КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Особые отношения (fb2)


Настройки текста:



Робин Сисман Особые отношения

ПРОЛОГ Это было ровно двадцать лет назад

За окном было совсем темно. Джордан сидел за кухонным столом, подвернув под себя ногу, — мать пыталась когда-то отучить его от этой привычки, но безуспешно. Ее дома не было. Вообще никого не было, он один. Стояла удивительная тишина, лишь шорох листьев нарушал ее при порывах ветра. Внезапно он услышал, как распахнулась входная дверь, и в дверном проеме возникла рослая фигура в военной форме. Лицо вошедшего затенял козырек, но Джордан каким-то шестым чувством понял, что этот человек — его отец. Безумная радость охватила Джордана. Отец шагнул в комнату, его черные ботинки чуть поблескивали. Очень медленно он стал приближаться к Джордану, и в этой медлительности таилось что-то угрожающее. Джордан испугался. «Это — я, твой сын», — хотел сказать он, но слова застыли у него в горле.

Человек в форме вытянул вперед руку, и Джордан в ужасе отпрянул. В руке отца была гремучая змея. Джордан хотел выскочить из-за стола, но от страха не мог пошевелиться. Змеиная голова приближалась, чуть раскачиваясь из стороны в сторону. Несмотря на страх, Джордану мучительно хотелось увидеть лицо отца. Сейчас он вступит в круг света от кухонной лампы. Тогда все наконец станет понятно… Джордан все вглядывался — под армейской фуражкой была лишь чернота. Змеиные глаза поблескивали совсем рядом, в нескольких дюймах. Звук от хвоста гремучей змеи стал громче. «Ты не можешь это сделать! Я собираюсь стать президентом Соединенных Штатов!» — мысленно крикнул Джордан, и тут его отец вступил в пятно света, и…

Джордан проснулся, вскрикнув от ужаса. Сердце бешено колотилось. Он услышал трескучий звонок будильника, нажал на кнопку и сел в кровати. Он был в типичной гостиничной комнате, на полу валялось несколько газет, на дверце шкафа, точно тень, маячил его костюм. Тусклый свет с трудом пробивался сквозь жалюзи, коими он хотел укрыться от всевидящего ока репортеров.

— Иисус! — Джордан с силой выдохнул и провел рукой по потному лбу и волосам. Нет, он уже не был маленьким испуганным мальчиком из Индиан Блаффс. Он в Далласе, в штате Техас. Теперь ему сорок шесть лет, и он собирается баллотироваться на пост президента.

Джордан поднялся с кровати и несколько раз махнул руками, чтобы размять плечевые мышцы. Он уже видел этот кошмарный сон, но это было много месяцев назад. И он знал, что заставило сон вернуться. Все из-за вчерашнего звонка. Вчера вечером он услышал по телефону голос прошлого, голос девушки, которую он когда-то любил и которая могла погубить теперь его карьеру.

Нет, этого ей не удастся. Джордан сел в кресло и потряс головой, хотя его в эту минуту никто не видел. Впрочем, почему он называет ее девушкой? Жена права, ему следует тщательнее подбирать слова, если он думает о политической карьере. «Девушке» уже сорок два года, и у нее имеется взрослый сын… Но все же, думая о ней — а раньше он думал о ней постоянно, терзался тоской и страстью — он всегда представлял ее той девушкой, какой она была тогда. Да и теперь, после особенно сладострастных снов (она все еще снится ему!) он видит ее именно девушкой. Он помнил ее бледную кожу, и этот мгновенный румянец, и эту ее живость, и восприимчивость, он помнит упругую силу ее длинных ног, и ту самозабвенность, с которой она смеялась, плакала и предавалась любви, — да, это была она, та девушка, а никакая не женщина.

Если бы это была кто-нибудь другая из его знакомых, он бы попросил уладить это дело Джинни — он бы с ней спокойно, обстоятельно, пункт за пунктом все обсудил. Он частенько теперь обсуждает то или иное дело со своей женой. Но с этой Джордан хотел бы повидаться сам и немедленно, хоть он и устал от предвыборной гонки, и сам обо всем договориться, чтобы материальные и моральные потери были по возможности минимальными. Если бы звонила не эта девушка, он бы мог подумать, что это грязные трюки ФБР. Эти ребятки часто ему досаждали, никак не уймутся.

Часы чуть слышно тикали. В комнате, которая была его рабочим кабинетом, слышалось легкое жужжание — это деловито трудился факс. Джордан старался не шуметь, поскольку в соседней комнате спала его жена. Да черт с ним, с этим факсом… Он осторожно сел на кровати, взял бутылку с «Маунтин Вэлли» и предался воспоминаниям.

Он вспомнил деревья, сбросившие листву, велосипеды, проезжающие по лужам, теплое пиво, чуть уловимый запах перца в читальном зале, газовые горелки, которые, когда их гасишь, издавали громкое «Вумп!», и полное отсутствие денег в своих карманах. Ему никогда в жизни не было так плохо, как тогда. И одиноко. Все тогда словно перевернулось, и все его таланты, на которые он возлагал надежды, поступая в Оксфорд, оказались довольно посредственными. Его манеры здесь выглядели совершенно-нелепыми, его шутки никого не смешили, а идеи никого не интересовали.

Так все и шло, пока он не встретил Анни. Она стала лучшим, что было в его жизни.

Нет, это не шуточки ФБР. Это точно она позвонила вчера. Он не мог спутать ее голос ни с чьим другим. Но почему сейчас? В 1970 году она навсегда исчезла из его жизни так таинственно, что любой шпион мог бы этому позавидовать, и в памяти Джордана она осталась на полочке «Оксфорд», и то, что стояло на этой воображаемой полке, он не любил ворошить, потому что, несмотря на некоторые полезные знакомства, коими он был обязан Оксфорду, ту пору он считал самой неудачной в своей жизни. Как эта женщина смеет снова врываться в его жизнь? У него было ощущение, будто ему подложили часовую бомбу.

Завтракал он без аппетита, газеты читать тоже не хотелось, хотя там наверняка поздравляют его с юбилеем и расписывают, какие прекрасные у него перспективы. Что ж, скорее всего это так, несмотря на некоторые проблемы. Ему удалось успешно провести предвыборную программу, не совершив практически ни одной серьезной ошибки. Это было ой как непросто. Когда он готовился к выступлениям, чего стоило не давать воли нервам, натыкаясь на ядовитые заголовки газетных статеек о своей особе. Осталось только шесть дней. Шесть дней до самого важного в его жизни момента. Никто не знал, как давно он поставил перед собой эту цель и как упорно ее добивался. Ни Шелби, который вернулся в старую школу, когда ее перестроили в музей, ни Рик, который был с ним и в лучшие и в худшие периоды его жизни и всегда держал рот на замке. Ни даже Джинни. Вспомнив Джинни, он издал стон и сжал кулаки. Она хотела, чтобы он достиг поставленной цели, так же сильно, как и он. Да, так же, ведь она стольким ради этого пожертвовала…

Джордан вспомнил момент, в который он принял это решение. Тогдашние юношеские переживания — обида, страх, упрямство, чувство вины, ненависть — все это слилось воедино, преобразовавшись в удивительный сплав, в твердое, как сталь, решение стать президентом. Тот день он запомнил до мельчайших подробностей — с зеленой травой лужаек, столь отличных от серых кустов его дома, с упоительным запахом роз — Боже! И целый сад роз! И у него потели ладони, которые он постоянно вытирал о брюки. Белоснежный треугольничек платка, видневшийся из нагрудного кармана президента. Но главное — взгляд его ласковых, всепрощающих глаз, заглянувших в самую душу Джордана и не увидевших там ничего, что было бы недостойно этой ослепительной и бесконечно мудрой улыбки. И было еще одно чувство — будто это решение подсказано ему свыше, как если бы с облаков Бог опустил на него указующий перст, есть в Библии такая картинка, и провозгласил: «Это — сын мой возлюбленный, который мне угоден».

Команда, которая поддерживала его в президентской гонке, разрабатывала его имидж очень скрупулезно. Джордан должен напоминать Кеннеди — быть молодым, энергичным, иметь идеалы и эффектную жену. И никакого компромата. Никаких Мэрилин Монро, слышишь? — сказал кто-то из его команды. И никаких Ли Харви Освальдов, ввернул Рик. Для Джордана же та минута, когда почти тридцать лет назад Кеннеди пожал ему руку — за три месяца до того, как Джона убили, — была священной, и теперь он чувствовал, что призван выполнить миссию, не осуществленную Кеннеди, — но по-своему, в духе своего поколения.

И теперь все может рухнуть. Если бы ему только дали шанс, он бы смог. Он понимал проблемы, которые мучают людей. Да он сам испытал все это на себе, черт подери! Бедность, безработица, алкоголизм, расизм, коррупция — все это с детства было у него перед глазами. Это и заставляло его ставить перед собой все более дерзкие цели на пути к вершине. Его бы воля, он бы высказался по этому поводу этим наглым борзописцам, которые пытались изобразить из него тепличного мальчика, не знающего что почем в этой жизни. Но он им еще покажет! Проигравшие в президентской гонке остаются ни с чем. Никаких утешительных призов. Стивенсон, Голдуотер, Дукакис и прочие, бывшие без пяти минут президентами, — чего они могли добиться, не заполучив реальной власти? Итак, Джордан Хоуп, сорок второй президент Соединенных Штатов, из Индиан Блаффс, штат Иллинойс. Из деревянной лачуги — в Белый дом. Вот чего он хотел, вот что он жаждал заполучить.

Джордан не был уверен, что он способен справиться в одиночку с возникшей проблемой. Необходимо посоветоваться с кем-нибудь, но с кем? Джинни была далеко. Шелби, конечно, всегда без колебаний был готов помочь «старине Джордану», но как только дело касалось женщин, у него появлялись повадки мартовского кота. Кроме того, такая новость его наверняка ошеломит. Джордан провел рукой по волосам и тряхнул головой, будто стряхивая воду. Для роли посредника тут, пожалуй, лучше всего годится Рик. В Оксфорде о его вечеринках ходили легенды. Он кружил в политических кругах с ловкостью акулы, умело прикидываясь при этом беззаботным дельфином. Рик умел гениально налаживать нужные отношения. Но все же что-то заставляло Джордана усомниться в своем выборе…

Раздался телефонный звонок. «Пять минут», — пропел женский голос.

Черт. В трубке слышался шум бурной деятельности его офиса — телефонные разговоры, факсы, голоса, перекрывающие друг друга. «Кто следит за графиком?», «В Милуоки хотят знать, подтверждаем ли мы встречу во вторник?», «Я отказался от встречи с Джоном Карсоном и посещения джаза, хорошо?», «Подождите пару секунд, Нью-Гемпшир!» У него потрясающая команда, он так их всех любил. Он не мог их подвести.

Пять минут. На какое-то мгновение он даже забыл, в каком он сейчас городе… Голова на протяжении нескольких месяцев была забита текстами речей. В Детройте он говорил об импорте автомобилей из Японии и о законах, позволяющих иметь личное оружие. Во Флориде — о проблемах нелегальной иммиграции и пенсиях. В Кентукки — о Боге и лошадях. А чем ему ублажить Даллас? До сих пор он угадывал самую нужную тему. Его вела Божья десница. Когда он раскрывал рот, слова лились сами, просто святой Илия, да и только.

Должно быть, Анни пришлось употребить все свое хитроумие, чтобы дозвониться до него. Это было совсем непросто — даже для его матери. Всеми его связями с внешним миром распоряжалась его команда — они вскрывали и сортировали письма, заносили в компьютер данные с факсов и каждый телефонный номер людей, которые рвались с ним побеседовать. А также вылавливали разного рода чудиков — между прочим, набралось уже более ста человек, желающих его укокошить. Да, его ребятки делали большую работу — заключали сделки, получали деньги от различных фондов, вели учет того, что сделано из обещанного.

Пора, Джордан. Время.

Да, время. Всего пять минут побыть одному — это была роскошь, которую он очень редко мог себе позволить. Интересно, как он собирается вырваться на несколько часов из этой круговерти? Как это будет — снова увидеть Анни?

«Нет ничего страшнее самого страха» — смысл этой мантры Джордан постиг еще в школе и не раз убеждался в ее истинности. И он повторил ее еще раз, надевая черный тщательно выглаженный костюм, который был выбран для предстоящей речи. Тут вам не Калифорния, где можно обойтись джинсами и вельветовой курточкой. Он подарил своему отражению ослепительную улыбку, и в голове автоматически всплыли фразы, которые предстояло произнести. Изменения. Новые надежды. Экономика. Дефицит. Может, пару шуток, если к этому будет расположена аудитория. Даллас — это нефть, аэрокосмическая промышленность, банковское дело. А еще Даллас — это Кеннеди.

Но пока в голове всплывали нужные фразы, он вспомнил и другой город. Оксфорд летом 1970 года. Лунный свет, чарующий ритм гитар ансамбля «Дорз», и Анни, чья кожа была теплой и шелковистой под его ладонями.

Анни. Конечно, это был ее голос, сильный, как у актрисы, и оттого такие мягкие согласные. Как всегда, она сразу перешла к делу. Странно, но наряду с чувством безысходности и отчаяния ее слова разбудили в нем ощущение гордости. Да-да, гордости.

«Джордан, у меня есть сын. Он думает, что ты — его отец, и он едет в Нью-Йорк тебя разыскать».

Оксфорд, Англия — двумя неделями раньше

1 Представь себе это

Том облокотился на широкий каменный подоконник и перевесился за окно. На улице был туман, и еще промозгло, остро пахло гарью — жгли листья. Наконец-то он здесь. Он все-таки сюда приехал. На мгновение Том замер, слушая звон множества колоколов где-то вдали. Скоро он научится отличать звучный голос колокола на надвратной башне Сэра Кристофера Врена, той, что на входе в колледж — в его колледж. Колокол звонил каждые четверть часа для всего населения центрального Оксфорда — от преподавателей, отшельнически погрузившихся в изучение книг в одном из уголков колледжа, до туристов, прогуливающихся по улицам и глазеющих на витрины магазинчиков. Звон колоколов, приятно будоража, вызывал в голове Тома целую вереницу образов — средневековых монахов, Джуда Обскуре и Себастьяна Флайта с его игрушечным медвежонком. Том бросил последний взгляд на картину, которую мог видеть каждый студент Оксфорда из своей комнаты, — каменные башни, поблескивающие на солнце крыши, серое небо — и закрыл окно. Затем стал оглядывать свою новую комнату, которой предстояло на этот год стать его домом.

Его отец искоса глянул на пятнистый — якобы персидский — ковер и на видавшие виды кожаные кресла с изодранными подлокотниками. Том надеялся, что отец не заметит, что на одном из ящиков стола кто-то вырезал ругательство. Отцу здесь не нравилось. Наверное, ему больше по вкусу современный, более удобный корпус. Тома же совсем не привлекали эти квадратные формы. В Англию он ехал не только ради хорошо работающего душа. Зато в старом здании была особая аура истории, наполненная отголосками кипучей юности прежних школяров, слабое эхо страны Ивлина Во.

Или он уже попал под обаяние историй, рассказанных Олдвортом. Олдворт должен был стать слугой Тома. Он был уже в годах, с красными щеками и полоской седых волос — совсем как у барсука, и сильным местным крестьянским акцентом. Том и отец познакомились с ним случайно, пока они возились с чемоданом. Олдворт вызвался показать им дорогу. Если у Тома и оставались какие-то, чисто книжные, иллюзии относительно «братских» отношений со слугой, они мигом испарились, как только он перехватил презрительный взгляд, брошенный Олдвортом на неуклюжий чемоданище. Подобно дворецкому из старых фильмов ужасов, он с церемонным видом повел их вверх по лестнице, скучливо выжидая на каждой лестничной площадке, когда Том и его отец, задыхающиеся от тяжести этого жуткого чемодана, одолеют очередной марш крутых ступенек. Когда они добрались-таки до комнаты, отец неожиданно извлек на свет бутылку виски — подарок в честь новоселья, Олдворт сменил высокомерие на доверительность и принялся рассказывать об Оксфорде. Среди студентов было немало интересных личностей — один из них часто посылал Олдворта на скачки с распоряжением поставить на кон сто фунтов, а другого отправили домой после того, как в его комнате было обнаружено сразу две юных леди. «И одна из них была королевской крови. Но все это было давно. Никто уже не следит, когда ложатся спать студенты. Юные джентльмены и дамы — все смешалось в наши дни».

Отец Тома, подняв брови, сказал, что ему пора в Лондон — «и не забудь позвонить вечером матери». Олдворт пошел его провожать, и Том остался в комнате один — с чемоданами, сумками, коробками, ракетками, лампами и одеждой. Конечно, все это предназначалось не ему. Тому предстояло делить эту комнату с Брайаном, высоким парнем в бейсбольной кепке. В настоящую минуту Брайан распихивал по полкам свое добро, перед тем как отправиться к родителям на чай. Вроде бы малый ничего, хотя его багаж был куда основательнее багажа Тома, который свой замасленный чемодан откопал на пыльном чердаке, а у этого парня чемоданы один к одному, изысканного оливкового цвета, и щегольская лампа для чтения в придачу.

Том перетащил чемодан в свою спальню — холодноватый куб с железной кроватью, шкафом и изъеденной известкой раковиной. У Брайана за соседней дверью точно такая же. Распахнув чемодан, Том мрачно уставился на его содержимое. Внутри на крышке была затейливым шрифтом выведена фамилия его матери, в обрамлении цветов. Наверняка сама писала. Надо же, она тоже была молодой, подумал он. И тоже здесь училась, когда обучение было раздельным и всех заставляли носить форму.

Том вытащил новенький сверкающий чайник, словарь Уолкмана, магнитофонные ленты, многочисленные книги и вывалил остальное на пол. Под своими носками он обнаружил фотографии, сделанные им в Праге. Он хотел повесить их над камином, у двери. А на одной из фотографий была Ребекка, вышла просто здорово. Волосы разлетелись, улыбается. Он тоже не смог сдержать улыбку. Он ее звал «старуха», поскольку она была на шесть месяцев старше. Он познакомился с ней — удивительным и волшебным созданием — всего несколько недель назад в Суссексе. Она уже второй год там учится. Он надеялся, что она не влюбится в какого-нибудь сокурсника. Дальше шла фотография общая — отец и мать, сестры и он сам перед Бранденбургскими воротами, и все фотографии за прошлый год. Путешествие по Восточной Европе было наградой ему за поступление в Оксфорд, хотя и со второй попытки. Может, тут он найдет с кем общаться, никто не будет его изводить, как сестра Касси, которая таскается за ним по пятам, выразительно завывая: «О брат мой многомудрый…» Они в школе проходят романтизм.

Едва он успел рассортировать вещи, раздался стук в дверь. Том крикнул: «Входите!», изымая последнюю стопку трусов и маек. С одеждой было все в порядке! Кроме одного костюма и рубашки, ничего не нужно было гладить, он всегда брал то, что не мнется.

В дверях появился Олдворт.

— Ужин в холле — в семь тридцать. Если вы не хотите ужинать там, на углу есть хороший магазинчик, где можно перекусить. Вам его показать?

— Отлично. — Том захлопнул чемодан, запирать не стал. Они вдвоем взялись за рваные ручки чемодана и понесли его через дверь. — Вы здесь все время служите? — спросил он, не решившись обратиться к этому человеку по имени, как здесь было принято.

— Да, почитай, пятьдесят лет. Почти мальчиком сюда пришел. Ну, не считая войны. Я служил в пустыне, механиком при танках. Там было как в печи, нас постоянно мучила жажда. А потом мы на этих танках сами и поехали.

Том попытался прикинуть, сколько лет было Олдворту. Даже если он начал работать в пятнадцать, теперь ему должно было быть семьдесят.

— Я думаю, колледж сильно изменился за это время.

— Да. Здесь уже шесть лет учатся и юные леди. И появился новый корпус. Они снесли несколько прелестных маленьких коттеджей — и ради чего? Ради коробки. А ведь в одном из них происходила последняя в истории университета дуэль. Молодой джентльмен сразил своего друга ради женщины. — Олдворт тяжело вздохнул, как будто исчезновение ритуала дуэлей первокурсников было поводом для сожаления. Возможно, овладевшая им печаль заставила его выпустить ручку, и опустошенный чемодан всей тяжестью повис на Томе, старый кожаный ремешок лопнул, и чемодан покатился по лестнице, наподдав по пути Олдворту. Том бросился вниз.

— С вами все в порядке?

Олдворт отряхнул рукав и усмехнулся:

— Со мной-то все в порядке.

Они снова ухватили несчастный чемодан. Том с вежливым смирением ждал, пока Олдворт чинно и неспешно застегивал замки. Они уложили чемодан в шкаф. Извинившись, Том понесся через две ступеньки в свою комнату. Он прибыл как раз к моменту прощания Брайана с его родителями. Отец — явный весельчак, в блейзере, и, скорее всего, завсегдатай гольф-клуба, мать — белозубая, с длинными волосами. Брайан терпеливо выслушивал наставления о том, что нужно упорно учиться, рано ложиться, отдавать белье в прачечную, но вот наконец дверь закрылась, и он облегченно вздохнул.

— Родители, — сказал он, ныряя в кресло. Том понимающе кивнул.

В следующие полчаса они вырабатывали основные положения мирного сосуществования. Пражская фотография могла красоваться над камином при условии, если на противоположной стене будет висеть Пол Мерсон. «Бог мой, — подумал Том, — придется жить с фанатом „Арсенала“. В новенький мотоциклетный шлем Брайана (нужен он ему) они будут класть общие деньги на чай и кофе. Они попытаются попасть в футбольную команду и в команду гребцов. И как только приобретут достаточно друзей, устроят потрясающую вечеринку…

Они скрепили достигнутые соглашения распитием виски Тома, и Том отправился в свою спальню переодеться, а Брайан принялся прилаживать к стене своего Мерсона. Прочь джинсы и рубаху, сегодня он обновит пиджак и сорочку. Олдворт вернулся в комнату и начал обсуждать с Брайаном футбольный чемпионат на кубок обладателей кубков. Пройдя в общую комнату, Том услышал конец описания легендарного матча 1966 года, в котором Англия разгромила сборную Германии. Олдворт, оказывается, присутствовал на нем.

— Мы ударили по их правому флангу, — сказал старик. — Так же, как наш полк в пустыне. — Поймав взгляд Тома, старик подмигнул ему. — Я положил вашу юную леди на камин. — Сказав Брайану что-то по поводу футбольной команды колледжа, он удалился.

— Старая спятившая черепаха, — произнес Том. — О чем он говорил?

— Не знаю. Что-то о фотографии, выпавшей из твоего чемодана. Она наверху.

Удивительно, но на камине действительно лежала фотография. Том поднял ее и нахмурился. Фотография была не его. Цвета поблекли. Сейчас таких уже и не делают — маленькие с белой каймой вокруг. Странно, Олдворт сказал о девушке, но там был еще и молодой парень. Двое, обняв друг друга, сидели на траве, щурясь от солнца и смеясь. Им, наверное, столько же лет, сколько ему сейчас. У парня были рыжие волосы и широкая улыбка, золотистые волосы девушки в белом платье разметались по его груди. На заднем плане был виден угол кирпичного дома. Ошеломленный, Том вдруг понял, что эта девушка — его мать. Парня же он никогда раньше не видел.

— Это твоя? — озадаченно спросил Брайан.

— Кажется, — автоматически вырвалось у Тома, и тут он заметил на обороте фотографии какую-то надпись. Он забрал фотографию к себе в спальню. В этой фотографии было что-то, что заставило его встревожиться. Его мать выглядела… ну, не как его мать. И вообще, она не похожа была — совсем — на чью-то мать. Она была удивительно молодой и буйной. И счастливой до невероятности.

Надпись была крупной, она пересекала оборотную сторону фотографии наискосок. Том прочитал: «Анни, дважды моей девушке. С вечной любовью. Д.».

Том долго сидел на кровати, вглядываясь в лица и снова перечитывая надпись, хотя в ней было понятно все. На фотографии была молодая бесшабашная пара, определенно — влюбленных. Том запихнул фотографию в пачку других и положил все на полку тумбочки. Стянув рубашку, он двинулся к умывальнику и посмотрел на себя в зеркало. Волосы следовало бы причесать. Том набрал воду в ладони и вдруг замер. Сердце забилось. Звук падающих капель казался ему грохотом водопада.

Фотография. Олдворт просто постеснялся сказать, что это фотография его, Тома, девушки. Теперь он знал почему. Олдворт подумал, что тот рыжий — это сам Том. Том понял это, глянув на себя в зеркало. Тот парень и Том были потрясающе друг на друга похожи.

2 Все в порядке, мама (Только я поражен в самое сердце)

— Benedictus benedicat. Per Jesu Christum domine nostrum. Amen.

Человек в черной мантии, стоя на возвышении, произнес слова молитвы с чопорной торжественностью судьи, выносящего приговор. Сегодня был первый официальный ужин. Преподаватели университета, облаченные в мантии малиновых, синих и лиловых цветов, столпились у самого длинного стола, похожие на стаю перепуганных экзотических птиц. За остальными столами устраивались студенты в черных костюмах, они выглядели как обыкновенные вороны, и так же гомонили.

Том заставил себя отвлечься от своих мыслей и стал ко всему присматриваться. На каждом из двух дюжин старинных столов стояли рядком лампы с низкими абажурами, освещая лица его будущих товарищей по учебе. Деревянные панели тянулись ввысь по стенам футов на сорок, разделяемые высокими готическими окнами и громадными каминами. Выше панелей шла каменная кладка, потом — резной деревянный потолок.

Хотя в табели о всяких исторических доблестях колледж был и не первым, Тому здесь очень нравилось. Именно здесь Карл I собирал свой парламент во время Гражданской войны, здесь молодой преподаватель математики беседовал с ректором Лидделлом, чью дочку он обессмертил в своей «Алисе в Стране Чудес». Здесь на стенах висели портреты, написанные Гейнсборо, Рейнольдсом, Милле, Орпеном, Сутерландом и другими художниками, подобно тому, как на обычной кухне висят семейные фотографии. Том смог узнать только двоих на изображенных портретах — Энтони Идена и Гладстона — хотя он ли? — но большинство лиц на портретах, скрываемых полумраком, было ему незнакомо, хоть он и постарался выудить из памяти вереницу лиц с портретов — от шекспировских времен до наших дней. Тому пришло в голову, что лицо может поведать немало о его обладателе. Один взгляд на лицо, как моментальная фотография, может сказать почти все.

Перед ним поставили тарелку, и он автоматически принялся за еду. Он не был голоден, но Брайан предложил отправиться на ужин вдвоем, и Том не смог придумать убедительной причины для отказа, хотя на самом деле причина была, и она сидела в голове, как заноза. «С вечной любовью. Д.».

Разговоры в зале стихли. Парни, сидевшие напротив, явно прибыли в Оксфорд вместе. Они бурно обсуждали истории, главным героем которых неизменно был некий Чарли, по всей видимости, какой-то легендарный бунтарь. Сидящие рядом с Томом две студентки погрузились в обсуждение феминистских проблем. Он так долго жил за границей, что никак не мог понять суть разговора. «Пусть, пусть не готовит, — произнесла одна из девушек, — ну а волосы-то она зачем перекрасила?» Тогда он снова стал слушать рассказ Брайана о том, как он был на Майне, и какие шутки они устраивали на водных лыжах, и как ему запрещали встречаться там с девушками. Том Старался вовремя кивать и охать, но вообще-то чувствовал себя каким-то отрешенным от окружающего мирка, будто на голове у него был надет стеклянный колпак.

Подумаешь, очень часто кто-то на кого-то похож, размышлял он. Он сам сколько раз ошибался, принимая совершенно незнакомых людей за своих приятелей. Глупо делать какие-то выводы из того, что на старой завалявшейся фотографии кто-то на него похож. Да, только при условии, если бы это был случайный человек. Но это был кто-то, кого знала его мать. И знала, черт подери, очень хорошо. «Анни, дважды моей девушке».

И он вспомнил еще одну вещь, которую никому не говорил. С времен, как он помнил себя, существовала какая-то тема, которая была для него запретной. Когда ее касались, разговор становился каким-то, как ему казалось, бессвязным, с недомолвками. Он замечал, как предупреждающе хмурились брови, слышал шепот на кухне. Это касалось чего-то, что было у его матери до его рождения. Для Тома родители папы были дедушкой и бабушкой. Он проводил много времени каждое лето в их доме около залива Какмер Хейван, удивительном месте с могучими утесами, в расщелинах которых оставалась вода после прилива.

Но что касается биографии его матери, была в ней некая черная дыра. Он даже не знал, сколько матери лет, и эта ее скрытность была частой причиной шуток в семье. Когда они путешествовали, мать тщательно прятала свой паспорт, объясняя это тем, что она на фотографии выглядит как сам Божий Страх. Ее отец умер до того, как Том родился, а когда Том спросил мать о матери — его бабке, то получил ответ: «Я не знаю, где она, и знать не хочу».

Чья-то рука взяла суповую тарелку Тома и заменила ее на тарелку с палтусом и молодыми овощами. Брайан попросил и его что-нибудь рассказать, и Том начал рассказывать смешную, по его мнению, историю, как они повстречали в Словении пьяного солдата. Обычно Том разукрашивал это событие живописными деталями, но сейчас история получилась не смешной. Он не мог собраться с мыслями.

А в памяти всплывали все новые воспоминания. Звонкий голосок его маленькой сестренки, когда та показывала одному гостю семейный альбом: «А здесь снова я. Правда, красивая? А вот фотографий Тома нет, потому что, когда он родился, папа и мама были такими бедными, что не могли купить даже аппарат». И еще один голос — сестры Касси, которая любила устраивать по любому поводу драмы: «Почему у Тома волнистые волосы, а у нас — какие-то мышиные? Разве это справедливо?»

Он вспомнил празднование своего дня рождения, ему тогда исполнилось десять лет. Отец повел его и пятерых его лучших друзей на фильм. Они на поезде добрались до Лондона, затем проехались на автобусе, накупили гамбургеров и пакетов с жареным картофелем и весь фильм уминали кукурузные хлопья, а после фильма объедались мороженым и беззаботно смеялись и шутили всю дорогу домой. Вечером собрались родители его друзей, жали ему руку при приветствии и говорили ничего не значащую чепуху. Мать одного мальчика, засмеявшись, сказала его матери: «Я чувствую себя очень неловко. Вы выглядите удивительно молодо по сравнению с нами. Должно быть, вы вышли замуж еще ребенком!» И тут мать глянула на него, и в этом взгляде была такая эмоциональная сила, что он вжал свои ладони крепко в обои, и его кончики пальцев и сейчас помнили рельеф их рисунка. В то время он не смог понять этот взгляд. Этот эпизод был отнесен в список тех непонятных вещей, с которыми он столкнулся в детстве. И только теперь он догадался, что было в ее глазах. Это был страх.

Тому сделалось нехорошо. Тепло от наглухо застегнутых тел наполнило зал, стало душно. Вдобавок Том почувствовал, как у него засосало под ложечкой, прямо как перед экзаменом. Том огляделся, надеясь увидеть кувшин с водой, но тот был вне пределов досягаемости. Человек, прислуживающий за столом, снова наполнил стакан Тома вином, Том осушил стакан залпом. Напротив через стол подходила к своей кульминации очередная захватывающая история про неведомого Чарли. Голос рассказчика перекрывал рокот голосов в зале: «А когда он был пьян, говорю вам, Чарли не узнал бы даже своего собственного отца…» Том почувствовал, как по его спине льется пот. Пробормотав что-то Брайану, он перелез через скамью и выбрался из зала.

В лицо пахнуло холодным ветром. В голову лезли странные обрывки фраз. «Почитай отца и мать…», «Хороший мальчик слушается папу». «А когда ты навещал своего отца последний раз?» Том заставил себя считать ступеньки лестницы. …Тринадцатая, четырнадцатая, пятнадцатая. Звон тарелок и ножей стихал за спиной. На повороте лестницы он подошел к каменному столбу и прислонился к нему пылающим лбом.

Кто был этот человек, этот таинственный «Д»? Том вдруг почувствовал одновременно ярость и ревность. Но ведь было же и другое, и это другое, к его ужасу, всплыло сейчас из темных глубин его памяти.

Дома у него хранился картонный ящик из-под обуви, доверху наполненный открытками со всего мира, на всех открытках была только одна строчка. «Веллингтон разгромил здесь Наполеона». «Сегодня съел живую креветку!» «Мальчик на этой открытке напоминает мне тебя». И ниже всегда была одна и та же надпись: «С громадной любовью, папа». Он посылал открытки всегда, даже если уезжал на очень короткий период. Самым лучшим было то, что эти открытки были адресованы только ему одному — ни вообще семье, ни сестрам. Это касалось только их, отца и сына. И эту связь нельзя было подвергнуть сомнениям. Невозможно.

Том медленно побрел домой, чувствуя вечерний морозец. Там, где лестница кончалась, стоял ряд телефонных автоматов. Он помедлил. А почему нет? В конце концов, он обещал позвонить.

Она подняла трубку сразу же, но звонок был не совсем вовремя — она жарила бифштексы. Но она сказала: «Я их только что положила, поэтому мы минуту можем говорить совершенно спокойно. Страшно рада, что ты позвонил. У тебя там, наверное, очень много интересного?» Том услышал, сколько в этом голосе было теплоты, вспомнил, как она расхаживает по кухне с деревянной ложкой и, как всегда, босиком, и внезапно почувствовал, что к нему возвращается любовь к ней.

— Как отец, нормально? — спросил он.

— Вполне. Он сейчас здесь, читает газету. Ты хочешь ему что-то сказать?

— Нет, мам, я только хотел спросить — кто такой «Д»?

— Странное имя.

— Нет, это не имя, а только одна буква «Д». Я нашел в старом твоем чемодане одну вещь, подписанную «Д». После очень небольшой паузы она спросила:

— А что это за вещь?

— Фотография.

— Чья?

— Это я и хочу тебя спросить. — Пусть немного поломает голову. И если это тайна, он непременно должен ее узнать.

— Я не знаю, Том, — нетерпеливо сказала она. — Мы что, играем в загадки. Почему я должна знать, кто он, этот «Д»?

«Он», сказала она. А ведь он не говорил, кто на фотографии — мужчина или женщина. Наверняка она прекрасно знала, кто он такой.

— Потому что на этой фотографии есть и ты. И ты, похоже, к этому «Д» хорошо относилась.

— Это может быть кто угодно. Это парень, с которым я встретилась на Мальте. Что-нибудь там написано?

— «Анни, дважды моей девушке. С вечной любовью. Д.»

Том услышал, как на том конце вздохнули. Это был вздох, или у нее перехватило дыхание?

— Это в его духе. Очень романтично и очень глупо. Это все было ужасно давно. Теперь вот что, Том: футбольные бутсы. Я не знаю, как ты и твой папа ухитрились забыть самое важное, но они — здесь, под столом. Послать их тебе по почте?

И так всегда. Они всегда ухитрялись менять тему, когда не хотели отвечать на его вопросы. Том повесил трубку. Вернувшись домой, он взял фотографию и снова всмотрелся в нее. Может быть, этот человек не так уж на него и похож. Просто у них похожие волосы. А какой цвет глаз, тут не увидишь.

Джонатан, парень, с которым она встретилась на Мальте. Это было, пожалуй, правдоподобно. Что он, в конце концов, знал о ее прошлом, о том времени, когда на свете еще не было его? Она мало говорила о себе, но, может быть, потому что ее никогда не расспрашивали? Из того, что он все же знал, он мог составить представление о ее детстве — единственный ребенок, сплошные интернаты, отец, которого она боготворила, но который умер очень рано, мать, с которой у нее не все было ладно. Том впервые подумал о том, что ее детство было далеко не безоблачным. Возможно, именно поэтому она так старалась сделать яркой их жизнь. Он вспомнил спрятанные для него с сестрами пасхальные яйца и неожиданно затеянные походы в зоопарк, на реку, в ресторан, вспомнил, какой радостью был долгожданный подарок. Она вроде бы всегда была счастливой и беззаботной. Том почувствовал, как сердце его сжалось. Он не хотел никаких перемен в их жизни.

Чертов Олдворт. Почему этот старый идиот уронил чемодан? Почему он не положил фотографию туда, где она лежала? Должно быть, она завалилась за подкладку или в один из кармашков. Ладно, напридумывал себе всяких тайн. Чушь все это.

Всю ночь Том ворочался в своей узкой скрипучей кровати. Вот и еще раз ударил колокол, значит, прошло еще пятнадцать минут. Когда вернулся Брайан, далеко за полночь, он все еще не спал. Брайан налетел в темноте на мебель и выругался. Колокол звонил еще шесть раз, прежде чем Том наконец уснул.

3 Следы моих слез

Анни придержала стройной ногой дверь, мысленно проверяя, не забыла ли чего. Шнур пылесоса выдернут из розетки, цыпленок разморожен. Портфель, ключи, сумочка, кое-какие мелочи для сегодняшнего вечера — все это она взяла. Бумажник? Нет, благодарение Богу, мозги и память у нее пока в порядке. Анни захлопнула дверь так решительно, что фонарь над косяком мигнул, и тут же вспомнила, что оставила под столом футбольные бутсы Тома. Простонав от злости на саму себя, она снова отперла дверь, вытащила полиэтиленовый мешок с бутсами и снова двинулась к выходу. Поворачивая ключ во втором замке, она заметила приближающийся автобус и бегом бросилась к остановке. Мешок с бутсами колотил по ногам. Она встала в очередь, перед ней был мужчина в элегантном коричневом костюме и без всяких сумок-свертков. Как это мужчины ухитряются ездить налегке? Она знала единственную женщину, которой удавалось всю жизнь ограничиваться крохотной сумочкой через плечо, это была Роза. А удавалось потому, что она повсюду разъезжала на лимузине.

Анни нашла свободное место и расстегнула молнию сумочки. Затем извлекла папку и достала рукопись. Если бы ей платили за то, что она читает рукописи по дороге на работу и обратно, она бы давно сказочно разбогатела. Сегодня перед ней лежала история торговца оружием, написанная одним телепостановщиком. Постановщик был необыкновенно талантлив и имел поразительное чутье на то, что может вызвать интерес публики, и Анни боялась, что он отнесет свою рукопись в другое агентство раньше, чем она убедит его подписать контракт с ними. Тем более что его последняя книга стала бестселлером. Что-то о королевском семействе. Однако история о продаже оружия странам Персидского залива была не такой захватывающей, как тот роман о скандале. На слове «скандал» ее мысли перенеслись в Лондон, и она крепче сжала пакет с бутсами. Как же ее угораздило оставить фотографию в чемодане? Она представила, как Том бредет по улицам Оксфорда, держа перед собой фотографию, на которой она вместе с Джорданом, и ей захотелось разрыдаться. Сколько лет ей удавалась эта роль — обычной, целиком поглощенной своими заботами женщины. Она проверяла уроки у детей, следила за тем, чтобы холодильник всегда был набит и живая изгородь у дома была точно в рост человека. На свое прошлое она навесила столько замков, возвела над ним такую сложную конструкцию из похожих на правду выдумок, что считала, что прошлое уже никогда не всплывет. А то, что память не оставляла ее в покое, это вопрос другой, это касается только ее. И не должно отразиться на Томе. Он ведь такой у нее чистосердечный и бесхитростный. А в детстве он был таким очаровательным, так радостно ей улыбался, что в самые тяжелые минуты ей сразу становилось легче. Даже период, когда на лице подростков выступают прыщи, природа милостиво сделала для него очень коротким. Ему пока везло — перед ним открывались все двери — и друзей, и нужные для будущей карьеры — как по мановению волшебной палочки. Видимо, люди интуитивно чувствовали в его личности очень здоровую основу. И все же он так еще молод… И может наделать немало глупостей.

Поверил ли он в ее объяснение относительно фотографии? Как всякая хорошая ложь, оно было почти правдой. Когда ей было шестнадцать, парень, которого звали Джонатан, пригласил ее поиграть в теннис. Ее мать заставила ее тогда сделать немыслимо сложную прическу, которую еще и лаком опрыскали, но Джонатан здорово был ошарашен. Она не представляла, как надо вести себя с парнями, и была жутко застенчивой. Он быстро выиграл у нее одиннадцать матчей и вызвался отвезти ее домой, поблагодарив за игру с такой холодной учтивостью, что она до сих пор помнит, как она обиделась. Но Тому знать это совсем не обязательно. И про то, что эта фотография была сделана совсем не на Мальте. Теперь она отчетливо ее вспомнила. Она и сейчас до последней минутки помнила тот день, как, впрочем, и предыдущую ночь, да и все, что было у них с Джорданом. Всякий раз, когда она видела его лицо на фотографиях в газетах, такое знакомое и одновременно вроде бы и не его, ее мучил один и тот же вопрос — помнит ли он ее еще? Или забыл?

Автобус уже подъезжал к остановке. Она поспешно сложила рукопись и убрала ее в сумку. «Все будет хорошо», — сказала она себе. Том молод, полон энергии, впереди бурная студенческая жизнь. Скоро ему будет не до какой-то старой фотографии.

Анни направилась по привычной дороге к «Ковент-Гардену». «Смит энд Робертсон» было одним из небольших литературных агентств, в этом районе Лондона издавна обосновались различные издательства. «Смит энд Робертсон» размещалось на полпути между крытым рынком и Страндом. Оно занимало три верхних этажа викторианского особнячка. Когда-то старый Смит очень предусмотрительно купил этот дом. Естественно, в здании не было лифта. А стиль пятидесятых годов, пожалуй, понравился и голубям, которые ворковали на его выступах как безумные, падая иногда от восторга с ненужных теперь труб. Кое-кто из местных жителей постоянно жаловался на этот район — полно туристов и бродяг и сувенирных лавок, а пакет молока или шампунь купить негде. Но Анни обожала здесь бывать. Где же вы можете приобрести издание Гиббона девятнадцатого века и тут же — открытки с бюстом Мадонны, попробовать множество самых разных кушаний, научиться танцевать за несколько фунтов или внезапно натолкнуться на Мэгги Смит или Паваротти собственной персоной — и все это на протяжении всего полмили? Да и ежедневные пробежки вверх и вниз по лестнице в три этажа помогали Анни держаться в форме.

У дверей офиса Анни набрала код и вошла внутрь. В приемной было еще пусто. Анни любила приступать к работе рано, до того, как начнут трезвонить телефоны. Но секретарши были уже на месте. Салли была новенькой. Она выросла на австралийской ферме и, видимо, потому была немногословной. Обычно она коротко бросала «хелло» и снова утыкалась в бумаги. Она была очень исполнительной, и на просьбу Анни отослать по почте пакет с бутсами кивнула, не раздумывая.

— Джек уже здесь, — сказала Салли. — Он хочет видеть тебя в половине десятого.

— Ox, — произнесла Анни.

— И еще, — Салли широко улыбнулась. — «Эс. Вэ» притащил свой последний кирпич. — Анни резко повернулась.

— Почему ты сразу не сказала? Где он? Ты читала его? Как он?

Салли подняла руку как дорожный полицейский.

— Это творение — на твоем столе. Я туда даже не заглянула. Чтобы оно было в первозданном виде.

Анни, снимая на ходу пальто, поспешила к себе, к своему столу. Как всегда, на нем лежали три папки. На папке с самыми неотложными делами лежала тоненькая папочка с прикрепленной запиской: «Все в порядке? Себастьян». Анни улыбнулась. Себастьян Винтер, ее Великая Надежда. Как же он любил дурачиться!

Два года назад она предложила ему попробовать свои силы в беллетристике. Ему было всего тридцать, но он уже вел свои колонки в нескольких престижных газетах и написал три документальные книги, но Анни чуяла, что этим его таланты не исчерпываются. Она попросила его придумать что-нибудь эдакое, и после долгого молчания он принес наметки своей будущей повести — что-то вроде боевика времен второй мировой. Дальше последовал героический период в ее жизни — она убеждала, уламывала, умоляла, просила, льстила, наконец, только чтобы он принес ей первые сто страниц. В прошлом июле на ее стол легли заветные сто страниц с запиской, что автор уверен в провале. Она читала начало повести весь вечер, и ее все больше охватывало ликование — верный бестселлер. Она схватилась за телефонную трубку и вытащила Себастьяна из постели, ибо звонить ему она кинулась уже за полночь. Но с творческой удачей можно поздравить и в первом часу ночи, не дожидаясь утра. На следующий день они в обеденное время вместе отметили удачное начало шампанским. Анни возвращалась в офис под заметным хмельком, и желудку ее было уже не до чьих-то творческих удач. Если подобные излишества будут повторяться, придется менять профессию.

Новость о новой книге просочилась, и к сентябрю ее уже осаждали книгоиздатели, жаждавшие взглянуть на рукопись. Они вернулись из отпусков и хотели начать работу с какой-нибудь сенсационной книги, которая бы укрепила их репутацию. Анни затеяла тогда еще одну азартную игру — зная, что интерес к книге очень силен, устроила аукцион. Аукцион растянулся на целых четыре дня, а когда наконец завершился, оказалось, что финальная цена вдвое выше, чем в самых смелых ее мечтах. Как она и предполагала, британская фирма перепродала права на публикацию своим американским партнерам. А уж если заинтересовался Нью-Йорк, то за ним последует вся Европа и Япония. Может быть, даже Голливуд. С хорошим режиссером может получиться сенсационный фильм. В начале этого месяца Анни побывала на франкфуртской книжной ярмарке. Ее засыпали приглашениями на обеды, вечеринки и конфиденциальные встречи. В последний вечер, накануне отъезда, Анни, возвращаясь с одним весьма привередливым американским книгоиздателем в такси в отель, получила предложение на двадцать пять тысяч долларов — за очередную книгу Винтера. Анни отказалась. Ярамарка — это не то место, где следует давать пустые обещания. Когда писатель напишет книгу и вручит ей, своему литературному агенту, в руки, она продаст ее в Нью-Йорке сама.

И вот заветная рукопись здесь, у нее, в этой небесно-голубой папке — как новорожденный в одеяльце. Пальцы Анни потянулись к папке, ей не терпелось приняться за чтение, но вот-вот ей встречаться с Джеком, а он не терпел опозданий. Да и вообще, рукопись заслуживала того, чтобы ею занимались не между делом, а основательно. Потому следующие двадцать минут Анни посвятила просмотру почты. Самым последним оказалось письмо, которое секретарша не вскрыла, поскольку на конверте было написано: «Лично». Удивленно подняв брови, Анни перевернула конверт, чтобы посмотреть на обратный адрес. Ли Спаго, Шеридан Роуд, Чикаго. Да кто же это? Она отложила письмо на середину стола, на видное место, и отправилась по лестнице наверх.

По пути зашла в туалет, чтобы посмотреться в зеркало. Если Джек передумал брать ее в штат, надо использовать все карты. Она критически себя осмотрела. Черная юбка, клетчатый жакет с серебристыми пуговицами и белая блузка. Голубые глаза, светлые, с рыжеватыми прядями волосы, постриженные на дюйм выше плеч, губная помада еще вроде не стерлась. Для Джека сойдет.

Кивнув Табите Твитчит, эффектной секретарше Джека, она постучала в дверь и вошла. Давненько она здесь не была, вроде все как раньше. Набитые книгами полки, элегантный стол с журналами и книгами, лампа и портрет бывшего хозяина кабинета над камином — седовласого, в неизменном черном галстуке и с чуть ироничной улыбкой. Господин Робертсон был ее боссом, учителем, а потом и другом. Мисс Кирк, по чьей рекомендации Анни в свое время попала сюда, очень точно обрисовала ей самую важную черту характера господина Робертсона — если в работе он демонстрировал чисто шотландское упрямство и своенравие, то во всех других вопросах это был на редкость благожелательный и дружелюбный человек. В последнее время они очень с ним ладили. Никогда и речи не было о том, что Джек возглавит фирму. Но внезапно Робертсон тихо и мирно скончался во сне…

Со смены руководства прошло уже шесть месяцев, но Анни до сих пор ни разу не переступала порог кабинета нового начальника. Правда, Джек стажировался в свое время в различных издательствах и умел этаким мальчишеским шармом покорять пишущих дам в летах. Но Анни же прекрасно помнила того совсем зеленого наглого юнца, который часто захаживал к отцу в кабинет и то бесцеремонно вертел в руках рукописи, то с интересом поглядывал на ее ноги. То, что он овладел специфическим книгоиздательским жаргоном, еще не значило, что он чему-то научился. Впрочем, ее волновало иное. Покойный Робертсон уже давно дал ей карт-бланш на свободу действий, и Анни полагала, что, поскольку она приносила фирме прибыль — а прибыль была немалая, — Джек тоже предоставит ей эту свободу.

— Подождите минуту, Анни, — сказал Джек, показывая рукой на стол, за которым Табита проводила долгие часы, когда он диктовал свои письма и распоряжения, еле-еле выдавливая слова. Джек полагал, что записывание — это исключительно женская «привилегия», подобно сидению за прялкой. Анни набирала свои документы на компьютере и не одобряла это растранжиривание чужого времени.

В течение минуты, а то и дольше, Джек проверял правильность документа, который только что завершил. Наконец он положил ручку и откинул со лба несолидную мальчишескую прядь.

— Я получил довольно неприятное письмо, — начал он, — и, думаю, должен информировать вас о его содержании. — Он поднял пачку бумаг и вытянул один лист. Анни успела увидеть, что наверху напечатано название одного из крупных издательств.

— Вы не предложили им новую книгу Кобурга о Восточной Европе. По какой причине?

Анни, которая намеревалась начать разговор о дальнейшем сотрудничестве, была ошарашена таким началом.

— Эта книга была на аукционе, — стала защищаться она. — Там было четыре покупателя. Они предлагали аванс в сорок — сорок пять тысяч фунтов стерлингов. Это неплохо для тяжеловесной политической книги.

— Вы не поняли вопрос — может быть, я неправильно выразился. — Джек изобразил на лице улыбку, которая получилась довольно кислой. — А вопрос о том, почему вы не предложили книгу этой крупной фирме, которая уже внесла в свой список несколько наших авторов?

Анни вздохнула.

— Я думаю, это жалуется «мадам Гильотина», — сказала она, используя прозвище, данное за глаза женщине, которая руководила издательством. — Я им не отдала эту рукопись, потому что у них не осталось хороших редакторов. Селия делает все тяп-ляп, Симон интересуется только документальными книгами, Сара перешла на административную работу. Вот Билл был великолепным редактором, но они уволили его в прошлом месяце.

— Вы забыли Мартина.

— Этого вундеркинда? Я думаю, что его известность — это только следствие рекламы, которую он сам и создал. Когда я предлагаю ему что-нибудь, я получаю пять страниц с замечаниями и выводом, что рукопись никуда не годится, но он отредактирует ее так, что она будет иметь превосходный вид. Но когда я продала ему две рукописи, одна вышла на девять месяцев позже срока, а в другой под половиной фотографий были перепутаны подписи, не говоря уж о том, что он напечатал индекс книги неверно. И мне к тому же стоит большого труда до него дозвониться. Он или «вышел» или «еще не пришел». Я не спорю — редакторский талант у него есть, но должна быть и какая-то исполнительность.

Джек положил руки на стол и сплел пальцы.

— Но этого мнения придерживаются не все. Между нами, — он доверительно понизил тон, — поговаривают, Мартину прочат «Гусиное перо».

Анни непонимающе глянула на него и, когда до нее дошел смысл сказанного, разразилась смехом. Премию «Гусиное перо» учредил один из торговых журналов, и ее ежегодно присуждали писателям, редакторам, художникам, журналистам, книготорговцам, короче тем, кто имеет отношение к издательскому делу. В пасмурные февральские дни вручение призов вносило праздничную ноту в жизнь Анни, тем более что веселая, с шутками и прибаутками атмосфера награждения ничем не была схожа с чопорным ритуалом вручения Нобелевских наград. Даже Джек никак не может знать, кому они вручат эту награду. Она вдруг подумала, что в любом случае он явно интересуется книгой Кобурга больше, чем тем, о чем она хочет поговорить.

— Но мы говорим не о том, — прямо сказала она. — Я пришла сюда, чтобы поговорить о нашем дальнейшем сотрудничестве — о партнерстве. Зачем нам тратить время на обсуждение аукциона, который, по моему мнению, прошел весьма успешно?

— По вашему мнению, — повторил Джек язвительно, что неприятно ее удивило. — Вы следуете только ему, не так ли? У Анни Гамильтон есть мнение, что нам нужно нанять человека по связям с телевидением — и вот мой отец берет такого человека на работу. Анни Гамильтон считает, что в офисе должны стоять компьютеры, и за один вечер здесь появляется оборудование на тысячи фунтов стерлингов. Анни Гамильтон полагает, что одна из крупнейших международных книгоиздательских фирм недостаточно хороша для ее автора, и вот мне приходят такие письма. — Он поднял письмо.

«Вот тебе и на, — подумала Анни. — Доехидничалась».

— Мне жаль, что пришло это письмо, — сказала она холодно. — Я хотела бы ответить на письмо сама. Если хотите, я покажу вам то, что там будет написано. Но нам действительно нужен был человек для связей с телевидением — и Элизабет прекрасно выполняет эту работу, вы это знаете. А компьютеры давно пора было поставить. Ваш отец принял мои предложения только потому, что счел их разумными.

— А я так не считаю. Это все, что вы хотите сказать? — Джек со злостью оперся руками о стол и встал.

— Конечно нет…

Джек был зол не на шутку. Он перевесился через стол и начал говорить, сдерживая ярость:

— «Смит энд Робертсон» в настоящее время — мое агентство, хотите вы этого или нет. И я буду сам решать, с кем нам вести дела. И надо ли вам заниматься болтовней на работе, разбирая проблемы своих подруг, вводить новые системы работы и шнырять везде, не спрашивая разрешения, — я иногда думаю, вы забыли, что у вас есть начальство. Это можно было делать во времена моего отца, когда вы бегали к нему в кабинет по лестнице в своей мини-юбке и брались за любую работу, которую он на вас взваливал, но сейчас мы должны соответствовать современным требованиям, и придется к ним привыкнуть.

В своей мини-юбке? До сих пор Анни мало тревожили по-юношески бурные проявления темперамента у Джека. Как-никак у нее у самой дети-подростки. Но эта фразочка про юбку так ее поразила, что она открыла рот от изумления. И тут она вдруг вспомнила одну унизительную сцену, которая произошла здесь же, в этой самой комнате, несколько лет назад, на праздновании Рождества. Неужели он теперь решил отомстить ей таким вот образом?

Взяв себя в руки, Джек сел.

— О сотрудничестве — о партнерстве — поговорим позже, когда вы убедите меня в том, что вы поняли необходимость суровой финансовой и управленческой дисциплины. Думаете, я придираюсь к вам? Отнюдь. Вот вам пример. Мы не можем посылать людей в Нью-Йорк каждые пять минут. Вы прекрасно знаете, что я планировал поездку в Америку в декабре. И вдруг узнаю, что вы тоже собрались туда ехать. Но это — совершенно ненужное дублирование, и я решил отложить вашу поездку на следующий год.

— А как же насчет Себастьяна? У меня есть уже готовая его рукопись. Вы знаете, что американцы жаждут приобрести ее. Нужно ковать железо, пока оно горячо.

— О книге Себастьяна я буду вести переговоры сам, — важно сказал Джек. Анни открыла рот.

— Но это — мой автор.

— Ну вот, опять вы за свое, Анни. — Джек наставил на нее палец. — Нет ваших или моих авторов. Существует агентство «Смит энд Робертсон», и оно будет использовать своих авторов так, как это наиболее целесообразно.

— Но именно я всегда продавала американцам права на большие книги. Люди будут меня ждать.

— Что ж, придется им иметь дело с главой нашего агентства, — произнес Джек так холодно, что Анни едва не залепила ему пощечину.

— Но раньше…

— Я уже принял решение и думаю, вам следует сделать соответствующий вывод. — Джек сжал губы. — И поменьше думайте о том, что было раньше. Договорились? — И, как бы вспомнив, добавил: — Я недавно рассортировывал письма, адресованные моему отцу. Удивительная чушь. Есть несколько писем от действительно стоящих авторов, которые нам будут полезны, но я также обнаружил множество разных личных историй, которые никому не нужны.

— О чем это вы? — удивленно спросила Анни.

— О так называемых простых человеческих драмах. — Джек выдавил улыбку. — Сейчас это никому не нужно. Я был бы весьма вам признателен, если бы вы написали ответы на эти письма от моего имени и показали мне черновики. — Он протянул ей пачку писем. — И сделайте это сегодня днем.

Анни встала и медленно вышла из комнаты, оставив входную дверь открытой. Роза была права, ей нужно было основать собственное агентство еще несколько лет назад. Но, когда старый мистер Робертсон был жив, это казалось ненужной тратой сил. У нее был офис, который ей очень нравился, приятные коллеги, к ее услугам были специалисты по продаже авторских прав за рубежом и на телевидение, а также полная свобода действий. И ей казалось, что отделиться от этого агентства ей будет слишком трудно.

Хотя, если честно, дело было не только в этом. Ей не удавалось перебороть трусость, которая не позволяла ей бороться за личную независимость. Ведь ее смелость не приносила ей в жизни ничего хорошего. От своей былой смелости она получила столько несчастий, что не один год зализывала раны, ей стоило неимоверных усилий повернуть жизнь в нормальное русло. И с тех пор она очень ценила стабильность и надежность.

Вот и получила, трусиха. Слепая дурища… Анни ругала себя всеми бранными словами, которые могла вспомнить. Джек долго ждал момента, когда возглавит дело. Было ясно, что такой день наступит. Разве не было очевидно, что он будет злоупотреблять обретенной наконец властью?

Анни вся кипела, когда вернулась в кабинет. Первое, что бросилось ей в глаза, — это странное письмо из Америки на столе. Она немедленно его распечатала.

«Дорогая Анни,

я думаю, мне лучше всего называть тебя именно так, поскольку я и твоя мать женаты уже двадцать лет. Мари часто говорила, что вы не ладили. У меня есть свой собственный бизнес. Мари очень внимательна ко мне, и я стараюсь ее ничем не огорчать».

Анни выпрямилась в кресле и прочитала эти строки, не веря собственным глазам. Она ничего не слышала о своей матери более двадцати лет. Перед глазами всплыло материнское лицо — лицо жесткого идола, а не человека. Вот уж она не подумала бы, что кто-то захочет на ней жениться.

Кстати, а почему тут написано «Мари»? Ее мать звали Мэри Паксфорд, «урожденная» Мэри Хоггетт. Впрочем, это было в духе матери — пытаться казаться из благородной семьи. «Ты галстуков совсем не признаешь?» — не забывала она ядовито сказать отцу Анни, когда тот отправлялся на вечеринку, и тот возвращался к платяному шкафу с яростью собаки, разыскивающей свою потерянную игрушку.

Анни быстро пробежала глазами письмо. Оно читалось с тяжелым чувством.

«Теперь она — в больнице, и ей дают не больше месяца. Недавно она начала говорить о тебе. Я подозреваю, существует какая-то проблема, которую она хотела бы уладить. Если бы ты приехала, думаю, это было бы очень хорошо. Если у тебя сложно с деньгами, не беспокойся, у мня достаточно средств. Дай знать, можешь ли приехать, о билетах и гостинице я позабочусь — кстати, я устраиваю встречу у озера для своих друзей, ц я был бы рад видеть среди них тебя.

Подумай над этим. Я сделал в своей жизни множество ошибок и знаю, что существуют такие, которые невозможно исправить. Что бы ни было у вас в прошлом, Мари очень хочет тебя видеть. С уважением Ли Спаго».

Этот пассаж о «средствах» весьма симптоматичен, жестко подумала Анни. Ее мать на бедного ни за что не польстилась бы. Анни бросила конверт на стол. На обратной стороне конверта оказалась приписка:

«Р. S. Я надеюсь, ты получишь это письмо. Я нашел адрес твоего офиса в статье, которую Мари вырезала из „Нью-Йорк Таймс“. Эту вырезку я обнаружил в шкатулке с ювелирными украшениями».

Анни помнила эту статью. Одного из ее авторов попросили помочь Маргарет Тэтчер в написании мемуаров. В конце концов эта сделка сорвалась, но несколько недель, пока велись переговоры, он и Анни активно привлекали внимание прессы, что, впрочем, было неплохой рекламой.

Надо же, ее мать удосужилась прочитать эту статью. Более чем странно. Эта статья вышла больше месяца назад. И мало того, что прочла — вырезала ее и даже хранила вместе со своими украшениями.

Анни опустила голову на руки. Джордан. Том. Ее мать. Когда наконец прошлое покинет ее? Когда отпадет эта необходимость изворачиваться? Когда наконец и она сможет стать счастливым человеком? Она даже не заметила, что лежит на бесценной рукописи Себастьяна, и ее слезы капают на светлую голубизну папки, делая ее гуще.

4 Я узнал эту тайную весть

Был превосходный осенний день. Чуть дул свежий ветер, а ясное голубое небо, казалось, ничего не слышало про проблемы с озоновым слоем. Том решил прогуляться по городу, получив детальное описание своего маршрута у Олдворта. Следовало пройти по Катте-стрит и миновать музей Питт Риверс Мьюзем, чтобы попасть в университетский парк. В это солнечное воскресенье — второе за его пребывание здесь — на улицы высыпало немало народа. Почтенные леди с собаками на поводке, матери с малышами — все любовались буйным разноцветьем осенней листвы и закатом, окрасившим в красное песчаный пляж. Увидев большой пруд, в котором плавали утки, Том свернул на узкую, вымощенную кирпичами дорожку, которая вела к саду Норхам Гарденз.

Леди Маргарет Холл не избежал архитектурного бума 70-х годов, когда перестраивали все на свете, но его центральное кирпичное здание с куполом и башней с часами сохранило прежний уют, уют старинного девичьего колледжа. Том прошел по дорожке, посыпанной гравием и отделенной от здания зеленой полосой травы, и глянул на окна. Одна сторона здания была отдана под библиотеку — целая анфилада комнат, и в это время она была пуста. С другой стороны находились комнаты студентов, многие окна все еще закрывали тяжелые шторы, но Тому удалось услышать музыку и увидеть, как один парень натягивает свитер.

Интересно, какое из этих окон принадлежало когда-то его матери?

Библиотека соединялась аркой с другим зданием. Том прошел под аркой и очутился в саду. К его удивлению, сад оказался довольно большим, и его ряды убегали вдаль — к Червеллу. Том отправился вдоль речки по дорожке, затененной высокими ивами, миновал лодочную станцию, теннисный корт, и здесь его внимание привлек садик с цветами. Хризантемы клонились прямо на кирпичную дорожку.

— Доброе утро, молодой человек. Я так думаю, что вы не учитесь в этом колледже?

Вздрогнув, Том повернулся и увидел тучную женщину, напоминающую бульдога. На женщине было твидовое платье, в перчатках она держала секатор. Том не успел ответить, как она подошла ближе и произнесла:

— В любом случае, вы обязаны знать, что студентам младших курсов запрещено посещать Фелоуз Гарден.

— Я приношу свои извинения, — вежливо пробормотал Том. — Я просто знакомлюсь с окрестностями. Моя мать когда-то училась здесь.

— В самом деле? — Женщина какое-то мгновение смотрела на него, затем стянула перчатки и шагнула ближе. — Тогда другое дело. Я — мисс Ривз, декан этого колледжа.

Том пожал ее руку.

— Том Гамильтон. Я только что поступил в колледж Крайст Черч.

— О, это замечательно, — сердечно произнесла декан. — Я очень люблю преемственность в Оксфорде. В этом году поступила праправнучка одного из основателей нашего колледжа. Очаровательная девушка, она могла поступить в любой колледж — но нет. «Либо Леди Маргарет Холл, либо никуда», — сказала она. Это замечательно. Мы сейчас не так популярны, как были, когда у нас учились только девушки. — Она наклонилась и обрезала ветвь секатором. — Я была против совместного обучения, но что решит один голос против всех этих борцов за прогресс? — Она не дала Тому отреагировать на этот риторический вопрос и пристально взглянула на него. — А как звали вашу мать, мистер Том Гамильтон? Может, я помню ее, я здесь довольно давно.

— Ее девичье имя — Паксфорд. Анни Паксфорд. Лицо декана расплылось в улыбке, и сквозь нее проглянула та девочка, которой декан была когда-то.

— Боже правый, Анни Паксфорд! Она очень любила читать. Поначалу была очень тихой, прямо глаза боялась поднять, но потом, как освоилась, стала довольно упрямой. У нее была подруга, очень живая. Роза… как там дальше? Карлтон? Кеннеди?

— Роза Кассиди? Моя крестная мать.

— Вот как? Отлично. И кем она стала?

— Она стала важной персоной в Нью-Йорке, редактором «Журнала». Должно быть, вы читали о ней, истории про нее часто попадают в колонки с разными сплетнями.

— Ты думаешь, я их читаю? — сухо произнесла декан. — Я думаю, что газеты стали совсем бесстыдными. А как твоя мать, чем она занимается?

— Она — литературный агент, в «Смит энд Робертсон».

— Замечательно. Удручает, когда наши выпускники занимаются только домом и детьми. А твоя мать была довольно одаренной. Мисс Кирк считала ее лучшей. — Она щелкнула секатором, и еще одна ветка упала на землю. — Нам было очень жаль, когда она покинула колледж, не завершив образование. — Том постарался скрыть свое удивление, но умудренную жизнью даму провести было нелегко. — Она тебе об этом не говорила? Думаю, у нее были причины. У нее были какие-то проблемы дома, как я сейчас припоминаю. Мы стараемся делать все, что можем, но кто знает, что там творится в этих прелестных маленьких головках?

Том протянул руку к заднему карману.

— У меня есть ее старая фотография… Вы не хотите взглянуть на нее?

Деканша отвела фотографию дальше от глаз, видимо, с возрастом у нее развилась дальнозоркость.

— Да, да, Анни Паксфорд. — Она покачала головой и улыбнулась. — Подумать только — у нее уже взрослый сын! А кто этот парень с ней? Кажется, кто-то знакомый.

— Я не… Я не могу вспомнить. А вы не узнаете его? — Мисс Ривз рассмеялась, этот смех напоминал лай.

— Если бы я пыталась запомнить всех знакомых тех, кто поступает учиться в наш колледж, мне пришлось бы проститься со своей работой. — Она вернула фото. — Их кишмя кишит теперь в этом цветнике. Жаль. В то время у нас были замечательные черные тюльпаны, а сейчас у нас нет ни одного.

Том удивился.

— Вы хотите сказать, что эта фотография была сделана здесь?

— Да. Видишь, вот арка, через которую ты, должно быть, проходил по пути сюда. Там девушки любят принимать солнечные ванны — там замечательный склон, его очень хорошо прогревает солнце.

Том стоял одно мгновение неподвижно, переваривая услышанное. Лицо деканши было вполне дружелюбным, но морщины, явно оставленные множеством забот, напомнили ему, что у этой женщины и без него хватает проблем.

— Хорошо, спасибо, — сказал он, пряча фотографию в карман. — Я только взгляну, если не возражаете, на арку, когда буду возвращаться обратно. Извините за вторжение.

Декан протянула руку.

— Пустое. Я рада увидеть сына Анни Паксфорд. — Уже повернувшись, Том вспомнил:

— Вы упомянули какую-то женщину, какую-то мисс. Она — преподаватель здесь?

— Мисс Кирк? Она уволилась много лет назад. Я боюсь, что у нее произошла какая-то серьезная неприятность, но иногда она здесь появляется.

— Она еще в Оксфорде? Она не удивится, если я постараюсь как-нибудь с ней поговорить?

— Это хорошая мысль. Хонисак Коттедж в Витаме. Это — очаровательная маленькая деревушка. Но ты можешь обнаружить ее в каком-нибудь… Там есть пивная, кажется, она называется «Белый олень». — Она щелкнула секатором. — Поездка в те места для тебя может быть действительно интересной.

Том поблагодарил ее еще раз и направился обратно по той же дорожке. Он очень удивился, что его мать произвела такое сильное впечатление на женщину-бульдога, которая до сих пор ее помнит. Мысли о матери вновь вернули раздумья, которые ему не давали покоя последнее время. У арки он достал фотографию. Деканша была права. Цветы здесь уже не расстилались разноцветным ковром, но клумба из роз сохранилась, и ее по-прежнему огибала дорожка из гравия.

Тогда почему же мать сказала ему, что фотография была сделана на Мальте?

5 Ее здесь нет

Оставив Вольверкот позади, Том свернул к Труату, проехал через мост, миновал песчаный берег Порт Медоу и увидел перед собой цепочку коттеджей, протянувшихся вдоль извилистой дороги. Должно быть, это и есть Витам. Действительно, эта деревушка очаровывала, особенно своим живописным средневековым аббатством. Как и в большинстве деревень Англии, пивная располагалась напротив церкви, и найти ее было легко. Стены внутри пивной, именуемой «Белый олень», были покрыты деревянными панелями, снаружи они были побелены. Столы и скамейки были заполнены в этот солнечный день народом, и, поскольку деревушка была указана на туристической карте, в гуле за столами можно было различить разные языки и разные акценты. От долгого путешествия по Вудсток Роуд у Тома затекли руки, потому он решил передохнуть. Прислонив велосипед к стене, он заказал кружку пива и вышел на солнце. Сегодня, как говорил Брайан, устраивался пикник, и Том с сожалением подумал — придется пропустить. После визита в Леди Маргарет Холл Том отправился прямо в колледж, чтобы взять велосипед. Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня, говорила его мать. И он тоже следовал этому правилу.

Скоро пиво и мягкий солнечный свет сыграли свою умиротворяющую роль. Осушив кружку, Том снова вернулся в пивную и занял место в очереди, прикидывая, что ему еще взять в дополнение к сосискам. Затем он сел за уютный столик, покрытый розовой скатеркой. Его соседями оказалось шумное семейство из Германии. В воздухе с деловитым жужжанием носились осы, не подозревая, что всего через несколько дней осенний мороз погрузит их в спячку.

Спросив дорогу, Том провел велосипед немного назад по дороге, по которой приехал, и свернул на дорожку, которая уперлась в ворота. На белой ограде висела табличка: «Хонисак Коттедж». Сад у дома казался неухоженным — без единого кустика, в нем росли лишь маргаритки и несколько роз. На двери вместо кнопки звонка висела металлическая фигурка спящего кота. Том несколько раз ударил соней-котом по двери и прислушался. Он уловил лишь очень слабое движение внутри, едва ощутимое. Неужели его путешествие окончится неудачей и его ждет напоследок лишь пустой взгляд дряхлой старушки? Но, когда дверь открылась, на него глянули вполне осмысленные голубые глаза мисс Кирк. Черная сетка покрывала ее седые волосы, малиновая шелковая блуза и черная юбка плотно облегали фигуру. У горла блузу застегивала брошь, но Том заметил на рукаве хлебные крошки. Плечи мисс Кирк закрывала темная шаль, она дышала тяжело и опиралась на палку.

— Доброе утро, — произнесла она дружелюбно, но, без сомнения, удивленная непрошеным вторжением. Это, должно быть, нелегко, подумал Том, жить в одиночестве в нашем мире, где полно жуликов самого разного рода. Он объяснил, кто он такой, и смутился, поскольку для непрошеного визита это объяснение выглядело неубедительным. Но старая леди расцвела.

— О, это очень любезно с твоей стороны. Входи, входи. Я очень люблю узнавать что-нибудь о своих прежних ученицах. Могу я предложить тебе чашечку кофе? Может, лимонад более подойдет для такого жаркого дня?

Том уже заметил, насколько скромным было ее обиталище, и рассудил, что ленча в пивной ему будет вполне достаточно. Да и запах, выдающий присутствие кота, заставил его отнестись с опаской к предложенному угощению. Опираясь на трость, хозяйка дома повела Тома в комнату. Это была одна из самых необычных комнат, какую только Тому приводилось видеть.

За исключением камина, все остальное в комнате напоминало о сокровищнице из сказки про Аладдина. Луч света, пробивающийся сквозь опущенные темные занавески, падал на стол эпохи королей Георгов, отделанный слоновой костью, на часы с высоким корпусом, золотил шелк шезлонгов, вспыхивал на золотых окладах книг. Книги были здесь везде — основательная куча на персидском ковре, у камина, на множестве полок, на столах и подоконниках. Над камином висела гравюра, изображающая нагих Адама и Еву, с удивлением взирающих на тот испорченный мир, который создали их потомки. У камина стояло кресло-качалка, на него был наброшен плед. Единственной вещью, которую можно было назвать современной, была тележка на колесиках, на которой поблескивал чайник и размещались разноцветные консервные банки, бутылка чернил и лист исписанной бумаги. На нижней полке тележки дремал здоровенный рыжий котище.

Том направился к стулу с вырезанными на подлокотниках львами, на который указала ему мисс Кирк, и снял с сиденья папку с надписью «Бог».

— Здесь не прибрано, — согласилась мисс Кирк с его невысказанной мыслью и устроилась в кресле. Она говорила на очень хорошем английском, который Том слышал только разве что, когда Би-Би-Си передавало какие-нибудь старые записи. — Но мне необходимо держать книги под рукой. Я слишком стара бегать взад и вперед, моя книга уже почти завершена, а я должна ее закончить раньше, чем меня призовет Небо.

— Вы пишете книгу? — изумился Том.

— Главную свою книгу, мальчик, главную. И я составляю алфавитный указатель слов, которыми пользовался Мильтон. — И, как бы отвечая на не высказанные Томом возражения, добавила: — Или, по крайней мере, пытаюсь. В Америке каждый ученый имеет компьютер и аспирантов в помощь. У меня же нет никакой другой поддержки, кроме собственной памяти и мозгов. — Но, кроме того, меня ведет Бог. Скажи мне, — она наклонила голову, — ты читал Мильтона?

— Ну, я думаю, Пепис мне больше подходит.

— Пепис! — воскликнула она с энтузиазмом. — Ну, что же, это замечательно, этого не надо стыдиться, хоть он не придерживался строгой морали. Я, конечно, помню Анни Паксфорд. — Она без паузы сменила тему. — Это было в шестьдесят восьмом году. То время я помню уже с трудом, — это был последний год со старыми программами, позднее было решено, что молодые головы слишком буйны и впечатлительны, чтобы выдержать нудность обучения традиционными методами. Все свое время молодые люди тогда были вынуждены тратить на подготовку к экзаменам. «Беовульф» раньше любой должен был прочитать полностью и в оригинале, на латинском они читали «Энеиду», сдавали экзамен по староанглийскому. И, конечно, изучали Мильтона. — Она положила руку на свою впалую грудь. — Величественный Мильтон. Он всегда был моей особой любовью. «Потерянный рай», «Ареопагитика», «Комус»… — Она закрыла глаза и беззвучно произнесла что-то, видимо, поэтические строки. Затем мисс Кирк открыла глаза.

— Как можно постичь литературу, не зная основ языка и классического наследия? Мне говорили, что теперь больше изучают не текст, а всякие писания его исследователей и что вообще нет необходимости так много заниматься чтением. Но мысль мастера заключена именно в тексте, — она показала на тома книг, на их корешках Том увидел имя Мильтона.

Наступила пауза. Мисс Кирк наклонилась вперед.

— Да, мальчик, я забыла, кто ты.

— Том Гамильтон. Сын Анни Паксфорд. — Ему пришло в голову, что она похожа на большую заводную куклу, в которой внутри что-то сломалось. Кукла продолжает двигаться, но ее движения выглядят нелепо.

— Да, конечно, прости. Я так устала за эти дни. Расскажи мне о ней. С ней все в порядке? Она все такая же красавица?

Том начал рассказывать о работе матери и понял, что знает очень мало, поскольку не затруднял себя расспросами. Мисс Кирк поинтересовалась его сестрами и был ли разговор о том, что когда-нибудь и они отправятся учиться в тот же колледж. Никогда, подумал Том, но из вежливости промолчал.

— Вы, должно быть, расстроились, когда она была вынуждена прекратить свое обучение? — спросил он.

— Для меня это был удар. Заниматься с твоей матерью было настоящим удовольствием. У нее был врожденный дар слова. Я думаю, под надлежащим руководством и с хорошей подготовкой она пошла бы далеко. Но — увы… И надо же — Анни Паксфорд. Кто бы мог подумать, что такое с ней случится?!

Руки Тома замерли на деревянных мордах львов. Он хотел, чтобы она продолжала свои слова, но ее голова, похоже, была подобна этой беспорядочной комнате, и она вряд ли припомнила то, что ему было нужно. Зависшая в воздухе пыль светилась в солнечных лучах и опускалась на книги, папки и листы бумаги, которые в один прекрасный день наверняка окажутся никому не нужными и будут свалены в пластиковый мешок и вынесены на свалку.

Мисс Кирк заговорила вновь, отсутствующим тоном медиума.

— Знаешь, это я ее нашла. Да, я нашла ее в этой отвратительной дыре. Но было слишком поздно. Я сделала все, что могла. Человеку нужно сочувствие. Это был мой христианский долг.

— Где? — нетерпеливо произнес Том, не в силах скрыть свой интерес под маской светской болтовни. — Почему она покинула Оксфорд? Скажите мне. Пожалуйста.

Но пожилая леди не слышала его вопрос, целиком уйдя в свои мысли, которые текли по ей одной ведомому пути.

— Для нашего поколения все было проще. У любой бы из нас не было проблем, учились себе и учились. Все наши мужчины были убиты на войне. Они были такие, как ты сейчас. Все ушли. — Она пристально глянула на Тома. — Из них я больше не видела никого, кроме одного, кому лучше бы умереть. — И она продекламировала: — «И мгла, и мгла, и мгла кругом, не вижу я, как день прекрасен».

Она закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Наступила тишина, только слышалось тиканье часов. Так прошла минута, другая. Лицо мисс Кирк смягчилось, и Том услышал легкое посапывание. Она спала.

Том не знал, что ему делать. Уйти сейчас было бы грубо, но и оставаться здесь бессмысленно. Да и извлечь что-либо из этой сумбурной головы казалось сомнительным. Том поднялся со стула и на цыпочках отправился к двери. У двери он обернулся и, к своему ужасу, увидел, что мисс Кирк смотрит прямо на него широко открытыми глазами. Она улыбнулась, как бы отпуская шутку:

— Она ушла из-за тебя, мой дорогой, не правда ли? Но потом ее веки — веки ящерицы — опустились, и она погрузилась в глубокий сон.

На всем пути назад Тома одолевали мрачные раздумья. Слова мисс Кирк так поразили его, что он почти не следил за дорогой и чуть не съехал в реку. «Это было в шестьдесят восьмом году»… Значит, его мать поступила в Оксфорд в 1968 году. Это значит, что она покинула Оксфорд, немного не завершив свое обучение на втором курсе, а это могло быть летом 1970-го.

Одну вещь Том знал наверняка — это дату своего рождения. Это было семнадцатое марта 1971 года.

В Джерихо Том, огибая угол, увидел газетный киоск и вспомнил просьбу Брайана купить какую-нибудь воскресную газету — неважно какую. Том пробежал глазами заголовки газет, и в «Санди тайме» его внимание привлекло слово «Оксфорд». Он заплатил за газету, запихнул ее в багажник велосипеда и отправился дальше.

6 Сны при свете дня

Всеми женскими журналами утверждается та истина, что, проводив своего ребенка, любая женщина погружается в состояние депрессии. «Это вздор и пустая болтовня», — подумала Анни, поудобнее положив подушку. Чушь и ерунда. Том был в Оксфорде, Касси и Эмма остались у своих друзей после вечеринки, и в доме наступила глубокая тишина. Повзрослев, дети шумели уже гораздо меньше и доставляли меньше беспокойства, но она уже привыкла ожидать от них какую-нибудь новую выходку.

Эдвард, слава Богу, никаких неприятных сюрпризов ей не преподносил. Он вставал рано и отправлялся вниз, чтобы, выпив чашку чая, приняться за работу. К ее пробуждению Эдвард приготавливал кофе, свежевыжатый апельсиновый сок, салат, хлеб с персиковым джемом, и приносил все это на подносе вместе с газетами. Сегодня Анни не надо было готовить воскресный ленч, не надо решать очередные проблемы, никто не тащил ее на очередную вечеринку, в бассейн, на футбол или в кинотеатр. Сегодня она не была ничьей матерью и ничьей подчиненной. В этот день она может не беспокоиться о Томе, не думать о письме, полученном из Чикаго, которое она спрятала в шкафу, поскольку Эдвард наверняка посоветует ей ехать. Сегодняшний вечер был целиком ее.

Еще находясь во власти дремы, она не желала просыпаться окончательно, что произошло бы немедленно, если она повернет голову посмотреть, который час. Но она и без того знала, что за окном уже совсем светло. Солнце пробивалось сквозь занавески, волновавшиеся под легкими порывами бриза. Она чувствовала, как удивительно свеж сегодня воздух. Бабье лето. Позднее они могут пройтись по Хампстед Хит и пообедать в маленьком ресторанчике среди деревьев. Они могут даже сходить на корт и поиграть в теннис. А если Эдвард будет слишком занят, она займется стрижкой кустов роз. Или… Или что?

В голове Анни кружились самые разные мысли. Что она делала в это время дня, когда была молодой? «Спала», — цинично сказал голос откуда-то из глубин сознания. Любовь ко сну у ее детей была поразительной, и Анни знала, что это они унаследовали от нее. Но, когда она вытянулась на кровати, чувствуя, какое у нее живое тело, ей пришел в голову еще один ответ на ее вопрос. Занималась любовью. Именно так люди использовали утренние часы — а также вечерние и дневные — в те времена, когда она была молода. И тогда это казалось совершенно невинным, удивительно естественным, это захватывало ее всю, и казалось, что это — какой-то универсальный закон, по которому существовала вся планета.

Сейчас можно смеяться над молодежной философией шестидесятых, над спорами о мире и о любви, над тем, как они дарили всем цветы, над теми, кто всерьез пытался доказать, что человек по своей природе бисексуален и что рок-музыка может убрать барьеры, разделяющие классы и расы, над тем, как женщины обвиняли мужчин в том, что они мешают их освобождению от притеснителей, то бишь от них. Мистицизм тогда удивительно соседствовал с материализмом. Лишь очень немногие из рок-музыкантов отпразднуют свои сорокалетия со здоровым телом и рассудком. Но были и радость, и чудо ожидания неведомого. Было то, что напрочь отсутствует у современных всезнающих, искушенных юнцов. Неужели все, как один, разучились теперь быть счастливыми?

— Кушать подано, — как демон из преисподней в ее комнате возник Эдвард с подносом. В отличие от всех мужчин, которых она знала (особенно от Тома, который ухитрялся топать как целый кавалерийский эскадрон), Эдвард двигался тихо, как кот. Он был по-прежнему стройным и сухощавым — типичный англичанин периода второй мировой войны из фильмов, которые она любила смотреть в армейском клубе по субботам. Эдварду очень пошла бы форма пилота «Спитфайра» или костюм игрока в крокет.

Эдвард протянул ей поднос и положил газеты рядом с кроватью. Затем отдернул занавески. Анни наблюдала за ним. На Эдварде так ладно всегда все сидело, даже этот старый свитер и потертые джинсы, чуть вытянутые в коленях.

— Хорошо выспалась? — спросил он.

— Великолепно. — Анни села в кровати и потянулась. На мгновение ее пижама распахнулась, обнажив грудь. Эдвард воевал с оконной щеколдой, спиной к ней.

— Какое счастье побыть вот так, вдвоем. Или я очень плохая мать?

Эдвард не ответил, не в силах справиться с замком. Анни поддела на вилку лист салата и принялась его пережевывать.

— У тебя много работы на сегодня? — спросила она.

— Я присутствовал на этой неделе на встрече с лидерами профсоюза шахтеров. Бедные ребята. Если их проблемы заберут у меня много времени, на тебя свалится уйма работы по дому. — Он наконец справился с окном и повернулся к ней. — А что? Ты что-нибудь хочешь сегодня сделать?

— Ничего особенно. Мне просто хочется совершить что-нибудь необычное, я не знаю что — ну, скажем, отправиться на ленч в винный бар Джулии, или посмотреть какой-нибудь старый фильм Трюффо. Мне хочется быть только наблюдателем, но ничего не делать самой.

— Винный бар Джулии! Это как привет из прошлого. Хочешь, отправимся туда на ленч? Правда, трудно припарковать машину. К тому же мне надо быть здесь в три. Мне звонил один друг, который мне может дать дельные советы по поводу профсоюзов, и я бы не хотел, чтобы он встретил закрытую дверь. А если мы отправимся в таиландский ресторанчик в Ислингтоне?

Анни пожала плечами.

— Мне все равно. У меня есть сотни дел, которыми надо заняться. Я просто думала, что хорошо бы совершить что-нибудь необычное, для разнообразия.

Эдвард обошел кровать и, присев, притянул ее голову к себе.

— Я все время тебя разочаровываю, — сказал он, — всегда спускаю с неба на землю. А ты не хотела бы, чтобы я сам организовал ленч на открытом воздухе? У нас есть шампанское… хочешь?

Анни обняла его теплое, знакомое тело и с шутливой свирепостью повалила Эдварда.

— Ты ничуть меня не разочаровываешь. Ты — мой любимый муж, а работа, которую ты делаешь, очень важна. — Она притянула его голову и поцеловала, а затем погладила его небритую щеку. — Все хорошо. В самом деле. Пожалуй, еще поваляюсь. И почитаю всю эту порнографию, которой напичканы современные газеты.

— Да, ты знаешь, — произнес Эдвард, оглядываясь на дверь. — Есть одна вещь, которая может тебя удивить. Она касается твоего старого приятеля Хоупа.

— Удивить меня? — резко повторила Анни, ее сердце забилось. — В каком смысле «удивить»? Эдвард поднял брови.

— Это одна история о Хоупе времен, когда он учился в Оксфорде. Она мне показалась чепухой, и я ее не читал. Но ты, должно быть, знаешь кого-нибудь из людей, о которых идет речь.

— Он не был моим другом, — произнесла Анни. — Ты знаешь, как я отношусь к политике. Это Роза часто спорила с ним о производительности труда и дискриминации.

— Роза — и вдруг феминистка? Забавно, я думаю, сейчас они просто хотят высосать из пальца еще одну сенсацию.

Анни засмеялась.

— Но не все же такие сознательные, как вы, «Господин адвокат с социальной ответственностью».

Когда Эдвард вышел из комнаты, улыбка на лице Анни погасла. Она прислушалась к тому, как он спустился вниз по лестнице, как закрылась дверь, и, отложив поднос, стала быстро перебирать газеты, сбрасывая их на пол одну за другой. Моды, книги, назначения, комиксы. «Только бы нигде не упоминалась я», — молила она. Образ жизни, кинообозрения, путешествия, бизнес. С того времени, как газеты разнюхали, что Джордан уклонился от военной службы, пресса принялась виться вокруг его пребывания в Оксфорде. Анни двадцать лет старательно прятала все, что касалось ее прошлого. Но когда за дело берутся пронырливые журналисты, откуда можно знать, где и когда последует нападение?

Ей сразу бросился в глаза крупный снимок Джордана в окружении его однокурсников. Они все были одеты в одинаковые вечерние костюмы и своими молодыми лицами напоминали мальчиков из церковного хора. Она никогда раньше не видела эту фотографию, жадно ее разглядывала, особенно трудно было оторваться от широких плеч Джордана и от его открытой улыбки. Именно таким она видела его последний раз, в этом самом костюме. На другой странице она обнаружила другую фотографию Джордана — небольшая фотография, на которой он был в своем афганском пальто, таком знакомом, что на нее тут же нахлынула волна воспоминаний. Раздутые ноздри и круглые глаза лошадей… Маленький ресторанчик, который она так и не смогла потом найти еще раз…

«Янки в Оксфорде» — возвещал заголовок. Анни подсчитала, что судьбой янки в Оксфорде заинтересовались не менее двадцати репортеров. Она взяла апельсиновый сок и залпом освежила вдруг пересохшее горло, после чего принялась внимательно изучать газетные столбцы.

7 Дитя любви

Над южным концом Кингзуэй грозно нависает огромное здание Буш-Хауза, в котором размещается Всемирная служба Би-Би-Си. На вершине этого желтого здания возвышается скульптурная группа — два человека держат факел, протянув его над машинами, деловито снующими по дороге. Надпись у подножья статуи гласит: «Братству англоговорящих народов». «Вы не можете его пропустить», — уверил Тома торговец из Сомерсет-Ха-уза. «Встаньте под памятником, посмотрите направо, и перед вами будет как раз Сент-Кэтринз-Хауз».

Том пересек улицу и подошел прямо к этому довольно уродливому зданию постройки шестидесятых годов. Неужели здесь и в самом деле размещается Публичная информационная служба? Но, очень непривлекательное снаружи, внутри это здание оказалось обставлено со вкусом и очень удобно. Разноцветный план на стене указывал на расположение различных служб. Каждая из комнат была заставлена металлическими стеллажами, на которых тесно стояли объемные гроссбухи размером один фунт на два, обернутые в кожу и с металлическими пластинами на корешках. В красных томах — информация о рождениях, в зеленых — о браках, в черных — о смерти. Здесь был и специальный отдел, в котором любой посетитель мог заказать копию. В проходах стояли лестницы, и каждый сам мог найти необходимую ему информацию. Том ожидал, что он увидит что-то вроде Британской библиотеки, но здесь атмосфера была много свободней. Подростки крутились в секции рождений, пожилые люди направлялись в секцию, где были документы о смертях. Несколько пар работали в тандеме — один называл имена, а другой снимал тома с полок. Здесь были все данные о любом человеке, который был рожден в Англии или Уэльсе с 1837 года, открытые публике, жаждущей информации.

Ладно, поглядел и будет. Том решительным шагом направился в отдел рождений и нашел фолиант, в котором были зафиксированы все родившиеся в январе, феврале и марте 1971 года, с фамилиями от Е до К. Он перенес том к лампе и раскрыл. Сердце стало биться чаще, когда он нашел букву «Г» и начал искать свою фамилию. Гамид, Гамилфорд, Гамильтон. ГАМИЛЬТОН, Томас Стенли. Его фамилия черным по белому. Девичье имя матери — Паксфорд.

Слава Богу! Есть хотя бы одна вещь, которую он знает теперь о себе наверняка среди всех этих сомнений, которые его переполняли. Его рождение было зарегистрировано в Челси. Это похоже на правду. Мать часто упоминала о маленькой квартирке в Баттерси-Парк, где ей приходилось таскать коляску на второй этаж и домовладелец каждый раз, когда Том плакал, ворчал: «Вы бы давно оказались на улице, если бы не были такой привлекательной дамой».

В самом конце стоял номер: 0372 06 И74. Выше сноска говорила, что по номеру можно заказать копию этого документа, а также получить более полную информацию — имя, место рождения и профессию отца; фамилию матери при замужестве, если она была другой, нежели девичья. Том взял лист заказа, куда следовало вписать номер, но ему пришло в голову, что здесь можно узнать кое-что еще. Он прошел по коридорам, читая вывески на дверях: «Браки с гражданами других государств», «Погибшие на войне». Он глянул в дверь и увидел, что комната с информацией о погибших в войнах делится на две половины — погибшие офицеры и все остальные, хотя, без сомнения, для погибших разница в рангах никакого значения уже не имела. Пройдя застеленный линолеумом коридор до конца, он нашел комнату, заставленную стеллажами с зелеными томами. «Браки».

Полчаса спустя он был потным и уставшим, руки гудели от множества увесистых томов, которые он успел перебрать. Неудивительно, что регулярные посетители приходили сюда в одних рубашках. Начав с даты своего рождения, он отправился назад по времени, стараясь найти искомую дату регистрации брака. Он просмотрел уже пятилетний период в обеих секциях — и где была буква «П», и где была «Г». Ему повстречалось множество мужчин по фамилии «Гамильтон», включая и двух, которых звали Эдвард, но оба они брали в жены не Энн Паксфорд. Только одна Паксфорд вышла замуж за это время, но ее звали Марисса, и родом она была из Понтипридда.

Но он же видел свадебные фотографии! На них у матери были длинные волосы, на которых лежал венок из белых цветов, она смеялась, а его отец стоял рядом в костюме с широкими отворотами и с шелковым шарфом вокруг шеи. Здесь же была и его крестная мать Рози, в экзотическом русском кафтане, вокруг головы у нее была повязана лента. Том был уверен, что свадьба состоялась в Лондоне, в службе регистрации брака. Ни отец, ни мать не были религиозны.

Видимо, ему нужно искать не дальше, а ближе по времени. 1972 год — ничего. 1973 — ничего. С января по март 1974 года — ничего. Том подумал о нелепых правилах католической церкви, которые не позволяют людям развестись, а зачастую приводят к человеческим трагедиям, о каких он читал у Грэма Грина и Ивлин Во. Может, его отец был женат, и та женщина не дала ему развод? Том стащил вниз следующий том. Он все равно будет искать, даже до 1992 года.

Но до этого времени добираться ему не пришлось. Он нашел то, что искал — Гамильтон, Эдвард К., женился на Паксфорд в Челси 16 июня 1974 года. Том замер на мгновение, потом обратился к другому тому, чтобы проверить эти сведения. Паксфорд Энн М., Челси, 16 июня 1974 года. Все ясно. Ему было три года, когда его родители поженились.

Тому захотелось глотнуть свежего воздуха. Он вернул том на место и вышел из здания. В лицо дул слабый ветер. Том быстро пошел по улице.

Итак, его родители не были женаты в то время, как он родился. Стоило ли делать из этого великую тайну? Том попытался глянуть на это дело философски. По статистике сейчас каждый третий ребенок рождается вне брака. В том, что он — незаконнорожденный, было даже какое-то своеобразие. И эта мысль заставила его поднять голову. Но затем он вспомнил свадебную фотографию, и к нему вернулись прежние сомнения. Если он — незаконнорожденный, то все же неясно — чьим незаконнорожденным ребенком он был?

Пока он шел по Хай Халборн, засунув руки в карманы, ему в голову пришла еще одна поразительная мысль — если он родился до брака, тогда почему же он зарегистрирован под фамилией Гамильтон? Том убыстрил шаги и, обойдя квартал, снова вернулся в Сент-Кэтринз-Хауз.

В отделе «Рождения» он достал на сей раз букву «П». Он был и здесь. Паксфорд, Томас Стенли. Игнорируя надпись, которая предписывала пользоваться только одним томом, Том вытащил и тот, где он был занесен под фамилией Гамильтон, и принялся сличать детали. Все было абсолютно одинаково, кроме номера внизу.

Сделав копии, Том занял очередь в справочный отдел, где высокая леди в цветастом платье терпеливо отвечала на вопросы. Когда наступил его черед, Том показал копии ей.

— Они относятся к одному и тому же человеку, — объяснил он. — Паксфорд — это фамилия матери, а Гамильтон — отца. Я только удивляюсь, как это можно — зарегистрировать одного человека под двумя фамилиями?

— Это бывает в случае перерегистрации. Дайте взглянуть. — Она подняла очки, которые висели у нее на шнурке. — Да, вот видите — номера различаются. Вы знаете дату рождения этого человека?

Том почувствовал, что краснеет под ее пронизывающим взглядом.

— Март 1971-го, я думаю. — Я думаю. Он ведет себя, как идиот. А какое ей, в общем, дело, про себя он спрашивает или нет?

— Вот, посмотрите на номера. Где этот человек — Паксфорд, номер кончается на 0371. Это означает март 1971 года. А там, где стоит фамилия Гамильтон, номер оканчивается на И75. По каким-то причинам этот человек был перерегистрирован через три года после рождения.

— А почему это произошло?

Женщина опустила очки и глянула на очередь.

— Этого я сказать не могу. Мы можем объяснить систему регистрации. Вам следовало бы посмотреть на документы, чтобы узнать ответ на свой вопрос.

— А может быть такое, что родители не были женаты в тот момент, когда ребенок родился, и они зарегистрировали брак тремя годами позже? Тогда такое может случиться?

— Это — одна из возможных причин. Женщина определенно не собиралась дать ему какую-нибудь подсказку. Но она упомянула документы.

— А в документах в обоих случаях должен быть указан один и тот же отец?

— Не обязательно.

— А почему?

— Иногда, когда регистрируют родившегося ребенка, оставляют пустым место, где должен быть указан отец. Женщина может не знать точно — кто отец, или может не хотеть называть его, или же он сам этого не хочет. Вы же не можете записывать любую фамилию! Отец должен дать согласие на то, чтобы его имя было занесено.

— Вы имеете в виду, что перерегистрация означает, что в графе «отец» не было ничего указано, или там была другая, не Гамильтон, фамилия?

— Совершенно верно. Как я сказала, вам необходимо иметь разрешение от человека, чье имя вы вносите в метрику, а если было занесено другое имя, вам бы пришлось объяснять регистратору, почему вы хотите это сделать и почему ваше имя не занесено ранее.

Том почувствовал, что очередь за ним томится в нетерпении.

— Тогда, даже если второй человек, скажем, Гамильтон, захочет, чтобы было занесено его имя, это не произойдет чисто автоматически?

Брови женщины поднялись вверх.

— Конечно нет. Он должен официально усыновить ребенка, но не может зарегистрировать себя как отца. Усыновить. Иисус!

— А для того, чтобы получить сведения о тех, кто вступил в брак, мне надо предъявить обе эти копии?

— Это вам ничего не даст. Действительной считается регистрация. Для того, чтобы получить информацию об обоих, вам нужно предъявить документ 1974 года.

— Даже если я назову номер документа от 1971 года?

— Совершенно верно.

— И это значит, что мне нельзя взглянуть на документ 1971 года?

— Это так.

— Никогда? Вообще никогда?

— Ну, по крайней мере, не здесь. Вы можете заполнить вот этот розовый бланк, вам могут быть посланы подробности того документа о перерегистрации, чей номер вы укажете.

— Тогда… — Тогда ничего. Тупик. Том внимательно глянул в пустые карие глаза женщины.

— Вы можете также, — наконец сказала она, — написать вот по этому адресу, если вы так хотите, и объяснить, зачем вам так необходимо взглянуть на старое свидетельство. Но у вас должна быть очень серьезная причина.

Том взял листок и медленно отошел от стойки. Он устроился в углу и прочитал адрес. Это был адрес Управления по учету населения, это Управление размещалось в Мерсисайде. Том свернул листок и сунул его в карман. Почему бы и нет? Прямо перед собой он вдруг увидел полки с надписью «Усыновленные с 1927 года».

Не повредит, если он попытается прояснить и этот вопрос. Он произвел свою поисковую работу тщательно, но на протяжении проверенного периода после 1971 года не было усыновлено ни одного Томаса Стенли — ни Паксфорда, ни Гамильтона.

Том вышел из здания и добрел по Кингзуэй до кафе, пристроившегося в переулке, ведущем к Сицилиан-авеню. Сейчас было только половина двенадцатого. Том нашел себе свободное место, сделал заказ и уставился в стену, пытаясь осмыслить все, что сегодня узнал. Он вытащил из рюкзака карандаш, бумагу и положил перед собой. На то и дается образование, чтобы уметь анализировать факты и делать из них верные выводы. Итак, сначала — что он знает?

Первое: он — незаконнорожденный. Второе: документа об усыновлении, из которого он бы смог узнать, кто в действительности являлся его отцом, не существует. Третье: его мать ему постоянно врала. Фотография была сделана не на Мальте, а в Леди Маргарет Холле где-то между 1968-м и 1970-м годами. На ней был изображен ее поклонник, некто по фамилии Джонатан. Том достал «Санди Тайме» и раскрыл ее на странице последних новостей. Молодое лицо в газете почему-то было ему очень знакомо. Когда вчера Хью со смехом читал в газете про Хоупа, Том смеялся вместе со всеми. Теперь Том понял, что смеяться тогда ему не стоило.

А было это после того, как он вернулся из Витама. Он вернул велосипед на место и направился к себе, но, когда пересекал большую лужайку, услышал, что кто-то его окликнул. Брайан и несколько их сокурсников лежали на траве под лучами солнца, пикник был в самом разгаре.

— Ешь, пей и веселись, — размахивал рукой Брайан. — Завтра тебя заставят грызть гранит науки. — Компания была, видимо, довольно пьяна, поскольку грянул дружный смех, будто прозвучал афоризм.

А это неплохая мысль — напиться. Том бросил газету на землю, и Брайан разделил ее страницы между своими приятелями. Том налил в стакан «Шердонне», залпом осушил и наполнил снова. Затем откинулся на траву и принялся наблюдать за белоснежными ватными облаками, проплывающими по небу. Он думал о мисс Кирк, о ее беспорядочной комнате и ее путаной речи — видно, и мысли у нее были как кроты, пробирающиеся по лабиринту подземных ходов. Вдруг раздался взрыв хохота. Это был Хью, он учился в Винчестерском колледже и отличался длинными лохмами, неприятным смехом и тем, что добровольно записался в местные шуты.

— Парни, внимание! — заорал он, подняв газету, — «Янки в Оксфорде». Слушайте, а известно ли вам, что кто-то из нас, может, потенциальный президент Соединенных Штатов. — И он громко начал читать умилительный очерк о Джордане Хоупе, имитируя диктора из старых документальных фильмов. — «Хоуп, маленький, неуклюжий мальчик, понял, что наступил переломный момент в его жизни. Он покинул страну своих предков и пустился в бурное море приключений — Боже, в это трудно поверить! — в стране, давшей миру „Битлз“!» — Слова Хью перекрыл смех. Кто-то крикнул: «Читай дальше!» Подбодренный вниманием публики, Хью продолжил на разные голоса, подражая героям американских сентиментальных «мыльных опер». — «Когда я повстречал Джордана, я узнал, что он собирается в один прекрасный день начать борьбу за пост президента Соединенных Штатов», — сказал нам его товарищ по колледжу Дональд Кустард Флугельбаум. Меррили Мериветер, бывшая мисс Миссисипи, пригласила Хоупа на первый в Британии антивоенный марш. Джордан спросил у Дональда: «Дон, мне можно пойти?» — И Хью важно прочитал следующие строки: — «Это был его старт на пути к Белому дому». — Тут все повалились от смеха на траву. Том чувствовал себя неважно — оттого, что был пьян, от солнца и от смеха. Но вскоре веселье стихло, и ветер стал холодней. Ребята начали расходиться, бормоча что-то о крепком кофе и просроченных конспектах.

Том помог Брайану собрать газетные листы, и внезапно его внимание привлекла одна фотография. Она казалась на удивление знакомой.

— Я забыл кое-что, — сказал он, взял эту страницу и пошел прочь. По дороге он забрел в собор. До вечерней молитвы оставалось полчаса, и сейчас здесь было безлюдно. Том достал фотографию, потом развернул газету и внимательно всмотрелся. Никакого сомнения. Это было одно и то же лицо.

Весь вечер в его голове носились беспорядочные картины того, что он предпримет; все они напоминали кадры старых голливудских фильмов. А что он может предпринять? Он может продать эту фотографию за миллион фунтов в какую-нибудь бульварную газету и начать новую жизнь где-нибудь в Австралии. Или: проникнув сквозь цепь охранников Хоупа, появиться перед ним, когда Хоуп будет спускаться по трапу. Или: мать содрогается от рыданий, умоляя его о прощении. Когда Том уснул, ему приснился кошмарный сон, в конце которого он убил своего отца.

Когда Том проснулся, еще только-только рассвело. Он забрал в банке со своего счета все свои деньги и купил на дорогу плитку шоколада и свежую газету. И в ней опять имелся Хоуп в безупречном черном костюме, от бывшего студента Оксфорда у него неизменной осталась только, пожалуй, эта озорная улыбка. Все, что ему понадобится, Том уложил в рюкзак. Багаж будет совсем небольшим. Том оставил записку Брайану, придавив ее пустой бутылкой, и отправился в Лондон.

Приехав, он выпил кофе. Ему надо с кем-нибудь поговорить. У него есть два старинных друга, одной из них была Ребекка, она училась в Государственном университете в Лондоне и жила от Тома прямо за углом. Но что он ей скажет? Привет, я тут случаем узнал, что я — незаконнорожденный и что мой настоящий отец борется за пост президента США? Представив, как он это скажет, Том и сам усомнился. Может, он в самом деле сошел с ума? Но почему его мать сделала из всего этого такую тайну? Почему она скрывала, что была знакома с Джорданом Хоупом?

Вспомнив, на какие ухищрения пускалась его мать, Том почувствовал гнев. Эта была его жизнь. И он — не ребенок. Он заслуживает того, чтобы узнать правду.

8 Меня мастит мой грех!

— Хорошо, я принимаю эти предложения, — свирепо произнесла Анни, — но я думаю, этот гонорар учитывает и продажу прав в Европе? — Ручка в ее руке подрагивала, пока она слушала в телефонной трубке ответ. — Хорошо. Теперь, как насчет возможностей связаться с киностудией?.. Пятьдесят? — Анни очень осторожно положила трубку на стопку бумаг. Затем взяла калькулятор и нажала несколько кнопок, стараясь сделать это как можно тише. На табло высветились восемьдесят тысяч. Анни тихо подняла трубку, прислушалась, нахмурив брови, и вдруг рассмеялась. — Плохая сделка? Да ладно, Майк, это же Форсайт de nos jours [1], и вы это знаете. Это принесет около ста тысяч.

Окончив разговор, Анни положила трубку и резко вскинула руки, как выигравший теннисист на Уимблдоне. Листку, с тем, что она записала, предстояло стать контрактом на продажу авторских прав на следующую книгу Себастьяна Винтера. Издатели уже прочитали первую его книгу, заключили контракт, и, похоже, эта книга им весьма понравилась, раз они так уж боятся, что этого автора переманят. Вон как увеличили гонорар, хотят заключить контракт на два года. Анни мысленно поздравила себя с удачей. Она умело держала паузу, и агент на другом конце провода тут же предложил больше. Этому трюку ее научила Юлия Барис — «если тебе не нравятся условия, просто молчи». В девяти случаях из десяти другая сторона дрогнет. Если же ты будешь слишком покладистой, они будут относиться к тебе с пренебрежением.

Анни глянула на часы. Полдень. Полпервого у нее встреча с Себастьяном. Они намеревались оговорить некоторые мелкие доработки, но теперь она готова сделать ему очень интересное предложение, которое обдумывала уже неделю.

Она оглядела свой уютный, обжитой кабинет. На полках лежало лишь несколько рукописей. Это были книги, которые ей не удалось продать или которые по разным причинам не оправдали надежд. Но ведь были и издания, которые не поместятся на одной полке, у которых была невероятно счастливая судьба — они были переведены практически на все языки — от чешского до корейского и урду. Среди них были книги в дешевых бумажных обложках, и солидные тома, и книги карманного формата, и комиксы. Имелись даже магнитофонные ленты и видеокассеты. На стенах висели фотографии авторов, оттиски книжных обложек и множество сертификатов, удостоверяющих получение призов. В углу на стене висела целая коллекция почтовых открыток более чем за десять лет. Листья герани, радовавшей ее из года в год розовыми пышными соцветиями, стали увядать, скоро придется забирать горшок домой, чтобы она там пережила зиму. А принесет ли она эту герань сюда следующим мартом? Вопрос, конечно, интересный…

Никого из тех, с кем она начинала когда-то свою работу здесь, не осталось. Все ушли. Все сделали неплохую карьеру. Но для Анни это агентство было когда-то и ее семьей, и домом, которых у нее в ту пору не было. Анни до сих пор помнила свое жалованье, когда поступила сюда, — 937 фунтов стерлингов. Это был мрачный декабрь, совпавший с забастовкой шахтеров. Какое-то время ей пришлось работать в шубе и перчатках и с походным фонариком. Ее непосредственный начальник, удивленный тем, что Анни не имеет никаких планов на рождественские праздники, пригласил ее разделить компанию с его восьмидесятилетней матерью. У матери оказалась деревянная нога, что вызвало почтительный интерес у двухлетнего Тома. Они пили сладкий вишневый ликер и время от времени стоя произносили тосты в честь королевы.

Затем Анни стала секретаршей мистера Робертсона. Он начал посылать ее в другие агентства. Шаг за шагом она добилась своего нынешнего положения. А вот теперь, когда воцарился Джек, она совсем не уверена, что оно прочное и что ее не свергнут. После их памятной беседы на прошлой неделе Джек стал привязываться ко всем мелочам и нагрузил ее совершенно ненужными административными обязанностями. Анни подозревала, что это жена Джека, дама с амбициями, вдохновляет его на начальственные подвиги. Анни подумала, что Джек, возможно, согласится на партнерство с ней — должен же он понять, что это ему выгодно. Но после этого согласия наверняка последуют долгие и неприятные переговоры. Потому следует обдумать куда более вдохновляющую идею — «Литературное агентство Анни Гамильтон».

Она уже знала, как ей следует действовать. Нужно работать в двух направлениях. Надо переговорить с Себастьяном Винтером, ее лучшим автором. После этого — с Трелони Греем, одним из корифеев современной английской литературы. В его последних романах слишком много недомолвок и намеков, чтобы заинтересовать широкую публику, но повести — он пишет их еще с 80-x годов — сделали ему имя, которое Анни хотела бы использовать. Трелони Грей сейчас обретался в Ирландии, вместе со своей суровой домохозяйкой-шведкой и парой бирманских котов. Когда-то давно Анни заслали к нему для переговоров о книге, ибо он имел, по словам мистера Робертсона, слабость к умным блондинкам. К счастью, Анни читала его книги и они очень ей нравились. Она с честью выдержала долгую беседу, затем Трелони Грей пригласил ее на скачки, которые они завершили четырехчасовым марафоном с виски в одном из дублинских баров. «Я без ума от вашей Анни», — писал Грей после этого мистеру Робертсону, ядовито добавив: «Она напоминает мне Салсабил, единственную белую кобылу, которая выиграла Ирландское дерби за это столетие». И Грей постановил, что отныне все переговоры по поводу очередных его публикаций будет вести только она. Грей постоянно обещал написать свои воспоминания. Если бы он нашел время сесть за них, результат стал бы сенсационным, потому что свою молодость он посвятил политическим авантюрам и сексуальной экзотике. Но и просто его имени в послужном списке Анни было бы достаточно. За Винтером и Греем к ней, без сомнения, потянутся и другие авторы.

Это означало, что новая сделка Себастьяна Винтера помешала бы учреждению ее собственного агентства. А больше, похоже, откладывать некуда. Когда Джек пронюхает о новой книге Себастьяна, она мигом станет собственностью «Смит энд Робертсон». И поэтому не завтра, не на следующей неделе, а именно сегодня, через десять минут, она должна принять решение. Сейчас у нее был шанс стать независимой и свободно распоряжаться собой всю оставшуюся жизнь. Приз — вот он, перед ней: все, что от нее требовалось, — это сделать шаг вперед. Только страх перед неизвестностью и чувство вины за «измену» своему агентству мешали ей вырваться из этой клетки.

Внезапный звонок телефона заставил ее подпрыгнуть. Анни взяла трубку.

— Извини, Анни, но твой сын… — Однако Салли даже не успела закончить фразу. Дверь распахнулась, и в комнату влетел Том. Он выглядел таким бледным и расстроенным, что Анни тут же бросила трубку и кинулась к нему навстречу.

— Что случилось? — крикнула она, думая, что Эдвард или дочери попали в какую-нибудь аварию. Она взяла Тома за плечи, но тот выпрямился, отвернув голову, как он всегда делал, еще когда был ребенком.

— Что с тобой? — снова спросила она, взяв его крепче. — Том, не пугай меня так. В чем дело?

— В чем дело? — повторил он, освобождаясь от ее рук. — Ничего особенного, — это получилось, у него с горечью. — Я просто буду тебе благодарен, если ты скажешь, кем был мой отец.

Анни раскрыла рот и отступила назад.

— Твой кто?

— Ладно, мама, ты слышала, — он хмуро уставился ей в лицо. Анни удивили темные круги у него под глазами.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — произнесла она. — Твой отец тот, кем он был всегда. Эдвард твой отец.

— Тогда почему ты вышла за него тогда, когда мне было три года?

— Кто тебе это сказал? — прошептала Анни.

— Никто мне этого не говорил. Я навел справки в Публичной информационной службе — это мог узнать кто угодно. Наверное, чуть не весь мир знает, что я — незаконнорожденный. Кроме меня самого.

Голос Тома дрожал, и он отвернулся, чтобы не выдать своих чувств. Над кантом футболки Анни увидела нежный пушок волос. Она почувствовала, как бьется ее сердце. Мысли лихорадочно заметались, как лиса перед стаей гончих. Двадцать лет она знала, что этот момент наступит, и так и не сумела приготовиться. И теперь роковая минута настала.

— Том, дорогой, — проговорила она. — Я знаю, это было для тебя шоком, но ты должен меня понять. Сядь на минуту. — Она показала ему на стул.

Том бросил рюкзак на пол.

— Ради Бога, прекрати, я ведь не автор кровавых триллеров, — сердито сказал он.

Анни внезапно вспомнила про Себастьяна. Он, наверное, уже на пути в ресторан, или даже ждет ее. Себастьян Винтер, ее билет к свободе. Она машинально глянула на часы. От этого жеста Том буквально взорвался.

— Ты можешь не глядеть на часы? Что же ты за мать? Ты соврала насчет моего рождения. Ты плела мне насчет отца, придумала какую-то там Мальту с фотографией. Ты что, думаешь, я такой идиот, что не узнаю человека, чьи снимки в каждой газете в мире?

— О чем ты говоришь? — удивленно произнесла Анни и сердито добавила: — И, пожалуйста, не кричи. Не забудь, что мы на работе, а не дома. У меня, между прочим, деловая встреча. Мне придется ее отменить. Это займет полминуты.

Анни направилась к двери. Она хотела попросить Салли позвонить в ресторан. Еще она хотела выиграть хотя бы минуту, чтобы Том немного остыл, а сама она сможет обдумать свои действия.

Том взял ее за руки.

— Да мне плевать на все эти деловые встречи. Я просто хочу знать про Джордана Хоупа. Кое-кто находит, что я на него похож. Он — мой отец?

— Не будь таким подозрительным. — Анни освободила руки.

— Тогда зачем ты мне солгала насчет фотографии? Хоуп — на всех первых полосах. Почему ты даже не говорила, что была знакома с ним?

— Мне казалось, что это очевидно. — Тут Анни поняла, что тоже перешла на крик, и постаралась взять себя в руки. — Газетчики охотятся за каждым, кто знал Джордана в Оксфорде. Как-нибудь проснешься, а на каждой ступеньке твоей лестницы сидит по репортеру.

— Значит, ты действительно его знала?

— Он был другом Розы. Их очень интересовала политика. Я привыкла видеть их вместе.

— А что это за «Дважды моей девушке» и «С вечной любовью»?

— Бог мой. Том, он же был американцем, — произнесла Анни. — Здоровенный, улыбающийся американец, мечтающий стать президентом. Уже тогда он думал о потенциальных избирателях, подписывал книги и фотографии. Типичная повадка политика.

— И больше вас ничего не связывало?

— По-моему, ничего. Я не помню.

— Не помнишь? — Том от изумления сорвался на фальцет. — Когда ты перестанешь меня обманывать? Смотри, будь поосторожней, мама, я ведь кое-что уже проверил. Эта фотография была сделана в саду Леди Маргарет Холла… Я был на том самом месте. Я знаю, что ты не окончила учебу, что это очень расстроило мисс Кирк, да и мисс Ривз, кстати, они шлют тебе свои лучшие пожелания.

Анни почувствовала, что ее охватил страх. Все стены, которые она воздвигла вокруг своего прошлого, рушились на глазах.

— Как ты смел шпионить за мной? На глазах Тома показались слезы.

— А как еще я мог узнать правду? Это ведь вплотную меня касается… Может, ты хочешь, чтобы я спросил про все у Джордана Хоупа?

Анни вскинула голову с яростью тигрицы.

— Выбрось эту бредовую идею из головы! Ты же больше не ребенок, Том. Ты понимаешь, какой это будет для него удар, если пресса даже только заподозрит, что у него есть незаконнорожденный сын? И только потому, что тебе что-то там померещилось… из-за какого-то несчастного снимка.

Том пристально глянул ей в глаза, потом поднял рюкзак за лямки и двинулся к двери. Анни набрала воздух в легкие и постаралась, чтобы ее слова звучали убедительными.

— Том. Твой отец — Эдвард. Мы любили друг друга, затем мы… расстались. С нашей стороны это была ошибка, и мы ее поняли. Я могу все объяснить — мы оба можем все объяснить. Но не здесь. Поезжай домой, хорошо? Пожалуйста. Я приеду, как только освобожусь. Мы все обсудим.

Том даже не обернулся. Он открыл дверь и побрел по коридору. Салли с удивлением глядела на него из-за стеклянной перегородки. Анни выскочила в коридор.

— Том?..

Он ускорил шаг. Анни побежала следом. Свернув за угол, она чуть не налетела на шефа. Она увидела лицо Тома, застывшее, словно маска. Он уже спускался по лестнице.

— Подожди! — крикнула Анни. — Куда ты отправляешься?

Она уловила только два слова из того, что он выкрикнул, — «…к моему отцу!»

— Нет! — крикнула она. — Том, если ты расстроишь Эдварда, я тебе этого никогда не прощу.

Том повернулся на другой пролет лестницы и поднял голову:

— А кто говорил об Эдварде? — с раздражением произнес он.

Анни двинулась вниз по лестнице, но было уже поздно. Она услышала, как хлопнула входная дверь. Он ушел.

9 Мост через бурные воды

В нише среди полок с поваренными книгами часы пробили одиннадцать. Анни сидела на кухне, положив локти на стол и уставившись на корзину с фруктами. Она была в леггинсах, поверх футболки она надела старую рубашку Эдварда. Волосы, стянутые в пучок, придерживала черепаховая заколка. Анни ждала, когда вскипит чайник. Было тихо, телефон молчал весь вечер. При звуках шагов на лестнице Анни тут же вскочила со стула. Но это был только Эдвард.

— Ложись спать, — произнес он. — Ты уже ничего не сможешь сделать. Что толку сидеть, не выспишься — вот и все.

Анни запустила пальцы в волосы и с силой потерла голову, пока не заныла кожа.

— Где он может сейчас быть? — произнесла она.

— Возможно, спит у кого-нибудь на полу, — произнес Эдвард. — Путешествовал же он самостоятельно по Восточной Европе. Ночлег он наверняка сумеет себе найти.

— Я все сделала совсем не так, Эдвард. — Анни повернула к мужу свое бледное лицо с темными кругами под глазами. — Я кричала на него. Я говорила — не лезь не в свое дело. Я сделала все совсем наоборот, совсем не то, что надо… что мы собирались сделать, если все раскроется… Но я была так уверена, что не раскроется — прошло уже столько времени! До сих пор не верю, что он сам разыскал эти записи!

— Перестань себя терзать. Мы всегда знали, что это может случиться. Тому нужно время, чтобы все переварить. Он придет, когда будет готов услышать правду.

— Но что с ним сейчас? — простонала она. — Почему он хотя бы не позвонит? И ты можешь быть так спокоен?!

— Я знаю нашего сына.

— Тебя не было этим утром, — с горечью сказала она. — Я не могу даже повторить то, что он мне сказал. И еще эта идея фикс — встретиться с Джорданом Хоупом!

— Да, — Эдвард на мгновение нахмурился. — Это действительно выглядит странно. Видимо, мы не очень хорошо его знаем.

— Я говорила тебе о фотографии, да? — Продолжала Анни. — Для Тома это был шок, и он как будто сорвался с цепи. Ты никогда не воображал, что ты — приемыш или тебя перепутали в роддоме с другим ребенком?

— Вроде бы воображал. Лет в семь или в восемь, — поколебавшись, сказал Эдвард.

— Боже, а я ждала, когда моя настоящая мать придет за мной. Я представляла ее совсем такой же, как в фильме «Дети вокзалов» — красивой и любящей, с добрым лицом и с вкусными пирожками в духовке. А мне ведь никто ничего не врал… Том, наверное, напридумывал теперь Бог знает что… — Анни качнулась на стуле. — Только бы он вернулся домой…

Эдвард подошел к ней сзади и положил руки ей на плечи.

— Пусть будет что будет. Уже поздно. Если бы он хотел появиться здесь, он бы уже пришел. — Анни прижалась щекой к его руке.

— Ты иди. Я все равно буду ворочаться в кровати и сведу тебя с ума. Я должна выпить виски, это помогает мне успокоиться.

Эдвард вздохнул и отпустил ее.

— Но долго тут не сиди. Ты знаешь, я не могу уснуть, когда тебя нет рядом.

Когда он ушел, Анни налила в стакан немного виски и наполнила его доверху водой. Держа стакан в руке, она прошлась по кухне и задержалась у полки, на которой лежали почтовые карточки и приглашения. Она любила свою кухню. Когда-то она сама красила эти стены, стараясь воспроизвести яркие цвета Средиземноморья, цвета ее детства. И сама разработала дизайн комнаты — от вытяжной трубы над плитой до столов, которые были довольно высокими, — чтобы не приходилось гнуть спину и не болела после хлопот поясница. По утрам кухню наполнял солнечный свет. Абажур, который они с Эдвардом приобрели на блошином рынке в Париже, по вечерам наполнял кухню уютным мягким светом. Вот почему она любила работать здесь допоздна, разложив рукописи на длинном столе или сидя у окна в мягком кресле.

Она и Эдвард экономили, как могли, чтобы иметь свой собственный дом. Прошли годы, прежде чем их мечта наконец осуществилась. Дом был построен в георгианском стиле и был отгорожен от дороги фалангой величественных каштанов, все это создавало здесь атмосферу покоя, как в старой Англии. Единственным местом, которое Анни ощущала действительно своим, был именно этот дом. Она хорошо помнила собственное детство и потому хотела, чтобы у ее детей было место, которое они могли бы назвать своим домом без колебаний.

Ее мысли снова вернулись к Тому. Сердце тревожно сжалось, когда она подумала, что с ним может что-то случиться… или уже случилось… С него станется и такое — преодолеть две тысячи километров через Атлантику. Эдвард ее понимает и поддерживает, но некоторые вещи он воспринимает совсем иначе… Анни словно ударило током. Америка! Надо позвонить туда. В старом чопорном Лондоне все уже спят, но в Нью-Йорке только подумывают, не приняться ли за коктейль. Анни схватила трубку телефона и набрала знакомый номер.

— Офис Розы Кассиди, — произнес певучий голос, — чем я могу вам помочь?

— Роза на месте?

— К сожалению, сейчас она на совещании. Ее позвать?

Анни еле сдержалась, чтобы не простонать.

— Это важное совещание? Я имею в виду, ее можно потревожить? Мне нужно очень срочно с ней поговорить.

Последовала пауза, затем тот же голос пропел:

— А кто звонит? Я должна ей сказать.

Анни, закатив глаза, продиктовала свою фамилию — букву за буквой. Почему американские секретарши говорят в такой манере, как будто они — автоматы, лишенные человеческих интонаций?

В трубке послышалась мелодичная музыка из «Зимы» Вивальди. Наконец Роза взяла трубку.

— Милая моя, я прибежала прямо с совещания. Ты никогда раньше не говорила «срочно». Что случилось?

Анни услышала родной голос Розы, с чуть слышным американским акцентом, и ее глаза наполнились слезами. Она набрала в легкие воздух, раздумывая, с чего начать. Проблемы, которые стояли перед ней, казались совершенно неразрешимыми.

— Роза, — простонала она. — у меня распадается все на свете, вся моя жизнь. Я совершенно не знаю, что делать.

— Подожди минуту, — отрывисто сказала Роза. — Это, кажется, серьезно. — Анни подождала некоторое время. Роза взяла трубку снова. — О’кей. Теперь расскажи мне все.

Розе Кассиди было предоставлено право вести свою колонку в самых разных местах. И мнения насчет ее самой тоже были самые разные — Анни встречались определения от «гения» до «ведьмы» — «диктаторша», «расчетливая», «непредсказуемая», «высокомерная», а в одной бульварной газетенке Анни прочитала и такой заголовок: «Благопристойная средняя американка — холодный убийца». Но у Анни не было секретов от Розы. Слишком много было у них общего в прошлом. И Анни выпалила ей всю историю, не скрывая своих чувств.

— Боже мой, Анни, ты действительно думаешь, что он постарается встретиться с Джорданом?

— Я не знаю, — последовал ответ Анни. — Он, похоже, совершенно обескуражен этой историей. Мне пришлось позвонить Эдварду на службу и предупредить его, на случай если Том отправится к нему. Но он не поехал к Эдварду. Дома его тоже нет. Я больше не могла его ждать и к девяти поехала в Оксфорд, там я узнала от его товарища по комнате, что он не появлялся с прошлого вечера. Но он показал мне записку от Тома. Ты можешь в это поверить, Роза, Том написал, что его отец серьезно болен и он вынужден уехать на несколько дней? Можешь себе представить, как его друг удивился, когда увидел меня. Пришлось сделать вид, что я приехала забрать кое-какие вещи Тома.

— Его паспорт! — громко крикнула Роза. — Его ты додумалась поискать?

— Конечно, додумалась. Паспорта я не нашла. Ни там, ни дома.

— Анни, — выдохнула Роза, — это очень серьезно. Выборы — на следующей неделе. Любой, у кого есть хоть немного мозгов, хочет, чтобы Джордан победил. Подумать страшно, что будет, если явится Том и брякнет, что он его незаконнорожденный сын.

— Только не это, — простонала Анни. Она в волнении прошлась по кухне — насколько ей позволяла длина шнура. — Но что же я могу сделать? Не звонить же мне, в самом деле, Джордану? Как я ему все объясню? Да и вряд ли Том сможет даже добраться до него. Эдвард думает, что он отправился к какому-нибудь из своих друзей. А там, кто его знает? Может, он уже в самолете. А главное, он в таком состоянии, что в любую секунду может сорваться и такого наговорить… Одному Богу известно, слышал ли его крики Джек. Он был совсем рядом, всего в нескольких ярдах. У меня с ним и так проблемы… Роза? Ты меня слушаешь?

— Да-да. Продолжай. Что там насчет Джека? — Анни объяснила.

— Но это же замечательно! Пошли к черту этого болвана и начни свое собственное дело. Это не проблема, Анни, это — твой шанс. И большой.

Анни фыркнула.

— Это звучит как в каком-то романе из викторианской эпохи. «Изломы человеческих судеб — это возможность для божественного провидения». Я не могу это осуществить немедленно, потому что Джек крепко держит в руках Джереми. И вообще, я ни о чем не могу думать, пока не узнаю, где Том. Кроме того, мне придется на неделю покинуть Англию.

— Зачем?

— Из-за моей матери, — призналась Анни. — Она очень больна и хочет меня видеть. — Роза была изумлена.

— Ты же так ненавидела эту старую гадюку! Я сама однажды готова была перерезать ей горло.

— Да, знаю. Я старалась не думать о ней. Я говорила себе: «Давай подыхай, старая сука». Но я так не могу. Она умирает, Роза. И она хочет меня видеть. И я… мне нельзя ей отказать.

Роза молчала, что было в этом молчании — несогласие ли одобрение, Анни сказать не могла.

— Я получила письмо, — вздохнула Анни, — около недели назад. Может быть, она уже умерла, и… — Роза перебила ее:

— Да, конечно же, тебе надо ехать.

— Надо?

— Eppur si muove, — таинственно произнесла Роза.

— Роза, прекрати свои загадки. О чем ты говоришь?

— Это слова Галилея: «А все-таки она вертится!», невежа. Анни… — Роза заговорщически понизила голос. — Только что меня посетила гениальная мысль. Можно сразу решить все проблемы — с Джорданом, с матерью и с работой. Слушай меня внимательно.

Через полминуты Анни воскликнула:

— Я это не могу! — Но еще через минуту Анни говорила не «я не могу», а «это невозможно». К концу же объяснения Розы она уже только молчала, прислонившись к стене. Похоже, Роза была ведьмой.

— Согласись, — произнесла Роза. — Это лишь восстановит справедливость.

— Справедливость — это пустое слово. И я думаю, у меня просто не хватит смелости.

— Чушь. Это мне говорит Анни Паксфорд, у ног которой был весь Оксфорд, когда она блистательно исполнила Розалинду?

— Но это было…

— …А кто курил марихуану прямо на лекциях Хелен Гарднер по Шекспиру?

— Только разочек, — слабо сопротивлялась Анни.

— Анни Паксфорд, которая прямо в одежде прыгнула в реку — тогда на бале в честь окончания семестра — и остаток вечера танцевавшая только в майке для регби?

— Это говорит старая, замотанная жизнью миссис Гамильтон, — печально сказала Анни, — которой исполнилось сорок два, которая вот-вот станет безработной, у которой пропал сын и умирает мать.

— Не падай духом. Не хотела тебе говорить, но, пока мы разговаривали, в соседнюю дверь только что вошли Джон Апдайк и Стефан Спендер в копании одной золушки и еще кого-то, кто тащил стакан с водой. Представь — два льва современной прозы со свитой, так сказать. Так и быть, попробую залучить их ради тебя в свои сети, а ты пока хорошенько поразмысли над моим дьявольским планом. В конце концов, я добровольно ввязываюсь в рискованную историю. Цени.

— Но…

— Мне надо бежать. Позвоню, как только соберу необходимую информацию. Не дрейфь. Все будет хорошо.

Роза чмокнула, изображая поцелуй, и Анни услышала гудки. Она повесила трубку, чувствуя себя совершенно опустошенной. Анни пошарила в шкафу, но найти удалось только половинку шоколадного печенья, на самом донышке пакета. Машинально пихнув его в рот, она прошла в комнату, выходящую окнами в сад. Опустившись на диван, закутала ноги пледом.

Теперь она знала, почему Розе удалось приобрести славу человека, которому удаются совершенно, казалось бы, невозможные вещи. Сделать сенсационный снимок обнаженной кинозвезды для обложки журнала. И свое знаменитое фото принцессы Уэльской. Анни внимательно обдумала план Розы, стараясь найти в нем изъяны. Но их практически не было, так, кое-какие мелочи.

Анни попыталась представить, как это будет выглядеть — свидание с Джорданом, через столько лет. Как он себя поведет? Смутится, рассердится, сделает вид, что у него нет времени. Или попытается, как всегда, пустить в ход свое обаяние, как он делает это «со всеми своими потенциальными избирателями». На ее лице появилась улыбка. Идея была заманчивой.

Она прикрыла глаза рукой. Боже, как давно это было… Сколько раз она уговаривала себя, что это все только прошлое…

Навек прощай, забудем клятвы наши, А если встретимся мы вновь, Лишь в мыслях юности помашем, Ни словом не вспомянем про любовь.

Да, наверное, так и должно быть. Но есть одна истина, которую начинаешь с возрастом понимать — существуют вещи, которые для человека остаются неизменными. Возможно, Роза права. В Анни Паксфорд осталось что-то от Анни Гамильтон, от девятнадцатилетней мечтательницы, набитой книжными премудростями и жаждавшей открыть для себя целый мир. Это казалось тогда таким легким — как открыть устричную раковину.

Анни вздохнула. От странной усталости и напряжения ее потянуло в сон. Анни распустила свои волосы и бросила черепаховую заколку на ковер. Когда она закрыла глаза, события прошедшего дня снова пролистнулись перед ней, как опаленные страницы.

ОКСФОРД 1969 — 1970 Осенний семестр 1969 года

10 Дикий мед

Анни высунулась из окна поезда, глядя на тучную женщину в плаще. Вот ее уже почти не видно. Она махнула в последний раз и закрыла окно. Наконец она одна. Анни простучала каблучками по коридору, достала сумку и вынула из нее красно-синюю пачку сигарет. Желтые, как мед, волосы упали ей на лоб, и она откинула их назад. Затем зажгла сигарету, чувствуя, что у нее явно приподнятое настроение. Скоро она вернется в любимый свой Оксфорд, в мир, где она могла делать все, что ей заблагорассудится, не опасаясь надоедливых назиданий.

У тети Бетти ей жилось неплохо. В течение десяти лет ее квартира в Кенсингтоне — она держала пансион — была как бы пересадочной площадкой между школой, где Анни училась, и домом ее родителей, которые часто меняли свой адрес. Анни знала в этой квартире каждую скрипучую половицу. Она давно перестала бояться грохота лифта. Она и ее тетушка часто хаживали в ресторанчик Фортнума на ленч, в музеи и картинные галереи, либо совершали прогулки по здешнему саду или забредали на какой-нибудь «подходящий» фильм. Когда Анни стала достаточно взрослой, ей разрешили гулять самостоятельно, она часами бродила по Кингз Роуд или глядела на торговые ряды на рынке Портобелло Маркет. Иногда она встречала здесь школьных подруг, тех, чьи родители жили в Лондоне. Они дружно надевали туфли на шпильках, красили губы, разряжались, как куклы, и отправлялись на «фильмы до 16», такие, как «Том Джонс». Однажды они сели на поезд до Сюррея и прошли пешком несколько миль до дома Джорджа Харрисона, мечтая о том, как он пригласит их в дом и там окажется вся четверка «Битлз». Позднее они узнали, что в то время их кумир учился медитации у своего «гуру».

Анни очень нравилось тетушкино радушие, особенно ее «фирменные» пирожные с кремом. Но три дня с тетей Бетти, когда нельзя ни на минуту остаться одной и собраться с мыслями, — это более чем достаточно. Тетя Бетти была старой девой, ей было за пятьдесят, семейный очаг ей заменяла работа на Би-би-си, она служила там секретаршей. Тщательное выполнение своих обязанностей и забота о бродячих животных — вот и все, что у нее было в жизни. А развлечения сводились к тому, чтобы посмотреть «Сагу о Форсайтах» субботним вечером. Естественно, с нею не стоило обсуждать никакие проблемы, так или иначе связанные с сексом.

Анни затянулась в последний раз. И курение ее тетушка не одобряла. После трехдневного вынужденного воздержания от курения Анни почувствовала, что у нее кружится голова. Ну и пусть. Она теперь — вольная как ветер, и ей уже девятнадцать. Она уже взрослая женщина и может делать все, что ей вздумается. Анни выбросила сигарету, подумав, что хотела бы так же легко выбросить и свои воспоминания о последнем дне на Мальте.

Она прошла по коридору вагона второго класса, чуть не зацепившись своим длинным шарфом за какую-то ручку, и открыла дверь купе, где в углу лежало ее пальто. Сидящая у двери пожилая чета опасливо поджала ноги, чтобы она прошла, как будто у нее на лбу было выжжено страшное слово «студентка». Еще там была женщина с властным взглядом, напоминавшая Анни ее учительницу музыки, и парень с пышной шевелюрой, он читал Т. С. Элиота. Типичный студент старшего курса, определила Анни. Она глянула в окно. Мрачный многоэтажный Лондон сменился на одноэтажные пригороды, и скоро за окнами были уже только поля и деревья. Сквозь вагонное окошко Англия выглядела очень меланхоличной в этой туманной дымке, впрочем, такой она и была. На полях паслись лошади, поджав хвосты из-за сильного ветра. Янтарные и бронзовые листья поникли под дождем. Эта картина навевала на Анни покой, и в то же время в ней было что-то волнующее.

Она попыталась вспомнить время, которое она и Эдвард провели вместе. Первый раз она увидела его прошлым апрелем. Они должны были поставить пьесу «Как вам это понравится» к концу весеннего семестра. На первой неделе их собрали для распределения ролей в уставленной пластмассовыми стульями комнате для семинаров. Анни досталась роль Розалинды. Это было первое ее серьезное испытание в Оксфорде, и волновалась она необыкновенно. Постановщиком оказался второкурсник с круглыми, под Джона Леннона, очками и в вельветовой кепке. «Это будет вехой в истории театра», — провозгласил он. В отличие от постановок Питера Брука или Чарльза Маровица, эта постановка будет такой, какая пришлась бы по вкусу самому Шекспиру, уверял он, с масками и пением. Это будет поэтическая пастораль, истинное совершенство. Им предстоит научиться правильно исполнять все песни, причем под лютню, и правильно интонировать поэтические строчки. Он уже пытается добыть овцу для сцены с пастухами. И никакой клубники и винограда — будут подаваться настоящий мед и виски со сливками. В финале Гименей должен пролететь над сценой — и он пролетит, правда, с помощью веревок.

В середине этих излияний внимание Анни привлек высокий черноволосый студент. Он сидел впереди, где ничто не мешало ему вытянуть свои длинные ноги в узких красных брюках и длинных ботинках, придававших ему пиратский вид. Анни внимательно глянула на его профиль — высокий лоб и тонко очерченный нос. На этом лице читалась надменность. К грандиозной картине, нарисованной постановщиком, он, казалось, отнесся совершенно равнодушно. Наверняка он очень высокомерен. Из него бы получился превосходный Жак.

Она оказалась права. Удивительно, как Эдвард Гамильтон соответствовал своей роли видавшего виды циника. Он учился здесь второй год, изучал право. Театральность была в самой его натуре, именно она заставляла его одеваться так вычурно и пестро. Костюм Жака предполагал длинный черный плащ и широкополую шляпу. Анни с удовольствием подтрунивала над ним из-за его манеры одеваться. Но не только одежда привлекала ее внимание. Эдвард прямо лучился спокойствием.

Одним невероятно жарким утром вся их «труппа» отдыхала на лугу. Гименей прихватил несколько бутылок, скрыв сей факт от постановщика. Ясное дело, на репетиции потом такое творилось… Но Эдвард был безупречен. И только в конце своей сцены он с серьезным видом поманил ее, она сразу почувствовала подвох. Он прищурил глаза.

— Это платье у тебя новое? — спросил он. Так оно и было. Анни знала, что смотрится в нем отлично. Она горделиво провела рукой по ткани.

— Разве оно похоже на старое?

— Замечательно, — сказал он, сгреб ее руками и бросил, визжащую и вырывающуюся, в реку. Сзади аплодировал весь состав.

После этого, как показалось Анни, между ними протянулась какая-то незримая нить, но они никогда не оставались наедине, они виделись на репетициях, где было полно народу. Кроме того, вокруг нее уже увивались многие, хотя она и не особенно проявляла к ним интерес. Как-то ей пришло в голову, что и у Эдварда, должно быть, есть подружки, и, к ее удивлению, эта мысль больно ее кольнула. В вечер генеральной репетиции, она со страхом ожидала своего выхода, облаченная уже в костюм Ганимеда — брюки, ботинки, безрукавку и рубашку. Весь состав исполнителей пребывал в глубоком унынии. Погода стояла очень холодная. Тучстоун до сих пор не выучил свою роль. Свет не горел. В темноте и всеобщей путанице кто-то наступил на лютню. Анни уже представила себе иронические отзывы прессы.

Она стояла в темноте, согнувшись от холода и уныния, когда вдруг за ее спиной появился Эдвард, расстегнул свой плащ и обвил его полами Анни. Она замерла, ошеломленная, не двигалась, но потом обернулась и обняла его теплое тело. Они молча стояли в темноте, неподвижные, как статуи, прерывисто дыша.

Потом она увидела, что он ждет ее под навесом. Он повел ее в «Медведь» и взял ей вишневый ликер. Она помнила, что несла какую-то чушь, нелепо размахивая при этом руками, но он смотрел на нее очень внимательно своими серыми глазами. Сделав последний заказ, Эдвард отправился к стойке, чтобы отнести стаканы. Она видела, как напряглось его тело, когда он вылавливал мелочь в заднем кармане джинсов. Сразу почувствовав этот ее изучающий взгляд, он обернулся и долго-долго смотрел на нее. Бар закрылся, и он повел ее в Леди Маргарет Холл. До Холла было только полмили, но этот путь занял целый час, поскольку они постоянно останавливались, чтобы замереть в поцелуе. Когда наконец Эдвард отпустил ее, Анни простучала каблучками по коридору, чувствуя, как горят ее губы.

Потом в свои права вступило лето. Внезапно безлюдный Червелл, в котором всю зиму только и было видно поникшие голые ивы, наполнился молодыми людьми в полосатых блейзерах и длинноногими девушками в легких шляпах. Деревья покрылись буйной листвой. На улице стоял постоянный шум — от звонков велосипедов, от распахнутых окон, из которых доносились хиты «Бич Бойз», «Стоунз» и «Пинк Флойд». В воздухе носился аромат роз и свежей травы. А еще лето принесло бесконечные вечеринки — вечеринки с чаем, вечеринки в саду, вечеринки в пивном подвальчике, на барже, вечеринку — в честь «юбилея» — трехмесячной уже учебы в этом благословенном месте. Анни почувствовала, что она определенно очарована и Оксфордом, и Эдвардом.

На следующий день после генеральной репетиции Анни и Эдвард отправились на ленч в Тринити-Колледж. Солнце выглянуло из-за туч, и они перенесли свой тарелки — лососину под майонезом и клубнику со сливками — на лужайку. Энтони, сосед Эдварда по комнате, принес бутылку белого вина. Он приехал сюда из Итона. Итонец не скрывал своего восхищения.

— Просто небесное создание. Где бы мне найти такую же?

После ленча они побрели к реке посмотреть на регату. Как раз в тот день Тринити-Колледж победил Ориэл. Под ликующие крики лодка с гребцами из колледжа подплыла к берегу. Победители поприветствовали Эдварда, которого, как выяснилось, хорошо знали, и ничуть не удивились, что он появился с подружкой.

Последние перед отъездом недели были сплошным волшебным праздником. Зубрить приходилось по вечерам — днем она была слишком занята. Утром они на велосипедах отправлялись в Перч, в пивнушку «Белый олень», а возвращались, когда солнце уже клонилось к закату. Однажды она выиграла три бутылки шампанского у друга Эдварда, обыграла его в дартсе. По вечерам Эдвард приглашал ее в ресторан «Тадж Махал» или «Ла Кантина».

А еще каждый вечер они должны были играть в пьесе, и потому ей приходилось успевать и туда — наносить грим, облачаться в костюм, а потом — дивные минуты — в вечерней мгле обретали жизнь шекспировские строки. Идея с полетом Гименея оказалась не очень удачной — на третьем представлении ветер дунул с такой силой, что Гименей промахнулся на пять футов мимо цели и вынужден был изливать свои божественные откровения, сидя в густом боярышнике, что вызвало дружный смех всех исполнителей.

Но, к счастью, в газетах отклики на пьесу появились уже до этого. И, хотя никто не назвал это фундаментальным вкладом в английскую культуру, каждый вечер зал был полон. Однажды утром в комнату Анни ворвалась Роза, размахивая газетой «Червелл», где постановка была названа посредственной, но зато Розалинду, которую играла Анни, признали «поистине очаровательной». Постановщик пригласил их всех к себе на вечеринку. Анни флиртовала со всеми подряд, во время танца тесно прижималась к кавалерам и пила все, что подвертывалось под руку. Она хотела, чтобы эта вечеринка никогда не кончалась, и обзывала Эдварда старым занудой, когда тот пытался увести ее домой. Только когда хозяин дома стал готовиться ко сну, она наконец угомонилась.

Когда они пересекли мост Магдален Бридж, уже брезжил рассвет. Над рекой висело мягкое марево. Река Хай живописно изгибалась по холмам, спокойная, как и двести лет назад. В Оксфорде стояла тишина, нарушаемая шумом молоковозов и перекличкой петухов. Анни переполняла энергия. Но Эдвард молчал всю дорогу, его мысли были где-то далеко. Она прижалась к его груди.

— Скажи хоть что-нибудь.

Он остановился и глянул на нее.

— Ладно, скажу, — медленно произнес он и взял ее лицо в ладони. — Пойдем со мной. Я хочу заняться с тобой любовью.

— Эдвард…

— Энтони уехал в Лондон на вечеринку, — сказал Эдвард. — Он не вернется до вечера. — Его руки скользнули по ее шее, по ее плечам, и внезапно он резко привлек ее к себе. Он прижался к ней лбом и глянул в глаза. Она почувствовала щетку его ресниц. — Я люблю тебя, Анни. Пойдем со мной, Анни. Пожалуйста.

Анни обняла его и улыбнулась.

— Хорошо.

Кровать Энтони, достойная музея или антикварной лавки, была узкой и высокой. Анни лежала на ней, закрыв глаза, и думала, как это странно ощущать свое тело и таким твердым, и таким упругим. Она провела рукою вдоль позвоночника Эдварда, и он застонал. Но солнце уже поднялось, и свет лез ей в глаза сквозь легкие занавески. Как там в пьесе: «О, сколько терний в этом будничном мире»? Нет, скорее подойдет «Счастливый час скорей лови, весна, весна — венец любви»? Эдвард должен знать точно. Его ладони были такими теплыми… Анни узнала совершенно новые ощущения. Она как будто погружалась в наркотический транс. Где-то в глубине мозга мелькнула единственная мысль: «Боже мой, я, кажется, собираюсь сделать это. Только бы он не понял, что у меня это в первый раз». Но вскоре и эта мысль утонула в восхитительных, неведомых ощущениях. Она чувствовала порывистое дыхание Эдварда на своей шее.

У Анни подгибались ноги, когда она переходила через железнодорожные пути, чтобы выбраться на дорогу. Главное, чтобы никто из читального зала не увидел ее. Анни наткнулась только на преподавательницу музыки, которая прошла мимо, и на одного парня, который с интересом на нее глазел. Ему было уже под тридцать. Она посмотрела на него очень холодно, хотя он, определенно, соответствовал идеалу ее матери. А вот Эдвард Гамильтон абсолютно ему не соответствовал.

Она с родителями отправилась на Мальту. В конце путешествия они пошли в английский клуб, и по пути туда она долго любовалась старинными стенами города, сказочными при свете заходящего солнца. В клубе за их столиком оказался пожилой офицер. «Не сразу и поймешь, кто из вас — мать, а кто — дочь», — улыбнулся офицер. Он поздравил ее с предстоящим возвращением в Англию так горячо, как будто они вырвались на волю из плена у затерянного племени каннибалов. Впрочем, в этих маленьких английских колониях иначе никто не говорил. Там не упускали случая едко пройтись по поводу местных, а о «Британии» упоминали как о неком потерянном рае, хотя Анни была уверена, что, вернувшись хоть на пять минут в какой-нибудь дождливый Гуилфорд, любой из них сразу захочет снова оказаться в этом клубе с его теннисными кортами под жарким солнцем и с услужливой местной прислугой. Анни тут же решила рассказать при случае об этих снобах Розе, но сейчас она улыбалась своему собеседнику. Анни наслаждалась креветками и хорошо прожаренным бифштексом, потом был еще йоркширский пудинг, а напоследок яблоки с заварным кремом. Как обычно, мать собрала вокруг себя большую компанию и перебрала с бренди. Но вроде бы настроена была вполне миролюбиво. Анни и не подозревала, что ее ждет.

Когда они возвращались назад, машину вел отец. Уже было темно, Анни опустила стекло и откинулась на сиденье, наслаждаясь теплым ветерком. Завтра ей уезжать.

— А что это за парень, который пишет тебе письма? — внезапно начала мать. Анни выпрямилась.

— Я же говорила тебе, мама. Его зовут Эдвард.

— Значит, Эдвард, — произнесла она медленно, как будто это было какое-то экзотическое имя. — Я надеюсь, ты не спишь с ним?

Анни ничего не ответила. «Мне девятнадцать, — подумала она. — Это не ваше дело».

Мать обернулась и уставилась на нее. Ее сережки блеснули в свете проехавшей мимо машины.

— Ну, отвечай, — настаивала она. Анни молча уставилась на ее волосы. Затянувшуюся паузу прервал отец.

— Мэри, дорогая, я думаю, нам не следует…

— Заткнись, Чарльз. Пусть даже и не пробует отпираться — сегодня утром я нашла в ее комнате контрацептивные таблетки.

— Ты обыскивала мою комнату! — Анни была потрясена. А что, если она еще и читала письма Эдварда? Ей даже стало нехорошо.

— Не обыскивала, а проявила заботу о своей дочери. Итак, спишь или нет?

— Да. И не стыжусь этого.

— Так я и знала! — воскликнула мать, обхватив ладонями виски. — Ты глупая, глупая девчонка. Ты что, не знаешь, какие они, эти мужики? Твой Эдвард просто тебя использует. Ему от тебя нужна только постель!

— Нет! Эдвард любит меня. И я тоже его люблю, — горячо добавила она.

— Дорогое мое дитя, — ее мать картинно простерла руку, на запястье блеснули браслеты. — Тебе только-только исполнилось девятнадцать. Что ты можешь знать о любви? Ты должна ждать. Ты вернешься в Оксфорд и сама увидишь, что он не только не собирается на тебе жениться, он просто не захочет даже разговаривать с тобой, по крайней мере днем.

Анни открыла рот.

— Жениться? Но я не собираюсь выходить за него замуж! — запальчиво выкрикнула она.

— Раз у вас дело зашло так далеко, ты должна, — хмуро произнесла мать. — Я, конечно, читала о всей этой студенческой блажи — о поп-концертах, сидячих забастовках и о том, что сейчас не носят бюстгальтеров, но я никогда не предполагала, что ты унизишься до того, чтобы всему этому подражать.

— Дело совсем не в этом, — фыркнула Анни. — А в том, что ты просто завидуешь мне, потому что я живу очень интересно. В ваше время люди не занимались сексом до свадьбы — просто не осмеливались. При чем тут мораль.

— Ну, хватит вам в самом деле… — начал отец.

— Останови машину, Чарльз! — крикнула мать. — Я не потерплю, чтобы со мной разговаривали подобным тоном.

Но отец не остановил машину, а наоборот, увеличил скорость.

— Ты пьяна, — холодно заметил он. — Если бы ты подумала, прежде чем говорить, то поняла бы, что твои слова и несправедливы, и очень грубы.

— Но я, по крайней мере, говорю, — ответила мать, — а ты только читаешь свои паршивые газеты и играешь сам с собой в шахматы.

— И как ты думаешь, почему я это делаю? — Анни закрыла уши.

— Замолчите, вы оба, — попросила она их, слезы брызнули из ее глаз.

Наконец автомобиль сделал последний поворот по пути к дому и вскоре остановился. Анни выскочила и с силой рванула входную дверь. Перебранки, перебранки. Даже сегодня, в последний ее вечер с ними, они не удосужились прекратить выяснение отношений.

Когда она была маленькой, она придумала себе воображаемую сестру и этой сестре ночью, под одеялом, изливала то, что накопилось у нее на душе. Она назвала эту несуществующую сестру Ритой. Ей можно было рассказать все — о тех, кто ее обижал, о людях, которые были грубы с ней, с нею можно было поделиться планами — как она убежит когда-нибудь из дома. Но когда Анни пошла в школу, разговаривать понарошку с тем, кого на самом деле не существовало, было все трудней. А настоящих братьев и сестер у неё не появилось.

Анни разделась, надела ночную рубашку и заперлась в ванной комнате. Она ополоснула лицо холодной водой и проглотила одну из противозачаточных пилюль. Следующую она проглотит уже в Англии. Где сейчас Эдвард.

Когда она возвращалась к себе, то внизу услышала знакомые голоса — громкий голос матери, сопровождаемый стуком ее туфелек по полу, и негромкие реплики отца. Они говорят о ней? Она замерла у лестницы и прислушалась.

— …Слава Богу, я не поддалась на твои уговоры о втором ребенке. Девять месяцев чувствовать себя больной, толстой и уродливой, а потом эта ужасная боль — и ради чего?

Раздался звон стакана о бутылку и бульканье жидкости.

— Ради того, чтобы тебе сказали — «это не твое дело»?

Что ответил отец, Анни не расслышала.

— Давай, давай, тычь мне в лицо мое прошлое.

Последовал хруст газеты.

— Ладно, Чарльз, ты можешь мои охи и ахи игнорировать. Прячься за свои обожаемые газеты. Наплюй на все и сохраняй ледяное спокойствие. И не надейся, что я буду с ней носиться, когда она влипнет в неприятности. Слава Богу, сегодняшний вечер — последний, завтра уедет.

— Думаю, она тоже этому рада.

— И не надейся, что я поеду ее утром провожать. Я приму снотворное.

Анни услышала, что отец с трудом сдерживает себя.

— Пей свое снотворное хоть целую пачку. — Утром они встретились на кухне, отец читал «Таймс», сидя за кухонным столом. Его лицо казалось исхудавшим и серым. Бреясь, он оставил большую полосу совсем небритой. Анни подошла к нему и положила руки отцу на плечи. Она дыхнула на его залысину и протерла ее рукавом — это была ее старая шутка. Он протянул ладонь и похлопал ее по руке.

— Готова ехать, мартышка?

Машина понеслась по дороге в аэропорт, мимо нескончаемого ряда олеандров. Проходящий по дороге солдат, определив по номерному знаку, что машина относится к военному ведомству, махнул им рукой. Анни махнула в ответ. Британские солдаты возвращались сейчас домой по всей Британской империи.

— Не обращай внимания на мать, — поколебавшись, начал разговор отец. — Она не знает теперешней жизни. Она всегда жила за границей. И каждые несколько лет переезжала на новое место.

— Она ненавидит меня, — к своему ужасу, Анни обнаружила, что ее глаза наполняются слезами. — Моя собственная мать. Вот почему у нее не было больше детей, верно?

Отец внимательно следил за мулом, медленно пересекающим дорогу, понурившись под вязанкой хвороста.

— Ведь верно? — Анни шмыгнула носом. Он протянул ей свой платок. — Что во мне такого плохого? — Анни громко высморкалась в платок. — Когда я была маленькой, я ее боготворила. Я вечно просила ее не уходить, но она так редко со мной оставалась… Она все пыталась научить меня своему любимому танцу — «джиттербаг», забавное название. Она очень любила эту музыку. И была счастливой, когда ее слушала. Но она постоянно где-то пропадала. А потом меня послали учиться. Каждому ученику разрешалось помимо положенных вещей иметь одну личную. Для меня этой вещью был ее портрет. Мои подруги говорили мне — радуйся, что уехала от матери, она у тебя, наверное, ужасная злюка. Я всегда удивлялась их словам. А теперь я думаю… она просто хотела от меня избавиться.

Отец подвел машину к зданию аэропорта и заглушил двигатель. На большом расстоянии Средиземное море казалось серым. Поднялся ветер. У летчика при взлете будет теперь много хлопот.

— Это не к тебе она так относится, — наконец произнес отец, глядя перед собой. — А ко мне. Когда я только-только познакомился с твоей матерью, она даже мной восхищалась. Она была совсем молоденькой медсестрой, недавно приехавшей из Ланкашира, и, думаю, я казался ей очень умудренным уже человеком, который сумеет обеспечить ей новую, увлекательную жизнь. Тогда Национальное управление здравоохранения только начинало свою работу. Профессия врача в то время была очень престижной. Они были столпами общества, почти рыцарское сословие… А я учился в университете и неплохо проявил себя во время войны. — Он вдруг скривился. — Все это чепуха. Фактом было то, что у меня была не очень высокая квалификация. Я хотел стать хирургом, но обнаружил, что на семью этого жалованья будет недостаточно, и потому я стал армейским врачом. Это давало больше денег и возможность повидать мир. Конечно, новая моя работа была довольно примитивной, но я хотел, чтобы Мэри была счастлива.

Но она не была, поняла Анни то, что отец не произнес вслух. Анни не знала, что сказать в ответ. Она еще никогда не слышала, чтобы отец говорил так много.

— Хей-хо, — он шлепнул рукой по рулю и улыбнулся. — Нам пора нести сумки?

Они сдали багаж, затем поднялись в бар и сели на высокие стулья. Кофе им подали в маленьких стаканчиках.

— Тогда почему ты женился на ней? — внезапно спросила Анни.

Ее отец с удивлением глянул на нее.

— Я любил ее. Я боготворил ее. — Он рассмеялся. — Она была как фейерверк в ночном небе. За ней увивались все — доктора, половина больных. Но… она выбрала меня. — Он поставил стаканчик на покрытую алюминием крышку стойки. — Твой молодой человек стоит того, чтобы ты была с ним?

— Да, — сказала Анни.

— И ты не слишком спешишь?

— Нет.

— Тогда вот твой билет.

Когда Анни вспоминала его заметную фигуру у лестницы аэропорта, ее губы невольно трогала нежная улыбка.

…Поезд дернулся, как будто собираясь остановиться. Анни выглянула в окно, увидела посыпанную гравием дорогу в тени деревьев и обменялась заговорщическим взглядом с седовласой парой. Это был «фирменный» трюк поезда на Оксфорд, предназначенный для того, чтобы поднять с мест некоренных жителей Оксфорда, которые поспешат собрать свои вещи и выбежать в коридор, где будут мешать друг другу. Она вспомнила, как засуетилась тогда сама, когда поезд затормозил на этом самом месте ровно двенадцать месяцев назад. И еще вспомнила, с какой леденящей вежливостью ей сказали тогда в Леди Маргарет Холл: «Простите, видимо, произошла ошибка. Вы говорите — Паксфорд? У нас нет записи о вас». Но она предъявила им телеграмму, поскольку ожидала что-то подобное. Воспоминания о тех днях неопределенности заставили ее сейчас покраснеть. Никто не предупредил ее, что Оксфорд весьма привилегированное учебное заведение, в который охотно принимают только девушек с хорошей родословной и двойными фамилиями. То, что Анни удалось поступить в Оксфорд, было достаточно необычно, и ее подвиг даже был увековечен в ее школе: ее фамилия была вырезана на деревянной доске почета в зале собраний. В тот год только ей из их школы удалось попасть в Оксфорд, и поначалу там было очень одиноко.

Вскоре она обнаружила, что по уровню знаний ничем не уступает другим. Мало того, поскольку в Оксфорде на двадцать парней приходилось только пять девушек, она ощутила себя в привилегированном положении. Поначалу она охотно откликалась на предложения парней провести вместе вечер, но скоро поняла, что многие из них довольно скучны и неуклюжи. Она стала более разборчивой. К концу первого семестра у нее было уже много друзей. Ко второму семестру она изменила свой гардероб, отказавшись от егерской куртки ради более привлекательного одеяния, а также приобрела дневник с разлинованными страницами, отпечатанный в Индии. Анни с увлечением стала заносить туда расписание лекций, время заслуживающих внимание собраний, вечеринок и фильмов. Анни и не представляла, что на свете существует столько интересного.

Ей пришлось освоить совершенно новый для себя язык. Начальство в колледжах Оксфорда имело множество титулов и званий — декан, ректор, президент, глава колледжа или директор колледжа. Экзамены тоже имели разные названия и цели — экзамен по окончании семестра, вступительный экзамен, публичный экзамен на степень бакалавра. На экзамены положено было являться только в черном и белом. Новый колледж звался просто «Новый», Университетский Колледж назывался «Унив», Бразеноуз Колледж звался сокращенно — «БНК», Стентмунд-Холл назывался «Тедди Холл». «Посвящение» было церемонией официального приема студентов в члены университета. «Идти по реке» значило плыть по реке на лодке, а «идти вниз по реке» означало участие в гребных гонках либо присутствие в качестве болельщиков на берегу, в этом случае рекой была Темза, которую в Оксфорде именовали Айсис.

Как все первогодки, Анни поначалу нашла все эти новые словечки довольно странными, даже претенциозными. Теперь же она, не задумываясь, называла библиотеку Оксфорда, одну из крупнейших в мире, «Парень». Она стала уже бывалой студенткой-второкурсницей, её здесь ждали друзья и возлюбленный. Анни вытянула ноги, любуясь своими ботинками. Она приобрела их вчера в новом магазинчике с названием «Биба». Они были сделаны из замши и плотно облегали ногу до самого колена. Наверняка они понравятся Эдварду. Хотя Роза может сказать, что они недостаточно теплые.

Розу Кассиди знали все. Невозможно было ее не знать. Она прославилась еще на первом семестре — тем, что участвовала в схватке с полицией во время демонстрации, и в университет пришла жалоба на нее. Она непрерывно спорила с преподавателями, включала Фрэнка Заппу на полную громкость и часто курила французские сигареты. Она выделялась броской внешностью — красивые зеленые глаза, распущенные длинные черные волосы, носила, в основном, что-то бордовое и много серебряных побрякушек. Хотя Анни слышала не очень лестные замечания по поводу Розы — слишком высокомерна, слишком откровенна, со слишком радикальными политическими взглядами, — она откровенно восхищалась Розой. Но их комнаты были в разных зданиях. Они подружились примерно ко второму семестру.

На первом курсе среди прочих им предстоял очень трудный экзамен по английскому языку, требовавший долгой зубрежки. Они сдавали этот экзамен вместе. Розе попался билет о выпадании гласных. За окном был хмурый февральский день. Роза вдруг хлопнула по столу рукой и произнесла: «Ну и дерьмовый же достался мне билет!» Учительница, ирландка немногим их старше, замерла у доски. Весь класс стих. И тут Анни произнесла в тишине: «Сейчас, кажется, начнется выпадание несогласных». Рассмеялась даже учительница.

После этого Роза привязалась к Анни. Комната ее учительницы находилась рядом с комнатой Анни, и Роза часто стучала в дверь Анни, чтобы взять напрокат студенческую мантию, когда у нее не было времени бежать в свое здание. В тех редких случаях, когда они обедали со всеми, они садились вместе. Прошедшим летом они много играли в теннис, а за этим шли долгие истории. Роза завидовала Анни, считала ее жизнь за границей, да с частыми переездами, восхитительной, и Анни не стала ее разочаровывать. Анни же любила слушать рассказы о большой, шумной семье Розы, об ее отце, о тех, кто приходил в его кабинет для консультаций, об изгнанных аристократах, беженцах и революционерах, населявших нижний этаж дома. Когда наступило время выбирать, с кем в комнате она будет жить на следующий год, Анни с радостью услышала, что Роза зовет коридор в ее комнату «мой коридор». Даже если бы не появился Эдвард, провести годы учебы в компании Розы было уже здорово.

…Внезапно поезд снова двинулся в путь. Через пару минут покажутся ржавые сетки станции и ухоженные деревья, придающие Оксфорду дух снобизма. Сунув в карман «Властелина кольца», Анни стащила с полки свою сумку и вышла с ней в коридор. Сумка была тяжелой от книг, но лучше тащить эту тяжесть сейчас, чем тратить на них время летнего отдыха. Она не сможет даже донести их до колледжа, придется потратить пять шиллингов на такси.

Едва она увидела озеро, к ней опять вернулись силы. Зимой, когда озеро замерзло, один застенчивый паренек по фамилии Колин научил ее кататься на коньках. А вон и Бомонт-стрит, где такси выруливает на импозантную широкую улицу Св. Джильса и где находится маленький ресторанчик, в котором она часто встречалась с Эдвардом; ресторанчик носил название «Орел и Дитя», постоянные посетители звали его «Пташка и малышка».

Проехав мимо церкви Святого Джилса, такси повернуло в Северный Оксфорд, еще столетие назад там стали селиться преподаватели колледжа, как только им наконец было разрешено жениться. Анни почувствовала холодок, пробежавший по спине, когда такси помчалось мимо этих гигантских старинных зданий в неоготическом стиле, напоминавших замки людоедов. За ними следовал сад Норхам Гарденз, а дальше находился Леди Маргарет Холл. Она наклонилась вперед, когда такси делало последний поворот. Вот наконец ее родной дом из красного кирпича, там, за липами.

Анни расплатилась с таксистом и прошла в дверь. На доске у двери писались номера тех, кто сюда звонил и просил ответить. На сей раз доска была пуста. Положив рюкзак, она отправилась посмотреть — есть ли какое-нибудь письмо в ее ячейке. Как всегда в начале семестра, там были напиханы рекламные листки. Китайский ресторанчик обещает бесплатную бутылку «Марес Роз» при каждом посещении на протяжении предстоящих трех недель. Организация «Оксфордские революционные социалисты» собирается устроить демонстрацию на следующей неделе. Анни терпеливо отсортировала рекламу от листков с пометкой своего колледжа «ЛМХ». От Эдварда — ничего.

— Были где-нибудь на юге? — спросил служащий колледжа. — Неплохие были каникулы?

— Великолепные, — соврала Анни, чувствуя горькое циничное разочарование. Она перебрала листки еще раз, вспомнив слова матери. Неужели она оказалась права? Неужели то, что произошло в прошлом семестре, было для Эдварда незначительным эпизодом, который он уже успел забыть?

Забрав сумку, она понесла ее по посыпанной гравием дорожке к «Вордсворту», который избрала своим жительством на этот семестр. Он такой приятный, еще в XIX веке построен. Когда она взбиралась по каменной лестнице, то услышала смех и хлопанье дверей. Где-то магнитофон орал на полную мощь: «Зовите революцию — она витает рядом…»

Ее комната была в самом конце коридора. Она увидела старый чемодан, который оставила здесь, уезжая на каникулы. Но там было что-то еще. Анни бросила сумку и побежала.

Прямо у ее двери лежал букет роз, обернутый целлофаном и обвязанный лентой. К букету был приложен маленький конвертик, адресованный мисс Анни Паксфорд. Анни вынула из него карточку и прочла:

«Добро пожаловать обратно, дорогая. Как насчет того, чтобы встретиться завтра в семь? Отвечай немедленно. С бесконечной любовью, Эдвард»

11 Не сходи с дистанции

Джордан оперся на ограду маленького мостика у гостиницы «Троут Инн» и постарался успокоить дыхание. Сегодня он был не в форме — все долгие каникулы мать кормила его «на убой». Он пробежался от улицы Валтон-стрит через Порт-Медоу к пабу с названием «Форель», а затем вернулся по другой стороне реки. Маршрут был, в общем, коротким — только пять или шесть миль, но трудным, поскольку местность здесь была заболоченной. Местные жители наверняка думают, что он сошел с ума. Встречные люди в дождевиках отводили взгляд от его футболки, где было написано «Университет Иллинойса», и от обрезанных джинсов, как будто он исполнял чудной иноземный ритуал. Но Джордану было необходимо сбросить накопившуюся энергию. После письма миссис Диксон ему хотелось бежать до тех пор, пока он не свалится, пока физическое истощение не погасит его эмоции, и тогда сердце его, возможно, успокоится.

В этот серый октябрьский день река казалась совсем свинцовой. Дальше по реке, за лугом со стадом коров, виднелись развалины аббатства «Годстоу Эбби». Джордан мог почти поклясться, что видит белую фигуру призрака среди этих готических колонн. Внезапный крик заставил его вздрогнуть, но Джордан тут же вспомнил, где он находится. Этот крик принадлежал не ребенку и не призраку, крик издал обыкновенный петух. Джордан тряхнул головой, пересек мост и побежал снова, мимо ивовых темных зарослей, мимо пасущихся лошадей и коров. Он слышал только свое тяжелое дыхание и шлепанье подошв по влажной земле. Только одна мысль била ему в голову — мертв, мертв, мертв. Элридж был мертв. Его привезли из Сайгона в специальном мешке. Миссис Диксон сняла для Джордана копию с письма, которое прислал ей командир взвода, где служил Элридж. Элридж был убит во время выполнения разведывательного задания. Он был прекрасным солдатом. Командир взвода ходатайствовал о посмертном награждении. Он писал, что очень сожалеет.

Джордан направился по дорожке, разделяющей два пастбища, и в его памяти вдруг, как кадры кинохроники, вспыли картины прошлого. Он помнил тот момент, когда увидел Элриджа в первый раз. Тогда Джордану было только девять лет. В тот день его оставили дома, потому что в школе обнаружились заболевшие свинкой. Это было здорово, потому что мать могла взять его в колледж, где работала секретаршей декана. «Путь на горку», как называли эту дорогу, был выстлан досками и проходил мимо зданий школы, гостиницы и церкви. Их деревушка называлась «Индиан Блаффс», они звали ее просто «Деревня». Жители деревушки, если они не были фермерами и не служили в частном колледже, любили приходить на берег и смотреть на реку, тем более, что, после того как торговля переместилась отсюда в город вниз по Миссисипи, у них было много свободного времени. И Джордан любил бывать на берегу. Здесь располагалась белая церковь, домики, покрытые ползучими растениями, теннисные корты и сады. Все это смотрелось как сцена для сказочного спектакля, актерами же были студенты, которые казались маленькому Джордану богоподобными существами, юноши в тщательно отутюженных фланелевых костюмах и надушенные девушки в кашемировых платьях, с книжками в руках. Джордану удалось заработать несколько монет, передавая записки. Однажды он получил четверть доллара за то, что отнес записку девушке на другом конце лужайки. Но он, впрочем, старался следовать суровым наставлениям матери не ввязываться ни в какие дела. Ей тяжко доставался каждый пенни, и она очень боялась потерять здесь работу.

В тот день Джордан отправился за церковь, там у него было любимое место, с которого открывался прекрасный вид на реку. Если лечь на живот и глянуть с утеса, то далеко внизу можно было разглядеть крышу старой мельницы. Дальше по реке располагался полуразрушенный склад и обгоревшая печь, они напоминали о винокуренном заводе, который сгорел здесь еще до того, как Джордан родился. Еще дальше виднелись рельсы разобранной железной дороги, на месте которой должна быть проложена новая железнодорожная ветка. Все это было очень интересно, но Джордану все-таки больше всего нравилось глядеть на реку. Здесь она разливалась на целую милю. Иногда на реке было пусто, и она напоминала только что вымощенную дорогу, чаще же суда сновали мимо островков, куда Джордан отправлялся на поиски черепаховых яиц. Трудно было предсказать, какое судно появится следом — рыболовное, медленно дрейфующее мимо берега, патрульный корабль с высоко развевающимся флагом или пароход с туристами. Но наиболее эффектно выглядели длинные баржи, груженные лесом, они шли на юг, а те, что с хлопком, — на север, ну и, пожалуй, еще полицейские катера, разыскивающие утонувших. Население Индиан Блаффс относилось к реке очень уважительно. Здесь не купались и не прогуливались на лодках. Одной суровой зимой река замерзла, и несколько студентов из колледжа по «пути на горку» отправились покататься на коньках и утонули. Но больше всего Джордан любил это место за то, что с него не было видно деревню — только реку, уходящую вдаль к горизонту.

Был один из спокойных летних полдней, когда комары, завершив кровавую трапезу, прятались от солнца. Джордан оглянулся назад и внезапно увидел огромную змею, таких огромных ему еще не встречалось. Некоторое время он, замерев, глазел на нее. Пока какой-то голос за его спиной не произнес:

— Она очень большая.

Джордан обернулся и увидел темнокожего парня в шортах. Они оба с почтением уставились на это таинственное и опасное чудо.

— Я думаю, она дохлая, — предположил Джордан.

— Давай ткнем ее палкой и увидим, — предложил парень, оглядываясь в поисках палки. Но Джордану это предложение не очень понравилось. Мать ему не раз говорила, что змеи, которыми кишели окрестности, очень опасны. В деревне поговаривали, что у парня по фамилии Карсон под кроватью целый чемодан с живыми змеями, и Джордан старался обходить его дом стороной — на всякий случай.

Змея была вполне живой. Она развернула кольца и ускользнула в куст. Мальчики наблюдали за ее исчезновением. Затем, коль скоро им выпало вдвоем пережить такое приключение, протянули друг другу руки и познакомились. Цветного паренька звали Элридж. Они вдвоем отправились на берег Миссисипи, чтобы узнать, кто из них кинет камень дальше. Выиграл Элридж.

— Хочешь посмотреть мой ковбойский костюм? — предложил Джордан. — До нашего дома тут недалеко, если идти лесом.

Его новый друг смущенно помолчал, затем сказал, что его мать — она работала тут судомойкой — не разрешает ему уходить далеко. Они всегда уходят домой сразу же после работы, чтобы успеть домой до наступления темноты.

— Боитесь темноты-то, — поддразнил Джордан.

— Я не боюсь, — ответил Элридж. — Неграм не разрешено находиться в этом округе после наступления темноты.

Джордан не понял, почему существует такое запрещение, и вечером спросил у матери. Она часто рассказывала Джордану много интересного, показывая ему атлас и энциклопедию или рисуя картинки и диаграммы, пока разогревался на плите обед. Она каждый день читала «Сент-Луис-Диспатч», и многие истории ее очень волновали, вроде суда над Розенбергами или слушаний Маккарти. И она попыталась объяснить ему, что такое сегрегация. В том, 1954, году вышел закон, объявляющий сегрегацию вне закона, но этому закону многие сопротивлялись, особенно на юге. Разве Джордан не замечал, что в школах не было ни одного черного мальчика? И не задумывался, почему темнокожие, которые работают в поле или помогают разгружать баржи, исчезают до наступления темноты? Ведь и ее приятельница Минни никогда не остается с ними поужинать.

— Многие белые не хотят мешаться с черными или иметь темнокожих соседей.

— А почему?

— Наверное, они их боятся.

Джордан подумал. В Элридже не было ничего такого, чего следовало бояться.

— А ты их боишься? — спросил он мать.

Она засмеялась.

— Я гораздо больше боюсь этого парня со змеями под кроватью, особенно когда он напьется. Мне пришлось прогонять его с пистолетом в руках, когда он шлялся как-то вокруг нашего дома, уже после смерти твоего отца. — Она взяла Джордана за руку. — Ты можешь играть с Элриджем сколько захочешь. Можешь приглашать его в дом. Не обращай внимания на то, что говорят другие.

Джордан и не обращал. И после того, как Элридж выдержал их «экзамен» — они спустили его в заброшенную шахту, — его приняли и в компанию, в которой заводилой был Шелби. Они вместе играли в пятнашки и в «Захват флага», а также «стреляли» в корзинки за гаражом отца Шелби. Иногда они плавали на плотах. Элридж оказался умным, с редким чувством юмора малым, Джордан поначалу обижался на его шуточки, но потом они понимали друг друга с полуслова. Когда Джордан обнаружил, что Элридж любит читать, он стал давать ему книги. Иногда они вдвоем пытались разыграть сцены из «Тома Сойера». Летом, когда школа закрывалась на каникулы, мать Джордана разрешала Элриджу остаться у них на ночь.

Но когда они стали старше, все оказалось сложней. Джордан продолжил образование в другой школе, в Сент-Луисе, а затем поступил в колледж. Элридж рано оставил учебу и делал случайную работу. Движение за гражданские права снова свело их вместе, они часами могли спорить, яростно что-нибудь друг другу доказывая.

Затем последовал призыв во Вьетнам. Элриджу, не имевшему студенческого права на отсрочку, пришлось воевать. Из Вьетнама он вернулся физически окрепшим, но совсем не похожим на прежнего Элриджа. Жизнь то и дело разводила их, они так тогда и не поговорили, а потом Элридж снова уехал туда… А теперь они никогда уже не поговорят. Жизнь Элриджа оборвалась на двадцать третьем его году.

Начало моросить. Джордан вытер волосы. Перед ним высились шпили Оксфорда на фоне дождевых облаков. Обычно он останавливался, чтобы полюбоваться необычной и таинственной красотой Оксфорда, но сегодня ему было не до этого. Эта бесконечная ужасная война поразила его в самое сердце. Он любил свою Страну, и теперь ему было за нее стыдно. Это вина их всех. Американцы в Оксфорде держались вместе не потому, что были привязаны друг к другу, и не потому, что англичане были иногда чересчур высокомерны. Просто все они выросли патриотами и были уверены, что нет страны прекрасней, чем Америка, и в детстве каждый день приветствовали американский флаг с рукой на сердце. Постепенное осознание того, что это несправедливая война, что гибнут мирные жители и вся эта бойня нужна лишь погрязшему в коррупции правительству, глубоко ранила их душу. Они растерялись. И эта растерянность и смятение заставила Брюса уйти в себя, сбило с пути Рика, и он старался забыться с помощью наркотиков и секса, а Элиота прикрываться спесью выходца из влиятельной бостонской семьи.

Поначалу Джордан поддерживал войну. Сам Кеннеди предпринял первые шаги для того, чтобы защитить Южный Вьетнам от агрессии коммунистического Севера. Это казалось таким же благородным, как борьба с нацизмом. Но четыре года назад случайная бомбардировка напалмом их собственного лагеря, в результате которой погибли двадцать американских солдат, открыла, что на .вооружении США находится варварское оружие. Скоро сообщения об убийствах большого числа мирных жителей стали привычными. Когда в отпуск приехал Шелби, Джордан был изумлен его цинизмом, расистскими высказываниями, его страхом и стыдом, его пристрастием к наркотикам и духовной деградацией. Кроме того, Джордан уже много прочитал о войне. И он понял, что эта война — бесцельная, преступная, проводимая под фальшивыми идеологическими и патриотическими лозунгами. И он не захотел принимать в ней участие. Но был во всем этом один момент, который имел для Джордана важное значение. Вместо тех американцев, которые сумели увернуться от призыва, как это сделал сам Джордан, умирали те, кому этого не удалось, — такие, как его друг Элридж.

…Джордан взобрался на железнодорожный мост. Его футболка насквозь промокла от пота, ноги гудели. Вот оно, трехэтажное, в викторианском стиле здание. Джордан толкнул скрипучую дверь.

Услышав, что хлопнула дверь, Элиот громко спросил через стену, в какое время он, Джордан, намерен пойти сегодня на вечеринку. Не получив ответа, Элиот появился в прихожей в своем, как всегда, элегантном костюме.

— Не говори мне, что ты забыл, — произнес Элиот. — Сегодня ведь вечеринка у Рика? Конечно, в Модлин-Колледже? — Его ирония заставила Джордана улыбнуться. Они оба знали про слабость Рика. «Модлин» был, наверное, самым красивым из колледжей в Оксфорде. Он располагался на берегу реки, в тенистом парке, где была кафедра, с которой проповедовал Ньюмед [2], а также колокольня пятнадцатого века, на которой первого мая каждый год пели хористы. Модлин-Колледж занимал более ста акров, его окружала изумрудно-зеленая трава. Джозеф Аддисон дал свое имя набережной. Льюис и Толкин читали здесь свои работы друг другу. Здесь учились Эдуард Гиббон и Оскар Уайльд. «Модлин» соответствовал амбициям Рика и его любви к театральности. Эта вечеринка была затеяна им, чтобы снова собрать старых друзей после летних каникул.

Конечно, Джордан собирался идти. Кто же захочет пропустить вечеринку Рика. Он ведь, как никто другой, умел собрать у себя интересных и влиятельных людей. Это весть про Элриджа заставила забыть о приглашении Рика.

— Я помню, — сказал он. — Хочешь подвезу? Прошлым летом ему в результате жесточайшей экономии удалось купить очень дешевый и очень маленький «моррис» — этакий слоненочек. Его приятели ворчали, что им тесно, но ездили с ним, однако, охотно, спасаясь от холода и дождя.

— Спасибо. И давай постараемся взять… — Элиот поднял палец вверх, показывая на комнату, где заперся Брюс с запасом марихуаны. Брюс должен был вернуться в Штаты прошлым летом, поскольку получил повестку в армию. Вместо этого он отправился в Европу и Северную Африку, уклонившись от призыва. Теперь по возвращении домой его ждало пятилетнее тюремное заключение. И Элиот и Джордан были поражены его душевным состоянием. Эта глубокая депрессия не на шутку их тревожила. Они даже заключили тайное соглашение: при всякой возможности вытаскивать Брюса из дома.

— Попробую уговорить, — пообещал Джордан. Он поднялся наверх и опустил шиллинг в счетчик потребления газа. Принимая душ под скудной струйкой, он с нежностью вспомнил душ у себя дома. Он вытер волосы и переоделся для вечеринки, натянув поверх костюма свитер, чтобы не замерзнуть. Затем включил лампу и сел на кровать. Перед ним лежал лист бумаги. На нем было написано: «Дорогая миссис Диксон». Больше на листе не было ничего. Да и что он мог ей написать? Что Элридж был его другом и что знакомство с ним позволило Джордану рано понять социальную несправедливость? Но в глубине души знал, что миссис Диксон будет благодарна за все, что бы он ни написал. Он учился в элитном Оксфордском университете. Его письмо будет наверняка показано соседям, а потом храниться в Библии вместе с самыми драгоценными документами. Потому надо тщательнее думать над словами.

Но через полчаса раздумий Джордан вздохнул и отправил этот листок в корзину, набитую такими же смятыми листками. Как можно было объяснить миссис Диксон и себе, почему он избежал призыва в армию, а Элридж — нет? Элридж отправился в военный лагерь, когда Джордан учился в колледже. Студенты колледжей не призывались на военную службу. Позднее Джордан вступил в подготовительный корпус офицеров резерва. Это считалось службой в армии, но не позволяло его привлечь к непосредственной военной службе. Джордан поклялся себе, что свободное время он посвятит борьбе против войны. Тогда это казалось смелым выбором. Сейчас это выглядело как уловка против собственной совести. Чего стоят все эти сочувственные слова, когда он посиживает здесь в тиши старинной библиотеки, углубившись в Локка и Гоббса, пьет пиво в «Турф Таверн» или… или ездит на вечеринки?

Как он был убит? Он был застрелен, сгорел или подорвался на мине? Джордан живо представил себе обезображенное тело, не имеющее ничего общего с улыбающимся, энергичным Элриджем. Джордан стянул свитер, надел черный пиджак, причесался и запихнул в карманы бумажник, ключ и тоненький дневник с миниатюрным карандашом — на случай, если придется записывать полезные имена или телефонные номера. Хотя его надежды до сих пор не оправдались, он все еще надеялся встретить красивую, интеллигентную девушку, которая бы им увлеклась. Иногда так хотелось забыть про иссушающие мозги зубрежки и дискуссии, которые поглощали так много времени.

В прихожей Джордан глянул на себя в зеркало. Высокий, широкоплечий парень, без особых изъянов. Может, ему сегодня повезет?

12 Восемь миль вверх

Роза лежала в ванной, разглядывая свои покрытые красным лаком ногти. Возможно, сегодняшняя вечеринка будет для нее удачной. У Рика будет несколько полезных людей — достаточно влиятельных и с хорошими контактами, не последним из них был и сам Рик. Все мужчины устроены довольно просто, и из них можно вить веревки, если знать, как с ними обращаться.

Рик Гудман приехал из Нью-Йорка. Он был несколько старше своих однокурсников и намного больше развит. Он также вел колонку светских сплетен в газете «Червелл». В прошлом году Розе пришлось несколько раз стать объектом его довольно грубых шуток, когда была застигнута в мужской половине колледжа далеко за полночь — там собрались, чтобы почтить память Яна Палаха [3]. Возмущенная устаревшим правилом не покидать Оксфорд на срок более двух недель, она быстро нашла сочувствующих, кои шли в ее комнату непрерывным потоком. Кто-то даже написал на стене «Свободу Розе Кассиди» (возможно, и сама Роза). Ее «заточение» обсуждалось в колонке у Рика. Он сам интервьюировал ее в ее спальне. Это было сенсацией недели, и, однако, оно не открыло ей двери в оксфордскую прессу. Журналистику оккупировали мужчины, они пишут даже о модах и макияже. Женщинам же, по ее мнению, достается только тяжелая и нудная работа. А она хотела получить, с помощью Рика, работу интересную.

Из ванны Роза могла слышать обычные разговоры девушек — рассказы о каникулах, прочитанных книгах и о приготовлении к обеду в «Холле». Роза нагнулась и вынула затычку в ванной. Никто из этих девушек не видит дальше очередного прочитанного романа, прошедшей вечеринки и последнего приятеля. Даже у Анни имеются эти буржуазные недостатки.

Роза Кассиди жила в Лондоне вместе с двумя старшими братьями и младшей сестрой в холодном викторианском доме с пропахшим собачьей мочой коридором и с окнами, на которых красовались плакаты, призывающие бороться с апартеидом. Ее родители были психиатрами по профессии и радикальными левыми по убеждениям. Своим детям они уделяли мало внимания, но хотели, чтобы те получили хорошее образование. Розу послали в одну из лучших в Лондоне школ для девочек, где она стала одной из двух или трех лучших в классе по успеваемости, что, однако, не помешало ей написать на двери директрисы: «К черту всю эту систему обучения». Многие из ее друзей продолжили образование в Суссексе или Варвике, с презрением относясь к «элитности» и недемократичности Кембриджа и Оксфорда, но Роза была полна решимости последовать за своим старшим братом, который поступил в Оксфорд. И к тому же полученная в Оксфорде степень бакалавра все еще давала преимущества при поисках работы. Прибыв сюда, Роза была здорово изумлена — Оксфорд оказался весьма провинциальным и консервативным местом.

Собрав свои вещи, Роза открыла дверь и пробралась по коридору в комнату Анни. Анни, одетая в какую-то огромную футболку, босая, сидела на полу, разбирая свой чемодан.

Увидев Розу, она как-то отрешенно улыбнулась.

— Поторопись переодеться, иначе я тебя не возьму с собой, — сказала Роза. Анни встала.

— Мне нравится твое вечернее платье, — она кивнула на мокрое полотенце, которым Роза себя обвязала. — Чья это вечеринка — одного из твоих приятелей?

— Ее дает один американец. О времена, о нравы! Мне нужно, чтобы ты рассказала ему, какой я замечательный человек. Я хочу, чтобы он предоставил мне возможность написать что-нибудь для «Червилл». Может быть, статью о демонстрации.

— Какой демонстрации? — спросила Анни, стягивая с себя свою футболку и пряча ее в гардероб. Роза была потрясена.

— Той самой демонстрации. Вьетнам, помнишь? Даже на Мальте наверняка слышали о моратории. Это будет массовый протест против войны по всей Америке. Миллионы людей не выйдут на работу. В Вашингтоне они пойдут к Белому дому и будут зачитывать фамилии погибших. Только американцев, конечно, — поспешно добавила она. — Никого не волнует судьба нескольких сотен тысяч узкоглазых крестьян. В любом случае, в следующее воскресенье мы пройдем маршем до Гросвенор-Сквер с петицией. Мы надеемся, что эту петицию вручит сама Ванесса Редгрейв.

— Удивительно.

— Так все и будет. Все идут. И тебе следует пойти.

Анни поколебалась. Роза прочитала ее мысли без труда.

— Ты хочешь провести приятный день с мистером «Красные розы», — произнесла она осуждающе.

— Тебе просто завидно, — спокойно ответила Анни, доставая из шкафа белую рубашку.

Роза на мгновение замерла. Потом рассмеялась.

— Я никому не даю возможности и подумать, что мне можно послать розы. «Черт с ними», — вот мой девиз. — Она посмотрела, как Анни застегивает юбку. Анни подумала и расстегнула одну пуговицу внизу.

— Еще одну, — сказала Роза.

— Да? Я думаю, что это слишком…

— Конечно, еще одну. — Роза тряхнула головой. — Это даже забавно, насколько мы разные. Как мел и мыло.

— Как «инь» и «ян», — продолжила Анни.

— «Кама» и «сутра», — поддержала игру Роза.

— Реальность и ее отражение.

— Мысль и чувство. Но чур я буду чувством, — добавила Роза.

— Свинья и жемчужина, — Анни шутливо хрюкнула. — Ладно, хватит, я то я не могу сосредоточиться и подвести глаза.

Отправившись в свою комнату, Роза включила магнитофон и принялась покрывать лицо кремом. Затем она зажгла сигарету и попыталась выпустить дым из носа, как Жанна Моро. Глаза тут же наполнились слезами. Она повернулась к зеркалу и глянула на себя. Большие зеленые глаза под черной челкой, по серебряному кольцу на каждом пальце. Короткие облегающие платья. Если вы невелики ростом, вам нужно что-нибудь, чтобы вас замечали.

Потом Роза погасила сигарету о портрет председателя Мао на донце пепельницы и принялась натягивать свои пурпурные колготки. Она вспомнила, какие длинные и загорелые ноги у Анни, и подумала, что, пожалуй, ей лучше было бы пойти на вечеринку одной. Впрочем, и вдвоем они составляли привлекательную пару: одна — высокая блондинка, другая — миниатюрная брюнетка. Они были обречены появляться всюду вместе.


Джордан стоял в дверях, наблюдая за происходящим. Как и говорил Элиот, здесь собралось блистательное общество. Черные свечи в фигурных канделябрах бросали свет на стены, покрытые деревянными панелями, и на парчовые занавески. Слуги в белоснежных костюмах подавали шампанское на серебряных подносах. Здесь были самые разные люди — преподаватели, студенты, деятели театра, радикалы, левые журналисты и несколько аристократов из Висконсина. Всем действом руководил Рик, он был одет в черный костюм и белую рубашку без воротника, просто вылитый Неру. Только его поблескивающие глаза выдавали, как он доволен, что сумел сюда пригласить очень нужных людей, о которых сейчас рассказал Джордану: несколько человек из руководства колледжа, в том числе и его глава; театральный режиссер, у которого был невероятно удачный сезон в «Плей-хаузе»; скандально известный своим радикализмом экс-президент Союза студентов; некий субъект в темно-красных вельветовых брюках, который угодил под суд за издание подпольной газеты. В дальнем углу сидел сын известного писателя, в ботинках из змеиной кожи и в дешевой рубашке.

Джордан был изумлен размахом связей Рика, он умел использовать все, даже обаяние своих многочисленных мачех.

— Это впечатляет, — признал он.

— Стараемся, как можем. — Рик выглядел польщенным. — Ты привел Брюса?

Джордан и Элиот переглянулись.

— Он сказал, что у него нет подходящего костюма.

— Черт. — Рик обнял их обоих. Мгновение они стояли вместе, трое молодых американцев, со склоненными головами, как бы в бессловесной молитве. Затем Рик выпрямился.

— Но надо продолжать наше шоу. Элиот, иди к ним. Я рассказал о тебе сестре моего приятеля по комнате. — Он махнул рукой Джордану. — А ты, я знаю, можешь позаботиться о себе сам. Действуй.

Хотя Джордан не очень любил шампанское, он взял бокал, чтобы не выделяться, и прошелся по комнате. Некоторое время он флиртовал с третьей женой известного философа и был вознагражден приглашением на ленч в воскресенье. Джордану стало жалко одиноко стоящего нигерийца, и он пригласил его вместе выпить пива в «Кингз Армз». Надменный кандидат от консервативной партии на предстоящих выборах пообещал Джордану показать ему Палату общин, если он будет избран.

У Джордана состоялся не очень приятный разговор с одним из руководителей Модлин-Колледжа, на шее которого болтался галстук с чересчур большим узлом. Когда Джордан вежливо заметил, что колледж имеет богатую историю, тот ответил:

— Историю? Это так важно для американцев? Я думаю, что в вашей стране до сих пор считают, что вторая мировая война началась в тысяча девятьсот сорок первом. — И он засмеялся.

Джордан изобразил на своем лице улыбку. Он уже заметил, что англичане, особенно те, кого затронула война, любят напоминать про Дюнкерк и карточную систему. Казалось, их раздражало, что им помешали выиграть войну в одиночку.

— Да, в тысяча девятьсот сорок первом война началась для нас, — произнес он миролюбиво.

— Лучше поздно, чем никогда, не так ли? — ядовито произнес «большой узел» и подмигнул.

— Возможно, — спокойно произнес Джордан. — Но вообще-то считаю, что в конце концов русские одолели бы Германию, но карта Европы без участия американцев выглядела бы совершенно иначе.

Его собеседник нахмурился, потом продолжил:

— Много льется сейчас крови, не правда ли? Сначала Корея, потом Вьетнам. Но, — он кивнул на бокал с шампанским в руке Джордана, — я думаю, вам нет до этого дела. Здесь, в Оксфорде, довольно уютно. К тому же здесь платят стипендию и устраивают вечеринки вроде этой.

Что это за народ — оксфордские преподаватели? Даже самые, казалось бы, сдержанные, просто переполнены ядовитой злобой.

— Да-да, почти так же уютно, как здешним преподавателям, — сказал Джордан. Он почувствовал, что его вежливость уже на крайнем пределе, и протянул руку, чтобы пожать руку собеседника. — Побеседовать с вами было настоящим удовольствием.

Джордан отошел от него, злясь на себя за то, что не мог сдержаться, и уязвленный словами этого типа. Он оглянулся вокруг, раздумывая, не пора ли ему оставить мужскую компанию: здесь были довольно красивые девушки, а в соседней комнате начались танцы. Те, кто постарше, уже начали потихоньку разбредаться. Взгляд Джордана остановился на соседе Рика по комнате, Вискаунте, который, прислонившись к камину, неотрывно смотрел на девушку с подведенными сурьмой глазами, которая выглядела как бездомная бродяжка. Она, казалось, застыла. Пока Джордан глядел на них, Вискаунт протянул руку, сунул в вырез ее платья и сжал ей грудь. Джордан мог видеть, как костяшки пальцев двигаются под тканью. Внезапно ему опять вспомнился Элридж, которому плотские радости теперь недоступны, он не сможет ни дать никому наслаждение, ни получить сам. Джордану тут же стало не по себе среди этого шума и тепла от потных тел.

Он обернулся, разыскивая Рика и раздумывая, не пора ли отправляться домой. Наконец он увидел его, тот разговаривал с темноволосой девушкой, которую Джордан видел на демонстрации, организованной студенческим союзом прошлым летом. Он улыбнулся Рику и показал жестом, что собирается уходить. Рик только пожал плечами. Джордан наклонился взять свое пальто и шарф и увидел, что Рик держал за руку высокую девушку, стоящую спиной к Джордану. Классные ноги, отметил Джордан, и шикарные белые волосы до талии. На мгновение Джордана охватило искушение. Но он сегодня себя чувствовал слишком плохо. Хотелось остаться наедине со своими мыслями.


— Ну как вы не видите, что эта разновидность материализма — это только еще одна попытка сохранить существование безнадежно больного общества?

Роза пыталась убедить президента колледжа Сент-Джон, что ему следует продать ненужную собственность колледжа и полученные средства передать на нужды третьего мира, и вдруг ощутила на своем плече чью-то руку.

— Как себя чувствует моя любимая маленькая марксистка? — спросил Рик, отводя ее от ошарашенного преподавателя.

«Сам ты маленький», — обиженно подумала Роза.

Темные, проницательные глаза Рика были всего на несколько дюймов выше ее собственных. Она всегда чувствовала, что он над ней смеется. Но он, по крайней мере, ценит ее общество. И она подарила ему одну из своих самых лучших улыбок.

— Что касается «Червилл», — произнес он. — Мне они говорили, что газете нужна помощь по части рекламодателей. Я подумаю, что могу для тебя сделать.

Объявления! Роза с разочарованием прикусила губу, как она могла принимать слова Рика всерьез? По всей вероятности, он уже потерял к ней интерес, махая рукой кому-то за ее спиной.

— Это кто-то, кого я знаю? — спросила она, не желая, чтобы ею пренебрегали.

— Это просто один из моих соотечественников — Джордан Хоуп.

Через комнату им улыбался высокий загорелый американец, пышущий здоровьем.

— Ух ты, — произнесла Роза. — Это реальное существо?

Рик нахмурился. Первый раз Роза видела, что он не знает, что сказать.

— Хороший вопрос, — произнес он наконец. — Когда я был на корабле, мне стало очень плохо. Ко мне пришел Джордан и стал мне читать. Это было поразительно — деревенщина с Юга, и так хорошо понимает Дилана Томаса! [4]

— С ним стоит познакомиться? Он интересный человек?

Рик сделал рукой неопределенный жест.

— Пожалуй, но только если вы не касаетесь политических вопросов. Однажды он так долго читал мне лекцию об экономическом и социальном значении урожая арбузов, что я чуть не стал молиться, чтобы на нас налетел айсберг.

Джордан Хоуп. Роза постаралась запомнить это имя. Внезапно она сжала руку Рика.

— Не верю своим глазам! Это Дон Яго?

— Возможно. Ты хочешь познакомиться с ним? Какую сексапильную даму он привел! Роза щелкнула языком.

— Это не дама, это — моя лучшая подруга.

Анни танцевала с австралийцем по имени Джон, а может быть, Дон или Рон — здесь было слишком шумно, чтобы хорошенько расслышать. Впрочем, неважно. Он был хороший танцор, и после шампанского было замечательно плыть с ним в танце. Вверху разбрасывал разноцветные лучи вертящийся стробоскоп. «Давай проведем ночь вместе», — от этой песни чуть сотрясался пол. Она улыбнулась и, тряхнув своими длинными волосами, всецело отдалась танцу. Вот бы и Эдвард оказался здесь, но ей и так было хорошо. Роза спасла ее от скучного вечера, который она собиралась пожертвовать перебиранию шмоток. Когда музыка кончилась, австралиец потащил ее к столу с напитками с криком: «Пить! Пить! Меня мучает жажда!» При свете она увидела, что он довольно стар, ему было уже около тридцати. Он наполнил два стакана и, подмигнув, вручил один ей.

— У меня есть травка, которая может тебе понравиться. Хочешь попробовать?

Анни никогда не пробовала наркотиков, но ей не хотелось в этом признаться. Не успела она ответить, как знакомый голос произнес:

— Я хочу. — Это была Роза, откидывающая назад волосы, как она всегда делала, когда была чем-то увлечена. — Вы — Дон Яго?

— Похоже на то. Это зависит от того, с кем я говорю. — Он обнажил зубы в улыбке, обнял Анни и подтолкнул ее к человеку, который подошел вместе с Розой. — Эй, Рик, ты встречал такое удивительное создание?

Рик заключил руки Анни в свои.

— Анни, — произнес он, — здравствуй и прощай. — Он погладил ее руку, от неожиданности она вздрогнула. — Сделай мне одолжение, парень, — холодно произнес он. — Если ты хочешь курить наркотики, иди отсюда.

— Отлично! — сказал Дон. — Мы пойдем наверх посмотреть на луну.

— Только если у вас есть приборы ночного видения, — рассмеялась Роза. — А ты что скажешь, Анни?

— Почему нет? — ответила Анни.

На лестнице было полно народа. Кто-то прислонился к перилам, кто-то сидел на ступеньках, со стаканами в руках и с сигаретами. Дон провел их в застекленную комнатку на крыше. Удостоверившись, что их здесь никто не видит, он вытащил из кармана маленький пакет, Анни наблюдала за ним внимательно. Хотя она часто слышала о таком развлечении на вечеринках, но ни разу еще не видела, как выглядит сигарета с марихуаной.

Дон зажег сигарету, затянулся и передал ее Розе. Когда наступил ее черед, Анни тоже с шумом втянула дым и медленно его выпустила. Однако ничего не произошло. Она разочарованно откинулась к стене, ожидая, когда до нее дойдет сигарета следующий раз. За окном шумел дождь, но его заглушала песня «Поезд на Марракеш». Дон стал им рассказывать о том, как попал в тюрьму. Худшим было, по его мнению, то, как стригли в тюремной парикмахерской. Англией управляет свора зашоренных старых пердунов. И Лондон будет ареной борьбы с ними, он в свою Австралию возвращаться не собирается.

— Вы знаете разницу между Австралией и йогуртом? — спросил он.

— Йогурт — живая культура, — выпуская дым из ноздрей, ответила Роза.

— Да. Точно. — Он опустился на колени. — Слушайте, цыплята. Я здесь скоро отморожу свои яйца. Почему бы не отправиться к вам, согреться и повеселиться?

— Ты имеешь в виду — в колледж? — поколебавшись, спросила Роза.

Джон вскочил, как будто увидел прекрасную даль.

— Эй, целый колледж наполнен отличными девочками, кровь с молоком. Я могу начать с вас двух, а затем продолжить с остальными. Трогаемся!

Анни хихикнула. Он был довольно привлекателен, несмотря на то, что был стар. Возможно, на нее начала оказывать влияние сигарета. Она почувствовала легкость, ее скандальный дом с его невыносимой атмосферой остался где-то далеко. Кроме того, ей показалось, что Розе этот парень зачем-то нужен.

— Ты можешь отвезти нас домой, если хочешь, — она услышала собственные слова.

Когда они вернулись за своей верхней одеждой, то услышали странный шум в кустах.

— Иисус! Что это? — спросил Дон, привлекая к себе обеих девушек.

— Возбужденный олень, — произнесла Анни. Им почему-то ее слова показались ужасно смешными.

Дон зашел в микроавтобус, разрисованный сердцами и солнцами.

— Это мой фургон.

Анни забралась назад. Сиденья были покрыты овчиной и вышитыми подушками. Окна закрывали занавески из индийского шелка. В машине как-то странно пахло.

Взвизгнув колесами, фургон двинулся в путь.

— Куда едем, красотки? — крикнул Дон. Анни хотела сказать, что он пьян, но какое это имело значение? И она тоже была пьяна. Она лежала поперек сиденья, ноги находились около заднего окна. Голова кружилась.

— Осторожнее, красный! — вскрикнула Роза. Раздался громкий сигнал. Фургон резко затормозил, потом снова двинулся в путь. Что-то перекатывалось рядом с головой Анни, она протянула руку и вытащила бутылку водки. Было слышно, как на переднем сиденье Роза ругает Дона.

— Это действительно был красный светофор? — спросил он в изумлении. — А я думал, что в воздухе гигантская клубника. Он резко крутанул руль, и машина вильнула.

Он начал петь, аккомпанируя себе ударами по рулю. Анни и Роза присоединились к нему.

— Один, и два, и три,
За что воюешь ты?
За что? Не знаю сам.
Лечу я во Вьетнам.
И пять, и шесть, и семь,
И вот — в раю мы все,
Так не успев понять,
Зачем нам умирать.

— Поворачивай направо! — воскликнула Анни. — На Вудсток Роуд.

— Вудсток! Это прекрасно! — Дон заерзал на сиденье. — Я хотел бы там побывать. Все эти люди шли рука в руке, прямо как в садах Эдема. Вы можете представить себе, как здорово это было? Лежать на траве, слушать музыку и заниматься любовью?! Вот таким и должно быть будущее. Никто не будет жить в своем крохотном ящике, жениться и выходить замуж. Мы все будем жить в коммунах, среди полей и тучных стад, и босые дети будут бегать под солнцем.

— Под каким солнцем? — удивилась Анни.

— Моногамия умрет, это уж точно! — согласилась Роза. — Сугубо буржуазный пережиток. Это же мука — жить всю жизнь с одним и тем же человеком.

— А если ты его любишь? — спросила Анни, но ее слов никто не расслышал.

Когда они подъезжали к Леди Маргарет Холлу, ворота уже закрывались.

— О, погодите! — воскликнул Дон, выскакивая из фургона. — Я только приехал. Девочки, вы не можете меня спрятать где-нибудь у себя — можно в кровати? Я обещаю хорошо себя вести.

Роза погладила его по руке.

— Может быть, в другой раз. — Ее глаза блеснули под ресницами. — Если ты попросишь меня написать что-нибудь для своей газеты, я могла бы по возвращении в Лондон… обсудить это с тобой.

— Ты — маленькая ведьма, — улыбнулся он и похлопал ее по животу. — Тебе надо следить за ней, — сказал он Анни. — Она может завести тебя на плохую дорожку.

Он достал фломастер, поднял рукав Розы, и написал номер своего телефона на ее руке. Потом вздохнул и с чувством запечатлел по поцелую на губах обеих.

— Вы обе — потрясные чувихи. Я люблю вас. Увидимся, девочки.

Анни и Роза глядели, как он возвращается к фургону в своих ботинках с высокими каблуками.

— Он совсем пьяный, — хихикнула Анни.

— У него есть газета, — сурово заметила Роза. — Тебе надо научиться концентрироваться на самом важном.

— Я это и делаю. — Глядя на Розу, Анни вытащила что-то из кармана.

Роза разразилась смехом.

— Анни!

Анни вручила Розе бутылку и обняла ее за плечи.

— Пойдем, прикончим эту водку.


Джордан ехал в машине, думая об Элридже. Даже сейчас было не поздно изменить свое решение. Один телефонный звонок в Штаты — и его имя будет занесено в список призывников. Может, стоит сыграть в орлянку с судьбой? Но ему была нужна его жизнь, он не хотел умирать. «Дворники» хлопали, качаясь влево и вправо. Да, нет. Да, нет.

Джордан остановился на Валтон-стрит. В доме было темно и тихо. В сердце Джордана закралась тревога. Даже не поставив сумку на пол, Джордан бросился наверх, одолевая по две ступеньки кряду, и заколотил по двери Брюса. Ответа не последовало. Он повернул ручку, и на него пахнуло густым сигаретным дымом.

— Брюс? — с тревогой произнес он. Пружины кровати скрипнули, и надтреснутый голос произнес:

— Ради Христа, Джордан, я говорил вам всем, я не собираюсь становиться самоубийцей. — Брюс втянул воздух носом. — Я пахну, как карри?

Они ели на кухне. Джордан попытался повеселее рассказать о вечеринке, стараясь при этом не переборщить, чтобы Брюс не расстраивался, что не поехал. Брюс сказал, что намерен прогуляться. И ему неважно — есть на улице дождь или нет. Он обожает дождь. Джордан глянул на его неуклюжую походку и нечесаные волосы, прикрывшие клетчатый воротник сорочки. Бессмысленно было говорить ему, что он через минуту промокнет до нитки.

Джордан взял чашку с кофе в свою комнату и, войдя в нее, прищурился от света. На глаза ему попалось письмо. «Дорогая миссис Диксон…» Джордан снял пиджак, стащил с шеи галстук и, сев, забарабанил пальцами по столу. Вдруг вниз рухнула стопка книг. Он бережно поднял их с пола — «Государь» Ювенала, «Европа и европейцы» Белова и «Как становятся президентами» Теодора Уайта. Среди книг был пластмассовый кубик, на каждой грани которого было приклеено по фотографии. Этот кубик подарила ему на прощание мать. Джордан стал медленно его поворачивать. На маленьком кубике, казалось, вся его жизнь. Вот он маленький мальчик, наряженный пиратом на Хэлловин. А здесь — абсолютно невероятная фотография — он жмет руку президента Кеннеди в Белом доме. А вот он с мисс Пурвис, учительницей из родной его школы, благодаря ей он поверил в себя, в то, что сможет достичь всего, что захочет. Была и фотография матери, держащей в руке пачку долларовых банкнот после его победы в гонке. Последним был черно-белый портрет отца, сделанный в фотосалоне. Он был таким серьезным и таким красивым в своей военной форме, отец, которого он никогда не видел.

Он погиб не в войне, а в дорожной аварии всего за неделю до того, как родился Джордан. Джордану только исполнилось три года, когда мать показала ему в первый раз грамоту отца — благодарность президента за военную службу. Впоследствии каждый год на годовщину его смерти она доставала эту грамоту и рассказывала Джордану о том, кого так любила и кем так восхищалась. Иногда Джордан видел отца во сне. Он всегда был в военной форме. А Джордан, проснувшись среди ночи, часами лежал без сна, остро чувствуя горечь утраты.

Какой бы ответ подсказал ему отец? Что честней — вступить в армию и участвовать в грязной войне или бороться против нее? Кофе остыл, пока Джордан глядел в ясные глаза на фотографии, стараясь найти ответ. Наконец он взял ручку и начал писать, сначала медленно, затем быстрее, и, наконец, с увлечением, когда понял, что пишет именно то, что следовало. Он опустит письмо сегодня же вечером, бросит его в красный почтовый ящик на углу улицы, пока не передумал. Миссис Диксон решит, что у него что-то с головой, но все равно, он уже принял решение.

Он кончил письмо. Элридж как живой стоял перед глазами. Отныне он будет его вести.

13 Минуты счастья

— Куда мы идем? — спросила Анни, когда они, обнявшись, вышли из дверей Леди Маргарет Холла. Вечерело. Они встретились спустя сутки после вечеринки у Рика.

— К Дадли, я думаю, — сказал Эдвард. Анни глянула на него с удивлением, Дадли был владельцем загородного ресторанчика «Ягненок и ирис». Чаще его звали Старина Дадли, в отличие от Малыша Дадли, его сына, который работал там же. Угощение здесь было дешевым, а атмосфера непринужденной, и поэтому сюда влекло студентов начальных курсов, пустых мест никогда не было. Однако было одно существенное неудобство — ресторанчик располагался в десяти милях от Оксфорда, в деревушке Кингстон Багпуиз. Анни совсем не хотелось, чтобы кто-то их туда прихватил. Ей нужен был только Эдвард, а не какая-то гопкомпания.

— А как ты намереваешься туда попасть? — спросила она.

— Думаю, лучше всего — на автомобиле, — театральным жестом он показал на ярко-синюю спортивную машину, припаркованную под уличным фонарем.

— Ух ты!

— Отцовский подарок на мое совершеннолетие, — объяснил Эдвард. — Я хотел, чтобы это было для тебя сюрпризом.

Анни сделала круг вокруг машины.

— Эдвард, ты — счастливец. Она восхитительная. Мы можем опустить верх?

Он взглянул на нее с удивлением.

— Ты замерзнешь.

Анни посмотрела на него долгим взглядом из-под челки.

— Не замерзну. Особенно после того, чем мы займемся.

Эдвард освободил крепления и опустил верх машины. Затем открыл дверцу Анни. Анни села на сиденье, вернее, почти легла, зная, что взгляд Эдварда обязательно задержится на ее распахнувшемся пальто и ногах под тонкой полоской юбки. Когда он обогнул машину, чтобы сесть за руль, она улыбнулась, делая вид, что хочет повернуть ручку коробки передач.

— Погоди, — простонал Эдвард, забираясь внутрь.

Затем он наклонился к Анни, застыл в долгом поцелуе, и его рука проскользнула под ее пальто.

— Боже, как я без тебя скучал, — произнес он голосом, полным страсти. — Ты абсолютно, на сто процентов уверена, что хочешь поехать в ресторан?

— Да, — рассмеялась она. — Остальное потом. Эдвард облегченно вздохнул, улыбнулся, и машина тронулась. В Оксфорде они часто останавливались и сбавляли скорость, но как только выехали за черту города, лихо понеслись к Хинкси Хилл.

— Как тебе моя машина?

Анни только улыбнулась, закрывая глаза от холодного ветра и слушая, как шумят деревья, проносящиеся мимо. Она подумала, что никогда раньше не чувствовала себя такой счастливой.

Они заехали в колледж Эдварда. Поначалу они говорили о том, что делали в разлуке. Эдвард путешествовал по Сьерра-Неваде в Испании. Он привез ей расписной, ручной работы, кофейник и миниатюрное издание португальских «Сонетов» Элизабет Браунинг, которое он ей надписал. Анни нашла его подарок страшно романтичным. Их скованность, вызванная долгой разлукой, постепенно исчезла. Скоро они уже целовались. Затем Эдвард запер дверь, и они занялись любовью на его узкой кровати. Ничего не изменилось. Может быть, даже стало более интимно и естественно, чем раньше. Потом они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и тихо переговаривались. Наконец стали одеваться, улыбаясь друг другу. «Впереди целый год, — подумала Анни, — целый год любви». Да, он будет полон любви, и они проведут его вместе.

Она обнаружила, что улыбается, и глянула на Эдварда. Тот был забавно серьезен. Когда он снова сел за руль, волосы его развевались, воротник был расстегнут. Она почувствовала такой прилив счастья, что ей надо было как-то его выплеснуть. Она громко запела:

— Когда сажусь в машину я,
Ко мне подходит человек,
И говорит, каким мне быть,
Какие галстуки носить
И сигареты мне курить…

Когда они приехали в ресторанчик, щеки Анни пылали. Ей было так хорошо, что, когда Малыш Дадли узнал ее, она его поцеловала. Он отвел их в дальний угол, к треугольному столику.

— Я уже знаю, что хочу заказать, — заявила она. — Рагу из курицы, мед, мороженое и как можно больше какого-нибудь хорошего вина.

В ресторане было тепло. Здесь кипела жизнь и стоял настоящий гомон. Анни счастливо огляделась кругом — все такое чудесное и такое знакомое. Вино появилось на столе почти мгновенно. Эдвард зажег две сигареты и одну протянул ей.

— А какую пьесу мы поставим на этот раз? — спросила его Анни. — Это было бы здорово, если бы мы сыграли Беатриче и Бенедикта или Элизу и Хиггинса.

Эдвард вздохнул с сожалением.

— Да, здорово бы, но я не смогу. Не в этом году. На это уходит слишком много времени. Анни рассмеялась.

— Но ведь экзамены еще только в июне!

— Ты так говоришь, будто это в двухтысячном году. Мне нужно получить степень с хорошими отметками, чтобы можно было рассчитывать на хорошее место.

Анни осушила свой стакан. Она почувствовала разочарование.

— Ну, я думаю, это, с твоей стороны, глупо. Я надеюсь, ты не потребуешь, чтобы я торчала рядом с тобой и варила тебе кофе?

— Не говори ерунды.

— А что, я уже видела такое. Несколько девушек, которые повстречали своих парней на первом курсе. Они из кухни просто не вылезают. Правда-правда, — добавила она, потому что Эдвард засмеялся над ее удрученным тоном. — Я захожу к ним иногда, чтобы попросить молока или еще чего-нибудь, вечно сидят у камина в халатах и что-нибудь зашивают. С тем же успехом они могли бы просто выйти замуж. — Она решительно покачала головой. — Это так буржуазно.

Эдвард удивленно поднял брови.

— Кто это сказал?

— Я, — выпалила Анни.

Пока они ели, Эдвард рассказывал, как он путешествовал. После Сьерры-Невады он попал в городок под названием Кадакес, там полно хиппи и джаз-групп.

— И красивых девушек? — спросила Анни.

— Их там просто толпы. Но с тобой ни одна из них не могла сравниться. — Эдвард взял ее руку и поцеловал. — Но мне было все равно. На меня возложили роль шафера на свадьбе двоюродного брата. Семейный, так сказать, долг. Торты, цветы — и невеста, белая, как лебедь, плывет по проходу, на третьем месяце беременности.

— Ого! — хихикнула Анни.

— Да, — Эдвард закатил глаза. — Трудно представить, как на это реагировала моя мама.

— А как реагировал твой двоюродный брат?

Эдвард пожал плечами.

— Прекрасно, поскольку мы напоили его виски. Бедняга, он всего на год старше меня. Теперь он связан со своей подругой навсегда. Хотя думаю, что так на его месте должен поступать каждый.

Анни принялась рассказывать Эдварду о вечеринке прошлым вечером. Чувствуя ревность по отношению к испанским девушкам, она поведала о том, какое блистательное общество собралось и какими смешными историями забавлял их Дон.

— Ты что, поехала вместе с ним? — уязвленно спросил Эдвард.

— Но ничего не было. Я была с Розой. К тому же он был стар, даже старше тебя, — поддразнила она его. — И он дал нам покурить «травку». Это было здорово, — добавила она.

— Ну, Роза, — протянул Эдвард.

В прошлом семестре Роза отправилась с ними на ялике по реке. Ничего хорошего из этого не получилось. Роза и Эдвард сделали все возможное, чтобы предстать друг перед другом в наихудшем свете. Под конец они затеяли горячий спор о том, стоит ли студентам организовывать совместные акции с рабочими. Конечно, Роза, как всегда, не слушала возражений. Эдвард называл ее аргументы идеалистической болтовней, приводя в пример события в Париже в 1968 году. Анни устала их успокаивать, и Эдварда, и свою подружку.

— Ну, я люблю Розу, — произнесла она сейчас. — Я собираюсь с ней на демонстрацию на следующей неделе. Мы пойдем к американскому посольству. — До этого разговора Анни еще не приняла окончательного решения.

— С каких это пор тебя интересует Вьетнам?

— Это очень важно, — вспыхнула Анни. — Так называемые цивилизованные народы Запада осуществляют чудовищное преступление против гуманизма. Они бомбят мирных жителей, заживо сжигают детей, уничтожают леса. Если достаточное число людей выступит против этого, мы сможем это прекратить. Разве это не достойная цель?

— Конец войне настанет, только когда придет понимание, что ее нельзя выиграть, и когда подойдет время следующих выборов, на которых Никсон захочет быть переизбранным.

— Как ты можешь быть таким циничным? — горячо возразила Анни. — Даже если ты прав, нам надо сделать все, что в наших силах. До следующих выборов могут погибнуть сотни тысяч людей. Это — чудовищное подавление бедной страны богатой сверхдержавой. И это должно быть прекращено. Если ты не можешь пойти из-за своей дурацкой работы, это не значит, что я не пойду.

Эдвард откинулся на сиденье.

— Хорошо, хорошо. — Его рот стал узкой полоской. — Ты превратилась в маленькую революционерку из Леди Маргарет Холла.

— Ты считаешь, что это никчемная трата времени?

— Я считаю, что ты должна делать то, что сама считаешь необходимым. И не слушать ни Розу, ни кого-нибудь еще.

— Включая тебя.

— Включая и меня, — согласился Эдвард. Но было видно, что это его задело.

Возможно, чтобы растопить появившийся ледок, он заказал коктейль «Ржавые гвозди», фирменное блюдо Дадли, состоящее из смеси виски и «Драмбуе». Коктейль обжег горло Анни, но не успокоил ее, а, наоборот, сделал более задиристой.

Когда они покинули ресторанчик, Эдвард примирительно обнял ее за плечи.

— Что мы будем петь по пути назад?

— Ничего. Слишком холодно. Я не хочу, чтобы верх был опущен.

Обратно они ехали в тишине. Анни чувствовала, что выпила слишком много. Когда машина стала вилять по улочкам Оксфорда, ей стало совсем плохо. Она закрыла глаза, притворяясь спящей.

— Проснись, маленькая, — пропел Эдвард ей в ухо, когда они остановились перед светофором. — Едем ко мне?

— Не сегодня, Эдвард. Я еще не успела даже распаковать свои вещи, а в понедельник начинаются занятия. Ты сам говоришь, что работа — прежде всего, — ехидным голосом сказала она.

Он не ответил. Когда впереди показался Леди Маргарет Холл, Эдвард положил руку на ее колено.

— Не меняйся, — произнес он. — Я люблю тебя такой, какая ты есть.

— Все меняются, — ответила Анни, чувствуя, что настроение у нее совсем испортилось. Если он считает, что она изменилась, может, он ее больше не любит?

Как только Эдвард остановил машину, Анни открыла дверцу.

— Спасибо за вечер, — быстро произнесла она и начала выбираться из машины. Он протянул руку и сжал ее плечо.

— А как насчет ленча завтра вместе? В «Кингз Армз»?

Анни повернулась, сменив гнев на милость.

— Хорошо, — и улыбнулась.

Первое, что она увидела в своей комнате, был тот огромный букет роз. Анни почувствовала, как забилось ее сердце. Она действительно любила Эдварда. И, возможно, иначе, чем в прошлом семестре. Она наклонилась, чтобы почувствовать их запах, но они не пахли. Лепестки стали уже чуть вянуть.

14 Зовите революцию, она витает рядом…

Анни сидела, подставив свое лицо солнцу и обхватив колени руками. Спиной она опиралась на лапу гигантского бронзового льва. Отсюда был прекрасный вид на северную часть Трафальгарской площади. Прямо под ней возвышалась деревянная платформа для выступающих на митинге. А сзади располагалась колонна Нельсона, на шляпе адмирала покоилась шапка американского морского пехотинца.

Их было десять, когда они отправились в фургоне в Лондон. Анни совсем не понравилось, когда Роза разбудила ее в семь часов — утро за окном было таким серым, таким дождливым… Но когда они остановились перекусить в придорожном кафе, где-то неподалеку от Хенли, погода стала лучше, и Анни немного повеселела. Потом одна из девушек достала гитару. Растянувшись на подушках, Анни принялась петь вместе со всеми. Они начали с песен протеста вроде «Мы преодолеем» и «Где все маки?», но ко времени, когда они подъезжали к Лондону, то распевали уже «Желтую подводную лодку», отбивая ритм рукой по металлическому кузову фургона. Они оставили фургон за оградой Гайд-Парка, где марш должен был завершиться, и, рука в руке, пошли по тихим воскресным улицам, становившимся все более людными по мере того, как они приближались к Трафальгарской площади.

Когда они прибыли на место, толпа на площади была уже огромной. Казалось невероятным, что здесь может уместиться столько людей. На плакатах было написано, откуда прибыли студенческие группы — Дурхам, Брайтон, Личестер, даже Берлин и Амстердам. И еще набитые студентами фургоны и машины, которые медленно ползли по площади по узкому коридорчику среди толпы, и еще целая куча людей перед фасадом Национальной галереи. По мостовым разгуливали пары, без стеснения обнимаясь, будто это была обычная воскресная прогулка, а не демонстрация. Анни захотелось, чтобы Эдвард сейчас же очутился здесь. На ступеньках церкви сидела компания парней, передающих друг другу бутылку сидра, напоминая болельщиков, которые ожидают начало игры. Высоко вверху над крышами, фронтонами и подоконниками кружили голуби. Сегодня им не перепадет никакого угощения, поскольку туристы на сегодня отменяются.

Над толпой взмыл вьетнамский флаг. Здесь были сотни плакатов с гневными лозунгами: «Лучше красный, чем мертвый», «Руки прочь от Вьетнама». Анни увидела плакат с крупной надписью: «Разыскивается», а ниже — фотографию со злым лицом Никсона. Группа студентов, похоже, американцев, несла американский флаг, перечерченный черным крестом. Она могла расслышать, что они скандируют: «Мы не хотим в этот ад». В разных уголках площади черные униформы выдавали присутствие полицейских, серебристые звезды поблескивали на шлемах.

Роза вздохнула с таким удовольствием, как будто это она организовала эту демонстрацию.

— Здесь, должно быть, тысяч восемь, а то и все десять.

Анни свернула листовку на манер подзорной трубы Нельсона и глянула на площадь. Площадь была пестрой от джинсов, твидовых костюмов, военной формы, повязок на головах и шляп.

Роза выпустила из носа сигаретный дым. Анни так и не освоила это искусство, каждая попытка кончалась безудержным кашлем

— Ну, что скажешь? Это у меня в крови. Недаром меня назвали в честь Розы Люксембург. Я говорила, мои родители были помешаны на демонстрациях, маршах рабочих, борьбой с апартеидом. Мне было только десять, когда они взяли меня с собой на демонстрацию.

Когда Анни было десять, ее родители увезли ее на лайнере в Англию и отдали в частную школу. Как, наверное, это здорово — чувствовать тепло и солидарность толпы, подобной этой, да еще когда тебя несет на плечах отец.

— И как это было?

— У меня постоянно падали сандалии, — произнесла Роза. — Иногда я думаю, что мои родители были бы довольны, если бы меня сбросили в канал, как ту Розу, — принесли в жертву в борьбе за социалистические идеалы.

— Не говори глупостей, — Анни дружески ткнула ее кулаком. — А моя мать мечтает о том, чтобы я вышла замуж за какого-нибудь знаменитого богача, который будет устраивать приемы в зале со свечами и на которых она сможет флиртовать и без удержу хохотать своим кошмарненьким смехом. Ну, за какого-нибудь брокера, удачливого предпринимателя или… — Анни замерла, не в силах вспомнить кого-нибудь еще ужаснее..

— Банкира, — подсказала Роза язвительно. От ужаса они издали дружный стон и заключили друг друга в объятия. Анни с сожалением подумала, что Эдвард собирается стать адвокатом.

— Я никогда не буду заводить детей, — свирепо произнесла Роза.

— Боже, конечно, — согласилась Анни. — По крайней мере, до тех пор, пока я не буду настолько старой, что не буду способна ни на что стоящее.

— Тише! — Роза положила ей на колено свою руку. — Слушай, это она!

Выступления уже завершались. Первым был человек в черном костюме, второй — лидер профсоюза в серой куртке, затем — бородатый американец, которому, как выяснилось, грозил призыв. Теперь был последний выступающий, женщина. После паузы раздались хлопки и возгласы одобрения из толпы.

— Посмотри! — выкрикнула Роза. — Вон она.

Анни встала на колени и оперлась на плечи Розы. Высокая женщина взобралась на платформу. Она была одета в долгополый мужской костюм, на руке виднелась черная повязка.

Толпа, замерев, внимала знакомому голосу, страстно обвиняющему американское правительство в преступной войне. Анни развернула листовку, которую подобрала ранее. Она почувствовала угрызения совести, что почти равнодушно пробегает строчки с ужасными данными — сорок тысяч американцев убиты, на нужды машины смерти потрачены миллиарды долларов, сброшено больше бомб, чем во время второй мировой войны, в пустыню превратились сотни квадратных миль вьетнамской территории — после распыления «Эйджент орандж». Но фотографии были действительно потрясающие. Человек закрыл глаза, ожидая выстрела из пистолета, прижатого к его виску. Женщина держит своего мертвого ребенка, открыв рот в крике горя. Анни видела такие фотографии по телевизору и в газетах, но в первый раз она почувствовала это своим сердцем. Здесь все ощущалось очень реально. У нее было удивительное чувство единения с этой гигантской толпой, возможно, даже лучше, что здесь нет Эдварда.

Выступающая женщина читала сейчас письмо протеста американскому послу, это была кульминация демонстрации. Затем она подняла руку в приветствии, напоминающем приветствие «Черных пантер». Толпа пришла в движение, готовясь тронуться в путь. Девушка, стоящая у второго льва, развернула свою накидку и стала размахивать над головой. Под накидкой у нее не было ничего. «Мир и любовь!» — крикнула она, широко раскинув руки, ее обнаженные груди колыхались. Анни и Роза подхватили этот клич, со смехом глядя, как пара полисменов пыталась увести девушку, завернув в одну из своих курток, как будто нагота была каким-то преступлением.

— Быстро, — произнесла Роза, соскальзывая вниз. — Если мы проберемся по этой дороге, мы окажемся в первых рядах.

Они взялись за руки и стали протискиваться вперед сквозь толпу, пока не обнаружили, что двигаются по Чаринг Кросс Роуд. Анни повязала черный шарф вокруг головы и принялась скандировать с другими: «Нет — войне, миру — да!» Она буквально чувствовала энергию, которой была наполнена толпа. Возбуждение, которое охватило Анни, было восхитительным, чистый восторг, исторгнутый высокой целью и волнующей человеческой солидарностью.

На станции метро «Тоттенхем Корт Роуд» толпа повернула на Оксфорд-стрит, потом еще один, видимо внезапный поворот, потому люди стали налетать друг на друга. Анни отнесло от Розы, как щепку в водовороте, и ее притиснули к стальным перилам ограждения так сильно, что она вскрикнула. К тому времени, как она высвободилась, Роза исчезла. Анни подпрыгнула, надеясь заметить причудливую шляпу Розы, но из этого ничего не вышло. Она потеряла Розу. Анни двинулась вперед, немного в стороне от общего потока. Но, когда ей удалось догнать тех, кто был впереди, толпа снова изменила направление, и Анни снова оказалась в давке, да и к тому же такой, что не могла повернуться, и перед ее глазами маячила лишь чья-то синяя куртка, похожая на ту, которую носил председатель Мао. Ее восторг исчез. Она почувствовала, что что-то не так.

Обескураженный гул перерос в крики. «Они нас не пускают… фашисты, предатели». Анни постаралась пробраться вперед. Сердце забилось сильнее, когда она поняла, что произошло. Полиция пыталась помешать им пройти с Оксфорд-стрит на Гросвенор-сквер. Всю Норт-Одли-стрит перегородил кордон полицейских. Около пятидесяти полицейских стояли, взявшись за руки, а за ними были — Боже! — лошади! Анни боялась лошадей еще с детства, после того как ее сбросил на песок пони и она сломала ключицу. А это были совсем не пони, это были мускулистые жеребцы с железными подковами. На мгновение толпа остановилась, со свистом и криками. Началось скандирование. Сначала кричали несколько человек, потом скандирование стало мощнее. «До-ро-гу! До-ро-гу! До-ро-гу!» Люди в такт топали и били шестами плакатов о мостовую. Анни чувствовала, как все сильнее напирают сзади, поскольку тысячи демонстрантов продолжали движение. Нажим становился невыносим. Она услышала крик какой-то девушки: «Дайте мне выбраться отсюда!» Но было слишком поздно.

И вдруг раздался взрыв. Одна из лошадей встала на дыбы и прыгнула, хрипя и крутя головой. Кто-то, должно быть, бросил взрывпакет. После этого все происходило очень быстро.

Что-то кричал мегафон, неразборчиво в общем шуме. Затем раздалось еще два взрыва и послышалось ржание лошадей. Скандирование толпы перешло в невнятный рев. Внезапно толпа двинулась вперед, толкая, пихая и сбивая с ног. Впереди Анни упал человек, который нес красный флаг. Через мгновение флаг был затоптан. Никто не помог человеку встать, да это было и невозможно.

Было мгновение, когда Анни заметила среди бежавших Розу, у нее были круглые глаза, и она что-то кричала. Она выглядела перепуганной. Затем ее заслонили бегущие, толкаясь и что-то выкрикивая.

С триумфальными воплями толпа прорвалась через узкий туннель улицы Норт-Одли-стрит на площадь Гросвенор-сквер. Площадь была невероятно широкой — здесь уместилось бы два поля для крикета, вместе с деревьями, статуями и фонтаном. Вокруг площади возвышались величественные старинные здания. Анни набрала в легкие воздух и побежала на своих высоких каблуках, стараясь оторваться от толпы как можно дальше. Но почти сразу ей пришлось остановиться. Со сбившимся дыханием и потеряв направление, она вдруг обнаружила, что стоит менее чем в пятидесяти шагах от американского посольства.

Это было громадное современное здание, окрашенное в бледные тона, с большими стеклами. Высокая железная ограда придавала ему вид крепости. Говорили, что в фундаменте у него есть секретное убежище для персонала на случай ядерного нападения. Высоко над входом распростер крылья гигантский позолоченный орел. Ниже орла висел американский флаг. Под флагом, на ступеньках посольства и вокруг выстроились в черную линию полисмены. Они выглядели довольно грозно.

Полицейский офицер выступил вперед и поднял мегафон.

— В интересах вашей собственной безопасности, пожалуйста, очистите площадь, — четко произнес он, покрывая шум. В толпе заулюлюкали. Он повторил свои слова.

— Вали домой, толстяк! — кто-то крикнул ему в ответ. Раздался смех. Анни чувствовала мощь толпы за собой. Она глянула назад — тысячи и тысячи людей. Они срывали ветки с деревьев, намереваясь использовать их как оружие. Перевес над полицией был десять к одному. Да и стадный инстинкт всегда силен.

От толпы отделился один человек и запустил что-то в воздух. Это оказалась банка с красной краской. Краска на лету выплеснулась на лошадь и застыла как кровь. Банка приземлилась на лестнице, рядом с полицейским заслоном, и покатилась вниз, разбрызгивая краску. Рядом с человеком, метнувшим банку, появились двое полицейских и начали яростную потасовку с ним. Наконец они одолели его и потащили — ноги волочились прямо по дороге — к полицейскому фургону. И только тут Анни заметила, что это был не парень, а девушка, с разбитым в кровь лицом.

Толпа осуждающе заволновалась. С одного из полисменов слетел шлем, сбитый еще одной банкой краски. Кто-то выскочил из толпы, схватил шлем и вернулся со своим трофеем. С криками этот шлем стали бросать вверх. В воздух полетели новые банки, разбиваясь об асфальт. Полицейский с мегафоном снова выступил вперед, но был встречен огнем из камней. Инстинктивно отскочив и прикрыв лицо руками, офицер наступил на краску и упал. Толпа бросилась вперед, как голодное зверье. «Давайте достанем эту свинью», — крикнул кто-то. Люди бежали, выставив вперед транспаранты, ветки и плакаты. Они двигались прямо на линию полицейских! Полицейские тоже побежали вперед, чтобы пресечь демонстрантов. Началась жестокая, безжалостная драка.

Анни увидела перекошенное лицо полицейского, когда шест от плаката впился в его живот. Его коллега бросился на нападающего и начал его бить, бил до тех пор, пока тот не упал на землю. Сверху сыпались камни, попадая как на полицейских, так и на демонстрантов. Откуда-то явилась конная полиция. Взвизгнула какая-то девушка. В мегафон снова прокричали: «Очистите площадь!»

«Остановите это!» — беззвучно молила Анни, вжав ногти в ладони. Она повернулась, отыскивая лазейку, но толпа двинулась к лестнице, одни были полны решимости вступить в бой, другие пытались вырваться из драки. Анни прибивало все ближе к полицейским и лошадям. Взрывпакет разорвался прямо у ее ног, и она услышала крик. Лошадь, отступая, двинулась прямо на нее, упала на землю, и ее копыта мелькнули в нескольких дюймах от лица Анни. Анни ощутила ее дыхание и видела раздувшиеся красные вены на ее ноздрях. Анни в ужасе бросилась бежать. Увидев ступеньки, она взбежала по ним вверх до стены и только тут поняла, что стоит у одной из колонн американского посольства. Опаснее места она выбрать не могла… Чуть в стороне стояла шеренга полицейских, они опустили закрытые касками головы, чтобы защититься от града камней. Ниже — еще больше полицейских ожесточенно дрались с демонстрантами. В толпу врезались лошади, и толпа стала отступать. Анни оказалась отрезанной от всех.

Сквозь шум она расслышала крик: «Прыгай!» Она оглянулась вокруг. Она могла спрыгнуть с края лестницы вниз, на землю. Но было очень высоко. Она могла вывихнуть ногу или разбить голову. Она попыталась рассмотреть, кто ей кричит, но увидела только спины полицейских, а за ними — руки и транспаранты.

— Давай. Прыгай! — повторил голос. Перепуганная до беспамятства происходящим, Анни подбежала к краю лестницы. Внизу, протянув вверх руки, стоял парень с искаженным лицом. Нет, она никогда не решится сделать это. Но, пока она колебалась, камни застучали у ее ног. Один попал ей прямо в голову. Анни сделала глубокий вдох и прыгнула.

15 Привет, я люблю тебя, как тебя зовут?

Анни почувствовала, как ветер взвил ее волосы и она очутилась в сильных руках. Он опустил ее на землю. Прежде чем она смогла что-то произнести, парень схватил ее руку и потащил мимо сражающихся к щели в толпе.

Опустив голову вниз, она пробежала мимо свалки кричащих, яростно дерущихся тел. На земле лежали обломки шестов от транспарантов, ветки, камни, банки с красками, даже разорванные ботинки — Анни все время спотыкалась о них. Вокруг был ужасающий шум: мегафоны, свистки полицейских, стук лошадиных копыт о мостовую. Отовсюду слышались яростные и отчаянные крики. В одном месте развевающиеся волосы Анни зацепились за чью-то пуговицу, но рука продолжала тянуть ее вперед. Волосы оторвались, и от боли ее глаза наполнились слезами. Двое врачей «скорой помощи» тащили носилки, громко требуя, чтобы им дали дорогу. Анни бросился в глаза лежащий на земле полисмен, его лицо покрывала смертельная бледность. Без своего шлема он выглядел моложе, чем она.

Они добежали до места, где народа было совсем немного. Но здесь поперек дороги стояли два полицейских фургона. Рядом рыскали несколько полисменов, одни переговаривались по рации, другие допрашивали задержанных демонстрантов.

— Черт, — выдохнул ее спаситель.

За фургонами была уже пустая улица, на дальнем конце стояла небольшая группа зрителей. За их спинами виднелись деревья Гайд-Парка — там была свобода. Это было так близко, что она была готова разрыдаться. Анни оглянулась назад, на толпу за своей спиной, и содрогнулась от мысли, что должна туда вернуться, чтобы проложить дорогу отсюда.

Рука, которая тащила ее, крепко сжала кисть.

— О’кей, — произнес незнакомец. — Мы пройдем между этими фургонами — непринужденно, как на прогулке. Если кто-нибудь глянет на тебя, улыбайся, как если бы ты встретила брата.

В самом деле, надо улыбаться. Это не так уж сложно, подумала Анни. Они двинулись вперед — вроде бы парочка на воскресной прогулке. Когда они подошли к фургонам, один полисмен оторвался от своих записей и нахмурился, глядя на Анни. Она улыбнулась. Он бросил неуверенный взгляд на своих коллег, но они были заняты своими делами. Взгляд полицейского вернулся к Анни, с подозрением остановившись на ее застывшей улыбке. Как только они достигли узкого прохода между фургонами, раздался его строгий окрик.

Анни почувствовала, что ее толкают вперед.

— Бежим! — выкрикнул ее спутник. Анни со всех ног помчалась по дороге… Наконец они добежали до железного ограждения, за которым стояли зрители. Их потрясенные происходящим лица заставили ее рассмеяться. Здесь все было так мирно — нарядные воскресные платья, такса, одетая в причудливый костюмчик. Они пробрались сквозь толпу и побежали по Парк Лейн, пока не добрались до деревьев, окаймляющих Гайд-Парк зеленой полосой. Здесь парень отпустил ее руку и развернул к себе.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Да, — она рассмеялась. — То есть нет. — Боль в голове дала о себе знать, и она подняла руку к ране. — У меня здесь выдрана кожа.

— Тогда, я думаю, — сказал он, — мне нужно вернуться назад и найти ее.

Услышав язвительные нотки в его голосе, она взглянула на своего спутника внимательней. Он был высок — она вынуждена была поднять голову, чтобы глянуть ему в лицо, — с густой каштановой шевелюрой, золотившейся под солнечными лучами — настоящая львиная грива. Синие глаза искрились смехом. Под афганским пальто были видны джинсы и рубаха с крохотными пуговицами. Анни вспомнила, что этот парень говорил с каким-то акцентом.

— Ты — американец, — предположила она.

— Да, мэм, — согласился он и протянул руку. — Джордан Хоуп, Индиан Блаффс, штат Иллинойс.

Она пожала протянутую руку, улыбаясь его шутливой чопорности.

— Анни Паксфорд. Ты был потрясающим. Если бы не ты, я так и осталась бы на лестнице, как монумент.

Джордан только улыбнулся на эти слова, опустив руки в карманы пальто. Он ждал, когда она попрощается с ним? Может быть, его ждут друзья? Анни вдруг вспомнила про Розу и обернулась назад, к Гросвенор-сквер. Джордан издал удивительное восклицание и повернул к себе ее голову за подбородок.

— У тебя глубокая рана на голове, — нахмурился он. Анни потерла голову.

— Кто-то меня зацепил. Но вроде не болит. Но он уже вытащил из кармана платок.

— Стой, разреши-ка. — Он пригладил ее волосы и вытер ее голову. — Вот так. Как новенькая. Ну и в переделку мы попали. Хорошо, что ваши полицейские не носят пистолетов.

— Не то что ваши. Они стреляют в студентов, не так ли? — Сейчас, когда опасность была позади, Анни почувствовала странный подъем, который последовал за растерянностью и страхом. Позади она слышала шум со стороны демонстрации.

— Знаешь, я не собираюсь возвращаться в эту толпу. Ни в коем случае, — произнес Джордан. — Я думаю, мы заслужили отдых. Здесь неподалеку есть маленький паб. Если я смогу его найти. Как ты относишься к «Кровавой Мэри»?

— Я ее ни разу не пробовала, — ответила она. Джордан приложил руку к сердцу и пошатнулся, как если бы был сражен. Анни звонко рассмеялась, и на нее с осуждением взглянули две почтенные матроны.

— Беда с вами, англичанами, — произнес Джордан, — вы жутко необразованный народ. Не знаете таких элементарных вещей.

— Я учусь в Оксфорде, — ответила Анни.

— Ты меня разыгрываешь.

— Нисколько. Неужели я выгляжу такой темной?

— Ты выглядишь потрясающе, — откровенно признался он. — Я сказал это, потому что учусь там же. — И его улыбка стала шире. — И я знаю, где видел тебя раньше. Ты играла в пьесе Шекспира?

— «Как вам это понравится?» — Анни была удивлена, — И тебе это понравилось?

— Мне понравилась ты.

— О, — Анни стряхнула листок с туфли. Они отправились через парк, к мосту Найтсбридж. Пригревало солнце, его лучи пронизывали кроны деревьев. Лондонцы высыпали на улицу, спеша воспользоваться редким погожим днем. Везде — влюбленные парочки. Анни и Джордан разговаривали об Оксфорде. Анни узнала, что он скоро получит степень по ФПЭ — философии, политике и экономике. Джордан нашел Оксфорд красивым, но несколько странным, как из книги «Алиса в Стране Чудес». Он рассказал, что в его колледже живут две черепахи. Одну зовут Покойник, другую — Агата Кристи. Каждый год в колледже устраивают гонки между этими черепахами. Один из его учителей имеет обыкновение сидеть со скрещенными ногами, он пытался обратить Джордана в марксизм. Другой учитель обещал посвятить свою следующую книгу Джордану, если Джордан отправится с ним в постель, Анни хихикнула.

— И что ты ответил?

— Я сказал, что не люблю много спать. — Он засмеялся, — но после этого случая я чуть с ума не сошел от мысли, что именно такие люди занимаются политикой. Для них политика — что-то вроде интеллектуальной игры. А это не так. Политику надо воспринимать, как все остальное, — как работу, как свои собственные заботы о доме, о пропитании… Игры с идеями приводят к диким вещам, таким, как война во Вьетнаме.

Они дошли до Роттен Роу, остановились, пропуская мимо себя всадника, и пошли по желтому песку.

— Сюда, — показал Джордан на тихий переулок, когда они проходили по мосту.

— Проблема в том, что все эти учителя, политики, и генералы, и родители, конечно, — старые. Они думают теми стереотипами, какие были во время второй мировой войны. Они не могут понять, что мир изменился, что нас не волнует такой вздор, как классы и деньги, или религия и — ну, не знаю, как сказать — замужество, престижная работа и пение «Боже, спаси королеву».

— Ух ты, — улыбнулся Джордан. — Солидный списочек.

— Ты не согласен?

— Согласен. Но не считаю, что отказ от всего этого — это решение всех проблем. Нельзя создать лучший мир на пустом месте.

— Но сегодняшняя демонстрация и была созданием нового.

Джордан промолчал. Анни остановилась и глянула ему в лицо.

— Разве это не так? — настаивала она.

Под ее серьезным взглядом его лицо смягчилось.

— Да, — подтвердил он, — это создание нового. Шум дорожного движения остался где-то вдали. Они слышали шум собственных шагов, идя по тихому скверу. Дальше виднелась сетка, огораживающая автостоянку.

— Эврика! — крикнул Джордан, когда они повернули за угол. Перед ними был выкрашенный белой краской паб, заросший плющом. Джордан взбежал по ступенькам и распахнул перед Анни дверь. Внутри было темно и тепло. В первой комнате располагался бар. Джордан сразу провел ее к столу у камина, в котором потрескивали бревна. Анни сняла куртку и расположилась за столом, пока Джордан делал заказ. У бармена были роскошные усы и белоснежная рубашка, как у корабельного стюарда. А его движения при приготовлении коктейля были по-военному точными. Скоро на их столе стояли два высоких стеклянных бокала. Анни сделала глоток. «Кровавая Мэри» была великолепна.

— У тебя есть планы на этот день? — спросил Джордан.

— Нет, особых нет, — солгала Анни. Она должна была вернуться к фургону в четыре. Но ей не хотелось упустить шанс пообщаться с явно неординарным человеком. В конце концов, она не собственность Эдварда.

— Хорошо, — улыбнулся Джордан. — Сегодня — прекрасный день. Я думаю, мы могли бы прогуляться по парку, а потом зайти в кино. А вечером я поеду в Оксфорд.

— У тебя есть машина?

— А что ты хочешь от американца. Мы ведь никуда без машины, фотоаппарата, бермуд и холодильника, — большого, как автобус.

Анни уловила в его голосе иронию.

— Тебе не нравится, как к вам относятся англичане?

— Прости, если это прозвучало невежливо. Но иногда я устаю бороться с вашими стереотипами. По-вашему, все американцы слишком богаты, слишком шумны, слишком глупы. И с «потрясающе забавными» именами.

— Я думаю, Джордан — отличное имя, — честно сказала Анни. — Если тебе станет от этого легче, в моем колледже есть девушка, которую зовут Арабелла Фаргухарсон Теннант. Впрочем, зачем мне извиняться за англичан? Я почти всю жизнь прожила за границей. И в Леди Маргарет Холл я тоже почти за границей.

— Леди Маргарет Холл?

— Да. Странно быть в колледже для леди. Ты, наверное, знаешь старую шутку про него?

— Нет. — Джордан наклонился вперед, поставив локти на стол. — Расскажи.

Анни спрятала лицо в ладонях.

— О Боже, я сейчас уже не могу вспомнить. — Она откинула назад волосы, пригубила коктейль и вытерла капли с губ. — Как там… Пять девушек из различных колледжей пили чай, когда внезапно одна заметила божественно красивого мужчину, который шел по дороге, и они все побежали к окну, чтобы посмотреть на него.

Она в смущении остановилась, вспыхнув под его внимательным взглядом.

— И… — подсказал Джордан.

— И девушка из колледжа Сент-Хью произнесла: «Интересно, во что он играет?» Девушка из колледжа Семирвилл спросила: «А что он читает?» Девушка из Леди Маргарет Холла спросила: «А из какой он страны?» Девушка из колледжа Святой Хильды сказала: «Я его хочу». А девушка из колледжа Святой Анны сказала: «Он уже мой».

Джордан откинулся назад на стуле с громким хохотом, заставив людей вокруг оглянуться с улыбкой.

— Это потрясающе, — произнес Джордан. — Я должен это записать.

Анни подумала, что он пошутил, но он извлек тоненькую книжечку из внутреннего кармана. Она со смущением смотрела, как он предавал ее историю бумаге.

— Я знаю, ты думаешь, что я — ненормальный, — произнес Джордан, — и ты не первая. Это привычка. Я стараюсь ничего не забывать.

Анни поглядела, как он пишет.

— Ты — левша, — заметила она.

— Это плохо.

— Это признак большого интеллекта, — ответила Анни, — поскольку я тоже левша. — Кроме того, — призналась она, — я — левша — Лев, что говорит о невероятной одаренности. Я, конечно, не очень верю в астрологию, но, львы — это что-то самое лучшее, как огонь, золото, власть и…

— И день рождения летом.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, ваше невероятно одаренное величество, — он легонько ударил ее по руке, — я тоже Лев. И левша, и Лев.

Они улыбнулись друг другу, как будто заключив секретный пакт.

Выпив еще по бокалу «Кровавой Мэри», они покинули паб и вернулись в парк. Сквозь деревья пробивались золотые солнечные лучи. Анни рассмеялась, радуясь этой красоте.

— Замечательно! Да? — Она раскинула руки и закружилась, куртка на ней взметнулась.

— Без сомнения, — произнес он, глядя на нее.

— Это утро кажется таким, как сотни лет назад, — сказала Анни. — Это так ужасно, что мы даже не передали петицию. Как ты думаешь, будет другая демонстрация?

— Надеюсь. Я надеюсь, что до следующего лета что-нибудь случится.

— Почему именно следующего лета? — Джордан поднял руку и осторожно снял лист с ее головы.

— На прошлой неделе я решил пополнить список призывников. Вчера я получил письмо. Мне присвоен разряд 1-а. Если ничего не случится до того, как я покину Оксфорд в июне, — он изобразил, что прицеливается. — «Привет, а вот и я».

Анни глянула на него с ужасом.

— Я не верю. Тебя не могут забрать. Ты — студент.

— Почему же не могут? Мне уже двадцать три, Анни. Некоторые парни отправляются туда, когда им нет даже девятнадцати.

Фотографии войны пронеслись перед Анни — морской пехотинец курит сигарету, стоя среди безжизненных голых деревьев, пленные с завязанными глазами, вьетнамские женщины, причитающие над своими детьми. Через год Джордан окажется во Вьетнаме. Его могут убить. И он может кого-нибудь убить. Он сам сделал такой выбор, выбор смелый. Она взяла его под руку, и, пока они шли по дороге, он рассказывал о своем друге Элридже и о том, что чувствовал перед тем, как принять это решение.

Они дошли до Серпентина. Анни глянула на прохожих. Каждый из них был занят своим — кто читал газету, кто кормил голубей, кто бросал палки собакам. Двое школьников в серых фланелевых шортах и белых гольфах пытались выудить модель корабля. Джордан отошел от нее на минуту, чтобы показать им, как надо ставить парус, чтобы корабль не опрокидывался. Затем поднял голову и подмигнул ей. Анни отвернулась, застегивая куртку. Это несправедливо, что Джордан будет рисковать своей жизнью в этой преступной, нелепой войне.

— Ты не можешь остаться здесь или поехать в Канаду? — спросила она, когда он снова вернулся к ней. Джордан отрицательно покачал головой.

— Такая вот революция не по мне, — сказал он. — Я не считаю эту войну справедливой. Она не соответствует демократическим принципам Америки. Но я не могу просто убежать от этого. Мы должны вернуться к своим корням, к настоящему духу революции, которая привела Америку к независимости, к правам человека на жизнь, на свободу и стремление к счастью. — Он грустно ей улыбнулся. — Я не хочу никого убивать. Я хочу изменить жизнь.

Они шли некоторое время в тишине, под ногами шуршали листья. Солнце клонилось к закату. Становилось свежо. Вдоль улицы Байсуотер Роуд расставили у ограды парка свои картины художники.

— Здесь есть хороший кинотеатр, у Ноттинг Хилл Гейт, — сказала Анни. — Мы можем посмотреть, что там идет. Что ты?

Джордан остановился, как будто ему в голову пришла внезапная идея. Он подвел Анни к небольшой стойке, на которой была разложена бижутерия, ювелирные украшения, пакеты, пояски, талисманы и шелковые шарфы.

— Выбери себе, — ответил Джордан.

— Я не могу!

— Можешь. Как насчет этого? — Он наклонился и поднял один шарф. На мгновение она почувствовала, как он коснулся ее грудью, а его подбородок коснулся ее волос. Он казался большим и солидным — мужчина, а не мальчик. Джордан выпрямился и поднял шарф к ее лицу:

— Посмотри, это подходит к твоим глазам. — Анни обернула шарф вокруг шеи, глядя, как Джордан отсчитывает деньги. Она дотронулась до его локтя.

— Большое спасибо. Очень красивый. — Он рассмеялся.

— Ну, а теперь пойдем на фильм.

В «Гейт Синема» они присоединились к очереди на фильм «Беззаботный наездник», слушая, как бродяга исполняет песню «Битлз». Джордан бросил монету в пять шиллингов в шляпу, к удивлению Анни.

— Слишком много. Он совсем не умеет петь.

— Я тоже, — пожал плечами Джордан. — Но ему нужно жить, как и всем.

Когда они вышли из кинотеатра, было уже совсем темно. Они принялись разыскивать какой-нибудь ресторанчик, чтобы перекусить, и наконец нашли один — с деревянными непокрытыми столами и свечами, воткнутыми в винные бутылки.

— Я думаю, закажу только салат, — произнесла она, глядя на цены. В ее кармане было только семь с половиной фунтов.

Брови Джордана поднялись вверх.

— Ты что, на диете? Вот уж не скажешь! Давай, мы берем по бифштексу, картошку-фри, да, пожалуй, все из списка. Я угощаю. Ты разрешишь мне тебя угостить?

— Но ты потратишь на меня все свои деньги.

— Ну и что? Я получил деньги как стипендиат Родез Сколарз. Это в пять раз больше вашей стипендии. Это и помогло мне купить машину. Дома я прислуживал в ресторане, но теперь я богат. Как говорим мы, южане, мой дом выше всех.

Анни уступила, и они сделали заказ.

— Тебе понравился фильм?

— Да, прекрасная музыка. Хотя сюжет довольно глуп.

— Ну, а мне понравилось. — Анни пригубила вино. — Я мечтаю побывать в Америке. Его глаза округлились в удивлении.

— А где именно?

— Везде. Все звучит заманчиво: Нью-Йорк, Сан-Франциско, Byдсток, Большой Каньон. — Анни произносила названия нараспев, и Джордан рассмеялся. — Мемфис, Теннесси, — продолжала она. — Феникс, Аризона. — Она наклонилась к нему и сделала большие глаза. — Скалистые горы, — прошептала она.

— А как насчет Индиан Блаффс?

— Это приглашение?

— Угадала. Моей маме ты понравишься.

— А твоему папе?

Джордан рассказал ей о своей семье, о своем маленьком городке на берегу реки, о жарком лете и зимах, когда он с друзьями сооружал снежные крепости.

— А ты? — спросил он. — У тебя есть братья и сестры?

— Нет.

— Тебе не было одной грустно?

— Было, — сказала она и удивилась. Она никому не признавалась в этом раньше.

Она начала рассказывать о своей бродячей жизни, о том, как ее отправили в Англию в интернат, даже о ссорах родителей. В ресторан приходили новые люди, уходили, приходили снова, а они все разговаривали. Анни казалось, что она знакома с этим парнем не несколько часов, а по крайней мере месяц.

В конце концов официант выразительным жестом положил им на стол счет, и они поняли, что уже поздно. Они взяли такси и поехали к машине Джордана. Было уже холодно. Джордан включил обогреватель, и Анни почувствовала, что теплый воздух обдувает ее ноги и погружает в приятное расслабление. Скоро уродливые здания фабрик и тусклый свет фонарей на окраине Лондона сменились на темные поля.

— Если бы ты не должен был отправиться во Вьетнам, чем бы ты занялся? Джордан глянул на нее.

— Может быть, выучился бы на юриста, потом поступил бы на государственную службу. Есть очень много вещей, которые надо сделать, особенно в той сфере.

— Ты имеешь в виду политику? — с удивлением спросила Анни. Она вспомнила злое лицо Никсона, фигуру Гарольда Вильсона в плаще и с неизменной трубкой в руках. Они оба не выглядели такими мужественными, как Джордан.

Он рассмеялся.

— Ты говоришь это таким тоном, как будто я собираюсь сжигать детей в бензине. Ты же знаешь, есть и хорошие политики.

— Да, и их всегда убивают, — мрачно ответила Анни. — Джона Кеннеди, Бобби Кеннеди, Мартина Лютера Кинга, даже Авраама Линкольна.

— Я думаю, я куда скорее подорвусь на мине во Вьетнаме, чем меня подстрелят политические противники. В любом случае, всегда хорошо иметь цель. А у тебя имеются какие-нибудь желания? Цели?

— Есть, конечно. — Но когда Анни подумала о них, они показались такими мелкими: провести лето в Греции, приобрести собственную квартирку в каком-нибудь тихом уголке Лондона, купить машину, возможно — съездить в Непал, продолжать учебу в театральной студии, ходить на вечеринки, кружить головы парням, веселиться. — Ты, наверное, и президентом мечтаешь стать? — спросила она.

— Почему бы нет? — мягко ответил он. — Кому-то надо им быть. Лучше я, чем какой-нибудь расист вроде Джорджа Уоллеса.

Анни вспомнила одну из песен Тома Лерера. Она запела:

— Хочу поговорить я с джентльменом с Юга,

Взяв шляпу, трость и застегнувшись туго.

Уже не любовался линчем целый год…

Джордан громко рассмеялся.

— Ты сумасшедшая, Анни Паксфорд, ты знаешь это? Все девушки в Оксфорде такие?

— Тебе лучше это знать, — с подначкой ответила она.

— Откуда? Я только раз встретил девушку, которая мне действительно понравилась.

— В самом деле? И кто она?

— Ты, — спокойно произнес он.

Анни откинулась в кресле, глядя на руки Джордана, лежащие на рулевом колесе. Мимо в темноте проносилась спящая деревушка. Когда они добрались до Оксфорда, на часах была половина первого ночи. Ворота колледжа были давно закрыты. Придется перебираться через стену.

Джордан остановил машину около Леди Маргарет Холла и выключил фары. Они сидели в темноте, прислушиваясь к легкому шуму от остывающего двигателя.

— Итак, — Джордан повернулся к ней, — когда я смогу увидеть тебя снова?

Анни опустила голову, и волосы закрыли ее лицо.

— Джордан, — начала она.

— Да?

— Мне нужно тебе кое-что сказать. — Он выпрямился, затем со вздохом откинулся на сиденье.

— Я знаю, — сказал он. — Тебе очень жаль, но у тебя уже есть приятель. Он красивый, и очень умный, и, возможно, англичанин, и ты не хочешь причинять ему боль. И так далее.

Анни глянула на него с удивлением.

— Откуда ты знаешь?

Джордан уронил голову с шутливым стоном.

— Откуда я это знаю? Я знаю это, потому что в Оксфорде, похоже, на каждую девушку около пятидесяти парней, а это значит, что за каждую юбку кто-нибудь уже уцепился. И это при том, что британки ведут себя как королевы, а такую, как ты, красивую, умную, веселую, можно вообразить только рядом с каким-нибудь парнем. Я знаю, потому что мне лично пока тут с девушками не везло, и с какой стати мне вдруг должно повезти?

— Мне очень жаль, Джордан.

— Мне тоже, поверь. Но, если честно, мне не понравилось бы, если бы ты так легко бросила своего парня. Но все же, — он глянул на нее и положил руку на спинку ее сиденья, — может, передумаешь, а?

— Я не могу. Но мы могли бы, по крайней мере, быть друзьями, — предложила она наконец, поднимая глаза и глядя на его лицо.

— Могли бы? — спросил он, испытующе на нее глядя. Анни опустила глаза. Ее сердце забилось.

— Мне лучше пойти.

— Я помогу. — Джордан открыл дверь. — Я никогда не посещал женских спален со времен рейда против нарушителей режима, когда был на первом курсе. Теперь будет что рассказать внукам.

На улице было холодно и ветрено. Анни поежилась, она почувствовала, как Джордан небрежно обнял ее за плечи, но не сбросила его руки.

— Лучше всего там, — прошептала она, направляясь по узкой дорожке между двумя кирпичными стенами. — Если ты поможешь мне перелезть через стену, мне откроет одна девушка на первом этаже.

— Я гляжу, ты человек бывалый.

Анни поняла по голосу, что он улыбается. Она подумала, что ей страшно нравится его акцент и то, что он к концу фраз чуть повышает тон, так что они звучат чуть вопросительно. Она остановилась там, где в стене была выбита половина кирпича, что образовывало ступеньку.

— Здесь.

— Слушай, — Джордан мягко повернул ее к себе. — Спасибо за прекрасный вечер. Это был настоящий бал.

— И для меня тоже, — сказала она с грустью, положив руки ему на грудь. — Мне очень жаль.

— Ну, если ты передумаешь, ты знаешь, где меня найти.

На мгновение ей показалось, что он хочет ее поцеловать. Она, так и быть, позволит, но только один разок. Вместо этого он легонько подтолкнул ее.

— Вперед.

Анни поставила ногу на «ступеньку». Джордан легко поднял ее, как будто она была невесомой. Через секунду Анни сидела на стене. Она глянула вниз. Слабый свет фонарей освещал его красивое, уже знакомое лицо. Все, что ей надо сейчас, это прыгнуть назад, в его руки…

— Джордан, ты в самом деле собираешься во Вьетнам?

Он помолчал, потом с сомнением произнес:

— Я все же думаю, что как-нибудь сумею этого избежать.

Они не отводили друг от друга глаз. Потом Джордан похлопал ее по ноге.

— Отправляйся домой. Там тепло. Быстро!

Анни перенесла ногу через стену и спрыгнула на землю. Несколько секунд она прислушивалась к его шагам к машине, затем направилась к деревьям, за которыми виднелись зашторенные окна.

Весенне-летний семестр 1970 года

16 Прогулка по окрестностям

Яркий свет июньского солнца прямоугольным пятном лежал на деревянных панелях и корешках сотен книг. Впервые за два года пребывания в Оксфорде Джордану было по-настоящему жарко. А уж преподаватель, наверное, просто растаял под своей тяжелой мантией и твидовым костюмом. Но все окна были наглухо закрыты, чтобы не допустить расслабляющего влияния улицы — птичьих трелей и ударов молоточков по крокетным шарам на поле у церкви. Громко жужжала муха, пытаясь выбраться из комнаты. Джордан вполне разделял ее стремление.

Он глянул на преподавателя. Цесил Келч, преподаватель истории России и славянских государств, сидел на своем обычном месте у камина, с полузакрытыми глазами, его длинная дряблая шея согнулась, подбородок покоился на сложенных руках, солнце высвечивало темные пятна на его лысой голове и хлебные крошки на рукаве мантии. Казалось, он очень внимательно слушает Джордана, зачитывавшего эссе по русской революции, если только, конечно, не спит.

Джордан и угодившая в плен муха на пару монотонно гудели. Наконец Джордан умолк.

Преподаватель меланхолично вздохнул.

— Интересно, — кивнул он головой, — но вы, я думаю, преувеличиваете, утверждая, что приход Ленина к власти произошел благодаря совпадению обстоятельств. История на самом деле гораздо более случайный процесс, чем многие думают. К примеру, что было бы, если бы шофер эрцгерцога Фердинанда сделал бы неправильный поворот на своем пути в Сараево? Эрцгерцог не был бы убит, не разразилась бы война. Не было бы войны, не было бы революции. — Он склонил голову набок, как бы оценивая, способен ли Джордан усвоить эту крупицу мудрости. — Но ваша политическая оценка событий очень интересна. Вы расписываете все подробно, прямо по пунктам: альфа, бета… В следующем семестре мы займемся…

Джордан вежливо прервал:

— Сэр, позволю себе напомнить, что меня здесь не будет в следующем семестре. Я отправляюсь обратно в Штаты.

Келч разинул рот, как рыба.

— Бог мой, верно. Жаль. Еще бы годик, и из вас могло бы что-то получиться. Ну ладно. — Он возвел руки в жесте отчаяния и театрально уронил их на свое кресло. — Очень был рад, мистер…

— Хоуп.

— Да-да. Стаканчик хереса, мистер Хоуп, в честь вашего отъезда?

— Благодарю вас, у меня назначена встреча. Джордан поднялся. Он сложил свою работу и запихнул в задний карман джинсов, затем достал все свои вещи. Здесь была пара книг, которые надо было вернуть в библиотеку колледжа, фотоаппарат, который он носил с собой повсюду, а также саксофон в черном футляре. Через полчаса ему предстояла репетиция в Куинз, а он собирался еще прогуляться вокруг Медоу, чтобы сделать несколько снимков. Сегодня был его последний шанс сделать это.

Он выпрямился и увидел, что преподаватель глядит на черный футляр с изумлением, прижав руку к сердцу.

— Боже, что это за изобретение? В игре должны участвовать двое. Джордан решил доставить себе небольшое развлечение.

— Это? — Он поднял саксофон за ремешок и глянул преподавателю в глаза. — Сэр, это пулемет с двойным ударом, тип 007, — и доверительно улыбнулся: — Вы знаете нас, американцев: мы уверенно себя чувствуем только с хорошим пулеметом у бедра.

Протянув руку, он пожал ладонь ошеломленного преподавателя.

— До свидания, сэр. Спасибо вам.

Джордан сбежал по ступенькам и вышел на свежий воздух. Он сам выбрал дополнительные занятия с Келчем. Келч был единственным, кто занимался современной советской историей. Но никто не предупредил, что Келч старается не раскрывать свои собственные мысли и любит превращать все в шутку или интеллектуальные игры. Джордану пришлось доходить до этого самому. Такова была специфика Оксфорда.

Джордан вздохнул. Еще одна неудача. Он постоял у площадки для игры в крокет, думая, как хорошо было бы тоже поиграть. Потом последний раз взглянул на здание колледжа. Пемброук был не самым большим колледжем, но у него была своя интересная история. Здесь учился сорок лет назад Вильям Фулбрайт. Одной из мыслей, возникших у Джордана по прибытии, было — послать сенатору Фулбрайту фотографию Пемброука, написав на ней: «Я здесь!» Вспомнив это, Джордан улыбнулся.

Перед колледжем Джордан заметил группу туристов в сопровождении гида. Маршрут легко угадать. Оксфорд утром, Бленхейм и Варвик Касл днем, театр в Стратфорде вечером. Потом бросок на Бат и Лондон — вот вам и вся Англия. Что они от этого получают? Джордан заметил контейнер для мусора, достал свою работу «Власть и экономика в революционной России в 1917 — 20 годах» и бросил в мусор. Затем пересек запруженную машинами дорогу и направился в Крайст-Черч-Мероу.

День был чудесный. В саду Военного мемориала цвели красные розы. Легкий ветер колыхал ветви деревьев. Здесь это называют «Экзаменационной погодой». Внезапно Джордан почувствовал острый приступ зависти к тем, кто сидит сейчас за экзаменационным столом. Это было божье наказание — сидеть здесь, скорчившись над бумагами с утра до вечера на протяжении трех-четырех лет, но все они в конечном счете получат степени и повесят дипломы в рамках на стену. У них будет что показать своим детям.

Джордан остановился, чтобы запечатлеть на фотопленке тенистую, обсаженную тополями дорожку, которая вела к Айсису, затем повернул по направлению на Мертон. Можно было бы учиться еще два года, обругал он себя. Можно было бы добиться предоставления стипендии и на третий год, и получить степень бакалавра философии. Это звучит.

Прошлым ноябрем Никсон учредил лотерею для тех, кто потенциально мог быть призван. Каждый получил свой номер; тем, у кого номер оказался маленьким, призыв грозил почти наверняка; те же, у кого номер был большой, наверняка не попали бы во Вьетнам до окончания войны, а завершиться она должна была. Ведь Никсон должен в конце концов прислушаться к мировой общественности и к тому же выполнить свои собственные обещания. Прошлым декабрем Джордан получил свой номер. Он был большим, трехсотым с чем-то. В тот день он отправился в церковь и поблагодарил Бога за это известие. Он воспринял это как подтверждение того, что судьба никогда не вынудит его брать в руки оружие.

Но с этого момента Джордан стал чувствовать нетерпение. Ему скоро уже двадцать четыре года. Пора положить начало карьере. Прошлой зимой, не сказав никому, он подал документы в Гарвард на юридический факультет и был принят. Казалось, кто-то внутри него самого страстно рвался в Америку — к регулярному учебному расписанию, к названиям, которые он знал, к гамбургерам, знакомым спортивным играм, холодному пиву, к людям, которых не шокирует, когда ты бросаешь им «Привет!» на ходу. И все же, и все же…

Джордан побрел вдоль средневековой городской стены. Солнце нагрело камень.

Его поколение жило в одну из самых сложных в истории Запада эпох. Прага — Париж — Вьетнам; полиция в Чикаго; черные полковники в Греции; убийства и терроризм по всему свету. Но здесь все это было почти неощутимо. Джордан прочитал данные опроса, проведенного «Червеллом»: он гласил, что десять процентов студентов причисляли себя к марксистам, троцкистам или коммунистам других направлений. Тех же, кто считал, что он «коммунист-индивидуалист», было еще больше. Но что они делали на практике, кроме как ворчали на Гарольда Вильсона или распространяли листовки среди рабочих оксфордского автомобильного завода? Джордан был готов поручиться, что девяносто процентов всех студентов ни разу не видели завода изнутри.

Первого мая в прошлом году несколько студентов выгнали хористов, которые должны были петь в Магдален Тауэр, и сами стали распевать «Интернационал» в мегафоны. Как выяснилось, все они были пьяны и для спевки захватили изрядное количество бутылок «Боллинджера». В то время, как в Штатах и континентальной Европе студенты гибли, выражая свой протест, в Оксфорде не было даже нормальной студенческой организации. «Студенческий союз» на самом деле был просто политическим клубом, архаическим и элитарным. Джордан и другие американцы были поражены, узнав, что в «Союз» являться нужно только в строгих костюмах, а женщин туда не допускали до 1963 года!

Он ускорил шаги. Если Оксфорд так пассивен, не стоит тратить на него времени. Он должен отряхнуть этот прах старого мира со своих добротных американских спортивных туфель. И вместе с тем, у Джордана было чувство, что что-то здесь прошло мимо него. Да разве? Он много путешествовал, играл в джаз-оркестре, научился играть в регби, а вот постичь премудрости крикета ему так и не удалось. Он прочитал здесь множество книг, познакомился с новыми идеями. У него появились хорошие друзья и удалось познакомиться с сотнями людей, которые могут когда-нибудь оказаться полезными. Но все же в глубине души он чувствовал разочарование. Он так и не смог себя в чем-нибудь проявить. Он хотел, чтобы здесь, в Оксфорде, жалели о нем. Чтобы у него были английские друзья. И больше знакомых среди английских девушек.

Он оказался удачливей, чем многие сокурсники-американцы. По крайней мере, его пару раз пригласили на чай в женский колледж. Несколько недель он делил свою постель с одной легкомысленной девицей. Но единственная девушка, которая действительно запала в его душу, и не только в душу, для него оказалась недоступной.

Анни Паксфорд совсем не походила на здешних девиц. Да, у нее был чисто английский юмор и пытливый ум, но совершенно отсутствовали показная холодность и самоуверенность других молодых англичанок. Она была открыта, откровенна и жизнерадостна, просто на зависть. А также — и это было самое волнующее — он знал, что тоже нравится ей.

Он часто думал о ней и дважды видел ее на улице. Однажды она ехала в спортивной машине с откинутым верхом, ее волосы развевались, и конечно, с другим парнем. Другой раз он видел ее в спектакле «Как важно быть серьезным». Он был приглашен на спектакль девушкой из колледжа Сент-Хью, которая полагала, что Джордану это будет полезно для его образования. Их отношения были чисто платонические. Она носила роговые очки, нелепые цветастые платья, и ее лоб был широк, как Небраска. К тому же она объявила себя лесбиянкой. Но ее, казалось, задело внимание, с которым он следил за Гвендолен, и она начала шепотом читать ему лекцию о притеснении женщин в этом мире, где господствуют мужчины, хотя в это время Джордан больше всего хотел тронуть рукой грудь Анни. В тот же вечер Джордан написал Анни письмо, полное восторгов ее игрой, но письмо получилось неудачным. Его впечатления нельзя было выразить в словах. Как описать восхищение, тайну мистерии, театрального действа? К тому же у нее был парень. А Джордан отправлялся домой. К тому же — была ли хоть у одного президента жена-иностранка?

Джордан дошел до железных ворот, которые вели в Роуз Лейн. Здесь имелась знаменитая доска для распоряжений, покрывшаяся ржавчиной от старости, на которой висели правила, здорово его развеселившие когда-то, когда он впервые их прочел.

Правила доступа в колледж Крайст-Черч-Медоу. Настоящим устанавливаются правила доступа, соблюдения которых должен требовать персонал Медоу во избежание проникновения на территорию колледжа бродяг, лиц в грязной и рваной одежде и для предотвращения недостойного поведения, в какой бы форме оно ни выражалось.

Не разрешается провоз тележек, тачек, детских колясок (если предварительно не получено разрешение декана); не разрешается проход уличных торговцев, а также лиц, переносящих посылки или предметы, которые могут помешать движению по дорожкам.

Необходимо пресекать бросание предметов — камней, мячей, обручей, а также стрельбу из лука и пистолетов. Запрещено проведение спортивных игр, если это связано с опасностью для прохожих. Запрещена ловля рыбы и птиц и поиск птичьих гнезд.

Необходимо следить за недопущением вырезания имен на деревьях, разрушения или повреждения скамеек, нанесения вреда растениям, кустарникам, деревьям и предотвращать выкапывание торфа.

Необходимо предотвращать привязывание к железной ограде у реки плотов, а также проникновение в колледж со стороны реки.

Джордан решил заснять это распоряжение. Его матери оно доставит удовольствие. Когда он сделал это, мимо прошли два молодых парня с молоточками для крикета, они хихикнули. «Янки», — переглянулись они, глянув на его ботинки, фотоаппарат, футболку с широкими рукавами и на расстегнутый воротничок. Джордан криво усмехнулся в ответ.

— Неплохо поиграли? — спросил он.

— Это была только тренировка, — снисходительно произнес один.

— Я так и не научился этому. — Джордан усмехнулся над собственной непонятливостью.

Они прошли мимо, будущие английские джентльмены. Джордан подумал, что через двадцать или тридцать лет он может повстречать кого-нибудь из них где-нибудь на международной конференции.

Он запихнул фотоаппарат в футляр и пошел за ними, но по пересечении Хай повернул на Куинз. Через дорогу от него группа студентов ожидала, когда сдадут экзамены их друзья. Чуть в стороне спиной к нему стояла длинноволосая белокурая девушка. Джордан затаил дыхание и замер. Это была Анни.

Казалось, шум дорожного движения стих. Время остановилось. Джордан мог слышать, как в ушах шумит кровь. Голову пекло солнце. Он ступил на мостовую. Какой-то голос позвал ее, и Анни повернулась. Он увидел ее щеку и эти золотые на солнце волосы… Джордан уже поднял руку, но Анни повернулась в другую сторону. Он глянул на тех, кто был рядом с ней, чтобы понять, что заставило ее повернуться на этот раз.

Группа у входа, все только в белом и черном, переживала только что сданный экзамен. Девушки досадливо закатывали глаза, недовольные своим ответом. Анни двинулась к ним, и Джордан разглядел у нее в одной руке бутылку шампанского, а в другой — два бокала, которые она держала за ножки. Внезапно ее лицо осветилось радостью. Она подняла бокалы высоко в воздух. К ней по ступенькам легко сбежал черноволосый парень с белой гвоздикой в руке. Он протянул гвоздику, и Джордан прикусил губу. Анни рассмеялась и широко развела руки, показывая, что они заняты, и он укрепил гвоздику у нее за ухом, а потом наклонился, чтобы поцеловать ее в губы.

В это мгновение Джордан очутился в группе студентов и потерял их обоих из виду. Экзамены окончены, и студенты, окружившие его, были сейчас счастливы. Они вручили Джордану бокал с шампанским, он машинально взял его, парни похлопывали его по спине, а одна из девушек поцеловала. Когда Джордан оглянулся, Анни стояла в большой оживленной компании друзей, из этого круга доносились звуки чокающихся бокалов. Ее друг обнимал ее за плечи. Она выглядела счастливой.

Джордан почувствовал горечь, как будто что-то потерял. Он хотел бы попрощаться с Анни, сказать, что он чувствует, и что-нибудь ей подарить, чтобы она его вспоминала. Закинув саксофон за плечо, Джордан направился к себе домой. После яркого солнца в помещении было особенно темно.

17 Куда ты уходишь, любимый?

Анни лежала обнаженная на кровати Эдварда, спиной к нему, ее глаза были закрыты. Сквозь дверной проем был виден стол с тарелками, на которых лежали куриные кости и плодоножки от клубники — это было все, что осталось от их праздничного обеда. Рядом с кроватью лежали пустая бутылка и смятая одежда. Малоприятное зрелище. Не желая того, Анни глубоко вздохнула.

Эдвард зашевелился за ее спиной. Она почувствовала, как он придвинулся ближе.

— Прости, моя радость, — смущенно пробурчал он. — Я слишком быстр для тебя. — Анни не двинулась.

— Это не имеет значения.

— Имеет. — Он обнял ее за талию. — Я слишком сильно был занят запоминанием всех этих дат, случаев, прецедентов и не смог сразу от этого отвлечься. Ты знаешь, как я отношусь к учебе. Но наконец это все окончилось, благодарение Богу.

Все окончилось. Какие мрачные слова, подумала Анни.

— Эй, — Эдвард чуть подтолкнул ее, — иди сюда. Анни повернулась к нему, пружины скрипнули.

— Я думала, ты уснул, — сказала она. — Ты, должно быть, совсем устал. — Он прижал ее к себе.

— Ты — самое важное, что существует для меня в этом мире, намного важнее, чем какие-то там экзамены. Но мне действительно надо один раз хорошо выспаться, чтобы войти в норму. Но следующую неделю мы будем только вместе. Я возьму тебя на реку, мы съездим к Дадли и посвятим себя вещам, о которых я мечтал весь семестр. Мы будем ходить на вечеринки, напиваться до бесчувствия и танцевать все ночи напролет.

— Тебе это уже можно, — мрачно заметила Анни. — А мне предстоит написать еще две работы.

— Никто не пишет работ в первый год учебы. Кроме того, у нас на следующей неделе бал.

На мгновение Анни удивилась — о чем он говорит? Затем вспомнила о праздничном бале и о том, как была поражена, когда Эдвард спросил, пойдет ли она? Праздничный бал каждый год менял свой адрес, так что каждый колледж поочередно удостаивался такой чести. На этот год бал обещал быть просто потрясающим и самым дорогим. Перед новыми корпусами воздвигалась громадная сцена для танцев. На вечере будут выступать пять или шесть групп, джаз-оркестр, а в Холле будет организована дискотека. Билет включал оплату обеда с вином и завтрак следующего дня с шампанским. На площадке в Сент-Суитунз Куад будут ездить электрические автомобильчики, над рекой в полночь взовьется фейерверк. Пронеслись слухи, что будут предприняты особые меры против незваных гостей — на руках приглашенных будет ставиться специальная печать, которая будет светиться под ультрафиолетовым излучением, а специальные вышибалы, прибывшие из Лондона, будут следить, чтобы никто не проник на празднование по реке и даже по канализационным трубам. Предстоящий бал уже давно служил главной темой разговоров. Попасть на празднование хотел каждый, но многие из первокурсников были слишком бедны, чтобы себе такое позволить. Билет на двоих обходился в колоссальную сумму — одиннадцать гиней. За такие деньги можно было долететь до Афин.

Анни пришлось потратиться для того, чтобы купить маскарадное платье в «Аннабелинде». Она знала, что прекрасно проведет время на балу. Это будет потрясающе — увидеть самого Джима Моррисона. Но именно сейчас у нее не было настроения думать об этом.

Эдвард наклонился к ее уху.

— Ты хотела бы отправиться в «Элизабет»?

— Эдвард! Ты разоришься! — «Элизабет» был самым шикарным рестораном в Оксфорде. Только преподаватели и богатые родители, приезжавшие к своим детям, могли позволить себе появиться там.

— Ну и что? — с безразличием произнес он. — Скоро я буду замурован в офисе среди стариков. Я хочу повеселиться, прежде чем за мной захлопнутся двери темницы. — Он поднял руку и запел: «Рожде-е-енный свободным!» — но Анни рассмеялась и ткнула его в бок.

— Прекрати! Это звучит как вой волка на луну.

— Ну так знай, что есть очень хороший блюз, который так и называется — «Вой волка», — с достоинством ответил Эдвард и крепко ее обнял. — Ну так что, моя радость? Вечер в «Элизабет»?

Анни положила руку ему на грудь и глянула в глаза.

— Это было бы замечательно. Но, Эдвард, я не могу быть с тобой все время. Эдвард нахмурился.

— Почему нет?

— Я должна начать свои работы. Мне и в самом деле ехать на несколько часов в «Камеру».

— Ты не можешь поехать сейчас. — Эдвард сел на смятой постели, с тревогой глядя, как Анни соскочила с кровати и принялась натягивать одежду.

— Я сделаю все, что надо, а ты пока выспишься.

— Когда я тебя увижу?

— Не знаю. Скоро. — Она поколебалась, потом добавила: — Я не могу быть с тобой завтра, а возможно, и в пятницу. Боже! Мои волосы! — воскликнула она. — Я возьму твою расческу?

— О чем ты говоришь? Ты не будешь со мной? Куда это ты собираешься? Я думал, что ты хотела заняться своими работами.

Анни натянула футболку.

— Я ими и займусь. Но у меня в жизни есть и другие цели. Я же тебе не принадлежу.

— Конечно, не принадлежишь. И я не принадлежу тебе тоже. Но это не значит, что у нас должны быть секреты друг от друга. — Эдвард сердито полез за сигаретами. — У меня нет секретов, а у тебя есть. — Он зажег сигарету и хмуро уставился на пол.

Анни, глядя в зеркало, расчесывала волосы. Она почувствовала неловкость, положила расческу и подошла к Эдварду.

— Можно я разок затянусь?

Не глядя, он протянул сигарету. Она втянула дым и опустила руку на его голое плечо.

— Эдвард, есть кое-какие вещи, которые я должна сделать, но я не могу сказать какие. Это не мой секрет. Я не хочу испортить тебе праздник. Просто дай мне пару дней, и все будет хорошо.

Эдвард хмыкнул и протянул руку, чтобы погасить сигарету в чашке с кофе. Затем встал и распахнул шкаф. Он натянул джинсы и белую индийскую рубашку, затем босиком отправился за ней до входной двери. До чего красив, подумала она. Ей нравились его длинные ноги и надменный профиль.

— Итак… Я вернусь в пятницу вечером, если вернусь. Хорошо?

— Да. Что с тобой поделаешь…

Он подошел к магнитофону и порылся в кассетах. Анни еще поколебалась — может, стоит все бросить и снова отправиться с ним в кровать? Если он глянет на нее, она так и сделает. Но он не глянул. Анни повернулась и вышла из комнаты. Когда она спускалась по лестнице, то услышала магнитофон — это была песня Отиса Рединга «Залив». Она почувствовала, что готова заплакать. Но она должна была вернуться в Леди Маргарет Холл, чтобы удостовериться, все ли в порядке на завтра.

День стоял невероятно жаркий, в воздухе не было ни ветерка. От утренней свежести не осталось и следа. Анни почувствовала, что у нее болит голова. Под полуденным солнцем древние здания Оксфорда казались грязными. Ничто так ярко не свидетельствовало об окончании семестра, как появление туристических карт и путеводителей в окнах книжного магазина Блаквелла — карт Греции, Катманду, Америки. Анни остановилась, чтобы посмотреть на статую Свободы на одной из книжных обложек. Она поняла причину своего плохого настроения. Это из-за того американца, Джордана Хоупа.

Сегодня, когда она праздновала окончание у Эдварда экзаменов, она случайно заметила Джордана на другой стороне дороги и почувствовала, что ее сердце затрепетало, как рыбка. Это был, без сомнения, он, он возвышался над остальными на целую голову и у него был прямой взгляд, какой отличает американцев. Он улыбался своей потрясающей улыбкой. Она видела, как Хоупа окружила группа смеющихся людей, потом какая-то девушка поцеловала его, и ее охватил такой приступ ревности, что она поспешила уткнуться в грудь Эдварда… Анни тряхнула головой, прогоняя это воспоминание. Это странно — так переживать из-за человека, которого едва знаешь. Восемь месяцев назад она провела с ним всего несколько часов. И это все. С тех пор она его не видела. Ни разу не видела, хотя очень хотела увидеть. Анни еще не забыла волшебства того дня — встретить человека, так непохожего… сексапильного, сказала она себе, чувствуя себя порочной.

Дойдя до входа в парк, Анни остановилась, чтобы снять тесные сандалии. Небо имело странный цвет, почти белый. Откуда-то издалека раздавались чуть слышные удары. Закрывшись ладонью от солнца, она разглядела игроков в крикет.

Анни направилась по траве к Леди Маргарет Холлу, чувствуя под ногами сухую землю. Почему она тогда отвергла Джордана? Это было только желание честно вести себя по отношению к Эдварду. Именно то, что было привлекательно в Джордане — он был американцем, намеревался заняться политикой, у него были честолюбивые устремления, и над ним висела угроза попасть во Вьетнам, — тогда ее отпугнуло. Ну, а теперь все поздно. Анни выяснила, что в его колледже учатся два года, значит, Джордан уедет. Оно и к лучшему. Она и так обижает вечными своими секретами Эдварда. Вспомнив, что ей предстоит сделать завтра, Анни тяжело вздохнула.

Она нипочем бы не заметила, что с Розой что-то не так, если бы они не были приятельницами весь последний семестр. Анни обнаружила, что то, что она воспринимала поначалу как шутку, совсем не шутка — Роза и в самом деле хотела быть только первой в учебе. Ее работы были, без сомнения, хорошо написаны, содержали очень интересные мысли и сдавались вовремя. Потому Анни, зайдя как-то за Розой перед занятием, очень удивилась, застав Розу еще в постели. Роза сказала, что она больна, и Анни передала ее извинения мисс Кирк. Возвращаясь, Анни снова зашла к Розе на чашку чая, однако больной на месте не было. Когда позднее Анни попросила Розу объяснить это, Роза начала бормотать что-то невнятное — она устала от учебы, от Оксфорда, который был совершенно оторван от реального мира, и вся эта учеба — напрасная трата времени.

Поведение Розы делалось все более странным. Она могла оставаться в кровати до полудня, с задернутыми занавесками; вся комната была полна дымом сигарет. Иногда она включала электрокамин, даже когда температура воздуха была высокой. Анни начала подозревать, что Роза беременна. В своих отношениях с мужчинами Роза напоминала карточного игрока — она выбирала того, кто был ей нужен, затем расставалась с ним, выбирала другого и так тасовала колоду без конца. Она никогда не говорила о любви — только о чьей-либо полезности, расставаясь со своими возлюбленными без сожаления. Как-то Анни весь вечер утешала за чашкой чая бедолагу, который, стоя у дверей Розы, не мог поверить, что все отношения с ним прекращены. Анни уже перестала запоминать имена ее дружков. А сейчас она стала по утрам приносить кофе ей в комнату, то предлагала поменять ее книги в библиотеке, то купить что-нибудь из еды.

Вчера Роза сказала, что опять хочет пропустить занятия. Анни решительно заявила, что это нечестно — подставлять ее, заставляя придумывать причины, по которым Роза не может прийти. Но когда наступил вечер, Анни услышала музыку из комнаты подруги и постучалась, чтобы попросить прощения. Роза лежала на полу, слушая «Нэшвил Скайлайн». На нее падал свет свечи, поставленной на блюдце. Роза подняла голову:

— А, это ты. Входи. Анни опустилась рядом.

— На меня снизошло откровение. Прислушайся к музыке. Я вдруг поняла, что шестидесятые годы ушли, и навсегда. — Она поднялась на локте, чтобы поглядеть Анни в глаза. — Можешь вообразить — целый альбом, и ни одной песни протеста. Только сентиментальные баллады о любви и простой деревенской жизни. Дилан перестал бороться. Все кончилось — мир, и любовь, и мечты о лучшем мире. Шестидесятые не стали временем появления чего-то нового, просто маленький романтический антракт в истории. Я думаю, теперь мир будет двигаться к жадности, подлости и лжи… — Она легла на ковер. — А через десять лет единственное, над чем мы будем работать, это рекламное дело.

— Я не буду. — Анни отрицательно тряхнула головой. — У тебя просто депрессия. Ты не скажешь почему?

— Депрессия, — повторила Роза. — Мои родители запрещали произносить это слово. Они говорили, что депрессия — это серьезное клиническое заболевание и о нем нельзя говорить до тех пор, пока человек не совершил по крайней мере одну попытку самоубийства.

Анни была шокирована. Роза всегда рассказывала о своем доме так, что создавалось впечатление, что Кассиди — дружная и счастливая семья. Анни положила руку на колено Розы.

— Прости, если я тебя обидела. Это потому, что мисс Кирк стала подозревать, что я говорю неправду, объясняя твое отсутствие. Мне, в общем, неважно, но я хотела бы знать, что с тобой. Ты могла бы ходить на занятия, даже если твоя работа еще не готова. Почему бы тебе не пойти со мной в четверг и…

— Не говори как проповедник, — прервала Роза, хмуро глянув на нее. — Я больше никогда не пойду на эти глупые занятия. Я вообще не буду больше здесь учиться. Если хочешь знать, я отправляюсь в Лондон. В больницу. — Ее лицо застыло. — Я сделаю аборт.

Они говорили до наступления темноты. Анни хотела сопровождать Розу в клинику. Ей казалось невероятным, что такое испытание человек может перенести один. У нее в голове всплыла ужасная сцена из «Альфи», где Вивьен Мершант, в одиночестве, мучаясь от боли, бросает зародыш в жестяную коробку. Конечно, сейчас это законно. Существует анестезия, чистые простыни и надлежащая гигиена. Но, подумав о том, что предстояло, Анни поежилась.

Возможно, Роза чувствовала то же самое. Трудно сказать. Она согласилась на то, чтобы Анни ее сопровождала, но больше они не разговаривали на эту тему. Роза только сказала, что страшно переживает и что ее родители про это знать ни в коем случае не должны. Анни все пыталась вычислить, от кого Роза беременна — возможно «виновник» об этом даже не знал. Эта мысль вызвала в ней целую бурю чувств. Если с ней случится такое, она обязательно скажет Эдварду.

Вспомнив об Эдварде, она пожалела, что они так расстались. Но это было необходимо. Роза была ее другом. Роза в ней нуждалась. Кроме того, она знала, что Эдвард простит ее, приписав перемену в ее настроении смерти отца.

Отец Анни умер довольно неожиданно, от инфаркта. Это произошло в последний день предыдущего семестра. Анни несла чемодан к такси, когда увидела на доске у входа собственное имя, написанное мелом. Она направилась к своей ячейке для телефонных сообщений. «Немедленно позвони своей матери».

На следующий день, как только она добралась до Мальты, состоялись похороны.

Кроме потрясения и горя у нее была досада на то, что отец не дождался ее — буквально через сутки она приехала на каникулы, а увидеть его в последний раз не успела. Хотя умом Анни понимала — это ничего бы не изменило. Отец умер почти мгновенно.

Но, как Анни себя ни уговаривала, сожаление о том, что не застала его живым, не уходило. Хоть бы на больничной койке увидеть… Говорят, что умершие выглядят совсем непохожими на себя. Ее не оставляло дикое ощущение, что отец до сих пор жив, сейчас появится за следующим поворотом, улыбнется и спросит: «Ну что, мартышка, все в порядке?»

…Небо совсем потемнело. Анни шла по дорожке, которая вела к Леди Маргарет Холл, и вдруг услышала, как зашумели кроны деревьев. На ее руку упала крупная капля, потом еще одна. Анни побежала, спотыкаясь о камешки. Откуда-то издалека доносился шум бури. Суеверная Анни подумала, что это на нее пал гнев богов…

18 С помощью моих друзей

Роза стояла перед распахнутым бельевым шкафом. Кроме панталон на ней ничего не было. Что должна надевать особа, собирающаяся сделать аборт? Скромное одеяние жены священника, чтобы избежать ненужных комментариев, или крикливый наряд уличной проститутки, каковой, наверное, ее сочтут в больнице? Наверняка не стоит наряжаться респектабельной дамой, решила она наконец. Что толку лицемерить, покрывая свои грехи?

Она достала длинную хлопчатобумажную юбку и начала перебирать вешалки, разыскивая подходящую блузку. Вот эта, с широкими рукавами, — то, что нужно. Роза вытащила блузку, надела, заправила ее в юбку и застегнула пояс. Согласно книге, которую она тайком стянула в библиотеке — там была серия ужасающих фотографий и омерзительных картинок, — зародыш был сейчас размером с боб. Но Роза уже чувствовала его — он размещался в ее животе и рос каждую минуту. Она также чувствовала, как все тело перестраивается. Тело приказывало ей лечь и наполняло ее странной, незнакомой слабостью. Грудь отвердела, как будто предстояло начать кормить уже завтра. Роза с силой нажала на живот. «Уходи! — прошептала она зародышу. — Уходи. Я не хочу тебя».

Как это другие терпят целых девять месяцев? С того вечера, как доктор сказал ей, что тест дал положительный результат, она стала замечать беременных на улицах Оксфорда. Они были везде — среди официанток за стойками, в очередях на автобус, даже среди тех, кто работал в колледже, — и они были спокойны, как будто у них все было совершенно в порядке. Их стоицизм поражал. Все, что хотела сейчас сама Роза, это лежать и есть пирожные, чтобы исчез этот неприятный металлический вкус во рту. Она даже не могла пить вино.

И все это — за то, что забыла принять пилюлю вовремя, и за несколько минут секса — а если быть честной, несколько секунд. Роза надела на ноги туфли и отдернула занавески. Небо было совершенно синим. Сегодня будет замечательный день. Все в этот день будут радоваться, кроме нее. Она прислонилась лбом к холодному оконному стеклу и закрыла глаза от жалости к себе.

Она никогда не хотела заходить так далеко. Роза познакомилась с ним на вечеринке в колледже Святой Хильды по поводу окончания первой недели. Ей польстили его слова о том, что она — хороший организатор и что это для женщины большая редкость. Через некоторое время она снова увидела его, он сидел у стены с бумажным стаканчиком в руке. От него исходил какой-то чисто американский шарм. Разговор зашел о Джиме Хендриксе. Они оба оказались его фанатами. Потом он сказал, что собирается удрать с вечеринки и отправиться к себе, чтобы слушать «Электрик Ледиленд». У него была бутылка виски и красивые бокалы. Дальнейшее Роза помнила смутно. Вполне возможно, он что-то ей подсыпал. Отчетливо она помнит только, как пытается играть на ракетке, как на банджо, и на ней только колготки и его галстук. Тогда это казалось смешным. Затем внезапно он повалился на нее. Трудно это даже назвать сексом. Все это было быстро, грубо и бездушно. Роза только приготовилась получить какие-то ощущения, как он издал стон и упал на нее без сил. И почти сразу захрапел.

Роза лежала неподвижно на ковре, ее ноги упирались в ножку софы, она чувствовала теплую струю между ног. Он был очень тяжелым, поначалу она боялась увидеть его глаза, но вскоре почувствовала холод, и настроение стало совсем плохим. Она подумала, что ее просто использовали… Она столкнула с себя храпящего парня. Даже беспробудно пьяный, он выглядел весьма сексуально — неплохо иметь такого в числе своих побед. Она на цыпочках обошла комнату, собирая одежду, и отправилась обратно в колледж. Там она приняла душ, не заботясь о том, что это кого-нибудь разбудит. Холодная вода отрезвила ее, и Роза смогла восстановить картину прошедшего дня. Это был дикий день с диким парнем. Она его сильно сексуально возбудила, чего он, к сожалению, не сделал. Как там говорила ее бабушка из Йоркшира: «Только поцелуи и никаких брюк»? Это была бы неплохая стратегия.

Обычно Роза спала обнаженной, но в этот вечер она надела старую фланелевую ночную сорочку, которую надевала только когда болела. Где-то ухала сова. Возможно, у них сезон свадеб. Но ей это неважно. Она наконец добралась до кровати, где тепло и уютно. И она одна. И ей так спокойно.

Зато потом от покоя не осталось и следа. И случилось это в тот день, когда она сидела на занятиях у мисс Кирк и слушала, как та рассказывает о женитьбе Джона Донна. Из его поэм было видно, что он был жутко сексуальным. Он сделал беременной даже племянницу своего босса и затем тайно на ней женился. Его жена к тому времени уже умерла, в возрасте тридцати трех лет, при родах двенадцатого ребенка. Роза выразила мнение, что им следовало пользоваться противозачаточными средствами, и тут же слово «беременность» огнем вспыхнуло в ее мозгу. Страшные симптомы, которые она ощущала — усталость, тошнота, боль в груди, когда она переворачивалась в кровати, равнодушие к сексу, — вдруг получили ужасающее объяснение. Она попыталась на пальцах посчитать, не было ли у нее задержки.

Роза не хотела признаваться в своей глупости никому, включая доктора в колледже. Не так давно об абортах была статья в «Червилл». Роза нашла статью, откуда. взяла телефонный номер клиники в Лондоне. На следующий день она пошла сдавать тест. Через неделю она снова съездила туда узнать результат. Доктор сказал: «Аборт — это очень серьезная вещь, мисс Кассиди. Это не прогулка в магазин за мылом». Требовались .подписи двух докторов, удостоверяющих, что Роза физически или умственно не готова для рождения ребенка. Роза вынуждена была рассказать о своем доме, финансовых условиях, ее расспрашивали, как она ощущает свою беременность. Ей даже прочитали лекцию об абортах. Роза настаивала на своем. Она хотела сделать это, и немедленно. В конце концов ее направили в клинику на Харли-стрит. Там было еще больше вопросов, тестов, бланков, расспросов. До гробовой доски она не захочет снова увидеть медицинские резиновые перчатки.

Но теперь весь этот нудный процесс наконец закончился. К полудню она освободится от этого и снова будет прежней. Скоро-скоро наступит то, чего она так сильно желала и до безумия боялась.

Роза старалась отогнать от себя мысли об острых инструментах, о толстых пальцах хирурга, об анестезии, которая сделает ее куском мяса, у которого надо что-то отрезать. Анестезия может привести к нежелательным результатам. Она читала, что иногда оперируемые слышат все, что говорят в операционной, и даже продолжают чувствовать боль, не в силах шевельнуть и пальцем. «Не трусь, — говорила ее мать каждый раз, когда Розе предстоял укол. — Если бы ты жила в третьем мире, ты бы давно умерла без уколов». Когда дело касалось докторов и больниц, Роза всегда праздновала труса.

Хлопнула дверь. Роза сразу открыла глаза. Шлепанцы прошлись по коридору до уборной. Колледж помаленьку просыпался. В окно она увидела двух парней, идущих по дорожке к теннисному корту, у них в руках были ракетки. Роза глянула на часы. Пошел уже восьмой час. Анни может зайти за ней в любую минуту, а она еще не собрала свои вещи.

Роза решила никому не говорить про то, что ей предстоит. Это была ее ошибка, и она исправит ее сама. Семья к этому никакого касательства не имеет. К тому же ее родителей заботили проблемы спасения других гораздо больше, чем заботы о собственной дочери. Вот если бы она была бездомным подростком или наркоманкой, они относились бы к ней с большим вниманием. Братья, конечно бы, помогли, но Роза не хотела терять перед ними своего лица. Она всегда стремилась ни в чем им не уступать и быть такой же образованной и такой же «крутой». Помнится, когда они подшучивали насчет платьев у беременных женщин и «пирожков в духовочках», она присоединилась к их грубоватым шуткам. И сделаться объектом их жалости было невыносимо.

Она так изнервничалась, пока ждала этого дня. Чем ближе он был, тем страшнее ей становилось. Она хотела признаться во всем Анни, но не могла придумать как. Однажды Анни приступила к ней с настойчивыми, хотя и достаточно тактичными, расспросами, и она рассказала все. К ее большому облегчению, Анни восприняла эту новость нормально. Не стала осуждать и не насмешничала. Анни выслушала ее очень сочувственно и по-деловому. И — хоть Роза ей этого не сказала — очень обрадовалась, что Анни собралась ехать с ней.

Роза все еще возилась со своим чемоданом, когда раздался стук в дверь и вошла Анни. На ее плече висела битком набитая сумка. Она выглядела цветущей и пышущей здоровьем, как если бы собралась на пикник. Взятая в плен своим собственным телом, которое казалось теперь чужим, Роза почувствовала зависть.

— Посмотри, не забыла ли я чего, — Роза показала на кровать, где были разложены все ее вещи. — Кажется, чего-то нет.

Анни швырнула на кресло свою сумку и стала изучать то, что лежало на кровати. Аккуратно сложенная ночная рубашка. Пара трусиков. Непочатая пачка бумажных прокладок — на потом. Роза видела, что лицо Анни стало мрачным.

— Все это ужасно, верно? — произнесла Роза. Анни взяла ее за руку.

— Роза. В этом ничего нет. Ты не должна думать, что это что-то аморальное. Это же еще не младенец, это только…

— Да, да, знаю — зародыш. — Роза ответила без выражения. Не стоит говорить Анни, что ей плевать на младенца — ее пугала сама операция.

— Хорошо. — Анни приложила палец ко лбу.

— Думай, Паксфорд, думай, что еще взять…

— Мыло и полотенце, — сказала она через секунду. — Может, захочешь принять ванну. После анестезии очень противное ощущение во рту. Мне удаляли аппендикс, поэтому я знаю. Где твоя зубная щетка?

Роза вручила ей все перечисленное, и Анни тщательно это упаковала. Затем Анни расстегнула свою собственную сумку.

— Я принесла тебе кое-что, — сказала она. Первым Анни достала маленький флакончик.

— «Шанель номер пять», но здесь только половина, уж извини, они тебя подбодрят. — Затем она достала книгу, на обложке которой была девушка на фоне старинного моста. — Очень интересная повесть. Хотя и полная ерунда. Но я читала ее не отрываясь. И еще вот. — Она достала плитку шоколада.

— Мой любимый! — Роза немедленно схватила шоколад. — Знаешь, меня предупредили не есть и не пить за двадцать часов перед… этой паршивой операцией. Я умираю от голода.

— Тогда ты съешь его после, — твердо сказала Анни, отбирая шоколад. — Иначе при анестезии тебя может вырвать.

Она застегнула сумку Розы и подняла ее.

— Готова? Нам пора идти, а то мы опоздаем на поезд.

В дверях Роза задержалась, чтобы бросить последний взгляд на знакомые вещи: плакат с портретом Че Гевары, индийское покрывало, которое она повесила на стену, пачки «Чоклат Оливерс», лучшего печенья в Оксфорде. Когда она придет в эту комнату в следующий раз, все уже окончится. Если придет…

Из коридора донесся голос Анни:

— Что там? Ты что-нибудь забыла?

Роза шагнула из комнаты, захлопнула .дверь и заперла ее.

До Лондона они ехали молча, поскольку с ними ехали две пассажирки средних лет в шелковых платьях, погруженные в обсуждение фасонов свадебных шляп. Анни читала «Тома Джонса», иногда делая пометки левой рукой. На коленях Розы лежала книга Анни, но сюжет ее не захватил. Она уже поняла, что человек с перекошенным ртом — не убийца. И повесть кончится поцелуем и свадьбой. Повесть о настоящей любви. Но никто не пишет, что идет за свадьбой — что происходит, когда Джейн Эйр выговаривает мистеру Рочестеру за то, что он опять испачкал соусом свой сюртук. Роза не желала становиться замужней дамой; она хотела стать знаменитостью. Через пять лет ей уже будет столько же, сколько Китсу, когда он умер… Она не будет, не будет, не будет заперта в темнице домашних забот, даже если это будет стоить ей хирургического вмешательства в ее организм. Она втянула живот, ощутив в себе это. Роза стала убеждать себя, что времена, когда операции грозили заражением крови, давно прошли. Операция стоила 120 гиней — наверно, за эти деньги можно купить «роллс-ройс». Ей пришлось обратиться к тому, от кого она забеременела. Парень был так ошарашен, что даже не усомнился — он ли отец ребенка. Он немедленно дал деньги, лишь бы отделаться от этой проблемы. Роза молча их взяла, подумав, что так берут деньги проститутки. Деньги были платой за молчание.

От станции метро «Паддингтон» они проехали до Бейкер-стрит и очутились в наполненном выхлопными газами центре Лондона. Анни вызвалась понести сумку Розы. «Я не инвалид», — запротестовала Роза, но была благодарна за заботу. Они миновали очередь перед музеем восковых фигур мадам Тюссо, затем пересекли Марилебон Роуд. Там Роза увидела церковь с красивыми старинными часами и пожалела, что не верит в Бога.

На середине Харли-стрит Анни остановилась перед черной дверью с бронзовым колокольчиком. Роза чувствовала себя совсем плохо.

— Позвони, — попросила она Анни.

Дверь открыла седоволосая женщина в белом халате. Она провела их по холлу с мраморным полом в ультрамодную приемную, эхо от ее шагов отдавалось под потолком. Здесь стоял стеклянный столик для кофе, на котором лежали газеты, на стенках висели картины в стиле поп-арта. Две длинноногих девушки оживленно беседовали, сидя на софе. Роза внезапно почувствовала себя как школьница перед экзаменом. Она сжала кулаки, и ногти впились в ладони.

Показав на два стула, женщина села по другую сторону стола и взяла ручку. На ее лице появилась холодная профессиональная улыбка.

— Кто из вас миссис Кассиди?

— Я. Мисс Кассиди, — поспешно добавила Роза. Женщина продолжала улыбаться.

— Нам легче называть всех наших посетительниц «миссис». Теперь надо оформить кое-какие бумаги, и вас проводят к доктору.

— Она может пойти тоже? — спросила Роза, кивнув на Анни.

Женщина нахмурилась.

— Пожалуйста, — попросила Анни. — Я не буду мешать. Я уйду, когда мне скажут.

Роза положила ладонь на руку Анни.

— Она мне нужна. — Это звучало несколько мелодраматично, но это было правдой. Женщина пожала плечами.

— Только на минуту, чтобы вы освоились здесь.

Затем Роза заполнила кучу бумаг, перечислив все свои болезни и выписав самый большой чек за всю свою жизнь. Затем, почти не прочитав, подписалась под листком, в котором давала разрешение доктору выполнить все хирургические операции, которые он сочтет необходимыми.

Сестра повела их наверх по лестнице. Здесь была совсем другая обстановка. За массивной дверью лежала дорожка из линолеума. У стены стояли столики на колесиках и инвалидные коляски, над ними висели репродукции картин известных мастеров. Другую сторону закрывали занавески. На противоположном конце коридора были видны еще одни двери. Вдоль стен на уровне глаз располагались лампы. Роза почувствовала обычный запах больницы.

Сестра показала им дорогу — за одну из занавесок, и там приказала Розе раздеться, облачиться в больничный халат и лечь на кровать.

— Не так, чудачка, — хихикнула Анни. — Завязывать пояс надо сзади. Вот так.

Роза забралась на высокую кровать, вперившись в висевшие на стене «Подсолнухи» Ван-Гога.

— По крайней мере, слава Богу, что он оказался богатым американцем.

В этот момент снова появилась сестра, она вкатила тележку с ужасающими инструментами.

— Все, — сказала она. — Время для посетителей окончено.

У Розы забилось сердце. Вот сейчас все и наступит. Анни соскользнула с кровати и дотронулась до руки Розы.

— Ну как ты, ничего?

Роза кивнула, но у нее было такое лицо… Внезапно она прошептала то, что было в ее голове:

— Я боюсь.

Анни обняла ее за плечи.

— Все будет прекрасно, — спокойно и твердо произнесла она. — Я это тебе обещаю. — Она дошла до занавески, послала оттуда Розе воздушный поцелуй и исчезла.

Сестра подняла что-то, провела по этому предмету пальцем.

— Что это? — с опаской спросила Роза.

— Необходимо вас побрить.

Уставившись в потолок, Роза умирала от стыда и унижения. Нет, больше никогда, твердила она себе.

Сестра измерила ей давление, записала что-то в блокнотик, потом, протерев спиртом плечо, сказала:

— А теперь мы сделаем укол. Это расслабит мышцы. — Роза отвернулась, чтобы не видеть, как игла входит в тело. Почти сразу после этого Роза ощутила непривычную легкость. Мгновение она боролась с тем, что теряет контроль над своим телом, но скоро погрузилась в полудрему. Нельзя сказать, что это ощущение было совсем неприятным. Сквозь забытье она видела, как индус толкает ее кровать по коридору, и потом — в залитую светом комнату. Стены здесь были ослепительно белые. Она увидела склоненное лицо хирурга. У него были красные щеки, и она уловила слабый запах табака. Он тронул ее руку.

— Вы — миссис Кассиди, не так ли? — Роза кивнула. А кто, черт возьми, еще. Он хоть знает, какая ей требуется операция?

— Отлично. Вы можете для меня несколько раз согнуть и разогнуть пальцы?

Роза попыталась. Но получалось с трудом.

— Хорошая девочка. Теперь очень маленький укол, чтобы ты заснула. Я хочу, чтобы ты для меня сосчитала до десяти. Ты можешь это?

«Конечно могу, дубина», — подумала Роза. Она увидела в его руке шприц и почувствовала укол у локтя. Она громко произнесла:

— Один, два, три, че…

Девушки, которые разговаривали на софе — видимо манекенщицы, — ушли, оставив после себя сигаретный дым. Анни перелистала «Панч», но перед глазами у нее стояло бледное лицо Розы, и она еще слышала ее слова:

«Слава Богу, что он оказался богатым американцем». Что же это за американец, гадала она.

— Вы не увидите вашу подругу по крайней мере около часа, — произнесла женщина в приемной. — Почему бы вам не использовать прекрасный солнечный день? Регентс Парк находится прямо через дорогу.

Анни буквально вбежала в парк, чтобы избавить легкие от табачного дыма и выхлопных газов на Марилебон Роуд. Она пошла по широкой дорожке между по-городскому ровными рядами цветов. Парк сильно отличался от того, что она видела в Оксфорде. Здесь было что-то от картин викторианской эпохи. Всякие клерки ели бутерброды, сидя прямо на траве, седовласые джентльмены читали газеты, одинокие женщины кормили голубей, по дорожкам бегали дети.

Анни дошла до зоопарка и увидела пару оленей, стоящих прямо у сетки, дальше была знаменитая вольера с попугаями, но пора было возвращаться. Она могла понадобиться Розе. Тут к ногам Анни подкатился красный мяч. Анни обернулась. Рядом с молодой парой стоял малыш и глядел на нее. Анни толкнула ногой мяч к нему и улыбнулась. У него были сияющие синие глаза и розовая кожа. Малыш подобрал мяч и вернулся к матери, гордо его держа, будто трофей.

Анни медленно пошла обратно, ее мысли вернулись к Розе. Хорошо бы, чтобы у нее все обошлось. Интересно, мальчик это был или девочка? Анни почему-то очень это занимало, хотя самой Розе наверняка до этого не было никакого дела.

19 Золотое кольцо

«Элизабет» славился не только тем, что был самым дорогим рестораном, но и тем, что из его окон открывался весьма живописный вид на Оксфорд. Поэтому Эдвард заказал столик у окна. Когда они сидели за столом, облака живописно подсвечивались яркими желтыми и красными красками заката. Когда сумерки стали сгущаться, готические очертания собора Крайст-Черч внезапно осветились почти скрывшимся солнцем, превратив его в сказочный и таинственный замок.

Со вздохом сожаления Анни отправила в рот последнюю ложку крем-брюле.

— Это был восхитительный ужин, — произнесла она. — А пудинг — самый лучший в моей жизни. Я надеюсь, пуговицы у меня на платье не оторвутся.

Она показала на свои пуговицы, сбегающие от глубокого выреза платья к талии. На ее рукавах пуговиц было гораздо больше, они начинались почти у локтей и доходили до туго застегнутых манжет. Она решила сегодня не надевать никаких ювелирных украшений; на шее была только бархатная лента. Две маленькие косички, обрамляющие ее щеки, не давали остальным распущенным свободно волосам падать на лицо.

— Ты выглядишь как средневековая принцесса, — сказал Эдвард, улыбнувшись ей поверх бокала с вином.

— А ты выглядишь как Байрон, — Анни перевесилась через стол и поцеловала его прямо в губы, не смущаясь присутствием других посетителей ресторана. Эдвард действительно выглядит очень романтично, подумала она. Сегодня на нем был вечерний костюм, белая рубашка и зеленый вельветовый галстук. Вечерний костюм делает любого человека похожим на члена парламента от консервативной партии или на беспечного денди. Анни больше нравилось причислять Эдварда к последней категории.

Лишь еще одна пара была одета так же строго, как они. Сегодня ресторан был заполнен только пожилыми людьми. Учебный год кончился, и еще на уик-энд большинство студентов разъехались. Леди Маргарет Холл стал непривычно тих. В библиотеках не было никого. С каждым днем на улице студентов убывало и прибывало туристов.

Анни возобновила свои отношения с Эдвардом, как только вернулась из Лондона. Та история с Розой завершилась на удивление быстро. За ней даже не было нужды присматривать — она сразу вернулась к нормальной жизни. Роза настояла на том, чтобы уехать в Оксфорд в тот же день, когда ей сделали аборт. Она позволила Анни заплатить только за такси. Все это для Розы было не более чем прискорбный и очень мимолетный эпизод, маленькое темное пятнышко на ее блистательной репутации. Анни не очень хорошо представляла, что чувствует ее подруга, но была рада, что Роза снова в бодром расположении духа. Завтрашним вечером Роза собиралась на бал в Кебл с компанией друзей. На следующей неделе она полетит в Бостон, чтобы совершить путешествие от восточного до западного берега США на автобусе.

Эдвард старался не выпускать Анни из поля своего зрения. Он сдал заключительные экзамены и покидал Оксфорд навсегда. Вместе с Анни он посетил все свои любимые места, как будто хотел с ними проститься. Он испытывал странную смесь чувств — возбуждающее ожидание новой жизни и ностальгию по уходящей. Хотя он никогда не расспрашивал Анни насчет ее странного исчезновения, она иногда замечала на себе его изучающий взгляд. И сейчас он смотрел так же. Жаль, что он такой серьезный — сегодня она хотела бы, чтобы он был веселым, раскованным и танцевал с ней до рассвета.

Но он произнес только два слова:

— Кофе? Бренди?

— И то, и другое, — неожиданно для себя сказала она. — Сегодня я не хочу говорить тебе «нет».

Эдвард улыбнулся какой-то загадочной улыбкой.

— Хорошо.

Когда они пригубили бренди, официант поставил кофейник на середину стола и зажег под ним спиртовку. Анни мечтательно смотрела, как кофейник закипает и пузырьки поднимаются вверх.

— Я рад, что мы пришли сюда перед тем как я уеду, — произнес Эдвард, но получилось это у него печально.

— И я тоже. Это был великолепный вечер. Спасибо тебе.

— Я не хотел бы уезжать отсюда никогда.

— Ты вернешься назад через месяц, если получишь высший балл и тебе нужно будет сдавать устный, — мягко произнесла Анни.

— Да, но тебя здесь не будет. А на следующий год я отправляюсь в Лондон. — Анни засмеялась.

— Это звучит так, как будто ты отправляешься в Монголию. Лондон находится только в часе езды на поезде. Ты можешь приезжать на уик-энды.

— Это — не то же самое.

Что-то в его голосе заставило ее насторожиться. Эдвард засунул руку в карман. Анни сразу поняла, что последует. Все в ней воспротивилось этому. Нет! Не сейчас!

Эдвард положил перед ней маленькую коробочку. Анни смотрела на нее молча, не зная, что сказать. Затем глянула на Эдварда. Его лицо казалось невозмутимым. Таким же спокойным он был, когда она сопровождала его на первый из выпускных экзаменов. Анни взяла в руки коробочку. На боку ее находилась маленькая кнопочка. Анни нажала на нее. Крышка откинулась, открывая золотое кольцо на бархатной подушечке. Не было сомнения, что это не простой подарок — это обручальное кольцо.

Молчание затянулось. Анни слышала звон серебряных приборов, смех от соседнего столика.

— Мы можем поменять кольцо, если оно тебе не нравится.

— Оно очень красивое, — произнесла Анни, чувствуя, что на ее глазах выступают слезы. — Именно такое я хотела бы иметь, если бы хотела выйти замуж. — Она легонько дотронулась до голубоватого камня, затем медленно опустила крышку. Коробочка со щелчком захлопнулась. — Но я этого не хочу, — прошептала она. — По крайней мере, так быстро.

— Мы не должны делать это немедленно, — сказал Эдвард. — Но… Когда-нибудь. Анни покачала головой.

— Но… но я не готова к такому решению. Ты — первый мой парень. Мне нет даже двадцати.

— Знаю. — Эдвард с отчаяньем взмахнул рукой. — Я тоже слишком молод, чтобы создать семью. — Это у него получилось почти сердито. — Я и не думал это делать. Но потерять тебя я не хочу. А ты… все время ускользаешь от меня. — Его голос смягчился, когда он протянул к ней руку. — Ты меня не любишь?

— Люблю. — Она сжала его руку. — Но замуж… — Как и большинство девушек, она мечтала о предложении в романтической обстановке, в мягком свете свечей… и, само собой, он красавец. Но эти мечты относились к какому-то неопределенному будущему, это были только глупые девичьи фантазии. Реальность выглядела совсем неромантичной. Анни почувствовала даже какую-то злость на Эдварда за то, что он хочет наложить на нее путы в самом начале путешествия, которое обещает быть таким интересным.

— Это значит — «нет», — глухо произнес Эдвард. Анни уставилась на скатерть.

— Только пока, хорошо? Извини. — Она украдкой вытерла нос салфеткой.

Эдвард неожиданно схватил коробочку и спрятал ее в карман.

— Ладно, не бери в голову. — Он попытался улыбнуться. — Я могу предпринять потом еще попытку. Могу не предпринять. Кто знает? — Он поднял руку, подзывая официанта. — Еще два бренди и большую сигару для меня, будьте добры.

Анни подумала, что, пожалуй, не справится еще с одним бренди, но не возразила. На столе появились два шарообразных бокала, на дне светилась янтарная жидкость. Эдвард проглотил бренди одним глотком. Официант принес большой, длинный ящик, открыл его перед Эдвардом, и тот выбрал внушительных размеров сигару. Затем официант срезал кончик сигары каким-то способом, который Анни раньше никогда не видела, и зажег сигару Эдварда большой длинной спичкой. Эдвард затянулся, выпустил дым и повернулся полюбоваться на вид из окна. Он сразу замкнулся и выглядел совершенно недосягаемым. Она испугалась, что слишком сильно его обидела.

— Нет ничего лучше настоящей «гаваны». — Эдвард откинулся на спинку стула и улыбнулся ей, сощурив глаза.

— Ты все еще хочешь пойти на бал? — осторожно спросила Анни. — Я бы не возражала, если бы мы не пошли. Честно.

— Конечно, мы едем на бал. — Глаза Эдварда блеснули. — Ты не разрешаешь взять тебя в жены, но могу я по крайней мере потанцевать с тобой?

— Конечно. Я очень бы этого хотела. — Эдвард коротко кивнул и выпустил кольцо дыма. Анни подумала, что это — довольно сложное искусство.

— А как себя чувствует твоя мать? — спросил он.

— С ней все в порядке. — Первоначальное потрясение прошло, особенно когда она узнала, что ей полагается на него пенсия. Сейчас она совершает поездку, навещая всех своих друзей: королева выбирает, какую часть страны удостоить своим постоянным пребыванием. Но, я думаю, самостоятельно она не способна нигде обосноваться. Она привыкла все видеть в мрачном свете и способна только на все жаловаться.

Они немного поговорили о своих семьях и планах на каникулы. Анни направлялась в Грецию с несколькими своими компаньонами по постановке пьесы «Как важно быть серьезным». Эдвард собирался в августе отправиться на Мальорку вместе с родителями. Ко времени, когда Эдвард попросил счет, они разговаривали так, как будто эпизода с кольцом вообще не было. Только нахмуренные брови и количество выпитого вина выдавали то, как болезненно он воспринял ее отказ. Наконец Эдвард выписал чек, подписавшись витиеватым росчерком.

Они, взявшись за руки, пошли по Медоу, не произнося ни звука. Над горизонтом висел серп луны. Когда они проходили дом 205 по Роуз Лайн, то услышали с бала звуки музыки.

Внезапно Эдвард поднял голову и театрально рассмеялся. Он пьян, подумала Анни.

— Ты права, моя радость, — произнес он, — как всегда. — И он обнял ее за плечи и легонько сжал их. — Женитьба — это ужасная идея. Я только что вспомнил о Гарри — помнишь, мой двоюродный брат, которому пришлось жениться прошлым летом? Он хотел стать певцом. Знаешь, что он делает сейчас? Продает пылесосы. Каждый вечер он возвращается в свою маленькую квартирку, которая пахнет пеленками. Значит, я должен тебя поблагодарить. — Эдвард запечатлел поцелуй на ее щеке. — Ты спасла меня от ужасной участи.

Они дошли до конца Медоу. Здесь река делала изгиб, подходя к колледжу Святой Хильды. Именно здесь Эдвард год назад бросил ее в реку. Прежде чем Анни смогла сообразить, Эдвард вынул коробочку с кольцом и решительно двинулся к реке.

— Эдвард! Нет! — закричала Анни.

Но было поздно. Он остановился, откинулся назад и с силой швырнул коробочку в воздух. Анни услышала чуть слышный всплеск и кряканье потревоженных уток. Эдвард отряхнул ладони и вернулся к ней, он казался довольным.

— Пошли, — произнес он, увлекая ее за руку. — Теперь мы можем повеселиться!

Несмотря на все, Анни была рада тому, что они возвращались к Модлин-колледжу. Оттуда слышались музыка и смех. Эдвард показал билеты и получил программку вечера, а также кучу листочков, служащих пропусками на различные мероприятия. На первой площадке, которую они посетили, были развешены по краям китайские фонарики. Два жонглера в костюмах арлекинов и в масках подбрасывали вверх фосфоресцирующие шары. Кругом все уставлено букетами цветов. Вверху крутился стробоскоп, отбрасывающий разноцветные зайчики во все стороны. Анни нетерпеливо потянула Эдварда за руку.

— Пойдем потанцуем.

Анни любила танцевать чарльстон, тем более что Эдвард тоже исполнял его очень хорошо. Она надеялась, что громкая музыка развеет его мрачное настроение. Он действительно отвлекся от своих мыслей и рассмеялся, когда они налетели на другую пару. Он стал негромко напевать и улыбнулся, но не глядя на нее. Когда они кончили танцевать, он предложил:

— Давай поищем, где можно посидеть и выпить вина.

Они прошли мимо башни и обнаружили прямо на лужайке струнный квартет, играющий слушателям, которые сидели за столами. Эдвард нашел стол, уставленный бутылками. Некоторое время они сидели, слушая музыку, но скоро услышали мощные ритмы, которые увели их по лестнице в обеденный зал. Здесь было жарко. Лучики света пробегали по резным деревянным панелям и портретам Елизаветы I и кардинала Волей. В центре танцевала эффектная блондинка, на ней не было ничего, кроме коротенького платья, похожего на кольчугу. Мужчины толпились вокруг нее, туда же потянулся и Эдвард. Мужчины устроены так просто, подумала Анни. Все, что им требуется, — это чтобы вы сказали «да» и носили как можно меньше одежды. Она откинула назад волосы и всецело отдалась музыке.

Они танцевали до тех пор, пока не стало трудно дышать. Эдвард взял бутылку вина с подноса и повел ее из зала. Было уже очень темно. Но свежий воздух казался восхитительным, как родниковая вода. Они прошли сквозь узкий проход на самую большую открытую танцевальную площадку, над которой высился разноцветный навес, похожий на купол цирка. Вот здесь, рядом, в «Новом» колледже, она первый раз попробовала курить марихуану. Казалось, это было невероятно давно. Господи, что сейчас чувствуют окрестные олени — в таком шуме?

Группа под названием «Одьенс» играла в таком быстром ритме, под который танцевать было просто невозможно.

— Когда будут выступать «Дорз»? — спросила Анни.

Эдвард сверился с программой, затем глянул на часы.

— Они должны были выступать сейчас. Пунктуальность, возможно, — не в их характере. Давай поищем, здесь где-то должны быть электрические автомобили.

Они с трудом протиснулись сквозь толпу и отправились на звук шума машин. На площадке Лонгуолл Куад они присоединились к очереди на электрические автомобильчики. Эдвард все время ожидания продолжал опорожнять бутылку и постоянно наполнял бокал Анни. Она почувствовала головокружение. Когда наконец они сели в автомобильчик, Эдвард принялся рулить, как сумасшедший, врезаясь в каждый встречный автомобильчик.

— Я думаю, смысл этого аттракциона в том, чтобы обгонять других, а не врезаться, — попыталась объяснить Анни. Эдвард только рассмеялся и резко повернул руль. Анни стало нехорошо. Каждые несколько секунд в них врезался какой-нибудь автомобильчик, и у нее невольно дергалась голова. Она чуть привстала на сиденье.

— Мне плохо, — крикнула она в ухо Эдварда. — Я хочу отсюда выбраться.

Как только они добрались до края, она выпрыгнула и побежала в темноту, зажимая рот. Площадку окаймляла изгородь из кустарника. Как только она успела убежать за них, ее вырвало. Из закрытых глаз по щекам бежали слезы.

Эдвард погладил ее по спине.

— Бедная девочка.

Это были первые добрые слова, которые он произнес со времени, как они покинули ресторан.

Наконец рвота прошла. Анни выпрямилась и вытерла рукой рот.

Эдвард взял ее руку.

— Как это нелепо, — произнесла она. — Извини.

— Тебе надо лечь. Погоди, — он достал один из листочков из нагрудного кармана. — Нам предоставляется комната на этот вечер. Сейчас мы ее разыщем.

Скоро они были в маленькой комнатке, которая имела несколько диковатый вид после того, как ее обитатели, уехав, забрали все свои вещи. Анни ополоснула лицо холодной водой. Несмотря на то, что ее только что рвало, сейчас она чувствовала себя как новенькая. Ожидая, пока вода на коже высохнет, Анни глянула на себя в зеркало. Она выглядела вроде нормально. Когда она вернулась в комнату, то обнаружила, что Эдвард лежит на кровати. Вид у него был неважный.

Он на секунду открыл один глаз.

— Иди сюда, — произнес он, протягивая руку. Анни поколебалась, затем перелезла через него и легла рядом. Он поцеловал ее.

— Так-то лучше, — пробормотал он, мягко проведя рукой по ее телу. Он знал, что она любила это. Скоро она начала отвечать на его ласки. Только ее удивляло, что он не позаботился запереть дверь. Эдвард вдруг откинулся на спину и вздохнул.

— Разве все это не замечательно? — произнес он. Анни тихо лежала рядом, раздумывая, что он имеет в виду. Через окно доносилась какофония от самых разных ансамблей. Жалко пропускать все это веселье. Затем она услышала другой звук. Эдвард начал чуть слышно похрапывать.

— Эдвард? — Она потрясла его за плечо. Голова Эдварда безвольно качнулась. Она толкнула его в ребра. Он недовольно пробурчал что-то и глубже погрузился в подушку.

Анни соскользнула с кровати. Он определенно спал. Анни подняла его руки, они казались тяжелыми, как свинец. Глядя на него, легко было понять, что он не проснется, пока не выспится. Вдруг за окнами раздался громкий треск. Анни подошла к окну. В черном небе светились зеленые огни фейерверка. Анни открыла окно и перевесилась наружу. Еще одна ракета разорвалась в вышине, превратившись в красивую лилию из красных и золотистых огней. Анни подошла к Эдварду, сняла с него ботинки и укрыла его, насколько это позволяла длина одеяла. И тут ее осенила идея. Она выудила из кармана Эдварда листочки, дающие право посещать сегодняшние развлечения, глянула на Эдварда в последний раз, выключила свет и тихо закрыла дверь.

Через мгновение она уже неслась по ступенькам вниз, потом — к реке, где собралась большая толпа, любующаяся фейерверком. Это было самое эффектное зрелище из всего, что она видела раньше. В небо взлетали не просто разноцветные ракеты — на черном фоне неба вспыхивали целые картины — фонтаны, которые возникали один из другого, огоньки, которые загорались, гасли и загорались снова, целые занавесы огня, которые, исчезая, оставляли после себя дымный след. В самом конце на небе высветилось: «Выпускной бал 1970 года», буквы были в три фута высотой.

Когда толпа начала расходиться, разбиваясь на пары и группы, Анни вспомнила, что здесь она в одиночестве. Но тут было так чудесно — берег реки, горящие огни, музыка… Все здесь казались счастливыми или пьяными — или и то и другое. Оказаться одной было неплохо — не видеть лица Эдварда, на котором застыл упрек. Ну и вообще посмотреть на то, что происходит вокруг, на людей, которые мелькали в ночи, подобно привидениям, тоже было интересно. Рядом с кухней она увидела стол, уставленный тарелочками с клубникой.

— У вас есть билетик? — спросил ее человек у столика.

Она достала пачку бумажек, взятых из кармана Эдварда, и протянула одну, а потом направилась по дорожке, отправляя ложкой клубнику в рот. Около входа она заметила группу первокурсников.

— «Дорз» уже выступают? — спросила Анни.

— Это называется выступлением? — произнес парень. — Это — икание на сцене. — И он изобразил громкое икание, и его приятели засмеялись.

Но затем парень добавил — уже серьезным голосом:

— А вы не хотите потанцевать?

— Нет, спасибо, — улыбнулась она.

Она прошла на первую площадку, села на каменную лестницу и начала раздумывать, а не вернуться ли ей… И тут ее взгляд привлек маленький проход, за которым виднелись огни. Она положила на ступеньку пустую тарелку и отправилась на огоньки. Фонарики разбегались из середины, напоминая паутину, наброшенную сверху на площадку. На этой площадке выступал небольшой джаз-оркестр. После резких ритмов было приятно услышать мелодичную музыку. В этой музыке выделялся саксофон — он грустно и трогательно рассказывал какую-то историю на своем языке. Анни почувствовала, как ее увлекает эта музыка. Она подошла ближе. Сцена была совсем маленькой, она с трудом втиснулась между высокой каменной стеной колледжа и стеной церкви. На подстриженном газоне пары сидели или лежали, всецело погрузившись в эту музыку. Темнокожий пианист начал петь: «Станешь ли ты моей, беби?» низким, завораживающим, чуть надтреснутым голосом.

И Анни ничуть не удивилась, увидев, что на саксофоне играет Джордан Хоуп.

20 Люби меня дважды, девочка

Анни вышла из тени, как будто невидимый суфлер подсказал ей выйти на сцену. Когда она почти дошла до оркестра, то опустилась на траву, не сводя глаз с Джордана. На нем был белый костюм и черный галстук. Саксофон сверкал золотом, когда Джордан поворачивался. Здание Модлин-колледжа за его спиной казалось сказочным замком. Заметил ли он ее? Кому была адресована эта великолепная американская улыбка в тот момент, когда он на минуту прекратил игру? Анни сняла туфли и откинулась назад на руки.

Ансамбль играл незнакомую ей музыку, да и вообще был удивительно непохож на все эти поп-группы. Музыка, казалось, говорила о чем-то сокровенном. Они играли как будто для себя, и переходы всегда были неожиданны. Возможность играть соло они передавали друг другу, как эстафетную палочку, а между номерами перебрасывались короткими репликами на каком-то таинственном языке, который включал жесты и поднятые брови. В один из таких перерывов Джордан прошептал что-то пианисту, положил саксофон и направился с освещенной светом сцены прямо к Анни.

— Привет, — произнес он, садясь рядом.

— Здравствуй, — она подумала, что не стоит выглядеть такой счастливой, и нахмурилась. — Ты больше не будешь играть?

— Не в этом номере. — Он лег на траву . — Мой друг-пианист собирается спеть кое-что для тебя.

— Для меня?

Пианист некоторое время рылся в нотах. Внезапно он ударил по клавишам и запел: «Когда кто-то думает, как ты удивительна…»

Анни закрыла лицо руками. Они оба рассмеялись.

Джордан выдернул травинку и стал жевать ее кончик.

— Почему ты здесь одна?

— Мой партнер выбыл из строя.

— Вот как?

— А ты почему один? — Джордан поднял руку к сцене.

— Я здесь работаю.

Некоторое время они молча слушали музыку. Анни опять почувствовала, что не может сдержать счастливой улыбки.

— Ты никогда не говорил мне, что играешь на саксофоне.

— Ты никогда и не спрашивала… Слушай, в два я освобожусь. Может, мы могли бы поговорить, выпить чего-нибудь, потанцевать — ну, я не знаю еще что?

— Я подожду, — ответила Анни.

Песня приближалась к концу, и он поднялся, но тут, вспомнив о чем-то, повернулся к ней. Его лицо выражало сожаление.

— Я завтра уезжаю обратно в Штаты.

— Это не имеет значения. — Только сказав это, она поняла, что такой ответ звучит странно.

Джордан вернулся к своему ансамблю, и Анни почти сразу поняла, что он играет для нее. Ей и в голову не приходило, какой замечательный инструмент саксофон. Она глядела на Джордана не отрываясь. Казалось, между ними протянулась какая-то невидимая нить, и это было необычное и волнующее чувство. Другие зрители, казалось, ощущали, что что-то происходит между саксофонистом и девушкой в белом платье. По тому, как они поглядывали на нее, она поняла, что такой романтический оттенок делает исполнение еще лучше. Красивый парень с высоким чубом наклонился к ней.

— Мы думаем, вам это пригодится, — произнес он, поставив перед ней почти полную бутылку шампанского и два бокала. — Мы уже налакались, как тритоны.

Анни с удивлением глянула на него, но, когда сообразила, что он сказал, парень уже вернулся к своим друзьям. Она налила себе немного шампанского и подняла бокал по направлению к ним. Они подбадривающе кивнули.

Только около двух ночи Джордан объявил последний номер. Ровно в два часа на Модлинской башне пробили два раза. Джордан выступил вперед и поклонился башне. Затем подошел к микрофону и обратился к зрителям:

— Все участники нашего оркестра — из Соединенных Штатов. Я думаю, все присутствующие знают, что Христофор Колумб открыл Америку в 1492 году, в том же году, как началось строительство этого старинного здания за моей спиной, именуемого колледжем Магдалины. Бой этих часов в чисто оксфордской манере приказал нам, жалкой колонии, заткнуться. Хорошо, мы поняли намек. Доброй ночи, и мы благодарим вас за то, что вы были такими замечательными слушателями.

Раздались аплодисменты, смех и выкрики. Зрители начали подниматься и расходиться. Джордан знаком попросил Анни подняться к нему. Она, несколько смущенная, взяла бутылку шампанского и подошла. Он представил ее всем участникам ансамбля, поприветствовавших ее с большим радушием. Участники оркестра бродили теперь по сцене, в ее полумраке было трудно поверить, что вокруг полным ходом идет бал… Анни села на стул перед пианино, глядя, как Джордан разбирает саксофон и укладывает его части в футляр. После того, как Джордан попросил своего друга присмотреть за саксофоном, он поднялся к Анни.

— Готова? — улыбнулся он. — Давай отправимся куда-нибудь, чтоб поговорить.

Они нашли столик, за который могли присесть. Джордан наполнил стаканы. Анни наклонилась вперед и спросила:

— Ты сказал, что возвращаешься в Америку? Это значит, что призыв тебе больше не грозит?

— Нет, слава Всевышнему. — Он увидел вопрос в ее глазах и объяснил про лотерею. — Это выглядит, как будто я сорвался с крючка, и за это мне следует благодарить Ричарда Милхауса Никсона. Спасибо, что беспокоишься обо мне.

— Да, беспокоюсь, — вспыхнула она. — Я прочитала в «Червилл» о стипендиате «Родез Сколар», которому пришла повестка. Он совершил самоубийство. Я подумала про тебя.

Джордан опустил глаза.

— Это был Брюс. Он жил с нами.

— Не может быть, Джордан! Это ужасно, — прошептала Анни.

— Он получил письмо от отца, который писал, что Брюсу лучше погибнуть на войне, чем бросать тень на репутацию семьи. Ты можешь в это поверить? Какой отец мог написать такое? Это произошло в апреле, тогда Никсон полез в Камбоджу. Мы знали, что у Брюса и так в голове сумбур. Я думаю, эти две вещи столкнули его с обрыва. Мы старались приглядывать за ним. Но не смогли.

— Как это произошло?

— Однажды ночью он незаметно ушел к каналу. Там он набил камнями карманы и прыгнул с моста. Вскрытие показало, что он был пьян и принимал наркотики. Возможно, смерть была быстрой. Но это действительно потеря. Сказать войне «нет» — это особое мужество, и он не пожалел ради этого жизни. — Джордан с горечью рассмеялся. — Он оказался сильнее, чем я.

Анни тронула его руку.

— Не говори так.

Лицо Джордана смягчилось. Внезапно он взял ее руку и поцеловал. От этого поцелуя по телу Анни пробежала дрожь. Их глаза встретились.

— За что это? — спросила она.

— За то, что ты такая. Что думаешь обо мне. За то, что оказалась здесь в последний мой вечер в Оксфорде.

Он улетал в Сент-Луис на следующий день. Вещи были уже упакованы и отосланы домой. Сам он задержался только потому, что должен был играть на балу. Джордан рассказывал, какой работой он хочет заняться летом в Вашингтоне и как он осенью отправится учиться на адвоката. Но сначала он хотел бы повидать свою мать и, возможно, взять ее в путешествие по озерам. Анни даже позавидовала, он так четко представляет себе свое будущее. Чего не скажешь о ней самой. Он искренне ей посочувствовал, когда она сказала о смерти отца. Большинство людей не знали, что говорить, и меняли тему.

— Странно, — произнес Джордан. — У меня и у тебя нет отцов, а у отца Брюса уже нет сына. Сколько людей стали одинокими за это время. Я говорил тебе, Анни, что хочу иметь большую семью, когда женюсь. У меня будет много дочерей, и, когда я буду выдавать их замуж, я буду произносить очень сентиментальные речи. А сыновей я научу играть в бейсбол и охотиться на уток. Когда-нибудь, когда я отойду от дел, я буду сидеть перед своим домом и рассказывать длинные истории своим многочисленным внукам.

Анни подумала, что этого энергичного американца трудно представить сидящим на одном месте в течение долгого времени. Но в его устах слово «женитьба» воспринималось как увлекательное приключение, а не как клетка. Анни почувствовала зависть к девушке, на которой он женится.

Они продолжали говорить, переходя от одной темы к другой, и эти темы не истощались. Вдруг Анни заметила, как мимо спешат люди.

— Слушай! — вскочила Анни. — Это — «Дорз».

— Что за «торс»?

— «Дорз» — ансамбль. Они наконец приехали. Опоздав на три часа. — И она рассмеялась. — Но, я думаю, в это время они мало что соображают.

Джордан увидел, каким счастьем светятся ее глаза, и тоже поднялся.

— Тогда чего мы, ждем? Это будет мое последнее знакомство с английской культурой.

Они побежали по дорожке к центральной сцене. Но всем, кто присутствовал на балу, пришла в голову та же мысль. К тому времени, как они добрались до места, вокруг сцены собралось уже множество народа. Люди толкались, нетерпеливо ожидая начала. Джордан обнял Анни и потащил ее сквозь толпу. Это казалось так удивительно естественно — его рука вокруг ее талии! Она ощутила, какая у него сильная рука. Вдруг шум толпы перекрыл аккорд на электрической гитаре. Анни вздрогнула от неожиданности и улыбнулась. Джордан глянул на нее и наклонил голову к самому ее уху.

— Я говорил тебе, что ты выглядишь потрясающе в этом платье?

— Нет. — Она улыбнулась, глядя ему прямо в лицо.

— И что ты — самая красивая девушка на балу? — Анни качнула головой, ее глаза сверкнули. Джордан наклонился к ней еще ближе:

— И что я хочу тебя поцеловать?

Анни повернулась к его плечу, пряча улыбку. Она почувствовала, как дрожь пробежала по всему телу.

Они выбрались на лужайку перед одним из зданий «Нового» колледжа. Здесь уже начали танцевать. За сценой она увидела большой экран. По экрану плясали разноцветные огоньки, наверное, именно в таком виде представляется наркоману солнце. На фоне экрана темнела сутулая фигура Джима Моррисона, который пел «Если ты незнаком» своим завывающим голосом. Перед сценой было необыкновенно тесно. Люди стояли на столах, сидели плечом к плечу на танцевальной площадке. Джордан все же углядел свободное место, протащил туда Анни, и она села у его ног.

Поначалу они просто слушали. Но при первых аккордах песни «Люби меня дважды, девочка» аудитория взорвалась аплодисментами. Люди поднимали руки и прыгали так, что танцевальная площадка стала сотрясаться. Несколько человек перебежали на лужайку и начали танцевать. Настроение толпы захватило и Анни. Джордан тронул ее за плечо.

— Пошли, — произнес он, — потанцуешь со мной?

Они протиснулись сквозь толпу на часть лужайки, заполненную людьми, отдавшимися во власть музыки. Анни сняла туфли и подбежала, танцуя, к Джордану. По ним двоим пробегали разноцветные огни. Одна песня следовала за другой. Анни и Джордан откровенно рисовались друг перед другом, смеясь над собой. Анни чувствовала, как послушно и гибко стало ее тело, просто само совершенство.

Когда музыка стихла, Джордан протянул руки и обхватил ее талию. Они стали танцевать на траве вместе. Анни обняла его за шею и опустила голову на его рубашку. От него пахло восхитительно. Так они танцевали довольно долго, ощущая тела друг друга. Вдруг она услышала, как он наклонил голову к ее уху:

— У меня есть мечта, — произнес он совсем тихо. — Плыть на лодке с прекрасной девушкой при свете луны. — И его руки сжали ее крепче.

Лодочная станция находилась рядом с мостом Магдален Бридж. В обычные дни она была бы уже закрыта, но сегодня организаторы бала сняли напрокат несколько лодок. Когда Анни увидела, что у лодочной станции стоит большая очередь, она чуть не вскрикнула от разочарования. Джордан отвел ее на безлюдную поляну на берегу реки, накинул на нее свою куртку и распорядился:

— Жди здесь.

— Но там очередь, — заметила она. — Тебе ее ни за что не выстоять.

Джордан поднял руку:

— Жди меня.

Анни было жарко, но она натянула на плечи куртку — та пахла, как Джордан. Она глянула через реку — цепочка фонариков показывала, где проходит аллея Эдиссонз Уолк, по которой она часто прогуливалась с Эдвардом. Но она прогнала воспоминания об Эдварде — его сейчас не было. Завтра он уедет. К тому же они с Джорданом уже раз провели день вместе. И то, что они встретились сегодня, казалось, было велением судьбы.

Через пять минут из темноты к ней направилась лодка. Анни увидела белую рубашку. Джордан с шестом стоял на корме, штанины его брюк были закатаны выше колен. Галстук он снял, рубашка была расстегнута. Скоро лодка мягко коснулась носом берега.

— Джордан, — с изумлением воскликнула Анни. — Как ты сделал это?

— Это неважно.

— Ты же не украл ее?

— Конечно нет. Меня вырастили в баптистском духе. Я знаю парня, который сегодня распоряжается лодками. Залезай сюда.

Анни взялась за его руку и осторожно ступила в лодку. На корме на скамейке лежали подушечки.

— Контакты, Анни, — вздохнул Джордан, — вот что приводит к успеху в жизни. Но не только, — добавил он. — Я дал этому парню фунт.

— Фунт! — Анни даже привстала — лодка резко качнулась.

— Иисус! — Джордан присел, стараясь, чтобы лодка успокоилась.

Они поплыли вверх по реке по направлению к парку. Им встретились только две лодки. Шум бала постепенно утихал где-то вдали. Анни опустила руку — вода была совсем теплой. За спиной Джордана на черном небе виднелись звезды и бледный лунный серп. Когда лодка проплывала под раскидистой ивой, Джордан нагнулся. Анни почувствовала, как узкие листья погладили ее по голове.

— Когда плаваешь по реке с красивой девушкой, возникает существенная проблема: работать шестом и не иметь возможности до нее дотронуться, — очень доходчиво объяснил он.

Он воткнул шест глубоко в дно — так чтобы лодка уперлась в него. Анни пододвинулась, чтобы дать ему место на скамейке.

— Будь поосторожней, — предостерегла она, когда он направился к ней по качающейся лодке. — Она такая неустойчивая.

Джордан сел рядом.

— Какая-какая?

— Неустойчивая. Качающаяся. Капризная. — Она вздрогнула от прикосновения его руки. — Прыгающая на волнах. Склонная к переворачиванию…

— Замолчи, — прошептал Джордан и поцеловал ее, наступила долгая тишина. Его губы скользили по ее лицу. Когда наконец они оторвались друг от друга, Джордан вздохнул. В его глазах была радость.

— Знаешь, это как мираж. Я видел тебя на улице позавчера и думал, что это в последний раз.

— Я тоже видела тебя, — сказала Анни и нахмурилась. — Ты целовал какую-то девушку.

— Неправда!

— Правда. Это было около Куинз-колледжа. Девушку в темном платье.

— Ах, эту. Она просто сдала экзамен. Я никогда не встречал ее раньше. Она поцеловала бы и Сталина, если бы он стоял на моем месте. — Он с ликованием глянул на нее. — Значит, ты ревнива?

— Безумно.

— В любом случае, — Джордан провел губами по ее щеке, — я покажу тебе то, что я действительно называю поцелуями. — Он остановился взглядом на ее пуговице. — Эта пуговица расстегивается, или она пришита для виду? — Не дожидаясь ответа, он самостоятельно обнаружил, что расстегивается. Анни безвольно следила за тем, как он исследует остальные. Под платьем у нее не было ничего. Ее груди упали в его ладони, как спелые плоды. От прикосновения его рук Анни начала дрожать. Джордан наклонился над ней.

— Ты уверена? — спросил он. Она почувствовала, какого труда стоило ему остановиться для этого вопроса.

— Уверена, — почти беззвучно произнесла Анни, — у нее сбилось дыхание, чтобы произнести это громко. Она попыталась обнять Джордана, но рукам мешало платье, в рукавах которого оставались руки.

— Погоди, — сказал Джордан. — Это надо сделать правильно.

Он помог Анни вытащить руки из рукавов, освободиться от платья и панталон. Анни глотнула воздух, когда ощутила кожей холод. Все, что на ней осталось, — это ленточка на шее.

— Теперь ты, — прошептала она.

Опустившись на дно лодки, Джордан стянул свою рубашку. Затем выпрямился, прислонившись к толстой ветке ивы. В лунном свете Анни увидела его мускулистую грудь, под грудной клеткой были ямки. Джордан освободился от брюк и остался обнаженным. Анни протянула к нему руки, чувствуя, что делается безумной от нетерпения, и тронула его бедра. Его кожа была горячей и мягкой, как шелк. Джордан отвел в сторону листву и мягко опустился на нее. Слезы желания выступили на ее глазах, когда она ощутила на себе его вес. Вода чуть слышно билась о борт, и лодка начала медленно двигаться в тень ивы. Анни почувствовала, как ее переполняет наслаждение, услышала низкий, протяжный звук, похожий на стон саксофона. И вдруг поняла, что это ее собственный вскрик. Она закрыла глаза, подумав: «Я буду помнить это до конца жизни».

1992

21 Женщина в полном расцвете сил

Роза Кассиди стояла у окна своей квартиры, разгоряченная после душа. На ее плечи был накинут халат, который она когда-то давно захватила как сувенир из гостиницы «Георг V» в Париже. Одна ее рука покоилась на бедре, другой она держала чашку со свежевыжатым апельсиновым соком. Апельсины она купила, возвращаясь домой из гимнастического зала. Отхлебывая по глоточку, Роза глядела вдаль из окна — на очертания небоскребов на Пятой авеню. Это было эффектное зрелище, которое ее всегда вдохновляло. В ясные зимние вечера, когда из-за этих величественных зданий поднималось солнце, Роза чувствовала себя царицей мира. Но сегодня дома казались ниже под тяжелыми облаками. И деревья в парке тоже, казалось, стали ниже ростом. С высоты пятого этажа Роза могла различить круглые зонтики прохожих и крыши такси, снующих по Сентрал-Парк-Уэст. Она вдруг вспомнила свой красный зонт, который остался у нее от Оксфорда, и почувствовала острый приступ ностальгии по старой доброй чопорной Британии.

От Криса так и не было никаких известий. Куда девался этот ублюдок? Она звонила на работу уже десятки раз, но ей неизменно сообщали, что никто не звонил. Десять к одному, что Крис проводит время в веселой компании приятелей, а если и приехал в Америку, то сейчас в толпе туристов глазеет на Белый дом. Роза постучала пальцами по стеклу. Крис — это Крис. Ей приходилось только ждать. Может быть, эта история поможет ей самой проникнуть в ближайшее окружение Джордана Хоупа.

Роза бодрствовала уже более двух часов. Ее будильник был заведен на 5.45, но сегодня будильник ей не понадобился. Она почти не спала, мысли все время крутились вокруг Анни и ошеломляющей новости, которую та сообщила вчера днем. Слава Богу, что у Анни хватило ума позвонить именно ей. Анни и знать не знает, что эта история могла бы натворить. У них, в Британии, парламентские выборы — это детский утренник по сравнению с президентской гонкой в Америке. Анни не знала, с какими это связано деньгами, сколько от победы Хоупа зависит карьер, устремлений, амбиций, да и просто шкурных интересов — и все это могло рухнуть, если в печати вспыхнет скандал.

Никто не должен знать о Томе. Ущерб необходимо свести к нулю. И эту миссию выполнит Роза. Сейчас в ее голове, сменяя друг друга, вились различные планы действий. Кажется, один из этих планов достаточно реален.

Она осушила чашку и прошла на кухню, чтобы поставить ее на полку. Розе нравилась ее кухня, заполненная различными устройствами и бесполезными безделушками, но из съестного на кухне не было почти ничего. Зачем здесь что-либо держать, когда работа не позволяла задерживаться дома надолго? Что было нужно на сегодня, она и покупала сегодня. Так принято на Манхеттене. Здесь почти никто не стремился постигнуть вершин кулинарного искусства, и друзей угощали просто — макароны подавались прямо с плиты, и они посыпались измельченным сыром из холодильника, а за этим следовала корзина с фруктами. Манхеттен был предназначен не для вечеринок — он был ареной, грандиозной ареной для людей, движимых честолюбием и стремлением завоевать место под солнцем.

Она добилась на этой сцене кое-какого успеха, и это было видно по обстановке квартиры, по дорогой мебели, по тому, что одежда и обувь в шкафах были от самых престижных фирм. Эта квартира, выполненная в современном стиле, была полной противоположностью убогой квартирке ее детства. В городе, где презирали тех, кто не преуспел в жизни, Роза завоевала успех и уважение. Все, что было здесь, она приобрела за свои гонорары.

Сняв халат, Роза пробежала босыми ногами по полированному паркету и персидскому ковру и очутилась в спальне. У нее была привычка еще вечером выкладывать одежду, которую наденет завтра. Она натянула сорочку и села перед зеркалом. Повернув боковое зеркало, чтобы свет падал на лицо, она наложила тени и накрасила губы. Когда она приблизилась к зеркалу, чтобы подкрасить ресницы, то увидела на лбу морщины и нахмурилась.

Она поднялась и посмотрела — как она выглядит. В волосах не было заметно ни одного седого волоска — благодаря хорошему парикмахеру. Ее тело имело лучшую форму, чем в те времена, когда ей было двадцать. Разве что ногам следовало бы быть на двадцать дюймов длиннее. На вид ей можно было дать тридцать.

Роза с беспокойством подумала, что в феврале ей исполнится сорок три. Начало заката. На женщинах возраст сказывается как бы скачками. Выглядеть двадцатитрехлетней можно до тридцати пяти. Потом, в один день, вы обнаруживаете, что можете выглядеть только тридцатипятилетней, и так можно держаться до пятидесяти. Но после этого ничего не остается, кроме как позвонить хирургу, который занимается пластическими операциями, или не показываться на людях. Сколько ей осталось до этого — десять лет?

Да, ее известность в газетном мире не может длиться бесконечно. И уже сейчас стоит подумать, когда и как она уйдет. Уйти самой лучше, чем пережить свою известность и стать нежеланной гостьей. Она устроит грандиознейшую вечеринку под девизом «А пошли вы…» и исчезнет навсегда. Она будет жить на берегу в белоснежном коттедже в Суффолке за высокой оградой. Летом она будет ездить на концерты, учиться плавать и выращивать цветы. А зимы она посвятит чтению у камина, в котором будут потрескивать поленья, рядом будет уютно дремать кот. Ей предстоят долгие прогулки по пустынному берегу. Иногда будет посещать местный паб. А еще…

Ее мысли прервал факс. Роза автоматически направилась к нему, чувствуя, как в кровь хлынул адреналин. Это послание направил Крис? Или Анни нашла Тома? Или Джон Апдайк передумал насчет своей книги? Мысли о уютном коттедже в Суффолке мигом испарились. Кого она пытается обмануть? К чертям кота! Всю эту дождливую Англию — дважды к чертям! Как можно сидеть в пабе, слушая сплетни про королевскую семью и тонкости выведения собачьих пород, когда здесь идет такая битва за хороших авторов и большие гонорары, и все только и мечтают, чтобы вышвырнуть тебя из гонки с лицемерным: «Ты не возражаешь?». Роза решительно качнула головой, поднимая свой жакет.

Она оторвала ленту факса, но это было только подтверждение приглашения ее в «Гольден Валлей Спа» на День Благодарения. Забавная это черта у американцев — обычно бесцеремонные, они становятся елейно-дружелюбными в этот день в ноябре и приглашают к себе домой всех недругов, с которыми боролись на протяжении предыдущих семи с половиной месяцев. Роза решительно вычеркнула День Благодарения из своей жизни после Одной вечеринки, полной пустой сентиментальщины. Да и как можно бесцельно тратить ценные часы работы в такое напряженное время года? Пока другие будут заниматься индейкой и пирогами с тыквой, она, взяв стакан лимонного сока, обдумает какую-нибудь новую сенсационную идею для газеты, примет ванну и как следует выспится.

Роза взяла сумку и принялась засовывать в нее то, чем предстояло сегодня заняться. Домофон издал два звонка. Это значит, что приехала машина. Ну, Крис, теперь держись! А ведь она могла выйти замуж за этого индюка! Несколько недель они думали, что созданы друг для друга — два нестандартно мыслящих выходца из Британии, переполненные талантами и амбициями, приехавшие, чтобы завоевать Америку. Они говорили, спорили и занимались любовью со страстью, какой Роза еще в своей жизни не встречала. К счастью, они вовремя опомнились. Теперь Крис — степенный, солидный муж Кимми, у них пара детей с причудливыми американскими именами, которые она запомнить так и не смогла. Ну а Роза взамен получила… свободу. Иногда она думала, что стоило выйти замуж хотя бы затем, чтобы не давать пищу для тех, кто ведет колонки сплетен, или для того, чтобы кто-то будил ее возгласом: «Надо же, а на улице снег!» Но, с другой стороны, вряд ли муж позволил бы ей посещать вечеринки и приемы по пяти раз в неделю или плакать над старыми голливудскими мелодрамами, проливая йогурт из пакета на пол. И к тому же, он наверняка не позволит проводить время с другими мужчинами.

Жаль, что общество не развилось до такой степени, чтобы и у женщины появилась жена. Что Розе было нужно, так это какая-нибудь мужская версия Кимми, кто-нибудь, кто следил бы за чистотой белья, ухаживал бы за ней, когда она была больна. Но такая стадия развития человечества — когда верный Одиссей будет ждать свою Пенелопу из похода — будет достигнута очень нескоро.

Роза выпрямилась, как пойнтер, учуявший дичь. А ведь это неплохая тема для статьи. Отложив портфель, она включила компьютер и выбрала файл с названием «Идеи». Это будет статья о кинозвезде, муж которой вынужден взять на себя обязанность отводить детей в школу и получать деньги по ее контрактам. Можно будет эту историю дать под совершенно неожиданным углом. Может быть, удастся убедить ту англичанку с превосходным языком, которая писала о древних мифах, дать короткий комментарий на эту статью, это придаст интеллектуальный блеск. И надо подумать о названии — «Человек под каблуком», «Муж на поводке» или что-нибудь в этом роде — этим она займется позже. Роза, вспомнив, что ей надо спешить, внесла в файл эти названия и выключила компьютер.

Чувствуя, что новая идея придала ей бодрость, она достала из шкафа плащ, надела его и оценивающе глянула на себя в зеркало. Модно и немного кричаще — это как раз то, что надо. Этой манеры одеваться Роза придерживалась всегда.

Она взяла портфель, сумку с бельем и захлопнула дверь. Затем нажала кнопку лифта и, чтобы не терять зря времени, сделала несколько круговых разминочных движений. Она вылетела из лифта стремительно, как пуля.

— Доброе утро, Карл. Ида сказала мне, что в пылесосе что-то начало гудеть — вы не могли бы взглянуть? В этой сумке мои туфли — их нужно почистить — и белье — его надо отдать в прачечную без промедления. — Не останавливаясь, она вручила ему сумку. — Мое зеленое платье нужно мне уже завтра к пяти часам, и я, возможно, куплю новый пылесос.

Она проскользнула в дверь и опустилась на заднее сиденье машины. Водитель захлопнул за ней дверь и сел за руль.

— В офис, — коротко бросила Роза.

Она достала из портфеля записную книжку, это был подарок от рекламного агента из Японии. Пока машина двигалась по Центральному парку, она набрала свой код и вызвала из памяти электронной записной книжки информацию о том, что у нее было запланировано на сегодня.

В одиннадцать ей предстояло встретиться с их новым фотографом, затем следовал ленч с Мици Мейерхоф. Роза хотела бы, чтобы она работала у нее редактором по совместительству. Бывшая звезда шоу, вышедшая замуж за известного хирурга, Мици держала себя высокомерно, но у нее были потрясающие контакты. На три была назначена важная встреча с Вальтом. Позже Розе надо было незаметно исчезнуть — она хотела встретиться с англичанкой, которую метила на место заведующего художественным отделом Барни. Барни так и не смог избавиться от обыкновения думать, что он во всем прав. Но если с ним уйдут художники, это будет крайне неприятно. В пять тридцать она встретится с врачом, затем придет Джон, чтобы сделать ей прическу для сегодняшнего ужина в «Метрополитен». Там она часто встречает своих знакомых; пора переименовать этот ресторан в «Клуб встреч».

Роза позвонила из машины, отменив свою встречу с англичанкой — слишком много всего на сегодня. Роза достала папку — надо сделать кое-какие заделы на завтра. Статья Лагерфельда пойдет — фривольна и со сплетнями — это в духе «Журнала». Стивен принес несколько фотографий, сделанных скрытой камерой. Если опубликовать их все сразу, это будет великолепно, Роза перебрала несколько фотографий и нашла ту, что искала, — хитрое лицо Карла на фоне нескольких полуодетых фотомоделей. Какой надо подобрать к фотографиям текст? Здесь пойдет: «Король Карл».

Звук автомобильных сирен заставил ее поднять голову. На перекрестке Пятидесятой-стрит застрял грузовик, и теперь он мешал движению. Два водителя такси наполовину высунулись из машин и громко кричали что-то друг другу. «Прежде чем садиться за руль, получи права!» «Какие проблемы, дерьмо?»

Роза почувствовала что-то вроде того, что чувствует мать по поводу своих расшалившихся детей. Нью-Йорк — это, конечно, мусорная свалка, но это — ее мусорная свалка, и она любила каждый уголок этого города.

Она приехала сюда десять лет назад всего с тысячью фунтов в кармане, с довольно крепкими связями в газетном мире и с нелепой прической, о которой сейчас не хотела вспомнить. Это было в августе. Одна из редакторов женского журнала предложила пожить в ее доме на самом краю Чайна-Тауна, пока сама была в отпуске. Это предложение казалось подарком судьбы, пока она не обнаружила, что кондиционер способен только дребезжать и что крышу с ней разделяют несколько семейств тараканов.

В тот месяц город почти вымер. Все разъехались. Роза, сжав зубы, потратила этот месяц на знакомство с городом, который она намеревалась покорить. Она изучила все газеты и журналы. Питаться пришлось почти одними салатами, и она потеряла десять фунтов за две недели. Перед «Днем Труда» хозяйка квартиры вернулась и в разговоре обмолвилась, что Уолт Кернитц хочет принять на работу кого-нибудь, кто помог бы ему улучшить «А Ля Мод». Этот журнал действительно нуждался в обновлении. Роза не сказала ничего, но тем же вечером принялась за разработку стратегии. Про Вальта было известно, что он встает рано, в четыре часа утра. Роза раздобыла его телефон и позвонила в половине четвертого. Она извинилась за то, что его беспокоит, но она знала, что он — «жаворонок», как и она. Она приготовила десятистраничный бизнес-план и план работы для редактора. Если он не познакомится с этим планом, он наверняка будет потом жалеть. После долгой паузы она услышала: «О’кей, завтра позавтракаем вместе. Пять для вас не слишком рано?» «Пять — прекрасно». В тот вечер Роза потратила все свои оставшиеся пятьсот фунтов на новое платье, туфли и прическу. Она чувствовала угрызения совести перед своей подругой, но у той была работа, а у Розы не было. Кроме того, она знала, что сделает эту работу лучше.

Уолт ее принял. Роза немедленно рассчитала треть сотрудников и вызвала из Англии несколько талантливых ребят, затем принялась посещать приемы, вечеринки и обхаживать рекламодателей. Вопреки пророчествам о неудаче она за шесть месяцев сделала журнал прибыльным. В качестве награды Уолт предоставил ей возможность основать собственный журнал для молодежи, который она, с ее самоуверенностью, назвала просто — «Журнал». Теперь этот журнал по доходам намного обошел своего старшего собрата, в Нью-Йорке она получила известность и почтение — хотя, она знала, при случае все эти почитатели не упустили бы случая вонзить в нее свои зубы. Но пока это ее не беспокоило. А звонок Анни дал ей еще одну замечательную идею.

Она вышла из машины у Кернитц Билдинг и на лифте поднялась в свой офис. Увидев свою секретаршу Синди, Роза еще раз мысленно пробежала по списку дел, которые предстоит сделать.

— Ты помнишь, что надо послать эти цветы в «Плазу»?

— Да, мисс Кассиди.

— Крис звонил?

— Еще нет.

— Ты помнишь Ватсереймса — это кинозвезда, мы делали репортаж о его доме с бассейном, где плавает живой дельфин? Надо купить его ребенку какой-нибудь подарок. Ты сможешь купить во время обеда? Но не дороже тысячи долларов.

— Это мальчик или девочка?

— Или то, или другое, — пожала плечами Роза.

В своем кабинете она быстро просмотрела корреспонденцию, затем прочитала материал, который появится в редакторской колонке декабрьского выпуска. Это была статья о том, что среди кинозвезд удивительно много выходцев из Ирландии. Статья предположительно будет называться «Ирландократия». Правда, тон статьи несколько игрив, надо сделать ее более серьезной, чтобы рекламодатели не предъявляли претензий.

Центральное место в выпуске займет подборка материалов о супруге Хоупа Джинни, среди которых будет целый разворот фотографий без подписей. Эти фотографии будут говорить сами за себя: совсем маленькая Джинни с выпавшим зубом и хвостиком на макушке, Джинни в школе, Джинни — степенная девушка из колледжа, Джинни на демонстрации против вьетнамской войны, в демонстрации за гражданские права, свадебная фотография, Джинни с детьми, Джинни с мужем во время избирательной кампании и Джинни — одна из претенденток на звание первой леди Америки.

Этот выпуск уже стоил уймы денег, потраченных на розыски, командировки и противоправные подкупы. Даже Вальт нашел время, чтобы предупредить ее, что в случае чего он тут ни при чем. Но Роза знала, что делает. Если Хоуп победит, ни у кого не будет в запасе столько информации, сколько у нее. Вот победит ли он? Это другой вопрос. До вчерашнего дня Роза не сомневалась в нем. А сейчас? Потрачено столько труда и нервов, и все может пойти насмарку. Ее «Журнал» стал популярным только потому, что давал больше всех информации на злобу дня. Если Хоуп проиграет, его женка будет интересовать читателей не больше, чем грязное белье, выброшенное в корзину.

Роза обвела глазами свой кабинет. На столе, как всегда, стояли свежие цветы, полки были заставлены дневниками политических деятелей, последними работами современных писателей и дневниками голливудских звезд. На стене висела обложка первого выпуска «Журнала», который был продан в первый же день уже к полудню.

Зазвонил телефон. Это была Синди, ее голос звучал озадаченно.

— Вас соединить с Робертом Максвеллом? Он сказал, что вы непременно захотите с ним поговорить. …А я думала, что Роберт Максвелл умер…

Роза улыбнулась. Вот так Крис понимал слово «конспирация». Она видела перед собой его хитрую улыбку. Сняв серьгу с уха, у которого она держала трубку, Роза приготовилась подвигнуть Криса на выполнение важной миссии.

— Дорогой, — воскликнула она. — Как ты себя чувствуешь? Статья, которую ты написал о Харрингтоне, довольно рискованна. Надеюсь, у тебя под рукой все факты… Вот как? Как интересно. Слушай, — перешла она на нужную тему. — Ты не можешь сделать мне одолжение? Мне нужно как-то исхитриться поговорить по телефону с Джорданом Хоупом. Это чисто личное дело, не имеющее ничего общего с выборами, — сугубо личное, не для публики, и крайне срочное. Естественно, я не хочу звонить в его офис по проведению избирательной кампании. Ты знаешь, что вокруг всех важных шишек бродит много сплетен. Сразу зашушукаются: «Это та самая Кассиди, из „Журнала“. Мне нужен какой-нибудь посредник между мной и Хоупом, который сможет нас соединить, не задавая лишних вопросов. Среди моих знакомых только ты способен отыскать такого человека. Когда она услышала ответ на этом респектабельном английском, ее лицо вытянулось.

— Ничего я не задумала, клянусь тебе. Я сама толком ничего не знаю, но близкий мне человек попал в очень неприятную ситуацию, и я хочу помочь. Ты же говорил мне, что очень хотел бы оказать мне какую-нибудь услугу. Вот я и прошу.

Но Криса убедить было непросто. Он любил задавать вопросы не меньше, чем следователь гестапо. Для кого она хочет устроить это дело? Если это ей нужно для какой-нибудь газетной сенсации, ей лучше об этом забыть. Связан ли звонок к Хоупу с расследованием какой-нибудь его финансовой махинации или это — что-нибудь на сексуальной почве? Или, может, это что-нибудь насчет учебы Хоупа в Оксфорде?

Роза лихорадочно искала, что ответить. Она могла бы придумать убедительную историю для любого, но не для Криса, который ее хорошо знал. Поэтому она сказала, что расскажет, как только он появится в Нью-Йорке. Сейчас она не вправе сказать правду, а лгать она не хочет.

— Я могла бы сказать, — произнесла она, — что это дело, не представляющее интереса для публики, но оно, к сожалению, как раз очень сенсационное. Я обращаюсь к тебе, потому что только тебе я могу доверять. — Она вздохнула. — Но у тебя свои правила, и я их уважаю. Ладно, сменим тему — ты придешь на вечеринку по случаю выборов? Собираются почти все.

К счастью, ее предложение сменить тему попало «в яблочко». Подозрительный тон Криса стал сугубо деловым.

— Я знаю парня, который тебе нужен. Блудливый малый, но очень шустрый в делах. Хоуп считает, что это он обеспечил ему такое широкое паблисити. Подожди немного, я сообщу тебе его номер.

— Кто он? — поинтересовалась Роза, записывая номер.

— Он занимается «паблик релейшнз», точно его пост я не помню. Проверяет речи Хоупа, отвечает на «скользкие» телефонные звонки — и все такое в этом роде.

— Да нет, ты не понял. Как его фамилия? У Розы вдруг возникло чувство, что она знает ответ.

— Иисус, разве я не сказал? Совсем плох. Его зовут Рик Гудман. Возможно, ты видела его по телевизору.

— Да, видела, — произнесла Роза. Она медленно вывела эти два слова и обвела их толстой черной рамкой, как у некролога. — Думаю, это был он. Отлично, Крис. Я тебе очень признательна. Спасибо.

— Рад вам услужить, «мадам Тайна». Не волнуйся, я скоро выведаю у тебя этот секрет.

— Передай привет Кимми. И Дрю и Тайлер, конечно.

Роза положила телефонную трубку. С лица исчезла улыбка. Рик Гудман. Это невероятно усложняет все дело. Или нет? Если Рик ей не поможет, все их труды рухнут, как карточный домик.

Роза глянула на часы. В Миссури на час меньше, только девять. Отлично. Секунду она сидела не двигаясь, чтобы собраться с мыслями. Она звонила Рику раз или два с тех пор, как Хоуп был избран кандидатом от демократической партии. Был момент, когда Джордану надо было, чтобы вся пресса оказала ему поддержку — и Роза помогла всем, чем могла. Сейчас Роза колебалась, прикидывая последствия того, что она собиралась сделать, затем развернула плечи и набрала номер.

Рик ответил немедленно.

— О, Роза, как я рад тебя слышать! — произнес он дружелюбно. — Что я могу для тебя сделать?

Роза объяснила, зачем она звонит — ее подруга хотела бы переговорить по телефону с Джорданом, и как можно быстрее. Может ли Рик помочь?

— А что это за подруга?

— Моя старая подруга из Англии. Политика тут ни при чем.

— У нее есть имя? — Роза поколебалась.

— Ее имя — Анни. Джордан сам поймет, кто это. — На том конце провода на время замолчали. Затем Рик произнес:

— Мне это не очень нравится.

— Зато понравится Джордану, — настаивала Роза. — И он найдет это крайне важным.

— Вот как. — Роза хорошо представляла лицо Рика, лихорадочно обдумывающего ее слова. — Ну, ладно. Ты, наверное, знаешь, что он сегодня приезжает в Даллас. Я дам тебе его номер. Но он занят чуть не сутки напролет. Лучше всего попытаться его поймать между полуночью и шестью.

— Спасибо, — холодно произнесла Роза. — Я буду рада отплатить тебе хвалебной статьей, когда Джордан выиграет — а в его победе я уверена.

— Это очень любезно с твоей стороны. Но тогда хвалить нас начнут все издания.

Роза вспыхнула, но вслух произнесла:

— Позвони, если тебе потребуется моя помощь. — Она положила трубку телефона и выдохнула с облегчением. Теперь у нее был телефон, но на душе осталось тяжелое чувство. Рик сдвинет горы, чтобы разузнать, для чего она все это затеяла, и использовать это к своей выгоде. Это было обременительно — быть хранительницей такой взрывоопасной новости. Джордан Хоуп имеет незаконнорожденного сына! И никто не знает, как все это было, тогда в Оксфорде, — никто кроме нее! Рок-н-ролл, наркотики, любовные интрижки. Вьетнам…

Роза почувствовала, что не может не занести переполнявшие ее идеи в компьютер. Она включила его, и ее пальцы забегали по клавишам. Она занесет эту информацию в особый файл, и никто его не сможет прочитать. Но как его назвать? «Президент»? Но это слишком очевидное и банальное название. Нет, она напишет: «Особые отношения».

Сняв браслет. Роза начала набирать текст.

22 У меня для тебя есть новость

Анни отперла тяжелую входную дверь, стряхнула мокрый зонт и устало поднялась вверх по ступенькам. Было еще так рано, что батареи не успели прогреть помещение, и у нее в комнате было холодно. Но главное — она одна. Ей не хотелось, чтобы кто-то видел то, что она собиралась сделать.

Анни водрузила на письменный стол набитый битком портфель и прямо в куртке рухнула в кресло, чтобы перевести дух. Сегодняшнее утро напоминало ей о том давнем времени, о забастовке шахтеров, когда два дня в неделю приходилось работать при ужасном холоде. Но тогда ее боссом был Гарри Робертсон, а она была его исполнительным, преданным работником. А теперь она чувствовала себя как проникший в чужую квартиру воришка.

Она достал из своего портфеля несколько тонких синих папок и выудила дискету — плоды многочасового домашнего труда. Здесь были ее планы на будущее, тексты писем, которые она пошлет на зимний аукцион, и, что самое важное, заявление об увольнении Джеку. Сегодня она сожжет за собой мосты. Себастьяну понравилась ее идея — стать первым клиентом нового агентства, «Литературного агентства Анни Гамильтон». Его вера в нее была трогательной, но и сильно обязывала. А что, если она не настолько умна и предприимчива, как ему кажется? Что, если он преувеличивает ее возможности? И ей не удастся пристроить его повести? Если этот аукцион пройдет неудачно, она может сказать своей карьере: «Прощай». Никакое агентство не возьмет ее на работу. Авторы, которых она соберет, вежливо и незаметно испарятся. Анни вскочила с кресла и стянула куртку, стараясь справиться со своими страхами. К делу. И немедленно. Исчезновение Тома еще раз убедило ее — надо действовать решительно, а не идти на поводу у обстоятельств.

Она вставила дискетку и включила компьютер. Он тихонько загудел, выходя на рабочий режим. Распечатать материал — плевое дело, главное — сделать еще одну вещь. И поскорее, пока никто сюда не заявился. Она протянула руку, разыскивая нужный телефон. Странно, но необходимый листок никак не находился. Сердце лихорадочно забилось… но наконец ей удалось найти. Просто два листка слиплись. Вот он — телефонный номер, который дала ей Роза. Анни аккуратно переписала этот номер. В нем было сосредоточено все — и ее прошлое, и, возможно, будущее. Спасибо, Боже, что ты познакомил меня с Розой — единственным человеком, которому можно доверять.

Анни нахмурилась, стараясь собраться с мыслями. Даллас, Техас. Там сейчас два часа утра. Джордан, должно быть, спит, а может, мечтает о своем грандиозном будущем. Она часто гадала — настанет ли в ее жизни момент, когда она все — таки позвонит ему. И он настал, но она никак не может заставить себя поднять руку, чтобы набрать номер…

— Да? — ответил ей мужской голос, бодрый, совершенно не сонный.

— Джордан?

— Кто это?

Это был он, с его характерным для американского Юга, врастяжечку, произношением.

— Это — Анни Паксфорд. — Тишина.

— Мы встречались когда-то давно в Оксфорде. Помнишь?

— Конечно, я помню тебя, Анни. Это было дьявольски давно. Что я могу для тебя сделать?

Его тон был обескураживающе холоден. Должно быть, он думает, что она хочет возобновить старое знакомство, поскольку сейчас он стал очень известен.

— Ничего, — поспешно произнесла она. — Я только хочу сообщить тебе кое-что, что тебе необходимо знать. — Анни кашлянула, прочищая горло. — У меня есть сын. Его зовут Том.

— М-м… мои поздравления, — ответил Джордан вежливо, но несколько озадаченно. — Когда он родился?

Анни закрыла глаза. Он думает, что сын у нее родился только что!

— Нет, ты не понял. Он уже взрослый. По крайней мере внешне, — добавила она, вспомнив недавнее поведение Тома. («Возвращайся к теме!») Анни почувствовала, что у нее совершенно пересохло горло. — Проблема в том, — она вдохнула, — что он считает тебя своим отцом.

Она почувствовала, что Джордан замер.

— Он что?

— Я тут ни при чем, — стала оправдываться Анни. — Я никогда не говорила ему ничего подобного. Я вообще не говорила, что мы… были знакомы. Джордан, все это трудно рассказать по телефону. Я хотела бы сделать это в приватной обстановке. По своим делам я буду в Америке в конце недели — в Чикаго и Нью-Йорке, но я могла бы встретиться с тобой — где и когда тебе будет удобно. В любом городе, в любое время суток. В баре, отеле, парке — не имеет значения. Но мне необходимо тебя увидеть.

Последовала долгая пауза — видимо, Джордан колебался.

— Это не может подождать до того, как пройдут выборы?

Анни дрогнула от нетерпения.

— Это может коснуться и выборов — принести такой результат, который тебя вряд ли устроит. Том сам не свой. Он куда-то исчез. Ты не понимаешь? Он едет, чтобы тебя разыскать.

— Едет сюда? В Соединенные Штаты? — Голос Джордана звучал озадаченно.

— Возможно. — Анни понизила голос. — Честно говоря, я не знаю, где он находится, но если это попадет в газеты, будет ужасно.

— Но это неправда! — воскликнул он. Анни секунду поколебалась.

— Конечно, — сказала она. — Я только хотела предупредить тебя — на всякий случай. — Ее голос потеплел. — Я думаю о тебе, Джордан. О твоих выборах. И твоей жене.

Последовала долгая пауза. Затем он неожиданно произнес:

— Это — ты… Анни Паксфорд. Судя по голосу, ты мало изменилась. Это так?

Анни подумала о морщинках вокруг глаз, о том, как рождение детей сказалось на ее фигуре, обо всем, что произошло с того времени, как они расстались.

— Не думаю, — сказала она. — А ты?

— Надеюсь, нет. Слушай, Анни, все это для меня как гром с ясного неба. Я не могу понять, как ты вообще ухитрилась до меня добраться. Слушай… — Она услышала шелест бумаги. — Моя следующая поездка — в Чикаго. Может быть там, вечером в субботу? Скажи мне, где ты собираешься остановиться.

Анни продиктовала ему название отеля и номер забронированной комнаты.

— Я ничего не обещаю, — предостерег он.

— Я понимаю.

— Даже если я смогу выбраться, это может быть довольно поздно — может быть, в середине ночи.

— Не играет роли.

— Ты уверена, что это все — не мистификация?

— Ну, Джордан… Если я и изменилась, то не до такой же степени…

Анни осторожно положила на место телефонную трубку. Она чувствовала себя так, как будто только что выдержала гонку. По крайней мере он не сказал: «Какая Анни?» Анни поднялась из-за стола, ощущая умиротворяющее чувство, что события входят в какую-то колею, их можно взять под контроль. Под видом визита к умирающей матери она может съездить в Америку и устроить аукцион на книгу Себастьяна Уинтера, уведя ее прямо из-под носа Джека. И встретиться с ее бывшим возлюбленным так, что Эдвард ничего об этом не узнает. А она всем сердцем хотела — и начать свое собственное дело, и встретиться с Джорданом. Она так долго была паинькой. Можно побыть немного и плохой.

23 Это моя жизнь

— Я не верю в это!

Том поднял голову от бумаги, которую держал в руке. Он чувствовал глубокое разочарование.

Служащий бюро глянул ему в глаза с сочувствием.

— Я предупреждал тебя, парень. Мы — только информационная служба. Мы — не Бог.

— Но тут совсем ничего не указано, — воскликнул Том, показывая на пустое место в листке. — Я три дня убеждал вас показать мне этот документ, и теперь… — его голос сорвался.

— Соберитесь с мыслями, — мягко предложил человек за столом.

Том повернулся и, стараясь успокоиться, стал разглядывать обстановку кабинета Управления по учету населения. Но ничего успокаивающего в голых стенах и типовой мебели государственного учреждения не было. Том снова повернулся к листку на столе.

Это был документ о его рождении, подлинный документ. Тот самый, который он не смог получить в Лондоне. Тот, который должен был бы расставить все точки над «и». Из-за этой бумажки он преодолел сотни миль, доехав почти до Шотландии, и провел три ночи на нейлоновых простынях в гостинице. Том почувствовал, что ему жалко самого себя от бессмысленности потраченных усилий. Ладно, решил он, хватит скулить, надо в самом деле собраться с мыслями.

Документ, который лежал перед ним, был датирован 27 марта 1971 года. Это было через десять дней после его рождения. Здесь он был зарегистрирован как Томас Паксфорд. Ладно, родители не состояли тогда в браке. С этим можно было смириться. Но если бы его отцом был тот, кого он таковым всегда считал, то почему он не записал себя? В документе отцу отводится три строки. И все три строки пусты. Ни Эдварда Гамильтона, ни Джордана Хоупа — никого.

Том достал из кармана копию более позднего документа, после регистрации. Там все три строки были заполнены. Имя: Эдвард Гамильтон. Место рождения: Льюис, Суссекс. Профессия — адвокат. Чем еще могут отличаться эти два документа? Том положил их рядом и начал сравнивать строка за строкой.

— Я рекомендую обратиться в нашу справочную службу, — произнес служащий, протягивая маленький листочек. — Посетители часто находят ее помощь полезной.

— Что? — отсутствующе переспросил Том. Его внимание привлекла фамилия на последней странице документа. Она была очень странной. — Я могу сделать копию и взять ее с собой?

— Можете. Вы нашли что-нибудь нужное?

— Ну… возможно, интересное. — Том поднялся со стула. — Спасибо. Извините, если я доставил вам много хлопот.

Служащий тепло пожал его руку.

— У меня встречались и более трудные случаи. Удачи, парень.

Том прошел по извилистому коридору, миновал приемную и направился к автомобильной площадке. Тонкая футболка не спасала от холодного пронзительного ветра. Он нырнул в свой «Моррисон» и повернул ключ зажигания. Куда теперь?

Он приехал сюда, повинуясь порыву, разозлясь на мать, желая узнать истину. Но теперь истина еще более далека. Имя отца — пробел. Ему внезапно пришла в голову мысль — а есть ли вообще у Джордана дети? Он не мог вспомнить. Интересно, что он скажет, если подойти к нему и сказать: «Привет, а вот и я — твой сын»? Представить, конечно, трудно… Том прогнал от себя эти мысли и завел двигатель. Хорошо, что ему не придется ночевать в этой гостинице еще одну ночь.

Он направился в Саутпорт и остановил машину у гостиницы. Поднявшись к себе, быстро набил вещами рюкзак: записная книжка, свитер, паспорт, зубная щетка и прочая мелочь. Он глянул на часы. Половина двенадцатого, сегодня у нас среда. Сегодня срок сдачи реферата о Меттернихе. Но сейчас Оксфорд казался чем-то совсем из другого мира. Том пока не был готов туда вернуться.

Он застегнул сумку, взвалил ее на плечо и захлопнул дверь номера. Он понял, что нужно делать. Он отправится к Ребекке. Красавица Ребекка. Он не будет вешать на нее свои проблемы. Просто ему захотелось хоть немного участия. Том глянул на карту. Ему следовало выбраться на магистраль и отправиться на юг.

Том вспомнил теплый сентябрьский вечер, когда они встретились. Это произошло в Хампстеде, в пабе, набитом подростками из ближайшей школы. Тому здесь не очень нравилось, но он только что вернулся из Восточной Европы, его сестра и две ее подружки затащили его сюда. После того, как он купил им по коктейлю, они мгновенно потеряли к нему интерес — видно, он уже выполнил свою функцию. Ведь им бы спиртного не продали, поскольку они несовершеннолетние. Он стоял, с тоской подпирая стену и придумывая предлог, как от них удрать. Тут-то он и заметил Ребекку, высокую черноволосую девушку в белых джинсах и легкой белоснежной рубашке, под которой, по видимости, ничего не было. Только через полчаса он собрался с духом и, подойдя к ней, непринужденно спросил: «Привет, это тебя я видел в школе в Кандеме?» Она удивленно глянула на него своими серыми глазищами и ответила: «Год назад я окончила школу в Южном Хампстеде. Но ты молодец, что решился подойти».

Том заказал им обоим по стаканчику, затем убедил ее съесть по гамбургеру. Затем они сели за столик и купили жареной картошки «фри» с кетчупом. Том узнал, что она училась на первом курсе университета в Суссексе, на биологическом факультете. Она собиралась заняться генетикой. Ее родители были разведены, и она и ее младшие братья жили с отцом. Он известный журналист, пишет о политике, но в быту абсолютно беспомощный человек. Частенько в холодильнике не оказывалось ни крошки, а газ отключали за неуплату. А еще его новая знакомая любила играть на скрипке.

По дороге домой Том усиленно тогда пытался понять — влюблен он или нет? На следующий день он колесил вокруг ее дома в своем «Моррисоне» с открытым верхом, изведя почти весь бензин, поджидая, когда она выйдет из дома. Он предложил ее подвезти. Хоть Ребекка в этом и не нуждалась, было видно, что его внимание ей приятно. В следующие несколько недель они посетили концерт на открытом воздухе, прошлись по рынку Камдена, послушали ансамбли в городском и сельском клубах. Незадолго перед тем, как Ребекка должна была уехать в Суссекс, они сняли на выходные маленький коттедж. Днем гуляли по холмам, а вечерами занимались любовью при свете костра. Том очень хотел пригласить ее в Оксфорд, на вечеринку, в какие-нибудь старинные апартаменты с деревянными панелями.

Но это потом, а сейчас ему требовалось одно — только ее увидеть. Дорога казалась бесконечной, а его машина явно не годилась для гонки. На скорости пятьдесят пять миль в час машина начала идти из стороны в сторону, и обгоняющие грузовики издавали предупреждающие гудки. Тому приходилось к тому же регулярно останавливаться, чтобы поменять воду и залить бензин. В дорожные кафе он так ни разу и не заглянул. К тому времени, как перед ним возник дорожный указатель с надписью «Суссекс», было уже девять часов вечера, уже зажглись фонари, бросая тусклый свет на каменные стены. У прудов не было видно ни души — только опавшие листья валялись на дорожках. Странно было думать, что это тот университет, который, если верить отцу Ребекки, в 60-е годы кипел революционными страстями.

Том ехал наугад, пока не увидел пару студентов, которые показали ему дорогу. Наконец-то он остановил машину! Том почувствовал, как от усталости слезятся глаза и болят руки. Не в силах выйти из машины, он лег на руль и прошептал: «Ребекка». Это звучало как молитва.

Когда он нашел ее комнату, дверь оказалась закрытой. Том громко постучал. Как она смела куда-то уйти? Где она сейчас, что делает? Он опустился на колени. Придется ждать, пока она не вернется с какой-нибудь вечеринки. Должно быть, он уснул, потому что следующее, что он увидел, — это стоящую над ним Ребекку; ее глаза светились радостью.

— Том! Почему ты не сообщил мне, что собираешься приехать?

Том выпрямился.

— Где это ты была?

— В библиотеке. — И она лукаво подняла бровь. — Я изучала репродуктивную систему беспозвоночных. — Она отперла дверь и распахнула ее настежь, затем протянула руки Тому. — Это замечательно, что ты — здесь. Я не могу в это поверить.

Том освободился от ее объятий и опустился в единственное кресло в комнате. Он знал, что его поведение выглядит грубым, но что-то в ее радушии странно его раздражало. Она определенно не понимала, в каком он состоянии. Том положил руку на лоб:

— У тебя есть кофе?

Улыбка исчезла с лица Ребекки.

— Конечно.

Она поставила на плиту кофейник и начала доставать чашечки и ложки — методично и аккуратно, как это она всегда делала. Том изучал линии ее тела, когда она наклонялась к серванту.

— Иди сюда, — нетерпеливо произнес он. — Перестань возиться с этой ерундой и поцелуй меня.

Она тут же подбежала и уселась ему на колени. Том сильно сжал ее, и его язык глубоко проник в ее рот. Ребекка с удивлением восприняла эту напористость. Где же ей было понять, что он хотел острыми и примитивными ощущениями и заглушить все свои сомнения…

— Давай отправимся в постель, — отрывисто произнес он.

Ребекка ошарашенно на него посмотрела.

— Что?

— Отправимся в постель, — повторил он. — Ты же еще не бросила меня, верно?

Ребекка встала, лицо у нее вспыхнуло.

— Конечно нет. Но, Том, — ты вваливаешься без предупреждения, как обезумевший медведь, и сразу же предлагаешь заняться любовью. Что произошло?

— Я не хочу ничего объяснять. Просто давай отправимся в постель. — Ребекка отступила.

— Нет, — сказала она. — Нет. Мне кажется, что тебе просто нужно… трахнуть кого-нибудь. Кого-нибудь. Неважно — кого. А я отношусь к этому по-другому.

Том почувствовал, как от желания напрягается его тело.

— Это же так чертовски здорово. Почему бы и нет?

— Потому что, — объяснила Ребекка. — Я не знаю, откуда ты явился, и вообще я не планировала заниматься этим.

— Да ладно, Ребекка, это сейчас не важно. Я буду осторожен.

— Том, — возразила Ребекка, чувствуя, что может рассмеяться, — это звучит как предостережение в аптеке. Главное, чтобы тебя сейчас же ублажили.

Том хмуро глянул на нее, затем вскочил на ноги.

— Хорошо. Я могу и убраться отсюда.

— Не глупи. — Ребекка погладила его руку. — Я хотела бы, чтобы ты остался. Скажи — что с тобой? Как я могу тебе помочь, если я ничего не знаю.

Том молчал. Ребекка глядела на него очень внимательно.

— Это не связано с твоей матерью? Она звонила мне на прошлой неделе и сказала, что просто хотела узнать, все ли у меня в порядке. И спросила, не видела ли я тебя? Я еще тогда подумала, что это странный вопрос.

Том почувствовал, как будто на него вылили ушат холодной воды. Его мать и Ребекка, его подружка, обсуждают его за его спиной, как будто он неразумное дитя. Он почувствовал себя преданным всеми.

Отбросив ее руку, он направился к двери, распахнул ее и, обернувшись, глянул в изумленные серые глаза. Хотелось сказать ей что-нибудь обидное.

— Хорошо, ты меня повидала. Теперь можешь отчитаться об этом.

Том решил отправиться в сторону Брайтона. Ему надо что-нибудь выпить. И побольше. Брайтон самое то. Тома переполняла холодная решимость, он как заправский гонщик срезал углы на поворотах. Когда он подъехал к перекрестку, у него возникла мысль испытать судьбу и пересечь перекресток с закрытыми глазами. Но в последний момент он нажал на тормоза. И тут же наперерез промчался громадный грузовик. На обочине дороги зажегся указатель: «Аэропорт Гатвик, 23 мили».

Том ездил по Брайтону, пока не нашел паб, который ему приглянулся. Внутри было удивительно тихо. Несколько человек сидели за столом с кружками пива. Они глянули на незнакомого парня с удивлением. Том взял пиво и несколько пакетов с хрустящим картофелем и устроился за столиком в углу. Он почувствовал невероятный голод. Пожилой человек за соседним столиком сказал ему: «Добрый вечер». Том вежливо кивнул и погрузился в размышления.

В его голове окончательно созрел один план. Эта мысль пришла ему еще несколько дней назад, но тогда он счел ее дикой. Теперь эта мысль приобрела вполне конкретную форму. Он быстро выпил кружку и заказал еще одну, алкоголь заставил мозги работать быстрее. Должен ли он с кем-нибудь обсудить свой план? Нет, зачем. Разве кто-нибудь ему что-нибудь сообщил на эту тему? Пусть думают, что хотят. Том сидел, целиком погруженный в свои мысли, пока не стали гасить свет, шум задвигаемых стульев означал, что паб скоро закроется. Том вышел и, забравшись в машину, с трудом попытался воткнуть ключ в зажигание.

У его плеча какой-то голос произнес:

— Ты неплохо выглядишь. Не хочешь заглянуть ко мне домой немного повеселиться?

Это был тип из паба, от его улыбочки Тома пробрало холодом. Том отпрянул в сторону, но это отнюдь не смутило улыбчивого весельчака.

— Небольшая прогулка, чтобы развеяться и повеселиться, а? — Его глаза застыли на Томе.

— Веселись сам с собой.

Человек пожал плечами и двинулся в сторону, его галстук развевался на ветру.

Том наклонился и запер дверь. Его сердце колотилось. Человек ушел. Все, все у него было отвратительно. Ребекка его подвела. Его мать ему лгала. Его могут выкинуть из Оксфорда за прогулы. Его отец — и это было самое поганое — мог оказаться и не его отцом. Все были против него. Кроме, может быть, того человека, который собирается стать президентом Соединенных Штатов.

И Том направился к указателю, который показывал направление на аэропорт Гатвик. «Вирджин Атлантик» предлагает билеты в Америку всего за девяносто девять фунтов. Что он, в конце концов, теряет?

24 В небе

Джордан стал подниматься по трапу. На самом верху он обернулся и взглянул на толпу. Люди улыбались, махали руками — обычная картина перед взлетом. Несколькими ступеньками ниже стоял охранник с дипломатом, прижатым к груди, его глаза изучающе пробегали по толпе. Джордан поднял руку, показывая на пальцах цифру пять. «До победы — только пять дней!» — крикнул кто-то, поняв его жест. Вспыхнули фотовспышки. Джордан сосчитал до десяти, предоставив фоторепортерам сделать свое дело, и шагнул в салон.

Он сразу же снял галстук и пиджак и расстегнул рубашку. Она насквозь промокла от пота. Кто-то протянул ему новую. Когда Джордан проходил по салону, его приветствовали, но старались до него не дотрагиваться. Джордан сегодня пожал столько рук, испытал на себе столько дружеских шлепков по спине, рукам и даже по голове, что чувствовал себя как после боя с чемпионом по боксу.

Джордан направлялся к той, чье мнение его действительно интересовало. Он подошел к ее креслу и начал закатывать рукава рубашки.

— Все идет нормально? — спросил он.

— Ты сам знаешь, что нормально, — улыбнулась ему жена. — Ты был неподражаем. Как всегда. Перестань волноваться.

— Но опросы…

— Решать будут люди, а не опросы, — твердо прервала его Джинни. — Садись и побереги свой голос. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Джордан мгновение смотрел на нее, ожидая, что она предпримет дальше, затем повиновался. На его кресле валялась различная мелочь — газеты, бутылки, боевик в бумажной обложке, пара сигар. Джордан откупорил коричневую бутылку, сделал большой глоток, потом проглотил таблетку и запил ее. Скоро он будет в облаках. Кажется, что он уже половину жизни провел в небе. Следующим городом будет Рапид-Сити, потом шел Чейен, а вечером они прилетели в Денвер. Завтра ему придется навестить «кукурузные» штаты и потом прибыть в Чикаго. И его мысли мигом перескочили на ту встречу, которая предстояла в этом городе.

Одна из девушек принесла ему папку с вырезками из последних газет. Джордан надел очки и пробежал те места в статьях, которые были отчеркнуты желтым фломастером. Но он определенно не мог сосредоточиться. Гудели двигатели, разогреваясь перед взлетом. Джордан отодвинул занавеску иллюминатора и выглянул на летное поле. Репортеры, которые следовали за ним повсюду, в жажде поймать его на какой-нибудь ошибке в речи — чтобы раздуть из нее сенсацию, — все еще стояли на летном поле с камерами и ручками в руках. По земле ветер гнал плакаты, на которых было написано: «Хоуп». Джордан мысленно помолился, чтобы это не оказалось плохим предзнаменованием.

Чувствовал он себя неважнецки. Две последних ночи плохо спал — просыпался в поту, с пересохшим от диких и страшных снов горлом. С нервами явно было что-то не в порядке. Джордан обнаружил, что ему стало все труднее на чем-либо сконцентрироваться. Начались проколы, подобные вчерашнему. Тогда они остановились в Идахо для неформальной встречи с группой фермеров. С «хот-догом» в руке Джордан пробрался сквозь толпу, пожимая руки, подписывая автографы, целуя малышей, похлопывая собак, выслушивая просьбы и обещая оказать помощь. Один из его помощников протянул ему салфетку, чтобы Джордан вытер кетчуп с подбородка, и Джордан на ней расписался.

Потом они здорово над этим смеялись, были и другие промахи. Когда ему задали на пресс-конференции простой вопрос об импорте мяса, он забыл начало этого вопроса. Хоть этот казус был в общем-то пустячным, но он оставил у него неприятный осадок — с ним явно творилось что-то странное. И он в конце концов понял что. Он отвлекался, стараясь отыскать в толпе своего сына.

После звонка Анни мысль о сыне преследовала его непрерывно. Когда он выступал перед аудиторией, он думал теперь не о тех, кто его слушает, а о том, как отнесся бы к его словам его сын, если бы он и вправду здесь оказался.

Странная причуда, и опасная. Ему было совершенно очевидно, какую бурю вызовет известие о том, что у него имеется незаконный ребенок. Его оппоненты вели против него грязную кампанию, пожалуй, самую грязную за все выборы в американской истории. Его парни тоже не надевали белых перчаток, но они, по крайней мере, придерживались темы, а не переходили на брань и угрозы. Республиканцы мобилизовали против него все — даже слухи и сплетни, и они уже изрядно порылись в его оксфордском прошлом, где, если им верить, Джордан увлекался наркотиками и снюхался с коммунистами. А тут еще добавится связь с иностранкой и незаконнорожденный ребенок, о котором он столько лет не знал. Тогда президентского поста ему не видать.

А этого он не может допустить. Он не позволит — не должен позволить нынешнему коррумпированному правительству царствовать еще четыре года. Он хочет изменить положение дел в стране к лучшему. Эта миссия предназначена ему Богом.

Джордан узнал немало нового за время президентской гонки. Оказывается, дипломаты в руках охранников — это не дипломаты, а пуленепробиваемые щиты. И что для того, чтобы выдержать предвыборную кампанию, нужно иметь железный желудок и стальной мочевой пузырь. Что после усталости приходит прилив энергии. Во время телевизионных дебатов Джордан уже привык глядеть не на своего оппонента, а в камеру. Он узнал, что скромный ужин с немногими людьми может принести больше пользы, чем масштабная поездка по всему штату. И что острое словцо воспринимается лучше, чем многословные рассуждения о политике. Он понял, что лучшее, что у него есть, — это он сам, и чем больше он отдает себя и своих сил, тем больше он получает в ответ. И, наконец, он открыл, как ценна поддержка его жены.

Джордан глянул на Джинни. Она спала, волосы падали на лицо. Ему нравилось то, что она перекрасилась в блондинку. Это делало ее сексуальнее, хотя он и не осмеливался ей об этом сказать. Никогда он не видел ее в такой ярости, как в тот момент, когда Рик сказал ей, что ей необходимо сменить имидж. «Жаклин Кеннеди была права, говоря, что титул „Первая леди“ лучше бы подошел скаковой лошади». И будь она проклята, если позволит себя наряжать, как елку на Новый год. Но ей пришлось сменить имидж — этого требовали их интересы.

Без нее его избирательная кампания вряд ли была бы успешной. Не было ни одного вопроса, который они вместе не обсуждали бы. Она была живым напоминанием о тех временах, когда слова «либерал» и «радикал» еще не звучали как бранные. Она осаживала его, когда он брал фальшивые ноты. И сопровождала повсюду. В старом блюзе поется: «Мужчина так хорош, но женщина — прекрасней». И именно это привлекло его когда-то. А вовсе не секс. Для секса он всегда находил другие возможности.

Он познакомился с ней в первый год учебы в аспирантуре. Она стала «мисс Вирджиния» — «только не пытайтесь меня ущипнуть» — в тот год, как окончила университет. Тихая и робкая, она, как правило, молчала, но у нее была такая улыбка, которая могла бы зажечь бостонскую гавань. Джордану она понравилась сразу. Оксфорд оставил в его душе тяжелый след, Гарвард вернул душевное равновесие. Джордан намеревался интенсивно изучать политические науки и расширять полезные связи. Но никак не любовные.

Однако он часто встречал Джинни — то в библиотеке, то на студенческих собраниях, а в 1972 им довелось вместе работать, они участвовали в избирательной кампании Макговерна. Однажды вечером за кружкой пива он изложил ей свои планы. Джинни восприняла их очень серьезно. На Рождество она удивила его тем, что пригласила в Миннесоту провести праздник с ее семьей. Джордан как-то упомянул, что не поедет домой на праздник, поскольку слишком занят. Он говорил ей правду, но не всю.

А вся правда заключалась в том, что он ни разу не приезжал домой после того, как мать снова вышла замуж. Новый муж весьма любил виски, от которого либо без удержу веселился, либо был мрачнее тучи. А еще он постоянно куда-то исчезал и возвращался через несколько дней без цента в кармане, но полный раскаяния. Джордан не осуждал свою мать. Ей было трудно одной. Новый муж водил ее в рестораны, на танцы и автомобильные гонки. Возможно, она и сожалела о своем решении, но никогда не говорила об этом Джордану. В любом случае поговорить с ней наедине и попросить совета было уже невозможно.

Родители Джинни жили неподалеку от Миннеаполисса, в маленьком городке Сент-Пол. Ее семья оказалась очень обширна и влиятельна. За столом на Рождество сели шестнадцать человек — начиная от отца Джинни и кончая ее племянницами и племянниками. Семья оказалась шумной, здесь было немало любителей поспорить, но его приняли весьма радушно. Джордан отдохнул душой и приобрел статус героя после того, как починил у одного из младших членов семейства сломанную игрушку. С матерью Джинни они спорили о политике Никсона во Вьетнаме. С ее братьями он играл в шахматы. Внезапно Джордан понял, что вполне может разделить свою жизнь между упорным изучением политических наук и домом, в котором он чувствовал бы себя любимым. Следующим летом он и Джинни поженились.

Поначалу все складывалось лучше, чем он рассчитывал. После завершения учебы и он, и Джинни довольно успешно начали свои служебные карьеры, и скоро Джордан сообщил ей, что собирается выставить свою кандидатуру на пост губернатора штата Миссури. Джинни поддержала его, хотя это значило для нее отказ от предложения работать в Вашингтоне. Джордан слышал со всех сторон, что он слишком молод, слишком зелен, слишком неопытен для поста губернатора. Но, несмотря на это, он победил. Осенью они переехали в губернаторскую резиденцию в Джефферсон-Сити. Он до сих пор помнит, как был тогда счастлив.

На улице, помнится, был восхитительный осенний день. Клены и кизиловые деревья окрасились в яркие цвета. Джинни руководила переездом со всей своей обычной основательностью. Вечером их посетили друзья, новый губернатор и губернаторша угостили их пивом и сосисками и провели по всему дому. Джордан и Джинни не скрывали радости от победы и увлеченно рассказали о будущей своей деятельности. Помимо всяческих реформ в их намерения входило покуситься на суровый стиль жизни губернатора — теперь они будут часто устраивать вечеринки, танцы на лужайке и посещать бейсбольные матчи. Джордан немедленно взялся за выполнение этого плана, достав стереомагнитофон и превратив этот вечер в импровизированную вечеринку. Все их друзья были искренне рады их удаче как своей. В политическую жизнь вступало новое поколение.

Потом друзья ушли, они с Джинни остались вдвоем. Этот день значил для них очень много. Они прошлись рука об руку по дому, распределяя комнаты: здесь будет его рабочий кабинет, здесь — кабинет Джинни, а наверху — спальные комнаты для детей, которые у них появятся. По крайней мере, двое детей, решила Джинни. Нет, четверо, настаивал Джордан, помня о своем одиноком детстве. Он подтолкнул ее к спальне, желая приступить к делу немедленно.

Но детей у них не появилось…

Джинни внезапно открыла глаза, как бы почувствовав, что мысли Джордана сейчас о ней, и глянула на него. Потом перевесилась через подлокотник:

— Что-нибудь случилось?

Он взял, погладил ее пальцы, ощутив холодок от обручального кольца.

— Ты выглядишь усталой, — это все, что он сказал. Джинни улыбнулась.

— Конечно. А земля — круглая. — Джордан рассмеялся.

— Да, я сказал глупость. Я сейчас думал — и как только ты все это выдерживаешь? Справишься? Ведь график твоей поездки очень жесткий.

У Джинни была намечена своя поездка по нескольким городам. Они хотели охватить как можно больше людей в эти последние дни. Джинни высвободила руку.

— Конечно, справлюсь. А ты как думал?

— Я был против этой твоей поездки, — продолжал Джордан. — Мы — одна команда, я и ты. Но парни полагают, что будет совсем неплохо…

— …Посетить школы, союзы матерей и больницы, чтобы завоевать симпатии избирательниц? Я сделаю это, Джордан.

— Когда мы будем в Белом доме, мы не будем расставаться — я это обещаю.

— Хорошо, — улыбнулась Джинни.

Самолет набирал высоту. Люди за перегородкой разговаривали, спорили, смеялись. Джордан не любил быть не в курсе того, что происходит кругом. Он отодвинул занавес, отделявший их салон. Парни из службы безопасности играли в покер. Может, стоит их как-нибудь в бессонную ночь научить играть в более интеллектуальную игру, что больше подойдет к образу президента, подумал Джордан. Каждый из них в отдельности был неплохим малым, но сама эта порода действовала ему на нервы. Их модные бицепсы и пустой взгляд напомнили ему Арнольда Шварценеггера.

Дисциплина в самолете неудержимо падала. Хоть на бортах самолета красовались американские флаги, в салоне ничего патриотического не было — везде были развешены кинозвезды, персонажи мультфильмов, фотографии и редко — предвыборные лозунги. На полу валялись пустые коробки из-под сигарет, пуговицы и плакаты. Как-то, перешагивая через один плакат, Джордан подумал: «А кто этот Хоуп?». Эта фамилия была так истерта в его сознании, что он уже не воспринимал ее как свою.

В самолете располагался технический центр — дюжина телефонов, принтер, факс, ксерокс. Два парня возились у магнитофона. Они на секунду включили его и Джордан услышал песню, которую любил.

— Это для сегодняшнего вечера? — спросил он.

— Нет, сэр. Для Денвера мы уже сделали запись. Это будет для Чикаго.

Чикаго. Скоро они прибудут в этот город, а он еще так и не знает — как ему поступить. Взяв свою речь для Рапид-Сити, Джордан направился дальше, чтобы промочить горло элем. Здесь он увидел Бонни. Она глянула на него критически.

— О! Самое время привести прическу в нормальное состояние. Чего изволите?

— Да я и сам не знаю, — улыбнулся Джордан, опускаясь в кресло.

— Это займет пятнадцать минут.

Бонни была одной из тех, кто отвечал за внешний вид Джордана, он очень ей доверял. Низенькая и плотная, с улыбкой, широкой, как у Багса Банни, она обладала волшебными руками, и к тому же неисчерпаемым запасом историй из жизни своего семейства. Повернув зеркало, она занялась его прической.

А его мысли перенеслись опять к Джинни. Только после трех лет совместной жизни они поняли, что что-то не так. Джордан обратился к врачу. Однако выяснилось, что дело в Джинни. И никакие лекарства и процедуры не помогли. Джордан уже начал подумывать о приемном ребенке, но Джинни отказалась. Она сказала, что, возможно, это — Божья воля.

Джордан очень переживал. Джинни доставила ему самое большое разочарование в жизни, потому что он очень хотел иметь детей. Мысль о том, что они — не обычная семья, а просто два человека, которые живут вместе, ужаснула его. Будущее было бесцельным. И тогда у него начался новый период — он стал участвовать в сомнительных финансовых операциях, проводить время с дамами легкого поведения, и охотней всего — самого легкого. И он при этом не испытывал ни малейших угрызений совести. Джинни жаловалась, угрожала, плакала. Джордан слушал ее, но не слышал.

Однажды за обедом она сказала ему, что хотела бы с ним развестись. Она уже упаковала свои вещи, чтобы отправиться к родителям. Она дает ему две недели, и, если все будет по-прежнему, от родителей она не вернется. Джордан прошелся по пустому дому, думая, что у него практически нет выбора. Скандал и сплетни вокруг развода поставят крест на всех его планах. И кроме того, ему все же не хотелось терять Джинни.

Сейчас все это казалось таким давним. Прежние отношения налаживались медленно. Все встало на свое место только тогда, когда он решил баллотироваться на пост президента. Они работали вместе на одном дыхании, как одно целое — до самого его выдвижения на пост президента от демократов. Правда, была трудность — Джинни не была остроумной, красавицей уже тоже. Не была она обычной домохозяйкой и матерью, а такую вряд ли избиратели захотят видеть «первой леди», опасаясь, что в Белом доме именно она будет верховодить. И потому ее облику пришлось придать больше мягкости, и было решено, что ей не стоит особенно выделяться на время предвыборной кампании. К тому же нужно было избегать лишних вопросов. Джинни ни под каким видом не хотела, чтобы кто-то хотя бы догадывался об истине, почему у них нет детей. Даже Рик и Шелби: им были даны инструкции на подобные вопросы отвечать, что она слишком занята серьезными проблемами и слишком независимая личность.

Джинни просила его уважить ее гордость. Пусть это будет одним из немногих их секретов от американского народа. Интересно, что будет, если откроется, что у него есть сын? Как им тогда быть с ее гордостью?

Анни и Джинни — они такие разные, одна эффектная незнакомка из другой страны, другая — такая домашняя и знакомая. Он не мог представить себе Анни в домашней обстановке, а Джинни виделась ему только в комнате.

— Не правда ли, я — гений, — провела последний раз по его волосам расческой Бонни. — Пятнадцать минут назад голова походила на какой-то кактус. А теперь — просто голливудская звезда.

Джордан подумал, не попросить ли Бонни помочь ему попасть в отель, где его ждет Анни. Все говорили, что она к нему неравнодушна. Он увидел ее взгляд в зеркале и смутился. Потом встал и сжал ее плечи:

— Спасибо, малышка.

Джордан прошел по салону, чтобы вернуться на свое место. В его голове звучали слова песни «Вчерашний день прошел, о да, прошел… не думай о грядущем». Тут он почувствовал, что самолет пошел на посадку.

Рапид-Сити. Еще одна толпа, перед которой надо произнести еще одну речь, и это будет еще один вклад в достижение волшебной цифры 270 — именно стольких голосов он должен добиться. Он вздрогнул — настолько ясно он заранее ощутил холодный ветер на трибуне, увидел резиновые шары с его именем, услышал приветственные крики. Но тут уголком глаза Джордан увидел руки, раздающие игральные карты. И это навело его на одну идею, — он, кажется, придумал, как ему незаметно ускользнуть, чтобы встретиться с Анни.

Он знал, что идет на страшный риск, если его застанут в номере отеля с незнакомой женщиной. А рисковал он очень многим — женой, карьерой, будущим. Но в нем росло безудержное желание снова увидеть Анни и узнать о своем сыне. После всех этих бессодержательных лет — сын. Сердце у Джордана забилось чаще. Он понял, что не может не поехать.

25 В полночь

После четырех долгих гудков включился автоответчик. «Это телефон Розы Кассиди. Оставьте мне сообщение после сигнала». Том положил трубку и хмуро огляделся. Обертки от жевательных резинок, сигаретные окурки и старые автобусные билеты устилали пол автостанции. На одной из скамеек лежал пьяный. На стене были написаны телефоны, по которым предлагались сексуальные услуги на любой вкус. На противоположной стороне зала ожидания степенно прогуливался полицейский, разговаривая сам с собой и разминая пальцы рук. Том решил, что ему здесь определенно не нравится.

Но снаружи было не лучше. На улицы уже опустилась ночь, и они были совершенно безлюдны. Этот жутковатый город совсем не напоминал тот Нью-Йорк, который Том помнил. Два года назад, в начале школьных каникул, его мать взяла его в одну из своих деловых поездок. Они остановились в номере, где каждая из двух комнат имела мини-бар и телевизор. Том проснулся поздно и вызвал прислугу принести ему завтрак. Днем, пока мать была занята делами, он гулял по улицам или смотрел на парней, катающихся на роликовых коньках в парке. Там он повстречал компанию ребят из Нью-Йоркского университета, которые посоветовали ему посмотреть последние пластинки в «Тауэр Рекордз». Вечером мать взяла его в кино, а потом — в ресторан, где им подали невероятно большие бифштексы и замечательное мороженое. Вернувшись в номер, усталый, Том раскинулся на громадной кровати.

Но сейчас все казалось другим. Самолет приземлился в аэропорту Ньюарка, расположенном довольно далеко от Нью-Йорка. Дородный таможенный чиновник в аэропорту был неприветлив.

— Бизнес или развлечения? — хмуро прорычал он, изучая все еще действительную визу Тома. Том с робкой улыбкой сказал, что еще не знает сам. Чиновник хмуро глянул на него.

— А не мешало бы знать.

Автобус провез Тома по длинному черному туннелю и затем поднялся на шоссе, но и на шоссе, лишенном фонарей, Том не смог, даже прижавшись к стеклу автобуса, разглядеть ничего, кроме собственного отражения на стекле.

Хуже всего оказалось то, что Розы не было дома, а она была ключевым звеном в его планах. Когда он набирал ее телефон, то думал, что она, вероятнее всего, обомлеет, услышав его голос, но ему в голову не могло прийти, что не застанет ее.

Том глянул на большие часы на стене. Был час ночи. Возможно и такое, что Роза легла спать и, чтобы ее не тревожили, включила автоответчик. Такое объяснение выглядело убедительным. Придется явиться к ней домой. А эту ночь, возможно, провести и на улице, поскольку он не мог позволить себе отель. Том мысленно перевел свои фунты в доллары — получилось пятьдесят долларов. Это казалось большой суммой, но в десять долларов уже обошлись билет на автобус и телефонные звонки. Потому надо быть поосторожней с остальными.

Поскольку народ на автостанции не внушал ему доверия, Том решил подойти к одному из водителей и спросить, как добраться до Сентрал-Парк-Уэст. К его удивлению, эта улица была почти рядом — через двенадцать кварталов на север. Водитель посоветовал ему доехать на автобусе или в метро, но двенадцать кварталов он сможет одолеть и пешочком. Том вышел из здания автовокзала и на мгновение замер под порывом холодного ветра. Тут же он услышал голос из темноты:

— Эй, мужик, ты покупаешь?

— Простите? — автоматически Том направился на голос. Незнакомец держал что-то в руке. Том пригляделся. Человек в высокой шляпе и с длинным шарфом держал в руке полиэтиленовый пакет. Иисус, он предлагал наркотики!

— Нет, благодарю, — вежливо сказал Том, делая шаг назад. Он развел руки и добавил: — Боюсь, у меня нет денег.

Человек хихикнул и повернулся к двери. Оттуда под свет фонаря вышли еще двое, ответ Тома привел их в неописуемое веселье. «Боюсь, у меня нет денег!» — повторил один, улыбаясь другому. Все трое двинулись к Тому. Он повернулся и побежал. Они что-то кричали вслед, но, к счастью, не бросились в погоню. Видно, их слишком развезло.

Том двинулся на север, стараясь далеко обходить темные углы и людей, роющихся в мусорных баках. Но вскоре стали встречаться более солидные дома, хотя каждый квартал оказался много протяженней, чем он ожидал. Мимо пронеслось такси, но Том был полон решимости продолжить свой путь. Вскоре его взору открылся Центральный парк, похожий на зеленый оазис среди скал. Здесь стояли два фургона, ожидая туристов или романтичных влюбленных. На траве спали лошади. Том попытался разыскать номер очередного здания, чтобы определить, далеко ли еще идти.

Внезапно он заметил женщину в кроссовках и шортах, трусцой пробегающую мимо. Возможно, она даст ответ на этот вопрос. Он выступил по направлению к ней с вежливым: «Извините».

— Убирайся с дороги, ублюдок! — крикнула она, хватаясь рукой за пояс. — У меня нож.

Том отпрянул. Женщина пробежала мимо. Том двинулся дальше — от одного фонаря к другому, рассчитывая, что рано или поздно увидит какой-нибудь номер. Наконец на углу Семьдесят второй стрит он увидел номер 120. Это было гигантское здание, напоминающее замок из сказок братьев Гримм. На железной ограде красовались драконы и античные боги.

— Могу я вам чем-нибудь помочь, сэр? — спросил сторож.

— Я разыскиваю Розу Кассиди.

— Ее нет в городе.

— Вы уверены?

— На сто один процент.

— А когда она вернется?

— Не в наших правилах отвечать на такие вопросы. Она вас ждет?

Том объяснил, кто он такой. Он уверен, что Роза будет рада его видеть и ей очень не понравится, когда она узнает, что ему пришлось уйти.

— Мне надо хотя бы переночевать. Она бы обязательно разрешила, — уверил он. Портье нахмурился.

— Вы англичанин?

— Да, это так.

— Знаете, моя жена без ума от «Вверх по лестнице, ведущей вниз». Она мне все уши прожужжала — ах, вот какие у них джентльмены, какие леди. Я сказал ей: не надоедай мне со всей этой ерундой. — Он пожал плечами. — Женщина.

Том из деликатности кивнул.

— Извини, сынок, но я не могу пропустить тебя без разрешения мисс Кассиди. А почему тебе просто не устроиться в отеле? — Его глаза скользнули по футболке и джинсам Тома. — Или в общежитии? Тут есть одно через несколько кварталов. Подожди здесь, я найду адрес.

Вооруженный адресом и рисунком — как добраться до места, Том тронулся в путь. Теперь ему придется преодолеть еще довольно большое расстояние, а ноги уже здорово устали. Когда Том наконец добрался до общежития, он обнаружил, что оно находится там, где он встретил бегущую женщину. Пройдя несколько шагов от освещенной части улицы, Том увидел темную фигуру и замер на месте. Но это оказался хорошо одетый человек с пуделем на поводке, наклонившийся, чтобы сгрести в пластиковый пакет то, что оставил на дороге пудель. Оба они прошествовали мимо Тома, человек нес свой пакет с необыкновенной важностью — так, наверное, носили цветы придворные кавалеры во времена Елизаветы. Тому захотелось рассмеяться. Определенно, это был странный город.

Общежитие оказалось небольшим домом из коричневого кирпича, охраняемым неразговорчивым поляком с лицом в глубоких морщинах. Цена самого дешевого номера, рассчитанного на пять человек, была девятнадцать долларов, и еще девятнадцать долларов Тому пришлось заплатить за регистрационную карточку для молодежных общежитий. Никакие кредитные карточки здесь не принимали. Том выложил деньги с обреченностью игрока, который ставит на кон последнее. Теперь у него оставалось только четыре с половиной доллара.

Человек за стойкой открыл шкаф и вручил Тому полотенце и две простыни. В комнате было шесть коек, отчетливо чувствовался запах грязных носков.

— Шведы, — буркнул сопровождающий. — Из самой Швеции.

Том разделся и скользнул под одеяло, но через секунду вскочил, вспомнив о бумажнике в своих джинсах. Он спрятал его под подушкой. Лежа в темноте, он стал раздумывать, как ему быть дальше. Прежде, чем проститься, портье намекнул, что Тому можно бы заглянуть завтра. Что это значит — Роза должна вернуться? Можно ли здесь найти место, где принимают английские кредитные карточки? Представляют ли завтрак в этом общежитии? И что он вообще здесь делает?

После долгих раздумий Том пришел к выводу, что перед ним стоят две проблемы. Первая заключается в том, что у него нет денег. Вторая — он не знает, где сейчас находится Джордан Хоуп. Обе проблемы можно было бы решить, посетив редакцию какой-нибудь газеты. Хотя бы «Нью-Йорк Таймс». Ему даже не нужно встречаться с Розой.

Один из шведов захрапел. Том натянул одеяло на голову. Постепенно он стал погружаться в сон. Последней его мыслью было — что это такое: «Вверх по лестнице, ведущей вниз»?

26 Будь что будет

«Хоупа — в президенты!» Такой плакат увидела Анни в аэропорту О’Хара. С плаката улыбался Джордан, и Анни, хоть и уставшая с дороги, не могла не улыбнуться в ответ. Какой ерундой занимаются газеты, споря о том, был ли Джордан в Оксфорде наркоманом или нет и были ли у него еще какие грешки, — как будто можно дожить до сорока и оказаться абсолютно безупречным.

Она села в такси, чтобы добраться до Чикаго. Невероятно хотелось спать, хотя здесь было еще только полдесятого. По мере того, как они приближались к центру города, автомобилей становилось больше. На тротуарах стояли очереди — в кинотеатры и джаз-клубы. Везде можно было встретить предвыборные плакаты.

— Вы решили, за кого будете голосовать? — спросила Анни водителя такси.

Водитель, откинувшись назад на сиденье, поднял голос, чтобы перекрыть шум:

— Вы знаете, леди, что делал Джордан Хоуп, когда посетил Чикаго в прошлый раз? После своих речей и прочей ерунды он пошел на стадион посмотреть, как играют наши «Медведи». Он ел кукурузные хлопья и подбадривал наших парней. Ему вставляют палки в колеса, ну да, а как иначе при такой-то жене — платье в обтяжку! Я точно буду голосовать за Хоупа. У него в «Хилтоне» завтра будет встреча. Это рядом с вашим отелем.

— Вот как, — протянула Анни. Она откинулась на сиденье, чувствуя, как замерло ее сердце. «Не думай об этом», — сказала она себе.

В отеле для нее не было никаких сообщений, что значило, что о Томе так ничего и неизвестно. Стараясь справиться со своим беспокойством, Анни проследовала за портье в свою комнату. Комната оказалась просторной, широкие окна выходили на озеро Мичиган и Грант Парк. Без сомнения, Джордан должен был хорошо знать об этом озере — именно здесь проходили столкновения между полицией и борцами против войны во Вьетнаме в 1968 году. На одном из столов в вазе стоял громадный букет цветов. Она подумала поначалу, что это — любезность со стороны отеля, но затем нашла карточку с надписью «Добро пожаловать в Чикаго. Ли Спаго».

Похоже, он — неплохой человек. Он предлагал ей остановиться у него дома, но она этому воспротивилась. Завтра утром он должен будет за ней заехать и отвезти в больницу, а затем они вместе отправятся на ленч. Странно — она увидит второго мужа своей матери. Да и вообще — он странный, этот город. К тому же именно в этом городе жил сам Аль Капоне.

Анни разделась и приняла душ. Она так устала, что едва держалась на ногах. Последние дни она очень много работала, стараясь развязаться со всеми делами перед поездкой, и потому домой приходилось возвращаться поздно. В какой-то мере это было и хорошо — меньше времени оставалось на беспокойство о Томе. Каждое утро она с замиранием слушала последние новости, ожидая, как голос диктора вдруг объявит: «Шансы кандидата от демократической партии Джордана Хоупа выглядят сейчас неважными, поскольку распространились слухи о том, что он — отец незаконнорожденного ребенка от давней его знакомой по Оксфорду». Но этого сообщения она, к счастью, так и не услышала. Одно время она опасалась, что пропажу Тома обнаружат сестры, но, к счастью, нет созданий, более занятых собой, чем девочки-подростки. Эмма и Касси оставались такими же мечтательными, непредсказуемыми и очаровательными, как всегда.

Анни тщательно вытерла свои волосы. Затем надела халат и вернулась в комнату. Она хотела спать, но надо было закончить еще одну работу. В аэропорту Хитроу она купила фотоальбом и теперь намеревалась заполнить его фотографиями. Фотографий было много — там были дети, вечеринки, дни рождения, путешествия во время отпуска, ее свадьба — здесь было двадцать лет ее жизни. Это Эдварду пришло в голову, что ей следует привезти матери семейные фотографии. Тогда это показалось ей интересной идеей, но сейчас, перебирая фотографии, она стала раздумывать — а стоит ли? Вот здесь Тому шесть месяцев, он пузатый карапуз, и, глядя на фотографию, Анни снова пережила ту нежность, которую тогда к нему чувствовала. А если бы она послушала мать, Тома у нее могло бы и не быть.

Анни опустилась на кровать и закрыла глаза. Хватит ли у нее духу встретиться со своей матерью? Что они могут сказать друг другу? Могла ли она простить матери ее прощальные слова: «Раз так, то ты одна будешь заниматься своими проблемами»?

Прошло немало времени, прежде чем Анни обнаружила свою беременность. На каникулы она с друзьями отправилась в поездку по Европе. Но их группа распалась, и Анни осталась в Греции, подрабатывая в качестве официантки в барах или тавернах днем и ночуя на пляжах. Внезапную потерю аппетита она объясняла себе тем, что питаться ей приходилось, в основном, «кебабом». В начале сентября она вернулась в Лондон, поскольку в Греции начинался сезон ветров, а их завывание наводило на мрачные мысли. Тетя Бетти, увидев ее, сразу посоветовала ей провериться у врача. Доктор задал несколько вопросов, провел исследование и сказал, что она на третьем месяце. Как будто земля разверзлась под ее ногами. Анни шла от врача как сомнамбула, не видя ничего вокруг. Роза была в Америке, и Анни решила обратиться к своей матери.

Ее мать гостила в это время в Кенте, у своей школьной подруги Глории, которая очень удачно вышла замуж. Стоял прекрасный летний день. Дом, куда приехала Анни, был полон цветов. Дочь Глории, Камилла, должна была на следующий день выйти замуж, и в доме полным ходом шли свадебные приготовления. Разговоры только и крутились о том, как принять гостей. Чувствующая себя плохо, с искаженным лицом, Анни ощущала себя чем-то вроде привидения на празднике. Анни выбрала минуту, когда все были заняты чаем на террасе, и сообщила свою новость матери. Та опустилась в кресло. Какое-то время она молчала, на лице четко прорезались складки морщин. Затем она вернулась к своему обычному сарказму:

— И никакого молодого человека, готового сделать тебя «порядочной женщиной», похоже, у тебя нет?

Анни вспомнила о Джордане, который сейчас живет в Америке, и об Эдварде, с которым так жестоко поступила. Признаться в том, что она не знает, кто отец ребенка, она не могла.

— Нет. То есть, я никому не хочу об этом говорить.

— Раз так, то ты одна будешь заниматься своими проблемами. А я знаю, о чем я говорю. Уж поверь. — Она помолчала. — Я сама была в такой ситуации.

Мать поднялась и подошла к камину. После смерти своего мужа она снова стала курить. Анни, как завороженная, смотрела, как мать вынимает сигарету из серебряного портсигара и щелкает зажигалкой.

— Я не говорила тебе об этом раньше — так хотел отец, но, думаю, сейчас пришло время. Это поможет тебе не совершить ошибку, которая разрушит всю твою жизнь.

Анни почти не дышала.

— Что?

Мать выпустила кольцо сигаретного дыма.

— Когда мы с твоим отцом поженились, я была уже беременна.

Через открытое окно Анни могла слышать воркование голубей и удары по шарам на поле для крикета.

— Мною? — осмелилась спросить Анни.

— За кого ты меня принимаешь? Ты должна знать, что твой отец — моя первая любовь, и мы решились на это только после помолвки. К сожалению, в первый раз он был не очень осторожен. Странно для доктора, не правда ли?

Анни глядела на нее молча.

— В те времена в подобных случаях женились. И никаких вопросов о незаконнорожденных детях не возникало. Аборты преследовались. К тому же я и твой отец тогда, без сомнения, любили друг друга.

Анни неподвижно сидела на софе.

— Дорогая моя, ты даже не представляешь себе, что такое — иметь ребенка. Он довольно мило выглядит в пеленках, но, когда ты вынуждена приглядывать за ним весь день, да еще и часто не спать по ночам, все это воспринимается совершенно иначе. Твой ребенок долгое время даже не будет глядеть на тебя — только, плакать, мочить пеленки и требовать, чтобы его кормили. Я себя чувствовала ужасно — хотя старалась этого не показать.

— И что ты чувствовала, когда у тебя появилась я? Неприязнь? Скуку? Ты же из-за меня никуда не могла отправиться? — голос Анни задрожал.

— Поначалу. Не злись, дорогая. Конечно, когда ты подросла, тебя можно было наряжать и прогуливать. Ты была много красивее, чем большинство детей, знаешь ли.

— А потом ты отослала меня в школу. — Мать стряхнула пепел с сигареты.

— Анни, на твоем месте я не вставала бы в позу. Это не идет тебе, особенно в твоем нынешнем положении. Мне жаль, что с тобой приключилась такая неприятность. Я только хочу сказать, что ты слишком молода, чтобы стать матерью. — Она глянула в зеркало над камином и поправила прическу. — А я — слишком молода, чтобы становиться бабушкой. Вот что, — она повернулась к Анни. — Я оплачу операцию, а потом мы вместе проведем где-нибудь пару недель. Это будут маленькие каникулы.

Анни выпрямилась:

— Я ненавижу тебя! — выкрикнула она. На глазах появились слезы. — Ты — самая плохая мать в мире.

— Не кричи так, — сказала мать, глянув на дверь. — Я только стараюсь тебе помочь.

— Черт, да единственный человек, которому ты всегда хотела помочь, была только ты сама. Ты и об отце нисколько не заботилась. Не волнуйся, тебе не придется заботиться и обо мне.

— Анни!

Анни, опомнившись, поняла, что она трясет свою мать за плечи.

— Я больше тебя никогда не увижу. Думаю, тебе предстоит ужасная, одинокая жизнь.

— Подожди! Куда ты собираешься?

— Прочь отсюда. Неважно куда. — Анни схватилась за дверную ручку. Слезы катились по ее рту и шее. Ее мать бросилась за ней в зал.

— Что мне сказать Глории?

…Анни поднялась с кровати, стараясь прогнать воспоминания. Она пересекла комнату и подошла к мини-бару. Виски — вот что ей сейчас необходимо. Она долила стакан с виски водой и вернулась на кровать. На фотографии она увидела Эмму, в ее первой школьной форме. На другой фотографии Касси играла в пьесе, поставленной на Рождество, хозяйку гостиницы. А вот Эдвард в панаме на ступеньках испанского собора. Это была ее жизнь, и только ее. И передать своей матери ни одно из своих переживаний — и плохих, и радостных — она не хочет. Анни сжала губы. Пожалуй, идея Эдварда была неудачной.

Но все же стоит показать эти фотографии, но с другой целью, чтобы эта старая ведьма поняла, что она пропустила. Анни принялась засовывать фотографии в полиэтиленовые пакеты альбома. Ее руки двигались механически, и только на последней фотографии Тома она задержалась. Он был с развевающимися на ветру волосами. Она посмотрела на эту фотографию, потом вложила ее в пакет и положила альбом к изголовью. На завтра все дела сделаны. Анни выключила свет и почти сразу заснула.

27 Спаси меня

Гигантская статуя на Таймс Сквер простирала вверх свои руки. Из вентиляционных шахт метро вверх в небо поднимался пар. Слышались резкие сигналы машин. Откуда-то доносилась музыка. Вспыхивали огни неоновых реклам, отражаясь в каплях дождя. Когда на светофоре зажегся зеленый свет, машины рванулись вперед к площади Колумба. Прямо под статуей великого путешественника спал бездомный, закутавшись в газеты, газеты безжалостно трепал ветер. Неподалеку ожидала такси парочка, только что вышедшая из Линкольн-Центра. На женщине было норковое, на мужчине — кашемировое пальто.

Роза смотрела на эту обычную сцену, повторяющуюся каждый вечер, из окна машины. Она вздохнула. Если и есть что-нибудь для нее лучше, чем жизнь в Нью-Йорке, так это возвращение в этот город после отъезда. Она собиралась уехать отсюда на все выходные, но двадцати четырех часов оказалось для нее достаточно, и она вернулась домой на поезде, сказав, что у нее много работы. Конечно, гостеприимство Блейн и Декстера было свыше всяких ожиданий. Они обновили свой особняк и жаждали этим похвастаться. Но любоваться новыми занавесками, люстрами и импортными французскими кухонными плитами? Правда, любовная история между Блейн и Декстером-младшим была хорошей темой для светских сплетен. Хотела ли Блейн своей беременности? Женится ли на ней Декстер? Подписали ли они брачный контракт? Если можно будет получить их фотографии втроем после рождения ребенка, это увеличит тираж до двадцати тысяч.

Машина Розы подъехала к ее дому. Привратник поспешил к двери.

— Удачной была поездка, мисс Кассиди?

— Превосходной. Вы можете достать чемоданы из багажника?

— Карл сказал, что к вам приходил прошлым вечером какой-то молодой человек.

— Вот как? Кто это?

— Я не знаю. Он сказал, что оставил вам телефонное сообщение.

Возможно это тот фотограф, который ей так надоел. Если повезет еще раз, она натравит на него полицию. Роза отправилась к лифту, предоставляя привратнику доставку ее чемоданов наверх. В ее комнате была куча корреспонденции, в основном — счета и приглашения. Роза нажала кнопку на автоответчике и протянула руку за ножом для вскрытия писем.

Гудок, потом щелчок.

«Привет, это Кинди. Я звоню вечером в пятницу. Только что пришли отличные снимки Джинни Хоуп. Они от ее школьного приятеля. Ты умрешь, когда увидишь ее в платье для выпускного бала. Я оставлю их в конверте на твоем рабочем столе, на случай если ты вернешься до понедельника. В понедельник увидимся».

Ура. Это будет лишним оправданием того, что она не могла остаться у Блейн на весь уик-энд. Роза отложила в сторону свой счет на цветы, счет за пользование кредитной карточкой и письмо с просьбой материальной помощи от библиотеки Бодлейана.

Гудок, щелчок.

«Привет, Роза. Это — Рик Гудман. Нам нужно поговорить. Позвони мне».

Гудок, щелчок.

«Роза, это Том».

Роза резко выпрямилась. Она мигом пересекла комнату и увеличила громкость.

«… Я в аэропорту. Я хотел бы остановиться у тебя на день или два… Том Гамильтон, твой крестник. Ты, наверное, вышла. Я позвоню еще раз, как только доберусь до Нью-Йорка».

Гудок, щелчок.

«Извини, это опять я. Не сообщай матери, что я здесь. Я объясню все тебе позже. До свидания».

Роза быстро перекрутила ленту вперед. Еще было шесть звонков от Тома, все вместе они звучали как радиограмма.

Он отправляется в общежитие. Он покинул общежитие. Он находится в телефонной будке в центре города. Он в магазинчике, где продают кофе. Он — в магазине музыкальных пластинок. Деньги у него кончились, но она не должна волноваться. Этот глупый мальчик никогда не говорил время, когда звонит, но, по счастью, время фиксировал автоответчик. Последний звонок был сделан полчаса назад из кафе в Вестерн Виллидж, голос Тома с трудом перекрывал звон посуды. Роза схватила карандаши с волнением записала этот адрес.

Почему он звонил именно ей? Она не могла дать на это ответ. Том Гальмитон, отцом которого мог быть Джордан Хоуп, парень, который мог изменить результаты президентских выборов и за интервью с которым любой журналист убьет кого угодно. Его надо было немедленно разыскать. Роза заказала по телефону такси, быстро забежала в комнату, чтобы надеть более удобные туфли и захватить бумажник и пальто, и выбежала из своей комнаты.

Они не сразу нашли нужное кафе. Пришлось медленно проехать несколько кварталов, прежде чем Роза крикнула: «Это здесь!» У кафе стоял ряд мотоциклов. Сквозь стекло было видно, что здесь полно народа. Роза решительно выбралась из машины, ответив на протестующее восклицание водителя:

— Если хотите, чтобы вам заплатили, то ждите здесь.

Громкая музыка ударила в уши, когда она открыла дверь. Здесь она выглядела как принцесса, посетившая хлев. Тома она заметила раньше, чем он ее. Как он подрос… Том сидел за столом, уставленным бутылками, определенно навеселе, за столом сидели еще три подозрительных типа. Когда Том увидел ее, на лице его отразилось облегчение.

— Привет, Роза, — произнес он и поцеловал ее щеку. — Разреши представить — Мики, Рамон и Бак.

— Привет, ребята, — кивнула Роза, держа руки в карманах. Нужно ли говорить, что Бак был здоровенным громилой в кожаной безрукавке и с татуированным тигром на плече?

— Не хочешь чего-нибудь выпить? — вежливо осведомился Том. — Но, боюсь, тебе придется платить самой — у меня полностью вышли наличные. Здесь можно заказать тушеное мясо с ребрышками.

Как раз в эту минуту мимо прошел официант со здоровенным подносом, на котором красовалась почти целая грудная клетка коровы.

— Это очень любезно с твоей стороны, Том, но, я думаю, нам следует вернуться обратно. Могу я за тебя расплатиться?

Когда Роза вынула бумажник, то краем глаза заметила пару горящих глаз. Должно быть, это был Рамон.

— Мы совершили здесь сделку, леди. Мы купили ему пиво. Потом мы приедем в Лондон, и Том нам покажет этот город. Верно, Том?

— Абсолютно. — Том улыбнулся Розе. — Я рассказывал им о Лондоне.

— Понятно. Том, твой багаж где?

— Здесь, — Том выволок из-под стола бесформенный нейлоновый рюкзак. Этот багаж Розу удивил — она никуда не отправлялась без минимум трех чемоданов. Рюкзак Тома не был даже полон.

Она провела его к такси и отдала водителю распоряжение ехать обратно.

— Из всех заведений в этом городе, да и во всем мире, это — самое неподходящее. Здесь собираются самые отпетые громилы.

— Ну, все было хорошо, — возразил Том. — Кроме того, что они советовали, где можно купить «крэк». Но единственное, что я хотел, это есть. Я такой голодный!

— О, — протянула Роза. Ни один человек из ее окружения не позволил бы себе быть голодным. — Сейчас мы посмотрим, что у нас есть.

— Для меня, по крайней мере, яичницы будет достаточно.

Остаток пути она молчала. Том был слишком усталым. Она узнает все в свое время.

Давненько Роза не принимала у себя гостей. Она сразу показала ему душевую для гостей и была польщена восклицанием, которое вырвалось у Тома, когда он увидел сверкающие хромом краны душевой. Раздельные душевые — это великое изобретение. Нет ничего хуже, когда вы приводите кого-нибудь на ночь, и потом обнаруживаете следы мыла в ванной.

Как только Том заперся в душевой, Роза направилась к телефону, но так и застыла с протянутой рукой. А стоит ли сейчас звонить Анни? Конечно, Анни была во взвинченном состоянии, думая, что он может попасть к продавцам наркотиков, к гомосексуалистам Или — упаси Бог! — в объятия желтой прессы. Пожалуй, лучше всего постараться успокоить Тома и постараться выведать у него его дальнейшие намерения. К тому же, если Анни надумает лететь в Нью-Йорк, к Тому, она не получит возможности попасть на встречу с Джорданом, а это был ключевой момент разработанного Розой гениального плана. Нет, этого Роза допустить не могла. Кроме того, Том сам просил ее не сообщать ничего матери. Успокоив этой мыслью свою совесть, Роза направилась на кухню. Бедный мальчик был голоден.

Она открыла дверцу холодильника и изучила его содержимое. Три лимона, пузырек с витаминами, восемь бутылок минеральной воды и две полупустые бутылки шампанского. Интересно, как изготовить яичницу без яиц?

Роза замерла в нерешительности. Можно было бы послать Сузи достать что-нибудь для бутербродов, но Том наверняка привык к мамочкиным угощениям. Ну ничего, Роза тоже ей не уступит. И Роза принялась выдвигать ящики, которых не касалась на протяжении многих месяцев. В одном ящике она нашла передник. Это неплохая идея. Она надела передник и взялась за работу. Когда Том вернулся — в долгополом халате и с мокрыми блестящими волосами — и увидел то, что было ему приготовлено, он воскликнул:

— Фантастика!

Роза улыбнулась загадочной улыбкой. На серебряном подносе стояли тарелки с икрой, орехами, калифорнийскими оливками и нарезанными лимонами, а также с домашним печеньем — когда-то она испекла его в духовке. В серебряном ведерке со льдом охлаждались обе бутылки с шампанским. Роза открыла бутылку и налила розовое пенящееся шампанское.

— Добро пожаловать в Нью-Йорк. Они чокнулись.

— Твое здоровье, — произнес Том.

Роза осушила свой бокал и поставила его на стол.

— Теперь, Том, расскажи мне все. Ты убежал? — Том нахмурился.

— Вроде этого. Я… я приехал в гости.

— Как трогательно. И ты хочешь чтобы я тебе помогла?

Ей пришлось ждать ответ, пока Том дожевывал печенье.

— Ты, конечно, знаешь Джордана Хоупа? — Черт подери. Он все-таки вышел на след. Роза глянула на него внимательно.

— Джордан Хоуп! Само собой. Наши пути пересекались когда-то.

— Я хочу встретиться с ним, — сказал Том. — Ты можешь мне помочь? Мать говорила, что ты знаешь тут всех и можешь выйти на любого человека.

— Все имеет свои пределы, — иронично улыбнулась Роза. — А затем тебе это надо?

Том потянулся за следующим печеньем.

— Это мое дело.

— Том, ты знаешь, для тебя я сделаю что угодно. Но как я могу тебе помочь, если не ведаю, что происходит?

На кухне что-то упало. Роза побежала на кухню — узнать, в чем дело. Это грохнулась банка крабов. Роза немедленно открыла банку, разложила ее содержимое на тарелку и поставила ее перед Томом.

— У меня довольно забавная история, — начал Том. Постепенно она вытянула из него все. Ну да — именно то, чего боялась Анни, — Том увидел фотографию и отправился разыскивать документ о своем рождении, а потом начал подозревать, что его настоящим отцом является американец, баллотирующийся в президенты США. Роза сочувственно кивала головой. Она видела, как взволновало его это неожиданное открытие.

— Я уже собрался в «Нью-Йорк Таймс», — признался он, слишком погруженный в свои мысли, чтобы заметить, как эту новость восприняла Роза. — Но, по правде, я не знаю, что мне делать.

— А что говорит Анни? — спросила Роза.

— Она слишком занята своей работой, — ответил он. — Она меня даже не слушала.

— И она думает, что ты в Оксфорде?

— Наверное, — пожал плечами Том. — Я разузнал, что отец и мать не были женаты, когда я родился. Я даже думаю, что тогда они не жили вместе. — Он повернулся к Розе. — Это так?

— Боже мой, это было так давно. Сказать по правде, как только Анни покинула Оксфорд, связь у нас прервалась надолго. Но они с Эдвардом тогда точно были знакомы. Одно я знаю точно — когда они поженились, у них был ребенок.

Том положил нож на тарелку.

— Почему мне все врут? — Его глаза заблестели. — Я видел документ о своем рождении. Человек, который подписал этот документ, это ты. «Роза Кассиди, Леди Маргарет Холл, Оксфорд. Род занятий: студент. Вид отношений: Подруга». У меня в рюкзаке есть копия. Хочешь на нее взглянуть?

На этот раз Роза была действительно поражена.

— Я забыла про это, — произнесла она тихо. Внезапно она вспомнила Анни на одной из больничных коек, мимо которых нянечки время от времени проносили малышей, поскольку наступило время кормления. Ни она, ни Анни не знали тогда, что делать с новорожденным.

— Чего вы все боитесь? — спросил Том. — Никто не говорит мне правды. Ни мать, ни ты. А… отца я спросить не могу. — Его лицо вдруг изменилось. — Может, Джордан Хоуп все-таки скажет все как есть.

— Хм, Том, ты… Ты не думаешь, что не стоит приходить с этим к Джордану за четыре дня до выборов?

— А ты думаешь, мне легко жить, не зная даже, кто мой отец?

Голос Тома сорвался. Он был настроен достаточно решительно. Волосы высохли и теперь топорщились сзади, как у дятла.

— Извини, — произнесла Роза. — Наверное, ты прав. Хочешь мороженого?

— Что? Ах, да, пожалуйста.

Роза поставила перед ним чашку с фруктовым мороженым. От времени мороженое затвердело, но Том был слишком погружен в свои переживания, чтобы заметить это. Закончив с мороженым, он положил ложку. Его плечи поникли.

— А может, я не прав? — задумчиво спросил он. — Я доставляю людям столько беспокойства. Я потратил все свои деньги. Может быть, меня уже исключили из Оксфорда. — Он с беспокойством глянул на Розу. — Что ты об этом думаешь? Честно.

Она положила свою руку на его.

— Я думаю, что ты очень устал и нуждаешься во сне. И не волнуйся. — Она улыбнулась. — У меня есть один план.

28 Имей снисхождение

Утром Анни надела свое лучшее платье и сделала прическу в деловом стиле — эту прическу Эдвард называл «фрейлин». Затем критически оглядела себя в зеркале. Только после этого она отправилась в больницу, помня последние слова, сказанные Эдвардом: «Имей снисхождение».

Но она могла бы и не напоминать себе эти слова. Когда сиделка показала на кровать, ее вчерашнее негодование и обида исчезли. Это был не прежний монстр, это была старая страдающая женщина. Ее фигура почти не морщила покрывало складками — такой мать стала худой. Казалось, она спала. Ее волосы были коротко пострижены, руки лежали вдоль тела, бледные, как у куклы. К ней были подключены какие-то аппараты, поддерживающие жизнь в теле. Анни долго смотрела на эту сцену.

Затем она подошла к больничной койке и села рядом.

— Мама? — тихо произнесла она. — Это Анни. Глаза женщины открылись. Она медленно повернула голову, и только сейчас Анни смогла узнать знакомые черты, как на полустертом рисунке. Губы матери шевельнулись. Анни нагнулась к ней.

— Я выгляжу как страшилище, — сказала мать. Она угадала мысли Анни так точно, что та не сразу нашлась, что ответить.

— Не думай об этом. Ли написал мне. Он писал, что твое состояние довольно хорошее.

Взгляд матери прошелся по ее лицу, волосам, и одежде.

— Он написал, что, возможно, ты хотела бы узнать что-нибудь о моей семье.

Анни увидела, как в глазах матери загорелся слабый огонек.

— Расскажи мне.

И Анни рассказала. Об Эдварде и Томе, о Касси и Эмме, о доме, в котором они живут, и об их жизни. Слушая себя, Анни вдруг поняла, что жизнь у нее сложилась очень удачно. Она рассказывала довольно долго. Мать слушала, полузакрыв глаза. Пару раз Анни приподнимала ее, чтобы дать возможность выпить немного воды. Когда рассказ окончился, наступила долгая тишина. Анни слышала, с каким трудом мать дышит.

— Я хотела бы увидеть твоих детей. Это признание полоснуло сердце Анни, точно нож. Она достала альбом, стараясь улыбнуться.

— У меня здесь есть несколько фотографий. Когда ты почувствуешь себя лучше, можешь на них взглянуть.

Анни положила альбом на столик у койки. Когда она вернулась на стул, то обнаружила, что мать внимательно глядит на нее.

— Ты выглядишь очень важной дамой.

— Я знаю. Наверное, мне не следовало так одеваться.

Мать закрыла глаза. Ее пальцы согнулись.

— Я была никудышной матерью. — Глаза Анни наполнились слезами.

— Да, это так, — прямо сказала она. — А я совсем не такая, как ты, — добавила Анни. — Мне с детьми всегда весело и интересно. Значит, ты меня не сумела испортить, значит, ты была не такой уж и плохой матерью.

— Ли сделал меня лучше… я думаю. Добрый человек… Не хочу, чтобы он страдал от одиночества.

— О, мама… — Анни наклонилась вперед и тронула ее жесткие волосы. — Я буду с ним переписываться, если это ему как-то поможет, пусть приезжает к нам в Лондон.

Мать чуть заметно кивнула. Анни поняла, что вряд ли сегодня их разговор продолжится.

— Ты теперь должна отдохнуть. Завтра я снова приду. — Она погладила руку матери. Кожа была сухой, как пергамент. — Я рада, что пришла. До свидания.

Анни вышла в прихожую и на мгновение остановилась, стараясь справиться с эмоциями.

— Анни?

Она глянула перед собой и увидела невероятно полного человека лет семидесяти, с лицом боксера и копной черных волос. Его синий костюм для него был тесен, и пуговицы с якорьками с трудом стягивали пиджак на животе. Это определенно был не доктор. Человек осторожно тронул ее за локоть, как берут лунатика.

— Я — Ли, — сказал человек.

Ли отвез ее в ресторан на самой вершине небоскреба, откуда открывался удивительный вид на Чикаго, хотя туман, поднимающийся с озера, размывал панораму. Ли был в таком ужасном расположении духа, что Анни решила дать ему выговориться. Он рассказал о том, как он познакомился с «Мари» во время круиза. Это был его первый отпуск после того, как его дела пошли успешно. Из этого замечания Анни заключила, что до этого его дела были неважными.

— Она была самой красивой женщиной из всех, которых я встречал прежде. Все мужчины глядели в ее сторону, и все жены приходили от этого в ярость. — Он хихикнул. — Моим преимуществом было то, что у меня не было жены. Никогда не имел на это времени.

Он как будто прочитал мысли Анни, потому что сразу добавил:

— Конечно, не помешало и то, что у меня было много денег, и мы очень подходили друг к другу. Она умела веселиться, делать из всего на свете приключение. Вся моя жизнь была работой. Я думаю, я переделал ее слишком много. Мой отец выбросился из окна во время великой депрессии. Когда я был ребенком, я поклялся, что никогда и ни у кого не буду клянчить, чтобы меня взяли на работу. Вдвоем с твоей матерью мы были как «красавица и чудовище». Когда наш круиз закончился, я прилетел в Англию, забрал все ее добро и привез ее к себе домой. Через неделю мы поженились.

Это оказался очень счастливый брак. Через несколько лет после того, как Ли развязался со своим бизнесом, они приобрели дом во Флориде, в котором оказались два птичьих гнезда. Они много играли в гольф и плавали. В Чикаго они посещали театр и оперу и каждое воскресенье проводили ленч в загородном клубе. Мари заинтересовалась старинными зданиями и совершала поездки, чтобы отыскивать красивые особняки. Еще Мари обожала устраивать приемы.

Поразительно, в его тоне не было ни тени недовольства материной самовлюбленностью или ее вечной раздражительностью. Когда он пригласил ее домой, она согласилась, надеясь, что там отыщет ответ на эту удивительную загадку. Их дом, выходящий окнами на озеро, располагался всего в двадцати минутах езды на север от города. Дом как дом — блеклые ковры, обычная стандартная мебель, вполне заурядный. Нет, она решительно не понимала, как этот мужчина мог жить с таким тяжелым человеком, как ее мать.

Ли протянул ей чашку кофе и спросил:

— А что произошло между тобой и твоей матерью? Она никогда не говорила, что была замужем, что у нее есть дочь. До тех пор, пока не увидела ту статью о тебе. Тогда она уже знала, что больна.

Анни, поколебавшись, все же спросила:

— А что она вам потом говорила?

— Только то, что ее муж умер, а с дочерью у нее плохие отношения. Больше я от нее не смог ничего добиться. Она тогда пошутила: «Хочу остаться для тебя женщиной с тайнами».

Анни внимательно глянула в его глаза. Да он и сам бы, вероятно, предпочел бы не знать всей правды.

— Я была совсем молоденькой, когда забеременела. А мужа у меня не было. Маму это повергло в шок. Я думаю… мы обе тогда погорячились.

— Ясно, — сказал Ли, но по его лицу было видно, что ему ясно далеко не все.

— Я сама виновата, — поспешно добавила Анни. — Я уехала и не сказала ей куда. А для нее это, наверное, было ужасное время. Только что умер мой отец. Он был военным врачом, поэтому, потеряв его, она потеряла и квартиру. Я думаю, она заслуживает сочувствия и снисхождения. Ей тогда нужно было как-то устраиваться, начинать жизнь заново. По-моему, ей это удалось — ее новая жизнь оказалась интересной для нее и счастливой.

Ли задумчиво кивнул.

— Я только не мог понять, почему у вас с Мари такие сложные отношения. Неужели кто-то может не поладить с Мари? Ваш голос показался мне по телефону таким приятным. Я еще подумал тогда — неужели женщина с таким голосом может быть похожа на ведьму?

— А вас я поначалу приняла за гангстера, — призналась Анни.

Ли понимающе рассмеялся.

— Это из-за моего носа. Если бы вы росли на Саут Сайд, вы бы стали отличным уличным бойцом.

Пора было прощаться. По ее настоянию, Ли вызвал такси, она не позволила ему отвезти ее в отель самому. На прощание Ли сжал ее руку.

— Ты и представить не можешь, как я благодарен тебе за то, что ты пришла, и не только из-за Мари. Я сам будто вернулся назад на двадцать лет.

Анни удивилась.

— Почему это?

— Знаешь, ты ведь вылитая Мари. Те же глаза, та же кожа, такие же потрясающие ноги — ты уже прости мою откровенность.

Анни хотела что-нибудь сказать, но так и не нашлась.

— Подожди, не уходи, — сказал он и нырнул в другую комнату. А вернулся с фотографией в руках.

— Это Мари на корабле во время круиза в 1974 году. Теперь попробуй сказать, что ты — не ее копия. Вы смотрелись бы как сестры.

Анни с удивлением глянула на фотографию. А ведь он прав. Она приблизила фотографию к глазам, стараясь разглядеть знакомые черты.

— Я могу ее взять? — спросила она. Ли секунду поколебался, но потом решительно произнес:

— Она была бы счастлива, если бы знала, что эта фотография у тебя.

На обратном пути Анни все думала о матери. Она, Анни, ее копия… Ей часто говорили это, когда она была еще ребенком. Она как-то совсем об этом забыла. Вот что значит гены, просто поразительно, как точно они передаются. И совершенно неважно, что внутри ты совсем другой. Анни вспомнила, с каким выражением Ли смотрел на фотографию. Ему будет сильно не хватать его жены.

В первый раз в голову Анни пришла мысль, что ее отец, несмотря на все свои способности, был человеком, который просто не подходил ее матери. Возможно, ничто другое так сильно не определяет жизнь, как партнер по браку, — ни родители, ни школа. Замужество — это не просто один плюс один. Это — потенциальный источник радости или разочарования, кому как повезет…

Вернувшись в гостиничный номер, Анни позвонила домой. Но ей спокойным голосом Эдварда ответил автоответчик, и она от досады чуть не вскрикнула. Затем она набрала номер Розы, но ее автоответчик сообщил, что Роза уехала на выходные из города. Тогда Анни заказала по телефону чай и пододвинула кресло к окну. Некоторое время она смотрела на покрывающий землю туман. Горячий чай ее не согрел. Тогда она забралась в кровать, и, почувствовав холодок простыней, подумала, что хотела бы, чтобы в ее постели был бы еще кто-нибудь.

29 Джек

На первом этаже отеля «Савой» было полно японских туристов. Джек Робертсон ждал свою жену, устроившись в кресле за пальмой, и сосредоточенно выковыривал языком крошку от пирожного, застрявшую в зубах. Он был в мрачном расположении духа.

Это было ужасно — в бесценное субботнее время вместо того, чтобы пойти поиграть в гольф, он вынужден присутствовать на скучной церемонии бракосочетания.

Он ненавидел все эти церемонии — необходимость надевать эту дурацкую шляпу, вести светские беседы с людьми, которых знать не знаешь, и от жены получать тычки в ребра, чтобы он вел себя вежливей. На сей раз он даже не знал тех, кто вступал в брак. Он был приглашен только потому, что Джейн редактировала книгу матери невесты — ужасающей юной ведьмы с торчащими вперед зубами и накладными ресницами. К тому же Джек ощущал, что явно перепил шампанского, и сейчас сердце давало знать о себе. Только что Джек вспомнил, что в пятницу забыл взять домой книги для Молли Макфидик — ее очередную историю про инспектора Жилеса. Придется отправляться за ними сейчас. Джейн этому явно не обрадуется.

Джек переложил леопардовую накидку жены с одной руки на другую — чуть опасливо, как будто леопард мог бы ожить и укусить его. Придется сейчас проявить характер и настоять на своем. И не только для того, чтобы выбраться отсюда. В понедельник ему тащиться к Молли в забытую Богом дыру в Норфолке. «Смит энд Робертсон» издавали ее книги уже тридцать лет, и не хотелось бы портить хорошие отношения. Выпуск ее книги грозил задержаться, и, когда вчера прибыли готовые экземпляры, он вздохнул с облегчением. Но потом он совсем забыл о них и не захватил с собой.

Наконец Джейн вернулась из туалетной комнаты. Джек заметил, что ее губы поблескивают. Она не была красавицей, но ее очарование замечали все, и Джек был весьма горд, когда она решила когда-то обрушить это очарование на него. У его жены оказались, наряду с редкостным аппетитом, редкостные профессиональные амбиции. Лишь рождение двух детей, заметно округлившее ее фигуру, не давало ей развернуться в полной мере.

Джейн признательно улыбнулась, когда он помог ей облачиться в накидку.

— Надо же, — произнесла она через плечо. — Здесь сегодня сплошные знаменитости. Ты видел фотографов? Сегодняшние фотографии появятся в «Харперс»! Джек хмыкнул.

— Это будет хорошее паблисити, — продолжила она. — «Джек Робертсон из „Смит энд Робертсон“ с супругой». Проснись, Джек. Нужно постараться залучить новых клиентов.

Джек кашлянул, прочищая горло.

— Не напоминай мне о клиентах, хватит, — поморщился он.

На протяжении всего их пути в Стренд Джейн терзала его ценными указаниями по поводу его работы.

Советы жены были безусловно дельными, но его мало интересовали дела компании. С каждым днем он больше чувствовал себя не счастливым наследником свалившегося на него дела, а его жертвой. И клиенты тоже это чувствовали. И хоть Джейн изо всех сил старалась разжигать его амбиции, ее труд пропадал зря. Ему было бы куда приятней оставаться рядовым редактором и кропать себе книги про гольф, уход за садом или научно-популярные. Но эти темы мало интересовали широкую публику, и иногда он чувствовал себя оскорбленным аристократом, которого никто не понимает и не хочет понимать.

Отперев входную дверь своего офиса, Джек направился вверх по лестнице. Интересно, куда эта чертова секретарша запихала эти проклятые книги. Эхо его шагов разносилось по пустому зданию. Джейн тут же без смущения принялась исследовать почту.

— Что это? — Джек услышал из своего кабинета заинтересованный голос супруги.

— Ты о чем? Будь добра, не трогай мои вещи. Слава Богу, вот эти хреновы книги, в аккуратной упаковке. Джек поспешил назад. Его жена сидела за столом, в ее руках был тоненький конверт.

— Я носом чую — тут какая-то неприятность, — произнесла она, протягивая конверт ему. Джек сразу узнал почерк.

— Это — от Анни, — с удивлением произнес он. Похоже, его жена была права. На письме твердой рукой было выведено: «Лично». Да, видимо, он перестарался и слишком резко говорил с ней, но на то у него были свои причины.

Джек открыл конверт и стал читать. Поначалу он не мог понять суть — какая-то чушь про верность компании и благодарности его отцу. Наконец смысл дошел до него.

— Сука! — воскликнул он.

— Что там? — Джейн пыталась через его плечо прочесть письмо.

Они вместе прочитали фразу, в которой Анни выражала свое сожаление по поводу того, что вынуждена закончить свое «сотрудничество» — на этом слове Джейн фыркнула — с компанией «Смит энд Робертсон», но обстоятельства вынуждают ее сделать это, и сделать быстро. Убедившись, что у нее нет будущего в компании, она решила основать свою. Себастьян Винтер выразил желание с ней работать, есть и другие авторы. На следующей неделе она постарается заключить договоры о публикации их книг в Америке. В письме Анни отчитывалась о состоянии дел по тем книгам, которые вела в «Смит энд Робертсон», и сообщала, что готова предоставлять консультацию по ним в течение одного месяца.

— Она знала, что в понедельник я буду в Норфолке. — Голос Джека звучал уязвленно. — И ее письмо попадет ко мне только во вторник. Хитрая двуличная стерва.

Джек в волнении заходил по комнате. Его глаза угрожающе сузились.

— Ну, я ей устрою, пусть только вернется из Нью-Йорка!

— Не глупи, Джек, — Джейн забрала письмо из его рук. — Зачем ждать, пока она вернется?

Она прошла в офис секретаря и включила компьютер, бросив леопардовую накидку прямо на пол.

— Как мне подключиться к твоим файлам?

— Не знаю. Что ты делаешь?

— Ты не знаешь? У тебя компьютеры не объединены в сеть?

Джейн начала быстро работать на клавиатуре.

— Ты бы позвонил домой, скажи няньке, чтобы она присмотрела за детьми. И завари, пожалуйста, чай. Тут у тебя собачий холод.

Джек вопрошающе над ней навис.

— Что ты собираешься делать?

— Это ты собираешься послать факс в американские издательства и предупредить их, что Анни у тебя больше не работает. Мерзкая корова — она не поставила Себастьяна Винтера в мой список, сказав, что его работы будет трудно продать. Мы не можем помешать ей уйти, но испортить ей карьеру в наших силах.

Джек почувствовал признательность к жене за это «мы». Она все-таки была удивительной женщиной. Джейн еще раз глянула на письмо Анни и нахмурилась.

— Я всегда говорила, что у нее с твоим отцом были какие-то делишки, — сказала она и улыбнулась уголками губ.

Джек не ответил. Но он вспомнил письма, которые нашел после смерти отца. В письмах к Анни было слишком много чувств. Там содержались странные упоминания о каком-то малыше. В эти делишки было трудно поверить, но почему сюда заявился ее сын и стал что-то кричать о своем отце? В появлении на свет этого парня было действительно много неясного. Когда-то Джек пытался за ней приударить, но это ему не удалось. С каким удивлением он потом узнал, что эта скромница — просто сама Дева Мария — имеет внебрачного ребенка!

— Было неразумно предоставлять ей ключевые позиции в компании, — продолжала Джейн.

— Почему ты говоришь об этом? Джейн в нетерпении цокнула языком.

— Посмотри сюда.

На экране компьютера было выведено письмо к американским издателям. Затем Джейн вывела список редакторов, приглашенных на аукцион. К списку были приложены все необходимые подробности — телефонные номера, условия заключения контрактов, оценка потенциальных возможностей при заключении сделок. Джек сдержал возглас удивления.

— Ну, что же. Хороший список, — прервал его мысли голос Джейн. — Она сама дарит нам свою голову на блюдечке.

30 В центре города

Том проснулся. В комнату с трудом пробивались сквозь тяжелые занавески солнечные лучи. У него было такое ощущение, будто он очутился в доме своего деда, куда обычно отправлялся на каникулы. Казалось, за стенами ждет пляж и ласковое море. Том глянул на обои со странным геометрическим узором и резко сел на кровати. В доме его деда таких обоев не было. И там был низкий потолок. Где же он?

Ах, да. Это — квартира Розы. Он вспомнил все события последних нескольких дней: Оксфорд, его мать, Ребекка, Джордан Хоуп. Том поднялся с кровати и отдернул шторы. Иисус! То, что вчера выглядело как ковер из тысяч маленьких огоньков, сегодня превратилось в шеренгу величественных небоскребов, застывших у зеленой границы парка, подобно армии конкистадоров. В парке голубело озеро, в котором белыми точками плавали лодки. Том услышал гудки машин и уличный шум, как бы говорящий ему — просыпайся, пора браться за дело.

Том оглянулся, разыскивая свои часы, и обнаружил их посреди комнаты, на конверте. В конверт была вложена записка: «Том, я должна уехать в офис на пару часов. Возьми такси и приезжай к часу на ленч. Кофе и булочки на кухне. Дверь закрывай на два оборота. Привет, Роза. PS. Телефон подключен к автоответчику — ты можешь не отвечать на звонки». Ниже шли ее телефонный номер и адрес ресторана. В конверте были также ключи и деньги. Том вытащил их и пересчитал. Пять бумажек по двадцать долларов — сто долларов! Он немедленно переложил их в свой тощий бумажник. Роза никогда не мелочилась. Он подумал о подарках, которые она присылала ему, — маскарадный костюм супермена, скейтборд, фотокамеру, шлем для американского футбола. Ее визиты в Лондон были краткими, но весьма впечатляющими. Он до сих пор помнил, как они вместе отправились на финал Уимблдонского турнира и на концерт Майкла Джексона, билеты на который она ухитрилась достать, несмотря на то, что все было распродано за несколько месяцев вперед. Том предпочел бы умереть, чем отправиться куда-нибудь с матерью, вот Роза — совсем другое дело. Но последнее время он видел ее реже. На его восемнадцатилетие она подарила ему чек. Видимо, она не представляла, что теперь, когда он вырос, следует дарить.

Том застегнул на руке ремешок часов. Половина двенадцатого. Он натянул халат и босиком отправился на кухню, где все было аккуратно разложено на столе. Он сделал кофе, положил свой завтрак на поднос и устроился с ним на столе у окна. На этом столе лежали и газеты. Том развернул «Нью-Йорк Таймс». На первой полосе он увидел фото Джордана Хоупа. Под фотографией располагалась огромная подпись: «Хоуп хочет повести решительную войну с коррупцией». Том увидел на фотографии целый ряд телевизионных камер и возбужденные, кричащие лица, больше напоминающие лица болельщиков, чем избирателей.

Глотая кофе и жуя, он прочитал статью, роняя на нее листики салата. Хоуп завершал свою избирательную кампанию, самую дорогостоящую за всю американскую историю. Том подумал, что у Джордана Хоупа может и не найтись времени для встречи с ним. А вдруг Роза все же сумеет устроить эту встречу? Интересно, что он за человек? Обрадуется, что у него есть сын? Или, наоборот, ужаснется? И каким он себе представляет его.

Том сложил тарелки в раковину и пошел принять душ. В душевой он долго глядел на себя в зеркало. Кто же я на самом деле? Хотел бы этот человек иметь такого сына? Впрочем, какая разница? Вряд ли Джордан Хоуп решит его усыновить. Том вернулся в комнату и оделся. Раздался телефонный звонок. Хоть Роза и предупредила, что включила автоответчик, Тому показалось невежливым не ответить. Он поднял трубку.

— Алло. Последовала озадаченная пауза, затем мужской голос произнес:

— Это квартира Розы Кассиди?

— Да, но сейчас ее нет дома. Позвоните ей в офис, если у вас есть телефон.

— Спасибо. — Человек не попросил ее номер. У Тома возникло ощущение, что на том конце провода производят лихорадочные вычисления. После короткого колебания человек задал следующий вопрос:

— Скажите… а Анни с вами? — Том изумился:

— Моя мать? — и тут же пожалел, что это сорвалось с языка. Конечно, этого человека интересовала совсем не она.

— Я, к сожалению, не знаю ее фамилию, — произнес голос. — Я знаю только, что ее зовут Анни и она может остановиться у Розы. Мне надо с ней поговорить.

— Ее здесь нет, — сказал Том, чувствуя смутную тревогу. — Здесь нет никого, кроме меня.

— Ясно. Спасибо за информацию. А не скажете, с кем я говорю?

— Том… — В последний момент Том сообразил, что не стоит произносить свою фамилию. Он вспомнил, что иногда грабители звонят в комнату, чтобы узнать, находится ли в ней кто-нибудь. Хотя этот голос скорее бы подошел какому-нибудь адвокату. Тому пришла в голову блестящая идея.

— Что передать Розе, кто звонил?

— Она узнает сама, — холодно произнес голос. — До свидания. Рад был с тобой поговорить, Том. — В трубке раздались гудки.

Том положил телефонную трубку. Затем пожал плечами. Может быть, Роза объяснит ему, что это за странный звонок.

В прихожей Том снова увидел себя в зеркало. Для ресторана у него был явно неподходящий вид. Впрочем, ресторан тоже может оказаться не очень шикарным.

Но ресторан внутри выглядел очень эффектно. Судя по тому, как держались официанты и с каким достоинством поворачивались ко входу головы при каждом новом прибытии, его посещала избранная публика. Роза уже сидела здесь, солнцезащитные очки делали ее лицо непроницаемым. Она налила ему стакан белого вина и заговорщически улыбнулась.

— Угадай, что я делала утром? Подбирала фотографии Джордана Хоупа и его жены для журнала. Это будет очень эффектно.

Его жены! О ней Том никогда не думал. Рисуя себе встречу с Джорданом Хоупом, он никогда не думал о ком-то еще, о третьем лице.

— Она хорошо выглядит? — спросил Том. Роза подумала.

— Она из тех, кто умеет привлечь внимание, — привлекательная, умная, энергичная, отхватившая прекрасного мужа. Но избирательницы недолюбливают ее, считая холодной и расчетливой. В качестве жены президента она будет образцом для тех женщин, которым карьера важнее так называемой «женственности». Но это старый как мир спор, что женщина должна ценить больше — кухонный стол или письменный? Дом и детей или лимузины и любовников? Семью или свое дело?

Внезапно Роза сняла очки и, откинувшись на стуле, рассмеялась.

— Ради Бога, Том, вели мне заткнуться! Сейчас я выдам тебе целую статью по этому поводу.

— Нет, это интересно, — произнес Том, и в какой-то мере он действительно не лукавил. Но он хотел знать кое-что еще. — А у них есть дети?

— Не-ет, — протянула Роза. — Те, кто недолюбливает Джинни, говорят, что она слишком занята своей карьерой и карьерой Джордана и не хочет дополнительных хлопот. — Роза пригубила стакан с вином. — Хотя я не знаю…

— Что?

— Иногда детей не имеют из-за проблем со здоровьем у жены. — Роза чуть помедлила. — Или у мужа. Что ты хочешь заказать?

Том глянул в меню. Но почти его не читал, пораженный новой мыслью. Если Хоуп не мог иметь детей, тогда он — не его сын. Когда Том оторвался от своих мыслей, то услышал, что Роза дает указания официанту, как приготовить блюда. Затем последовала пауза.

— Мне то же самое, — поспешил сказать Том. Еда была восхитительной. Роза стала рассказывать скандальную историю из жизни кинозвезд, и Том отвлекся от Джордана Хоупа. Роза убедила Тома заказать десерт и сама заказала такой же. Затем они попробовали какой-то особый ликер, который требовалось пить, держа кофейное зернышко между зубов. К тому времени, как ликер был выпит, они оба насмеялись вволю.

— Спасибо тебе, Том, — сказала Роза, утирая глаза салфеткой. — Ты не представляешь, как с тобой весело. Обычно я трапезничаю с толстыми дядьками или с дамочками, которые чуть ли не падают в обморок, увидев, что в их салат попала нитка.

Том чувствовал, что у него тоже поднялось настроение. Когда они стали выходить из ресторана, Роза увидела дверь, которая вела в магазинчик. Она подняла очки на лоб.

— Ух ты, ну-ка, посмотри сюда, — сказала она таким тоном, как будто в этом магазине продавались товары с Марса. — Давай зайдем.

Том медленно последовал за ней. Она встала перед огромным — от стены до стены — перечнем товаров и нахмурилась.

— Какой костюм бы ты предпочел, Том? От «Кенцо?» Хотя нет, слишком вычурно. От «Армани»? «Кальвина?»

— Не спрашивай меня, — сказал Том. — Я ничего не понимаю в женской одежде.

— Я и не спрашиваю тебя о женской одежде. — Роза ткнула пальцем в его грудь. — Речь о тебе.

Через час она подвела его к зеркалу. Пока продавец смотрел, опустившись на колени, хороша ли длина брюк, Том попытался придать своему лицу свирепую мину Клинта Иствуда. Прощай, зеленый студент; привет, кинозвезда. Видела бы его Ребекка… А Роза за его спиной перебирала рубашки, свитера, брюки…

Том никогда не любил посещать магазины, особенно магазины одежды. Но тут совсем другое дело. Не нужно было бродить от одного магазина к другому, перебирая кучи однообразных костюмов, как правило, неподходящего размера. Не нужно было торчать в очереди к примерочной кабине. Все, что от него здесь требовалось, — это сидеть на стуле, пока Роза отдавала распоряжения. И сама одежда была другой. Он не знал, в чем тут секрет, только все эти вещи сидели на нем гораздо лучше и выглядели куда красивей его одежек. Он подумал, что эти шмотки наверняка стоят кучу денег.

Но больше всего ему понравилась скорость, с которой выполнялись распоряжения Розы. Не успел он освоиться с новым своим видом, как Роза выложила на прилавок свою визитную карточку.

— И отправьте все эти вещи по этому адресу сегодня же. С обычной скидкой, конечно.

— А что нам сделать с этим? — спросил кто-то за ее спиной.

Из примерочной появился продавец: в его руках была старая одежда Тома. Его пренебрежительный тон заставил Тома почувствовать себя кем-то вроде школьника.

— Это тоже отправьте, — с достоинством изрекла Роза. Том готов был ее расцеловать.

— И еще. — Роза обратилась к продавцу. — Мне нужно купить для моего друга смокинг.

— Смокинг? — удивился Том.

— Конечно. Тебя без него не пустят на прием.

— Какой прием? — Роза подняла брови.

— Наберись немного терпения.

31 Томительное ожидание

Когда Анни проснулась, было уже темно. Некоторое время она лежала в полудремоте, наслаждаясь теплом кровати, как кот на солнцепеке. Пока она спала, с ней приключилась удивительная метаморфоза. Вся ее горькая обида, с которой прожила половину жизни, прошла. Кроме того, ей было даже приятно сознавать, что сейчас она так же эффектна, как когда-то была ее мать. Но какая-то смутная тревога беспокоила Анни. О чем? Анни резко села в кровати. Джордан!

Она включила свет и глянула на часы. Восемь. Слава Богу, у нее уйма времени. Джордан говорил, что не сможет освободиться раньше часа… если вообще сможет освободиться. Анни откинулась на подушки. Если он не выберется, чтобы встретиться с ней, она здорово расстроится. Он пронесся в ее жизни стремительно, как метеор, но она всегда его помнила и часто вела с ним мысленный диалог. Втайне она так мечтала, чтобы он как-нибудь открыл книгу и прочитал что-нибудь вроде: «Я бесконечно признателен за помощь моему героически терпеливому литературному агенту Анни Гамильтон, без которой…»

Она была так рада, что он о ней не забыл. А о нем самом она уже постаралась узнать из газет все, что хотела, и даже больше — о его жене и подругах, о его приверженности к бегу трусцой и игре на бильярде, о любимой стрижке и т. д. Она видела множество его фотографий и телерепортажей о нем — всегда подтянутый и импозантный, как и положено общественному деятелю. А она хотела увидеть своего Джордана. Было ли ее желание предательством по отношению к Эдварду? Анни не хотела об этом думать. Скоро она вернется обратно, к своей обычной, размеренной жизни. Но хоть на несколько часов имеет право совершить своего рода путешествие в юность. Она должна увидеть Джордана.

Анни подумала: «Если я не увижу Джордана сегодня, я не увижу его никогда». Двадцать два года и четыре месяца назад, ранним летним утром они плыли по реке под мостом Магдален Бридж. Анни помнила это очень ясно — штанины у Джордана были закатаны вверх, брызги поблескивали на его рукавах, он улыбался ей.

Тогда они отправились завтракать в кафе Джорджа, находившееся в помещении крытого рынка. Они шли обнявшись по еле освещенной аллее, было очень прохладно, но от тела Джордана исходило тепло. Она до сих пор помнила запах свежесваренного кофе. На столе были вишни и клубника, лосось, ветчина и салями. Анни немножко смущало то, что ее прическа здорово растрепалась, а платье было измято, но на нее никто не обращал внимания. Кафе Джорджа предназначалось в основном для рабочих, но захаживали сюда и студенты. Сюда забегали, чтобы выпить чашку кофе с молоком и перекусить чего-нибудь горяченького. Джордана удивило то, что она никогда не была здесь раньше. Он здесь бывал практически каждый день. И сегодня он прошелся от стола к столу, пожимая руки шоферам и монтерам, будто они его давние друзья.

Она всегда любила покушать и, уперев локти в стол, с удовольствием наблюдала, как Джордан идет с подносом вдоль ряда тарелок с помидорами, грибами, яичницами, беконами, сосисками и тостами. Джордан ел как-то странно — видимо, по американской манере, — отрезав кусочек, он, прежде чем отправить его в рот, придерживал его на вилке ножом. Но каждые несколько секунд он забывал про еду и неотрывно смотрел на нее. У него была такая чудесная грива и такая чувственная ленивая улыбка. Она почувствовала, как его ноги под столом осторожно сжали ее.

Когда они поехали в Леди Маргарет Холл, Джордан опустил верх. Оксфорд никогда прежде не выглядел таким красивым. По дороге их задержала одна университетская церемония — дорогу важно пересекали преподаватели и руководители университета: на них были костюмы из бархата и шелка, отделанные горностаевыми воротниками. Джордан остановил машину и выскочил с фотоаппаратом в руках. Анни почувствовала себя неловко, когда он забрался с ногами на переднее сиденье, стараясь запечатлеть процессию сверху, но все же не могла не залюбоваться им — солнце золотило его волосы, и на фоне оксфордских шпилей он был великолепен и казался сказочным принцем.

Акации на Парк Роуд были в полном цвету. Джордан с укоризной произнес:

— Где же ты была до сегодняшнего дня? Мы столько потеряли. Все могло бы быть иначе.

— Не все, — ответила она. — Ты все равно отправился бы назад.

Когда они вошли в ее комнату, она вдруг разрыдалась. Джордан обнял ее.

— Все хорошо. Не плачь, девочка.

На минуту она вышла, чтобы вытереть слезы, а когда вернулась, обнаружила, что в комнате сидит Роза. Она болтала с Джорданом, как со старым приятелем. Ее пронзила ужасная мысль.

— Вы знакомы?

— Конечно, — улыбнулся Джордан. — Мы встречались в баре Студенческого союза.

— А, политика, — выдохнула Анни.

Джордан попросил Розу сделать пару снимков его с Анни в саду. Они сели на траву перед вьющимися розами, тянущимися к окну комнаты Анни.

— Не смотри таким страдальческим взглядом, — прикрикнула на нее Роза, и эта реплика заставила Анни рассмеяться.

Джордан пообещал прислать эту фотографию. Последнее, что помнила Анни, — она стоит под большим деревом, и ей очень горько оттого, что приходится расставаться. Джордан сунул руку в карман.

— Слушай, как тебе моя машина?

— Она замечательная.

— Отлично.

Он взял ее руку и вложил в нее ключи.

— Я тебе ее дарю.

Он достал из машины свою куртку и фотоаппарат и принялся так яростно ее целовать, что она едва устояла на ногах. Он нежно погладил ее волосы и плечи.

— Дважды моя девочка, — прошептал он тихо, будто самому себе.

Затем он перекинул свою куртку через плечо и ушел — ушел из ее жизни навсегда.

Это воспоминание вызвало в ее душе острую тоску о том дне. Нет ничего более восхитительного, чем самое начало любовной истории, когда в ней еще нет ничего, кроме эмоций. Неудивительно, что людей так манит влюбленность. Интересно, а что осталось в памяти Джордана, если вообще осталось. Их жизни сложились так по-разному. Все эти годы она бережно хранила их встречу в своем сердце. Но для Джордана это могло быть лишь случайное приключение, романтическая ночь в далекой чужой стране, куда он с тех пор, кажется, ни разу не приезжал. Как он воспримет известие о том, что он является отцом? С негодованием? С отвращением? Или оно тронет его за живое.

В полном смятении Анни соскочила с кровати и подошла к окну. Она откинула тяжелые занавески, и у нее перехватило дыхание — до того красив был расстилавшийся перед ней город. Сказочная страна, обещающая чудеса… Внезапно она почувствовала, что готова одолеть все трудности.

Она решила отпраздновать начало новой жизни обедом в гостиничном ресторане. Как и большинство знакомых ее женщин, она не любила ходить в ресторан одна. Одинокая женщина всегда привлекает внимание, и мужчины начинают предпринимать назойливые демарши, посылая на ее стол шампанское и стремясь нарушить ее горькое, как им кажется, одиночество. Обычно она посещала кафе, прячась за какой-нибудь книгой. Но иногда, примерно раз в пять лет, ей казалось невыносимо скучным поглощать обычные три блюда, сидя в огромном зале, но не имея ни повода, ни смелости с кем-нибудь поболтать. Сегодня, решила Анни, настал тот самый раз.

Она приняла душ и тщательно нанесла на кожу крем. Затем облачилась в сорочку и черные чулки. Макияж должен быть умеренным. Ступив в туфли на шпильках, втянула живот и глянула на себя в зеркало. Совсем неплохо. Теперь посмотрим, что бы такое надеть… Хотелось произвести впечатление на Джордана, хоть Анни и не ставила перед собой никаких целей.

Так прошло минут двадцать, а она все еще изучала себя в зеркало. Нет, нет и еще раз нет. Черные брюки и кремовая шелковая рубашка совершенно не то. Совсем не тот образ, который ей требуется — таинственной, непостижимой женщины. Анни отвернулась от своего отражения и стала снимать блузку, бросив ее в растущую кучку разложенных на кровати и отвергнутых уже вещей. Ее костюм от Армани, купленный в комиссионном, был божественным, но для этого случая слишком строг. Леггинсы, которые она всегда надевала в самолет, слишком обыденны. Розовый костюм чересчур броский. Что же остается? У нее еще есть черное джерсовое платье, оно с люрексом и открытое, и до колен, и на талии две «брильянтовые» пуговицы. Наверное, чересчур нарядно. Однако, примерив его, Анни поняла, что это — лучший вариант. Так, теперь прическа. Собрать волосы в пучок? Нет, надо просто хорошенько их расчесать, и все. Она щедро полила себя духами и почувствовала, что готова для встречи.

Она спустилась в ресторан, выискивая глазами метрдотеля, чтобы он посадил ее куда-нибудь в уголок, рядом с дверью кухни. Но такого места не нашлось. Зал ресторана был построен с претензией на старину — в нем были мраморные колонны, роскошные люстры, большие зеркала. Пианист играл Джорджа Гершвина. Она заказала дорогое «Божоле», и через час обнаружила, что сидит перед пустой бутылкой.

После кофе она набросила на плечи пальто и прошла по улице целый квартал, подставляя лицо свежему ветру. У отеля «Хилтон» она заметила несколько полицейских машин и лимузинов и попыталась представить, что сейчас делает Джордан. Ее поразило то, что на улице удивительно много народа. Вряд ли все они — восторженные почитатели демократической партии. Подойдя поближе, она увидела, что это только группа подростков в масках различных чудовищ и чертей. Конечно! Сегодня празднуется «Халловен». Этим объяснялось необычайное оживление в отеле. Вернувшись к себе в гостиницу, она снова услышала Гершвина. Подумав, Анни направилась к прилавку с сувенирами, газетами и туалетными принадлежностями. Она поглядела, что можно было бы купить для Касси и Эммы, но ничего подходящего не нашлось. Все же она сделала одну маленькую покупку.

Когда она поднялась к себе, было уже двенадцать. Но еще оставалось время, которое требовалось как-то убить. Анни убрала раскиданные вещи и принялась передвигать кресла. Она поставила их рядом с софой, которая стояла у окна. Лампу она поставила рядом с софой, включила ее и выключила верхний свет. Отель был построен с большим размахом, как и подобало такому городу, конечно, он старомоден, зато этот высокий потолок и массивные двери из красного дерева придавали гостиничному номеру вид изысканного французского салона. Она почувствовала себя героиней романа Эдит Бартон, с волнением ожидающей своего возлюбленного. Что еще? Джордан может захотеть промочить горло после своих речей. Она проверила маленький бар: он был полон. Она еще раз причесала волосы и тронула нос пудрой. Что же, она готова. Придет ли он — вот в чем вопрос?

32 Мама не говорила мне приезжать сюда

Начинало темнеть, когда машина Розы подъехала к внушительному зданию с массивными колоннами, окруженному фонтанами и прожекторами. Том глянул на женщин с бриллиантовыми украшениями и мужчин в смокингах, всходивших вверх по ступенькам, и поправил свой галстук. Он еще никогда не бывал на таком приеме.

— Эти люди действительно собираются здесь каждую неделю? — спросил он Розу, помогая ей выбраться из машины.

Она рассмеялась, поправив черную накидку.

— Каждую неделю? Некоторые бывают здесь практически каждый вечер. — Она увидела по его лицу, что он не верит. — Манхеттен — это остров, на котором живут самые богатые люди в стране, а также тысячи других, желающих таковыми стать. На этих приемах завязываются контакты, люди договариваются о сделках, узнают последние новости. Кто с кем, кто против кого, кто уехал, кто приехал. — Она взяла его под руку. — Здесь делаются большие деньги, и здесь можно неплохо провести время. — Она повернулась к Тому. — И, кроме того, бывать здесь — чисто профессиональная моя обязанность.

Они прошли по большому холлу и поднялись по лестнице вверх. Вокруг небольшого сооружения посреди зала, выполненного в виде египетского храма, стояли столы, но к ним никто еще не подходил. Несколько человек прогуливались у картин, развешанных на стенах. Остальные, разбившись на небольшие группы, о чем-то беседовали. Роза наметанным глазом определила, что все стараются стать так, чтобы фотографы колонок светских новостей могли запечатлеть их в самом удачном ракурсе. По залу сновали официанты с подносами, предлагая шампанское и минеральную воду. Том выбрал шампанское и последовал за Розой, согнув голову, чтобы лучше слышать ее комментарии.

— Видишь вон того, с хохолком на голове?

Том кивнул.

— Он контролирует семьдесят пять процентов производства кремния для полупроводников. Его костюмы за очень малое время увеличились на четыре размера. Это сказал мне его портной. Женщина с рыжими волосами, с которой он говорит, сообщает по телевидению прогноз погоды… А видишь вон того, с волосами, завязанными сзади, и с сережками? Этот человек делает скульптуры из шоколада. Он получил известность после того, как Милтон Вандерпамп купил одно из его творений… О, дорогая, рада тебя видеть, — Роза и красивая женщина с черными блестящими глазами коснулись друг друга щеками. — Милая женщина, — сказала она, когда они двинулись дальше. — Она подарила миллион долларов музею «Метрополитен», стремясь покорить высший свет Манхеттена. Но ее муж делает деньги на чем-то дурно пахнущем — кажется, на погребальных делах. Кроме того, они оба — евреи. Том был изумлен.

— Я думал, что сейчас это не важно. К тому же в Нью-Йорке больше евреев, чем в Тель-Авиве.

— Посмотри список посетителей какого-нибудь гольф-клуба для избранных. Там ты вряд ли найдешь много Гольдбергов и Рабиновичей. Посмотри вон туда. Видишь секс-бомбочку вместе с толстяком в черном? Это — его пятая жена. Ходили слухи, что она однажды позировала для разворота «Плейбоя», но никто до сих пор не смог этого доказать.

Они медленно обошли весь зал. Роза показывала Тому издателей, работников банков, богатых наследниц, политиков, журналистов, дизайнеров и даже модных парикмахеров. Она, похоже, была знакома с большинством из них. Тома она представляла как крестника, но ей, кажется, не слишком верили.

— Вот уж не думала, насколько это замечательная идея — появиться здесь с тобой, — прошептала Роза. — Все теперь ломают головы, что ты за птица? Ну, и пусть ломают. Перестань хвататься за галстук. Ты выглядишь прекрасно. А вот и «гранд дама» этого общества — Маффин Грондкуист. Не удивляйся, если она тебе не улыбнется. У нее было столько пластических операций, что она на это уже не способна.

Седоволосая дама в длинном черном платье и с сильно обтянутым кожей и накрашенным лицом подплыла к ним и поздоровалась с Розой.

— А кто этот прелестный молодой человек? — повернулась женщина к Тому.

— Его зовут Том Гамильтон. — Глаза Розы блеснули. — Мой крестник.

— О-о… — В ее голосе звучали нотки недоверия. Начался ужин. Роза предупредила, что за ее столом будут присутствовать люди, которых она пригласила, поэтому на некоторое время он будет предоставлен самому себе. Она посадила его напротив себя, рядом с женщиной-скульптором, которая представилась как Сидни. Том очень скоро узнал, что Сидни Сагиттариус принципиально не ест мяса и принимает участие в борьбе за независимость Тибета. Она была очень привлекательна, и Том быстро отыскал интересующие их обоих темы. Она упомянула, что выставляла свои скульптуры в Берлине, и Том тут же рассказал ей о своем путешествии по Восточной Европе. Она слушала не прерывая, и Том решил, что она потеряла к его рассказу интерес. Но, когда он остановился, Сидни положила свою руку на его:

— Продолжай, мне очень нравится слышать твой голос. Он звучит как в театре одного актера.

Том был польщен. Здесь с ним все были любезны. Но он понимал, что это потому, что он пришел с Розой. Он глянул на Розу. Та только что провокационно заявила, что президентом США в 1996 году станет Оливер Норт, и тут же ее голос был перекрыт хором протестующих восклицаний.

От Розы веяло уверенностью, она была тут первой скрипкой. На ней было платье зеленого цвета. На шее поблескивало ожерелье. В ушах — сережки. Что-то в ее манере держаться выделяло ее среди прочих. Она не суетилась, не жеманилась, не поправляла свою прическу, умело направляя беседу в нужное ей русло. Вот она вдруг украдкой на него посмотрела. Сидни тут же спросила, выразительно улыбаясь:

— Ты не находишь, что Роза немного для тебя стара?

— Не нахожу, — коротко ответил он, любуясь ее жемчужными зубами.

Когда наступило время для кофе, состоялось нечто вроде церемонии награждения, полились льстивые и не очень искренние речи. После нее люди стали покидать свои места. Исчезла и Роза. Один из тех, кто сидел за их столом, принялся рассказывать, как ему удалось выиграть дело по поводу возвращения кредита. Тому сразу стало скучно. Сидни спросила, интересуется ли он современной скульптурой, но в это мгновение рядом с ним появилась Роза.

— Мне очень жаль, Сидни, — сказала Роза, — но мне придется сейчас забрать твоего собеседника.

Том попрощался и последовал с Розой вниз по лестнице.

— Я, конечно, мегера, но я испугалась, что она съест тебя на завтрак. — Том сделал круглые глаза и покачал головой.

— Надо же, а мне она сказала, что в рот не берет мяса.

Роза расхохоталась.

— Ну ладно, я хочу показать тебе город. Садимся в машину.

Они ехали по нью-йоркским улицам, обсуждая сегодняшний вечер.

— Ты определенно знаешь здесь очень и очень многих, — заметил Том.

Роза повернулась к нему.

— Для этого есть только один способ.

— Этот способ — сделать так, чтобы это они хотели познакомиться с тобой?

— Молодец. Я вижу, и сейчас в Оксфорде неплохо учат.

Оксфорд. Том сразу вспомнил, зачем он здесь. Вспомнил он и странный телефонный звонок и рассказал о нем Розе. Роза не стала ему объяснять, кто это был, но поклялась, что никому о нем не говорила. Машина подъехала к роскошному небоскребу, и лифт поднял их на семьдесят пятый этаж.

Когда дверь лифта открылась. Том сделал шаг вперед и не удержался от восклицания, глядя на расстилавшийся под ним город.

Польщенная такой реакцией, Роза провела его по всему этажу. Здесь располагались ресторан, бары и танцевальная площадка, на которой под какую-то старомодную музыку кружились пары. Они прошли к столику у окна, из которого была видна южная часть города. Роза заказала «Манхеттен», оказавшийся восхитительным и очень крепким коктейлем с кусочками льда.

— Боже, как я люблю этот вид, — с чувством произнесла Роза. — Я каждый раз чувствую себя здесь как королева и в то же время понимаю, как человек мал.

Они молча глядели на мерцающий огнями город. Том поставил свой бокал и повернулся к Розе.

— Это восхитительно. Так же, как и одежда, которую ты мне купила, и званый вечер. Я только почему-то думаю, что все это для того, чтобы отвлечь меня от мыслей о Джордане Хоупе.

Роза выдохнула, как будто ожидала этих слов.

— У тебя верное впечатление. — Она оперлась локтями о стол и наклонилась к Тому. — Послушай. Я думаю, настало время, чтобы ты выбросил из головы всю эту ерунду о Джордане Хоупе. Во-первых, это нереально. Ты отлично знаешь, что сейчас не можешь с ним встретиться. Во-вторых, если ты будешь всем говорить, что Джордан Хоуп — твой отец, даже без доказательств, то ты навлечешь неприятности и на себя, и на многих других. Тот человек, с которым ты говорил, — очень умен и влиятелен. Его зовут Рик Гудман. Он помог Джордану начать президентскую гонку и рассчитывает на вознаграждение в виде какого-нибудь важного поста. Перед выборами он может пойти на все что угодно, чтобы заставить тебя заткнуться. Кроме того, ему может прийти в голову использовать тебя для того, чтобы в чем-нибудь шантажировать Хоупа. Я могу с ним ладить, потому что это — мой мир, и я знаю, по каким правилам он живет. Но этот мир не для тебя и Анни.

— Да, но…

— И в-третьих, — продолжала Роза, — подумай о своей семье. Это прекрасная, дружная семья, где все любят друг друга.

У Тома вытянулось лицо.

— Эти слова кажутся сентиментальными, но в них глубокий смысл. — Роза пригубила свой бокал. — Мои родители не очень заботились о нас, и только много позже я поняла, что потеряла. А ведь они всегда твердили, что главный их лозунг: «Один за всех, все за одного». — Роза горько рассмеялась. — Я никогда не представляла для них интереса. Они гордо мне заявили, что у них совсем нет времени, ни минуты, чтобы хотя бы пролистать журнал, который я издаю. — Роза отвернулась к стеклу. Затем пригладила волосы и снова повернулась к Тому. — А твои родители всегда тебя любили, что бы ты ни творил. И сейчас ты можешь их очень больно ранить. Зачем? Не делай этого.

— Но нужно же мне выяснить, при чем тут Джордан Хоуп, — настаивал Том. — Почему мать все скрывала? Почему Гудман должен так мной заинтересоваться?

Роза внимательно глянула на него, как бы принимая решение.

— Том, — начала она, — обещай, что ты никогда не расскажешь Анни о том, что я тебе сейчас скажу. Анни когда-то одну ночь провела с Джорданом. Они встретились на демонстрации. Когда он был еще студентом. Что-то у них потом произошло, но она это тщательно скрывала.

— На демонстрации?

— Демонстрации протеста. Знаешь, Вьетнам и все такое. — Она приложила ладонь ко лбу. — Боже, ты можешь об этом и не знать. Это была настоящая свалка — там были полицейские с щитами, и лошади, и много чего еще.

— Мама?!

— Да, «мама». Я знаю, что тебя шокирует. Но когда-то она была моложе, чем ты сейчас. В общем она попала в жуткий переплет, и Джордан ее спас — как рыцарь на белом коне. Это тоже сыграло свою роль.

Том что-то напряженно обдумывал.

— А когда все это было? — спросил он. — Хотя бы примерно.

Роза подняла глаза к потолку.

— Сейчас подумаю. Это было примерно… в октябре шестьдесят девятого.

Том нахмурился, принявшись вычислять.

— Послушай, — улыбнулась Роза. — Ты уже взрослый. Если Анни и имела какие-то отношения с Хоупом, ты должен простить ее. У всех есть какие-то грешки. Сейчас она и Эдвард счастливы. Еще тогда, в Оксфорде, все видели, как они друг другом дорожат.

— Почему же тогда они так долго ждали, прежде чем пожениться?

— Этого я не знаю. Но ты можешь вернуться домой и спросить их самих вместо того, чтобы затевать все это перед самыми президентскими выборами и причинять родителям столько беспокойств. — Роза откинулась на спинку стула и легонько хлопнула ладонями по столу. — Ладно. Лекция окончена. — Она поднялась. — Мне нужно в туалет.

Пока Розы не было, Том глядел на город. Все, что она сказала, верно. Он хотел бы, чтобы его мать поговорила бы с ним на равных. Он попытался представить свою мать молодой, как она сражалась с полицией, как сходу влюбилась в Джордана Хоупа, такого красивого. Том всегда понимал, что встретиться с Хоупом ему будет почти невозможно. И то, что он приехал в Америку, было скорее акцией протеста, способом дать понять близким, насколько он обескуражен. И все же он не жалеет, что еще раз побывал в Нью-Йорке. Том отвернулся от окна. Роза уже направлялась к столу, на ходу ему улыбаясь, люди с интересом оборачивались, ища глазами ее спутника, то бишь его. Том почувствовал гордость. Роза села на свое место и выжидательно на него посмотрела.

— Я подумал, — поколебавшись, начал Том, — и решил, что я здесь отлично провел время. Но, по-видимому, завтра утром я должен отправиться в Ньюарк и оттуда — в Лондон.

У Розы не изменилось выражение лица, и он не мог понять, что она об этом думает. Она молча вынула что-то из своей сумки и положила перед ним. Это был авиабилет.

— Я уже заказала такси на семь часов утра, — спокойно сказала она. — Твой самолет улетает в девять.

Том разинул рот. Он не знал, благодарить ее или, наоборот, протестовать. Как бы то ни было, он был тронут и не знал, что сказать, но она мягко прижала к его губам палец, и тогда он вдруг спросил:

— Потанцуем?

Танцевал он ужасно, но Роза была счастлива, так ему казалось. Это его вдохновило. Надо получить максимум удовольствия, раз уж он учудил такое.

— Как ты думаешь? Я сейчас тащусь или балдею?

— Тащишься! — уверенно сказал он.

— Том!

В лифте он вдруг вспомнил, что давным-давно знает эти ее духи, он закрыл глаза. А когда открыл, Роза пристально на него смотрела. Он тоже стал на нее смотреть.

— Ты что? — спросила она, смеясь.

— У тебя же зеленые глаза!

— Тоже мне новость!

В распахнутой накидке он видел ее соблазнительное декольте. Когда они уже сидели в машине, он поймал себя на том, что испытывает вовсе не те чувства, которые положено испытывать к своей крестной.

Он пытался придумать что-нибудь умное по поводу Нью-Йорка, но тут почувствовал на колене ее ладонь.

— То-о-ом.

— Да… — с трудом выдавил он.

— Как ты думаешь… — Она продолжала вроде бы в шутку: — Если крестная мать надумает переспать со своим крестником, это будет считаться кровосмешением?

Том рассмеялся ненатурально громким смехом и прижал ее к себе. Он вдруг почувствовал себя очень уверенно.

— Ни в коем случае, — ответил он. Ладонь Розы с колена переместилась выше.

— Аллилуйя, — выдохнула она.

33 Не всегда можно получить то, что хочешь

Анни в волнении села в кресло, но тут же снова вскочила. В отеле была могильная тишина, и Анни явственно слышала, как хлопают двери лифта. Она включила телевизор, но тут же его выключила и, оглядевшись, увидела радиоприемник, встроенный в стену прямо над кроватью. Довольно быстро ей удалось поймать прелестную старинную музыку. Затем Анни открыла свой портфель и разложила по столу бумаги. Пусть он подумает, что она поглощена работой. Она займется бизнес-планом для своего будущего бухгалтера. И, деловито нахмурив брови, она попыталась сосредоточиться.

…Только в два часа она услышала, как кто-то осторожно стучит в дверь.

Ее руки дрожали, когда она бросилась выключать радио. Она подбежала к двери и глянула в глазок. Этот кто-то был в темном пальто, голова этого человека была опущена. Вот и все, что она сумела разглядеть. Она отперла дверь.

— Джордан?

Дверь распахнулась. Высокий мужчина поспешно шагнул в номер. Это был он.

— Привет, Анни. Рад тебя видеть снова. — Джордан пожал ей руку, мягко тронув другой рукой. Потом обрывисто добавил, обводя глазами комнату: — Ты выглядишь великолепно.

Он расстегнул пальто и провел рукой по волосам:

— Прости, что так поздно, но мне нелегко было вырваться. Анни взяла из его рук пальто и положила на стул.

— Что у тебя с голосом? — спросила она.

— Думаю, я произнес слишком много речей. Здесь найдется чего-нибудь выпить?

Анни молча достала ему пиво, а себе налила немного виски. Джордан старательно не смотрел ей в глаза. Он ходил по комнате и разглядывал картины на стенах и затейливую мебель. Она чувствовала, что он так напряжен, что из него вот-вот посыплются искры. Лицо у него стало несколько шире, чем было прежде, да и брюшко слегка округлилось. Каштановые волосы слегка побелели, но были все еще густыми и волнистыми. Легкая седина даже шла ему.

— Итак, — повернулся он к ней, — скажи, что происходит?

— Почему бы тебе не сесть? — показала Анни на диван.

Джордан сел на самый край, упершись локтями в колени. На нем были темные брюки и голубая рубашка, под цвет глаз. Свет лампы поблескивал на его волосах, высветив их.

Анни осталась стоять. Держась за спинку стула, она начала подготовленную речь.

— Позволь сказать, что мне крайне неловко причинять тебе беспокойство. Я надеюсь, для тебя не было шоком, когда я позвонила. Мне надо было предупредить тебя. Но теперь я хочу кое-что объяснить.

Джордан кивнул.

— Хорошо, я тебя слушаю.

— Я… забеременела в конце второго курса — летом семидесятого года. У меня был в Оксфорде парень, но к этому времени мы расстались. Короче, у меня появился ребенок, я назвала его Томом. А потом случайно я снова встретила того парня, и мы поженились. Эдвард — мой муж — решил Тома усыновить. Но недавно Том вдруг подумал, что Эдвард — ненастоящий его отец… а что его отец — ты.

Джордан резко опустил стакан, пиво выплеснулось на пол.

— Как это пришло ему в голову?

Анни чувствовала, как будто разговаривает со стеной, а не с живым человеком. Она хлебнула виски и села напротив Джордана.

— Ты помнишь фотографию, которую мне прислал? Ты и я на лужайке у здания Леди Маргарет Холл в тот день, как ты уехал из Оксфорда?

Джордан утвердительно опустил веки и первый раз посмотрел ей в глаза.

— У тебя все еще сохранилась эта фотография? — спросил он.

— Она у Тома.

— Иисус!

— Он нашел ее в старом чемодане. И это, кажется, на него очень сильно подействовало. Он думает, что ты, возможно, его отец. Я говорила ему, что это не так, но мне не удалось его убедить… Мы поссорились. И он куда-то пропал на неделю. Никто не знает куда. Я только хотела предупредить тебя об этом. Том следует, как правило, порыву, а не рассудку. Он может разболтать о своих домыслах кому угодно, а слухи могут попасть в газеты. Я даже думаю, что он намеревается встретиться с тобой.

Джордан нахмурился.

— И это что — все свидетельства? Какой-то парень находит фотографию своей матери с кем-то, кого не знает, и решает, что этот человек — его отец?

Анни сжала губы. Как он может говорить об этом с таким равнодушием?

— Нет, это не «свидетельство», как ты это называешь. И не шантаж, и не попытка помешать тебе стать президентом. Я просто стараюсь тебе помочь.

Джордан опустил голову.

— Прости меня. Сейчас я живу в сумасшедшем мире. — Он улыбнулся, и эта улыбка удивительно преобразила его лицо. — Прости.

— Ладно, не стоит. — Анни выпрямилась на стуле и скрестила ноги. — Но из-за этого свидетельства Том кинулся разыскивать документы о своем рождении и узнал, что я и Эдвард не были женаты в момент его рождения. Естественно, это его очень расстроило. К тому же… — Анни поколебалась. — Я думаю, кто-то ему сказал, что он похож на тебя. В молодости. Как на той фотографии.

Джордан молчал довольно долго.

— Этот парень похож на меня? — медленно произнес он, глядя ей в глаза. Сердце Анни дрогнуло. Те же глаза. Та же ленивая улыбка…

— Все обычно говорят, что Том похож на меня.

Джордан затряс головой.

— Анни, давай говорить начистоту. Это не просто идея, которая взбрела ему в голову? Он действительно может быть моим сыном? Когда он родился?

Ей только показалось, или он рад это слышать? И не просто рад… счастлив!

— Мы все считаем, что его отец — Эдвард, — твердо произнесла Анни. — Я хотела бы, чтобы так думал и Том. Он хороший парень, без всяких комплексов. У меня своя семья, две дочки, муж. У тебя жена, положение. Единственное, что я хочу — это найти его и вернуть обратно. И мы будем продолжать свою жизнь такой, какой она и была. — И, проведя рукой по подолу платья, она добавила: — Он родился семнадцатого марта 1971 года.

— Ясно. — Джордан замолчал на минуту, Анни почти слышала, как он считает месяцы. Чтобы переменить тему разговора, он спросил:

— Как тебе удалось дозвониться до меня?

— Не волнуйся, об этом никто не знает. У меня есть подруга. Роза. Она мне помогла. Ты, может, помнишь…

— Роза Кассиди? — встревоженно перебил ее Джордан. — Эта издательница? Иисус, Анни, почему ты сразу не отправилась на передачу «Ларри Кинг в прямом эфире» и не рассказала там все?

— Роза никому ничего не скажет, — возразила Анни. — Она — моя лучшая подруга.

— Хм. И она знает, зачем тебе понадобилось мне звонить?

— Конечно нет, — солгала Анни.

— А откуда она знает, как до меня добраться?

— Она и не знает. Это сделал один из твоих оруженосцев.

— Моих оруженосцев? — Джордан открыл рот от изумления — обычная его реакция на сугубо британское словечко.

— Один из тех, кто помогает тебе в избирательной кампании, я не знаю, как ты их зовешь. Рик… Я не помню фамилии. Ты знал его в Оксфорде.

— Рик Гудман? — нахмурился Джордан.

— Да. Что-нибудь не так?

Джордан не ответил. Он погрузился в свои мысли, потом вдруг наклонился к ней.

— Расскажи мне о Томе.

Анни попыталась кратко описать характер Тома, . стараясь подавить в своем голосе нотки гордости. Она рассказала о том, что Том провалился на экзаменах в Оксфорд, но проявил упорство и не сдался. На следующий год все-таки поступил туда. Джордан задал несколько вопросов, которые заставили Анни улыбнуться — они были чисто мужскими. Занимается ли Том спортом? Есть ли у него девушка? Что он делал в странах бывшего Советского блока? Джордан всерьез интересовался Томом, и Анни вспомнила, что у него и его жены нет детей.

— Он, похоже, отличный парень, — заключил Джордан. — Но, боже, Анни, беременность в девятнадцать лет! Если бы я мог помочь!

— Считай, что ты помог. Да, все это было ох как несладко, — улыбнулась Анни. — У меня не было денег, только ребенок и маленькая квартирка из двух комнат, кухня и ванна двумя этажами ниже, общая с соседями. Днем я работала, а вечером училась, стараясь завершить свое образование. Но у меня была одна великолепная вещь. — Она глянула на Джордана. — Твоя машина. Ты ее помнишь?

Джордан медленно кивнул. Они как будто вернулись в то время. На мгновение Анни забыла, о чем говорила. Но потом продолжила:

— Каждое воскресенье я отправлялась на этой машине в парк или за город. Я заворачивала Тома в одеяло. Положу его рядом на траву и читаю воскресные газеты. Трудно передать, что эти минуты значили для меня. Они были лучшей частью недели. Даже сейчас, когда я гляжу на эту машину, я часто вспоминаю о тебе.

— Она до сих пор существует?

— Она у Тома. Я подарила ее ему, когда он поступил в Оксфорд.

— Серьезно? — Джордан рассмеялся и откинулся на спинку дивана. — Здесь так спокойно. — Он снова выпрямился, и в его осанке Анни вновь ощутила тот удивительный шарм, который так отличает американских мужчин. — Я уже не помню, когда я провел день без людей, телефонов и газет.

— Тебе было легко прийти сюда?

— Я отправился играть в карты со своей охраной. Иногда я это делаю, чтобы успокоить нервы. Я поиграл немного, потом сказал им, что иду спать. Пройдет немало времени, пока они хватятся. Сегодня — «Халловен». Я стащил одну маску и надел шляпу. Даже моя мать не узнала бы меня.

— А как ты чувствуешь себя, участвуя в президентской кампании?

— Как в гоночном автомобиле на скоростной трассе. Ужасно. Непредсказуемо. Великолепно. Отвратительно. Иногда смешно.

— Что в этом смешного?

— Ох… люди — то, что они говорят и что хотят. Вчера я выступал в Нью-Джерси и потом отвечал на вопросы. Одна пожилая дама подошла ко мне и долго расспрашивала о том, что я собираюсь сделать в здравоохранении. Ее вопросы были довольно глуповатыми, но я постарался удовлетворить ее любопытство. Когда она от меня отстала, я услышал, что она говорит своему другу: «Какой mensch! Вы уверены, что он не еврей?»

Анни рассмеялась вместе с ним.

— Но тебе эта гонка нравится?

— Похоже, что да. Это — как победа в теннисе во всех турнирах подряд, или как если ты — звезда Бродвея, или будто ты непрерывно занимаешься любовью. Причем все эти ощущения испытываешь одновременно. — Он повернул голову и взглянул на нее. Она всей кожей ощутила его взгляд. — Я до сих пор помню, как ты играла в пьесе в своих потрясающих туфлях.

Анни мягко перевела разговор:

— Это было так давно.

— Так ли? — Глаза Джордана блеснули. — Ты выглядишь по-прежнему. Как хорошо, что ты не постриглась. Я вспоминал тебя очень часто.

— Я тоже, — тихо призналась Анни. Некоторое время они молча глядели друг другу в глаза.

Джордан протянул к ней руку.

— Анни, — мягко произнес он, — скажи мне правду. Том — мой сын, верно?

— Я не знаю, — Анни почувствовала, что ее лицо ее выдает.

Джордан выпрямился.

— Но ты думаешь, что мой. — Он внимательно следил за ее лицом. — Не так ли?

Ей вдруг перехватило дыхание. Она подошла к бару.

— Выпьешь еще? Он подошел к ней.

— Ты думаешь, что мой, — он мягко развернул ее к себе лицом.

Она и забыла, что он очень высокий. Она видела, как вздымается его грудь при каждом вдохе… Она отвела глаза.

— Возможно. Я не могу сказать этого наверняка. Том мог быть твоим сыном. А мог быть и Эдварда. Но я всегда думала, что ты, может быть, меня уже забыл.

— Забыл? — Джордан недоуменно поднял плечи.

— Ты серьезно? Забыл ту реку и те ивы? И твое лицо, когда ты прощалась со мной? Ты даже мне ни разу не ответила на письмо!

— Я не могла! Я же вынуждена была бросить колледж! Если ты и писал, они не знали, где я, и не могли мне передать. Да и что я могла бы сказать? «У меня, возможно, твой ребенок?»

Между ними снова повисла пауза. Лицо Джордана смягчилось. Он улыбнулся. У Анни защемило сердце.

— Могла бы и сказать. — Его взгляд скользнул по ее телу. — Но лучше так: «Я надеюсь, что у меня твой ребенок».

Анни выпрямилась и почувствовала, что ее щеки заливаются краской. Ей не следовало пить столько виски. Мысли в голове стали путаться. Внезапно она почувствовала стену за спиной. Джордан двигался прямо к ней. Он положил руки на стену по обеим сторонам от ее головы. Она почувствовала, какое у него горячее дыхание.

— Перестань, Джордан, — произнесла она.

— Это ты перестань, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать ее.

Анни открыла рот, чтобы воспротивиться, но ощутила, как ей в рот проник его язык. И тут же теплая волна пробежала по ее телу. Из головы улетучились все мысли — осталось только ощущение тяжести его ног, тепла его спины под ее ладонями. Ей нестерпимо захотелось запустить свои пальцы в его голову и прижать эту голову к своей.

«Ты не должна делать этого», — словно произнес осторожный голос. «Только раз», — мысленно ответила она ему. Анни обняла Джордана за шею и почувствовала тепло его кожи и силу его мускулов. Ее руки вытянули его рубашку вверх, чтобы легче было коснуться его обнаженной спины. Он шагнул назад, увлекая ее на кровать.

Анни закрыла глаза, когда его вес надавил на нее. Джордан целовал ее шею, уши, его волосы мягко касались ее щек. Всем телом она отвечала на любое его движение. Он расстегнул ее платье и тронул ее грудь.

«На нас слишком много одежды, — решила Анни. — Сколько всяких пуговиц, крючков и поясов!» Она потянула за рукав рубашки Джордана и обнажила одно его плечо. Джордан наклонил голову и губами прошелся по ее груди и ниже. Анни простонала, когда его язык коснулся ее пупка. Наслаждение было таким острым, почти невыносимым. Опустив руки, она расстегнула его ремень.

Когда раздался телефонный звонок, они оба чуть не вскрикнули от неожиданности и ярости на это непрошеное вторжение. Наступила тишина. Джордан бессильно опустил голову на грудь Анни и разочарованно закрыл глаза.

— Черт побери.

Телефон продолжал трезвонить, Анни внезапно вспомнила, зачем она здесь, и поняла, что она должна непременно ответить на звонок. Она выскользнула из под Джордана, натягивая платье на плечи. При этом ее сумка упала с кровати на пол. Отвернувшись он Джордана, она села на край кровати, и спустила ноги на пол. Затем подняла телефонную трубку и глубоко вздохнула.

— Анни Гамильтон, алло?

— Анни, девочка, это была отличная новость! — прогудел в трубке голос. — Тебе следовало сделать это несколько лет назад. Я тебе об этом давно говорил. Конечно, ты можешь заключать контракты на мои книги! Не оставляй меня с этим молокососом, сыном Гарри Робертсона.

Анни рассмеялась. Трелони Грей, как истинный ирландец, не мог не подурачиться. И, конечно, ему и в голову не могло прийти, что в Америке сейчас совсем другое время суток. Он никогда не покидал границ Европы. Анни представила его в кабинете с мебелью в стиле королей Георгов и стенами, закрытыми деревянными панелями. Наверное, он сидит перед камином с бутылочкой виски.

— Я получил твое письмо сегодня утром, — сказал Трелони. — Сразу по возвращении из Нааса со скачек. Моя лошадь отстала от победителя на четверть мили.

Слушая его болтовню, Анни вдела руку в рукав. За спиной раздалось скрипение пружин. Она поняла, что Джордан собирает вещи, высыпавшиеся из сумки, и возвращает их на место, но она старалась на него не смотреть.

— Спасибо, Трелони, я очень рада. Я постараюсь, чтобы ты об этом не пожалел. Но я должна тебя предупредить — Джеку это очень не понравится.

Трелони Грей угрожающе выдохнул:

— Пусть только вякнет, и я вставлю его в свою книгу. Я начал ее как раз с тридцать шестого года. Именно в этом году я и его отец вместе отправились в университет. Гарри Робертсона едва не отчислили за то, что он нарисовал фиговый листок на статуе.

Анни вдруг поняла:

— Ты что, взялся наконец за свои мемуары?

— И получил от этого колоссальное удовольствие, дорогая. Мне есть что вспомнить. Я не рассказывал тебе историю о Вили Моэме и устрицах, это когда ему взбрело в голову поработать официантом на корабле «Блю Трейн»?

— Нет, Трелони, — медленно произнесла Анни, застегивая пуговицы. — Я такого не помню.

К моменту, когда Трелони кончил рассказывать ей свои анекдоты и попрощался, Анни приняла несколько решений. Первое — за эту книгу надо запрашивать самую большую цену. Второе — права на нее надо продать как можно быстрее. Третье — те проценты, которые она получит, дадут ей возможность развивать свое дело на протяжении года, не меньше. Четвертое, и последнее, — она не хочет заниматься любовью с Джорданом.

Смеясь над анекдотами Трелони и прикидывая, удастся ли издать книгу к следующему Рождеству, Анни каждую секунду помнила о Джордане и чувствовала на своей спине его взгляд. Когда Трелони повесил трубку, она некоторое время продолжала сидеть с трубкой у уха, стараясь собраться с мыслями. Затем аккуратно положила ее на рычажок и выпрямилась. Джордан сидел на кушетке, его волосы были взъерошены, полы рубашки были выпущены из брюк, он смотрел на нее.

Она коротко рассмеялась.

— «Такова прихоть Судьбы». Кажется, так говорят в «Джентльмены предпочитают блондинок»? — Она отыскала на полу туфли и втиснула в них ноги. — Джордан, мы, похоже, сошли с ума. Чем мы занимаемся здесь?

Джордан поднял брови.

— Сексом, — отважился он признаться. Анни увидела, что лежало рядом с ним. Сверточек, выпавший из ее сумки. Со смущением Анни поняла, что это — то, что она приобрела в гостиничном киоске. Пачка презервативов. Джордан заметил ее взгляд и полез в карман, из которого извлек абсолютно такую же пачку.

Некоторое время Джордан испытующе глядел на нее и внезапно хлопнул рукой рядом с собой.

— Садись сюда, о мудрейшая из женщин, и расскажи, что ты там замышляешь. Это был тот самый Трелони Грей?

Анни села рядом, сохраняя некоторую дистанцию, и рассказала о том, что решила создать свое собственное агентство. Джордан расспросил о деталях — об авторских правах, об агентствах и процентах. Оба они понимали, что этот сугубо деловой разговор поможет им остыть… И это сработало. Мысли Анни переключились на аукцион, который ждал ее в Нью-Йорке. Джордан принял свой привычный вид внимательного слушателя.

— Давай, дерзай! — с чисто американским энтузиазмом воскликнул Джордан. — У тебя получится, я уверен! Анни покачала головой, вспомнив об его собственных целях.

— Мои цели такие скромные в сравнении с твоими. С твоим будущим постом.

— Погоди, мне еще надо победить.

— Все прочат тебе победу. А знаешь, мне только недавно пришло в голову, что я тоже хочу почувствовать себя победителем.

— Что-то в этом роде я слышал и от Джинни. — Джордан вздохнул и провел рукой по лицу. — Она мне очень сильно помогла. Не знаю, как бы я справился без нее. Жаль, что сейчас ей пришлось уйти в тень — ради успеха избирательной кампании. Я даже не могу просто упоминать ее имя, чтобы не растерять голоса. И мне как-то стыдно перед ней.

— А ты никого не слушай, — сказала Анни. — Советчики не всегда дают правильные советы. Если ты хочешь стать хорошим президентом, тебе следует иногда принимать то решение, которое тебе подсказывает твоя интуиция. Ты должен дать ей понять, насколько ты ей благодарен.

Джордан глянул на нее.

— Но как? Когда я откровенно заявлял, что во многом полагаюсь на ее разум и ее взгляды на мир, это привело лишь к тому, что люди стали поговаривать, что я смотрю ей в рот и на деле править страной будет она.

Анни прищелкнула языком.

— Да пусть говорят что угодно. В конце концов, выбирают-то они тебя, а не ее. Самое главное не слова, а чтобы люди почувствовали, как ты к ней относишься.

Джордан немного подумал.

— А что я должен сказать?

— Да что тебе подскажет твое сердце. Скажи просто, что любишь свою жену, что гордишься ею. И не надо вдаваться в подробности.

— Никаких объяснений и оправданий.

— Именно так.

— Что подскажет сердце, — медленно повторил Джордан. — Да, пожалуй, ты права. — Он глянул на нее так, что у нее закололо в груди. — Знаешь, ты все-таки потрясающая женщина.

Анни улыбнулась.

— Я знаю.

Она увидела, что его лицо опять затуманилось страстью. Надо скорей прервать это чарующее, обжигающее молчание.

— Джордан, тебе не пора обратно? — Джордан глянул на часы.

— Иисус, уже пять часов! — Он вскочил. — Мне надо успеть к утреннему выпуску новостей.

Джордан пересек комнату и поднял свой пиджак. Запустив руку в карман, он глянул вниз и поспешил застегнуть рубашку. Вдруг он остановился и лукаво глянул на Анни.

— Ага, одна пуговица у меня пропала. Интересно, кто это ее у меня оторвал? — Анни вспыхнула.

— Что ты думаешь о моей маскировке? — спросил он, доставая маску для «Халловена». Анни рассмеялась.

— Да, я знаю, как я выгляжу, — сказал он. — Но в службе безопасности ребята незатейливые — это они додумались устроить «Халловен» у нас в самолете, и чтобы у каждого была маска «президента».

— Выбрал хотя бы Линкольна или Рузвельта. — Джордан повесил маску на запястье.

— Я взял первое, что подвернулось под руку. В конце концов она позволила мне пробраться сюда. Надеюсь, она поможет мне и на обратном пути. Ты не волнуйся, я надену ее, только когда буду входить в гостиницу.

Он подошел к столу и написал что-то на бумаге.

— Здесь написано, как до меня добраться, если объявится Том. Если меня не будет, оставь сообщение: «Анни сказала, что все в порядке». Если он попытается связаться со мной, я дам тебе знать. И постарайся не волноваться, — добавил он, уловив тревогу в ее глазах. — Мне кажется, он умный парень.

Внезапно Анни вспомнила одну вещь.

— Подожди!

Она подбежала к столику и вытащила из сумки фотографию Тома, которую специально привезла для Джордана. Только сейчас она поняла, почему выбрала именно эту. Здесь Том был просто вылитый Джордан. Держа фотографию так, чтобы он не мог ее видеть, Анни запихнула ее в карман его пиджака.

— Что это?

— Подарок. На счастье. Посмотришь позже, когда рядом никого не будет.

Джордан нежно погладил карман, в глазах его мелькнула догадка.

— Я хотел бы когда-нибудь встретиться с ним, — произнес он. — Конечно, я ему ничего не расскажу. Я слишком много поставил на карту. Но мне очень бы хотелось его повидать.

— Я знаю. Я подумаю об этом.

Она молча наблюдала, как он застегивает пиджак. Больше его ничего здесь не держало. Джордан легко опустил руки на ее плечи.

— Ну что, мне, наверное, пора…

Анни молча кивнула. Она в последний раз жадно глядела на его лицо, на его рот, глаза, непокорные волосы — она хотела запомнить каждую черточку. Его глаза говорили ей то, что она хотела, так хотела от него услышать, все эти долгие двадцать два года.

Джордан наклонился.

— Это за моего сына, — он поцеловал ее в щеку. — Это за тебя, — он поцеловал ее в другую щеку. — А это за меня. — Он прильнул губами к ее губам.

Анни от неожиданности отпрянула — насколько ей позволили туфли на высоких каблуках, чувствуя, что его руки сжимают ее все сильнее. Но внезапно Джордан отпустил ее и выскользнул в коридор. Дверь захлопнулась.

Анни приложила руку к губам. Они горели. Она даже не слышала звука его шагов.

34 Разговорчивый малый

— Роза? Это Рик. Что, черт побери, происходит?

— А что происходит?

— Прекрати меня дурачить! Это серьезно.

— Что именно?

— В пять утра парни из службы безопасности сообщили мне, что «потеряли» Джордана.

— Как это они его не уберегли?

— Это он сбежал. Сказал, что прогуляется на свежем воздухе.

— Хм. Оригинально.

— Сдается мне, что это связано с твоей подругой Анни, которая так хотела поговорить с Джорданом.

— Ну нет.

— А что это за англичанин, сын Анни? Он был в твоей квартире вчера. Что у вас с ним за дела?

— Дорогой, это — нескромный вопрос.

— Я думал, ты играешь на нашей стороне, Роза. Я не могу допустить, чтобы мой кандидат в президенты отправлялся в самоволку. Ты же хочешь, чтобы он победил. Тогда что происходит? Кто такая Анни? Я хочу знать.

— Анни — моя подруга.

— Ну, ну, не надо. У людей вроде нас есть контакты, связи, дела, но нет друзей.

— Значит, Джордан тебе не друг?

— Он мне друг! И именно потому я не хочу, чтобы он влип в какую-нибудь историю. Я не хочу, чтобы человек с такими талантами и с таким умом, как у тебя, испортил себе карьеру. А это случится, поверь мне.

— Что тебе нужно?

— Ничего мне не рассказывай, если обещала молчать. Назови только ее фамилию. Хотя бы шепотом. Остальное я разузнаю сам.

— На твою благодарность можно рассчитывать?

— На очень большую благодарность.

— И какой она будет? Я попаду в аппарат Белого дома?

— Роза, ты меня удивляешь.

— Это — прежде всего. Назови конкретную должность. И я подумаю, стоит ли мне тебе помогать…

— У меня кончается время. Думай скорее. Мы должны договориться дня через два, не позже.

— Ты всегда слишком торопишься, Гонзалес. Разве я не права? А я этого не люблю. До свидания, Рик.

— Роза…

35 Хорошие новости

Анни замерла от ужаса, когда в ее номере затрезвонил телефон. Она только что вернулась с завтрака. И вид нью-йоркцев, деловито снующих уже в семь часов утра, настроил ее на боевой лад. У нее были большие надежды на аукцион по продаже книги Себастьяна Винтера. Приехав вчера из Чикаго, она обнаружила на своем столе кучу факсов и сообщений. Хотя времени для заявок было еще достаточно, уже несколько издательств рвались принять участие в аукционе… Анни с бьющимся сердцем сняла трубку.

— Анни Гамильтон.

— Привет, привет, Анни Гамильтон. А ты, оказывается, нехорошая девочка. — Анни мигом узнала насмешливый, пропитой голос Пегги Ростофф, типичной представительницы вымирающего племени редакторов, которая, несмотря на годы, продолжала усердно прикладываться к «мартини» и смолить сигареты. Редактором она была классным, равно как и сплетницей.

Анни похолодела. Вот оно. История ее романа с Джорданом наконец просочилась в печать. Кто-то вышел на Тома. Или ее номер в Чикаго оказался с подслушивающим устройством. Она беспомощно глянула на телевизор, подумав, что следовало бы посмотреть утренние новости.

— Не говори так, Пегги, — взмолилась она. — Все гораздо сложнее, чем может показаться на первый…

— Это не я, это Джек так тебя называет.

— Джек?

Пегги щелкнула языком, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Я знаю, на такой работе, как у нас с тобой, можно последний ум потерять, но не говори мне, что ты уже позабыла своего босса.

— Нет, конечно, — поспешила ответить Анни. — И что там с Джеком?

— Совсем плох, если судить по листку, который он мне прислал. Видно, совсем помешался, когда понял, что ты увела его лучшего автора, Себастьяна Винтера, прямо у него из-под носа. Я процитирую тебе лучшие отрывки: «глубокое личное разочарование… неразрешимое столкновение интересов… достойная сожаления потеря профессионального мастерства». Какие литературные красоты он на тебя тратит!

— Похоже, это писала его жена, — пробормотала Анни, лихорадочно пытаясь сообразить, в чем дело. Что случилось? Джек не должен был прочитать письмо до завтрашнего дня. Да и сам он вряд ли отреагировал бы на него так агрессивно.

— Кто еще получил такой факс, ты не знаешь? — спросила она.

— Все, кто собирается участвовать в аукционе, я полагаю. Ты что? Оставила Джеку поименный список? — Анни издала стон.

— Пегги, прости, что я втравила тебя в эту историю.

— Не извиняйся, дорогая. Ты молодец, что начала свой бизнес. В Нью-Йорке сейчас никому нет никакого дела до Джека Робертсона. Всех заботит только одно — как заполучить Себастьяна Винтера. — Она помедлила. — Винтер действительно твой клиент?

— Да. Если кто сомневается, пусть сами ему позвонят. И не только он, — горделиво заявила Анни. Издательский мир ценил мнение Пегги. Совсем не повредит, если она где-нибудь обмолвится о ней добрым словом. — Есть еще несколько писателей, с которыми я уже работала, готовых пользоваться услугами моего агентства.

— Рада слышать. А какие?

Анни выложила свой козырной туз:

— Для начала Трелони Грей. В следующем году я предложу на продажу его автобиографию.

— Отлично! — оживилась Пегги. — Слушай, я буду на твоем аукционе, только подпишу нужные документы у своего босса.

Анни положила трубку, и тут же телефон зазвонил снова, она не успела даже снять руку, репортер из «Паблишн Ныоз». Как Анни прокомментирует пресс-релиз, полученный ими от агентства «Смит энд Робертсон» этим утром? На мгновение Анни замерла, ошеломленная известием о пресс-релизе.

— Сейчас я занята подготовкой к аукциону, — она постаралась придать своему голосу деловой тон. — Но я была бы рада позвонить вам попозже и дать интервью по поводу своего нового агентства. Кроме того, могу рассказать там, какие издательства заинтересовались новой работой Себастьяна Винтера.

Она снова опустила трубку, чувствуя себя загнанной в угол. Что она сделала такого, чтобы с ней так поступали? Она представила, как два черта в преисподней, распивая пиво, переговариваются. «Мне скучно», — говорит один. «И мне, — вздыхает второй, — давай развлечемся — устроим что-нибудь Анни Гамильтон».

Она вспомнила про Тома. Где же он? Неделю от него нет никаких вестей, а ей кажется, что прошел месяц. Должно быть, Бог наказывает ее за встречу с Джорданом. Она чуть не отправилась с Джорданом в постель. Вспомнив это, Анни покраснела. Она попыталась прогнать это воспоминание и сосредоточиться на работе. Из нее получилась плохая мать, плохая дочь, ей не удалась роль преданной жены. Надо, по крайней мере, спасти хоть карьеру.

Телефон зазвонил снова.

— Привет, это я. Как прошла ваша встреча?

Анни закатила глаза. «Мне бы ее проблемы».

— Роза, ты не возражаешь, если мы поговорим попозже? Мой аукцион очень может развалиться, и я отчаянно стараюсь скрепить обломки.

— Ладно, — голос Розы звучал очень обиженно. — Я только хотела сказать тебе…

— Не сейчас, Роза, пожалуйста. Мне нужно, чтобы линия была свободна. Увидимся на ленче. — Анни положила трубку. Тут у нее решается судьба, а все, что нужно ее подруге, — это поболтать. Сколько раз Роза и сама ее обрывала, когда у нее были неотложные дела. Иногда Анни казалось, что у Розы совершенно отсутствует чувство такта. Но тут же вспомнила шампанское, которое ожидало ее в номере, когда она вернулась из Чикаго. В этом жесте была вся Роза. Анни стало стыдно.

Она выбросила Розу из головы, расчистила стол и принялась записывать на листочке дела, которые предстоит сделать. Первое: позвонить Себастьяну. Что она немедленно и проделала. Конечно, в Лондоне было только четыре часа утра, и Себастьян не обрадовался, боясь, что ее звонок разбудил его малыша. Но он тут же изменил тон, когда она рассказала ему о своих проблемах. Как бывший журналист он обожал всякие скандальчики. Он пообещал не поддаваться на уговоры других издателей, которые постараются воспользоваться ситуацией. Затем Анни обзвонила всех своих клиентов и уверила их, что Себастьян по-прежнему с ней и аукцион состоится. К ее удивлению, разосланный Джеком документ вызвал ироничную реакцию почти у всех, кто его получил. Похоже, Джек навредил лишь своему собственному авторитету. Анни чуточку воспряла духом.

Теперь не оставалось ничего другого, кроме как ждать. Она принялась ходить из угла в угол, кусая ногти и поглядывая в окно, пока не изучила все пятнышки на баке у дома напротив. Потом она села за стол и проверила еще раз все свои платежные документы. Ровно в одиннадцать она сделала первый деловой звонок. Этот редактор сказал, что лично он готов даже кого-нибудь пристрелить, лишь бы заполучить эту книгу, но вряд ли его поддержат люди, с которыми он работает. Он сожалеет, но он не будет принимать участие в аукционе. Анни вежливо поблагодарила его за ответ, чувствуя себя так, будто над ее головой занесен меч. Потом она сделала еще один звонок. Ей ответил другой издатель. Он мечтает об этой книге, он тоже был готов за нее кого-нибудь прикончить и сказал, что охотно примет участие в аукционе, его ставка — полмиллиона долларов. Анни немедленно записала эту сумму.

К полудню пришло еще шесть предложений: максимальная сумма составляла семьсот пятьдесят тысяч. Анни еще раз всех обзвонила, информировав, с какой суммой им предстоит соперничать, и потом позвонила Себастьяну — отчитаться.

— Иисус! — воскликнул он.

— Учти, это — только первый круг. На аукцион приедут многие издатели, и наверняка итоговая сумма превысит миллион.

На том конце повисла недоверчивая пауза.

— Я только вчера приглядывался к одному спортивному автомобилю — знаешь, с четырьмя сиденьями и очень большим…

— Покупай, — прервала его Анни.

Надо же, ни один из издателей не позвонил прямо Себастьяну. Значит в ее репутации никто не сомневается. Ее час еще придет — она все выскажет тогда Джеку… Но пока она заслужила перерыв на ленч.

У официантов в ресторане «Роялтон» были улыбки голливудских актеров.

— Привет, я — Карл, — обратился к ней один с таким радушием, что Анни чуть не назвала в ответ свое имя.

— У меня назначена встреча с подругой, — сказала она. — Но, похоже, ее еще здесь нет.

Анни препроводили в тихий уголок, из которого был виден весь зал. За одним из столиков австралийская кинозвезда, сощурив свои потрясающие глаза, давала интервью телевидению. За другим столом расположился известный газетный магнат. Это его издательство предложило ей наибольшую цену за книгу Себастьяна. Магнат нервозно крутил в руке стакан с водой, избегая встречаться взглядом со своим собеседником. Анни взмолилась, чтобы этот собеседник в черном костюме не оказался кредитором.

Через десять минут она стала тревожиться. Она же говорила Розе, что у нее мало времени. И Роза сама предложила это место. Наконец Роза все же явилась. На ней был шелковый черный костюм. По пути она перекинулась парой фраз с Карлом, пожала руку какому-то человеку с азиатским лицом и только после этого подошла к столику Анни и приложилась к ее щеке щекой, окутав облаком духов.

— Прости за то, что я опоздала. Сражалась с одним неразговорчивым голливудским агентом по поводу фотографии для обложки. Ты выглядишь божественно. Как твои дела?

— Прекрасно, — ответила Анни, мигом оттаяв. Они с Розой так давно не виделись. — У меня было ужасное утро, но, похоже, потом мне все-таки удалось спасти положение. Видишь ли, аукцион…

— Извини, что прерываю. Я очень хочу узнать о твоих издательских делах и об остальном тоже. Но прежде всего я должна тебя успокоить: с Томом все в порядке.

Анни глянула на нее с удивлением. До нее не сразу дошел смысл этих слов.

— О чем ты говоришь?

— О том, что сказала. — Роза улыбнулась с видом победителя. — Я так рвалась сообщить тебе это тогда, по телефону, но ты не дала мне и рта открыть. Том был здесь, в Нью-Йорке. Он останавливался у меня. Он так запутался, бедный ягненочек, но, я думаю, теперь он успокоился и во всем разобрался. Ты знаешь, он отказался от своей глупой затеи и вчера улетел утренним рейсом в Англию.

Анни почувствовала, что от гнева кровь бросилась ей в лицо.

— Он был здесь? Ты знала, где он? — Анни даже привстала на стуле. — Почему ты мне ничего не сказала?

— Я говорю тебе об этом сейчас. Успокойся, Анни. Если ты меня спокойно выслушаешь, ты и сама поймешь, что я все сделала правильно.

— Правильно! Ты считаешь, это правильно! Скрывать от меня, что с моим сыном, жив он или умер… — Анни тряхнула головой. Горло так перехватило спазмой, что она не могла вымолвить ни слова.

— Не расстраивайся, — примирительно произнесла Роза. — Конечно, я понимаю, как ты переживала, но ты не видела, в каком состоянии был Том, когда объявился. Честно, Анни, положа руку на сердце, я считаю, что поступила правильно.

— Вот как? Это ты в своем офисе можешь изображать из себя всемогущего Бога, но в мою личную жизнь, пожалуйста, не лезь. Том — мой сын. — Она ткнула пальцем себе в грудь. — Если тебе так хочется поиграть в семью, заведи свою собственную. — Голос Анни зазвенел от злости. — И не знаю, как ты вообще можешь сообщать мне это таким идиотским, самодовольным тоном. — Анни отодвинула стул и выпрямилась. Но, увидев ошеломленное лицо Розы, добавила тише: — Извини, но ты меня жутко разозлила. Мне лучше уйти. Я позвоню тебе позже.

Анни с каменным лицом направилась к выходу. Эмоции переполняли ее. Один из официантов, поспешил открыть перед ней дверь.

— Желаю вам приятно провести день, — пропел он. Она почти бегом пересекла дорогу, уворачиваясь от машин. Войдя в свою комнату, она определила по зажженному огоньку автоответчика, что ей кто-то звонил. Ладно, прежде всего ей нужно позвонить Эдварду. Только бы он еще не уехал на работу. Когда в трубке раздался знакомый голос, она чуть не расплакалась и не сразу нашла слова, чтобы сообщить ему свою новость.

— А, ты видела Розу. Это хорошо, — спокойно произнес он. — А в чем дело? Я сегодня прекрасно выспался, первый раз за неделю.

Анни разинула рот.

— Ты что — знал?

— Роза звонила вчера утром, чтобы сообщить, что Том возвращается. Дорогая, я хотел позвонить тебе, но Роза попросила подождать.

— Что значит просила!..

— Ты знаешь, как я отношусь к ее дьявольским фокусам, но на этот раз она переквалифицировалась в посланницу небес. Наконец Том выбросил из головы эту ахинею про Джордана Хоупа и готов вернуться назад в Оксфорд. Нам надо рассказать ему о том, почему мы не были женаты в тот момент, когда он родился. Время пришло, верно?

Анни молча слушала его спокойный, рассудительный голос, чувствуя, что они разговаривают на разных языках.

— Она правильно сделала, что не сказала тебе, что он у нее. У тебя там и так хватает хлопот, с матерью, с аукционом. Кроме того… — Он не решался продолжать..

— Ты мне не доверяешь! — взорвалась Анни. — Ты думаешь, я могла бы выкинуть какой-нибудь трюк, как истеричка. Верно?

— Я надеюсь, мы всегда будем доверять друг другу, — после холодной паузы продолжил Эдвард. — Да, я думаю, что Роза поступила очень мудро, отослав Тома домой, не дав вам встретиться в вашем взвинченном состоянии. Вы снова наговорили бы друг другу всяких глупостей, и опять пошло бы поехало…

— Ну, спасибо за доверие, — саркастически произнесла Анни. — Том — мой сын, не забывай этого. Первые три года ты даже и не подозревал о том, что он существует.

Сказав это, Анни тут же пожалела о своих словах. Ведь взять назад их было невозможно. Но голос Эдварда остался спокойным.

— Том — наш сын. И ты знаешь, что для меня он всегда был нашим, а иначе и быть не может. Тебе, Анни, не мешало бы разобраться в самой себе, реши, что тебе в конце концов нужно. И обдумай, что ты скажешь Тому. Мне пора выходить. Увидимся завтра.

Последовал щелчок, затем долгие гудки. Он, не попрощавшись, бросил трубку.

Анни оторопела, Эдвард никогда раньше не позволял себе такого. Видно, она его очень обидела. Он говорил таким тоном, как будто они стали совершенно посторонними людьми. Похоже, замысел Розы, который был призван распутать все узлы, только запутал новые.

Анни постаралась успокоить себя. По крайней мере, с Томом все в порядке. Она должна дать знать об этом Джордану. Анни быстро достала из своего портфеля листок с телефоном, который оставил ей Джордан, и начала набирать номер. Вряд ли она сможет дозвониться до него самого, наверное, придется оставить ему то понятное только им двоим сообщение. Дозвониться и правда не удалось. Это почему-то очень ее расстроило. Все же хотелось поговорить с ним, еще хоть разок, пожелать удачи.

Огонек продолжал нетерпеливо мигать в автоответчике. Выяснилось, это звонил один книгоиздатель. Анни набрала его номер, но ее мысли были далеко. Однако раздавшийся в трубке рокочущий голос быстренько привел ее в чувство. Издатель предлагал миллион долларов. Ни один аукцион в ее жизни не начинался с такой стартовой цены. Мало того, этот издатель сообщил, что попытка Джека ей насолить вызвала прямо противоположный эффект, и интерес к аукциону очень велик. В одной франкфуртской газете уже появился едкий комментарий в адрес Джека. Было еще несколько звонков. К половине пятого стартовая цена поднялась до одного миллиона семисот тысяч, а ведь не позвонили еще два издателя, и как раз те, кто участвует в торгах. Анни говорила по телефону, когда раздался стук в дверь. Она пошла открывать, думая, как отвадить чересчур старательную гостиничную горничную. Но это оказалась Роза. В руках она держала бутылку шампанского и благостно улыбалась.

Анни жестом пригласила ее войти.

— Прости, Элани, — произнесла она в трубку, — но, если ты хочешь участвовать в торгах, ты должен предложить цену выше уже заявленных.

Роза на цыпочках пересекла комнату и села на стул. На том конце провода два издателя передавали друг другу трубки, повышая цену. Анни мастерски тянула паузы. Наконец один уступил. Окончательная цена была названа. И только положив трубку, Анни позволила себе издать ликующий вопль:

— Два миллиона!

Роза подошла к ней и крепко ее обняла.

— Отлично. Я и не подозревала, что ты у нас железная леди. Это впечатляет.

— Лучше не впечатляйся, а открой шампанское! — выкрикнула Анни. Она победно вскинула руки вверх, но быстро опомнилась. Иисус! Я совсем забыла про бедного автора. Себастьян поднял трубку почти сразу. Новость, похоже, его ошарашила.

— Я чувствую, придется писать вторую книгу. Следующий, кому следовало позвонить, был Джек.

— Два миллиона? — выдохнул он.

— Не волнуйся, ты получишь свою долю по справедливости. Завтра Джулия может позвонить мне, я все объясню ей по поводу моих контрактов. — Анни помолчала. В телефонной трубке было слышно, как передают утренний выпуск новостей. — Слушай, зачем ты сделал это, Джек?

— Я… полагал, что твое поведение не соответствует профессиональным нормам.

— Нет, это твое поведение не соответствует профессиональным нормам. Вспомни, как ты со мной обращался и только и знал, что «ставил на место». Это же невыносимо. Вот твой отец…

— Мой отец умер! Я не знаю, что было между вами и кто отец твоего незаконного ребенка, но теперь это все уже в прошлом. Ко мне у тебя не может быть никаких претензий, равно как и к моему агентству.

Анни опустилась на кровать, вслушиваясь в его мальчишеский тенорок. Так вот чего он так боялся, она почувствовала к нему внезапную жалость.

— Слушай, Джек. Твой отец и я были друзьями. Хорошими друзьями. Но между нами не было ничего такого, и Том — не его сын, если тебя это так заботит. Ему был, по крайней мере, год, когда я устроилась к вам на работу. Хотя ты прав, — она собралась с духом, чтобы произнести следующую фразу, — он — незаконнорожденный. Он это знает. Но, по-моему, это никого не должно касаться.

Джек смутился.

— Я вовсе не думал… Это все Джейн… — Он запнулся. Анни сжала губы. Жена Джека судила о других по себе. Знал бы он, как его жену называют за глаза. Кушетка. Поскольку своим быстрым продвижением по службе она обязана именно этому предмету обстановки… Ее порыв жалости к нему исчез. Она положила трубку, думая, что они вполне друг другу подходят. Роза протянула ей стакан.

— Смотреть за тобой — ну просто как в кино сидишь, — сказала она. — Кто там следующий?

Анни позвонила в «Паблишн Ньюз» и, растянувшись на подушках и потягивая шампанское, принялась рассказывать в телефонную трубку о планах своего литературного агентства. Ей пришлось пообещать, что она выкроет сегодня время для фотографа, чтобы ее фото появилось уже в завтрашнем выпуске. Положив наконец трубку, Анни, очень собой довольная, снова протянула свой стакан Розе.

— Это очень любезно с твоей стороны. Я ведь не успела еще ту попробовать.

— Что попробовать?

— Бутылку… Шампанское, которое ждало меня, когда я приехала сюда. Я думала, что оно — от тебя.

— Это было от мистера Кого-то Еще. — Роза сняла свой жакет и повесила его на спинку стула. Под жакетом оказалась розовая шелковая рубашка. Анни нахмурилась:

— Слушай, а почему у меня рука дрожит, а у тебя — нет?

— Потому, что несколько часов в неделю — и за кругленькую сумму — я занимаюсь со своим персональным тренером. У тебя есть дом и семья, у меня же совершенная фигура. Вечная дилемма современной жизни: или то, или это. Нет чтобы и то, и то. Но хватит увиливать. — Она наклонилась к Анни. — Я умираю от любопытства — Джордан встретился с тобой? Анни кивнула.

— Он приходил прямо ко мне в номер.

— Иди ты? — хлопнула в ладоши Роза. — Как это ему удалось?

— О… ты знаешь.

— Нет, не знаю, Анни. Ну, расскажи поподробнее.

— Пришел он поздно, около двух. Мы говорили о Томе.

— Ну и… — подбодрила Роза.

— Я сказала, что не могу точно утверждать, что Том — от него, но это весьма вероятно.

— И…

— Он немного рассказал о своей жене.

— А дальше?

— Я рассказала о своей работе.

— Дальше.

— Потом он вернулся в свой отель.

— И во сколько же он ушел?

— Часов в пять, наверное.

Роза протянула руку за шампанским и наполнила стакан Анни и свой. Затем выразительно глянула на Анни.

— Так-таки о Томе и о работе? Все три часа?

— Разговор поначалу совсем не клеился. Это довольно трудно — говорить друг с другом после долгой разлуки. Я не видела его двадцать с лишним лет. Я думала, он совершенно забыл обо мне.

— Но, конечно, не забыл.

— Нет, — сказала Анни. Она поймала лукавый взгляд подруги. — Роза, я знаю, ты считала его недалеким янки. А я думаю, что в нем есть что-то… — Она улыбнулась, вспомнив его широкие плечи и этот взгляд, взгляд. человека, жаждущего, чтобы его полюбил весь мир.

Роза ждала терпеливо, зная, как трудно ей говорить.

— Он очень привлекателен, — наконец нашла слова Анни. — Я всегда, то есть, он всегда… — Анни спрятала лицо в ладонях, ибо оно, конечно же, выдавало ее чувства.

— Анни, — тихо произнесла Роза. — Ты собираешься сказать, что трахалась с будущим президентом США?

— Конечно нет! — Анни быстро глянула на нее и коротко рассмеялась. — Хотя мы… — Она откинулась на кровать и начала безудержно хохотать. Подбадриваемая Розой и вдохновленная выпитым шампанским, она поведала о событиях, произошедших до телефонного звонка от Трелони Грея. А потом пересказала забавный случай, которым в самый неподходящий момент решил развлечь ее Грей: некий известный, но весьма волосатый издатель обожал в голом виде загорать. После одной такой солнечной ванны в местной газете написали, что в окрестностях появился сбежавший откуда-то бабуин. Роза, хохоча, тоже рухнула на кровать. Пассаж с презервативами Анни утаила.

Роза вытирала слезы от хохота.

— Боже, Анни, с тобою чувствуешь себя в эпицентре жизни. Узнаю прежнюю Анни. Наконец-то ты перестала быть только примерной хозяйкой и строгой мамашей.

Это звучало как прощение той сцены в ресторане. Анни посмотрела на свою подругу с выражением признательности.

— Прости меня за этот ленч. Эдвард говорит, что ты все сделала так, как было нужно. Ну я про Тома. Я была просто слишком поражена.

— Не стоит об этом. — Роза похлопала ее по руке. — Завтра во всех газетах появится сообщение, что я поссорилась в ресторане с некой особой, с которой, по всей вероятности, состою в любовной связи. Кстати, когда, ты сказала, улетает твой самолет?

Анни глянула на часы и вскрикнула. Роза протянула руку к телефону.

— Ты давай поскорее собирайся. Я вызову свою машину, чтобы отвезти тебя в аэропорт. А сама высажусь по дороге.

Пока они ехали по городу, Анни расспрашивала Розу о Томе.

— Каким ты его нашла? — поинтересовалась Анни.

— Чудный мальчик — вежливый, красивый, умеет поддерживать разговор. Если бы я твердо знала, что у меня будет такой же, я бы тоже родила.

— В самом деле? — И они обе подумали об аборте, сделанном Розой много лет назад. Все эти годы эта тема была у них как бы необъявленным табу. Анни иногда себя спрашивала, а не жалеет ли теперь ее подруга? Сама-то Анни когда-то на это не пошла…

— Дорогая моя, — продолжала Роза, — знаешь, что я хотела бы тебе сказать? Том сильно изменился. Он — совсем взрослый.

— Ты так считаешь? — с сомнением спросила Анни.

— Да, и… только ты не вывались из машины от удивления — с ним и разговаривать надо, как со взрослым.

— Вот как, — произнесла Анни несколько озадаченно.

Все теперь внезапно представилось ей в другом свете. Если Том уже взрослый, то кто она сама? А сама она, когда мать умрет, станет «старшим поколением». Анни рассказала Розе о встрече с матерью и о своих раздумьях.

— Ну у меня-то совсем другая ситуация, — коротко бросила Роза. — Когда я помру, после меня не останется ничего, кроме таблички в крематории: «Роза Кассиди. Не очень праведная женщина, но классная журналистка».

— Что за ерунду ты несешь!

— Разве я не права? Это ты все всегда делала как положено.

— Ну да. Как же. Сбежала от матери, подставила подножку Джеку, врала всю жизнь Тому и Эдварду. Очень хороша.

— Каждый сам выбирает себе судьбу, — продолжила Роза. — Ты возвращаешься к мужу, который тебя носит на руках. Джордан и Джинни Хоуп скоро будут в Вашингтоне, помоги им Бог. А я… — Она жестом показала на свой дом, мимо которого они проезжали. — Меня ждут только сообщения по факсу.

Анни протянула ей руку.

— Спасибо за все, Роза. Твой план был великолепен. Если когда-нибудь я смогу что-нибудь сделать для тебя…

— Сможешь, сможешь. Я думаю, не приобрести ли мне права на экранизацию мемуаров Трелони Грея. Похоже, они обещают быть очень интересными.

Анни рассмеялась:

— Ты когда-нибудь остановишься?

— Надеюсь, нет. — Роза поцеловала ее и выбралась из машины. Затем, наклонившись к ней, сказала: — Передай привет Эдварду. Он очень терпеливый человек. Не испытывай этого терпения.

Она захлопнула дверь, и машина тронулась вперед. Анни повернула голову. Сзади на мостовой осталась маленькая, одинокая фигурка Розы, глядящей ей вслед.

36 Давай делать дело вместе

Было уже за полночь, когда Том остановил машину около своего дома. Он вынул чемодан с новой одеждой из багажника, закрыл замок автомобиля и около минуты стоял, вдыхая воздух родной Британии, в котором чувствовался запах жженых листьев. В четверг наступил день Гая Фокса. Том оживился, вспомнив, что в этот вечер он приглашен на вечеринку.

Он поставил чемодан на пол, чтобы разыскать ключи, но тут дверь внезапно открылась. Отец затащил его в прихожую и дружески отвесил ему удар в плечо.

— Том… наконец!

Том обнял отца, похлопав его по спине.

— А Роза не говорила тебе, что я приезжаю?

— Да, но я думал, что ты приедешь раньше. Наверное, я что-то не понял.

Том вспомнил старую поговорку про вежливость королей.

— Я задержался у Ребекки, — объяснил он. — Извини, мне, наверно, следовало позвонить.

— Наверно, — согласился отец и опустил глаза. Затем поднял чемодан и отнес его к лестнице, ведущей в комнату Тома. — Хочешь чего-нибудь выпить? Чай, кофе?.. Может, виски?

— Спасибо, — ответил Том. — Единственное, что мне действительно нужно, — это выспаться.

— О! Конечно. Тогда отправляйся наверх. — Отец поколебался. — Я завтра уезжаю рано, так что мы, возможно, не скоро увидимся. Но часам к одиннадцати вернется Анни. Она уехала в Нью-Йорк и Чикаго.

— В Нью-Йорк? — изумился Том. Его мать последовала за ним в Америку? — Что она там делает?

— Занимается продажей книги. Она расскажет тебе все о… Кстати, ты не хочешь вместе со мной съездить завтра утром в Ноттингем? Мне надо встретиться с руководителем профсоюза шахтеров. Днем ты уже будешь дома. Мы могли бы поговорить в машине.

Том уловил, что на последней фразе у отца стал какой-то странный голос. Он глянул на его лицо. На нем четче прорезались морщины.

— Хотя нет, — тряхнул головой отец. — Ты устал. Это глупая идея. — Том улыбнулся.

— А ты мне дашь вести БМВ? Лицо отца прояснилось.

— Если ты не будешь превышать скорость. — И он рассмеялся. — И наденешь солидный костюм и галстук. — Том приподнял чемодан.

— У меня теперь все это имеется. Завтра я тебе обо всем расскажу.

Том взобрался по лестнице вверх, стянул одежду и сразу повалился на кровать. Прохладные простыни напомнили ему его встречу с Ребеккой, которой он признался во всем. Том закинул руки за голову и улыбнулся в темноту. Некоторое время он смотрел, как огни от проезжающих машин пробегают по потолку. В голове пронеслись все его приключения. Затем он постарался представить вопросы, которые задаст завтра. Но было уже поздно, и он слишком устал. Через несколько минут он уже спал.

На следующее утро шел сильный дождь. Вести машину по забитой транспортом дороге оказалось не так уж увлекательно и требовало всего внимания. Отец продолжал вести себя странно. Он погрузился в свои папки и явно избегал разговора. Он не укорял его ни за отъезд, ни за пропуск занятий в Оксфорде. Том готов был защищаться, но отец уступил поле сражения без борьбы. Это тревожило.

— В чем там дело, в Ноттингеме? — бросил пробный шар Том. — Закрывают шахту?

— Похоже на то, — сухо ответил отец. Он рассказал, что правительство планирует закрыть ряд шахт, к ярости профсоюза, который в 1984 году согласился не участвовать в общенациональной стачке. Таковой оказалась благодарность. Чтобы спасти шахты, профсоюз нанимает людей, которые должны их тщательно исследовать на предмет передачи шахт в частные руки, возможно, иностранному покупателю. Отец должен был дать профсоюзу консультации на случай приобретения шахт частным лицом — как нужно действовать, чтобы сохранить при этом максимальное количество работающих, пенсии, тарифные расценки и гарантировать людям правила безопасности. Том кивал, подумав, что это утро вряд ли окажется очень интересным.

Но потом понял, как плохо он представлял себе работу отца. Встреча с самого начала оказалась очень эмоциональной. Люди, с которыми пришлось иметь дело, были во взвинченном состоянии — обиженные, воинственные, их мучил страх за завтрашний день. Чувствовалось, что они хорошо знают Эдварда и глядят на него как на спасителя. И отец, похоже, принимал их судьбу очень близко к сердцу. Он слушал шахтеров с участием, без малейшей тени покровительства. Том всегда думал, что задача юриста — обойти закон, за это ему и платят деньги. Но оказалось, что его представления об этой профессии слишком примитивны.

Потом они вдвоем отправились на ленч в маленькую пивную. Поглощая свою половину пирога, Том рассказал отцу о своей нью-йоркской жизни. Он понимал, что рано или поздно они должны перейти к главной теме.

— Роза говорила тебе, куда я ездил до того, как отправился в Нью-Йорк? О моей поездке, чтобы посмотреть на мое свидетельство о рождении?

— Да. — Отец нахмурился и опустил глаза, пристально изучая свою кружку. — Но давай поговорим об этом в машине. Я сяду за руль.

Пока они не закончили ленч и не вернулись в машину, отец не произнес ни слова.

— Я влюбился в твою мать с первого взгляда, — сказал он, когда машина вырулила на шоссе. — Она, наверно, рассказывала тебе, как я сбросил ее в реку — специально, чтобы привлечь ее внимание. Но еще до того, как я узнал ее имя, я понял, что встретил женщину, с которой свяжу судьбу. Это свершилось. Правда, в то время это казалось мне не столько божественным благословением, сколько приятными, но оковами. Тогда я был моложе, чем ты сейчас. Хотелось повидать мир, ввязаться в какое-нибудь приключение. Немного побеситься. Я совсем не хотел степенной семейной жизни. Но при этом очень хотел, чтобы Анни остановила свой выбор именно на мне. Когда ты молод, то откладываешь все важные дела на потом. Мы были с ней вместе весь мой последний год учебы в Оксфорде. Когда мне пришло время уезжать, а ей предстоял еще год учебы, меня охватила паника. Я боялся ее потерять. И стал действовать напролом. Это было глупо с моей стороны. Когда она отказала мне, я настолько обиделся, что наделал еще больше глупостей. Сказал ей тогда, что нам лучше некоторое время друг друга не видеть. Конечно, я вовсе этого не хотел. Просто во мне говорила уязвленная гордость.

Он немного помолчал.

— Это, наверно, кажется тебе не очень интересным. Я рассказываю о себе, но это касается и тебя.

— Нет, не кажется, продолжай.

— Хорошо. Эта наша размолвка случилась под самый конец моего пребывания в Оксфорде. В июне 1970 года. Конечно, я безумно скучал по ней. Я хотел написать ей, но у меня не было ее адреса. Мне пришлось ждать, когда начнется новый учебный год. Я отправился в Леди Маргарет Холл в первый же уик-энд после начала учебного года — и что же? Мне сказали, что она уехала из колледжа насовсем, поскольку бросила учебу. Я был ошеломлен, просто не знал, что и думать. Ее адреса в колледже не было, и я ни от кого не мог добиться, почему она уехала.

— Но Роза знала, где была Анни? — Отец горько рассмеялся.

— Она знала, но не хотела говорить. Она сказала, что Анни запретила ей говорить, и категорически отказывалась передать ей даже письмо. Боже, как я ее возненавидел! Я сказал ей о том, что она манипулирует Анни, как игрушкой, что она забила ее голову всякой ерундой об эмансипации, я боялся, что она скрывает от меня ее смерть или болезнь. Я просто не мог поверить в то, что Анни может быть такой жестокой ко мне. Но ты знаешь Розу — она была непреклонной.

Отец замолчал. В тишине слышалось только легкое поскрипывание шин. Том ждал продолжения. Может быть, сейчас наконец он узнает разгадку.

— Но жизнь есть жизнь, — продолжал отец. — Я поступил на работу. Мне довелось встретить несколько красивых девушек. Но все они совсем не походили на Анни. Я искал ее везде — в автобусах, в ресторанах и магазинах, в парках. Я часто кидался вслед какой-нибудь девушке, думая, что это она. Мне иногда казалось, что я помешался.

Том попытался представить себе, как его солидный, рассудительный папа бежит по улице за какой-нибудь девушкой. Невероятно!

— Однажды раздался телефонный звонок, и я услышал в трубке ее голос. Она только что устроилась на работу в «Смит энд Робертсон», и ей нужно было что-то выяснить по поводу авторских прав. Мне показалось, что я брежу. Я умолял ее встретиться со мной, но она отказалась. Помню, она сказала: «Моя жизнь изменилась». Я не мог понять, что она имела в виду. Я был полон решимости разыскать ее, поскольку я знал, где она работает. Сочинить какую-нибудь историю для того, чтобы мне дали ее домашний адрес, было нетрудно. В следующее же воскресенье я направился к ней. Она жила в скромном домике. В том районе на улицах валялся мусор и постоянно рычали грузовики. Только я остановил свою машину и сделал несколько шагов, как дверь открылась и появилась Анни с коляской. В коляске находился забавный маленький джентльмен в шапочке от солнца. — Он улыбнулся Тому. — Ты.

— Конечно, это было ужасное потрясение, — предположил Том.

— Это был замечательный сюрприз, — поправил его отец, — обнаружить, что у меня есть сын. Я понял это в то же мгновение, как увидел тебя. Это объяснило все — исчезновение Анни, ее странное отношение ко мне, враждебность Розы. Это так типично для твоей матери — ее неуемная гордость и обыкновение из всего делать тайну. Нет, я был очень этому рад. У меня появилось удивительное чувство, что все встало на свои места. Конечно, мне пришлось потратить много времени, чтобы Анни стала смотреть на это так же, как и я. Поначалу она была очень неуступчивой. Она пережила очень трудное время. Сейчас к матерям-одиночкам привыкли многие, но в те годы это были «незамужние матери», и на них смотрели косо. Им было трудно снять квартиру и устроиться на работу. К моменту нашей новой встречи я уже стал гораздо умней, чем когда был студентом. Я взялся за дело осторожно, приглашая ее то в кино, то в парк. Потом, наконец, рискнул предложить ей выйти за меня замуж. Затем мы отправились в службу регистрации и оформили на тебя новые документы. Мы решили, что тебе ни к чему оставаться как бы незаконнорожденным, хотели избавить тебя от ненужных переживаний. Ты тогда был очень мал и не мог запомнить, что был период, когда меня рядом не было.

Том покачал головой.

— Я этого не помню. Но я всегда чувствовал, что что-то неладно. А я присутствовал на свадьбе?

— Нет, Анни сказала, что это ни к чему. Но после свадьбы у нас был небольшой прием в саду. Мы постарались сделать эту вечеринку специально для тебя. Свадебного торта не было, зато было много пирожных, шоколада и отвратительного мороженого, которое ты в ту пору просто обожал.

В голове Тома мелькнуло смутное воспоминание:

— Воздушные шары! — воскликнул он.

— Боже, ты помнишь это? Да, мы привязали их к окну, двадцать или что-то около того. Я до сих пор помню, какое у тебя было лицо, когда ты их увидел.

— Слушай, а у меня не было чего-то вроде шарфа? — нахмурился Том.

Отец громко рассмеялся.

— Это был галстук от твоего матросского костюмчика! Бог мой, я это совсем забыл. Ты вылил на него свой стакан, а потом вывалял в грязи так, что он превратился в тряпку. Но эти твои безобразия были просто чудесны. — Его лицо стало серьезней. — Мы постарались уничтожить все твои прежние фотографии — из тех мест, где ты раньше жил. Это было начало лжи. Теперь я понимаю, что мы совершили глупость. Слишком многие знали правду. Кто-нибудь когда-нибудь обязательно бы проговорился. Напрасно мы все это делали, Том. Из этого не вышло ничего хорошего, только заставили тебя страдать. Я этого не хотел. Прости.

Том слушал его вполуха. В его голове всплывали воспоминания — вот они с отцом отправляются за подарком для матери на Рождество, а на обратном пути заезжают в бар, вот едут на ночь на ловлю акул в Корнуэлле. Похоже, он не помнил ни одного дня из своего детства, чтобы там не присутствовал отец.

— Да ладно, — пробурчал Том — Я, конечно, хотел бы, чтобы ты рассказал мне все раньше, но теперь я понял, почему ты это не сделал. — Отец выдохнул.

— Теперь больше секретов не будет. Думаю, самое трудное для родителей — это определить, когда их дети становятся взрослыми.

Том кивнул. Этот комплимент ему понравился.

— И помнить, что и мы были когда-то молодыми. Анни было всего девятнадцать, когда она забеременела.

— Девятнадцать! — Том с угрызениями совести вспомнил, как он обращался с Ребеккой на прошлой неделе. Если он и впредь будет думать только о своих прихотях, она вполне может влипнуть, и не успеет он оглянуться, как станет отцом.

— Жаль, что ты узнал обо всем этом не от нас, — продолжал отец. — Это доставило тебе столько волнений. — Он поколебался. В его голосе прорезались нотки удивления. — Я понимаю, что для тебя было шоком прочитать твое свидетельство о рождении. Но я не совсем понимаю, с какой стати ты решил, что твой отец — Джордан Хоуп.

Том замер на сиденье и стал смотреть на проносящиеся мимо окраины Лондона.

— Я нашел одну старую фотографию, на которой он был вместе с матерью. Мой слуга в Оксфорде подумал, что на ней я, и, откровенно говоря, человек на фотографии действительно сильно походил на меня. Мне показалось подозрительным то, что мать спрятала эту фотографию, и то, что она говорила что-то очень неубедительное, когда я спросил о ней.

— Ясно, — сказал отец, хотя по его тону было заметно, что ему не совсем ясно. — Я знаю, что Хоуп учился в Оксфорде в то же время, но мало ли кто там тогда учился… Думаю, Анни и не подозревала о его существовании, пока его имя не появилось в газетах. Она говорила мне, что Роза была с ним немного знакома. — Он нахмурился. — Ты говоришь… кто был на этой фотографии? Она у тебя сохранилась?

«Она, возможно, была одну ночь с Джорданом». Эти слова Розы вспыхнули в голове Тома. Здесь было что-то, что знал он — или по крайней мере подозревал — и чего не знал отец. Фотография находилась сейчас дома, в его чемодане. Том помнил на ней каждую деталь, потому что очень часто о ней думал. И он помнил ту атмосферу счастья и интимности, которой дышала фотография. «Анни. Дважды моей девушке. С вечной любовью. Д.»

Том взглянул на отца — на лице его были написаны озабоченность и сомнение. Не стоит это сомнение усугублять.

— Наверное, это снимали на вечеринке, — сказал он. — На ней был Джордан Хоуп и мама, и еще целая группа людей в каком-то саду. Я так на всех разозлился, что разорвал эту фотографию в клочки.

Он глянул в глаза отца, постаравшись сохранить невинную мину.

— Прости, папа.

Теперь все в порядке

Как только такси, влившись в поток машин, стало приближаться к дому, Анни охватило беспокойство. Что она скажет сейчас Тому — да и Эдварду? Она уже видела эту кошмарную картину — они оба сидят на стульях и молча ждут ее объяснений. Когда водитель остановил машину, она сунула ему несколько банкнот и выскочила наружу, не дожидаясь сдачи. Входная дверь была закрыта на оба замка. В самом доме было совершенно тихо. На столике в прихожей Анни увидела записку: «Я взял Тома на деловую встречу в Ноттингем. Он вернется домой к полудню. Э.».

У Анни замерло сердце. Зачем он увез Тома? Что они расскажут друг другу? Эдвард не написал, когда вернется домой он сам. Повинуясь порыву, она прямо в одежде прошла в свой кабинет и выдвинула ящик письменного стола. Ящик был заполнен почтовыми карточками от Эдварда — поздравлениями с днем рождения, с годовщинами, с днем святого Валентина. Это были свидетельства его любви, хоть и не очень многословные, и у нее не хватало духа выбросить их. Анни подняла одну из почтовых карточек — это была французская картинка парочки, слившейся в глубоком поцелуе. «Пятнадцать счастливых лет вместе». Подобных открыток накопилось не один десяток: смешных, нелепых, нежных — свидетельства тех отношений, которые связывали их на протяжении двадцати лет.

И чем она отплатила? Не тем, чем следовало, ответила она себе. В ее сердце оставался тайный уголок, где она всегда хранила память о Джордане.

И, вспыхнув от угрызений совести, Анни вдруг поняла, что так тщательно хранила в секрете обстоятельства рождения Тома не только ради его спокойствия. Она хотела, чтобы та волшебная ночь под сенью склоненных ив была только ее, и ничья больше. Это было крайне нечестно по отношению к Эдварду. Неважно, кто был настоящим отцом: ведь это именно Эдвард учил Тома крикету и сидел у его кроватки, когда он болел, это он ходил в школу, чтобы узнать, как у Тома дела с учебой. Именно Эдвард стал ее сыну реальным отцом.

О чем же они там, в машине, разговаривают? Анни вспомнила состояние Тома, в котором он был в последний раз. Сейчас, наверное, он уже сказал, что считает своим отцом Джордана, и даже показал фотографию в качестве доказательства. Эдвард, как увидит ее платье, то самое, сшитое для последнего их бала, сразу обо всем догадается. Он никогда ей не простит. И, как подтверждение ее страхов, в памяти всплыла давняя сцена — Эдвард зашвыривает в реку обручальное кольцо…

Анни задвинула ящик. Что ж, ей остается только ждать. Сейчас она распакует вещи, переоденется, купит что-нибудь на обед, что Эдвард любит больше всего, и будет ждать. Она включила радио на кухне, хотя почти никогда не делала этого раньше. Передавали самый конец бюллетеня новостей. Услышав фразу «…сегодня американский народ решает свое будущее на следующие четыре года, и мы обращаемся к нашему вашингтонскому корреспонденту…», Анни поспешно выключила радио. Она не должна позволять себе думать о Джордане. Она запрещает себе это.

К полудню она завершила обход магазинов и приготовила себе легкий ленч, состоящий из сыра, гренок и листьев пастернака. И тут хлопнула входная дверь и раздались тяжелые шаги Тома в прихожей.

— Я здесь, внизу, — крикнула она.

Последовал неразборчивый ответ и шаги по лестнице — он пошел к себе. Анни почувствовала, что у нее напрягся живот. Она схватила расческу и постаралась привести в порядок волосы. Вот он спустился, вот шаги приблизились к кухне. Анни машинально переставила чайник на плиту и остановилась у стойки, в беспокойном ожидании крутя вокруг пальца обручальное кольцо.

«До чего хорош!» — вот первое, что пронеслось в ее голове, когда Том появился на пороге кухни. Он был одет в прекрасный серый костюм и голубую рубашку. «Этот красавец — мой сын», — с гордостью подумала Анни.

— Ты чудесно выглядишь! — воскликнула она.

— Подарок от Розы. — Том пригладил волосы и перешагнул через порог.

— Неплохо, да?

— Совсем неплохо. — В душе Анни шевельнулась ревность. — Но когда я хотела тебе купить костюм, ты начинал кричать, что в костюмах хоронят покойников.

— Мама, — мягко сказал Том