбнулся мягко, а не вызывающе, как бывало не раз, и она почувствовала, как успокаивается.

– Не волнуйся, все будет хорошо. – Он ободряюще сжал ее руку, и Катрин благодарно улыбнулась в ответ.

Дорога к замку пролегала через густой, голый в эту пору лес, который временами расступался, и тогда открывались поля и ухоженные фермы. Маркус без умолку говорил, рассказывая забавные случаи из жизни в Ротеме. Они миновали длинное строение из грубого камня, в котором, как оказалось, помещались графские псарня и конюшня. И почти сразу же – слишком быстро для Катрин – въехали в каменные ворота со сторожкой привратника и гербом Ротемов и остановились у парадного входа.

Выходя из кареты, Катрин увидела столпившихся на ступенях людей, среди которых выделила даму, судя по виду – вдовствующую графиню.

Она ожидала увидеть Елену, из-за красоты которой греки некогда сожгли Трою. Дама, выступившая ей навстречу, обладала приятной внешностью, но, конечно, до легендарной Елены ей было далеко. У нее были черные волосы с проседью, милое лицо и несколько оплывшая фигура.

Слуги бросились разбирать багаж, и Маркус сказал:

– Вот, Элен, твоя невестка, встречай ее.

Сияющие карие глаза встретились с глазами Катрин.

– Каталина, – произнесла графиня Ротемская, – три года я ждала этого момента. – И она горячо обняла Катрин.

Катрин ответила тем же и, к своему ужасу, почувствовала, как у нее защипало глаза. Она была сейчас не взрослой женщиной, не агентом, а маленькой девочкой, которой хотелось выплакаться на материнской груди. Женщины отстранились друг от друга, и Катрин с облегчением вздохнула. «Это все не на самом деле, – напомнила она себе, – я только притворяюсь».

– Пожалуйста, – обратилась она к вдовствующей графине, – зовите меня Катрин, я хочу чув – ствовать себя англичанкой.

– О Маркус, она очаровательна! – воскликнула Элен и вновь заключила Катрин в объятия. – А это Саманта, – представил Маркус сестру.

Катрин знала, что сестра Маркуса старше Тристама, но юная девушка, которая, смущенно улыбаясь, сделала реверанс, выглядела почти как школьница.

– И последний, но, конечно, не по значению, – проговорил джентльмен, ожидавший своей очереди быть представленным. – Белая ворона в нашем семействе. Пеннистон, но все зовут меня просто Пенн. Здравствуйте, Катрин!

Это был второй брат Маркуса. Если Саманта выглядела моложе своих лет, то Пеннистон – старше. Он был очень похож на Маркуса и Тристама, но нездоровый образ жизни оставил следы на его красивом лице. Улыбался он излишне приторно. В его позе, движениях чувствовалась какая-то расслабленность.

– Здравствуйте, – ответила она, сделав реверанс.

– Где Тристам и Дэвид? – поинтересовался Маркус.

– Они смотрят андалузских лошадей, что я купил у полковника Гериота, – объяснил Пеннис тон. – Но предупреждаю, Маркус, я не намерен их продавать. Предлагай ему каких хочешь, но андалузские останутся в Ротеме.

Наступило неловкое молчание, и вдовствующая графиня поспешно сказала:

– Вы уже завтракали? Я отвела вам с Катрин покои лорда, Маркус, а сама переехала в Голубую комнату. Как вы добрались?

Катрин почувствовала, что в этой семье, кажущейся такой мирной, кипят свои страсти.

Вдова повела их в Большой зал. Это была огромная сумрачная комната, продолговатая, высотой в два этажа, с гобеленами и оленьими головами на каменных стенах. Во множестве ниш по стенам стояли, будто живые воины на страже, рыцарские доспехи.

– У отца, – сказал Маркус, – было два увлечения: охота и коллекционирование доспехов.

Катрин услышала, как Пенн пробормотал:

– У него было и другое увлечение, но мы не упоминаем об этом в приличном обществе.

– Ты это о чем? – спросил Маркус внешне спокойно, но Катрин почувствовала, как все при этом напряглись.

– Я имел в виду портрет отца. – Сверкнув улыбкой, Пенн кивнул на портрет, который висел над камином и бросался в глаза каждому, кто входил в зал.

Пятый граф Ротем стоял в полном охотничьем облачении, поставив ногу на шею убитого оленя, которого загнали его собаки. Меч его был обагрен кровью.

– Говорят, – продолжал Пенн, – что мы, его сыновья, точное его подобие.

Катрин вздрогнула.

– Надеюсь, это не так, – невольно вырвалось у нее.

Все оглянулись на нее. Снова наступила напряженная пауза, и Маркус поспешил смягчить неловкость:

– Пойдем, Кэт. Чем скорей мы устроимся, тем раньше я покажу тебе замок.

У лестницы на второй этаж они расстались с родственниками Маркуса. Катрин поднималась наверх не оглядываясь, ощущая, как три пары глаз смотрят ей вслед.

Войдя в отведенную им спальню, она почувствовала облегчение. Только теперь она поняла, как боялась встречи с родственниками Маркуса.

Маркус подождал, пока лакеи принесли их вещи, отпустил их и только тогда сбросил плащ и вольготно расположился в огромном старинном кресле у камина. Катрин сняла шляпку, но осталась в длинной мантилье. Комната была необъятных размеров, и огонь, пылавший в камине, не в состоянии был разогнать холод.

Она подошла к окну и посмотрела на открывающийся вид. Вдали обширные луга переходили в густые заросли ив по берегам Эйвона. Ближе раскинулся городок Ротем, над которым висело грязновато-белое облако дыма из множества труб.

– Скажи, почему у вас в семье натянутые отношения? – повернувшись к нему, спросила она. – Что тому причиной?

– Дело не в Элен, – ответил Маркус. – Ее не назовешь злой мачехой.

– Я это вижу. Но остальные не слишком любят друг друга, исключая, пожалуй, Тристама. А Дэ вид? Будь у меня кузен, который жил бы в Ирландии, я не ждала бы пятнадцать лет, чтобы увидеться с ним.

– Думаю, мы не лучше и не хуже любой другой аристократической семьи, – пожал плечами Мар кус. – Мальчишками нас отдают в закрытые школы, и дома мы бываем только во время каникул. Я к тому же шесть лет провел на войне. Так что о родственной привязанности говорить не приходится.

– Ну а когда вы были совсем маленькими?..

– В детстве я жил не здесь. Когда умерла мать, меня отвезли к тетке. Отец никогда не навещал меня. А Элен и ее детей я увидел только на похоронах отца.

– Но это… печально.

Он со странным выражением взглянул на нее.

– Тебе нет надобности жалеть меня. Тетка была мне как мать. Тебя ведь тоже воспитала тетя?

– Тетя Беа, – произнесла она с такой миной, что Маркус засмеялся, и она вместе с ним.

Он как бы невзначай заметил:

– Твоя подруга Эмили говорила мне, что тетушка у тебя была строгих правил, пуританка.

Катрин метнула на него раздраженный взгляд.

– Ты ошибаешься в своих предположениях. Я со всем не похожа на тетю.

– Кого ты пытаешься убедить, меня или себя?

Она вздохнула, сдерживаясь, чтобы не вспылить.

– Тетя тут ни при чем. Я. отвергла твое оскорбительное предложение потому, что ты женат, но, даже будь ты свободен, я все равно не стала бы твоей любовницей.

– У меня и в мыслях этого не было, – покривил душой Маркус.

– Что же тогда ты имел в виду?

– То, что когда я гляжу на тебя, то вижу разных женщин. Ты многое норовишь скрыть от меня.

Катрин постаралась не показать удивления.

– Не совсем тебя понимаю.

– То ты неистовая, пылкая… то вдруг становишься холодна, как лед.

– Ну да, ведь мне приходится играть роль другой женщины.

– Но какая ты настоящая: пылкая или холодная?

Разговор становился опасным. Пора было сменить тему. Взгляд ее упал на сундуки и коробки, сваленные посреди комнаты.

– Где твоя комната, Маркус?

Он уселся поглубже в кресле и усмехнулся.

– Ах да. Моя комната. Что ты скажешь, если я открою тебе тайну: по традиции лорд и леди Ротем живут в общих покоях?

– Я скажу, что мне плевать на традиции Ротемов, – резко сказала Катрин.

– Я знал, что ты так ответишь.

Он встал и направился к двери.

– Маркус?

– Что?

– Я хочу спросить… что ты собираешься сказать им?

– Если меня спросят, я объясню, что моя жена воспитывалась в монастыре и ее скромность не по зволяет ей делить комнату с мужчиной, даже если это ее муж. Что недалеко от истины, верно?

Не дожидаясь ответа, Маркус вышел.

15

О тот вечер Пени явился в столовую последним. Увидев, что Маркус занял место во главе стола, где обычно сидел он, Пенн что-то пробормотал и направился к свободному креслу рядом с матерью.

Одного взгляда на Пенна было достаточно, чтобы Катрин поняла, что он опять пьян. Он был в той стадии опьянения, когда агрессивность сменяется молчаливостью. Ее отец, будучи в таком состоянии, обычно принимался плакать или винить близких во всех своих бедах. Пенн подозвал лакея и, когда тот наполнил его бокал, тут же залпом выпил его. У Катрин екнуло сердце.

– Tus ojos son azules, – сказал он.

Катрин испуганно вздрогнула:

– Что?

Дэвид Литтон, сидевший по правую руку от нее, улыбнулся и повторил на безупречном испанском:

– У вас голубые глаза.

Она метнула взгляд на Маркуса. Этого она боялась больше всего – оказаться с глазу на глаз с человеком, бегло говорящим по-испански. Маркус, казалось, не слышал кузена.

– Si, – тихо ответила она.

– Откуда у испанки эти голубые глаза и белая кожа? – спросил Дэвид по-испански.

Она ответила с испанским акцентом, которому научилась с тех пор, как начала играть роль Каталины:

– От английских предков. Говорите по-английски, сеньор. Я хочу попрактиковаться в вашем языке.

– Где ты научился испанскому, Дэвид? – вмешался в разговор Маркус.

Последовало молчание. Дэвид уткнул глаза в тарелку, потом поднял их и увидел, что все смотрят на него.

– Один из моих друзей женат на испанке, – ответил он с запинкой.

– Ну да, – фыркнул Пенн. – Один из твоих друзей! Маркус, как ты можешь быть таким бестактным? Как ты сам научился испанскому? Полагаю, не с помощью учителя.

– Пенн, – обратилась к сыну вдовствующая графиня, переводя разговор в более безопасное русло, – почему ты не расскажешь Катрин о лошади, которую приготовил для нее?

На лице Элен было написано беспокойство, и сердце Катрин исполнилось благодарности к ней. Она прекрасно помнила, как сама пыталась успокоить отца в подобных ситуациях, и свое чувство бессилия.

– Пусть об этом рассказывает Маркус, – угрюмо отозвался Пенн. – Это его лошади. Мое мнение никого в этом доме не интересует.

Маркус, никак не отреагировав на его слова, подозвал лакея и что-то шепнул ему на ухо.

Мачеха Маркуса с мольбой посмотрела на Пенна, и он в конце концов сказал:

– Это горячая кобыла из ваших мест. Ее кличка – Мэг.

– Андалузская лошадь? – с притворным восторгом воскликнула Катрин. Она ожидала, что ей предложат эту лошадь, и они с Маркусом уже придумали, как отказаться от предложения.

– Это дамская лошадка, – сказал Тристам. – Держу пари, что Катрин привыкла к лучшему. Я был бы счастлив одолжить вам Харона, он тоже андалузец, но не такой спокойный и ручной, как Мэг. По правде говоря, Харон – лучшее, что может предложить Ротем.

– О, я не могу принять такой жертвы, – сказала Катрин. – Вам самому захочется ездить на Хароне.

Тристам состроил унылую мину.

– Увы, у меня не будет на это времени. Придется заниматься латынью и греческим с мистером Ривзом, нашим священником.

– Все равно, – ответила Катрин, – думаю, я оставлю себе Мэг, но благодарю за предложение.

Теперь, как было задумано, должен был вступить Маркус, что он и сделал.

– Боюсь, я не могу позволить тебе этого, Катрин. Ты не забыла о запрете доктора?

Вдовствующая графиня, просияв, радостно воскликнула:

– Вы ждете ребенка! Какая прекрасная новость!

Катрин нервно погладила шею.

– Ах, нет. – Ни один мускул не дрогнул на обращенных к ней лицах. Катрин густо покраснела и с мольбой взглянула на Маркуса. – Маркус?

Маркус, будто нехотя, пришел ей на помощь:

– Дело всего-навсего в том, что Катрин ушиблась во время прогулки верхом. Это иногда дает о себе знать.

– Да, ушибла ногу, – быстро добавила Катрин. – Она теперь всегда у меня болит, когда погода меняется. О, не настолько, чтобы мешать при ходьбе, но ездить верхом довольно затруднительно.

Последовало общее молчание, потом все заговорили разом. Катрин бросила взгляд на Маркуса, который в ответ незаметно пожал плечами. Никто не поверил им, а убеждать, что это действительно так, значило лишь усугублять недоверие.

Пенн оглянулся, ища лакея, чтобы ему налили еще, но лакеев не было видно, как и бутылок или графинов. Пенн угрюмо посмотрел на Маркуса и, тяжело опершись о стол, поднялся.

Глаза братьев встретились, и после недолгой молчаливой борьбы Пенн отступил и, в ярости пнув ногой кресло, вышел из столовой.

– Что все это значит? – вполголоса изумленно спросила Катрин Дэвида.

Тот, не поднимая глаз от тарелки, ответил:

– Маркус приказал убрать все спиртное, а Пенн обнаружил это только сейчас.

Вскоре три дамы в весьма подавленном настроении отправились в гостиную, джентльмены же остались в столовой. Катрин гадала, разрешит ли Маркус принести традиционные портвейн и бренди, и решила, что не разрешит. У него был столь непреклонный вид, когда Пенн сверлил его взглядом. Маркус твердо вознамерился отучить Пенна от пьянства, даже если ему ради этого пришлось бы разбить все бутылки в доме. Но таким способом добиться ничего нельзя. Пьяница всегда найдет где выпить.

Вдовствующая графиня беспомощно посмотрела на Катрин, улыбнулась и сказала:

– Мы так рады вам, Катрин. Жаль, что так получилось. Пенн не всегда так ведет себя. Просто он сердится, оттого что Маркус предложил Дэвиду более высокую цену за лошадь, которую он сам хотел купить.

– Я не виню Пенна за несдержанность, – сказала Саманта. Это были первые слова, которые Катрин услышала от нее за весь вечер. – Маркус должен был бы понять, что из этого выйдет. Пени знает, как вести хозяйство в Ротеме, Маркус же здесь просто гость.

– Саманта!

– Это так, мама, – порозовев, с вызовом ответила девушка и обратила взгляд к Катрин, ища поддержки.

– Нет, Маркус был не прав, – искренне сказала Катрин. Помолчала, подыскивая верные слова, и добавила: – Я все понимаю, поверьте. – Она действительно все понимала – и намного больше, чем дамы могли себе представить.

Теперь, когда появилась возможность получше присмотреться к сестре Маркуса, она увидела, что первое ее впечатление было не совсем верным. Саманта поначалу показалась ей тихой, как мышка, но было очевидно, что девушка была всей душой предана брату. И даже больше. Саманта любила Пенна, и, если Маркус не поостережется, его кроткая сестра превратится в львицу.

– Вы играете в вист? – спросила Элен.

– Нет, мадам.

Карты, как говаривала тетя Беа, тоже были изобретением дьявола. Конечно, если верить тете Беа, то чуть ли не все на свете – изобретение дьявола. Катрин поразила неприятная мысль: возможно ли, что она до сих пор невольно соотносит свои поступки и мысли с тем, что внушала ей тетя?

– Но я могу научиться, – добавила она.

– Прекрасно! – лучезарно улыбнулась Элен.

Саманта, листавшая газету на крышке рояля, чертыхнулась.

– В чем дело, дорогая? – спросила вдова.

– Опять в «Джорнэл» нет колонки Э.-В. Юмен. Должно быть, она все еще в отпуске.

Катрин от неожиданности выронила карту, которую ей только что сдала Элен.

– Э.-В. Юмен? – сказала она. – Я была уверена, что это джентльмен!

– Я тоже так думала, – откликнулась Саманта, – но мама убедила меня в обратном.

Катрин не смогла сдержать изумления. Насколько она знала, никто еще не высказывал предположения, что под именем Э.-В. Юмен скрывается женщина.

– Что навело вас на такую мысль? – спросила она вдовствующую графиню.

– Просто у меня такое чувство. – Увидев, что Катрин не очень интересуют карты, она положила колоду на стол. – А вы читали эти статьи?

Катрин кивнула.

– Вы заметили, что их автор смотрит на все глазами женщины? Иногда мне кажется, что она смотрит на мир моими глазами.

– Правда? – удивленно спросила Катрин. – Но она, то есть он, был в Ньюгейте и в таких местах Лондона, которые благородная дама не осмелится посетить. – «Не говоря уже о борделях, которые растут, как грибы, в „Ковент-Гардене“ и вокруг него», – подумала она.

– Это не изнеженная светская дама, – продолжала развивать свою мысль Элен. – Это мне в ней и нравится. А еще ее смелость и дерзость. Ее не останавливают никакие препятствия. Когда ей нужны сведения, она идет и добывает их. Не удивлюсь, если она переодевается мужчиной.

Катрин в самом деле иногда подумывала об этом, но была слишком миниатюрна, чтобы сойти за взрослого мужчину.

– И это вас не шокирует? – Катрин посмотрела сначала на мать, потом на дочь.

Вдовствующая графиня отвела глаза.

– Я завидую ей, – сказала она. – Подозреваю, что эта журналистка самостоятельная женщина, должна быть самостоятельной, иначе, будь в ее жизни мужчины, они никогда не дали бы ей такой свободы. Она может уходить и приходить, когда захочет. – Видно было, что Элен увлекала идея женской свободы. Она задумалась, а потом заговорила снова: – Подобная женщина должна уметь заботиться о себе. Она не позволит себе быть в чем-то зависимой от мужчин.

– Думаю, вы неверно представляете себе Э.-В. Юмен, если это действительно женщина, – сказала Катрин, не уверенная, что польщена тем портретом, который нарисовала вдова.

– Вы с нами не согласны? – подала голос Саманта. – Вы сами когда-то рисковали жизнью там, в Испании. Мне кажется, между вами и Э.-В. Юмен должно быть много общего.

Глаза Саманты горели восхищением. Катрин было открыла рот, но передумала. «Дьявол и преисподняя», – как сказал бы Макнолли, она нашла две родственных души, и где – в Ротеме!

– Да, согласна, – ответила она, – хотя не хотела бы, чтобы Маркус услышал меня.

Женщины рассмеялись, и тут у двери прозвучал голос, голос Маркуса:

– О чем мне нежелательно слышать, mi esposa?

Вошли мужчины, но Пенна с ними не было. Дэвид придвинул кресло ближе к Катрин.

– Теперь в этом доме царит трезвость, – прошептал он и подмигнул ей.

Катрин сделала вид, что не понимает его.

– Элен полагает, что Э.-В. Юмен – женщина, – сказала она.

– Э.-В. Юмен? – переспросил Маркус. – А, тот, что пишет в «Джорнэл». Я встречался с ним раза два.

– Встречался? – изумилась вдовствующая графиня. – И он… не женщина?

– О, он женоподобен, уверяю вас. Пожалуй, он напоминает мне старую деву.

Элен и ее дочь не могли скрыть разочарования. В отличие от них Катрин удалось не показать своей ярости.

– Расскажи нам о нем, – попросила она. – Мы горим желанием узнать о нем побольше.

Маркус не заставил себя упрашивать.

– Он очень строгих правил, страшный моралист. Не пьет, не играет в карты, не бегает по… короче, он ужасно правильный.

– Не вижу в этом ничего дурного, – заявила Катрин, понимая, что ее мнение и мнение мужчин в этом вопросе расходятся.

Вскоре в столовой накрыли чай, и разговор перешел на общие темы. Мужчины решили отправиться рано утром на охоту и взять с собой Триста-ма при условии, что он наверстает потом пропущенное. То один, то другой извинялся перед компанией и уходил в свою спальню.

Когда Катрин тоже собралась уходить, Маркус проводил ее до двери и сказал:

– Подожди меня, не ложись.

Она с недоумением посмотрела на него, кивнула и вышла из столовой.

Он нашел Пенна в конторе поместья, которая располагалась вне замка, в том же строении, что псарня и конюшня. Пени стоял у стола и листал гроссбух. Рядом стояла бутылка бренди, в руке Пенн держал грязный стакан, уже пустой. Завидев Маркуса, он схватил бутылку и наполнил стакан до краев.

– За возвращение блудного сына! – фыркнул он, выпил и вытер губы рукавом.

– Извини за Дэвида, – сказал Маркус, – он застал меня врасплох. Раз уж я пообещал ему, то не могу идти на попятную. Даю слово, больше такого не случится.

По лицу Пенна было видно, что он готовился услышать другое. Успокоившись, он ответил:

– Извинение принято.

Маркус прислонился плечом к притолоке.

– Когда привычка пропускать стаканчик превратилась у тебя в потребность?

– Ну вот, это больше похоже на тебя. Маркус, ты мне не отец. Нечего читать мне мораль. Нет у меня никакой, как ты говоришь, болезненной потребности.

– Я твой брат и чувствую ответственность за тебя, – прервал его Маркус.

– Брат по отцу, – поправил Пени. – И с каких это пор ты стал чувствовать ответственность за меня? Между нами никогда не было особой любви. Я был тебе нужен постольку, поскольку управлял твоим имением, пока ты был на войне. Или ты недоволен тем, как я веду хозяйство?

– Доволен, конечно, доволен. Ты прекрасный управляющий. Но задумываешься ли ты о будущем, Пени? Надо становиться самостоятельным. Я думал над этим… что, если я предложу тебе наше имение в Корнуолле? Перепишу его на твое имя. Можешь делать с ним что хочешь. Ты, наверно, рад будешь переменам в жизни.

– Не хочу от тебя милостыни.

Маркус заиграл желваками.

– Ты не ожидал, что я вернусь, так ведь, Пени? Думал, я погибну в Испании, и тогда ты унаследуешь все.

Пени внезапно засмеялся и так же резко оборвал смех.

– Не ожидал, что ты скажешь такое. – Он взял стакан, отпил. – Во всяком случае, прямо мне в лицо.

Маркус понял, что говорить что-либо сейчас бесполезно. Он мог хвалить Пенна или ругать, все его слова пролетали впустую.

– Вижу, говорить с тобой не имеет смысла, – вздохнул он. – Но хочу, чтобы ты уяснил себе одно: я не потерплю пьянства в своем доме. – Пенн ничего не ответил, и Маркус продолжал: – Если не желаешь думать о себе, подумай о матери. Не ужели не видишь, что разбиваешь ей сердце?

– Черт подери! Я не пьяница! Нет! В любой момент могу остановиться, если только захочу.

– Уверен в этом? – сурово посмотрел на него Маркус.

Пенн взглянул на стакан в руке:

– Стоит только захотеть, и брошу пить, – не слишком уверенно пообещал он.

Войдя в покои Катрин, Маркус обомлел. Она сидела за маленьким столиком у камина и была настолько погружена в свое занятие, что не замечала его, застывшего в дверях и наблюдавшего, как она обмакивает перо в чернила и продолжает писать. Она переоделась в удобное домашнее платье, облегающее и невероятно женственное. Собранные в простой узел темные волосы подчеркивали тонкость и одухотворенность ее лица. На какую-то секунду, даже долю секунды он поверил, что перенесся в прошлое, в монастырскую келью Каталины в Испании.

Но, конечно, это была не та Каталина, которую он помнил. Лицо Кэт, ее фигура стали столь привычны, что уже невозможно было ясно представить себе Каталину.

Очнувшись, Маркус тихо спросил:

– Чем ты занимаешься?

– Записываю впечатления о твоем доме и твоей семье, – ответила она рассеянно.

– Ты ведешь дневник?

Перо перестало бегать по бумаге. Когда Катрин подняла наконец глаза, он увидел в них улыбку.

– Не дневник, Маркус. Просто записи. Ведь я писательница, а мы, писатели, никогда не доверяем памяти. Кто знает, может, пока я здесь, у меня появится желание написать статью для «Джорнэл». Садись. – Она жестом показала на свободное кресло у столика. – Так что ты хотел мне сказать?

Он сел.

– Ничего особенного. О, не смотри на меня так. Не забывай, Катрин, что для окружающих мы муж и жена. Что подумают люди, если мы не будем проводить время наедине? Я не задержусь надолго.

Она согласно кивнула.

Маркус глубоко вздохнул, вытянул ноги и положил их на медную каминную решетку.

– Приношу извинения за сцену с Пенном. Я знал, что он может выпить лишнее, но никогда не видел его в таком отвратительном состоянии. Больше этого не повторится. Я приказал дворецкому убрать все запасы спиртного и запереть в кладовой. Ключ у меня в кармане.

– Я испытала не отвращение, а скорее жалость.

Он резко ответил, уловив нотку укоризны в ее словах:

– Я уже извинился перед Пенном за то, что не спросясь его пообещал лошадь Дэвиду. Черт возьми, Кэт, я имел такое право. Я здесь хозяин.

– Думаю, Пени понимает это. Я не собиралась упрекать тебя…

– Продолжай, знаю, ты хочешь еще что-то сказать.

Он смотрел на ее записи, и Катрин не видела выражения его лица, но его слова давали возможность высказаться.

– Не уверена, что ты вел себя подобающим образом. Ты унизил его при всех тем, что велел слугам убрать со стола вино, а теперь, когда ты все запер, он станет лишь еще упрямей. Пока он сам не поймет, что превратился в закоренелого пьяницу, никто его в этом не убедит. Может быть, если бы ты постарался стать ему другом…

– Другом? Кэт, мы братья.

– Да, но, как ты сам говорил мне, у вас не слишком дружная семья. Может, отчасти в этом дело.

Он сверкнул глазами. Одно дело самому сознаваться себе в этом, а другое – слышать от кого-то другого, особенно от нее.

– Ты не пробыла в моем доме и суток, – он от досады щелкнул пальцами, – а уже не сомневаешься, что лучше меня знаешь, как нам жить?

– Ты спросил мое мнение, и я его высказала. К тому же я знаю, о чем говорю. Когда кто-то в семье пристрастился к вину, страдают все.

Маркус осторожно спросил:

– Ты только что говорила, что записываешь свои впечатления о моем доме и моей семье, что может пригодиться тебе для статьи в «Джорнэл». Что это за статья?

– Сельские очерки, что-то в этом роде. – Она непроизвольно заслонила рукой бумаги.

– Могу я взглянуть на твои заметки? Катрин покачала головой и с улыбкой ответила:

– Я никогда не даю читать моих заметок. Придется подождать, пока не появится статья в «Джорнэл».

– Позволь мне взглянуть, Кэт, – сказал он ледяным тоном.

Она не собиралась уступать ему.

– Они еще не закончены.

Резким движением Маркус выхватил у нее бумаги и пробежал заголовок.

– «Как человек превращается в запойного пьяницу», – прочитал он вслух, и его лицо исказилось от ярости. Он встал над ней во весь свой громадный рост, и она съежилась в кресле.

Увидев испуг в ее глазах, Маркус отошел подальше и сказал, чеканя каждое слово:

– Я не позволю тебе делать из моей семьи посмешище ради этой бездарной газетенки. Ясно я выразился?

– Но я не хотела…

Он махнул рукой, заставляя ее замолчать. Маркус понимал, что его реакция была чересчур резкой, но ничего не мог с собой поделать – он не остыл еще от недавнего разговора с братом. К тому же он считал, что, вскрывая порок брата, Катрин тем самым бросает тень и на него.

Женщина, у которой есть сердце, которая способна чувствовать, не может так поступать. Нет, она холодная, бесчувственная дрянь, для нее существуют лишь статейки, которые она пишет для «Джорнэл».

Только теперь он вдруг понял, как дорога ему Катрин, и это причинило ему боль. Она равнодушна к нему. Значит, ее страсть была притворством. Конечно же, потому-то ей и было легко вовремя останавливаться, не заходить слишком далеко…

– Я думал, ты другая, – сказал он, – но вижу, что ошибался. Люди для тебя – лишь материал для статей. Когда они прочтут о себе, то, может, получат удовольствие, а может, заплачут. А тебе все равно, лишь бы потешить читателей. Но с моей семьей это не пройдет. Я хорошо оплачиваю твое время, и каждая его секунда принадлежит мне. До тех пор, пока ты работаешь на меня, придется забыть о своих заметках. И еще. Когда все кончится и ты вернешься к себе в Хэмпстед, я буду читать «Джорнэл» внимательнейшим образом. Если ты только тронешь кого-нибудь из моей семьи, я разорю не только тебя, но и твоего издателя. Ты меня поняла?

– Маркус, – воскликнула Катрин негодующе, – я не писала о Пенне! Я писала о людях вообще, о всех, кто злоупотребляет вином. Понимаешь…

– Не лги. Я вижу здесь его имя.

– Но я пишу не только о нем.

– Да, но приводишь его в качестве примера. Маркус посмотрел на бумаги в своей руке и швырнул их на стол. Потом, выругавшись, бросился вон.

Она чувствовала себя совершенно разбитой.

Никогда еще он не смотрел на нее с таким презрением. Но он не понял ее. Катрин сочувствовала людям, глубоко сочувствовала, но этого всегда оказывалось недостаточно. Именно из-за ощущения собственного бессилия, от того, что ничего не может изменить, она и начала писать. Может быть, ей не слишком хорошо это удавалось, но это было все же лучше, чем безучастно смотреть на людские страдания.

Уставясь на тлеющие в камине угли, она спрашивала себя, почему ей так важно, что Маркус Лит-тон думает о ней?

16

Прошла неделя ее пребывания в Ротеме. Катрин гуляла по крепостным стенам с южной стороны замка. Она всегда приходила сюда, когда все были заняты и никто не мог сопровождать ее на прогулке.

В это утро Маркус и Дэвид уехали на охоту с местными джентльменами. Тристам корпел над латынью. Чем был занят Пенн, она не знала, а Саманта и Элен, к великой зависти Катрин, отправились кататься верхом. Она могла бы гулять в сопровождении вооруженного слуги, но они с Маркусом решили, что это будет выглядеть нелепо. Так или иначе, ей нравились эти одинокие прогулки по стенам замка.

На солнце набежала туча, и Катрин в удивлении посмотрела на небо. Когда она выходила на прогулку, не было ни единого облачка. Хотя осень уже подходила к концу, последние несколько дней радовали теплой погодой. Но сейчас над головой собирались черные тучи, такие же мрачные, как ее настроение. Издалека донеслись звуки выстрелов, и она решила, что охота в самом разгаре.

Она облокотилась о край глубокой бойницы, подперла подбородок кулачками и засмотрелась в даль. Насколько хватало глаз, на мили и мили вокруг простирались земли Маркуса. На протяжении веков жители Ротема платили дань своим лордам. До приезда в замок Катрин никогда по-настоящему не задумывалась над тем, что Маркус – пэр Англии. Он был для нее храбрым воином, бессовестным совратителем, иногда – преступником. Теперь она увидела другого Маркуса – подлинного хозяина своих владений.

После ссоры из их отношений исчезли прежние теплота и доверительность. Он не заходил к ней в комнату; если нужно было что-то сказать, Маркус говорил это при встрече, мимоходом. Он больше не поддразнивал ее, не старался в шутку вывести ее из себя. Оставаясь с ней наедине, он держался вежливо и отчужденно, при других был просто вежлив. Катрин не хотела признаваться себе, но ей не хватало прежнего Маркуса.

Если кто и заметил, что их брак не столь счастлив, как казалось поначалу, об этом не было сказано ни слова. Все были озабочены другим – непредсказуемым поведением Пенна. Он то беззаботно смеялся и шутил, то ходил мрачнее тучи и искал со всеми ссоры. Все с облегчением вздохнули, когда хозяйские заботы заставили его покинуть замок.

Больше к столу вино не подавали. Пенн не жаловался, не возмущался, но все знали, что он умудряется где-то находить выпивку. По мнению Дэвида Литтона, заперев все бутылки, Маркус только наказал невиновных.

Катрин сочувствовала Дэвиду. Он не собирался оставаться в Ротеме так долго и уже начинал нервничать, но вдовствующая графиня не желала слышать о его отъезде. Через несколько дней должен был состояться бал в честь Маркуса и его жены, и она хотела, чтобы Дэвид присутствовал на нем. На его месте Катрин придумала бы какую-нибудь отговорку, вроде престарелого дяди, который находится на смертном одре и жаждет в последний раз увидеть дорогого племянника, но Дэвид пошел навстречу желанию Элен.

Возможно, Катрин была не совсем справедлива к семье Маркуса. Они оказались совсем неплохими людьми и начинали ей нравиться, в том числе и Пенн. Иногда его глаза смотрели с таким выражением, что ей хотелось подойти к нему и утешить. Что до Элен и Саманты, то их невозможно было не полюбить; они с такой жадностью расспрашивали ее о жизни в Испании и Лондоне, о последних модах, о приемах, на которых ей доводилось бывать. Трис-там же был самым верным ее обожателем.

С другой стороны, для Маркуса она была холодной, расчетливой авантюристкой, с которой он всего-навсего заключил сделку. Что он сказал бы, узнай всю правду!

Это были опасные мысли. Майор Карузерс пришел бы в ужас, догадайся он о ее колебаниях. «Никогда не позволяй чувствам мешать выполнению задания», – постоянно повторял он. Катрин надеялась, что у майора дела идут успешней. Что до себя, то ей казалось, что соглашаться на эту авантюру было бессмысленной затеей.

Начал накрапывать дождь. Не желая промокнуть, Катрин вошла в башню и стала спускаться по лестнице. В башне было непривычно темно, и она в нерешительности остановилась. Свет сквозь узкие бойницы почти не проникал, и потому на каждом повороте лестницы всегда горела масляная лампа. Сейчас одна из ламп погасла, и ей предстояло спускаться в темноте. Впрочем, Катрин это мало беспокоило. Хотя ступеньки были очень круты, она столь часто ходила по ним, что не боялась оступиться.

Она спустилась на несколько ступенек и тут услышала слабый звук: внизу кто-то вошел в башню или вышел из нее. Ветер швырнул в бойницу пригоршню дождя, но она не почувствовала холодных брызг. Рука непроизвольно потянулась к пистолету.

Текли минуты, а она по-прежнему стояла не шевелясь. Сперва погасла лампа, а теперь еще что-то странное. Но что? И тут она поняла. Дверь, ведущая в башню, всегда пронзительно скрипела на ржавых петлях, но сейчас она открылась беззвучно, будто кто-то… смазал петли.

Катрин стала медленно спускаться, прижимаясь к стене и вглядываясь в полумрак, на каждом шагу останавливаясь и чутко прислушиваясь. Вдруг ступенька ушла у нее из-под ног. Она откинулась назад, чтобы не полететь вниз головой, и упала на спину, однако пистолета не выпустила. Что-то, гремя, покатилось по лестнице, потом раздался звон разбитого стекла.

Она ударилась спиной и сильней всего левым локтем – так, что перехватило дыхание. Какое-то время Катрин сидела на ступеньке, согнувшись и баюкая руку, пока боль немного не утихла.

Потом она попыталась встать, но нога опять заскользила по камню, и она вновь упала, сильно ударившись копчиком. Она провела рукой по подошве – так и есть, масло.

Она спрятала пистолет, обтерла подолом туфли и стала спускаться на четвереньках, ощупывая дорогу руками. Чуть ниже рука попала в лужу масла, а дальше нащупала осколки разбитой лампы. Похоже, лампа упала со стены, и масло разлилось по ступенькам. Так должен был бы подумать каждый, но только не Катрин.

Снова донесся слабый звук открываемой двери; она настороженно подняла голову.

– Катрин? – раздался голос Маркуса, потом: – Ты уверен, что она тут?

– Я видел ее на стене, десяти минут еще не прошло, – ответил голос Тристама.

– Катрин?

Она услышала, как Маркус и Тристам стали подниматься по лестнице.

– Я здесь. Не поднимайтесь, я сейчас спущусь.

Маркус встретил ее вопросом:

– Где ты была? Я искал тебя на стене, когда вернулся, но не мог найти.

Ей и в голову не пришло сказать ему правду – что кто-то подстроил так, чтобы она разбилась или даже убилась на этой лестнице. Ведь он обязательно приписал бы это проискам Каталины и Эль Гранде, а возразить ему она ничего не могла. Однако ведь кто-то покушался на нее, но кто, вот вопрос.

Катрин постаралась не показать, как потрясена случившимся.

– Я спряталась от дождя и сидела на верхней ступеньке. Прости меня. Задумалась и забыла о времени. О, я должна тебе сказать: одна лампа упала со стены и разбилась, на лестнице полно осколков.

– Я пошлю слугу все убрать, – сказал Тристам.

Маркус внимательно посмотрел на нее.

– Кэт, как ты себя чувствуешь? Ты что-то очень бледна.

Ей хотелось верить, что Маркус искренне заботится о ней, но мучилась подозрением, что он был способен попытаться таким способом избавиться от нее. Что, если он все время знал, что она Каталина? Что, если она сама пошла в расставленную для нее ловушку? Руки у нее дрожали. Во всяком случае, нужно скрывать свои подозрения, иначе игра будет проиграна.

– Кэт?

– Я нормально себя чувствую. Правда. Не понимаю, чего ты так волнуешься.

Тристам открыл и придержал для нее дверь, она на ходу незаметно провела пальцами по дверной петле – масло!

– Ты, может, не заметила, но надвигается буря, – сухо ответил Маркус. – Мне сказали, что ты гуляешь на крепостной стене, и я пошел за тобой. Разве тебе не известно, что в грозу самое опасное место – это высокая стена? Я считал тебя разумной женщиной.

Только теперь она заметила у него свой плащ. И будто в подтверждение его слов, молния вспорола небо, загрохотал гром, и сплошным потоком хлынул дождь.

Он набросил ей на плечи плащ, и они побежали через двор к дверям замка.

Поскольку Каталина была испанкой, ни у кого не вызывало удивления, что она ходила к исповеди в небольшой католический храм на окраине городка. Иногда священник сам приходил в замок, чтобы побеседовать с ней. Никто, однако, не знал, что отец Гренджер был человеком майора Карузерса, и Катрин передавала через него свои донесения.

Она вышла из коляски и одна направилась по дорожке к церкви. Внутри, кроме отца Гренджера, никого не было. Он стоял к ней спиной и подбрасывал из почернелого ведерка уголь в железную печку. Дни стояли холодные, и на ней была теплая мантилья с собольим воротником, руки она прятала в соболью муфту. Катрин обвела взглядом мраморные скульптуры святых, цветные витражи, свечи, пылающие на алтаре. Окунув кончики пальцев в чашу со святой водой, она перекрестилась и прошла в исповедальню. Отец Гренджер тут же последовал за ней.

Его лицо смутно угадывалось сквозь узорчатую решетку, отчетливо слышалось его дыхание. Пришло время рассказать ему, что на нее покушались. Они, конечно, решат, что это дело рук Маркуса. Именно этого они и ждали – какого-нибудь знака, что Маркус лжет, что в действительности он убил всех тех англичан. Значит, ему известно, что она и Каталина – одно лицо, и весь его столь тщательно разработанный план – просто уловка, чтобы заставить Эль Гранде обнаружить себя, а потом убить его. Как только Катрин сообщит о случившемся, дальше все пойдет без ее участия. Что бы ни случилось потом с Маркусом, она не сможет ни на что повлиять.

– Слушаю тебя, дитя мое.

Голос священника прервал ее мысли. Она в панике посмотрела на перегородку. В этой ситуации от нее требовались логика, умение сопоставлять детали, чтобы прийти к правильному выводу. Но когда речь шла о Маркусе, Катрин не могла рассуждать логически. Все в ней восставало против мысли, что убийца – Маркус. Это неправда. Этого просто не может быть – она готова поклясться жизнью.

– Мне нечего сообщить, – ответила она.

– И это все, что вы хотите сказать? – после минутного молчания спросил священник.

Да, это было все, что она могла сказать ему. Будь на его месте Эль Гранде, другое дело. Он не такой, как майор Карузерс. Проникает в самую суть событий. И он понял бы, почему она не может предать Маркуса, поверил бы ее предчувствиям. За покушением на нее стоит кто-то другой, и, если бы сейчас перед нею был Эль Гранде, они постарались бы разобраться во всем.

Она перебирала в уме имена и тут же отбрасывала. Невозможно было поверить, что семья Маркуса желала ей зла. Тогда кто?..

– Дитя мое? – проговорил священник и смолк.

Катрин решилась:

– Это все, что я могу сказать.

17

Было раннее утро, а миссис Спенсер никогда не вставала до полудня. Тем не менее она опять надела самое скромное пальто и простенькую шляпку, чтобы никто ее не узнал, собираясь на встречу с человеком, перевернувшим всю ее жизнь. Она перестала давать вечера, редко появлялась в театре. А ее карета с такой броской шикарной обивкой больше не покидала двора. Как следствие, ее популярность в обществе стала падать, к чему Эми не могла оставаться равнодушной.

Она выглянула в окно и увидела, что на улице дождь. Может, он не придет. Было бы лучше, если бы он не пришел. Между Робертом и ею ничего не могло быть, и Эми не уставала повторять это ему. Она слишком стара для него, слишком много испытала, слишком пресыщена. Они слишком разные. У них нет ничего общего. Так какого черта она собирается на встречу с ним? Это ничего не принесет, кроме горького разочарования.

Ах, все равно. По крайней мере она хоть знает теперь, что ее душа еще способна испытывать разочарование. Он заставил ее снова почувствовать себя – нет, не юной, – но чистой после всей той мерзости, что была в ее жизни. Он сказал ей, что скоро возвращается в Испанию, чтобы прожить там остаток жизни. Тем лучше, но, пока срок не настал, она постарается, чтобы последние считанные дни, проведенные с ним, навсегда запомнились ей.

Это так не похоже на Эми Спенсер. Что, черт возьми, с ней происходит?

В дверь заглянула мисс Коллиер.

– Он пришел, – проговорила она замирающим голосом, словно школьница.

Мисс Коллиер была не единственной, у кого замирало в этот миг сердце.

Он ожидал в холле, когда она спустится. Эми знала многих красивых мужчин, но ни один из них не шел в сравнение с Робертом. Конечно, внешность для нее ничего не значит – она лучше, чем кто-либо, знала, что красота не приносит счастья. Ее притягивал мудрый взгляд красивых глаз Роберта. Иногда ей казалось, что он знает жизнь куда лучше, чем она.

– Я думал, мы отправимся на пикник, – сказал Роберт и, прежде чем она сняла перчатки, взял ее руку и поцеловал обнажившееся запястье.

Еще один чистый поцелуй, заставивший ее вспыхнуть. Она играет с огнем. Она бы не прочь сгореть дотла, но знала, что, когда все закончится, Роберт как ни в чем не бывало вернется в Испанию. А что станет с ней?

– Разве вы не заметили? – Эми улыбнулась. – Небо совсем прохудилось.

Он засмеялся:

– Англичане так странно выражаются. Вы хотите сказать, идет сильный дождь?

– Вы совершенно правы. Так что о каком пикнике может идти речь?

– Доверьтесь мне, Эми. Я знаю, что делаю.

У него была манера вдруг становиться серьезным.

– Не будем сейчас об этом, – сказала она. – Давайте радоваться тому, что мы пока еще вместе.

Держась за руки, они вышли на улицу.

– Я нанял карету. Поедем в Челси, устроим пикник, не выходя из нее, и будем любоваться рекой под дождем.

Она знала, что он нанял закрытую карету не только из-за дождя. Оба хотели остаться незамеченными. Роберт не имел права говорить, по какой причине прячется от людей, Эми же не хотела, чтобы он стал объектом грязных сплетен, которые вечно сопровождали ее.

Когда карета тронулась, он снял перчатку с одной ее руки; их пальцы сплелись.

– Не бойтесь, – проговорил он.

Его пожатие отозвалось в ней дрожью. Глядя на их сплетенные пальцы, она тихо спросила:

– Роберт, ведь вы никогда не были так близки с женщиной? Я имею в виду…

– Я знаю, что вы хотите сказать, и отвечу: «Нет, не был». – Она взглянула на него и увидела, что он улыбается. – И потом, с тех пор как я покинул семинарию, мне не попадалась женщина, на которой я хотел бы жениться.

– А вы сразу думаете о женитьбе?

– По мне, – усмехнулся он, – или женитьба, или ничего.

Подтверждались худшие ее опасения. Ей не на что рассчитывать. Скоро он уедет домой в Испанию, встретит милую молодую девушку, женится и будет жить с ней в любви и счастье. Сердце у нее заныло, но она, чтобы не портить минуты свидания, отогнала черные мысли.

– Теперь ваш черед, – сказал он. – Почему ваша жизнь сложилась иначе, чем у вашей сестры?

Эми не смутил такой вопрос. С первых же бесед между ними возникли такие доверительные, такие искренние отношения, что было совершенно естественно делиться самым сокровенным, словно они давно знали друг друга.

В последнюю их встречу Роберт рассказал ей, как потерял веру в Бога. Он учился в семинарии, готовился стать священником, когда французы убили всю его семью. Тогда он примкнул к испанским патриотам. Потом, после войны, он не мог больше оставаться в Испании из-за мучительных воспоминаний.

Эми принялась рассказывать, монотонно, без всяких эмоций:

– Я не была счастлива дома и в конце концов связалась с плохой компанией, компанией гуляк. Однажды ночью один из моих друзей, человек, которого, как мне казалось, я любила, изнасиловал меня. Потом он просил прощения, оправдывался тем, что поступил так в порыве страсти. Он хотел жениться на мне, загладить свой проступок, но по ряду причин мы должны были обвенчаться тайно. Я все еще любила его и потому простила и сбежала с ним. Но он обманул меня – он и не собирался жениться. Вместо этого он сделал меня своей любовницей, содержанкой. Так началась моя карьера в качестве Эми Спенсер.

– Какой же Ротем негодяй! – воскликнул Роберт с отвращением.

Эми удивленно посмотрела на него.

– Почему вы назвали его? Нет, это был не он. Ротем появился в моей жизни намного позже. В то время я не знала Маркуса.

– Тогда почему Катрин так ненавидит его?

Он внимательно смотрел на нее, ничего не говоря, не осуждая, и она внезапно поняла, что должна рассказать ему все, какой бы неприглядной ни была ее роль в этой истории.

– Однажды, будучи в Воксхолл-Гарденс со своими друзьями, я видела там Маркуса. Все вокруг только и говорили о нем, завидовали его везению, богатству, успеху у дам. И получилось так, что дома тем вечером тетя устроила настоящий скандал. Она говорила ужасные вещи – что я ничего не добьюсь в жизни и тому подобное. Вот я и выкрикнула первое имя, которое пришло в голову. Я сказала ей: «Если хочешь знать, в меня влюблен сам граф Ротем! Так что я могу стать графиней». И чем больше она оскорбляла меня, тем больше подробностей я придумывала, увязая в своей лжи. Скоро я лгала уже и Кэт.

Эми закрыла ладонью глаза.

– Кэт нашла меня той роковой ночью. Я была в ужасном виде. Она спросила, не Ротем ли всему виной. Я не могла признаться, что виновник – человек, которого я любила. Кэт была настойчива, и в конце концов я сказала «да, он». Мне просто хотелось, чтобы она оставила меня в покое.

Роберт взял ее за подбородок и испытующе посмотрел в глаза.

– Вы должны сказать ей правду.

– Зачем? Это было так давно. Маркус ей без различен, по крайней мере, она так говорит. – Эмми выпрямилась. – Или вы хотите сказать, что она лжет?

– Нет, такого я не говорю. Я говорю, что вы должны рассказать ей всю правду, потому что это будет правильно.

Он смотрел на нее не с отвращением, не с презрением, а с состраданием, и, непонятно почему, ее глаза наполнились слезами.

– Я расскажу ей, – прошептала Эми.

Он улыбнулся:

– Почему бы нам не начать наш пикник прямо сейчас, а когда приедем в Челси, можно будет погулять по берегу.

– Погулять? Под дождем?

– Уже проясняется. Имеющий хоть каплю веры может заставить гору сойти с места. Это я вам точно говорю.

Но он ошибся. Когда они добрались до Челси, дождь лил по-прежнему.

– Что я вам говорила! – с удовольствием поддразнила она его.

Ни дождь, ни ее веселый визг и сопротивление не остановили Роберта. Он вытащил ее из кареты и поставил на землю.

– Все равно будем гулять, – сказал он.

И они пошли под дождем по берегу, и Эми несказанно наслаждалась этой прогулкой. Все их радовало, все забавляло.

– Мы сошли с ума, – смеялась Эми.

– Нет, мы просто влюблены.

Она вдруг стала серьезной.

– О Роберт, как бы мне хотелось, чтобы все было так просто!

Резкий мужской голос заглушил его ответ:

– Это она. Я говорил тебе, что это она. Эми! Эми! Ты что, забыла меня?

Четверо молодых щеголей с шумом вывалились из остановившейся на дороге кареты. Очевидно, они гуляли всю ночь и теперь возвращались домой.

– Разве не помнишь меня, Эми? Я Гарри Симпсон. Кузен как-то приводил меня на твой вечер. – Он икнул. – Поедем с нами, выпьем, вспомним былые деньки?

Его слова были встречены одобрительным ревом. Двое друзей Гарри подхватили Эми под руки и потащили к карете.

– Отпустите ее! – приказал Эль Гранде таким голосом, что буйная четверка тут же остановилась и обернулась к нему.

– Боже правый! – воскликнул Симпсон и смерил Эль Гранде взглядом, отметив его приличное, но простое платье, шитое явно не лондонским портным. – Ты кто такой? Лакей? Иди своей дорогой, не то отведаешь кнута.

Эми, хотя и сопротивлялась и вырывалась, ничуть не была испугана. Она знала, как справляться с такими повесами, хлебнувшими лишнего. Но она не успела воспользоваться своим умением все сводить к шутке. Поскользнувшись, она едва не упала и, когда молодые люди грубо дернули ее за руки, вскрикнула от боли.

С яростным криком Эль Гранде бросился на Симпсона, и они покатились по земле. Роберт ударил противника по лицу; брызнула кровь. Дружки Симпсона ошеломленно затихли. Потом они отшвырнули Эми и втроем набросились на Эль Гранде. Один со всего маху ударил его тростью по голове, другие принялись пинать оглушенного Роберта ногами.

Эми закричала и кинулась ему на помощь. Сильный удар сбил ее с ног. С истерическим воплем она вновь кинулась на них. Один из молодых людей схватил ее и держал, в то время как другие поставили Эль Гранде на ноги и принялись жестоко избивать кулаками.

Эми, похолодев, смотрела, как они расправляются с ним. Все продолжалось считанные секунды, но ей они показались вечностью. Наконец Роберта отпустили, и он как подкошенный рухнул наземь.

Эми обернулась к Симпсону.

– Ты заплатишь за это! – крикнула она. – Я пожалуюсь в полицию.

– Жалуйся, – ухмыльнулся Гарри. – Думаешь, станут они слушать какую-то старую шлюху?

В этот момент на дороге остановилась карета, из которой выскочил человек и побежал к ним, размахивая пистолетом. Молодые люди поспешили ретироваться.

– Звери! Это вам даром не пройдет! Не пройдет! Клянусь вам!

– Шлюха! – ответил один.

К нему присоединился другой, и скоро все четверо скандировали:

– Старая шлюха! Старая шлюха! Старая шлюха!

Продолжая выкрикивать свое оскорбление, они забрались в карету и покатили по дороге к городу.

Содрогаясь от рыданий, Эми подошла к Эль Гранде и опустилась возле него на колени. Мужчина, пришедший им на помощь, склонился над ним.

– Ничего страшного, – сказал он. – Кости целы. – Он взглянул на Эми. – Я понял, что вы Эми Спенсер?

Она кивнула, не сводя глаз с Роберта, лицо которого было в крови и грязи. Дождь прекратился, но Эми этого не замечала. Она достала платок и принялась вытирать лицо Эль Гранде.

Когда он открыл глаза и посмотрел на нее, она зарыдала еще горше.

Во всем случившемся Эми винила себя. Она понимала, что играет с огнем, но не предполагала, что все может так обернуться. Она готова была заплатить любую цену, но не такую, не такую. Ей казалось, будто ее раздели догола, вымазали грязью и выставили на всеобщее обозрение за то, что она попыталась обмануть судьбу. «Старая шлюха». Она живет в мире фальши и должна смириться. Такого ней никогда больше не повторится.

Роберт приподнялся на локте и простонал:

– Эми…

– Обнимите меня за шею, я помогу вам подняться, – сказал их добровольный помощник.

Завидев медленно приближающуюся троицу, кучер соскочил с козел и бросился помогать. Так случилось, что, заслоненный от берега ивами, он не видел происходящего.

Эль Гранде осторожно положили на сиденье; вскоре он начал медленно приходить в себя.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Эми.

– Так, словно меня переехала карета, – проговорил он, разлепив запекшиеся губы. – Я потерял форму, к тому же меня оглушили ударом сзади. – Он поймал ее взгляд и замолчал, ожидая, что она скажет.

– Вы поступили безрассудно, – сказала Эмми наконец. – Мне не нужна была ваша помощь. Я завишу от таких людей, как Гарри. Сегодня я собираю гостей, и теперь один бог знает, придет ли кто-нибудь вообще. Гарри – пренеприятный тип, но он имеет влияние в обществе.

– Я хочу жениться на вас и увезти в Испанию, – тихо сказал он.

– В Испанию? – Эми истерически рассмеялась, хотя в глазах у нее стояли слезы. – Что мне делать в Испании?

– Будете моей женой. Станете растить наших детей. Помогать мне обрести то, что я потерял.

– Вся моя жизнь здесь. Я думала, вы понимаете это, – ответила она, а про себя горячо молилась: «Господи, пожалуйста, помоги мне!»

– Я слышу ваши слова, Эми, но не верю, что они идут от сердца.

– Если вы действительно понимаете меня, Роберт, то должны знать, что я прислушиваюсь только к голосу разума, а не сердца.

Карета остановилась перед домом Эми. Прежде чем он успел остановить ее, она вышла.

– Прощайте, Роберт, – только и сказала она, и он знал, что она простилась с ним навсегда.

18

Катрин стояла на галерее и смотрела на гостей, заполнивших Большой зал. Прием в ее честь был в полном разгаре; казалось, все уважаемые люди графства собрались здесь, чтобы засвидетельствовать свое почтение графу и его супруге. Рядом стоял Тристам и без умолку болтал о лошадях.

Она поискала взглядом Маркуса. Вот танцоры расступились, и Катрин увидела его танцующим с красивой женщиной в облегающем платье из парчи, расшитом золотыми и серебряными нитями. Он танцевал с ней уже второй танец.

– Тристам, – спросила она, перебив его на полуслове, – кто та женщина, с которой танцует Маркус?

Он посмотрел вниз на танцующих и обернулся к ней. В глазах его плясали веселые искорки.

– Это миссис Элизабет Праудфут. – Увидев, что имя не произвело на Катрин никакого впечатления, он сделал разочарованную мину, а искорки в его глазах погасли.

Что-то заподозрив, она, прищурясь, посмотрела на него.

– А кто такая эта Элизабет Праудфут?

– Женщина, когда-то отвергшая Маркуса, – пожал он плечами. – Я думал, все об этом знают.

– О! – вырвалось у нее, и она поспешно отвернулась, чтобы скрыть замешательство.

– Это давняя история, – быстро проговорил Тристам. – Маркусу было примерно столько же, сколько мне сейчас. Они были помолвлены, но Элизабет отказала ему, когда подвернулась лучшая партия.

– Лучшая? – Катрин не могла представить себе партии лучшей, чем Маркус.

– Герцог, – сказал Тристам и тут же пожалел, что снова дал волю своему языку. – Но ей не удалось выйти за него. Герцога, который был преклонного возраста, перед самой свадьбой хватил удар. Кончилось тем, что она вышла за одного из наших соседей.

– Покажите мне ее мужа, – попросила Катрин, разглядывая гостей.

– О, старый Праудфут давно умер. Не глядите на меня так, Катрин. Если Маркус кого и презирает, так это женщин, подобных Элизабет. Я слышал, как он называл ее корыстной… м-м… ведьмой.

Катрин засмеялась, но тут же посерьезнела, вспомнив, что с того случая в замковой башне дала себе слово никому не доверять. И вот она опять ведет себя как наивная девчонка, все принимает за чистую монету.

Она искоса посмотрела на Тристама. Нет, невозможно представить, что он способен на злодейский поступок. И то же можно сказать о любом человеке в Ротеме. Это просто невозможно: она не знает, что делать, какое решение принять. Она накличет на себя беду.

Увидев, что Тристам с удивлением смотрит на нее, Катрин поспешно сказала:

– Я и не предполагала, что столько народу придет пожелать нам счастья.

– Да, безусловно, такое собрание делает честь Маркусу, – согласился Тристам. – Последний раз я видел подобное стечение народа только на его совершеннолетии. Я тогда был совсем мальчишкой, но прекрасно все помню.

– Но разве с тех пор балы не устраивались? – поразилась Катрин.

Тристам помолчал, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, вы знаете эту историю с моей матерью. Если бы не Маркус, половина гостей нашла бы удобный предлог, чтобы отказаться от приглашения. Но это неважно, – добавил он решительно, – маме не слишком-то нужно их общество.

Катрин нашла глазами вдовствующую графиню и не удержалась, чтобы не заметить:

– Но у нее счастливый вид.

Тристам проследил за взглядом Катрин и увидел мать, танцевавшую с Пенном.

– О, это потому, что Пени ведет себя сегодня наилучшим образом, а Саманта произвела впечатление на местных кавалеров.

Танец кончился, и вскоре она увидела Маркуса, который поднимался на галерею, направляясь к ней. Он шел, не сводя с нее глаз, и сердце у нее взволнованно забилось.

– Следующий танец – вальс, – сказал он, остановившись перед ней. – Я хочу танцевать со своей женой.

Она протянула ему затянутую в перчатку руку, но даже сквозь перчатку почувствовала тепло его руки, а если это ей только показалось, если это была лишь ее фантазия, то фантазия очень уж убедительная. Настолько, что стало трудно дышать.

Волнение ее еще больше усилилось, когда они остановились в центре зала и Маркус обнял ее талию, ожидая, когда грянет музыка. Катрин слышала, как бьется его сердце у ее груди, чувствовала его теплое дыхание на своей щеке. Он смотрел на нее серьезным, напряженным взглядом, и ее охватила дрожь. Она помнила этот взгляд.

Тогда они о чем-то беседовали в ее келье в монастыре, и вдруг оба замолчали, внезапно потеряв нить разговора. Глаза их встретились, и его взгляд был такой же напряженный, как сейчас, а у нее внезапно пересохло во рту. Катрин знала, о чем он думает, потому что сама думала о том же. Ей хотелось очутиться в его объятиях, отдаться ему.

Она судорожно глотнула, силясь сбросить с себя это наваждение, но ничего не получалось. Как ни гнала она от себя то, что внезапно ей открылось, все ; было напрасно. Она влюблена в него. Потому-то и ревновала к Элизабет Праудфут. Потому-то все ее донесения майору Карузерсу не содержали ничего существенного. Потому-то иногда по утрам она чувствует себя такой несчастной и одинокой. Она любит Маркуса.

Грянул оркестр, и они закружились в танце. Маркус крепко, слишком крепко прижимал ее к себе.

Она чувствовала, что беззащитна перед его объятиями, перед звуками музыки, и с упоением отдалась властной силе, влекущей и кружащей ее в центре зала. Им казалось, что зал опустел и они остались одни. Даже музыка слышалась словно издалека. Катрин ничего не видела вокруг, только высокого темноволосого мужчину, глаза которого горели любовью.

Вальс кончился, и он наконец отпустил ее. Она не сразу пришла в себя. Впервые за весь вечер Маркус улыбался, и она была счастлива этому.

– Нам надо поговорить. Ты ведь знаешь это сама, правда? Я приду к тебе, когда бал кончится.

Не успела она опомниться и ответить что-то, Маркус передал ее другому кавалеру.

Остаток вечера прошел как во сне. Она безотчетно продолжала играть роль Каталины, но была в полном смятении. Опять она влюбилась в Маркуса, и это испугало ее.

К тому времени, как разъехались последние гости, она уже пребывала в панике и думала только об одном: надо побороть в себе всякое чувство к Маркусу.

Когда он вошел к ней, она отказалась разговаривать, сославшись на головную боль. Внимательно посмотрев на нее, Маркус хлопнул дверью и отправился к себе.

Она позволила служанке переодеть ее на ночь, но, как только осталась одна, встала, накинула на плечи теплый халат и принялась расхаживать по комнате, чтобы успокоиться.

Катрин пыталась не думать о Маркусе, но это было выше ее сил. Сомнений не оставалось: несмотря на случившееся с Эми, несмотря ни на что, она любит его. Как это возможно – любить человека, которого презираешь?

Ах нет, в том-то все и дело, что она не презирает его. Мало-помалу она поддалась его обаянию настолько, что стала сомневаться в собственной сестре. Невозможно было поверить, что Маркус совратил Эми. В то же время не верилось, что Эми могла солгать ей. Она не знала, как ей быть: сердце говорило одно, а разум – другое.

Она кружила и кружила по комнате. Необходимо было придумать выход из этого ужасного положения. Она не смогла выполнить задание, и здесь ей больше нечего делать. Надо уезжать.

Она подошла к окну. За лугами мигали огни Ро-тема. Дальше, за городком, простирались бескрайние вересковые пустоши – открытое ровное место, где, если верить Тристаму, можно устраивать бешеные скачки. Она представила, как выводит из стойла Лису, как мчится по Хэмпстедской пустоши, и ветер развевает ее волосы.

Слишком долго она жила как взаперти, будучи заложницей своей роли. Катрин осторожно провела собственное расследование, чтобы узнать, где кто находился в то время, когда она гуляла по стене замка. Ни у кого из мужчин не было алиби, даже у Тристама. Латынью он не занимался, поскольку священника, его учителя, вызвали к умирающему. Джентльмены на охоте разделились, и ни Маркус, ни Дэвид ничего не могли сказать об остальных.

Только Элен и Саманта могли поручиться друг за друга.

Слуг вряд ли стоило подозревать: все они были местные жители или служили у Ротемов много лет. И конечно, важно то, что никто, кроме Маркуса и нее, не бывал в Испании, а если бывал, то помалкивал об этом. Круг замкнулся Кто другой мог желать ей зла, кроме Маркуса?

Катрин легла, не переставая размышлять над загадкой, но лишь еще больше запуталась.

Должно быть, она задремала, потому что, когда очнулась, голова у нее была ясной, и Катрин точно знала, как ей поступить. Она скажет, что ей непременно нужно в Лондон, а там встретится с майором Карузерсом и поставит свои условия. Они должны открыться Маркусу, так она скажет майору и Эль I 'ранде. Должны выложить карты на стол. Она все расскажет о случае на лестнице. А еще она скажет Маркусу, что на самом деле она – Каталина. Тогда все вместе они смогут решить, что делать дальше.

Она опять вскочила с постели, подошла к окну и, зажмурившись, представила, как мчится галопом навстречу ночному ветру.

Долго Катрин стояла напряженная, как струна, плотом вдруг решилась и стала одеваться.


Маркус натянул поводья; конь попятился и встал на дыбы, молотя копытами воздух. Маркус вонзил шпоры, и конь рванулся вперед На всем скаку они перемахнули живую изгородь и помчались дальше, не обращая внимания на тьму, что было бы чистым безумием, не знай они каждую рытвину, каждый камень в округе.

Взлетев на вершину холма, гнедой привычно свернул налево. Маркус пошевелил поводьями, и конь остановился, нетерпеливо перебирая ногами. Маркус бросил взгляд на долину. По одну сторону светились огни городка, по другую черным, едва угадывавшимся во тьме силуэтом высился замок. Дорога шла вниз к старому каменному мосту через Эвон, дальше – через густой лес и пашни. Позади простиралась вересковая пустошь. Все это – его владения, его дом, и это было приятно сознавать.

Ниже на склоне холма его терпеливо поджидали два грума на отличных лошадях из конюшни замка. Маркус присоединился к ним.

Грумы привыкли к давней странной любви хозяина к этим ночным скачкам. Наверно, думал Маркус, они считают его бездельником, или ненормальным, или тем и другим вместе, и, возможно, правы. Однако он знал, что без этой сумасшедшей скачки до полного изнеможения полночи будет мучиться без сна. Не найдет покоя, будет страдать от неутоленного желания – прискорбное положение для мужчины, привыкшего получать любую женщину, какую пожелает.

Он был достаточно опытен, чтобы знать: ничего не стоит заполучить Катрин, совратив ее. Но не этого ему хотелось. А хотелось ему, чтобы она пришла к нему сама и потом не сожалела об этом. Если бы удалось найти Каталину, он тут же развелся бы с ней. Кэт знала об этом, и тем не менее! Она слишком горда и никогда не полюбит женатого.

Беда в том, что, хотя Маркус и уважал ее убеждения, ему от этого не легче. Он испытывал жестокое разочарование, заставлявшее его быть с ней холодным и отстраненным и во всем, что бы ни происходило, искать ее вину. Его привела в ярость статья, где она упоминала Пенна, но по зрелом размышлении он понял, что на самом деле боялся, как бы она не написала и о нем. •

То, как ее влекло к нему сегодня вечером, когда они танцевали, убеждало его, что он не ошибается относительно ее чувств. По сути, она отдавалась ему на глазах у сотни людей. Покорно подчинялась каждому его движению. В те мгновения он думал не о танце, но о постели, и она знала это. Ими обоими владела страсть.

На какой-то миг Маркус забыл, где находится, мысленно перенесясь в ту келью в полуразрушенном испанском монастыре. Ему припомнилось, как Каталина остановилась на полуслове и вышла, когда он забыл следить за своим лицом.

Его злило, когда он иногда начинал путать Кэт и Каталину. Они были единственными женщинами, которые вызывали в нем темное, первобытное желание. Не то чтобы такое с ним никогда не случалось. Он вряд ли был самым добродетельным человеком на свете, но у него было все-таки понятие чести. Между Кэт и Каталиной было то же различие: одна – благородная леди, другая – хитрая сучка.

При мысли о Каталине он заскрежетал зубами. Его терпение было на пределе. Больше месяца прошло с тех пор, как он вывел Кэт в свет, сначала в Лондоне, потом здесь, в Ротеме, и ни разу ни Каталина, ни Эль Гранде не попытались связаться с ним.

Пора было делать следующий шаг по плану, который он задумал. Под именем Каталины Катрин должна заявить о своем праве на имение Эль Гранде. Маркус еще не окончательно продумал все детали. Ясно одно: они будут действовать через адвокатов, так что ей не придется ехать в Испанию. Если и это не сработает, тогда он не знает, что может заставить Каталину и ее брата обнаружить себя.

Порыв холодного ветра взъерошил его волосы. Конь танцевал под ним, грызя удила. Маркус засмеялся и отпустил поводья; конь рванулся вперед. Грумы, чертыхнувшись, поскакали следом.

19

Катрин без особого труда удалось выйти из замка. В ворота проходило много народа, в основном торговцы и слуги, и она, одетая скромно, ничем не выделялась среди других, особенно когда накинула капюшон, скрывавший лицо. Если бы ее остановили у ворот, она сказалась бы деревенской девушкой, чей парень помогает графским поварам по случаю наплыва гостей. К счастью, никто не остановил ее, никто на нее даже не оглянулся.

Неприятность поджидала у строения, в котором помещались конюшня и псарня. Катрин надеялась в темноте незаметно проскользнуть к лошадям, но, свернув во двор, увидела горящие фонари и троих мужчин, которые о чем-то спорили у коновязи. Двое из них были Тристам и Пени, а третий, одетый в ливрею, очевидно, один из грумов.

Катрин укрылась в глубоком дверном проеме, где тень была гуще, и раздумывала, что делать. Она видела, что Пенна шатает, потом он и вовсе растянулся на земле, и Тристам с грумом бросились его поднимать. Она поняла, что Пенн сильно пьян.

– Не хочу идти спать! – кричал Пенн, вырываясь. – Хочу в деревню. У меня бренди кончился, черт вас возьми! Хочу еще бутылку. Ты, Смоллет, – поганый предатель, вот ты кто. Я тебя уволю!

– Да, сэр, – почтительно отвечал грум.

– Ты должен быть благодарен Смоллету, что он не дает тебе лошадь, – яростно набросился на Пенна Тристам. – Когда-нибудь сломаешь себе шею, не говоря уже о том, что загубишь хорошую лошадь!

Наконец Тристам и грум поволокли не стоявшего на ногах Пенна со двора. Их громкие голоса возбудили собак, которые с оглушительным злобным лаем стали бросаться на деревянные решетки вольер и долго еще не могли успокоиться после того, как троица пропала во тьме.

Катрин с колотящимся сердцем дождалась, когда собаки замолчат, затем быстро и бесшумно добралась до ворот конюшни.

При ее приближении конь поднял голову: черный, с лоснящейся шкурой, трепещущими ноздрями. В бархатных его глазах было скорей любопытство, чем настороженность. Катрин казалось, что он оценивает ее, как и она его.

– Какой ты красавец! – шепотом проговорила она. – Ведь ты Харон, да? Так ли ты хорош, как говорит Тристам?

Она ласково провела рукой по длинной шелковистой шее коня, и он тихо заржал. Катрин проверила и подтянула подпругу, бросила быстрый взгляд по сторонам и вскочила в мужское седло. Она легко коснулась конского бока коленом, и Харон медленно двинулся к выходу из конюшни.

Через несколько секунд они миновали освещенное место и вступили в спасительную тьму. Собаки г позади продолжали бесноваться. Пройдет какое-то время, пока они успокоятся, и еще немного, пока Смоллет вернется, чтобы расседлать Харона. Не обнаружив коня на месте, он, как надеялась Катрин, решит, что тот убежал, напуганный лаем собак. А позже, когда она вернется и отпустит Харона, грум подумает, что конь сам нашел дорогу домой. У заливных лугов Катрин натянула поводья и остановила коня, чтобы осмотреться. Легкий ветерок гнал легкую рябь на реке; воздух был прохладен; так же чист и холоден был свет луны, плывущей над рекою. В отдалении мерцали огни городка. Харон нетерпеливо пританцовывал, недовольный тем, что они стоят. Он словно бы говорил Катрин: «Не трусь, у меня хватит смелости на двоих». Она засмеялась и почувствовала, как растет в ней возбуждение. Казалось, она целую вечность не садилась на такого великолепного скакуна, как Харон. Коленями Катрин чувствовала, как играют и напрягаются его мышцы, как мощное животное только ждет сигнала, чтобы показать свою силу. Разве могла она устоять?

Катрин ослабила поводья, дав волю коню. С радостным, как ей показалось, ржанием он прянул в сторону, перебирая копытами, потом пошел легким галопом и, набрав скорость, полетел, распластываясь над землей.

Катрин поняла, что Харон прекрасно знает, куда скакать. Видимо, они с Тристамом не раз мчались той же дорогой. Если Харон раньше принадлежал Пенну, будет неудивительно, если он остановится в Ротеме, у таверны «Черный кабан».

Она припомнила жалкую сцену во дворе конюшни, невольной свидетельницей которой стала. Пенн нуждался в помощи, но она не знала, как ему помочь. Казалось, на него не действуют никакие доводы. Ее отец перестал пить только тогда, когда одна из его пациенток, молодая женщина, умерла. В том не было его вины, но он казнил себя. После того случая спиртное навсегда исчезло из их дома.

Внезапно им навстречу метнулась длинная черная тень. Катрин не успела ничего сообразить, но инстинктивно сделала то, что нужно. Пригнувшись в седле, она тронула пятками бока коня. Харон подобрался, прыгнул и легко взвился в воздух.

Катрин перевела дух и нервно рассмеялась, как только копыта коня коснулись земли по ту сторону высокой изгороди. Когда Харон благополучно приземлился, она остановила его и медленно обернулась назад.

В бледном свете луны можно было различить, что они скакали не по знакомой дороге к мосту, а вдоль нее. Было ясно, что Тристам и его конь предпочитали более рискованный путь.

Она потрепала Харона по шее.

– Пусть это послужит мне уроком, – сказала она. – Нельзя давать воли лошади, особенно если она так любит прыгать.

Харон прядал ушами, словно хотел понять, что Катрин говорит ему. Вдруг он мотнул головой и заржал. От реки на них неслись огромными прыжками два оленя, но, почуяв лошадь и всадника, резко свернули в сторону замка.

Она не успела полюбоваться ими, вздрогнула, услышав, как затрещал кустарник впереди. Тьма словно расступилась, и появились три всадника. Катрин выхватила пистолет.

– Кто здесь? – послышался голос.

Голос Маркуса. Катрин опешила, не веря своим ушам, но быстро опомнилась и стала поворачивать коня.

Казалось, все произошло одновременно: окрик и звук выстрела. Пуля попала в камень, и осколки застучали по копытам Харона. Он шарахнулся, едва не сбросив Катрин, и прыгнул вперед. Один из всадников помчался им наперерез, и Катрин сделала предупредительный выстрел, послав пулю над его головой.

– Кеньон, Харли, окружайте его! – крикнул Маркус.

Катрин знала, что на открытом пространстве ей не уйти от погони. Надо уходить верхом, по холмам.

Если он узнает ее, все раскроется, он поймет, что она – Каталина. Ведь Катрин не способна скакать на андалузском жеребце.

Она не может открыться ему, во всяком случае, пока не получит на то разрешение майора Карузерса. В ней ожили прежние подозрения. Нет, она должна уйти от преследователей во что бы то ни стало.

Пока Харон несся к деревьям, Катрин лихорадочно соображала, какую дорогу выбрать. С северной стороны замка возвышались отвесные скалы. Если обогнуть их, дальше пойдет лес, болото и крутые холмы с редкими чахлыми деревцами и зарослями брусники. Ближе к замку – река с пешеходным мостом. Стоит пересечь его, и она в безопасности.

Харон перемахнул каменную стену и в несколько прыжков достиг леса. Однако среди редких, голых в это время года деревьев было невозможно ни спрятаться, ни получить какое-то преимущество перед преследователями. Более того, пришлось придержать Харона и заставить его перейти на шаг.

Она направила коня в лощину и понеслась, перепрыгивая через канавы и кусты, слыша позади громкие крики погони. Бешеная скачка пьянила Катрин, заставляла кровь быстрей струиться в жилах.

Наконец она доскакала до опушки, осадила коня и, оглядевшись, поняла, что обогнула подножие утесов и сейчас находится к северу от замка. Отсюда путь лежал через болота и густой подлесок. Катрин постояла, решая, какой путь выбрать, и только собралась тронуть коня, как из тьмы раздался звериный рык. Катрин вскрикнула; Харон заржал и в ужасе шарахнулся в сторону.

– Стой! – послышался справа голос Маркуса. И тут же: – Попался!

Угроза разоблачения подстегнула Катрин. Она ударила Харона пятками, и тот вылетел из леса, как пущенная из лука стрела. Позади слышались ругань и голос Маркуса, отдававшего приказания. Катрин пригнулась к шее коня и вцепилась в поводья. Навстречу неслись ночь и неясные тени деревьев и кустов.

Харон перепрыгнул ров, и в этот миг над ними просвистела пуля, посланная преследователями. Приземляясь на другой стороне рва, Харон споткнулся, Катрин вылетела из седла и кубарем покатилась по земле. Она попыталась встать, но тут же снова упала. Харон быстро оправился и метнулся прочь, как заяц. Вскоре мимо нее прогремели копыта: это проскакали мимо Маркус и его люди.

Катрин отделалась ушибами и царапинами. Хватая ртом воздух, она привстала на колени, но подняться на ноги не было сил. Так она стояла некоторое время, пока не восстановилось дыхание.

Постепенно стали различаться звуки: уханье совы, треск сучка под лапами какого-то маленького зверька, пробежавшего поблизости. Прошло несколько минут, и она села на пятки, огляделась, стараясь понять, где находится. Это была прогалина в лесу. Случайный звук заставил ее вздрогнуть, и она нервно засмеялась своему испугу. О господи, сейчас не время для истерики. К тому же в отряде Эль Гранде она попадала и не в такие переделки. Партизаны не впадали в панику, а собирались с силами и шли вперед.

Эль Гранде учил ее, что солдат первым делом должен заботиться о своем оружии. Катрин нашарила в траве пистолет, который выронила, падая с лошади, и, хромая, побрела к ближайшим деревьям. Там она забралась в кусты можжевельника и легла, опершись спиной о ствол поваленного дерева.

Из внутреннего кармана плаща она достала мешочек из прорезиненной ткани, в котором хранила пули и рожок с порохом. Отец, когда она только что приехала в Португалию, показал ей, как пользоваться пистолетом, но научил ее быстро перезаряжать и делать три выстрела в минуту – Эль Гранде, и его наука очень пригодилась ей при встречах с наполеоновскими солдатами. Она до автоматизма отработала все движения и могла перезарядить пистолет с завязанными глазами.

Держа пистолет и пулю в левой руке, правой она всыпала в ствол порох из рожка, потом быстрым движением опустила пулю, маленьким шомполом загнала ее глубже и взвела пальцем курок. Осталось лишь насыпать немного пороху на полку, и можно стрелять.

Несколько мгновений Катрин смотрела на пистолет. Конечно, она не собиралась стрелять в Маркуса. Это было средство защиты – последний аргумент, если ее загонят в угол.

По телу пробежала дрожь. В отчаянном бегстве она не успела подумать, почему Маркус разъезжает ночью верхом по окрестностям замка. Теперь в голову лезли мысли одна ужасней другой. Она постаралась заставить себя успокоиться и рассуждать здраво. Невозможно, чтобы он устроил ей засаду, потому как не мог знать, что она ускакала на Харо-не. Кроме того, он не узнал ее и никогда не узнает, что за всадника встретил, если только Катрин вернется в замок раньше, чем он обнаружит, что она пропала.

С усилием поднявшись, она направилась к замку. Она старалась идти как можно быстрее, но после падения с коня все тело у нее болело. В какой-то момент она споткнулась, услышала треск рвущейся юбки, но не остановилась, продолжая брести дальше.

Лес постепенно редел, и она остановилась перевести дух. Впереди дорога ныряла вниз к деревянному мосту через реку. Если бы не ночь, отсюда можно было бы увидеть конюшню. Перейти мост, а там останется два шага до замка, где ей уже ничего не грозит.

Из лесу донесся слабый звук. Она подняла голову и прислушалась. Звук приближался, и наконец она узнала его. Собаки! Маркус послал гончих по ее следу.

Теперь путь через мост закрыт для нее. Необходимо сбить собак со следа, а это можно сделать лишь одним способом.

Подобрав юбки, она скатилась по крутому берегу к реке. Зубы застучали прежде, чем она ступила в ледяную воду. Подняв юбки повыше, – от холодной воды захватывало дух, – оступаясь на камнях, Катрин шла вниз по реке к мосту. Вода бурлила у ее коленей. Вскоре послышались стук копыт и голоса людей. Она рванулась вперед под укрытие моста, прижалась к свае и стиснула зубы, чтобы не стучали.

– Что ты делаешь там внизу? – раздался голос.

Катрин узнала молодого Харли, одного из грумов Маркуса.

– То, что мне приказано, – заставляю собак взять след браконьера, за которым мы гонимся, – ответил Кеньон, старший грум Маркуса.

– Браконьера? – насмешливо переспросил Харли. – Это был не браконьер. Это Пеннистон опять гуляет.

– Пеннистон не стал бы стрелять в брата.

– Еще как стал бы, ежели опять надрызгался. Ведь мы его лошадь поймали или нет?

– Ты что, все не можешь отличить одну лошадь от другой? – презрительно сказал старший грум. – Я и то думаю, ты ни черта не разбираешь. Это лошадь Тристама. Да в конюшне говорили, Пеннистон никуда не ходил из замка. Не нам с тобой спорить с лордом Ротемом. Нам платят, что бы мы делали что прикажут. Так что пошли искать проклятого браконьера, не то так всю ночь проболтаемся. Он где-то поблизости.

Прошло несколько бесконечных мгновений, пока всадники переехали мост и поднялись на берег. Катрин не могла больше стоять в ледяной воде, ноги болели нестерпимо, надо было выбираться на сушу. Она вышла на берег и упала на жесткую землю. Чтобы дыхание не выдало ее, уткнула лицо в плащ.

Однако это не помогло.

– Кто там? – раздался резкий голос старшего грума. Не дождавшись ответа, велел напарнику: – Харли, сходи посмотри, что там такое.

Скрипнув кожаным седлом, Харли слез с лошади. Инстинкт заставил Катрин неподвижно застыть, слиться с землей. Когда шаги приблизились, она даже дышать перестала. Закусив губу, она едва сдерживалась, чтобы не вскочить и не броситься в панике бежать.

– Да это все он, – хохотнул Харли. – Чертов олень, за которым охотился браконьер.

– Что?

– Олень, – крикнул Харли и негромко добавил: – На днях, помяни мое слово, я сам полакомлюсь оленинкой.

Катрин не смела поднять голову, пока стук ко-пыт не затих вдали. Бросив быстрый взгляд назад, она увидела нескольких оленей, пьющих из реки у дальнего конца моста. Она пошевелилась, и олени подняли головы. Внезапно ночную тишину разорвал лай собак, и олени мгновенно скрылись в лесу.

Катрин заставила себя собрать последние силы и встать. Заледеневшие ноги не держали ее. Она была в отчаянии.

Плющ, густо покрывавший стены замка, казалось, тянулся к ней веточками, желая помочь. Она прижалась к жесткому граниту стены, словно обнимала возлюбленного, которого не чаяла больше увидеть. Потом, с усилием делая каждый шаг, стала спускаться к южным воротам.

Катрин прошла в ворота так же легко, как и вышла, даже еще легче, поскольку в этот момент из замка выходила шумная ватага музыкантов. В Большом зале еще возились слуги, наводя порядок. Вынув из подсвечника свечу, она поспешила наверх.

Оказавшись наконец у себя в комнате, Катрин закрыла дверь на задвижку и бессильно привалилась к ней спиной. Теперь, когда опасность миновала, она почувствовала, как смертельно измучена, как продрогла в мокром платье.

Она поставила свечу, сбросила платье и надела кружевную ночную рубашку. Спутанные волосы рассыпались по плечам. Катрин причесалась, заколола волосы шпильками.

Пряча пистолет в нижний ящик секретера, она почувствовала что-то неладное, услышала какой-то неясный звук. Она замерла, потом медленно повернула голову к креслу с высокой спинкой, стоявшему у камина.

– Значит, это была ты, Каталина, – негромко произнес Маркус.

20

Первое мгновение она ошеломленно смотрела на него, никак не ожидая увидеть его в своем кресле. Ведь Маркус охотится за ней с собаками. Как же тогда он очутился в ее комнате?

Он встал перед ней, высокий, могучий, и она почувствовала себя маленькой и беззащитной. Лицо его хранило ледяное выражение, а глаза горели яростью. Хотя голос его был мягок, у нее не оставалось сомнений, что его переполняет гнев и он очень опасен.

– Можешь представить мое удивление? Я оставил грумов продолжать преследование, а сам вернулся, желая просто убедиться, что ты спокойно спишь в своей постели. Я не хотел никаких случайностей, особенно после того, как кто-то стрелял в меня. Мне и в голову не приходило, что это была ты. – Он помолчал. – Ведь это была ты, Каталина?

Ему хотелось, чтобы она опровергала его, уверяла, что она тут совершенно ни при чем, ругала самыми последними словами. Даже сейчас, когда все свидетельствовало о ее вине, Маркус был готов выслушать ее, поверить любому разумному объяснению, где она научилась так управлять конем и откуда у нее пистолет, который она только что спрятала в ящик секретера.

Она напоминала хрупкую фарфоровую статуэтку: белое застывшее лицо, неподвижный взгляд. Мысль, что опять его предали, обожгла Маркуса. Он стиснул кулаки, готовый разорвать ее на части.

Сопоставив Катрин и Каталину, он наконец понял, в какое нелепейшее положение попал. Только Каталина могла скакать на коне Тристама, как скакала сегодня эта женщина, а ему все стало ясно лишь сейчас, когда она вошла в комнату.

Она все время дурачила его, сперва в Испании, прикинувшись испанкой Каталиной, потом здесь, в Англии, с его же помощью, когда он уговаривал ее сыграть роль своей жены. Это бесило его больше всего. Он сам был во всем виноват.

Он шагнул к ней, и она очнулась от столбняка.

– Маркус, выслушай меня! – закричала она, невольно пятясь назад. – Теперь тебе должно быть понятно, что Эль Гранде и Каталина ничего против тебя не замышляли. Все эти недели мы были вместе, и если я действительно хотела бы убить тебя, то могла бы это сделать десять раз.

– Ты недавно чуть не убила меня.

– Я метилась выше, хотела только остановить тебя.

– Куда ты ездила? Что делала? Где Эль Гранде? Кто ты такая и чего тебе от меня нужно?

Маркус загнал ее в угол. Инстинкт подсказал ей, что нужно поднять голову и смело встретить его взгляд.

– Мое настоящее имя Катрин Кортни, – быстро проговорила она. – В Испании я выполняла задание британской разведки. Я выдавала себя за Каталину, а Эль Гранде изображал моего брата.

Он отметил уверенность, звучавшую в ее голосе. Маркус сделал шаг вперед, и она воскликнула:

– Позволь мне все объяснить!

– ДЛЯ начала ты должна сказать, где твой сообщник.

– Здесь его нет. Он у монахов в Марстонском аббатстве.

– Эль Гранде священник? – спросил Маркус недоверчиво.

– Он был священником – до того, как французы захватили Испанию. Сейчас он живет у монахов как брат-мирянин.

– Тогда с кем ты встречалась сегодня ночью?

– Ни с кем. Я никак не могла заснуть и решила проехаться верхом. В конюшне я увидела андалузца и не могла устоять. Вот и все, Маркус.

Он по-прежнему пристально смотрел на нее.

– Что-то не очень верится. Лучше начни с самого начала и объясни, что, черт возьми, происходит. Внимательно слушаю тебя. Я хочу знать все подробности того, как ты оказалась втянутой в это дело.

Катрин понимала, в какой опасности находится. Он знал, что она Каталина, знал об Эль Гранде, и это все. Она не собиралась усугублять положение и рассказывать о майоре Карузерсе и о том, что сейчас работает на британскую разведку.

– Кто-то убил всех тех англичан, что были тогда в Испании, – сказала она. – Мы с Эль Гранде подумали, что ты можешь заподозрить в этом нас. Когда ты попросил меня сыграть роль Каталины, мы решили, что это даст возможность узнать твои намерения.

Ее объяснения были сумбурными и не слишком логичными. Она то забегала вперед, то опять возвращалась к испанским событиям. Маркус несколько раз прерывал ее. Через несколько минут он в общих чертах знал ее историю. Им явно предстояла долгая ночь, и он, продолжая слушать ее, подбросил угля в камин.

– Почему же, черт побери, вы не сказали мне правду?

– Мы только с твоих слов знали, что на тебя в Лондоне было совершено нападение. Ты сам был у нас на подозрении. Как мы могли сказать тебе правду? – защищалась Катрин.

Глаза его недобро вспыхнули. После продолжительного молчания он сказал:

– Давай на минуту забудем о последних событиях и вернемся в Испанию. Зачем ты вынудила меня жениться на тебе? Зачем представила все так, будто я хотел тебя обесчестить?

Его мощная фигура угрожающе высилась над ней. Катрин подняла голову.

– Я случайно услышала, как два англичанина говорили о тебе. Тогда я и узнала, что ты не простой капитан, за кого мы тебя принимаем, а граф Ротем. Я решила, что ты не любишь меня, а просто играешь на моих чувствах. – Она, конечно, не собиралась рассказывать ему об Эми.

– Не лги! – яростно воскликнул Маркус. – Ты только прикидывалась влюбленной, а на деле знала, что я граф, и решила заполучить мое богатство и титул.

Тут уж она не выдержала. Оттолкнув его, Катрин прошла к огромному дубовому шкафу, достала вишневого цвета теплый халат и закуталась в него. Когда она повернулась, в ее глазах пылал огонь.

– Вот что я вам скажу, Маркус Литтон: всех богатств христианского мира не хватило бы, чтобы заставить меня выйти за вас замуж. Когда я узнала, что вы граф Ротем, а я для вас – просто игрушка, то решила отплатить вам той же монетой. Я полагала, что не пройдет и месяца, как вы объявите наш брак недействительным. Я думать не думала о вашем богатстве. Я даже не была уверена в том, что наш брак законен, и не представляла, насколько трудно будет развестись, пока не вернулась в Англию.

Она хотела пройти мимо, но Маркус больно схватил ее за руку.

– Ты моя жена, – сказал он. – Все это время ты постоянно напоминала мне, что я женатый человек. Так что я могу предъявить свои права на тебя в любой момент, когда захочу.

Его злило, что в то время, когда он страдал от неутоленного желания, она дурачила его. В их отношениях он позволил ей поставить свои условия – она во всем была на шаг впереди него. И эта женщина была загадкой и не переставала удивлять его.

– Ты держишься в седле, как настоящий кавалерист, – сказал он с недоумением. – Черт, да ты мчалась как ветер, сегодня я видел это собственными глазами.

Катрин видела, как борются в нем недоверие, обида, гнев, и с трепетом ожидала, какое же из чувств возьмет в нем верх.

Маркус продолжал с видом обвинителя:

– И стреляешь ты метко.

– Я говорила тебе, что умею стрелять.

Она вздрогнула, когда он взял ее за подбородок и заставил глядеть себе в глаза.

– Ты свободно говоришь по-испански.

– Да, – пришлось признать Катрин.

– Господи, есть ли предел твоей лжи?

Он не знал, можно ли ей верить, сомневался, какую игру она ведет. Он с болью подумал, что эта женщина дважды заставила его влюбиться в нее, а у него не было сомнений в том, что он ее любит, иначе почему такую боль причиняет ее обман? Он мечтал об этом моменте, представлял, как отомстит лживой Каталине. Что ж, теперь он отомстит ей за двойную ложь.

Железные пальцы впились в ее нежную руку.

– В Испании я предупреждал тебя, что день расплаты придет. Ты обманом заставила меня жениться на тебе. Прекрасно. Ты добилась чего хотела. Пора платить по счетам.

– И что это значит?

– Это значит, что ты будешь мне настоящей женой.

Катрин выпрямилась, выставила вперед руки, упершись ему в грудь.

– Что за нелепость, Маркус! Уж не хочешь ли ты силой заставить меня… выполнять супружеские обязанности? Не могу поверить, что ты на такое способен.

– Заставить силой? – Он скрипнул зубами. – Мадам, за то время, что я вас знаю, вы вполне созрели для того, чтобы самой упасть в мои объятия.

Катрин никак не ожидала услышать от него такие слова, она растерялась на мгновение, потом резким движением вырвалась из его рук.

– Самоуверенный болван! Знаешь, в чем твоя беда, Маркус? – проговорила она, отступая отприближающегося Маркуса. – Твоя беда в том, что слишком легко женщины сдаются тебе. В мире много особ, которых привлекают высокие титулы и толстый кошелек.

Он холодно улыбнулся.

– Прекрасно сказано, и из всех этих женщин ты, дорогая, – самая достойная. Но я не стану отказываться от того, что дарит мне судьба. Я мечтал об этом мгновении с той самой ночи, когда ты принудила меня жениться на тебе, и вот оно настало, и я намерен сдержать свое слово.

Она забежала за стул и ухватилась за спинку.

– Маркус, прекрати! – воскликнула она, пытаясь его образумить. К ее удивлению, он остановился в шаге от нее. – Почему бы, – сказала Катрин, попытавшись улыбнуться, – нам не сесть и не поговорить, как благоразумные, воспитанные люди?

Он отшвырнул стул, который, ударившись об пол, разлетелся на куски. Она прижалась спиной к стене, больше отступать было некуда. Грудь ее бурно вздымалась, на шее часто билась жилка, широко раскрытые глаза пристально смотрели на него.

Глядя на нее, Маркус с трудом мог поверить, что позволил ей убедить себя, что она не Каталина. Прежняя душная, жаркая волна желания захлестнула их обоих. Она все так же возбуждала в нем первобытную, жгучую страсть. Его женщина. Его жена. Такого у него не было ни с одной другой женщиной. Боже, если сейчас он не овладеет ею, он сойдет с ума.

– Иди ко мне, – прошептал он.

Маркус протянул к ней руки, но она, зло вскрикнув, ударила его наотмашь по лицу. Оба отпрянули друг от друга, она – сама испугавшись содеянного, он – от неожиданности. Маркус посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом, потом вдруг повернулся и пошел к двери. Не ожидая такого, Катрин, словно окаменев, смотрела ему вслед.

Когда она поняла, что он уходит, что напрасно она так боялась его, Катрин бросилась за ним. Он уже взялся за дверную ручку, когда она догнала его, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, раскинув руки и преграждая ему дорогу.

– Нет, Маркус, не уходи. Прости меня. Все это время я не понимала тебя. Пожалуйста, не сердись.

Неожиданная мысль заставила запеть ее сердце. Маркус не был тем человеком, который устроил ей в башне смертельную ловушку. Ведь сейчас он был зол, но не тронул ее.

– Отойди от двери, – рявкнул он, – иначе я за себя не ручаюсь.

– Ты не это хочешь сказать, я знаю.

Стиснув зубы, Маркус взял ее за талию и отставил в сторону. Не успел он повернуться, как она прошмыгнула у него под рукой и вновь загородила путь.

– Кэт, предупреждаю тебя.

– Маркус, ты не испугаешь меня.

– А надо бы, черт подери! – загремел он, охваченный яростью.

Катрин видела, что причинила ему боль, хотя меньше всего хотела этого. Он всегда казался ей таким уверенным в себе, всегда был хозяином положения. Откуда у нее такая власть над ним? Это растрогало ее, заставило забыть о себе. Все ее мысли теперь были только о нем.

– Прости, – прошептала она. – Я так виновата.

– Я хотел только немного попугать тебя. Ты заслужила куда более сурового отношения. А пощечина была совершенно лишней. Я никогда не использовал силу в отношении женщин. И не собираюсь начинать с тебя.

– Знаю, знаю. Мы оба слишком устали. Ужасная ночь, ужасная ночь.

– Прекрати повторять одно и то же, как попугай, и отойди от двери.

Она засмеялась.

– Кэт!

– О любимый, любимый!

Она упала в его объятия и крепко прижалась губами к его губам. Маркус замер на месте, не в состоянии поверить происходящему. Он попытался расцепить ее руки, но куда там. Пришлось оставить попытки.

Катрин почувствовала, что он начинает отходить, и снова поцеловала его, на этот раз нежно, соблазнительно, так, что он не выдержал и взмолился, отворачивая лицо:

– Кэт!

– М-м?

– Не целуй меня так.

– Как «так»?

– Сама знаешь.

– Так?

Она расстегнула ему рубашку и принялась поглаживать грудь.

– А так тебе нравится? – ворковала она. – Мне хочется делать это долго-долго.

– Тут не место… ох!.. Кэт, не возражаешь, если мы перейдем на кровать?

Она направилась к кровати, охваченная желанием, как и он. Сознание того, что она желает его, сама проявляет инициативу, наполнило Маркуса ликованием.

Ее губы были нежны, и горячи, и пьянящи. Она была полна страсти – неопытной, ждущей единственного мужчины, который выпустил бы ее на волю. Но она сама должна была решиться, чтобы не сожалеть потом о случившемся.

– Кэт, ты уверена, что хочешь этого? Лучше подумай сейчас, потому что через минуту у тебя не останется выбора.

Она томно потянулась. В жизни она еще не была ни в чем так уверена, как в этом своем желании. Она понимала, что не в состоянии прислушаться к голосу разума после всего, что пришлось пережить сегодня. Но было кое-что еще, что сейчас рождалось в ней: она хотела вознаградить его за все.

– Маркус, оставь разговоры и покажи мне, чего я была лишена все эти годы. Ты старался тогда, в Испании, меня соблазнить. Прекрасно. Так соблазни меня теперь.

– Я не старался соблазнить тебя, – возмущенно сказал он.

– Старался по-своему. Так продолжай.

Он засмеялся и опустил ее на кровать. Она лежала неподвижно, преисполненная радостного и тревожного ожидания, и Маркусу страстно захотелось не обмануть его.

– Маркус… – начала она, и голос ее пресекся.

Сняв с нее ночную рубашку, он начал раздеваться сам. Он не подозревал, насколько соблазнительным будет ее обнаженное тело, полная, совершенной формы грудь. Он легко коснулся пальцем одного соска, и Катрин тут же трепетно откликнулась на его прикосновение. Не в силах удержаться, Маркус припал к нему губами. Она изогнулась, ускользая от его губ, раздвинула ноги в неумелом приглашении, и он заскрежетал зубами, борясь с желанием тут же взять ее. Заставляя себя сдерживаться, не торопиться, он скользнул пальцами по рыжевато-золотистому треугольнику, приоткрыл врата в мир наслаждения и остановился на пороге. Катрин застонала и выгнулась навстречу его ласке.

Маркус откинулся, чтобы посмотреть на нее, и встретил взгляд широко раскрытых и блестящих глаз, услышал ее частое дыхание. Ее пальцы впились ему в плечи.

Он тихо засмеялся, довольный тем, как его прикосновение мгновенно пробудило ее чувственность.

– Ты создана для любви, и это прекрасно, – сказал он. – Не надо смущаться. Посмотри на меня, Кэт, я всего лишь мужчина.

Она приподнялась и позволила себе окинуть его взглядом. Если ее тело было белым и нежным, то его – смуглым и мускулистым. Мощным – первое слово, какое пришло ей на ум. Широкие плечи, узкие бедра. И внушительных размеров мужское достоинство, устремленное к ней из угольно-черных завитков.

– О, Маркус! – тихо охнула она. – О, Маркус!

Он уловил смущение в ее глазах, услышал желание в ее прерывающемся голосе и понял, что больше не в силах сдерживаться. Маркус уложил ее на кровать, сам вытянулся рядом.

Больше не контролируя себя, он начал ласкать Катрин, стремясь воспламенить ее. Он не собирался давать ей возможность задуматься, пойти на попятный. Когда она затрепетала под ним, каждой клеточкой своего тела призывая его заполнить томительную, болезненную пустоту, он совладал с собой и подождал, когда Катрин откроет глаза, чтобы убедиться: они оба хотят этого.

– Ах, Кэт, – сказал он, приник к ее губам жадным поцелуем и овладел ею.

Она дернулась и вскрикнула от боли. Скрипнув зубами, Маркус заставил себя замереть, не обращая, впрочем, внимания на ее руки, пытавшиеся оттолкнуть его. Почувствовав, что лоно ее увлажнилось и готово принять его, он глубоко вошел в нее.

Катрин протяжно застонала, и он нежно поцеловал ее.

– Все хорошо, – успокаивающе прошептал он. – Все хорошо…

Его слова не успокоили ее. Маркус увидел это по ее глазам, но не дал времени что-то сказать. Он задвигался, сначала медленно, потом все быстрей, когда почувствовал, что она начинает отвечать ему, инстинктивно разжигая его страсть. Ему хотелось все делать медленно, доставляя ей наслаждение, чтобы в следующий раз она стремилась к соитию, но тело не повиновалось – слишком долго он ждал этого момента. И Маркус перестал сдерживаться.

Одна за другой накатывались на нее волны наслаждения и боли. Она словно вознеслась на такую высоту, откуда уже не видела себя.

Пылко целуя ее, Маркус подхватил ее снизу, крепко прижал к себе и неистово брал, снова и снова, пока наконец не начал конвульсивно содрогаться, исторгая накопленную силу.

Наступила долгая тишина; Катрин лежала, словно окаменев, не в силах ни пошевелиться, ни столкнуть его с себя. Она чувствовала себя раздавленной, разбитой, но главное – не оправдались надежды, так дразнившие воображение. Она преступила все запреты, которым следовала всю жизнь, ради того, чтобы изведать то, чего, как оказалось, не существует… и теперь, когда чувства вернулись к ней, была в смятении и сгорала со стыда.

Как это случилось? Что она может сказать ему? Она лежала в унизительной позе, раскинув ноги, придавленная Маркусом. Она погубила себя, и все из-за того, что хотела угодить ему! Катрин ничего не понимала. Соблазн исходил не откуда-то извне, не от кого-то, а гнездился в ней самой.

Маркус приподнялся на локтях, чтобы уменьшить тяжесть своего тела. Он чувствовал, как его лицо расплывается в довольной улыбке. Когда она облегченно вздохнула, он стал нежно целовать ее, приговаривая:

– В следующий раз будет лучше, вот увидишь.

Блаженное состояние, однако, было внезапно нарушено резким тычком в ребра. Охнув, он выпустил ее и перекатился на бок. Катрин, не теряя времени, соскочила с кровати. Увидев следы крови на своих бедрах, она всхлипнула и кинулась к халату, надела его, завязала пояс и повернулась к Маркусу.

Он смотрел на нее, опершись на локоть, и не пытался прикрыть свою наготу. Пробормотав что-то, Катрин нашла среди его разбросанных вещей рубашку и швырнула ему.

– Неужели у тебя нет ни капли стыда? – прошипела она.

Он поднял брови и мягко ответил:

– Кого мне стыдиться? Тебя? Можешь мне не верить, но придет день, когда и ты не будешь стыдиться своей наготы.

Она подождала, когда он набросит рубашку, и негромко, с чувством сказала:

– Ты хоть понимаешь, что мы с тобой наделали?

Маркус улыбнулся:

– Напомни, пожалуйста.

Катрин смущенно отвела глаза. Она молчала, вспоминая, как только что лежала обнаженной в его объятиях. Наконец она сказала:

– Исполнив супружеские обязанности, мы не вероятно все осложнили.

– Я не «исполнял супружескую обязанность, как ты говоришь, – возразил Маркус.

– Что же тогда ты делал?

– Я взял тебя, – прямо сказал он. – Наконец-то взял! Я думал, надеялся, что ты – страстная натура, но мужчина никогда не может быть заранее уверен в женщине, пока не ляжет с ней. Ты, любимая моя, стоишь того, чтобы я ждал тебя так долго.

Маркус не видел, какое впечатление произвели на нее его слова. Он в это время подбрасывал уголь в пылающий камин. Настроение у него было отличное, хотелось мурлыкать непристойную песенку, какую он когда-то слышал во Франции, но он сдерживался, не желая раздражать ее тем, что так доволен. А он был-таки доволен.

Женщина, подобная Катрин, не отдается мужчине, если он для нее ничего не значит. И хотя бы ради того, чтобы она признала его право на нее, что он только что доказал в постели, он собирался подтверждать его вновь и вновь, пока эта ночь не запомнится ей на всю жизнь. Это будет долгая ночь. Его улыбка стала еще шире.

Стараясь говорить не как сварливая жена, Катрин заметила:

– Держу пари, что то же самое ты говорил всем своим женщинам.

– Что именно?

– Что они стоили того, чтобы их ждать.

Маркус подошел к ней и положил руки на плечи.

– Ты ошибаешься, любимая. Ни одна моя женщина не заставляла себя ждать.

– Какое самомнение!

– Я просто говорю то, что есть, – ухмыльнулся он.

– Тебе следовало бы поучиться скромности, Маркус.

Он внимательно посмотрел на нее, потом очень серьезно и очень спокойно сказал:

– Я не хочу оправдываться в том, что было. Ни перед тобой, ни перед кем. Так что не проси меня.

Движением плеч она освободилась от его рук.

– Уверена, твое прошлое полно приключений, Маркус, но меня оно, откровенно говоря, не интересует. Другое дело – будущее. Теперь, когда ты знаешь обо мне и Эль Гранде, нам надо обсудить некоторые вещи, но только не сейчас. – Она сжала пальцами виски. – У меня что-то разболелась голова. Ночь была мало сказать ужасная – просто мучительная Я буду тебе признательна, если ты оденешься и уйдешь. Мне надо кое-что обдумать.

Катрин попыталась прошмыгнуть мимо него, но он схватил ее, медленно окинул взглядом, отметил пылающие щеки, блеск в глазах, соблазнительные губы, и сказал:

– Больше ты ничего не будешь обдумывать, Катрин. Отныне я буду все обдумывать и решать. Не ты, не Эль Гранде. Понятно, Кэт?

– После того, что произошло, – сказала она сквозь стиснутые зубы, – я не собираюсь изображать твою жену.

– Это и не нужно, Кэт, теперь ты мне настоящая жена.

– И, полагаю, ты можешь обладать мною, когда захочешь? – уточнила Катрин.

– Что в этом плохого?

– Ничего, если, конечно, я не буду против.

– Что, черт возьми, с тобой происходит? – удивился Маркус, увидев, как ее глаза наполняются слезами.

– Я скажу, что со мной происходит. Я ненавижу тебя. Вот что со мной происходит.

Маркус вспыхнул от гнева.

– У тебя странная манера выражать свою ненависть.

– Ты получил, что хотел. Теперь оставь меня!

– Но ты тоже этого хотела, насколько я понимаю?

– Я, должно быть, сошла с ума.

Совершенно сбитый с толку происшедшей в ней переменой, Маркус потянулся за одеждой, но отбросил ее и посмотрел ей в глаза.

– Если твоя ненависть проявляется таким образом, – сказал он, – что ж, я переживу.

– Маркус, я жалею о том, что случилось в Испании. Больше чем жалею. Но ты получил свое, отомстил мне.

– Вот оно что, – протянул он. – Кэт, месть – последнее, о чем я думал, когда только что любил тебя.

– Неужели?

– Пожалуйста, Кэт, верь мне.

Она ни о чем не могла думать, когда его руки гладили ее плечи. Облизнув пересохшие губы, она сказала:

– Я хочу верить тебе, Маркус.

– Кэт, – простонал он и, подхватив ее на руки, отнес к кровати, уложил и сел рядом.

Когда он поцеловал ее, она сделала слабую попытку оттолкнуть его. Маркус поймал ее руку и прижал к своему паху. Она почувствовала, как под ладонью дрогнуло и восстало его естество, и в ней вспыхнул ответный огонь. Теперь он не просил, а уверенно брал, и Катрин подчинилась ему.

Ощутив, что губы ее стали мягкими и податливыми, он, не прерывая поцелуя, снял с нее халат и рубашку. Маркус уверенно, властно ласкал ее тело, пока оно не затрепетало, и тогда овладел ею.

На этот раз он старался сдерживать пыл, пока не доведет ее до экстаза. Его тело двигалось медленно и ритмично. Непрерывно целуя ее, проникая языком все глубже, он старательно разжигал ее, умело ведя к вершине наслаждения, и чувствовал, как напрягается ее тело, как все крепче стискивают его ее бедра. Когда Катрин начала конвульсивно содрогаться под ним, он перестал сдерживаться. Приподнявшись на руках, чтобы входить как можно глубже, он двигался во все нарастающем ритме, пока наконец не услышал вопль блаженства, прозвучавший для него лучшей музыкой.

Однако это был еще не конец. Он дал ей немного отдохнуть, но сам не смог уснуть, слишком был разгорячен и возбужден. Маркус смотрел на спящую Катрин и не мог поверить, что она принадлежит ему. После сегодняшней ночи она больше никогда не отвергнет его.

Она еще не совсем проснулась, когда он вновь овладел ею, не обращая внимания на протесты.

– Ну так спи, – с улыбкой сказал он, продолжая начатое, пока она не забыла о сне.

Чуть позже Маркус решил, что пассивная любовница – это не совсем то и что ему хочется разнообразия после того самозабвения, с которым она отдавалась ему первые несколько раз. Он показал, как доставлять удовольствие ему, а потом удивлялся, не сошел ли он с ума, научив ее этому, когда Катрин с чрезмерным пылом применила его науку на практике.

Утомленные и пресыщенные, они уснули уже под утро.

Маркус проснулся первым и лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь ощущением ее близости. Стоило ему подумать, что все это время она не подпускала его к себе, ссылаясь на то, что он женат, как его бросило в жар. Но он тут же успокоился, припомнив, какую ночь они провели. За одну ночь Катрин почти наверстала все, что упустила за последние несколько недель.

Оставалось еще много вопросов, которые ему хотелось выяснить как можно скорее. Чем раньше он встретится с Эль Гранде, тем скорей сможет решить головоломную загадку всех этих нападений и смертей. «Придется начинать сначала», – с раздражением подумал он. Все это время он шел по ложному следу – благодаря лжи Катрин. Больше меж ними не будет лжи, не будет тайн друг от друга. Теперь она принадлежит ему и ему должна быть предана.

Она медленно просыпалась. Почувствовала его дыхание, тепло его тела. Их глаза встретились, многое сказали друг другу. Он поцеловал ее, и она обняла его за шею.

– Маркус, – задыхаясь прошептала она. – Маркус…

Он скользнул рукой по ее бедру.

– Люби меня, Кэт.

По ее телу пробежала дрожь.

– Это неправильно, – шепнула она.

– Между нами не может быть никаких «правильно» или «неправильно». После всего, что было.

Ощутив на себе тяжесть его тела, она глухо застонала в каком-то животном возбуждении, но потом собственная вспыхнувшая страсть заслонила в ней непривычное чувство рабской покорности.

Когда он, совершенно обессиленный, откатился на край кровати, Катрин разразилась слезами. Маркус, кажется, понял, что явилось причиной ее слез, но не стал ни утешать ее, ни давать ложных обещаний.

– С нынешнего дня все будет, как я скажу, – только и сказал он и принялся одеваться.

21

– Расскажи мне об Эль Гранде.

Прежде чем приступить к рассказу, Катрин положила на колени белую льняную салфетку.

Прошло три дня с той ночи, когда Маркус узнал, кто она на самом деле. Они были в Лондоне, в его доме на Кавендиш-сквер, и собирались позавтракать и ехать в Марстонское аббатство на встречу с Эль Гранде.

Она намазала джемом ломтик хлеба и ответила:

– Я уже рассказала тебе все, что знаю.

– Расскажи еще раз.

Катрин понимала, что он делает это не с тем, чтобы разозлить ее. Это повторялось всякий раз, как она что-нибудь рассказывала, потому что, повторяя рассказ, она вспоминала какие-то детали, упущенные прежде. Конечно, это было не слишком приятно, заставляло нервничать и думать, что Маркус пытается таким образом выведать нечто, что она хочет утаить. Ей не хотелось рассказывать о майоре Карузерсе и о том, что она посылала донесения в разведку. Во всяком случае, это, как ей казалось, касается только ее и Эль Гранде.

Когда Катрин рассказала о лампе, разбитой на лестнице в башне, он тут же понял, что она в свое время умолчала об этом, потому что подозревала его. Маркус заставил ее рассказывать об этом случае раз десять, пока в конце концов не отбросил мысль, что тут замешан кто-либо из его семьи или слуг. В его присутствии Пенн велел одному из слуг смазать двери как раз перед тем несчастным случаем. С другой стороны, кто-то чужой мог легко украсть ливрею прислуги, проникнуть во двор замка и осуществить свой черный замысел.

Все было так запутанно, сложно. Непонятно даже, что делать с их браком. Она не могла вечно выступать в роли Каталины, ей хотелось снова стать собой, но прежде им нужно было придумать какую-нибудь историю, чтобы как-то объяснить его семье и всем остальным исчезновение Каталины. Все эти проблемы не мешали Маркусу при каждом удобном случае пользоваться своим супружеским правом. Все ночи проходили в каком-то чувственном забытьи, а дни – в ожидании ночи.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил Маркус.

Она согнала с лица хмурое выражение.

– Что ты хочешь услышать?

Он внимательно посмотрел на нее.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Почему я должна чувствовать себя плохо? – Когда он посмотрел на нее с всегдашним своим прищуром, она нетерпеливо сказала: – Я прекрасно себя чувствую, Маркус. Правда. Ну, так о чем тебе рассказать?

– Расскажи о прежней жизни Эль Гранде.

Она начала, как затверженный урок:

– Он был младшим сыном маркиза де Вера Эль Гранде и, как младший сын, был обязан посвятить себя церкви. Подобный обычай нередок даже в английских семьях. Старший сын наследует титул и поместье, средний – идет в армию, а младшие – или становятся священниками, или зарабатывают на жизнь чем могут.

– К моей семье это не относится, – заметил Маркус, отрезая себе ветчины.

– Только на первый взгляд.

Маркус удивленно поднял бровь:

– Что ты имеешь в виду?

– То, что твоя семья… – Она замолчала, вспомнив их ссору, когда он застал ее за писанием статьи и ему показалось, что она пишет о пагубной привычке Пенна. – Неважно, – запнувшись ответила она.

– Нет, продолжай, Катрин. Мне интересно знать, что ты думаешь.

– Я только хотела сказать, что твои родные ничего не видят, кроме Ротема, – неуверенно начала Катрин. – Не помешало бы им расширить свой кругозор.

Мгновение он смотрел на нее, потом откинулся на спинку кресла.

– Отлично. Продолжай. Что ты предлагаешь?

– Ну, – сказала она осторожно, – на твоем месте я привезла бы их в Лондон, представила обществу. Особенно мачеху и сестру. Необходимо, чтобы Саманта какое-то время проводила в Лондоне, как другие девушки ее возраста. Война кончилась, и Тристаму полезно будет отправиться в большое путешествие после того, как он окончит университет.

– Ты забыла о Пенне.

– Что до Пенна, то я не знаю, что и предложить. Может, ему стоит поехать с Дэвидом в Ирландию и помочь ему управлять поместьем… Кое-чего я не совсем понимаю, – сказала она после паузы, внимательно взглянув на него. – По-моему, очень грустно, что ты не близок с ним, с твоим единственным кузеном, он для тебя так – просто знакомый. Ты никогда не упоминаешь о его отце, который тебе все-таки родной дядя.

– Ты права, – улыбнулся Маркус, – но, как я уже говорил, в нашей семье каждый сам по себе. Я знаю, что отец ездил раз в несколько лет навестить брата, иногда и дядя приезжал с Дэвидом в Англию, но я это помню смутно. – Он с любопытством взглянул на нее. – Почему семья столько значит для тебя, Кэт? А как твоя семья? Что у вас произошло?

Глаза у нее неожиданно вспыхнули, и она опустила голову.

– Я скажу тебе, что у нас произошло. Я всегда считала, что стою на твердой земле, а оказалось – подо мной тонкий лед.

Она не знала, отчего глаза вдруг наполнились слезами. Может, потому, что в последние дни ей все время хотелось плакать. Чуть что, и глаза уже на мокром месте.

– Продолжай.

Катрин вытерла слезы и начала рассказывать:

– Мне было двенадцать, когда мама простудилась и заболела. Я не отнеслась к этому серьезно. Не приходило в голову, что она может не выздороветь, ведь это была всего лишь простуда. Однажды я, как обычно, легла спать, а когда проснулась, моя жизнь круто изменилась.

– Ночью мама умерла? – сочувственно спросил Маркус.

Она кивнула.

– Я так и не поняла, что произошло с нами после этого. Знаю только, что мы перестали быть единой семьей. Отец запил. К нам переехала тетя и занялась нашим воспитанием. Больше в нашем доме не было счастья.

– Отец сильно пил?

– Он был запойным пьяницей, – откровенно призналась Катрин.

– Но он все-таки справился с собой, бросил пить?

Она кивнула.

– Умерла его пациентка, и он решил, что по его вине. После этого он не брал в рот ни капли.

– Понимаю. – После недолгой паузы Маркус сказал: – У тебя, кажется, была старшая сестра?

– Кто тебе это сказал? – резко спросила Катрин.

– Твоя подруга, миссис Лоури.

Она еще была не готова рассказывать ему об Эми. Это был еще один трудный момент, еще одна ложь, которая оставалась между ними, и она сомневалась, что хватит сил признаться в ней сейчас. Была, правда, и другая причина. Теперь Катрин не верила Эми, знала, что сестра солгала ей. Маркус был не из тех, кто может изнасиловать женщину.

– Да, когда-то у меня была сестра. Она сбежала из дому, и отец запретил даже упоминать ее имя. – Она поймала себя на том, что нервно комкает салфетку, положила ее и стала разглаживать. – Но когда он уезжал куда-нибудь, тетя давала волю языку. Часто я лежала без сна и со страхом думала, что отец может проклясть и меня. За каждым моим шагом строго следили, и я все время боялась допустить какую-нибудь оплошность.

Неожиданно для себя Катрин призналась:

– Довольно странно, но один раз у меня опять почти появилось чувство семьи – когда я была в партизанском отряде.

Маркус задумчиво смотрел на нее, пытаясь сложить единую картину из разрозненных фактов, которые узнал от Катрин. Тетя, по словам Эмили Лоури, была страшной пуританкой, женщиной черствой, лищенной человеческого тепла. Старшая сестра восстала против нее, а Катрин примирилась, и теперь он понимал почему.

Теперь многое из того, что он прежде не понимал, стало ему понятным.

Впервые Катрин предстала перед ним такою, какой была, настоящей. Он всегда восхищался ею, но видел только то в ней, что глубоко его волновало. Он как бы глядел в окно, за которым стоит тьма, и видел в стекле лишь свое отражение. Они оба были одиноки в детстве.

– Наверно, – предположил Маркус, – Эль Гранде заменил тебе брата?

– Нет, я бы так не сказала. – На ее лице отразилось сомнение. – Эль Гранде был нашим лидером. Он принимал решения, которые не всегда нравились членам отряда. Иногда казнил трусов или предателей. У некоторых из них, наверно, были свои сыновья или братья.

– Я помню, какая шла о нем слава, – сказал Маркус. – Его даже прозвали Варваром.

– Это была жестокая война, – ответила она с вызовом, – и Эль Гранде сражался за победу. Чего было ждать от него, когда, как ты сам знаешь, французы вели себя хуже диких зверей? Я вот что скажу: любой из нас – будь то мужчина или женщина – готов был отдать жизнь за Эль Гранде. Та кое чувство он внушал другим.

– Я ни в чем не виню его, а лишь хочу понять. – Маркус искренне пытался уяснить, почему она так откровенно героизирует Эль Гранде. – Что он делает здесь, в Англии? – спросил он. – Почему теперь, когда война кончилась, не вернется в Испанию?

Катрин терпеливо повторила то, что уже не раз говорила ему.

– С Испанией у него связано слишком много трагических воспоминаний. Французы уничтожили всю его семью. Ему нравится Англия, нравятся англичане. – Она пожала плечами. – Я сама не со всем понимаю, Маркус. Роберт говорит, что его душа должна возродиться. Он вернется в Испанию, когда будет готов к этому. Или не вернется никогда.

– Душа должна возродиться? Он имеет в виду покаяние?

– Думаю, да. Маркус, постарайся понять, до войны Роберт был семинаристом, готовился стать священником. Он был и остается человеком, посвятившим себя Богу. То, что он совершил ради освобождения своей страны, легло тяжким грузом на его душу. Почему ты продолжаешь относиться к нему с подозрением?

Маркус, чтобы не отвечать, с озабоченным видом посмотрел на часы:

– Пора собираться.

Катрин кивнула и поднялась, стараясь не показать, что предстоящая встреча волнует ее. Ей так и не представилось случая сообщить Эль Гранде или майору Карузерсу о том, что Маркус раскрыл ее. Он буквально ни на минуту не выпускал ее из виду. Она понимала, что он хочет застать Эль Гранде врасплох, а это ей решительно не нравилось.

– В чем дело, Катрин? Почему у тебя такое выражение?

Она обернулась к Маркусу и снова поймала этот его тяжелый, настороженный взгляд. Что ни говори, а ни один из них не доверял до конца другому.

– Я думала об Эль Гранде, – ответила она и была рада, что он не стал продолжать расспросы.

Марстонское аббатство находилось всего в получасе езды от Лондона по дороге на Севен-Оукс. У ворот их встретил монах в белой сутане, огромный, как бык, ирландец, напомнивший Маркусу боксера, на которого он однажды поставил и выиграл изрядную сумму.

Монах спросил, кто они такие, и, попросив подождать, скрылся. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем он вернулся и сказал, что брат Роберт может их принять.

Маркус почти ничего не знал о монастырских обычаях и забросал вопросами брата Финеаса, провожавшего их к главному зданию. Они узнали, что прежде здесь была обыкновенная помещичья усадьба и орден выкупил ее и приспособил под монастырь.

– Мы принадлежим к ордену бенедиктинцев, – пояснял брат Финеас. – Монахи у нас носят белые сутаны, а братья-миряне – коричневые. Мы посвящаем свое время молитве, изучению святых книг и труду.

– Поправьте меня, если я окажусь не прав, – сказал Маркус, – но я считал, что Генрих Восьмой распродал почти все монастырские земли, когда поссорился с папой.

– Это, – ответил монах, бросив холодный взгляд на Маркуса, – было почти триста лет назад. С тех пор много воды утекло.

Тропинка между старыми тисами, сбегавшая по склону холма, привела их на мощеный двор, окруженный каменными постройками, судя по всему, хозяйственными, где сновало множество монахов в белых и коричневых сутанах.

– Работа тут у вас кипит, – заметил Маркус, когда они проходили мимо хлева, куда несколько монахов загоняли овец.

Брат Финеас, не глядя по сторонам, вел их по дорожке, выложенной известняковыми плитами. Главное здание монастыря появилось неожиданно. Через арку с геральдическим щитом наверху монах провел их во внутренний дворик, распахнул дверь, и они оказались в огромном зале с потолком на уровне второго этажа. За длинными столами, которых было не меньше дюжины, сидели монахи, занятые чтением толстых фолиантов.

Брат Финеас оставил их у двери, а сам направился к столам. Женщины в главное здание не допускались, да и на территории монастыря им дозволялось появляться только в подобающей одежде. Вот почему Катрин была во всем черном и в черной же вуали, закрывавшей лицо.

Маркус наблюдал за братом Финеасом, лавировавшим между столами, ожидая, когда тот опустит руку на плечо Эль Гранде.

– Senor, senora, сюда, пожалуйста.

Услышав позади себя негромкий голос, Маркус удивленно оглянулся. Какой-то монах в коричневой сутане уже вел Катрин к двери сбоку от каменной лестницы. Он последовал за ними.

В комнате, куда они вошли, не было ничего, кроме простого длинного стола и четырех таких же простых стульев. Нутро громадного камина зияло холодной чернотой. Все это Маркус заметил лишь мельком. Все его внимание сосредоточилось на молодом монахе, обнимавшем Катрин.

Когда они оторвались друг от друга и Катрин принялась довольно бессвязно объяснять, что привело их в монастырь, у Маркуса появилась возможность хорошо рассмотреть Эль Гранде. В Лондоне, при их случайной встрече, он не успел это сделать и теперь увидел то, что не удалось увидеть тогда. Эль Гранде не был похож на того легендарного героя, которого он встретил в Испании. Он ничем не отличался от обычного монаха.

Но он не был обычным монахом. Небольшой трюк, когда Эль Гранде наблюдал за ними со стороны в то время, как брат Финеас якобы искал его, был первым и простейшим упражнением для офицеров разведки перед отправкой их на задание: отвлечь внимание противника и нанести удар с неожиданной стороны. Маркус уже начинал чувствовать себя наивным любителем, столкнувшимся с настоящим разведчиком-профессионалом.

– Вижу, вы нашли прекрасное убежище, – сказал Маркус.

Катрин подозрительно взглянула на него. Эль Гранде улыбнулся, и Маркус протянул ему руку.

– Мы еще не были официально представлены друг другу. Я Ротем.

– А я Роберт, – сказал Эль Гранде, и в его глазах вспыхнуло неподдельное дружелюбие.

Пожатие Роберта было крепким, но удивило Маркуса не это, а жесткие мозоли. Это была ладонь труженика.

– Пожалуйста, – пригласил Эль Гранде, – присаживайтесь.

Маркус не стал тратить лишних слов и, едва сев, приступил к делу.

– У меня в голове не укладывается то, что Катрин рассказала мне о вас. Как один и тот же человек может лгать и обманывать и в то же время служить Богу?

Катрин, стоявшая у окна, подняла вуаль и взволнованно повернулась к Маркусу.

– Ты обещал вести себя сдержанно!

– Я не возмущаюсь, я совершенно спокоен. Это серьезный вопрос, и я жду, что мне ответят на него столь же серьезно.

– Но…

Эль Гранде взглядом попросил ее замолчать.

– Он прав, Катрин, я обязан ответить. – Эль Гранде повернулся к Маркусу. – Самый короткий ответ на ваш вопрос: может, если он не принимал постриг. Я не священник, лорд Ротем, а теперь знаю наверняка, что и не стану им никогда. Слишком тесно я связан с миром.

Маркус долгим тяжелым взглядом посмотрел в искренние глаза Эль Гранде и, не уверенный в том, что в них прочитал, спросил:

– А как же Испания? Вы – последний в вашем роду. Наверняка вы захотите вернуться на родину и жить там?

Улыбка сбежала с лица Эль Гранде.

– Всякое возможно.

Катрин поспешно переменила тему.

– Роберт – настоящий каменщик, – сказала она. – Они, Маркус, возводят церковь для своего ордена. Тут неподалеку есть каменоломня. Можешь воспользоваться случаем и посмотреть строительство.

Последовало молчание, затем Эль Гранде проговорил бесцветным голосом:

– У лорда Ротема другое на уме, Катрин. Так чем я могу быть вам полезен, сэр?

Маркус понял, что Эль Гранде замкнулся, и он сам тому виной. Он оглянулся на Катрин и увидел ее огромные, умоляющие глаза.

Он почувствовал неловкость. Ему не приходилось быть на месте партизан, вести войну, на которой брали заложников и уничтожали гражданское население. Ему было трудно представить, что пришлось пережить Эль Гранде. Катрин была права. Он не имел права судить людей, о жизни которых знал так мало.

Катрин выразительно подняла брови. Маркус вздохнул и примирительно сказал:

– Мы, пожалуй, не успеем осмотреть все, но главное здание я с удовольствием бы обошел, если у вас найдется время проводить нас.

Суровое лицо Эль Гранде постепенно смягчилось.

– Время найдется. А сейчас, лорд Ротем, скажите, чем я могу быть вам полезен.

Маркус заговорил о главном, что привело его сюда.

– Для начала расскажите все, что помните о тех англичанах, которые были со мной в вашем лагере.

Рассказанное Эль Гранде мало что добавило к тому, что Маркус уже знал. Почти все то время, что он и его товарищи прятались в монастыре, Эль Гранде был в Мадриде, а когда вернулся, чуть ли не сразу же переправил их на английскую сторону. У него было мало возможности познакомиться с теми англичанами поближе, даже если бы он этого захотел. А он этого не хотел, потому что за его голову была назначена высокая награда, и чем больше людей могли бы его узнать при встрече, тем было опасней.

– Мне, – сказал Маркус, – постоянно приходит на ум тот таинственный сбежавший стрелок. Можно ли каким-то образом узнать, кто он такой и что с ним сталось?

– Ничего не могу о нем сказать. Может быть, стоит спросить… – Эль Гранде взглянул на Катрин, стоявшую позади Маркуса и отчаянно мотавшую головой.

Маркус резко повернулся на стуле и уставился на Катрин.

– Кого стоит спросить? – сказал Маркус, не сводя с нее глаз.

– Что ты об этом думаешь, Катрин? – поинтересовался Эль Гранде.

– О, я думаю, мы никогда не узнаем об этом стрелке. Слишком много с тех пор прошло времени.

Маркус надолго задумался, потом обратился к Эль Гранде:

– Почему вы хотели, чтобы Катрин сыграла роль Каталины?

– Я уже объясняла тебе, – опередила Эль Гранде Катрин.

– Я спрашиваю не тебя.

Роберт, не дрогнув, выдержал взгляд Маркуса.

– Я подозревал вас в убийстве англичан, бывших в моем лагере. Попросив Катрин сыграть роль Каталины, вы дали нам прекрасную возможность держать вас под наблюдением.

– Господи милосердный, да будь я убийцей, подумайте, что бы я мог сделать с ней!

– Маркус не воспринимает меня как бывалую разведчицу, он считает меня беззащитной женщиной, – сказала Катрин и повернулась к Маркусу. – Ты, может, не поверишь, но в Испании французы назначили награду за мою голову. Никто не заставлял меня играть роль твоей жены. Это было мое собственное решение. В душе я не верила, что ты убийца, – добавила она, впрочем, не вполне искренне, – но даже если бы верила, все равно пошла бы на это. Я умею постоять за себя.

– Умеешь постоять за себя! – гневно воскликнул Маркус. – А как насчет того случая в башне? Ведь ты убеждена, что все было подстроено так, чтобы ты убилась.

– Что это за случай? – спросил Эль Гранде.

– Маркус считает, что это простая случайность, – ответила Катрин. – Я уже не знаю, что и думать. – И она рассказала о том, что произошло на лестнице.

– Возможно, – сказал Эль Гранде, – мы делаем из мухи слона. Я тоже подвергся нападению, когда гулял с Эми, но это были всего лишь подвыпившие бездельники, ищущие приключений на свою голову.

– С Эми? – удивился Маркус.

– С миссис Спенсер, – поправился Эль Гран де, холодно взглянув на него.

– Миссис Эми Спенсер? – нахмурился Маркус. – Не та ли это миссис Спенсер, что живет на Пэлл-Мэлл?

Катрин отвернулась и принялась теребить край мантильи. Мысль ее напряженно работала. Эль Гранде и Эми? В голове роилось множество вопросов, но она сдерживалась и напряженно ждала, что скажет Роберт.

– Я знаком с миссис Спенсер. – Маркус помолчал и добавил: – И меня удивляет, что такой религиозный человек, как вы, тоже знаком с ней.

Эль Гранде изменился в лице. Взгляд его стал ледяным. В дни своей беспутной молодости Маркусу часто приходилось видеть подобные взгляды, но это бывало, когда какой-нибудь джентльмен вызывал его на дуэль. Эль Гранде посмотрел на Катрин, и Маркус почувствовал, что он постепенно успокаивается.

– Я не живу затворником, – пожал плечами Эль Гранде, – и часто покидаю монастырь. Обя занности брата-мирянина вынуждают меня бывать в городе. Так я и познакомился с миссис Спенсер. Что вас еще интересует?

– Я хотел бы услышать определенный ответ на один вопрос, – сказал Маркус. – Действовали ли вы и Катрин по собственной инициативе? Участвует ли во всем этом британская разведка или министер ство обороны?

Катрин молчала, не зная, что ответить. Эль Гранде спокойно сказал:

– Вы должны понимать, что с тех пор, как я покинул Испанию, мне нет нужды сотрудничать с вашей разведкой.

– Я ведь говорила, Маркус, что это была моя инициатива, – добавила Катрин.

Маркус переменил тему, и Катрин перевела дух.

Вскоре монах в белой сутане принес им по кружке горячего грога, чтобы согреться. За окном вились снежинки; ясно было, что они уже не успеют осмотреть монастырь. У коновязи застоявшиеся лошади нетерпеливо перебирали копытами.

– Конечно, – сказал Маркус, отпив из оловянной кружки, – у меня не было достаточно времени как следует поразмыслить над всем этим, как у вас. Знаете, я предполагал, что вы – злодеи, а я ваша жертва. Теперь, когда многое прояснилось, думаю, что все мы, должно быть, стали нежелательными свидетелями.

– Но свидетелями чего?

– Знай мы это, мы знали бы, кто убийца.

– У меня от того времени остались дневники и рисунки, – сказала Катрин. – Может, тебе будет интересно взглянуть на них, хотя я не нашла в них ничего интересного.

Маркус недоверчиво взглянул на нее.

– Почему ты раньше ничего не говорила? Дневники? Рисунки? Конечно, я хочу их посмотреть.

– Раньше я не могла тебе сказать, потому что тогда ты понял бы, что я Каталина. Во всяком случае, произойди что-то необычное, я упомянула бы об этом в своих донесениях. И потом, я не встречалась с англичанами. Как я уже говорила тебе, я старалась избегать их, чтобы они не узнали меня, если б мы потом вдруг встретились. И ты не увидел бы меня, не будь так тяжело ранен, что мне пришлось ухаживать за тобой. А рисовала я только партизан.

– Какие такие донесения, кому? – настороженно спросил Маркус.

– Что?

– Ты только что сказала, что ничего необычного не произошло, иначе ты упомянула бы об этом в своих донесениях. Кому предназначались твои донесения, Катрин?

Застигнутая врасплох, Катрин молчала. Потом решилась:

– Майору Карузерсу. В Испании через него я поддерживала связь с британской разведкой.

Прежде чем Маркус успел что-то сказать, Эль Гранде заметил:

– Думаю, неплохо будет, если вы просмотрите те дневники и рисунки. Возможно, вы увидите что-то такое, на что Катрин не обратила внимания.

Вскоре они покинули монастырь. Оказавшись в карете, она поняла, что им с Эль Гранде не удалось провести Маркуса.

Маркус не сказал ни слова, да в этом не было необходимости. Достаточно было того, что он посмотрел на нее таким ледяным взглядом, что Катрин плотнее закуталась в теплую мантилью.

Всю дорогу они молчали. А когда вошли в дом, он схватил ее за руку и не отпускал, пока они не поднялись в ее комнату.

22

– Слушай меня внимательно, – Маркус сурово посмотрел на нее, – я не намерен дважды повторять то, что сейчас скажу. Сейчас ты начнешь с самого начала и расскажешь мне все как есть. Без лжи, ничего не утаивая. Я хочу услышать все о майоре Карузерсе, об Эми Спенсер и о том, что тебя связывает с ней. – Он говорил медленно, чеканя каждое слово и с такой яростью, что ей стало страшно. – Не сомневайся, если ты не расскажешь мне все и самым подробнейшим образом, я вызову твоего Эль Гранде на дуэль или так отделаю его кнутом, что он на всю жизнь запомнит. По ее побледневшему лицу он понял, что его слова возымели действие. Угрожать ей было бесполезно, но Маркус понимал, что Катрин не снесет, если пострадает ее драгоценный Эль Гранде. По ее же словам, она готова была отдать за него жизнь.

– Ты не сделаешь этого, Маркус, – потрясенно сказала она.

– Хочешь проверить? – Увидев, что она поняла, что его слова не пустая угроза, он добавил: – Начни с майора Карузерса, или через кого ты там поддерживаешь связь с разведкой.

Маркус уселся в кресло, не предложив ей сесть, и она стояла перед ним, чувствуя себя словно преступница перед судьей, заранее решившим вынести ей обвинительный приговор.

Она съежилась под его взглядом, но не столько от страха, сколько от стыда и чувства вины. За все то время, что Катрин знала его, он ни разу не солгал ей, ни разу, тогда как она постоянно обманывала его, с самого начала, когда в Испании вынудила жениться на себе. Возможно, еще было какое-то оправдание тому, что она приняла предложение Карузерса и затеяла весь этот маскарад, но их договор потерял силу в ту ночь, когда Маркус раскрыл ее и она стала ему настоящей женой.

Катрин сама не могла понять, почему тогда же не рассказала ему все. Может, причина в том, что она была приучена думать и поступать как шпионка? Но она прежде всего женщина и любит Маркуса. Нет, больше она не станет лгать ему.

Сцепив пальцы, она опустила глаза и долго смотрела на обручальное кольцо, кольцо, которое он надел ей на палец. Потом начала рассказывать – с того вечера, когда он предложил ей сыграть роль Каталины.

Маркус слушал и уносился мыслями в то время. Уже тогда, делая ей это предложение, он был увлечен ею. Он доверял ей, верил в ее благородство. Но она расчетливо использовала его доверие. Больше того, умело разожгла его чувство, чтобы он, ослепленный любовью, не разгадал ее истинных намерений.

– Правильно ли я понял тебя? – спросил он, когда она замолчала. – Майор Карузерс – твой руководитель. Он приказал тебе сыграть роль Каталины. Ты его агент и получила задание шпионить за мной, потому что майор Карузерс подозревал меня в убийстве моих товарищей. Ты поддерживала с ним связь через его людей, которые были внедрены в мой дом, кроме того времени, когда мы были в Ротеме. Там твоим связным стал отец Гренджер. Я ничего не выпустил? Ах да, Эль Гранде не принимал в этом участия. Я правильно понял суть?

– Маркус, все не так просто!

– Отвечай на мой вопрос.

Катрин кивнула, охваченная безнадежным отчаянием. Если судить по этому списку грехов, она была расчетливой авантюристкой, пытавшейся на каждом шагу устроить ему ловушку.

– Маркус, мне хочется, чтобы ты верил: я хотела доказать твою невиновность, – тихо сказала она.

– Я жду ответа на мой вопрос.

Катрин отвела глаза.

– Эль Гранде в этом не участвовал.

– Это ты так думаешь. А я убежден, что он замешан, да еще как.

Она подняла голову и уверенно сказала:

– Ты не можешь подозревать его во всех этих убийствах!

– Почему же не могу?

– Потому что… Маркус, я знаю его. Да и какая у него могла быть причина?

Маркус не мог скрыть горечи.

– А какая могла быть причина у меня? Однако меня ты подозревала. Но перейдем к Эми Спенсер. Что тебя связывает с ней?

– Эми – моя сестра, – ответила она просто.

Он на мгновение опешил, потом у него мелькнула догадка.

– Та, что сбежала из дому, когда ты была еще девчонкой?

– Да.

Маркус прищурился, обдумывая ее признание.

– И какое она имеет отношение ко всему этому?

– Эль Гранде познакомился с нею у меня дома. Я, как и ты, была удивлена, когда он сказал, что они гуляли вместе. Не представляю, как Эми могла оказаться с ним? Если их и может что-то объединить, то только благотворительность.

Маркус принял во внимание ее предположение, но и только. Он пытался понять, что дают ему эти новые сведения. Эми Спенсер – ее сестра. Он машинально встал с кресла и взялся рукой за столбик кровати.

– Твоя сестра, – тихо произнес он, погруженный в свои мысли.

Перед его глазами возник маленький домик в Челси, Эми, соблазнительно раскинувшаяся на желтом диване, обнаженная, в одних дешевых бусах на шее, подаренных им, и он сам, торопливо срывающий с себя одежду.

Он виновато и смущенно, как напроказивший школьник, посмотрел на Катрин.

Она все прочла по его лицу и впервые за время их разговора не почувствовала себя виновной стороной.

– Да, та самая Эми Спенсер.

Маркус немедленно бросился защищаться:

– Не могу отрицать, что она одно время была моей любовницей, но это было очень давно.

– Насколько мне помнится, – перешла в наступление Катрин, – в тот вечер, когда мы впервые встретились в Лондоне, ты направлялся к Эми.

– Ради бога, Кэт! Она же устраивает вечера. Что тут такого? С тех пор как она отказалась от моего покровительства, мы просто друзья, ничего больше.

– Вечера, где джентльмены встречаются с женщинами, а если точнее, с распутными женщинами.

– Я был тогда свободен, – возразил Маркус. – Не знал тебя.

– Ты был женат на мне. Я была Каталиной.

– Надо было сказать об этом.

– Зачем? Вынудив тебя жениться на мне, я отомстила тебе.

Они застыли, ошеломленно глядя друг на друга. Наконец Маркус обрел дар речи.

– Отомстила? Ты шпионила за мной из мести?

Она шумно вздохнула.

– Нет. Я не то хотела сказать.

– А что ты хотела сказать?

– То, что тогда в Испании я вынудила тебя жениться не только потому, что ты играл моей любовью. Главная причина – в Эми и том, что ты сделал с нею.

Маркус в досаде с силой хлопнул ладонью по столику, заставив Катрин вздрогнуть.

– В чем моя вина? У нее и прежде были покровители. Почему ты решила наказать именно меня? – Он негромко рассмеялся. – Господи, что за глупости я спрашиваю! Мы встретились по чистой случайности, и ты воспользовалась возможностью, чтобы отомстить за Эми. Послушай, что я тебе скажу, лицемерка. – Маркус шагнул к ней, и она в страхе отшатнулась. – Я не чувствую себя виновным по отношению к Эми. Она сама выбрала ту жизнь, которую ведет. Я тут ничего не мог изменить. Я был у нее не первым любовником и далеко не последним.

– Только подумай, – воспользовалась Катрин паузой, – что ты говоришь. «Она сама выбрала ту жизнь, которую ведет». Эми мне сестра. Мог бы ты так же легко отказаться от Саманты?

– Будь любезна, оставь мою сестру в покое, – возмутился Маркус.

– Понятно, – разозлилась Катрин. – Все понятно. Саманта чиста, как первый снег. Она при надлежит к высшему обществу, не то что Эми, так, да? Одной судьба уготовила священные узы брака, другой – быть игрушкой, ублажать богатых мужчин. А какое место ты отводишь мне, Маркус? Я бы очень хотела это знать.

– Ты моя жена, – сухо ответил он.

– Ну а женщины, подобные Эми? Могут стать они чьими-то женами?

– Повторяю, Эми сама выбрала такую жизнь. Никто не заставлял ее, и меньше всех я, – сказал он жестко. – Ради бога, Кэт! Разве ты не знаешь своей сестры? Эми – вольная пташка, любит все, что можно купить за деньги. Она не такая, как ты. Жизнь – скромная и размеренная, как у большинства замужних женщин, ее не устраивает.

– И ты, полагаю, знаешь это?

– Лучше, чем ты.

Она закружила по комнате, потом остановилась, пораженная новой мыслью.

– Однажды ты попросил меня стать твоей любовницей. Кто я в твоих глазах? Тоже вольная пташка? Я тебе напоминаю Эми?

– Что за нелепость! Вы с Эми совершенно разные люди.

– Кого ты хочешь оскорбить – Эми или меня?

– Я никогда не оскорблял Эми. То есть…

– Ах, значит, ты хочешь оскорбить меня. Тогда почему ты хотел, чтобы я стала твоей любовницей?

Маркус начал закипать:

– Я думал, что это будет хорошо для нас обоих. Я знал, что нас тянет друг к другу.

– Ты думал, что это будет хорошо для нас! – Катрин задохнулась от возмущения. – Значит, как жена я была недостаточно хороша. А как любовница – вполне, так, Маркус? – Она уже не отдавала себе отчета в том, что говорила. – А в постели я так же хороша, как Эми? Как другие твои любовницы? Он скрипнул зубами.

– Я не собираюсь отвечать на такие вопросы, а тебе не следует спрашивать меня об этом.

Весь ее воинственный пыл мгновенно угас. Потрясенная, она молча глядела на него. Ей самой не верилось, что она сказала такое. Но больше всего ее ужаснуло то, , что она ревновала к собственной сестре. Мысль, что Маркус и Эми были любовниками, ранила больней, чем удар хлыста. Эми была красива, изысканна, опытна, тогда как она столько лет вела себя как «синий чулок».

Маркус был бледен и хмур.

– Не стоило нам заводить этот разговор, – сказал он. – Я давно порвал с Эми. Ты – моя жена. И кончим на этом.

Его слова вывели ее из задумчивости.

– Есть еще одно, что тебе следует знать. Я не потому хотела отомстить тебе, что Эми была твоей любовницей. Дело в том, что когда-то она призналась мне, что ты ее изнасиловал. Вот почему я возненавидела само имя Ротем. Вот почему вынудила жениться на мне.

Он только и мог, что хрипло сказать:

– Твоя чертова сестра солгала тебе!

– В то время я этого не знала. Но теперь знаю. Ты не способен на такое.

– Как я могу верить твоим словам? С самого начала ты ненавидела меня.

– Ты прав, когда-то ненавидела, – прошептала Катрин, – но теперь – нет.

– Это слишком просто, Кэт. Ты захочешь получить доказательство моей невиновности. Раз так, мне все равно, веришь ты мне или нет.

Он подошел к письменному столу и нашел чистый лист бумаги.

– Маркус, что ты делаешь?

– Сейчас ты напишешь майору Карузерсу. Ты упоминала о пароле, не забудь про него. Я хочу не медленно видеть его здесь у себя. Прямо сейчас.

Катрин безропотно написала записку, как он ей продиктовал. Маркус забрал ее, сказал:

– Не выходи из комнаты, пока я не вернусь, – и, не дожидаясь ответа, вышел.

Майор Карузерс хранил улыбку на лице, пока дворецкий его светлости не запер за ним дверь. Шел третий час ночи, и, хотя по улицам сновало множество карет и кебов, развозящих дам и господ по очередным гостям и пустых, на него никто не обращал внимания. Ротем, решил он, мог бы, как приличный хозяин, отправить его домой и в своей карете. Конечно, Ротему теперь не до него, поскольку благодаря ему у него есть пища для размышлений. Тем не менее время сейчас мало подходящее для того, чтобы ходить по улицам, особенно за пределами благословенных кварталов Мэйфер.

Майор ткнул тростью в тень под аркой, просто на тот случай, если какому-нибудь бродяге вздумалось поджидать там припозднившегося пешехода, и направился в неблизкий путь домой.

Спустя час он уже поднимался по ступенькам своего крыльца, и настроение у него улучшилось.

У него был уютный маленький домик с уютными маленькими комнатами, куда приветливей, чем тот огромный холодный дворец, что Ротем называл своим домом.

В холле было темно. Когда Карузерс второпях покидал дом, жена уже легла, а он был слишком предусмотрителен, чтобы оставить в холле горящую свечу. Стараясь не шуметь, он вошел в спальню и спустя десять минут – в длинной белой ночной рубахе и колпаке – уже забирался в постель к жене.

В постели ему всегда думалось лучше. Вот и теперь он уселся, подоткнул подушку под спину и стал перебирать события сегодняшнего вечера.

– Если хочешь знать, это самое большое фиаско, которое я потерпел, – сказал он, обращаясь к бесформенному возвышению под одеялом, которое было его женой.

То ли инстинктивно, то ли по привычке, та пробормотала сквозь сон что-то успокаивающее.

– В Испании эти двое были лучшими моими агентами, а теперь посмотри на них. Проку от них, как от козла молока. Одна влюбилась в главного подозреваемого, а другой размечтался о какой-то шлюхе. – Он никогда не называл имен. Осторожность прежде всего, даже если тебя некому услышать, кроме спящей жены.

Что-то из его слов, должно быть, все же проникло в сознание супруги, ибо она отчетливо повторила:

– Шлюхи?

– О, он, конечно, не знает, что я слежу за ним. А что он думал – что я позволю ему без моего ведома бегать по всему Лондону за самой знаменитой кокоткой?

В ответ – невнятное бормотание.

– Не то чтобы я что-то подозревал, нет. Я считал, мы перед ним в долгу за всю ту помощь, какую он и его люди оказывали нам во время войны. Дело в том, что он стал, как бы это сказать, странно вести себя после того, как война закончилась. – Майор протяжно вздохнул. – А главный подозреваемый совершенно разочаровал меня. Если он стоит за всеми убийствами, то должен был бы ликвидировать моего агента. Вместо этого он… скажем так, взял ее под защиту.

Сладкий зевок жены раздался в ответ.

– Только подумать: мой агент утаивает от меня информацию! – Он тоже зевнул. – Так или иначе, тут я бессилен. Единственный подозреваемый, который остался, – это стрелок, а он наверняка так спрятался, что не найдешь. Как я сказал его светлости, след давно остыл, и приходится признать, что злодей достиг своей цели. Пора мне отзывать своих людей. – Карузерс снова зевнул. – А теперь, что касается убийства Фредди Барнса…

Жена приподнялась в постели.

– Ради всего святого, Чарльз, хватит болтать, пора спать.

Он ухмыльнулся во весь рот.

– Раз уж ты проснулась, дорогая, может, поцелуемся?

– Ты нарочно разбудил меня! Что ты делаешь? Ах ты, шалун! А-ах, Чарльз!

Услышав, что майор Карузерс покинул дом, Катрин смело вышла в коридор. Глянув налево, она увидела, что слуга, остановивший ее, когда она попыталась спуститься вниз вскоре после прихода майора, все еще на своем посту. Конечно, он не пустит ее и сейчас.

– Хочу подышать свежим воздухом, – беззаботно сказала она.

То, что Маркус приказал слугам надзирать за ней, вызвало в ней бурю негодования, но она не собиралась изливать гнев на бедного Уильяма. Ей просто хотелось, чтобы Маркус поднялся наверх и она могла бы сказать ему в лицо, что она думает о нем.

Дверь библиотеки открылась, и она увидела на пороге Маркуса.

– Жиль! – крикнул он. – Принеси еще бутылку коньяка.

Вскоре появился слуга, спешащий в библиотеку с бутылкой в руке.

Катрин юркнула в свою комнату и захлопнула дверь. Она жаждала узнать, о чем говорили Маркус и майор Карузерс, но ясно было, что ее муж не собирается ничего рассказывать. Не зря она боялась признаваться ему, что она его жена. Катрин Кортни была сама себе хозяйка. Графиня же Ротем всецело во власти мужа. Все изменилось, и теперь майор Карузерс бессилен ей помочь.

Она нервно расхаживала по комнате, потом прилегла на кровать, пытаясь успокоиться, но через пять минут вскочила и снова принялась расхаживать из угла в угол. Гнев душил невыносимо, но посте пенно ей удалось взять себя в руки и пришло понимание, что дело не в запрете Маркуса покидать комнату.

Катрин села на край кровати и попробовала разобраться в своих чувствах. Что она испытывала? Разочарование? Подавленность? Скорее отчаяние. Как вернуть доверие и уважение Маркуса после того, что сделала? Как вернуть его любовь? Она вспомнила, что он не хотел жениться на ней. Все, что он предлагал, – это стать его любовницей.

Она вытянулась на кровати и с замиранием сердца смотрела в пустоту. Будущее казалось безотрадным. Она закрыла глаза и стала ждать, когда придет Маркус.

Услышав, как щелкнула задвижка на двери, Катрин рывком села в кровати. Прошло несколько часов, но она так и не заснула. В слабом свете догорающих свечей Катрин увидела, что он без сюртука и галстука, в расстегнутой до пояса рубашке. На лице его блуждала улыбка, и она поняла, что все это время Маркус пил, но не предполагала, насколько он пьян.

Он двинулся к ней, и она почувствовала страх. Он был мужчина сильный и властный, и Катрин не могла прочесть, что у него на уме. Когда Маркус наклонился к ней, она ощутила запах бренди, но сумела не показать своего страха.

– Клянусь всем святым, что я не насиловал твою сестру, – сказал он.

Она коснулась ладонью его посуровевшего лица.

– Я тебе верю.

– Скажи мне, что не любишь Эль Гранде.

– Я не люблю его, Маркус, так, как ты имеешь в виду, и это правда.

Он наклонился еще ближе.

– Скажи, что твоя страсть была настоящей. Что хотя бы в этом ты не лгала.

Катрин немного успокоилась и искренне сказала:

– Она была настоящей. Меня всегда влекло к тебе, даже в самом начале, в Испании.

Это были последние их слова той ночью. Маркус задул свечи и лег к ней. Он взял ее так, как не брал прежде. Нежности не было в помине, страсть его была неудержимой, грубой, первобытной и разбудила в ней самые потаенные и темные инстинкты.

Когда все было кончено и она в последний раз содрогалась в его объятиях, Маркус вытянулся рядом и мгновенно уснул. Катрин долго лежала без сна и гадала, что ждет их впереди и сможет ли она это вынести.

На другое утро супруги встретились за завтраком. Ей пришлось довольно долго ждать, пока он появится. Ничто в нем не выдавало человека, который прошлой ночью вел себя в ее постели как дикарь. Перед нею вновь был джентльмен, аристократ.

Маркус кивком отпустил слуг, подошел к буфету и налил себе кофе.

– Вчера майор Карузерс сделал интересное признание, – сказал он, сев к столу.

Ей сейчас было не до того, что сказал майор Карузерс. Хотелось услышать от него такое, от чего все стало бы по-прежнему, что показало бы, что он испытывает к ней не только физическое влечение.

– Какое признание?

– Он сказал, что больше не подозревает меня и что он зашел в тупик.

Гордость не позволила ей показать своего разочарования. Катрин машинально спросила:

– Почему он больше не подозревает тебя?

– Потому что я не ликвидировал тебя, когда понял, кто ты.

– Тогда кого он считает убийцей?

– Нашего неведомого стрелка.

Он взглянул на нее и тут же отвел глаза. Она была не похожа на женщину, которая лишь несколько часов назад отдавалась ему с таким самозабвением. Прошедшей ночью он владел ею с такой беспощадной страстью, что это потрясло его самого. Оказывается, не такой уж он цивилизованный человек, каким представлял себя.

После ухода майора Карузерса он час или два просидел в библиотеке, стараясь заглушить коньяком горечь от ее предательства. Но это не помогло. Хуже того, заставило забыть, что он джентльмен. Пробудило первобытные инстинкты, разожгло желание подчинить, подавить женщину, которая принадлежит ему. Стереть в ее сердце и душе память об Эль Гранде. Теперь она даже не смотрит на него. Боже, что он наделал!

– Ты что-то сказал, Маркус?

– Я сказал, что у Карузерса есть своя теория. Все эти люди были убиты потому, что могли узнать стрелка. По какой-то одному ему известной причине он не хочет, чтобы это произошло. Ты, Эль Гранде и я уцелели потому, что не встречались с ним лицом к лицу и не сможем его опознать. Стрелок должен понимать это, иначе ликвидировал бы и нас. Такое предположение не лишено смысла, как считаешь?

– А как насчет нападения на тебя? А лампа, разбитая на лестнице в башне?

– Карузерс сказал на это: а если бы никаких убийств не было, как мы объяснили бы нападение на меня и разбитую лампу?

Катрин задумчиво посмотрела на него и сказала:

– Мы решили бы, что на тебя напали какие-то злодеи, подстроив ловушку с помощью записки от…любовницы, ну а лампа – та могла упасть просто от порыва ветра.

– Точно. Значит, мы можем перестать бояться собственной тени.

– А если майор Карузерс ошибается?

– Я только потому с самого начала не заподозрил стрелка, что подумал: это твоих или Эль Гран де рук дело. Если же мы трое не виноваты, тогда кто это может быть? – задумчиво сказал Маркус.

Он намазал тост маслом и принялся за еду. Катрин налила себе остывший кофе и посмотрела на Маркуса. Что-то в ее взгляде заставило его насторожиться.

– В чем дело? – спросил он.

– Ты понимаешь, что все это значит? Мы вольны делать, что пожелаем. Я опять могу стать Катрин Кортни.

– Ты не Катрин Кортни, – резко сказал Маркус. – Ты моя жена, графиня Ротем. Но я пони маю, что ты имеешь в виду. Что тебе нет необходимости играть роль Каталины.

Она подалась к нему.

– Я думала над этим, Маркус, и нашла выход.

– Неужели нашла? – спросил он с деланным равнодушием.

– Эль Гранде и я можем подтвердить, что тебя вынудили жениться. Теперь у тебя есть свидетели, Маркус. Брак признают недействительным, и мы можем идти каждый своей дорогой.

Он так свирепо посмотрел на нее, что Катрин отшатнулась.

– Я уже сказал тебе: отныне все буду решать я, а не ты или Эль Гранде, – яростно проговорил он, чеканя каждое слово. – Ясно?

Она вскочила и закричала не сдерживаясь:

– Мне наплевать, что ты сказал, с меня хватит, я хочу развода! Я отказываюсь изображать Каталину. Ненавижу эти черные волосы. Хочу снова жить собственной жизнью. Хочу к друзьям, хочу домой, хочу быть собой! – Ноги у нее задрожали, и Катрин оперлась о стол. – И я не хочу, чтобы ты использовал меня так, как этой ночью.

Глаза у него потемнели, на скулах играли желваки. Все, что он пережил прошлой ночью, обрушилось на него с новой силой. Он был уязвлен до глубины души, и не только ее предательством, но и тем, что, как ему казалось, даже в своей страсти она была неискренна.

– Тогда – развод! – сказал Маркус и вышел, хлопнув дверью.

23

Катрин вернулась в свой дом в почтовой карете. Какое облегчение было снова стать собой – не надо больше говорить с испанским акцентом, лгать в глаза людям, которых любишь, а главное – красить волосы в жуткий черный цвет. Несколько часов понадобилось ей, чтобы смыть эту гадость.

И никакого Маркуса, будь он проклят!

Она привезла с собой груду коробок и чемоданов с вещами, якобы накупленными за время трехмесячного путешествия со вдовой Уоллес.

Маркус долго репетировал с ней, пока она не затвердила каждое слово своей новой легенды. Она даже вызубрила, вооружившись картой, названия мест, где они с вдовой якобы побывали, и тем обезопасила себя от любых случайностей. Маркус отправил ее домой не из Лондона, но, чтобы создалось впечатление, что она только что пересекла Ла-Манш, посадил в почтовую карету в Дувре. Там они и простились.

Он был вежлив, но замкнут и дал ей понять, что иногда они будут встречаться, но для того лишь, чтобы обсудить детали развода или признания брака недействительным. Ежели им доведется встретиться в иных обстоятельствах, никто, заверил он, не узнает, что они не просто знакомые.

– Что ты собираешься сказать своим? – спросила она.

– Еще не думал об этом. Да и какое это имеет значение?

Для нее это имело значение, причем большее, чем хотелось бы. Она никогда уже не увидит родственников Маркуса. За то короткое время, что она прожила в Ротеме, она успела привязаться к ним, почувствовать, что стала одной из них. Теперь придется расстаться и с ними тоже. Радости ей это не принесло.

– Думаю, не имеет, – сказала Катрин, – уверена, ты придумаешь что-нибудь убедительное.

Чуть ли не первое, чем она занялась по возвращении домой, были ее рисунки и дневники. Это были не настоящие дневники, а записные книжки, где она делала заметки, на основании которых потом составляла донесения майору Карузерсу. Рисунки, те немногие, что у нее остались, представляли собой портреты испанцев, кроме одного – портрета Маркуса.

Она долго смотрела на него, прежде чем отложить и взять другой. Тут были изображены Хуан, играющий в карты с падре, партизаны, главным образом женщины, Эль Гранде с товарищами, отдыхающие после боя. Для этих рисунков никто не позировал, она делала их по памяти, часто чтобы занять себя в бесконечно тянувшиеся дни, когда Эль Гранде не брал ее с собой в очередную вылазку.

А такое случалось нередко.

Вновь став Катрин Кортни, она первый раз увиделась с Маркусом, когда он приехал взглянуть на рисунки. Он заранее известил ее запиской и появился у стеклянной двери ее кабинета, выходящей в сад, когда супруги Макнолли уже улеглись спать.

Просмотрев рисунки, Маркус не нашел ничего заслуживающего внимания.

– Думаю, теперь это уже не имеет значения, – заметил он, прервав очередную затянувшуюся паузу в их разговоре.

– Я тоже так считаю. Маркус, ты еще не виделся с адвокатами?

– Не успел, я только несколько дней как вернулся в город.

– Понятно. Очередная долгая пауза.

– Хочешь чаю? Кофе? – предложила Катрин, когда молчание слишком затянулось.

– Нет, благодарю. Мне, наверно, не следовало бы оставаться с тобой наедине в такое позднее время.

Когда она ничего не ответила, Маркус шумно вздохнул и продолжал:

– Не пойми меня превратно, но я снял домик неподалеку. В Олд-Долби. Знаешь это место?

– Знаю, – насторожилась она. Ей известно было, что этот дом пустовал полгода.

– Я нанял мистера и миссис Миллс, чтобы они присматривали за домом. Если что случится и тебе нужно будет связаться со мной, можно сделать это через них.

– Что может случиться?

– Надеюсь, ничего. Но ты пока еще моя жена, и я несу за тебя ответственность. Кстати, это мне напомнило… как лучше расплатиться с тобой? Выписать чек?

– Расплатиться за что?

– За то, что ты была Каталиной. Разве ты забыла про наш договор?

– Я делала это не ради денег! Это было задание, и я знала, что никогда не увижу ни гроша.

– Ах да, как я мог забыть об этом! – сказал Маркус насупившись.

Вскоре он ушел, а она провела бессонную ночь, вспоминая каждый его взгляд, каждое слово и пытаясь догадаться, о чем он думал во время бесконечных пауз.

Катрин легко вернулась к прежней своей жизни, будто никогда и не покидала дома. Путешествие с мифической миссис Уоллес оказалось прекрасным оправданием ее долгого отсутствия, хотя ей не слишком досаждали расспросами. Иногда она путала даты и названия мест, в которых якобы побывала, но все относили это на счет ее рассеянности. Ни у кого не было оснований подозревать, что она говорит неправду.

Даже когда Катрин отказалась написать в газету о своих впечатлениях от путешествия по разным странам, никто не полюбопытствовал, почему она не хочет этого делать. У Э.-В. Юмена была репутация серьезного автора, а ее отпуск с вдовой, как она сказала, – слишком легкомысленная тема для статьи.

Она долго думала, прежде чем сесть за первую статью для «Джорнэл». После мучительных колебаний Катрин решила, что не может позволить чувствам Маркуса помешать ей. Она написала о собственном отце, но имела в виду Пенна, и каждое ее слово предназначалось ему и шло из глубины сердца. Она знала, что Элен и Саманта прочтут ее статью, и постаралась писать так, чтобы вселить в них надежду.

Через неделю после возвращения домой Катрин отправилась на верховую прогулку и, словно случайно, встретила Маркуса. Он окинул цепким взглядом Лису, дамское седло под Катрин и ее поджатые губы.

– Бедная Кэт, – сказал он, и они рассмеялись.

Маркус сообщил, что встречался со своими адвокатами. Выяснилось, что расторгнуть брак будет сложней, чем они полагали. Господа Браун и Эрми-тедж, адвокаты, исследуют все возможности, и когда он сможет сообщить ей что-то новое, то навестит ее.

Он ускакал, а она еще долго смотрела ему вслед.

Хотя теперь Катрин редко покидала Хэмпстед, все же однажды Эмили и Уильям Лоури уговорили ее пойти с ними вечером в театр. Эмили считала, что Катрин захандрила и ей необходимо развлечься.

Эми, как всегда, была в своей ложе, но Катрин показалось, что поклонников вокруг нее вьется меньше. Эмили объяснила ей причину, показав на другую ложу. Судя по количеству толпящихся там джентльменов, пришло время сиять звезде Джулии Брайс, которая поднималась тем выше, чем ниже скатывалась звезда ее соперницы.

– Такова судьба дам полусвета. В их мире есть место только для одной королевы. Знаешь, мне все-таки жаль миссис Спенсер, – шепнула Эмили.

Катрин согласно кивнула. Тут поднялся занавес, и спектакль начался.

Во время антракта она столкнулась с Эми, прогуливавшейся в фойе. К ее разочарованию, Эми сделала вид, что не узнала ее. Ни приветливого слова, ни взгляда.

Однако на другое утро посыльный принес ей письмо. Катрин узнала почерк Эми и с бьющимся сердцем села к столу и сломала печать. Письмо было длинным; Эми просила прощения за все, в чем когда-то была виновата пред ней. Далее Эми признавалась, что возвела навет на графа Ротема и хочет загладить свою вину. Катрин читала, понимая, что Эми имела в виду, и гнев боролся в ней с желанием плакать. Если бы только она знала об этом до того, как встретила Маркуса; если бы только она тогда не обнаружила Эми в конюшне; если бы только доверилась сердцу и рассказала Маркусу, в чем его обвиняет Эми. Если бы только можно было повернуть время вспять.

Письмо Эми отвечало на вопрос, так занимавший ее. Она была уверена, что Эми сделала свое признание под влиянием Эль Гранде. Он был священник, или почти священник, разница небольшая. Он явно взял ее под свою опеку. Отсюда и их совместные прогулки.

Письмо начиналось сообщением, что Эми покидает Лондон и зиму проведет в Италии. Хотя, писала Эми, она на людях не показывает своего знакомства с Катрин, она хочет, чтобы Катрин знала: она любит ее.

Той ночью Катрин облачилась в свой испанский наряд, оседлала Лису и долго носилась по пустоши.

Эмили принесла ей последнюю сплетню о Маркусе.

– Что слышно о Ротеме? – как бы невзначай поинтересовалась Катрин.

С трепетом она ожидала, что скажет Эмили. Утром они с ней ходили в церковь, а потом решили прогуляться по пустоши.

– Его семья переехала в Лондон. Они впервые появились в столице все вместе. В полном составе, кроме младшего брата, который уехал в университет. Все только об этом и говорят.

– Почему?

– Ну ты, конечно, знаешь, что отец вдовствующей леди Ротем был мясник, оттого-то все эти годы ее не принимали в обществе.

– Он был портной, – поправила Катрин.

– Какая разница? Не перебивай, Катрин. Дело в том, что граф всех оповестил, что везде будет появляться только с мачехой и не примет ничьего приглашения, если не пригласят и ее. – Эмили захлопала в ладоши. – И это подействовало. Их теперь видят повсюду.

Катрин захотелось подбросить в воздух шляпку. Искоса взглянув на Эмили, она спросила:

– Что говорят о жене Ротема?

– О, она уехала домой в Испанию навестить какого-то больного родственника или еще кого-то. Естественно, все строят разные догадки.

– Естественно, – равнодушным тоном отозвалась Катрин. Они вышли к небольшому озеру и остановились на берегу отдохнуть и полюбоваться на уток. Вокруг было много гуляющих; в отдалении гарцевали несколько всадников.

Катрин хотела поправить волосы, но вдруг застыла с поднятыми руками. Резко обернувшись, она стала внимательно вглядываться в лица людей позади.

– Что случилось? – спросила Эмили.

– У меня странное чувство, – медленно сказала Катрин, – что кто-то следит за мной. Послед нее время это чувство возникает у меня не первый раз.

Эмили оглянулась через плечо.

– Никого не вижу. – Она откашлялась и много значительно проговорила: – Катрин, я нашла для тебя идеального мужчину.

– Не существует такой вещи, как идеальный мужчина.

Эмили оставила без внимания скептическое высказывание подруги.

– Он только что появился в наших краях и снял апартаменты на Черч-роуд. Я познакомлю тебя с ним, когда придешь к нам в следующий раз обедать. Он будет почетным гостем. Его зовут Найджел Диринг.

Катрин резко остановилась.

– Мне нравится жить одной.

– Это потому, что ты не знаешь иной жизни, – сказала, не останавливаясь, Эмили.

На это Катрин нечего было ответить.

Готовясь ко сну, она думала о том, что Эмили сообщила ей о семье Маркуса. То, что он последовал ее совету, глубоко тронуло ее. Может быть, современем он смягчится еще больше. Может быть, он простит ее за всю ту ложь, что она вынуждена была нагородить.

Сон никак не шел к ней. Мысли возвращались к последней ночи, когда Маркус любил ее. Она пыталась убедить себя, что он старался унизить ее, но тело говорило обратное. Оно мучилось неутоленным желанием, жаждало вновь оказаться в объятиях Маркуса.

Со стоном, стиснув зубы, Катрин принялась считать верблюдов, чтобы уснуть.

24

Два дня спустя после разговора с Эмили Катрин вышла из шорной мастерской, куда относила для починки одно из седел Лисы, и увидела Маркуса, поджидавшего ее в кебе. Он не вышел, чтобы помочь ей сесть в кеб, а просто протянул руку и втащил внутрь.

– Неужели нельзя было обойтись без такой таинственности? – спросила Катрин, когда кеб тронулся.

Он пожал плечами.

– Не хочу привлекать лишнего внимания. Все считают, что моя жена отправилась в Испанию навестить родственников. Если меня увидят с тобой, пойдут пересуды. Я думаю в первую очередь о тебе, Кэт.

Она посмотрела на него с удивлением, а он продолжал:

– А уж когда мы расторгнем брак, то-то будет разговоров. Ты понимаешь, конечно, что все выплывет наружу? Я имею в виду, что они узнают, кто ты такая. Невозможно будет держать все в тайне. – Катрин охватило смятение. – Придется предстать перед людьми. Как назовешься, когда тебя спросят, – Каталиной или Катрин?

– Об этом я не думала, – отозвалась она слабым голосом.

– Пора подумать. – Помолчав, Маркус сказал: – Придется признаваться. Если мы солжем и ложь впоследствии раскроется, развод будет считаться недействительным. Я не могу разводиться с Каталиной Кордес, но чтобы при этом Катрин Кортни осталась в стороне. Ведь это Катрин Кортни вы ступала в роли моей жены последние несколько месяцев.

Она понимала, что он заботится о наследниках. Мужчина в его положении должен быть уверен, что его дети будут его законными наследниками, особенно сын-первенец.

Катрин взглянула на свою руку, на которой теперь не было обручального кольца, и ее глаза наполнились слезами.

– Что… – Она откашлялась. – Что об этом говорят адвокаты?

– Пока еще я им мало что рассказал. Хотел сперва увериться, что ты понимаешь – огласки не избежать. Однако, как я узнал, развод в Шотландии отпадает. Видно, слишком многие английские пары использовали этот путь, и теперь нужно быть шотландцем, чтобы твое дело приняли к рассмотрению. Но не надо отчаиваться. Есть другие возможности.

Она и не отчаивалась. Наоборот, ее сердце забилось чаще, а на душе полегчало.

– Не имеет значения, – сказала она, – я не тороплюсь. Как твоя семья отнеслась к тому, что Каталина уехала к больному родственнику?

– Они осадили мой дом, – хмыкнул Маркус, – и требуют сказать, что, черт возьми, происходит. Даже Тристам явился из Оксфорда. Им почему-то взбрело в голову, что мы поссорились. Я разубеждал их как мог, но вскоре они узнают всю правду. – Он посерьезнел, посмотрел на нее взглядом, заставившим ее опустить ресницы, чтобы скрыть свои чувства, и тихо сказал: – Ты им очень понравилась, Кэт.

Сердце у нее разрывалось, а с языка чуть не сорвалось: «Они мне – не меньше».

– Я прочел твою статью в «Джорнэл», – продолжал он, отвернувшись к окошку кеба. – Ты была права, а я – нет. Надеюсь, ты простишь меня за то, что я так нападал на тебя. Статья бьет прямо в цель и в то же время исполнена сострадания. – Он повернулся к ней. – Ты ведь для Пенна ее написала?

Она еще не в силах была говорить и только кивнула.

– Знаешь, он прочитал ее, но не думаю, что узнал в ней себя. Он не считает себя безнадежным алкоголиком. И действительно, с того времени, как мы переехали в город, не пьет.

– Пени тоже переехал в Лондон?

– О, Элен настояла на этом. А теперь я настаиваю, чтобы они остались в городе на конец сезона. Я думал, тебе это будет приятно услышать.

Ей удалось выдавить улыбку.

– Ты хорошо сделал, Маркус. Я слышала, как ты заставил общество признать Элен. По-моему, это замечательно.

– Ты не узнаешь ее. И Саманту тоже. Они просто наслаждаются жизнью. Нам с Пенном, конечно, достается. Каждый вечер мы должны сопровождать наших дам, разъезжающих по гостям. Я уговорил остаться и Дэвида. Они с Пенном много времени проводят вместе, подыскивая хороших лошадей. На Рождество приедет Тристам, и мы снова будем все вместе.

Каждое слово Маркуса ранило ей сердце. Она не могла дольше слушать его.

– Когда ты намерен сказать им правду?

– Это зависит от обстоятельств.

– Каких обстоятельств?

Он помолчал, потом решился:

– От того, беременна ты или нет. – Маркус подождал, пока она осознает сказанное им. – Прошел почти месяц. Кэт, ты беременна?

Она посмотрела на него расширившимися глазами:

– Нет, Маркус. Нет.

Вернувшись в Лондон, Маркус прямиком отправился в свой клуб на Сент-Джеймс, чтобы встретиться с кузеном.

Дэвид заказал обед: бифштекс и к нему непременную бутылку бургундского. Маркус спросил, как тот провел утро.

Дэвид сделал кислое лицо, а потом рассмеялся. Они с Пенном все утро искали племенного жеребца для кобылы, которую продал ему Маркус. Идею взять с собой Пенна подал ему Маркус, который хотел, чтобы Пени был все время занят и ему некогда было бы думать о выпивке.

– Уверен, – сказал Дэвид, – Пени считает, что я не могу отличить жеребца от кобылы. То есть он думает, что, как коннозаводчик, я пятнаю репутацию Литтонов. Мы с ним условились отправиться завтра к Таттерселлу.

– Очень признателен тебе, – сказал Маркус. – Я говорю серьезно. Ты ведь тратишь время на Пенна.

– Не стоит благодарности. Он знает о лошадях столько, сколько мне не узнать за всю жизнь. Тебе повезло, что он нашел тебе жеребца.

– Это и его жеребец тоже.

– Не думаю, что он так считает. Тут он настроен весьма пессимистически. – Дэвид взглянул на Маркуса. – Прости, пожалуйста. Не следовало мне этого говорить.

– Не извиняйся, – отмахнулся Маркус. – Не знаю, с чего это Пени вдруг стал таким чувстви тельным. Прежде за ним такого не замечалось. Как тебе бифштекс?

Они уже собирались уходить, когда их заметил Питер Фаррел и подошел к их столику. Маркус не виделся с ним с бала у крестной матери в тот самый вечер, когда убили Фредди Барнса. Хорошо, что я на тебя наткнулся, – сказал Питер в своей грубоватой манере. – Тут ходит слух, о котором, полагаю, тебе следует знать. – Взгляд его упал на Дэвида. – Как поживаете, мистер Литтон?

– Что за слух? – спросил Маркус.

– Говорят, ты прячешь жену, поскольку считаешь, что ей угрожает опасность.

– Почему я должен так считать?

– Сам знаешь, мы с тобой уже говорили об этом. Потому что ты – единственный из оставшихся в живых английских офицеров, что были у испанских партизан.

– Какое отношение это имеет к моей жене?

– Не говори глупостей, Маркус. Если за тобой охотятся, то и она может быть в опасности.

– Кто охотится?

– Откуда мне знать? – Питер пожал плечами. – Предполагают, что кто-нибудь из испанцев. Или тот солдат-стрелок. Просто будь осторожен, Маркус. Не говори никому, что я предупредил тебя. До свидания, мистер Литтон. – И с этими словами Фаррел неторопливо отошел от них.

Маркус повернулся к Дэвиду:

– Ты слыхал об этом?

– Да, но мне все это показалось до того не правдоподобным, что я просто не знал, как к этому отнестись.

– Вот и я не знаю, – сказал Маркус.

Слова Фаррела не шли у Маркуса из головы всю недолгую дорогу домой на Кавендиш-сквер. Его беспокоило, что слух столь близок к правде по крайней мере в одном. В то же время он не боялся за жизнь Катрин. Майор Карузерс убедил его, что убийца достиг своей цели, ликвидировав всех, кто был с ним в отряде Эль Гранде и мог узнать его. Эпизоды с разбитой лампой и нападением на него в парке он счел случайностями, не связанными с этим делом.

Тем не менее Маркуса продолжала интриговать загадочность убийства англичан. Кто был убийца и что заставило его пойти на это? Был ли то стрелок или, как предположил Фаррел, один из партизан? Маркус подумал об Эль Гранде и выругался сквозь зубы. Он завидовал молодому человеку, а это было малоприятно.

Он был уверен, что Катрин, как только освободится от него, тут же выйдет замуж за Эль Гранде, а это тоже не вдохновляло. У него не было серьезных причин откладывать визит к адвокатам, кроме собственного нежелания затевать процесс. Развод – тяжелое дело, а он ведь заботится о спокойствии Катрин.

Черт подери! Кого он пытается убедить? При чем тут забота о Катрин? Он сам не хочет развода. Он потерял ее. Потерял, несмотря ни на что. Умный человек рад был бы избавиться от нее. Но не он! Его околдовала женщина, постоянно предававшая его, и в этом состояла печальная правда.

Маркус не понимал, почему все еще злится на нее. Казалось бы, с этим давно покончено. Не первый раз он мысленно возвращался к истории своей любви и снова говорил себе, что не так уж Катрин и виновата. В конце концов она ведь была агентом, выполняла приказ, поэтому ничего не могла рассказать ему, даже если бы захотела.

На память пришли слова Карузерса. Майор сказал ему, что Катрин перестала заслуживать доверия, когда не сообщила о случае в башне. В тот момент эти слова вызвали у него ярость. Она ничего не сказала о лампе, разбитой на лестнице, потому что подозревала его в покушении на ее жизнь. Несколько остыв, Маркус понял, что Карузерс имел в виду двойственность Катрин, ее преданность им обоим. Маркус не склонен был заблуждаться относительно ее чувств к нему, но по крайней мере она не захотела, чтобы его повесили.

Он сам был небезупречен. Постоянно давил на нее или хотя бы пытался давить. А когда Катрин проявляла твердость, это вызвало в нем протест.

Маркус ругал себя последними словами за то, что предложил ей стать его любовницей. Единственное, что он мог сказать в свое оправдание, – это что он не пытался совратить ее. Теперь, когда он знал об Эми, он понимал, сколь многое Кэт простила ему, прежде чем совершить последний шаг, – не то, что он изнасиловал Эми, такого Кэт никогда не простила бы, а то, что Эми была когда-то его любовницей.

Даже теперь стоило ему лишь подумать об Эми, как он испытывал смущение. До сих пор с трудом верилось, что Эми Спенсер – сестра Кэт. Другими словами, у него была связь с собственной свояченицей.

Невероятно! Он помнил домик в Челси, снял для нее, помнил желтый диван, помнил свою бурную страсть. Но это все, что осталось у него в памяти. Тогда ему было лишь двадцать два и он, если б Кэт только знала, влюблялся в каждую хорошенькую женщину, попадавшуюся ему на глаза. Эми была не единственной в длинной череде его любовниц в те годы, сейчас Маркус не смог бы припомнить ни лиц, ни имен большинства из этих женщин. Это был слепой случай, что когда-то он остановил свой выбор на сестре женщины, ставшей в один прекрасный день его женой.

Ему представилась картина: воскресный день, все собрались за обеденным столом, вся семья, его жена во главе стола, как положено, его бывшая любовница… Он зло выругался вполголоса, и какой-то прохожий, косо посмотрев на него, свернул от греха подальше в сторону.

Дело, конечно, вовсе не в Эми, главное – чувство Кэт к Эль Гранде. Она возвела молодого человека на пьедестал, сделала его своим идеалом. Но в ее постели все же оказался он, а не Эль Гранде, представляющийся юной девице героем. Из них двоих она предпочла его. На пьедестале чертовски холодно. В постели же Кэт – чертовски жарко.

Ее страсть была подлинной, Маркус не сомневался в этом. Он много раз вспоминал их последнюю ночь и в других доказательствах не нуждался. Она была потрясена его неистовостью; черт, он сам не ожидал от себя такого. Он совершенно потерял голову, страсть ослепила его, он требовал от нее того, чего она не понимала, но ведь нет ничего, что не могут себе позволить муж и жена. Во всяком случае, так считал Маркус. И она не протестовала, не пыталась сдерживать его. Катрин предоставила ему полную свободу владеть ее телом, и оба они упивались этой свободой.

Но все это не главное. Кэт настаивала на разводе, и он обещал заняться этим. Нельзя дольше откладывать. Завтра же. Завтра же утром он первым делом назначит встречу своим адвокатам.

С каменным лицом Маркус вошел в дом и хлопнул дверью. Жиль, слуга, шагнул было к нему, чтобы принять шляпу и пальто, но, увидев выражение лица хозяина, благоразумно юркнул за кадку с пальмой.

25

В сиянии тысячи свечей крестная мать Маркуса леди Тарингтон оглядывала гостей, заполнивших бальный зал ее особняка на Сент-Джеймс-сквер. На ее приемы всегда собиралось множество народу, но на сей раз было даже многолюдней, чем обычно, невзирая на то, что сезон балов и приемов – пока предрождественский, настоящий откроется только после Рождества – еще не начался. Причиной такого стечения гостей было снедавшее всех любопытство к Маркусу и его семье.

Все знали о мгновенно разнесшемся по Лондону слухе о том, что против Маркуса, возможно, ведется испанская вендетта и он вынужден прятать жену ради ее безопасности. Это придавало вечеру остроту, волнующее чувство риска, которому мог подвергнуться каждый, кто был хотя бы знаком с Маркусом. Леди Тарингтон в душе считала этот слух вздором, но не могла устоять от соблазна восполь-зоваться случаем ради успеха своего бала.

Конечно, Маркус был не единственным ее козырем. Его мачеха в равной степени привлекала всеобщее любопытство. Леди Тарингтон нашла взглядом маленькую группку, ожидавшую, когда заиграет музыка. Это была леди Ротем в окружении двух своих сыновей, Пеннистона и Тристама.

Тридцать лет прошло со времени скандальной женитьбы Ротема, чему предшествовало похищение девушки, а возможно, и изнасилование. И хотя с той поры утекло много времени, по-прежнему было видно, что подвигло графа на такое безрассудство. Пусть графиня чуточку погрузнела, пусть в черных ее волосах и поблескивают серебряные нити, лицо у нее хотя и не поражает красотой, но по-прежнему невинно-ангельское и без единой морщинки. Подумав о злодее, когда-то заставившем юную девушку стать его женой, леди Тарингтон содрогнулась от отвращения.

Маркус, хвала богу, не похож на своего отца. Поначалу крестная беспокоилась за мальчика, боясь, что он пойдет по его стопам, но со временем он стал на верный путь. «Будь жива Мэри, она, – решила леди Тарингтон, – могла бы гордиться сыном». Маркус сделал то, что в свое время следовало сделать старому развратнику, если бы он хоть чуточку уважал приличия, – заставил общество признать свою мачеху и ее детей.

За те несколько недель, что прошли со времени их переезда в Лондон, они были приняты в некоторых самых знатных домах, в том числе и в ее. И это целиком заслуга Маркуса.

Пеннистон почувствовал взгляд леди Тарингтон и невольно расправил плечи. Он еще не привык к такому вниманию к своей персоне, однако не тешил себя иллюзией, что вызывает в ком-нибудь что-то похожее на восхищение. Все смотрели на него так, словно ожидали, что на глазах у них один из Литто-нов свалится пьяный. Ну уж нет, он не собирался позорить свою мать, да еще публично.

Графиня увидела озабоченность на лице сына и вопросительно подняла брови. Пени наклонился к ее уху и что-то сказал вполголоса. Ему хотелось кое-что обсудить с матерью, но не в присутствии Тристама.

Тристам не слышал, о чем они говорят. В этот момент он следил глазами за молодым джентльменом, чей шейный платок был повязан немыслимо вычурным способом. Тристам не показывал виду, что в этом зале ничто так не привлекает его внимания, как это модное новшество молодого щеголя. Сейчас он старался запомнить все узлы и складки шейного платка, чтобы описать их друзьям в Оксфорде, куда он собирался возвращаться на другой день.

– Мы с Пенном отойдем ненадолго в галерею, Трис, – сказала графиня.

– Что? Ах да. Вы не против, если я побуду тут?

– Конечно, не против. Развлекайся, получай удовольствие.

Сердце Элен преисполнилось гордости за сына, когда она увидела, как он присоединился к друзьям, направлявшимся в комнату, где стояли карточные столы. Ей казалось, что среди собравшихся здесь гостей не было человека счастливее ее. Саманта была «ангажирована» – тут графиня нашла глазами дочь, танцевавшую с красивым молодым наследником сэра Джона Хэнтона; Трис, младший сын, явно чувствовал себя здесь как дома, а Пенн вел себя достойнейшим образом.

Проходя в стеклянные двери, она поправила кулон на шее.

– Красивый кулон, – похвалил Пенн, заметив ее жест. – Маркус сделал хороший подарок.

Элен задержалась у высокого зеркала, чтобы полюбоваться украшением. Это была тонкой работы камея из черного оникса в оправе из рубинов. Женский профиль на ней был сделан с миниатюры, изображавшей ее в молодые годы перед свадьбой с Роте-мом. Когда сегодня вечером Маркус повесил украшение ей на шею, сердце ее прямо растаяло.

Они в тот момент все были в гостиной, и Map-кус объявил:

– На обратной стороне выгравирована дата вашей с отцом свадьбы. Я завожу новую радицию. Отныне каждая невеста кого-то из Ротемов будет получать камею.

– А что случилось с прежним фамильным браслетом? – спросил Тристам.

– Думаю, мы никогда об этом не узнаем, – ответил Маркус. Украден? Потерян? Вряд ли он когда-нибудь отыщется.

Сейчас, глядя на старшего сына, графиня сказала:

– Откровенно говоря, Пенн, я предпочитаю эту камею, а не браслет Ротемов. Придет день, и я передам ее Саманте, а браслет я передать не могла бы. Это наследственная вещь, и если он отыщется, то перейдет к Каталине.

Пени отвел ее к софе у окна и усадил.

– Я слышал кое-что, о чем, считаю, ты должна знать, – сказал он, оставшись стоять.

– Если ты имеешь в виду слух о вендетте, я о нем знаю, и Маркус говорит, что все это вздор.

– Я не об этом. А… вчера я был у наших адвокатов, и Эрмитедж сказал кое-что, что меня встревожило.

– Что он сказал?

– У меня сложилось определенное впечатление, что Маркус хочет объявить свой брак недействительным.

– О нет! Но ведь Маркус и Каталина так прекрасно подходят друг другу.

– Мама, ты не учитываешь всех обстоятельств, – терпеливо сказал Пенн. – Что, если Каталина никогда не вернется из Испании?

Элен встревоженно смотрела на старшего сына.

– Что ты собираешься делать?

– Если я прав, тогда ты знаешь, что мы должны предпринять.

Все надежды Элен рухнули в одночасье, как карточный домик.

Несколько минут спустя Маркус взглянул на часы и покинул особняк леди Тарингтон. Он выполнил свой долг. Все прошло прекрасно, как он и надеялся. Бал будет продолжаться до утра, а ему нужно кое-куда съездить.

Надо доставить удовольствие и себе.

Он вскинул руку, из ряда экипажей выкатила карета и остановилась у кромки тротуара.

– В Хэмпстед, – велел Маркус кучеру.

Сидя в карете, он думал о том, что ему сказал Питер Фаррел, когда они курили в уютной бильярдной. Они разговаривали о слухах относительно мести испанцев, и Маркус старался убедить Питера, что за этим ничего не стоит.

Тогда Питер высказал свое мнение об этом, и его слова запали Маркусу в душу.

– На твоем месте я поискал бы врагов дома.

– Что ты имеешь в виду? – Маркус посмотрел не него с недоумением.

– Кто из твоей родни больше всех выиграет, если с тобой или твоей женой что-то случится?

– Не хочешь же ты сказать, что подозреваешь Пенна! – Увидев, что Питер действительно подозревает Пенна, он скептически сказал: – Но как же тогда ты объяснишь другие смерти? Убийство Фредди Барнса, например?

– Ах, это. Все задумано очень умно. Те убийства подтверждают слух о вендетте. Короче говоря, если с тобой или твоей женой что случится, никто не заподозрит твоего наследника.

– Но Пенна не было ни в Лиссабоне, ни в Лондоне, когда произошли те убийства.

– Ты в этом уверен? Во всяком случае, советую тебе нанять человека, который следил бы за ним.

Подошел Тристам с друзьями, и они прервали разговор.

И вот теперь Маркус раздумывал над словами Питера, но не мог представить, что Пени способен на убийство. Брат, конечно, не святой, но он человек порядочный. Пени мог бы обворовать его, разорить, пока он был на войне. Однако, вернувшись, он нашел, что поместье ухожено, а хозяйство процветает, как всегда.

Отбросив предположение Фаррела, он вернулся мыслями к Катрин. Маркус знал, что сегодня она в гостях у Эмили Лоури, и ему вдруг захотелось видеть ее, хотя он вовсе не собирался показываться на вечере у Эмили. Но для того, что он собирался сказать Катрин, лучше им было бы встретиться наедине.

Он побывал у адвокатов и теперь знал, что ни признание брака недействительным, ни развод, будь то в Англии или в Шотландии, невозможны и узы, связавшие их, нельзя расторгнуть.

Маркус вышел от адвокатов, чувствуя, как полегчало у него на сердце. Они с Катрин женаты раз и навсегда. Наверно, все пока у них складывается не так, как хотелось бы, но, кто знает, со временем у них, может, что-то и получится.

Очень жаль, что Катрин не беременна. Ребенок надёжно соединил бы их, и это разрешило бы все проблемы.


Катрин уже начинала скучать. Она с удовольствием отправилась бы домой, но не хотелось, чтобы вечеринка прерывалась из-за нее, поскольку кому-то из гостей пришлось бы отвозить ее в своей карете.

Она приехала с мистером Дирингом, тем самым идеальным, по мнению Эмили, мужчиной, и не могла заставить себя отвлечь его от идеальной для него женщины, статной величественной блондинки, сразившей его наповал с первого же взгляда и от которой он не отходил ни на шаг. Бедная Эмили была горько разочарована.

Катрин не раз ходила к Эмили через Хэмпстед-скую пустошь и сейчас решила потихоньку покинуть общество и отправиться домой тем же путем. Она извинилась перед Эмили, тактично отклонила протесты своего нового друга и выскользнула на улицу.

Пустошь тонула во тьме, но Катрин бесстрашно перешла дорогу и зашагала по тропинке. Пока она отошла не очень далеко от дома Эмили, ей попадалось много людей: влюбленные пары, группки молодежи, устроившей поздний пикник.

Но, отойдя достаточно далеко и достигнув аллеи, которая доходила почти до самого ее дома, она почувствовала, какая мертвая тишина окружает ее. Катрин замедлила шаг, остановилась. Что-то было не так.

Это было ее царство, и она знала, что пустошь всегда живет, всегда в ней слышны какие-то звуки: то лиса зашуршит листвой, то завозится барсук, или встрепенется птица на ветке, или прошмыгнет кот, ища соперника или подружку. Сейчас же не раздавалось никаких звуков.

Катрин нащупала рукоять пистолета и сошла с тропы. Грабители нередко нападали на гуляющих, но они обычно выбирали места поукромнее.

Где-то впереди послышался едва различимый звук шагов, то ли приближавшихся, то ли удалявшихся. Она подняла пистолет и замерла в ожидании. Нервы ее были на пределе.

Надо было идти вперед, пока кто-то, кто бы это ни был, не отрезал ей путь к дому. С трудом подавив желание побежать, Катрин пошла, стараясь ступать бесшумно, по аллее. Сердце бешено колотилось в груди, дыхание прерывалось.

Наконец из тьмы выплыл неясный силуэт ее дома. Придерживая одной рукой юбки, а в другой сжимая пистолет, она поспешила по мощеной дорожке, как вдруг от темного силуэта дома отделилась неясная фигура и шагнула ей навстречу. Катрин хотела закричать, но из горла вырвался лишь слабый стон.

– Маркус! Как ты меня напугал! – Она спрятала пистолет в карман юбки. – Я приняла тебя за грабителя. Могла бы застрелить.

– Как видишь, перед тобой не грабитель.

Теперь, когда страх прошел, она почувствовала слабость во всем теле.

– Разве я могла знать, что это ты? Как ты тут оказался?

Он взял ее за руку и повел по дорожке вокруг дома. Она увидела его карету, ждущую в темноте.

Он помог ей сесть, потом забрался сам, и карета тронулась.

– Куда ты меня везешь?

– Да никуда особенно, Я велел кучеру поездить здесь вокруг. В карете будет надежней, чем у тебя дома. Не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, что я был у тебя. Нам нужно о многом поговорить.

– Но твои кучера знают, куда ты ездишь.

– Они ничего не скажут, – заверил ее Маркус. – Они уже много лет служат у меня.

Катрин хотела возразить, что старики Макнол-ли не меньше заслуживают доверия, чем его кучера, но смолчала.

– О чем ты хотел поговорить? – спросила она.

Не дождавшись ответа, она повернулась и увидела, что Маркус смотрит на нее странным взглядом.

– Нет, не надо, – сказал он, когда она стала собирать рассыпавшиеся по плечам волосы в прическу. – Мне нравится, когда волосы у тебя распущены. – И Маркус вытащил последние заколки. – Такие красивые волосы, – проговорил он и стал перебирать ее пряди.

Во рту у нее пересохло, и вспомнилась другая поездка в карете, когда он поцеловал ее. Взгляд ее остановился на его губах.

– Мне только что пришло в голову, что я ни когда не видел, как твои рыжие волосы рассыпаются по моей подушке, – проговорил он вдруг. – Я видел это только в мечтах и по-прежнему мечтаю об этом. Ведь, когда я любил тебя, твои волосы были черными.

У нее были свои мечты, и сейчас они всплыли, заставив ее задрожать. Она не знала, кто сделал первое движение. Наверно, это ее бросило к нему, и в следующий миг они уже сжимали друг друга в объятиях.

Маркус в полумраке кареты долго глядел на ее губы. Затем наклонился и приник к ним поцелуем.

Это был безумный, почти яростный поцелуй. Лишь оттого, как он бешено желал ее, в ней вспыхнуло ответное желание. Катрин застонала, и, когда ее губы раскрылись, Маркус едва не раздавил ее в пылких объятиях.

Карета катилась, мягко покачиваясь на упругих рессорах. Он привлек ее к себе и осторожно усадил себе верхом на колени. Когда она, протяжно вздохнув, приподнялась, он подхватил ее снизу и усадил снова, чтобы она почувствовала, как напряглось и рвется к ней его естество.

Одной рукой поддерживая ее, другой он снял с нее плащ, желая убрать все преграды, разделяющие их. Катрин склонила голову ему на плечо, и он, поняв, что она не против, обеими руками принялся сквозь платье ласкать мягкие холмы ее грудей.

– Прости, если в последнюю нашу ночь я испугал тебя или вызвал в тебе отвращение, – сказал Маркус охрипшим голосом. – Подобное не повторится, если ты сама этого не захочешь. Ты мне веришь?

– Ты не испугал меня и не вызвал во мне от вращения, – выдохнула она. – Я вела себя не менее бесстыдно.

Он прикусил ее губу, не сильно, но достаточно чувствительно, чтобы она услышала его слова.

– Не бесстыдно, любимая. Ты была восхитительна. Просто я обезумел от желания.

Она заставила его замолчать поцелуем. Лучшего поощрения Маркус и не мог ожидать. Он торопливо расстегнул лиф ее платья и обнажил грудь. Когда он приник губами к одному бутону, потом к другому, она запрокинула голову и, почти в исступлении от наслаждения, непроизвольно задвигала бедрами.

Его рука скользнула под юбки, и Катрин, как ни опьянена была страстью, поняла, что он хочет овладеть ею прямо здесь, в карете.

Она, предприняв слабую попытку сопротивления, уперлась руками ему в плечи.

– Здесь нельзя. Что, если карета остановится? Кучер увидит, чем мы занимаемся.

Маркус бормотал ей в ушко успокаивающие слова, продолжая свое дело, и она, хотя и протестовала, больше не пыталась остановить его.

Умелые пальцы Маркуса доставляли ощущение настолько острое, что она привстала с его колен.

– Кэт? – шепнул он, дыша шумно, словно после длительного бега. Наконец он справился с брюками. – Скажи «да», Кэт. Скажи «да»!

Она хватала ртом воздух, дрожа всем телом. Он всегда доводил ее до такого исступления.

– Да, – вырвалось у нее. – О, Маркус, да!

Она вздрогнула, когда он вошел в нее. На мгновение он застыл, чтобы дать ей расслабиться, но движения ее бедер заставили Маркуса забыть обо всем на свете. Прижав ее к себе, он брал ее – без остатка, без жалости, давая ей то, чего она так жаждала. Почувствовав, как она напряглась, содрогаясь всем телом, он тоже содрогнулся, освобождаясь от жгучей муки желания.

Несколько мгновений спустя, опустошенные, они замерли, все еще тяжело дыша.

Прошло много времени, пока они осознали, что карета стоит. Катрин глянула в окошко и увидела, что они вернулись к ее дому. Охнув, она попыталась встать с колен Маркуса. Она не могла поверить, что настолько потеряла разум и позволила Маркусу овладеть ею в карете. Она ждала, что вот сейчас дверца распахнется и появится кучер.

– Погоди, – сказал Маркус, сжимая ее еще крепче. – Я хочу провести ночь с тобой. Нет, не у тебя. Поедем сейчас со мной в домик, который я арендовал.

Все происходило слишком быстро. Катрин не понимала себя, не понимала своих чувств, надо было все обдумать, хотя ей очень хотелось согласиться.

– Не могу, – прошептала она.

Она отстранилась и принялась приводить в порядок одежду. Маркус занялся тем же. Он ничего не сказал, однако испытывал горечь. Когда он усаживал Катрин в карету, у него в мыслях не было заниматься с ней любовью, но раз уж это произошло, он ожидал, что она поведет себя иначе. Она должна была требовать, чтобы он относился к ней как к честной женщине, а не ускользать потихоньку, словно стыдилась того, что было между ними. Ему не было стыдно. Что, черт побери, он сделал дурного?

Маркус не мог заставить себя рассказать, что ему ответили адвокаты. Если она не сможет любить его сама, по собственной воле, а не под давлением обстоятельств, тогда им не на что надеяться.

Когда их одежда приняла надлежащий вид, Маркус вышел из кареты и подал ей руку. Проводив Катрин до заднего крыльца, он взял у нее ключ, отпер дверь и вернул ключ обратно.

Когда она проходила мимо него, он тихо произнес ее имя.

– Что? – отозвалась Катрин, взглянув на него.

– Ты не сердишься на меня?

– Нет, не сержусь.

Хотя она не понимала, что происходит сейчас в ее душе, Катрин знала, что гнева в ней нет. Она всегда владела своими чувствами, всегда жила по правилам, которые не подвергала сомнению. Сейчас же ее несло куда-то, куда – она не знала.

– Мне надо идти, – сказала она.

– Насчет домика… – Маркус замялся.

– Что?

– Если передумаешь, я буду ждать тебя там.

Они долго стояли, не произнося ни слова и глядя в глаза друг другу. Слышно было лишь сдерживаемое дыхание. Маркус наклонился к ее полураскрытым губам, и она метнулась в дом.

26

В камине весело плясал огонь; на столе ждало вино. Маркус хотел, чтобы на этот раз, если она придет, все было как надо. Он не собирался налетать на нее, как распаленный кабан. Он будет сдержан, ласков и нежен, если она того пожелает. Они будут пить вино, разговаривать, снова пить. Потом он поцелует ей руку, может быть, в губы, но, что бы он ни делал, он будет повиноваться ее желаниям. Он решил, что никогда больше не станет ошеломлять ее своей необузданной страстью. Он будет держать себя в руках – если только она придет.

Боже, а ведь он никогда по-настоящему не ухаживал за женщиной! Правильно ли он все делает?

Прошел час, и Маркус окончательно убедился, что она не придет. Он сам не знал, почему его разобрала такая злость. Он чувствовал себя преданным, забытым, одиноким… Наверное, он был смешон – вино, свечи… Будто впервые влюбленный юнец. Маркус не хотел бы, чтобы кто-нибудь из друзей увидел его в эту минуту.

Он налил себе бокал вина и в несколько глотков осушил его. Казалось, даже комната смотрит на него враждебно. Схватив пальто, Маркус набросил его на плечи и ринулся на улицу.

Пустошь, окружавшая дом, тонула во тьме и безмолвии. Хотя нет, безмолвие не было полным. Над головой тихо скрипели ветви под порывами восточного ветра, несущего с Северного моря снег с дождем. В такую ночь хороший хозяин собаку не выпустит из дому.

Ругая себя на чем свет стоит, он повернулся, чтобы уйти тем же путем, каким пришел сюда, но тут услышал что-то, не то вздох, не то стон, но был ли то человек или зверь – не понять. Но звук, донесшийся с ветром, мог быть и звуком его имени.

– Кэт?

Тень метнулась к нему – она; и вот они уже целовались так, словно это был их последний поцелуй. Бесконечный, жадный, безотчетный; они словно приникли к источнику, возвращающему жизнь.

Глухие ко всему, они стояли под секущим дождем, и холодные струи бежали по их лицам, но они не замечали ничего. Когда они наконец оторвались друг от друга, Катрин едва слышно шепнула:

– Не знаю, что я сделаю с тобой, Маркус Литтон. Ты заставил меня почувствовать такое, о чем я не подозревала…

– Что я заставил тебя почувствовать, Кэт?

– Все, – ответила Катрин беспомощно, и он самозабвенно поцеловал ее, понимая, что она хотела сказать.

Обняв ее за плечи, Маркус повел Катрин по крутой тропинке к дому. Перед пылающим камином они стали раздевать друг друга, преисполненные предвкушения и радостного ожидания. В доме не было слуг, которые занялись бы их мокрой одеждой, и они развесили ее на креслах сушиться.

Он разлил по бокалам вино, и они пили, сперва из бокалов, потом с губ друг друга, но им не нужно было вино. Он был опьянен ею, она – им. Они бросились на кровать, и лихорадочная страсть овладевала ими по мере того, как они снимали друг с друга остатки одежды.

Когда снимать уже было больше нечего, Маркус рассыпал ее роскошные волосы по подушке.

– Я так давно мечтал об этом мгновении, – прошептал он и погрузил пальцы в огненного цвета пряди, а потом поцеловал ее.

Катрин встала над ним на колени. Он хотел прикоснуться к ней, но она не позволила. Вся ее скромность, вся сдержанность улетучилась, и Маркус наслаждался, видя страсть, переполнявшую ее.

Она провела ладонями по его телу, крепкому и мускулистому, такому непохожему на ее тело. Его мощь почти пугала. Но она не боялась его. Это был ее Маркус.

Катрин поцеловала его в губы, шею и нежно прикоснулась к шрамам на его плече и бедре. Это были шрамы от ран, полученных им в Испании, тех ран, которые она врачевала в маленькой монастырской келье.

– Что такое, Кэт? – встревожился Маркус, заметив слезинки на ее щеках.

– Когда тебя принесли, – прошептала она, – ты потерял столько крови, что я думала, ты умрешь. Все мы так думали.

– Не плачь, я же не умер. И я не жалею о том, что меня так тяжело ранили. Иначе меня не поло жили бы отдельно от всех, и я никогда не встретил бы тебя. Ты жалеешь, что встретила меня, Кэт?

– Нет, – всхлипнула она и повторила: – Нет.

– Не надо грустить. Все будет прекрасно, обещаю.

– Я не хочу говорить о будущем. Не хочу вообще говорить, хочу просто любить.

– Тогда люби меня.

Она прижалась к нему, поцелуями и ласками возбуждая в нем неистовое желание. Казалось, она никогда не может насытиться его телом. Не осталось ни одного места на нем, которое она не поцеловала бы. Маркус предоставил ей полную свободу, пока наконец терпеть дольше стало невыносимо.

Он опрокинул ее на спину, жадно лаская ее грудь, бедра, живот. Положил ладонь ей меж бедер и смотрел, как от его движений взгляд ее становится все неподвижней, отрешенней по мере того, как она погружается в наслаждение. Он видел, что ее охватывает страсть дикарская, необузданная, какой в ней не было прежде, и понял, что она безраздельно в его власти.

Он поцеловал ее грудь и, не задерживаясь, заскользил губами и языком по животу, ниже, туда – меж бедер. Она выгнулась всем телом и вскрикнула, потом нежно застонала, торопя его.

Маркус завел ее руки за голову, прижав к подушке. Эта ее поза, откровенная, влекущая, вызвала в нем небывалое прежде чувство. Он хотел, чтобы она знала… он сам не знал что.

Катрин попыталась высвободить руки, чтобы обнять его, но, почувствовав, что он непреклонен, перестала бороться и подняла на него глаза. Маркус увидел в них доверие и покорность, и сердце его воспарило. Он был ее полным властелином. Торжествуя, он запрокинул голову, вошел в нее и замер, пораженный мыслью, что взял ее, движимый чисто животным инстинктом.

– Кэт! – хрипло выдохнул он.

Она крепко оплела его руками и ногами, и Маркус застонал, когда она подалась к нему, принимая его всего. Какой-то миг он наслаждался столь откровенным приглашением, но тут же забыл обо всем на свете и отдался ритму, захватившему их обоих.

Где-то в глубине дома гулко пробили часы. Маркус вытянулся в постели, пошарил рукой и мгновенно проснулся, поняв, что Катрин нет рядом с ним. Он рывком сел и окинул глазами комнату.

Никаких признаков Катрин, ничего, что показывало бы, что она провела с ним ночь: ни ленты, ни платка, ни даже булавки. Он с проклятием вскочил и стал одеваться.

Это, наверно, ему в наказание за все те утра, когда он сам исчезал прежде, чем проснется очередная партнерша. Но у него была уважительная причина. Женщины вечно ждали от него всяческих высоких слов, уверений в любви. Никогда они не могли просто наслаждаться моментом. И вот теперь, именно тогда, когда он наконец набрался мужества произнести слова, которые жаждет услышать любая женщина, Кэт сбежала.

Выругавшись, он сел на край кровати и стал одеваться. Она никогда не заставит его поверить, что любит его. Другие женщины отдаются ради наслаждения, но только не Кэт. С самого начала между ними было что-то особенное, пока она не узнала, что он граф Ротем.

Он сунул ноги в черные лаковые туфли. «Что заставило ее убежать?» – гадал Маркус.

Всю дорогу до города он продремал и проснулся только, когда карета остановилась. Они были на Сент-Джеймс-сквер, забитой в этот час экипажами.

– Подъезжай со стороны Пэлл-Мэлл, – высунувшись из кареты, крикнул он кучеру.

На Пэлл-Мэлл, однако, тоже была толчея, и Маркус решил дойти пешком до дома крестной матери, который был неподалеку. На полпути он миновал дом Эми Спенсер и остановился.

Хотя было четыре часа ночи, по лондонским меркам это было не поздно, и он ожидал увидеть, как обычно, свет во всех окнах ее дома. Вместо этого светились лишь два окна на верхнем этаже. Никто не входил и не выходил из дома, который был непривычно тих – ну просто церковь. Повинуясь какому-то порыву, Маркус перешел улицу и взбежал на крыльцо.

Слуга, открывший дверь, узнал Маркуса и впустил его в холл.

– Миссис Спенсер никого не принимает.

– Она одна?

– Да, милорд.

С Маркуса окончательно слетело сонное состояние. Властно взглянув на слугу, он сказал:

– Меня миссис Спенсер захочет принять, Фули. Немедленно проводи меня к ней.

– Но, сэр…

– Немедленно! Слуга отвел глаза.

– Слушаюсь, сэр, – буркнул он и повел Маркуса наверх.

Маркусу хотелось появиться без предупреждения. Опередив слугу, он вошел в гостиную. Эми, сидевшая в кресле у камина, поднялась ему навстречу.

– Маркус? А я как раз думала о тебе.

При виде ее он вновь вспомнил, какие беды и мучения принесла ему ложь этой женщины, и его внезапно охватил гнев.

– Я пришел к тебе не со светским визитом, – резко произнес он. – Мне хотелось бы знать, почему ты солгала Кэт обо мне. Твоя ложь принесла мне столько несчастья, что не можешь вообразить.

Эми непонимающе посмотрела на него, потом ее лицо сморщилось, и она опустилась в кресло.

– Я никому не хотела зла, – проговорила она. – О боже, что я наделала!

Маркус пробыл у Эми полчаса, не потому что ему этого хотелось, просто Эми была в таком состоянии, что он боялся оставить ее. Она вновь и вновь просила у него прощения и рыдала не переставая. Он уже начал жалеть, что поддался порыву и зашел к ней. Он никогда не видел, чтобы Эми теряла самообладание, и был уверен, что дело не только в его вспышке. Однако он узнал от нее, что она написала Кэт письмо, в котором снимала с него все обвинения.

Несколько смягчившись, Маркус подождал, пока Эми успокоится, и покинул ее.

Он был еще на крыльце, когда дверь за ним снова открылась и появилась Эми – запыхавшаяся, с еще мокрыми глазами.

– Какое имеет к вам отношение моя сестра, лорд Ротем? – тихо, дрожащим голосом спросила она. – И как вы узнали, что она моя сестра?

– Катрин – моя жена, – резко бросил он и стал спускаться по ступенькам.

Маркус не успел еще сойти на тротуар, как раздался оглушительный грохот, пуля просвистела у него над головой и вонзилась в дверь. Эми взвизгнула, прохожие бросились врассыпную, лошади шарахались или вставали на дыбы.

Кто-то крикнул: «Убийца!», чем добавил паники на переполошившейся Пэлл-Мэлл.

Маркус схватил Эми за руку, рванулся с нею в дом и захлопнул дверь, потом подскочил к окну, слегка отодвинул штору и выглянул. На улице творилось нечто невообразимое: люди кричали, зовя полицию, кучера старались совладать с лошадьми.

Услышав непонятные звуки позади себя, он оглянулся. Эми с белым как мел лицом медленно сползала по двери на пол. Он едва мог разобрать, что она говорит слабым голосом.

– Кто хотел меня убить, Маркус?

– Этот выстрел предназначался мне, а не тебе, – ответил Маркус и крикнул: – Фули!

Слуга, появившийся на зов, выглядел не лучше своей госпожи.

– Запри все двери и не открывай никому, кроме меня, понятно?

– Маркус, не оставляй меня одну! – воскликнула Эми.

Он посмотрел на ее посеревшее от страха лицо и смягчился.

– Здесь ты будешь в безопасности, Эми. Фули будет охранять тебя, пока я не вернусь.

– Но куда ты идешь?

– Хочу поговорить с одним человеком, – уклончиво ответил Маркус и направился к черному ходу.

Майор Карузерс был ранней пташкой, так что, когда Маркус наконец добрался до него, он был уже одет Карузерс молча завтракал и слушал рассказ Маркуса о последнем нападении. Маркус завтракать отказался, попросив лишь чашку кофе.

– Итак, правильно ли я вас понял, – заговорил Карузерс, – вы были у леди Тарингтон, затем отправились в Хэмпстед и закончили вечер у миссис Спенсер.

– И что тут необычного? – нахмурился Маркус, которому не понравился тон майора.

– Только одно. Меня удивляет, почему нападавший выбрал именно этот момент. Почему не тогда, когда вы уходили с бала, или не в Хэмпстеде? В безлюдном Хэмпстеде гораздо сподручнее совершить нападение, чем на многолюдной Пэлл-Мэлл.

– Если он следил за мной от дома леди Тарингтон, то у него не было возможности стрелять, пока я не уехал из Хэмпстеда, а возле моего дома нет фонаря. Не знаю. Честное слово, не знаю. Но Пэлл-Мэлл хорошо освещена. Я был отличной мишенью, к тому же ему легко было исчезнуть среди толпы в поднявшейся суматохе. Или же мишенью была миссис Спенсер, – неожиданно предположил Карузерс.

– Вы ведь это не всерьез!

Карузерс посмотрел на Маркуса долгим взглядом, потом покачал головой.

– Не всерьез. Как я понимаю, есть два объяснения. Первое связано с вашим и ваших товарищей пребыванием в отряде Эль Гранде.

– Вы верите во все эти слухи? Считаете, что это вендетта?

– Не исключаю такой возможности, поскольку совершено новое нападение. – Он посмотрел на Маркуса. – Уверен, вы иначе объясняете его… и случай с Катрин на лестнице в башне.

– Я не верю, что мой наследник способен на подобные вещи, – ответил Маркус, стараясь говорить спокойно.

– Не верите? Тогда позвольте спросить. До того, как Катрин упала на той лестнице, думал ли кто-нибудь, что она может быть беременна, родить нового наследника?

Маркус хотел было ответить отрицательно, но неожиданно вспомнил разговор за обедом в замке. Они с Катрин извинились, что она не может выезжать на прогулки верхом из-за больной ноги. Но тогда никто не поверил их объяснению. Элен даже воскликнула: «Вы ждете ребенка!» – и то же подумали остальные.

Заметив растерянность на лице Маркуса, Карузерс сказал:

– Так я и думал.

Они замолчали, но вдруг Маркус взорвался:

– Это не может больше так продолжаться! Мы должны положить этому конец раз и навсегда.

– Что вы предлагаете?

– Не знаю. Вы специалист, вы и скажите.

– Могу предложить лишь одно, – ответил Карузерс. – Немедленно садитесь с Катрин на корабль и отправляйтесь в колонии.

– При чем тут Катрин? Ей не должна угрожать никакая опасность, поскольку никто не знает, что она была Каталиной.

– Не думаю, что теперь дело обстоит так, как вы говорите.

– Благодарю вас, майор. – Маркус вскочил. – По крайней мере, мы сошлись в одном. Я уберегу Катрин от опасности, даже если придется держать ее за семью замками, пока не поймают убийцу. – Он шагнул к двери. – Но попомните мое слово – брат тут ни при чем. – Однако, говоря это, Маркус и сам не знал, верит ли этому.

27

Позже, тем же утром, Катрин спустилась вниз и обнаружила в кабинете Маркуса, поджидавшего ее. По его виду она поняла, что он мало спал этой ночью. Хотя миссис Макнолли сказала ей, что лорд Ротем пришел по важному делу, она решила, что он хочет отчитать ее за то, что она сбежала, пока он спал. Однако когда она внимательно вгляделась в его лицо, то поняла, что все обстоит гораздо серьезней.

– Что случилось, Маркус? Отчего ты так мрачен?

Прежде чем ответить, он плотно притворил дверь.

– Не хочу тебя пугать, – начал он, подождал, пока она усядется в кресло, сел сам и продолжил: – Кто-то несколько часов назад стрелял в нас с Эми. Нет, она не ранена, но, конечно, в шоке.

Маркус коротко рассказал, что произошло. Она в ужасе смотрела на него и слушала, не перебивая.

– Опять… Господи, этому не будет конца. Но почему Эми? Почему вообще кто-то хочет причинить зло Эми? Должно быть, целились в тебя, Маркус.

Маркус был согласен с ней, но решил: пусть Катрин думает, что стреляли в Эми.

– Ни в чем нельзя быть уверенным. Не знаю, может быть, убийце известно, что она твоя сестра. Я знаю одно, что она до смерти напугана, и хочу, что бы ты побыла с ней, пока я буду разбираться с этим делом.

– Конечно, я присмотрю за ней, если она не будет против. – Неожиданная мысль пришла ей в голову. – Но ты каким образом оказался у нее? Ты что-то подозревал? Или она?

– Я возвращался к леди Тарингтон, – помолчав, ответил Маркус, – и оказался поблизости от дома Эми. Мне захотелось зайти к ней.

– Ты возвращался на бал в четыре утра? После… после того, как мы были вместе?

– Вообще-то было уже около пяти. Мы тут в Лондоне не ложимся рано, Кэт.

Он явно дразнил ее, но она решила не отвечать на вызов. Сейчас было не время для ничтожной ревности.

– Что Эми знает обо всем этом?

Катрин явно выдержала проверку, и Маркус довольно улыбнулся. – Эми думает, что это мог быть какой-нибудь из ее прежних поклонников или недоброжелателей.

Не нравится мне все это, – покачала головой Катрин.

– И мне тоже.

Она вскочила с кресла и подошла к окну, выходящему на безлюдную пустошь. За окном простирался мирный и безмятежный пейзаж, а у нее царила такая тревога на душе, такой разброд в мыслях.

Катрин повернулась к нему.

– Эми не может больше оставаться в своем доме на Пэлл-Мэлл. Необходимо перевезти ее сюда, ко мне.

– Если убийца знает, что Эми – твоя сестра, он первым делом станет искать ее здесь. Вы с Эмми должны куда-нибудь уехать.

– А ты? Что ты собираешься делать, Маркус?

– То, что должен был сделать давным-давно: разобраться, что происходит.

– Хочешь устроить ловушку убийце? Правильно я тебя поняла?

– Что-то надо предпринять, – уклончиво ответил Маркус. – Мы не можем сидеть и ждать, пока он нанесет следующий удар. Иначе он рано или поздно, но добьется своего.

Она внимательно посмотрела на него.

– Что ты задумал?

– Хочу использовать в качестве приманки твои испанские рисунки и дневники.

Катрин хотела было возразить, но он остановил ее.

– Держу пари, что убийца – тот английский стрелок. Мы с тобой прекрасно знаем, что его портрета у нас нет, но он-то этого не знает, так? Ты должна помочь мне, Кэт. Нужно поместить в «Джорнэл» статью о лагере Эль Гранде.

– Какого рода статью?

– Сначала я хочу, чтобы ты на неделю покинула Лондон. Подробности расскажу в карете по дороге. Я уже предупредил стариков Макнолли, что ты едешь в Ричмонд навестить заболевшую приятельницу.

– Какую еще приятельницу?

– Вдову Уоллес.

– Но куда мы поедем на самом деле?

– Мы заберем Эми и поедем в бабушкин дом в Челси, который давно пустует.

– Майор Карузерс знает об этом?

– Нет! – выразительно сказал Маркус. – Не желаю, чтобы его агенты шныряли вокруг вас. Пусть убийца чувствует себя спокойно. Нужно, что бы он ничего не заподозрил.

– Когда станет опасно, я хочу быть рядом с тобой. Я бывалая разведчица, Маркус, умею стрелять.

– Вот почему тебе нужно оставаться с Эми и быть бдительной.

– Но… что ты рассказал Эми о нас?

– Я рассказал все.

– Все? – воскликнула Катрин. – Ты рассказал ей об Испании? О нас? О Каталине? О том, как мы поженились?

– Я рассказал ей совершенно обо всем. Где твои рисунки и дневники?

Она подошла к книжному шкафу и нажала скрытый рычаг. Открылась потайная комната.

– Хитро придумано, – похвалил Маркус и стал собирать альбомы и тетради.

Если бы Маркус не так спешил, то, привезя Катрин и Эми на место, побыл бы с ними подольше. Быть может, единственное, что связывало Катрин и Эми, – это родственные узы да еще какая-то странная преданность друг другу, которая была важней их несхожести. Ему хотелось как-то сгладить неловкость ситуации, но сейчас он не мог позволить себе такой роскоши.

Положение Маркуса действительно было весьма щекотливым, однако он не подавал виду. С Катрин разговаривал как с женой, к Эми обращался как к близкой родственнице.

Ей он рассказал куда больше, чем Кэт. Она нужна была ему здесь, чтобы удерживать Катрин на месте, пока он станет выслеживать убийцу. Он знал, что если кто и сможет повлиять на его самостоятельную супругу, то только старшая сестра.

Час или два ушло у него на то, чтобы нанять подходящих слуг в дом, где остались сестры. Затем он отправился в редакцию «Джорнэл», располагавшуюся рядом с Сохо. Хотя они с Ганном встретились довольно сдержанно, Маркус стал значительно вежливей, узнав, что Ганн недавно обручился с вдовой виконта Стренмера.

Ганн тоже несколько смягчился, когда Маркус дал слово, что право опубликовать то, что обещало стать гвоздем месяца, будет предоставлено только его газете.

– Вы хотите устроить западню убийце?

– Ничего другого не остается, – кивнул Маркус. – Хватит ходить вокруг да около.

– Но каким образом Катрин замешана во все это?

– Всему свое время. Подождите немного, и ваша газета будет единственной, которая опублику ет все подробности.

Мелроуз Ганн долгим взглядом посмотрел на Маркуса и усмехнулся:

– Ради Катрин я готов на все.

Маркус удивленно поднял брови, но потом усмехнулся тоже:

– Значит, договорились.

Он был уже возле двери, когда Ганн крикнул вдогонку:

– Удачи вам, и будьте осторожны.

Маркус знал, что найдет Питера Фаррела в «Уайтсе», клубе на Сент-Джеймс-стрит. С бокалами мадеры в руках приятели устроились в покойных кожаных креслах в библиотеке клуба, и Маркус приступил к делу.

– Питер, позволь задать тебе один вопрос.

– В чем дело?

Вечно сонное выражение, придававшее гиганту Фаррелу добродушный вид, мгновенно исчезло, и Маркус увидел устремленный на него немигающий взгляд стальных глаз. Это был настоящий Фаррел, ветеран испанской кампании.

– Я хочу спросить о моем брате, Пеннистоне.

– Слушаю тебя.

– Что ты думаешь о нем?

– Если откровенно, то поначалу я думал, что у нас с ним много общего. Он знаток по части лошадей и охоты.

– Но?

– Но он не слишком общителен. Больше все сам по себе. Нелегко заводит друзей.

– Это я знаю, – сказал Маркус, помолчал и заговорил снова: – Тем не менее, Питер, мне хотелось бы, чтобы ты с ним сблизился. То есть я хочу, чтобы ты не отпускал его от себя ни на шаг, начиная с вечера в четверг. Води его по клубам, где сам бываешь, знакомь со своими друзьями, поезжай к кому-нибудь из приятелей на охоту. Это не надолго. Недели мне хватит. Я не могу быть с ним все время, это связывает мне руки.

– Зачем это тебе нужно? – спросил Фаррел со свойственной ему прямотой.

– Затем, – ответил Маркус, – что Пену может понадобиться алиби.

– Что произойдет в четверг?

– Этого я не могу тебе сказать.

Фаррел понимающе взглянул на друга и ответил:

– Можешь рассчитывать на меня.

– Я был уверен в тебе.

Маркус валился с ног от усталости, когда вернулся на Кавендиш-сквер, но не мог позволить себе лечь поспать. Он вновь и вновь прокручивал в голове детали плана, проверяя, не упустил ли чего. Он предпринял все меры предосторожности, чтобы за его каретой не было слежки, когда отвозил Кэт и Эми, так что если и будет охота, то только за ним.

Его план был прост. Маркус полагался на то, что убийце хватит ума догадаться, кто автор статьи и рисунка, которые должны появиться в «Джор-нэл».

Поначалу он немеревался оставить след, явный даже для простофили, но потом решил, что это рискованно. Он не желал, чтобы его противник что-то заподозрил. Человек, за которым он охотился, был умен и настойчив. Ему мог понадобиться день или два, чтобы разнюхать, что автор статьи – Катрин, но Маркус был уверен, что он найдет способ сделать это. А когда он придет за Катрин, его будет ждать он, Маркус.

Кроме того, Маркус постоянно возвращался к разговору с Питером Фаррелом. Он не подозревал Пенна; на самом деле он хотел защитить его. Маркусу не хотелось, чтобы, если его дело сорвется, майор Карузерс обвинил брата в том, на что Пенн, по его убеждению, был не способен.

От Пенна он перешел к Эль Гранде.

Ни Катрин, ни майор Карузерс никогда не подозревали Эль Гранде, но Маркус не был так в нем уверен. Во время войны Эль Гранде был беспощаден к врагу, и Маркус сомневался, что он очень из-менился с тех пор.

Зачем Эль Гранде приехал в Англию? Действительно ли он хотел найти покой среди монахов Марс-тонского аббатства или у него была иная, зловещая цель?

Он долго думал об Эль Гранде, потом его мысли переметнулись на Катрин. Ему еще предстояло сообщить ей, что он побывал у адвокатов и что они высказали мнение о невозможности развода. Потом в памяти Маркуса всплыла прошлая ночь – неужели это было только вчера? Интересно, почему все-таки она улизнула тихонько, даже не попрощавшись? Прошло еще много времени, прежде чем он смог наконец уснуть.

Эми и Катрин не стали засиживаться за обеденным столом. Они еще не успели поговорить ни о чем серьезном, но решили отложить разговоры на потом, когда будет время. Предстояло много сделать, поскольку в доме много лет никто не жил и нужно было его проветрить, привести в божеский вид.

Наконец, искупавшись и переодевшись, сестры уселись друг против друга за маленьким столиком в небольшой уютной гостиной. Им о многом предстояло поговорить, и Катрин не знала, с чего начать. Хотя они и были сестрами, но столь отличались друг от друга, что, если бы не стечение обстоятельств, могли бы и дальше жить каждая своей жизнью, никогда не встречаясь.

– Я поняла, что этот дом принадлежал бабушке Маркуса? – заговорила Эми о пустяках, поскольку в комнате находился один из слуг.

– Да, она переехала сюда после смерти мужа, – рассеянно проговорила Катрин, глядя на слугу, вертевшего в руках бутылку вина.

Похоже было, что он не знал, как открыть ее. Он вообще мало был похож на слугу. То же самое можно было сказать и о двух других слугах, присланных Маркусом. Они, в том числе и стряпуха, хозяйничавшая на кухне, больше походили на боксеров.

Наконец пробка была извлечена, и Хейл осторожно наполнил бокалы.

– Я позвоню, если нам что-нибудь понадобится, – сказала Катрин.

Когда слуга закрыл за собой дверь, оставив сестер одних, они облегченно вздохнули и заговорили разом. Катрин замолчала, позволив говорить Эми.

Той хотелось знать все в подробностях об испанской вендетте, о годе, проведенном Катрин у партизан, об Эль Гранде. Катрин удовлетворила ее любопытство. Она видела, что Эль Гранде произвел глубокое впечатление на сестру, и задумалась.

Популярность Эми убывала. Она больше не устраивала роскошных вечеров. Собиралась провести зиму в Италии. Катрин, конечно, не допускала мысли, что Эми могла влюбиться в Эль Гранде, но чувствовала: Эль Гранде, с его даром видеть насквозь человеческую душу, заставил Эми измениться.

– Как ты думаешь, он вернется на родину и станет священником? – спросила Эми, когда Катрин закончила рассказ.

– Не знаю. У него, несомненно, есть и талант к пасторскому служению, и желание.

– Я с тобой согласна.

Когда слуги убрали со стола и сестры вновь остались одни в комнате, они долго сидели молча, ощущая почти прежние близость и доверие друг к другу. Эми поймала взгляд Катрин и с запинкой проговорила:

– Я должна тебе кое-что сказать, Кэт. Знай, что я горько жалела все эти годы о том, что оклеветала Маркуса. В то время я даже не была с ним знакома. Я уже призналась тебе в письме, что сделала это, желая доказать тете Беа, какая я… не знаю… привлекательная, что ли.

– Я понимаю, Эми. Понимаю, как это вышло.

– Понимаешь? – Эми пристально посмотрела на Катрин и кивнула. – Верю, что понимаешь. Спасибо тебе за это, Кэт. – Она подняла бокал. – А теперь, пусть с опозданием, я хочу предложить тост за мою маленькую сестричку и пожелать счастья тебе и твоему мужу.

Улыбка сползла с лица Катрин.

– Значит, Маркус не рассказал тебе, что мы собираемся разводиться?

Эми опустила бокал.

– Почему?

– По многим причинам, которых я лучше не буду касаться, – быстро ответила Катрин.

– Маркус об этом ничего мне не сказал, – на хмурилась Эми.

Катрин молчала, и Эми осторожно спросила:

– Это из-за меня, Кэт?

– Нет. Я сказала тебе, что понимаю, почему ты оговорила Маркуса.

– Я не это имею в виду, а то, что мы с Маркусом были когда-то… друзьями?

– Друзьями? – Катрин подняла брови. – О да, друзьями, – язвительно сказала она.

Виноватое выражение исчезло с лицо Эми, и она больше стала похожа на себя.

– Хорошо. Если хочешь знать все до конца, я была его любовницей. И что с того?

– Что с того? – воскликнула Катрин. – Как бы тебе понравилось, узнай ты, что твой муж спал с твоей собственной сестрой?

– Представляю… – задумчиво сказала Эми. – Я всегда спрашивала себя, сравнивал ли он меня с тобой.

Катрин задохнулась от возмущения.

– Мне такое никогда не приходило в голову.

– Неужели? Тогда о чем же ты думала?

– О чем я думала?

– Ты ведь слышала меня, Кэт, зачем переспрашивать?

– Ну, я просто думала, был ли Маркус добр с тобой? – Катрин не выдержала и вскочила с места. – О, что за разговор у нас, это просто невыносимо.

– Давай я расскажу тебе о Маркусе, чтобы ни когда больше не возвращаться к этой теме, – предложила Эми.

– Не желаю тебя слушать.

Эми театрально вздохнула и заговорила:

– Не могу сказать, что он был незабываемым любовником. Из всех мужчин, каких я знала, он, пожалуй, запомнился мне меньше других. Неумелый, неловкий. Не знаю, кто создал ему славу великолепного любовника, во всяком случае, не я. Конечно, его можно как-то оправдать, ведь тогда ему, думаю, было не больше двадцати одного. Молодые люди в таком возрасте, как правило, неопытны и робки.

Воспользовавшись паузой, Катрин сказала:

– Неужели мы говорим о Маркусе Литтоне?

– О! – с понимающим блеском в глазах проговорила Эми. – Вижу, у тебя с ним все иначе, чем было у меня. Возможно, за эти годы он кое-чему научился, но уверяю тебя – не от меня. Более того, меня удивит, если он помнит обо мне что-то, кроме того, что я обходилась ему очень дорого.

Катрин избегала встретиться с сестрой взглядом.

– Богом клянусь, Кэт, – проникновенно сказала Эми, – я ничего не придумываю! Хочу сказать тебе еще: хотя Маркус и не был блестящим любовником, но как другу ему не было равных, и я не помню, сколько раз благодарила бога за то, что он послал мне такую дружбу. Я люблю его, уважаю, доверяюсь ему. Мало о ком из своих прежних любовников могу сказать то же самое. Я ответила на твой вопрос?

Щеки у Катрин пылали.

– Я вовсе не хотела… о, это все так сложно. – Она снова села, опустила глаза на стиснутые руки. – Все равно, это не имеет значения.

Терпение Эми истощилось.

– Кэт, задолго до того, как Маркус встретил тебя, у него была любовница. Ее звали Эми Спенсер. У этой женщины не было ничего общего с твоей сестрой, а теперь ее и вовсе не существует. Можешь ты взглянуть на это так?

– Я не виню ни Маркуса, ни тебя, дело не в этом.

– Тогда в чем?

Катрин наконец посмотрела в глаза Эми.

– Неужели не понимаешь? Он никогда по-настоящему не хотел жениться на мне. Я обманом заставила его это сделать. А потом, когда он снова нашел меня, я продолжала лгать. Боже мой, я шпионила за ним и отсылала донесения в британскую разведку.

Эми, помолчав, спросила:

– Что еще?

– Не понимаю тебя.

– Что еще, ведь это наверняка не все?

– Разве этого мало? – горячо воскликнула Катрин.

– Ничтожно мало, если вы любите друг друга.

– О, я знаю, он любит меня, но не думаю, что настолько, чтобы быть связанным узами брака.

Увидев слезы в глазах Катрин, Эми уверенным тоном сказала:

– А я знаю Маркуса и считаю, что ты не права. А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом. Ты в самом деле метко стреляешь, Кэт?

Катрин, шмыгнув носом, кивнула.

– Можешь научить меня так же метко стрелять?

– Нет. Меткость приходит с практикой. Но могу научить, как обращаться с пистолетом, заряжать, разряжать и все такое. Но сейчас не советую тебе тренироваться и стрелять по мишени. Слуги Маркуса могут неправильно это истолковать, а мы же не хотим, чтобы они подняли тревогу, правда?

– Я тебя не понимаю, Катрин.

– Уверена, что все они отлично стреляют.

– Слуги? – удивилась Эми.

Катрин покачала головой.

– Я узнаю бывалых солдат с первого взгляда, – сказала она, и сестры весело засмеялись.

28

Статья Катрин и ее небольшой рисунок, изображавший разрушенный монастырь, где скрывался отряд Эль Гранде зимой 1812 – 1813 годов, появились на первой полосе «Джорнэл». Газета привлекла невиданный интерес читателей, поскольку анонимный автор – девушка-англичанка – сообщала, что в описываемое время находилась в отряде. Издатель подтверждал этот факт и к тому же обещал, что это лишь первая из целой серии статей, которые будут опубликованы в последующих номерах.

Майор Карузерс одним из первых узнал о статье Катрин. Он сидел у себя в кабинете, когда секретарь, недавний выпускник Оксфорда, положил перед ним «Джорнэл».

– Нет у меня времени на газеты, – буркнул Карузерс, мельком глянув на «Джорнэл», – лучше скажи в двух словах, о чем пишут.

– Тут много интересного, – ответил молодой Крэбб, – но больше всего меня поразило место, где говорится, что в дальнейших номерах появятся биографии и портреты всех, кто был в то время в отряде Эль Гранде. Она также упоминает об испанской вендетте.

– Господи милосердный!

Карузерс отбросил документ, который читал, схватил газету и углубился в статью. Прочитав, он некоторое время молча сидел, о чем-то размышляя.

Наконец он взглянул на секретаря.

– Она ничего не говорила мне о портретах или дневниках. Интересно, почему?

Крэбб не ответил, посчитав вопрос риторическим.

Карузерс вперил в него пронзительный взгляд.

– Ну-ка, молодой человек. Вы желаете сделать карьеру разведчика. Кое-кто полагает, что голова у вас неплохо варит. Пораскиньте-ка мозгами.

Секретарь, благоговевший перед своим патроном, откашлялся и переспросил:

– Почему она не сказала вам о портретах и дневниковых записях?

– Вот именно, Крэбб.

– Наверное, не понимала, насколько они важны.

– Они совершенно не важны, убежден в этом.

Набравшись смелости, секретарь заявил:

– Вы не можете знать этого наверняка.

– Совершенно верно – и убийца тоже не может. Что вы предприняли бы, окажись на его месте?

– Затаился бы до той поры, пока не узнал, может эта статья изобличить меня или нет, – тут же не задумываясь ответил Крэбб.

Карузерс недовольно хмыкнул.

– Ничего подобного. Наш злодей вынашивал свой замысел почти четыре года. Ставки слишком велики, чтобы отступать на этой стадии игры.

– Но что еще он может сделать? Не хотите ли вы сказать, сэр, что он попытается убить нашего агента?

– Именно это я и хочу сказать. Естественно, первым делом он станет охотиться за этими рисунками и дневниками.

– Что в таком случае мы предпримем?

Майор задумчиво посмотрел на газету, потом сложил ее.

– Мы ничего не станем предпринимать. Возможно, Ротему удастся то, что не удалось нам. Если ему будет нужна помощь, он обратится к нам. Мы будем стоять в стороне, Крэбб, вот что мы сделаем.

Вечером того же дня в клубе «Уотерс» газета с нашумевшей статьей переходила из рук в руки. Все обсуждали англичанку, у которой хватило смелости стать партизанкой. Одни отзывались о ней с восхищением, другие – с пренебрежением. Но никто, кроме Питера Фаррела, не связал статью с женой Маркуса, хотя кое-кто высказывался в том смысле, что интересно знать, была ли Каталина знакома с этой невероятной англичанкой.

Пени тоже находился в клубе, но пребывал в блаженном опьянении, и, хотя кто-то сунул ему в руки газету, он даже не взглянул на нее. В хмельной его голове бродила мысль о том, как не прав был Маркус, считая, что он не в состоянии бросить пить в любой момент, когда того захочет. Они в Лондоне уже невесть сколько недель, а он не выпил ни капли бренди за все это время. Сегодня другое дело. У них сугубо мужская вечеринка, и не пить было бы верхом неприличия. Сейчас он выпьет еще один стаканчик и закончит на этом.

Пени попробовал встать, но ноги не слушались, и он опустился обратно в кресло. Приятелям это показалось ужасно забавным. Один из них придвинул к Пенну графин с бренди. Пени оглядел ухмылявшиеся лица и решил, что кое-кто из окружающих даже еще пьяней, чем он.

Он сделал попытку налить себе еще, но расплескал половину, и лорд Доулинг пошутил:

– Не могу поверить, что я считал тебя истым христианином.

Все засмеялись, и громче всех Пени. Ему уже море было по колено.

Посыпались новые шутки, одна острей другой. Впрочем, никто не имел в виду оскорбить его, и Пенн не обижался – предметом шуток было его неожиданное для всех опьянение. Он ощущал свою общность с ними, и это было прекрасное чувство.

– А я, – сказал Роджер Битти, желая всех переплюнуть, – думаю, что ты вполне можешь быть убийцей.

– Убийцей! – со смехом воскликнул Пенн. – С чего это пришло тебе в голову?

Роджера поддержал один джентльмен, потом другой. Питер Фаррел молчал и внимательно наблюдал за Пенном.

Шутка Битти имела успех, а это случалось нечасто, и он продолжал стараться, оказавшись в центре внимания.

– Мы обсуждали эту историю, – сказал он, оглянувшись на остальных, – и пришли к разным мнениям. Я считаю, что слух об испанской вендетте – это отвлекающий маневр. – Увидев, что Пени осовело смотрит на него, он добавил: – Несколько месяцев назад в Гайд-парке было совершено нападение на Маркуса. Совсем недавно он то ли отослал жену в Испанию, то ли где-то спрятал. Ясно, что он боится за ее жизнь. А теперь я спрашиваю тебя, кто окажется в выигрыше, если Маркус умрет?.

– Кто? – тупо переспросил Пенн.

– Как кто, его наследник, вот кто, а не какой-то там стрелок, которого тут же схватят, стоит ему только близко подойти к офицеру и джентльмену. Ты выиграешь от смерти Маркуса, Пенн. Я говорю о тебе.

Громко смеясь, словно это была остроумная шутка, все занялись обедом. Разговор продолжался, но Пенн все не мог собраться с мыслями. Что-то мучило его, что-то очень важное, на что намекали слова Битти и что он обязательно вспомнил бы, не будь настолько пьян.

Но тут принесли бургундское, и он забыл обо всем. Отказаться пить значило показать, что он слабее других. Нет, он не хочет, чтобы его прозвали монахом.

«Убийца?..» Кто-то сказал, что он убийца, вдруг вспомнилось Пенну. Разрозненные обрывки того, что сказал Битти, всплывали в памяти, но прошло еще немало времени, пока смысл сказанного дошел-таки до него.

Он внезапно вскочил и заорал:

– Позовите полицию!

Приятели в изумлении повернулись к нему и разразились хохотом. Пени отшвырнул стул и шатаясь пошел к двери. Но сделал лишь несколько шагов и повалился на пол.

Фаррел отвез его домой. К этому времени Пени с трудом мог вспомнить, как его зовут. Единственное, что он еще помнил, когда камердинер укладывал его в постель, что нужно разыскать брата и сказать ему нечто важное.

Катрин, уже в сотый, наверное, раз прочитав свою статью в «Джорнэл», вздохнула, отбросила газету, проверила пистолет, тоже, наверное, в сотый раз, и положила рядом с собой на стол.

Эми посмотрела на нее поверх книги, которую читала.

Катрин принужденно улыбнулась сестре.

– Зря я, наверно, так нервничаю. Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь, что все это глупости. Никто не клюнет на нашу наживку. Всякому понятно, что, будь у меня какие-то серьезные улики, я давно бы ими воспользовалась.

Эми, только делавшая вид, что читает, отложила книгу. Она тоже сильно нервничала.

– Думаю, ты права, – сказала она.

Катрин это не успокоило.

– По крайней мере, рассказать мне, что происходит, Маркус был обязан. Забрал мою статью и рисунки и носу не кажет.

– Кэт, он знает, что делает, – попробовала Эми урезонить ее. – Он боится, что следующей жертвой стану я. Так что ты делаешь свое дело – охраняешь меня.

– Знаю. Меня только одно тревожит: что он хочет справиться с этим в одиночку, без помощников.

– Минуту назад ты говорила, что опасаться не чего, никто не клюнет на его наживку, – возразила Эми.

– Ну да, ну да. Может, выпьем чаю с печеньем? Кухарка, я знаю, уже легла, но слуги еще не спят.

– Я не голодна.

– Я тоже.

Они посмотрели друг на дружку, улыбнулись и отвели глаза. Три дня, пока не появился номер газеты со статьей Кэт, они никуда не могли выйти, кроме сада. Им было хорошо вместе. В эти дни сестры подолгу разговаривали, главным образом о прошлом. Единственное, о чем они старались не заговаривать, – это о будущем.

– Поговори со мной… расскажи о Ротеме, о его семье, – попросила Эми, которой не понравилось выражение глаз Катрин.

Катрин помотала головой.

– Это бессмысленно, сидеть и ждать тут. Я должна отправиться к нему. Если с ним что случится, а я не смогу ему помочь, никогда не прощу себе этого.

Эми было запротестовала, но потом согласилась с Катрин. Будь на месте Маркуса Эль Гранде, она поступила бы точно так же.

– Только будь осторожней, – сказала она и неожиданно для себя добавила: – Да поможет тебе Бог!

Проведя ночь в молитвах перед алтарем, Эль Гранде вернулся в свою келью. Его молитвы были услышаны. Теперь он знал, куда направится из аббатства. Завтра он покинет Марстон и никогда не вернется сюда.

На столе лежал последний выпуск «Джорнэл». Роберт удивился, увидев газету, но удивление мгновенно исчезло, стоило ему найти статью и рисунок Катрин.

Он сел и стал читать.

Несколько минут спустя он уже торопливо сбрасывал сутану, чтобы переодеться в обычное платье. Лицо его было мрачно.

Маркус потер глаза, зевнул и расправил затекшие мышцы. Ночь он провел в доме Катрин в Хэмпстеде, дремля вполглаза в закутке за книжным шкафом, где Катрин хранила свои испанские вещи. Сквозь щель между шкафом и стеной он видел, что тьма за окном начинает помалу рассеиваться. Скоро рассвет. Похоже, он просчитался. Он был настолько уверен, что убийца заявится этой ночью, что предусмотрительно удалил стариков Мак-нолли из дому.

Он уже собрался выйти из своего укрытия, как за стеклянной дверью появилась неясная тень, потом к стеклу приникло чье-то лицо. Маркус не зажигал свечей, чтобы не спугнуть злодея, но в камине еще тлели угли, отбрасывая в комнату неверный свет. Маркус положил ствол пистолета на левый локоть и приготовился достойно встретить гостя.

Послышался легкий скрип, потом щелчок, и стеклянная дверь на террасу распахнулась, впустив волну холодного зимнего воздуха.

В доме царила тишина. Человек подошел к столу и принялся один за другим выдвигать и обшаривать ящики; через минуту он прошел мимо укрытия Маркуса.

– Стой, или я вышибу тебе мозги! – приказал Маркус и шагнул в комнату.

Мужчина медленно повернулся.

– Бросай оружие, – скомандовал Маркус, – и подыми руки!

– Я безоружен, – ответил человек голосом Эль Гранде.

– А, так это ты! Слышал, что я сказал? Подыми руки!

Эль Гранде выполнил его приказание. Маркус взял с каминной полки вощеный фитиль, запалил его от углей и зажег свечи.

– Вы делаете ошибку, – сказал Эль Гранде.

– Ну конечно, все так говорят.

– Я пришел помочь вам.

Маркус улыбнулся.

– Ты пришел убить Катрин, но прежде хотел завладеть дневниками и рисунками. Тебе следовало бы уничтожить их раньше, когда была такая возможность. Ты рассчитывал, что мы не понимаем важности того, что находится в наших руках. Это был сознательный риск, но ты проиграл.

Эль Гранде рассмеялся:

– Того важного, что я, по-вашему, хотел уничтожить, не существует. Позвольте еще раз повторить, я пришел, чтобы помочь вам. Ведь это вы послали мне экземпляр «Джорнэл»?

– Я ничего не посылал.

– А, тогда это, верно, Катрин, – предположил Роберт.

– Я тебе не верю. Если ты даже говоришь правду, неужели ты хочешь, чтобы я поверил, что ты пришел сюда с другой целью? Я застал тебя на месте преступления. Ты шарил в столе Катрин.

– Я искал оружие, – объяснил Эль Гранде. – Мне известно, что она держит пистолет в столе.

– Пистолет? – усмехнулся Маркус. – Что-то не очень похоже на брата-мирянина, у которого война вызвала такое отвращение, что он больше не желает причинять кому-нибудь зло.

– Я смирился с такой необходимостью, – спокойно ответил Эль Гранде. – И к тому же окончательно ушел от монахов. Но, вижу, мои слова вас не убеждают.

Головы обоих повернулись к стеклянной двери, открывшейся от сквозняка. В тот же миг дверь в коридор распахнулась, и вошла Катрин. В руке она держала пистолет, направленный, в отличие от пистолета Маркуса, в пол.

– Ваши голоса слышны даже в саду, – сказала она. – Что тут происходит?

– А, черт! – воскликнул Маркус.

По-прежнему держа Эль Гранде под прицелом, он шагнул в сторону, чтобы, если придется стрелять, не задеть случайно Катрин.

– Полагаю, граф Ротем намерен убить меня, – ответил Эль Гранде. – Ему взбрело в голову, что я убийца. Я пришел помочь ему, но он мне не верит.

Не спуская глаз с Эль Гранде, Маркус сказал Катрин:

– Он явился, чтобы расправиться с тобой и выкрасть рисунки. Какого черта тебя принесло? Отойди в сторону, Кэт, и, ради бога, не загораживай его!

– Маркус, опомнись! – воскликнула Катрин. – Это мой друг. Он много раз спасал от смерти меня и английских солдат. Он и тебя спас, когда ты нарвался на засаду французов.

– Факты – упрямая вещь, Кэт, можешь убедиться в этом сама, – стоял на своем Маркус.

– Какие факты?

– Ты нарисовала его портрет. Он не может допустить, чтобы портрет был опубликован в газете. Думаю, он что-то такое готовит, что-то, после чего все о нем заговорят, и потому убьет всякого, кто знает, что когда-то он был Эль Гранде.

– А как же монахи в Марстонском аббатстве? Они видели его. Он и их собирается убить? – язвительно спросила Катрин.

– Для них он брат Роберт. Они не знают его как Эль Гранде.

– Неужели это говоришь ты, Маркус? Ушам своим не верю.

– Тогда почему он здесь?

– Роберт здесь потому, что я упросила одного из твоих слуг отнести ему газету со статьей. Я боялась за тебя, поскольку ты был один, и хотела, чтобы он в случае чего помог тебе. Ему прекрасно известно, что мои дневники и рисунки никого не могут изобличить. Я это сказала ему, когда мы вместе с тобой были у него, разве не помнишь?

– Тот Эль Гранде, – зло ответил Маркус, – прочитав твою статью, отправился бы в часовню молиться. Он не явился бы сюда, не имей на то особой причины.

Когда Катрин попыталась возразить, Эль Гранде остановил ее, сказав:

– Его ничем нельзя убедить, Катрин.

Она посмотрела на Маркуса долгим взглядом.

– Может быть, это заставит тебя переменить решение, – сказала она и, шагнув вперед, вложила свой пистолет в руку Эль Гранде.

Тот мгновенно приставил его к голове Катрин.

– Не двигайся! А теперь, Ротем, положите ваше оружие на стол.

Маркус выругался, но делать нечего, пришлось повиноваться. Эль Гранде подошел к нему, целясь прямо в сердце.

– Значит, вы заодно, – сказал Маркус и осекся, такая боль пронзила его. – Мое первое впечатление о вас обоих было верным.

– Нет, Ротем, – мягко проговорил Эль Гранде. – Катрин и я никогда не были вашими врагами. Мне жаль, что Катрин выбрала такой способ доказать мою невиновность и устроила целый спектакль. Но больше вы не будете сомневаться в этом.

Он взял пистолет Катрин за ствол и протянул Маркусу.

– Возьмите, – сказал он. – И тот, что на столе, тоже.

Маркус медленно взял оба пистолета. Эль Гранде отступил назад, поднял руки.

– Если считаете, что я виновен, застрелите меня. Ну, стреляйте же!

Маркус уронил пистолеты на стол и бросил на Катрин такой взгляд, что она похолодела.

– Очень умно, – проговорил он. – И очень смело. Но что, если вы мне оба лгали?

Хотя Катрин и Эль Гранде прибыли в разное время и разными дорогами, лошадей они оставили в платной конюшне в Хэмпстеде. Уже начинало светать, и поэтому они, больше не скрываясь, направились по тропинке в Хэмпстед.

Увидев лошадь Эль Гранде, Катрин покачала головой.

– Где только ты раздобыл такого одра?

Он лишь улыбнулся:

– Братия не может позволить себе иметь чистокровных скакунов. Но Эскалибур, а так, ты знаешь, звался меч короля Артура, – не одр. Внешность может быть обманчивой. Он меня вполне устраивает.

Эль Гранде подтянул подпругу и, видя, что она не идет к своей лошади, вопросительно взглянул на нее.

– Разве ты не едешь со мной?

– Нет.

– Думаю, тебе стоит уехать. Ротему нужно дать время остыть. Если вернешься сейчас к нему, вы наговорите друг другу такого, о чем потом будете жалеть.

– Я не могу оставить его, Роберт, вот так, не помирившись. Я должна убедить его; постараюсь, чтобы он все понял. Сделаешь для меня одну вещь? Сможешь заехать в Челси и сказать Эми, что здесь все в порядке? Дом найти легко, он стоит в самом конце дороги, что ведет к приходской церкви. Но будь осторожен, слуги вооружены.

– Почему они вооружены, – спросил Роберт, – и почему Эми находится там?

Катрин рассказала о покушении на сестру и Маркуса. Эль Гранде ничего не сказал, но вид у него стал мрачный.

– Я подожду здесь на тот случай, если вдруг понадоблюсь тебе. Если через полчаса не вернешься, уеду один.

Обратно до дому было пять минут ходьбы. Катрин не сразу поднялась на крыльцо, а постояла, глядя на еще темную пустошь. Ее еще жгли слова Маркуса: «Значит, вы заодно». Видно, какие-то сомнения у него все же оставались, а теперь он всегда будет думать о ней плохо.

Она не знала, как долго простояла, глядя во мрак, такой же непроглядный, как и тот, что окутал ее душу, но в конце концов решилась и вошла в дом.

29

У двери в кабинет она невольно распрямилась и расправила плечи. Маркус стоял у камина. Увидев ее, он напряженно выпрямился.

– Я думал, ты уехала вместе с Эль Гранде, – сказал он. – Какого черта ты вернулась?

Она сделала несколько шагов и остановилась как вкопанная, когда увидела, как взгляд Маркуса переметнулся с нее на дверь, и услышала за спиной голос, произнесший ее имя, узнала этот голос, и по телу у нее побежали мурашки.

– Какая приятная неожиданность, – раздался знакомый голос, и она медленно повернулась к человеку, стоявшему у нее за спиной.

В двух шагах от нее Дэвид Литтон, кузен Маркуса, целился в нее из ее же пистолета; в другой руке он держал пистолет Маркуса.

– Только не ты, Дэвид, только не ты! – Она была так потрясена, что вынуждена была опереться о спинку стула, чтобы не упасть. Это было непостижимо.

– Где Эль Гранде? – отрывисто спросил Дэвид.

– Ушел. Но…

– Молчать!

Они, окаменев, стояли, пока Дэвид внимательно вслушивался в тишину. Удостоверившись, что Катрин вернулась одна, он спросил:

– Что вы тут делали?

– Обсуждали планы Эль Гранде на будущее, – ответила она. – Он…

Дэвид резким жестом оборвал ее на полуслове. Ему почудился шорох за окном, и он снова прислушался.

У Катрин голова шла кругом; сердце колотилось так, что, казалось, остальные слышат его биение.

Она старалась взять себя в руки, взвешивала шансы, решала, что предпринять, и была уверена, что Маркус занят тем же.

Минуту спустя Дэвид немного успокоился, оперся о стол и заговорил:

– Да, я сам не смог бы устроить все лучше, чем это сделали вы. Весьма признателен, Маркус, за твою просьбу. Мне очень не хотелось сопровождать твою мачеху и сестру на вечеринку к леди Хиткоут, но как я мог отказать, когда Тристам в Оксфорде, а ты был так любезен? Конечно же, я спешил сюда, но опоздание только сыграло мне на руку. Я и не подозревал, что тут устроена западня. И какая удача, что попал в нее Эль Гранде. Признаюсь, было несколько довольно неприятных моментов. Я рассчитывал, что придется иметь дело только с мисс Кортни, и не был готов встретить вас троих. И тут, когда я раздумывал, что делать, мисс Кортни и Эль Гранде уходят. Какая удача! Когда найдут ваши тела, кого, как не Эль Гранде, заподозрят в первую очередь?

– Ничего не понимаю, – сказала Катрин. – Маркус, что происходит?

– Дэвид как раз собирался проникнуть в дом, – заговорил Маркус, – когда появился Эль Гранде. Дэвид прятался в саду и забавлялся, будучи свидетелем драмы, которую мы тут разыграли. Он и есть тот неведомый стрелок, Кэт. Он приехал в Португалию с единственной целью – убить меня. Он разыскал меня и следовал за мной по пятам. Это не французы подстерегали меня в засаде, а Дэвид. На его беду, он промахнулся, стреляя в меня, и только ранил, а добить не успел, потому что завязалась схватка между английским и французским патрулями. А потом появились люди Эль Гранде и подобрали меня.

– Он сам рассказал тебе это? – спросила она недоверчиво.

– Можно сказать, мы коротали время за беседой, ожидая, вернешься ты или нет.

– Эль Гранде приехал сюда верхом или пришел пешком? – прервал Дэвид объяснения Маркуса.

– Верхом. – Катрин не была уверена, что это нужно было говорить, но она видела, как нервничает Дэвид, боясь, что Эль Гранде где-то поблизости. – Но это не меняет дела; Эль Гранде ждет меня. Я пришла, только чтобы попрощаться с Маркусом.

– Ты ведь уже попрощалась с ним, когда уходила, помнишь? – ухмыльнулся Дэвид.

– Я говорю правду.

– Недурная попытка, но я все слышал. Он не вернется.

Катрин понимала, что Дэвид ждет, когда Эль Гранде отъедет достаточно далеко, чтобы не услышать выстрелов. Маркус стоял слишком далеко от Дэвида, чтобы неожиданно броситься на него. Ей надо подойти к Дэвиду поближе и постараться отвлечь его. Если бы удалось его заговорить, то можно было бы попробовать обезоружить.

– Полагаю, – сказала она, глядя на Дэвида, – ты хочешь получить мои дневники и рисунки? Но здесь их нет. Они в таком месте, где ты ни когда их не найдешь.

– Еще одна недурная попытка, – ответил тот, – но повторяю: я все слышал. Ничего важного в твоем дневнике нет, и я знаю, что у тебя нет и моего портрета, иначе ты узнала бы меня при первой же нашей встрече.

– Маркус, – спросила она, не оборачиваясь, – почему твой двоюродный брат хочет убить нас?

– Это нам еще предстоит узнать, – ответил Маркус.

– Я так боялся, что вы узнаете это раньше времени. Потому и распустил слух об испанской вендетте. Я хотел, чтобы ты, Маркус, терялся в догадках.

– Это тебе удалось, – сказал Маркус. – Но ты не ответил на вопрос Катрин.

– Потому что я – твой наследник, вот почему, – со злорадной ухмылкой сказал Дэвид.

Маркус, онемев, смотрел на него. Потом воскликнул:

– Что за нелепость!

– Не ожидал, да? Я сам невероятно удивился, когда узнал об этом. Мой отец похвалялся этим, когда я был мальчишкой, но я не верил ему. Но после его смерти нашел бумаги и письма, которые могут доказать мое право на наследство.

– Что за письма?

– Письма твоего отца моему. Должен поблагодарить вас за содержательный вечер. – Он по смотрел на Катрин. – Знаешь, а тебе ничего не угрожало, пока ты не написала статью о лагере Эль Гранде.

Кто тебе сказал, что это она написала ее? – возразил Маркус.

– Никто мне не сказал, сам догадался. О, я знал о Катрин Кортни, знал, что ты встречаешься с ней, Маркус. Но только после того, как появилась статья в «Джорнэл», понял, что она и Каталина – это одно лицо. В лагере Эль Гранде не было никакой англичанки, если только она не прикидывалась испанкой. А в Ротеме, когда я внимательно присмотрелся к Каталине, мне показались странными ее белая кожа и голубые глаза. Я даже сказал ей об этом, и она ответила, что ими ее наградил британский предок. Все сошлось у меня в голове, когда я прочитал статью. Каталина должна была быть той англичанкой, что воевала в отряде Эль Гранде, и от нее нужно было избавляться.

– Так это ты разбил масляную лампу на лестнице в башне! – взорвалась Катрин.

Он кивнул:

– Я думал, ты беременна. После стольких усилий не хотелось, чтобы все пошло насмарку из-за того, что ты родила бы Маркусу наследника.

– Я не была беременна.

– Для меня оказалось неприятной неожиданностью твое возвращение в Испанию. Но ведь ты никуда не уезжала? Ты жила здесь, в Хэмпстеде. Когда я первый раз выследил Маркуса здесь, я не знал, что и думать о рыжеволосой англичанке, так похожей лицом на Каталину. Я решил, что ты его любовница, и он выбрал тебя из-за сходства с Каталиной.

– А, так это был ты! – воскликнула она. – На Хэмпстедской пустоши, когда я гуляла с Эмили. Ты следил за мной!

– Должен же я был узнать, кто ты и откуда взялась. Теперь я знаю о тебе, возможно, больше, чем Маркус. Он поступил очень мудро, спрятав тебя, но совершил непростительную глупость, по зволив тебе написать статью об Испании. Я узнал все, что было нужно. Ты – жена Маркуса. Нет смысла отрицать это. Когда сегодня я услышал твой разговор с Эль Гранде, мои сомнения окончательно рассеялись. Но это не имеет никакого значения. Ты слишком много знаешь.

– Это ты стрелял в Маркуса в Гайд-парке и на Пэлл-Мэлл?

– Я.

– И ты поджидал меня в засаде ночью после вечеринки у Эмили?

– О нет. Тогда я не знал, что ты Каталина. Я поджидал Маркуса и убил бы его, не появись ты.

– Зато ты едва не убил меня у дверей дома миссис Спенсер! – сказал Маркус.

– Пэлл-Мэлл очень подходящее место для этого, – ухмыльнулся Дэвид. – Так хорошо освещена, столько народу, карет.

– Но ты промахнулся, – не удержался Маркус.

Ухмылка сползла с лица Дэвида.

– На сей раз не промахнусь, не надейся.

Катрин догадалась, что Дэвид считает, будто Эль Гранде отъехал достаточно далеко и не услышит звук выстрела – двух выстрелов, и поэтому намерен ускорить развязку. Она еще немного придвинулась к нему.

– Можешь удовлетворить мое любопытство, Дэвид? Зачем нужно было убивать всех англичан, бывших с тобой в лагере Эль Гранде?

– А тебе еще не понятно?

– Боюсь, что не очень. Мы не могли этого разгадать, слишком оказалось сложным для нас.

Дэвид так и светился самодовольством.

– Маркус почти разгадал, когда сказал, что Эль Гранде что-то задумал, и поэтому убивает вся кого, кто может узнать его. В одном Маркус ошибся: он считал, что у Эль Гранде есть для этого причина. Но причина была только у меня.

– Ну да, – сказал Маркус, – и эта причина – наследство. Если ты сказал правду, то, избавившись от меня, ты получаешь графский титул. Но это не объясняет, почему ты убил всех моих товарищей.

Дэвид прищелкнул языком.

– Подумай хорошенько, Маркус. Я ведь сказал, что не был настоящим солдатом. Я снял мундир с убитого англичанина как раз перед тем, как Эль Гранде «спас» меня. Стрелок не выдал меня только потому, что я шантажировал его. Он и твои друзья должны были умереть, потому что видели мое лицо. Мы все ютились вместе. Я вынужден был лгать, скрывать свое имя. Пока я не избавился от них, я не осмеливался появиться в Лондоне под собственным именем. Сначала я должен был убить их, чтобы можно было вновь стать Дэвидом Литтоном, а по том и тебя, чтобы титул перешел ко мне.

– Ты убил Фредди Барнса, – с едва сдерживаемым гневом сказал Маркус. – И всех остальных.

Дэвид улыбнулся каким-то своим мыслям.

– Ах да, Фредди. Это долгая история, не хочу утомлять вас подробностями. Скажем так: твой друг Фредди оказался в одном месте, где я никак не ожидал встретить твоих друзей. Я что-то наплел ему, и мы в конце концов подружились.

Катрин, чтобы отвлечь Дэвида, продолжила задавать вопросы:

– Ну а партизаны? Они ведь видели тебя и могут узнать!

– Их нет в Англии, дорогая моя Каталина, а я не собираюсь ехать в Испанию.

– А как же Эль Гранде?

– Вряд ли мы когда-нибудь с ним встретимся…

В этот миг Маркус прыгнул вперед, и Дэвид Литтон выстрелил из пистолета, что был в его левой руке.

Маркус словно наткнулся на невидимую преграду и упал на пол. Прежде чем дым от выстрела рассеялся, Катрин бросилась на Дэвида, пытаясь вырвать у него другой пистолет. Дэвид стряхнул ее с себя, и тут она услышала стон и увидела, что Маркус поднялся. Дэвид снова прицелился в него. В отчаянии Катрин схватила со стола нож для разрезания бумаги и что есть сил ударила Дэвида.

Тот коротко охнул и осел на пол. Катрин в ужасе закричала. Нож торчал из груди Дэвида, чуть ниже ключицы. Она ранила его, но не смертельно. Хотя лицо его было искажено болью, а на сюртуке расплывалось кровавое пятно, он не выпустил из руки пистолета.

– Кэт, уходи отсюда! Беги!

Дэвид уже приподнялся и встал на колени. Она подбежала к Маркусу.

– Мы уйдем вместе, – проговорила она и, поддерживая его, вывела в сад, к тропинке на пустошь.

Пошел снег, выбелив деревья и живые изгороди. Катрин благодарила Бога – снег был им на руку. Они двигались так медленно, что их обогнала бы и черепаха, и Катрин ждала, что в любой момент позади раздадутся шаги двоюродного брата Маркуса. Она ранила его, но вряд ли настолько серьезно, чтобы он не мог двигаться.

– Сюда, – сказала она и потащила Маркуса по склону холма, густо поросшего дубами.

Одной рукой он тяжело опирался на нее, обхватив за плечи, а другой зажимал рану на бедре. Катрин была потрясена недавней кровавой сценой. Ведь Дэвид был двоюродным братом Маркуса, она любила его. В голове не укладывалось, что он решился на такое. Катрин лихорадочно соображала, какой дорогой им идти, чтобы спастись от возможного преследования и добраться до людей, которые окажут помощь. Просто прятаться не имело смысла, да и негде было укрыться на плоской пустоши, к тому же она понимала, что человек, все эти годы вынашивавший и осуществлявший свой зловещий план, не успокоится, пока не отыщет их.

Вскоре она свернула с дороги. Справа был отвесный обрыв, под которым можно было укрыться на время. Она потащила обессилевшего Маркуса вниз по откосу, и под скалой, козырьком нависавшей над ними, они остановились, привалившись спиной к холодному граниту.

Ей хотелось рассказать ему, что в детстве она сбегала в это укромное место, когда хотелось спрятаться ото всех. Никто не знал о нем, даже Эми. Почему сейчас ей вспомнилось об этом?

Воспользовавшись недолгой передышкой, Катрин занялась Маркусом, который снял с себя шейный платок и, скомкав его, зажимал рану, пытаясь остановить кровь. Она оторвала от нижней юбки длинную полосу и туго перевязала ему ногу. Маркус не издал ни звука, но она видела, как он от боли стискивает кулаки.

– Почему мы остановились? – спросил он.

Катрин испугалась, услышав, как слаб его голос.

– Если Дэвид не заметит нас и пройдет мимо, – ответила она как можно уверенней, – думаю, можно будет вернуться обратно.

Ей пришлось склониться совсем близко к его губам, чтобы разобрать, что он говорит.

– Кто-нибудь знает, что мы здесь?

– Эми знает. И Эль Гранде я оставила в местной платной конюшне. Правда, сейчас он, может, и уехал.

– Оставь меня здесь, – прошептал Маркус, – и иди за помощью. Я больше не смогу сделать и шагу…

Она не стала спорить. Возможно, Маркус был прав, но, пока оставалась надежда, она не могла уйти. Она не хотела оставлять Маркуса на милость его двоюродного братца.

Катрин отогнала тревожные мысли; надо было оценить ситуацию и принять решение. Дэвид ранен, но, видимо, не столь серьезно, как Маркус, и рана меньше мешает ему. Тогда где он сейчас? Что делает?

Она подумала, что он может найти их убежище по следам крови. За этой мыслью пришла другая, еще более неприятная: если снег не прекратится и покроет землю, их легко будет выследить. Но до этого было еще далеко, а пока снегопад – их союзник, ухудшает видимость, скрывая их от глаз преследователя.

Знаком показав Маркусу, что она хочет посмотреть, что творится вокруг, Катрин встала и бесшумно взобралась по откосу наверх. В тусклом свете раннего утра трудно было что-либо различить. Кругом царила тишина; слышалось лишь журчание ручейка, впадавшего в небольшое озеро, и другие слабые звуки – природа жила своей жизнью.

Но вот Катрин уловила еще какой-то звук, который она не сразу определила. Она напрягла слух… И мгновенно бросилась на землю.

Из снежной мглы выехал всадник. Это был Дэвид. Придержав лошадь, он повернулся в седле, оглядывая местность. Теперь Катрин поняла, почему он задержался с преследованием – он седлал Лису. Это означало, что его лошадь спрятана где-то далеко от дома. Катрин возблагодарила Бога за эту задержку. В руке у Дэвида тускло блеснул пистолет, и Катрин не сомневалась, что он не задумываясь пустит его в ход. Дэвид был спокоен, действовал хладнокровно, не то что они с Маркусом, загнанные в ловушку. Дэвид не торопился. Они не могли уйти далеко, раз Маркус едва был способен передвигаться.

До нее донесся голос Дэвида, приглушенный снегопадом:

– Катрин, я не трону тебя. Мне нужен только Маркус.

Она шарахнулась прочь от этого ненавистного голоса. Маркус поднялся на ноги, но, сделав шаг, рухнул как подкошенный. Звук его падения и громкий стон достигли ушей Дэвида, и он издал торжествующий вопль.

Теперь таиться уже не было смысла. Катрин скатилась по склону и, бросившись к Маркусу, отчаянно пыталась помочь ему. Страх придал ей силы, она поставила его на ноги и потащила вдоль края обрыва. Желание спастись гнало их вперед. Несмотря на охватившее ее отчаяние, Катрин не потеряла способности соображать. Она понимала, что Дэвиду будет все же непросто добраться до них. Овраг, куда они спустились, представлял собой западню для опрометчивого всадника, поскольку был завален крупными и мелкими камнями и ветвями, под которыми скрывались рвы и ямы. Пешему было трудно двигаться, но еще трудней – конному.

Они поднялись по откосу и вышли к деревьям. Тут преследователя уже ничего не могло остановить. Катрин видела, что Маркус с каждым шагом слабеет. Он все сильнее опирался на нее и хрипло, с трудом дышал. Чувствуя, что и ее силы на исходе, Катрин сошла с тропы и затащила его в заросли густого кустарника. И вовремя. Они едва успели пригнуться, как на тропу выехал всадник и проскакал мимо них. Наступила тишина.

– Кэт… – зашептал Маркус.

Она приложила палец к его губам, призывая к молчанию, и шепнула:

– Мы его перехитрим.

Маркус кивнул и тоже стал напряженно прислушиваться, склонив голову к плечу. Ничего не было слышно, кроме их частого дыхания и лихорадочного стука сердец. Маркус прикрыл глаза.

Жалость к нему захлестнула Катрин. Слышно было, как он скрипит зубами от боли. Она выхаживала его в Испании и знала, насколько терпелив и мужественен Маркус.

Опустившись на колени, она осмотрела повязку. В бледном свете раннего утра кровь, расплывавшаяся по ней, казалась черной. Когда Катрин дотронулась до ноги, затягивая повязку туже, Маркус сдавленно застонал и открыл глаза.

Очень тихо, с усилием разлепляя губы, он сказал:

– Ты сама знаешь, что должна оставить меня здесь. Я только задерживаю тебя. Нужно идти за помощью.

Она неуверенно подняла голову и встретила его взгляд.

Треснула ветка, и Катрин вздрогнула. Она знала, что Дэвид где-то поблизости, подстерегает их, как кошка – мышь. Долгие годы он дожидался этого момента и теперь ни за что не отступит.

Но пустошь была ее царством. Она, в отличие от Дэвида, знала ее как свои пять пальцев. Если хорошенько подумать, можно обмануть его и спасти Маркуса и себя.

Катрин нашарила на земле несколько небольших камешков. Одними губами произнесла:

– Поднимаемся.

Маркус кивнул и, скрипнув зубами от боли, встал. Она швырнула камешек как могла дальше, тот ударился о ствол дерева и упал в сухую листву. Тишина.

– Давай выбираться, – сказала она, и в тот же миг тишина взорвалась.

Дэвид выскочил из сосновой рощицы не более чем в двадцати футах от них. Пуля впилась в ствол прямо над головой Маркуса. Раздумывать было некогда.

Размахнувшись, Катрин что было силы швырнула оставшиеся камни и угодила прямо в грудь лошади. Испуганная Лиса остановилась, попятилась и поскользнулась на обледеневшей земле.

Не медля ни секунды, Катрин схватила Маркуса и потащила под защиту деревьев.

Спуск был крутым, приходилось цепляться за ветви кустов. Маркус прерывисто дышал и сильно припадал на раненую ногу. Время от времени Катрин бросала на него тревожный взгляд, но, зная, что Дэвид у них за спиной, не замедляла шаг. Она сама уже задыхалась, в боку у нее кололо словно раскаленной иглой. Увидев, что снегопад прекратился, она всхлипнула от отчаяния.

– Что такое? – спросил Маркус.

Катрин, не говоря ни слова, только помотала головой, но Маркус уже понял, отчего она смертельно испугана. Деревья кончились, впереди было открытое пространство, просматривавшееся теперь, когда снегопад прекратился, на мили вокруг. Прямо перед ними темнела полоса воды – небольшое озеро, каких много было в пустоши. Посреди него был небольшой островок. Слева и справа от озера – невысокие холмы, совершенно голые. Спрятаться было негде.

Маркус держался за куст, чтобы не упасть, и оглядывался в поисках места, где можно было бы укрыться. Но идти было некуда, только назад, под защиту деревьев, или добираться до островка посреди озера. Услышав позади храп лошади, он решился.

– Выбора нет, – сказал он Катрин. – Мы не можем убежать от него, но можем перехитрить.

– Что мы будем делать?

– Это зависит от того, успел ли он перезарядить пистолет. У нас должен быть шанс. Отвлеки его, Кэт. Остальное предоставь мне.

Несколько мгновений спустя появился Дэвид. Завидев их, он издал победный вопль. Они были на виду; Катрин, ломая руки, склонилась над неподвижно лежавшим Маркусом. Дэвид соскользнул с седла и направился к ним. Сердце у Катрин упало, когда она увидела пистолет в его руке – не ее пистолет и не Маркуса. Значит, это пистолет Дэвида, и он заряжен.

– Не тяни, стреляй сразу, – выговорил Маркус.

– Не беспокойся, тянуть не стану.

Катрин дождалась, когда раздался щелчок взведенного курка, затем резко повернулась к их преследователю. Ее маленький нож для бумаг все же серьезно ранил Дэвида, на его груди темнело кровавое пятно. Как жаль, что она не попала чуть ниже, ближе к сердцу.

Вспомнив, что она должна делать, Катрин закричала, показывая на Маркуса:

– Если мы не отвезем его к врачу, он умрет. Он потерял так много крови.

– Что ж, тем лучше. Это избавит меня от необходимости приканчивать его.

Дэвид взглянул на неподвижного Маркуса, потом на Катрин, которая потихоньку отступала, и шагнул к ней.

– Тебе это даром не пройдет! – выкрикнула она.

– Не двигайся, Катрин. Тебе все равно не убежать. А если я выстрелю и только раню тебя, придется приканчивать тебя голыми руками, а ты ведь не хочешь этого?

– Не заблуждайся! Я опасно ранила тебя. Нож прошел рядом с сердцем. Через несколько минут ты сам умрешь. – Катрин знала, что это не так. Единственное, чего она добивалась, – это чтобы он повернулся спиной к Маркусу.

Дэвид посмотрел на кровавое пятно на своей груди, и в этот миг Маркус бросился на него. Они покатились по земле, но у Маркуса не хватало сил прижать Дэвида к земле. Они продолжали бороться, и вскоре Маркус лежал ничком, а Дэвид сидел на нем верхом, и в руке у него был пистолет.

Катрин молнией бросилась вперед и со всей силой ударила его ногой. Удар пришелся по руке, пистолет отлетел далеко в сторону и упал в заросли вереска. Она хотела кинуться за ним, но тут Дэвид схватил Маркуса за волосы и стукнул лицом о землю раз, другой. Катрин повисла на нем.

Маркус уже не сопротивлялся; Дэвид, рыча, повернулся к ней и ударил с такой силой, что она покатилась по земле, потом встал и пошел за пистолетом. Оглушенная, Катрин трясла головой, чтобы прийти в себя. Рядом громко застонал очнувшийся Маркус. Она подняла голову и увидела, что Дэвид возвращается: в руке – пистолет, на лице – зловещая усмешка.

Катрин бросилась к Маркусу и загородила его собой.

– Хочешь умереть первой? – ухмыльнулся Дэвид.

Она сама удивилась тому, как спокойно прозвучал ее голос.

– Лучше я, чем Маркус.

Дэвид поднял пистолет, но тут тишину разорвал яростный крик. Дэвид обернулся. Бешеным галопом по склону холма к ним мчался всадник.

– Эль Гранде… – прошептала Катрин, и слезы брызнули из ее глаз. Она когда угодно узнала бы эту фигуру.

Следом за ним на гребне холма появились еще всадники в красных с белым мундирах – милиция. Но Эль Гранде намного опередил их.

Катрин оглянулась на Маркуса. Тот вытирал кровь с лица, но тоже увидел людей, спешащих им на подмогу.

Дэвид Литтон, ничего не сказав, даже не посмотрев на них, повернулся и пошатываясь направился к лошади. Эль Гранде был уже совсем рядом. Катрин видела его суровое мужественное лицо, руки, сжимающие поводья, и с ужасом поняла, что он… не вооружен. Через несколько секунд он настигнет Дэвида. Но тут Дэвид поднял пистолет.

– Нет! – закричала она. – О боже, нет!

Раздался выстрел. Она увидела, как покачнулся в седле Эль Гранде, как Эскалибур на всем скаку врезался в завопившего от ужаса Дэвида, топча его копытами.

Катрин с криком бросилась к неподвижно лежащему Эль Гранде. Скоро подоспела милиция, и все было кончено.

30

Дверь открылась, впустив Пенна, и вдовствующая графиня, стоявшая у окна, которое выходило на площадь, повернулась к нему. Саманта замолчала и вопросительно посмотрела на брата.

– Маркус хочет видеть тебя, – обратился Пени к матери.

– Я видела, что врач ушел. Как Маркус?

– Хорошо. Пуля застряла в мышце. Было больно, когда ее извлекали, но сейчас он успокоился, или скоро успокоится, как только примет лауданум, который назначил врач. Маркус не хочет принимать снотворное, пока не увидит тебя.

Элен облизнула пересохшие губы, кивнула и пошла за ним. Когда Саманта направилась следом за матерью, Пенн покачал головой:

– Не сейчас. Он позовет тебя позже.

Поднимаясь по лестнице, он сказал:

– Успокойся, мама. Я не жалею о том, что он все узнал. Для меня это огромное облегчение.

Она была не столько напугана, сколько ошеломлена. Ее привело в замешательство и ужаснуло утреннее известие о том, что Дэвид Литтон пытался убить Маркуса. Что Каталина тоже была там, только она не Каталина, а англичанка и тоже едва избежала смерти от руки Дэвида.

Молодой человек, который спас их, был серьезно ранен, и никто не знал, выживет он или нет. Сейчас они находятся в Хэмпстеде, в доме Каталины. Маркуса же привез в особняк на Кавендиш-сквер очень приятный господин, майор Карузерс. Майор в общих чертах сообщил о случившемся, о смерти Дэвида и настоял на том, чтобы при разговоре присутствовал Пенн. Это было весьма затруднительно, поскольку Пенн пребывал в тяжелом похмелье и его с трудом удалось вытащить из постели. Пока они скрывали от Саманты подробности этой трагической истории. Маркус сам решит, что ей можно будет сказать.

Элен взглянула на сына; тот был похож на ожившего мертвеца. Она была уверена, что он снова пил, но сейчас было не до этого. Маркус желал говорить с ней, и она не знала, как посмотрит в глаза ему и своим детям.

У двери в комнату Маркуса она взяла Пенна за рукав и, остановив его, попросила:

– Не оставляй меня одну.

– Я буду рядом, мама, – ответил он с нежностью и вошел в комнату.

Маркус сидел в постели. При нем было двое слуг, которые тут же вышли. Пени усадил мать в кресло возле кровати Маркуса, а сам встал так, чтобы мать могла все время видеть его.

Вид у Маркуса был такой, словно над ним поработал боксер. Лицо распухло и было все в кровоподтеках. На лбу блестели крупные капли пота.

– Ничего страшного, Элен, – сказал он, попытавшись улыбнуться. – То, что я узнал от Дэвида Литтона, ничего не меняет. Ты, Пени и другие по-прежнему члены моей семьи. Но я хочу знать все досконально. Я попросил Пенна объяснить мне наше положение, но он говорит, что это должен сделать не он.

– Да, Пени сказал мне об этом.

– Может быть, – мягко попросил Маркус, – начнешь с самого начала и объяснишь все?

Она оглянулась на Пенна, и он кивнул, подбадривая ее. Секунду-другую Элен колебалась, но потом начала явно очень трудный для нее рассказ. Она не смела поднять глаз на Маркуса и беспрестанно теребила в руках кружевной платочек.

– Я никогда не хотела быть женой твоего отца, – рассказывала графиня. – Я была влюблена в другого. Мне было всего восемнадцать, а твоему отцу почти сорок. Я знала, какая о нем шла слава. Он слишком много пил и… в общем был не тем человеком, которого хотела бы видеть своим мужем порядочная девушка. Ты знаешь, что случилось. Он похитил меня и привез в Ротемский замок. Он не собирался жениться на мне, он хотел сделать меня своей любовницей, но я не соглашалась. Пусть я и не принадлежала к высшему обществу, но была из уважаемой семьи. Мой отец держал несколько магазинов в Лондоне, дал мне хорошее образование.

Рассказ о давних событиях причинял ей боль, и Элен на некоторое время замолчала.

– Увидев, что я непреклонна, твой отец предложил мне стать его женой, но я рассмеялась ему в лицо. Я так была уверена, что родители вызволят меня. Но вместо этого от них пришло письмо, где говорилось, что, если я откажу графу, они бросят меня на произвол судьбы.

Что я могла сделать, не имея ни денег, ни помощи от друзей? И вот мы поженились – во всяком случае, я так считала. Молодой священник твоего отца совершил обряд и сделал запись в церковной книге. Я была слишком наивна и еще не знала, что без одобрения церкви и без оглашения брак не считается действительным.

Элен первый раз за время рассказа подняла глаза на Маркуса и продолжала:

– Джону было только восемнадцать. Он не был настоящим священником, ему еще предстояло получить сан. А твой отец угрожал ему – дал понять, что если Джон не подчинится его воле, то не бывать ему священником. По прошествии лет Джон во всем мне признался.

– Джон? Ты имеешь в виду Джона Ривза, моего священника? – спросил Маркус. – Почему мне этого никто не сказал? Почему его не отстранили от должности?

– Я не хотела, чтобы все это стало известно. Не хотела, чтобы позор лег на моих детей. Что до Джона, то он был такой же жертвой твоего отца, как я. С тех пор он всегда был мне истинным другом.

Она помолчала, успокаиваясь.

– Долгое время я ничего не подозревала, мне и в голову не приходило, что можно жить, выдавая любовницу за законную жену. А твой отец всех заставлял называть меня графиней. Ему ничего так не нравилось, как плевать в лицо обществу. «Посмотрите на Ротема, – кричали его дружки, – он живет по своим правилам».

Я, наверно, должна была все понять, когда после свадьбы он не вручил мне фамильный браслет. Сказал, что потерял его, и я поверила. А когда его приятели, идя к нам, не брали с собой жен и дочерей, твой отец отговаривался тем, что они, мол, все благородного происхождения, аристократы, что они смотрят на меня сверху вниз, потому что я всего лишь дочь портного. Больше десяти лет прошло, пока я узнала правду.

– Но ведь об этом мало кто знал? – сказал Маркус, взглянув на Пенна. – Я ничего подобного не слышал…

– Да, – подтвердил Пени. – Ходили слухи, но по большей части им не верили. В конце концов мы жили в Ротемском замке, и ты признал нас как членов твоей семьи. Ты не можешь представить, каким тяжким грузом все это лежало на нас. Я рад, что ты наконец все узнал. Я сам давно хотел тебе это рассказать.

– Все это не имеет ни малейшего значения, – сказал Маркус решительно. – Во всяком случае, для меня. Продолжай, Элен. Как ты узнала правду?

Элен тряхнула головой.

– Достаточно сказать, что это произошло случайно. Наш брак оказался недействительным. Когда я обвинила твоего отца в мошенничестве, он рассмеялся. Я хотела оставить его, но куда я могла пойти? Он не позволил мне забрать детей, а если бы и позволил, на что бы мы жили? Поэтому я осталась.

– Я сочувствую тебе, – искренне сказал Маркус, – сочувствую всем сердцем.

– Так что, – Элен опустила голову, – все это время Дэвид Литтон был твоим наследником. Я не видела смысла рассказывать тебе все это, предполагая, что ты женишься, у тебя появятся дети и тогда никто ни о чем не узнает.

– А если бы со мной что случилось, что тогда?

– Тогда правда, конечно, открылась бы, – ответил за мать Пени.

– И все перешло бы к Дэвиду, – добавил Маркус.

– Разумеется.

– Ты давно об этом знал, Пенн?

– С тех пор, как ты ушел на войну. Мама почувствовала, что должна все мне рассказать на тот случай, если ты не вернешься. Мы решили ничего не говорить Саманте и Трису. Это было нашей с мамой тайной.

Маркус улыбнулся своим мыслям.

– Что ты находишь в этом смешного? – спросил Пени.

– Все то время, пока я был на войне, – сказал Маркус, – я чувствовал себя одиноким, думал, моей семье будет все равно, случись что со мной. Но вам, значит, было не все равно?

Пени улыбнулся:

– Думаю, вряд ли кто так горячо молился, чтобы ты уцелел на войне, как мама и я. Нам пора, Маркус. Тебе нужен отдых.

Пени взял чашку с раствором лауданума и протянул Маркусу. Тот принял ее, но пить не торопился. Он еще не все сказал.

Он посмотрел на мачеху.

– Что такое, Маркус?

– Я не хочу, чтобы это беспокоило тебя, Элен. Все останется по-прежнему, никакого скандала не будет, обещаю. Мы с Пенном позаботимся об этом. Тристаму и Саманте знать все это ни к чему.

Элен казалась удивленной, но согласно кивнула.

– Хорошо. Теперь мне нужно поговорить с Пенном, спустись, пожалуйста, вниз и подожди его там.

Когда братья остались одни, Маркус сразу приступил к главному:

– Вся эта ситуация с наследованием просто не выносима, Пени. Я бы убил отца за то, что он так поступил с Элен, со всеми вами. Я серьезно говорю. Нам с тобой предстоит обо всем позаботиться.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– А то, что, ежели что случится со мной, никакого скандала быть не должно. Боже мой! Запись о браке в церковной книге есть. Все, что нам нужно сделать, – это подделать свидетельство. Как ты не додумался об этом, пока я был на войне, не знаю.

Пенн ошеломленно посмотрел на него, потом засмеялся.

– Я иногда подумывал об этом. Но ты забываешь об одном. Наш священник тогда еще не был священником. Как ты собираешься решать эту трудность?

– Пустяки. Можно проставить под всеми бумагами имя какого-нибудь покойного священника, которого никто никогда ни о чем не спросит. А теперь, когда все вы приняты в свете, до этого даже не дойдет. Что ты так смотришь на меня?

Пенн покачал головой.

– Я считал, что знаю тебя, но теперь вижу, что ошибался. У нас с тобой больше общего, чем мне казалось.

– Прекрасно, – сказал Маркус, – займемся этим завтра же утром.

– Будь по-твоему, – ответил Пенн, и они улыбнулись друг другу.

– А теперь, – продолжал Маркус, – вернемся к тому, что случилось вчера. Ты мне еще не рассказал, каким образом там оказалась милиция.

– Очевидно, Эль Гранде, возвращаясь в дом Катрин, встретил отряд полиции, совершавший обычный объезд местности. Когда Эль Гранде обнаружил следы крови, ведущие из кабинета на террасу, он попросил милицию помочь найти вас.

– Интересно, почему он вернулся?

– Не знаю. Но майор обещал прийти завтра поговорить с тобой.

– Так его там не было, когда милиция нашла нас? Я и не думал, что Карузерс был с ними, но я находился в тот момент в таком состоянии, что почти ничего не запомнил. Помню, как Дэвид бил меня лицом о землю, потом ужасную тишину, которую прервал леденящий вопль Эль Гранде. Я видел его, скачущих позади него всадников, и это все, что я помню.

– Майор Карузерс появился позже. Когда тебя принесли домой, Катрин послала за ним солдата. Он молодец, взял все дело в свои руки. Между прочим, майор велел нам говорить, что на тебя и Дэвида напали грабители. Так я и сказал Саманте и то же самое скажу Тристаму, когда он вернется.

Маркус кивнул:

– Безусловно, мы должны помалкивать обо всем. Я не хочу, чтобы все спрашивали, чего добивался Дэвид, желая убить Катрин и меня. Есть новые известия об Эль Гранде?

– Пока нет, но он молод и силен, так что должен выкарабкаться. Майор говорит, что он бывал и в худших переделках. Ну а теперь выпей свой лауданум.

– Минуту. Если появится Катрин, разбуди меня, даже если это будет посреди ночи. Ты понял?

– Понял, но тебе еще многое предстоит объяснить мне, дорогой братец. Однако оставим это на потом, когда встанешь на ноги.

Маркус выпил снотворное и отдал стакан брату.

– Поспи немного, – сказал Пенн и вышел, тихо притворив за собой дверь.

На середине лестницы он остановился, размышляя над предложением Маркуса узаконить брак матери. Хотя он был уверен, что Маркус и его жена произведут на свет наследника, тем не менее благородный жест Маркуса глубоко тронул его. В то же время собственное поведение вызывало в нем чувство стыда. Он думал о минувшей ночи и о том, что виноват в случившемся.

Не будь он так пьян, он мог бы предотвратить беду. Во время обеда в клубе его осенило, что убийцей должен был быть Дэвид, но он не в состоянии был что-либо сделать. Все над ним только потешались, и стоило ему раскрыть рот, как кругом начинали смеяться. И в результате, когда Маркус с женой сражались за свою жизнь, он, пьяный, как свинья, валялся без памяти в постели. Голова у него и сейчас трещала, а в горле пересохло, как в Сахаре. Но это все пустяки по сравнению со жгучим чувством вины.

«Все, бросаю пить».

Решимость, с которой он произнес эти слова, заронила в нем искру надежды. Когда-нибудь он попросит прощения у Маркуса. У многих он должен просить прощения.

Пенн спустился на первый этаж и отправился на поиски матери.

Наверху Маркус сомкнул веки и попытался уснуть. Но он знал, что, несмотря на лауданум, сон придет не скоро. Бедро болело, словно в нем засел рыболовный крючок. Последний раз, когда ему было так плохо, рядом находилась Катрин.

Из головы не шло видение Эль Гранде, безоружного, скачущего, словно дьявол, на спасение Катрин. Он, должно быть, понимал, что, если станет дожидаться милиции, будет слишком поздно.

Потом вспомнилась Катрин, горько рыдающая над телом Эль Гранде. До вчерашней ночи Маркус по-настоящему не понимал, сколь прочные узы связывают их. Эль Гранде был готов погибнуть, защищая ее. А Катрин – она доказала ему, что Эль Гранде, подвергший свою жизнь опасности, невиновен. Она никогда не сомневалась в этом молодом человеке. За все время, что он знает ее, она ни разу не усомнилась в преданности Эль Гранде.

Преданность. Действительно ли это так, может быть, тут нечто большее?

Маркус не ревновал, нет. То, что он чувствовал, было куда серьезней. И ненавидеть Эль Гранде он тоже не мог. Маркус был перед ним в неоплатном долгу. Что с ними будет? Что делать им с Катрин? Они скованы узами брака, которые не могут разорвать.

Он тяжело вздохнул и, стиснув зубы, улегся поудобней. К счастью, снотворное начинало действовать. Маркус представил себе Катрин, хлопочущую над раненым Эль Гранде. Он гадал, о чем она сейчас думает. Ему страстно захотелось почувствовать прикосновение ее чутких, нежных пальцев, услышать тихий, мелодичный голос.

Ах, если б ничего этого не было: ни войны, ни Эль Гранде с его партизанами. А главное – Каталины.

«Но если б ничего этого не было, Дэвиду давным-давно удалось бы убить меня», – подумал Маркус и провалился в сон.

Наступила ночь. Эль Гранде, бледный и неподвижный, лежал в кровати в доме Катрин. Рядом в кресле устроилась Эми. Она сидела так уже несколько часов, пока Катрин отсыпалась.

Стоило ей взглянуть на осунувшееся лицо, которое она так любила, как слезы неудержимо струились по ее щекам. Эми уже отказалась от платков и утирала слезы полотенцем. Она тихо разговаривала с ним, словно он мог слышать ее, изливала ему свою душу, умоляла не оставлять ее. Ничего не помогало. Роберт умирал. Она знала, что он умирает.

Продолжая плакать, она встала, сделала несколько шагов по комнате, потом остановилась и взглянула на Эль Гранде.

– Как мог ты сделать со мной такое, Роберт? – заговорила она. – Я не искала любви. Не звала тебя в мою жизнь, ты сам ворвался в нее. А теперь собираешься покинуть меня? О, как это похоже на мужчин, права я была, что не верила тебе!

Слезы вновь хлынули из ее глаз.

– Я рассказала сестре, что мы любим друг друга. Она не поверила, а теперь и вовсе не поверит, потому что некому будет подтвердить мои слова.

Эль Гранде лежал все так же тихо и неподвижно.

– О, ты, наверно, счастлив, что уходишь к этому своему богу. Ты, наверно, простишь меня, если я скажу, что не слишком уважаю его. Он никогда не был мне другом, а теперь и вовсе стал моим врагом. – Она подняла глаза к потолку. – Ты слышишь меня, Боже? Я никогда не приду в твои объятия после того, что ты сделал с Робертом. Почему ты позволил этому случиться? Если тебе нужна жертва, почему не возьмешь меня?

Тут рыдания снова прервали ее горячую речь.

– Посмотри на меня, Роберт! – заговорила она вновь. – Я просто утонула в слезах, никак не могу остановиться. На что это похоже – чтобы Эми Спенсер так рыдала? Знаю, что ты думаешь. – Эми подошла к кровати и посмотрела на Роберта. – Ты думаешь, что переделал меня, и теперь, довольный, уходишь к своему богу, потому что считаешь, что спас мою душу. Так знай же, ты заблуждаешься. Если ты сейчас оставишь меня, я снова стану прежней Эми Спенсер.

Роберт по-прежнему не подавал признаков жизни.

– Нет, мне просто хочется ругаться, как извозчик. Черт бы тебя подрал! Подлец! Скотина! Ну, как тебе нравится? Я умею ругаться и похлеще.

Молчание послужило ей ответом.

– Я погрязну в грехе, устрою у себя в доме на стоящий бедлам! Пойду в театр, усядусь в ложе и позволю этим жутким похотливым типам тискать меня. Этого ты хочешь?

Приступ гнева вновь сменился отчаянием, она опустилась возле кровати на колени и взяла его ледяную руку в свои горячие ладони.

– О Роберт, я сделаю все, что ты захочешь, только вернись ко мне. Я переменюсь, стану совершенно другой. Мы поженимся и уедем в Испанию, нарожаем детей, мое сердце всегда будет открыто для тебя.

Она уронила голову.

– Знаю, я не заслужила чуда. О Боже, только один раз сотвори чудо, и я стану такою, какой хочешь!

– Эми? – В дверях стояла Катрин. – Посмотри, у него шевельнулись губы.

Эми склонилась над Робертом, пытаясь разобрать, что он говорит.

– Никогда не меняйся. Я люблю тебя такой, какая ты есть.

Эми села на пол.

– Так ты слышал? Все это время ты слушал меня?

Эль Гранде слабо улыбнулся:

– Бог простит меня, но я не хотел пропустить ни слова.

Эми вскочила, ругаясь на чем свет стоит, но, поймав взгляд Катрин, засмеялась. Она смеялась и плакала одновременно.

31

Катрин в десятый раз переставила на серебряном подносе графин шерри и бокалы. Вот-вот должен был прийти Маркус, и она не находила себе места, поджидая его.

С последней их встречи прошло две недели, две долгие недели ожидания, когда она гадала, почему он не приходит. Катрин знала, что он идет на поправку. Пени заглядывал к ним каждый день, чтобы известить о состоянии Маркуса и справиться, как идут дела у них.

Она подняла голову навстречу вошедшим Эль Гранде и Эмили, и ее сердце радостно сжалось. Если кто и заслуживает счастья, то это они. Катрин удивилась собственной наивности, заставившей ее считать, что Эль Гранде для того лишь встречается с ее сестрой, чтобы наставить на путь истинный, а Эми неправильно истолковывает его поведение, говоря, что он ее любит. И когда открылась правда их отношений, это просто поразило ее.

Они так подходили друг другу. Жизнь сурово обошлась с ними, и Эль Гранде был прав, когда говорил, что они оба искали и долго не могли найти себя. Он говорил и другое – что не хочет начинать все сначала. Он любил Эми такой, какая есть, и если она начнет вести другую жизнь, то уже не будет той женщиной, которая завладела его сердцем.

– Мы пойдем прогуляемся, – сказал Эль Гранде.

– Не хотите дождаться Маркуса? – спросила Катрин, не в силах скрыть волнения при мысли о том, что они с Маркусом впервые останутся наедине с той страшной ночи на пустоши.

– Мы не надолго, – ответил Эль Гранде. – Попроси его подождать нас. Уверен, что вам найдется о чем поговорить без свидетелей.

– Конечно, найдется, – сказала она бодрясь.

Нелегко было вынести эти две недели, когда она ждала от Маркуса какого-нибудь знака, свидетельствовавшего, что он смягчился. Одного слова было бы достаточно, чтобы Катрин помчалась к нему, но такого слова не приходило. Вместо этого Пени постоянно повторял, что Маркус хочет, чтобы она оставалась у себя, пока все между ними решится. Он сам придет к ней, когда будет готов. Неделю назад Катрин узнала, что он уже встал на ноги. Тогда почему он ждал так долго, чтобы прийти к ней? Катрин казалось, что она знает причину, и готовилась принять неизбежное.

Эми чмокнула ее в щеку.

– Запомни, любовь моя, не закрывай своего сердца, и, думаю, Маркус удивит тебя.

Они вышли рука об руку, и Катрин смотрела им вслед из окна гостиной, пока они не исчезли из виду. Эль Гранде опирался на трость и на руку Эми. В ней трудно было признать прежнюю Эми Спенсер. Сейчас Эми походила на юную девушку, чьи глаза сияли любовью. Любопытно, что, кажется, никто не узнавал в ней известную лондонскую куртизанку. Та, как известно, проводила зиму в Италии.

Местные жители, со слов Катрин, видели в Эми ее подругу, которая вывезла за город своего жениха для поправки здоровья после несчастного случая с перевернувшейся каретой. Даже Эмили, заметившая некоторое сходство подруги Катрин с Эми Спенсер, поверила этой легенде. Возможно, в Лондоне, где Эми всем примелькалась, было бы по-другому, но в этом сонном местечке хорошо знали Катрин, верили ей и не задавали лишних вопросов.

Катрин тряхнула головой, отгоняя неприятную мысль, что Эми и Эль Гранде собираются в конце недели уезжать в Испанию, и вернулась в кабинет.

Несколько минут спустя дверь отворилась, и миссис Макнолли впустила Маркуса. Он пришел не один, с ним был майор Карузерс. Но Катрин смотрела только на Маркуса, тревога и надежда ежесекундно сменяли в ней друг друга.

Он был бледен, осунулся, под глазами темнели круги. Ей хотелось броситься к нему, но исходивший от него холодок заставил ее быть сдержанно-вежливой.

Обменявшись любезными приветствиями, они сели и, прихлебывая шерри, заговорили о событиях той ночи, когда Дэвид пытался убить их. Майор Карузерс был самым разговорчивым из них и не давал беседе окончательно угаснуть. Он был ужасно доволен, что его предположения оказались так близки к истине. Ошибка же его заключалась в том, что он не связал воедино разрозненные факты. Увидев наконец, что собеседников мало интересуют его умозаключения, Карузерс тоже замолчал.

Маркус достал свернутые в трубку бумаги, пожелтевшие от времени.

– Вот это я нашел вчера утром, – сказал он. – После похорон Дэвида его адвокат принес мне ключ от чемоданчика, который Дэвид хранил в банке на Пэлл-Мэлл. Внутри я обнаружил эти письма моего отца к отцу Дэвида, которые подтверждают, что Дэвид был моим наследником.

Пени уже рассказал Катрин историю его мачехи, но она удивилась, что Маркус считает нужным говорить все это в присутствии майора Карузерса.

Заметив взгляд, который она бросила на майора, Маркус сказал:

– Майор Карузерс знает обо всем и принимает во мне участие.

– Только затем, – сдержанно кивнул Карузерс, – чтобы все уладить в министерстве обороны. Официальная версия такова: Дэвид Литтон убит случайными грабителями. Что же до англичан, бывших когда-то в лагере Эль Гранде, то признано, что их смерть произошла в результате несчастного случая. Единственное, о чем доложили министру, и единственное, что интересовало его, – это убийство Дэвидом Литтоном Фредди Барнса, причиной которого явилась ссора на любовной почве. Министр, конечно же, не хочет, чтобы это было предано огласке. Барнс, видите ли, был его двоюродным братом.

Катрин, не заглядывая в письма, разглаживала их на столе.

– Что значит «ссора на любовной почве»? – спросила она.

Маркус взглянул на нее и спокойно сказал:

– Дэвид и Фредди были любовниками.

– Любовниками?! Но Дэвид казался таким… да, никогда бы не подумала.

– Дэвид вел себя так, что никто из нас не догадывался, каков он на самом деле.

– Но как вы узнали об этом?

– В чемоданчике были и письма Дэвиду от Фредди. Бедный Фредди! Он не знал, что Дэвид доводится мне двоюродным братом. Он полагал, что Дэвид – дезертир. Вот почему он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что Дэвид был у Эль Гранде. Фредди казалось, что таким образом он защищает его. Не знаю, почему Дэвид не убил Фредди сразу.

– Причина тому – деньги, – сказал Карузерс. – Дэвид был по уши в долгах. Он л