КулЛиб электронная библиотека 

Второй шанс в Эдене [Питер Гамильтон] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Питер Гамильтон Второй шанс в Эдене

Преимущество Сонни

Хронология
2020 Основана база «Кавиус». Начало добычи лунных полезных ископаемых.

2037 Начало широкомасштабного применения генной инженерии для людей; улучшение иммунной системы, ликвидация аппендикса, повышение эффективности работы внутренних органов.

2041 Создание первых ядерных станций, работающих на тяжелом водороде, пока еще малоэффективных и очень дорогих.

2044 Воссоединение христианских церквей.

2047 Первая экспедиция с целью буксировки астероида. Начало создания пояса О’Нейла.

2049 Начало применения квазиразумных животных-биотехов в качестве слуг-сервиторов.

2055 Отправка экспедиции к Юпитеру.

2055 Лунные поселения получают независимость от образовавших их компаний.

2057 Создание астероидного поселения на Церере.

2058 Симбиотические нейроны сродственной связи, разработанные Винг-Цит-Чонгом, обеспечивают контроль над животными и биотехустройствами.

2064 Межнациональный промышленный консорциум (Юпитерианская космическая энергетическая корпорация) начинает добычу гелия‑3 из атмосферы Юпитера при помощи станций-аэростатов.

2064 Объединение исламистских течений.

2067 Термоядерные станции начинают использовать в качестве топлива гелий‑3.

2069 Ген сродственной связи внедрен в ДНК человека.

Земля, 2070
Наступил день, и весь район Баттерси встал в пробках. Шоссе М 500, проходившее над Темзой, вывело нас к самому сердцу Лондона на скорости сто пятьдесят километров в час, а на съезде к мосту Челси она снизилась до одного километра. До места назначения оставалось еще три километра пути.

Мы пристроились в длинный хвост сверкающих хромом машин и затенили ветровое стекло своего авто, чтобы не страдать от бликов. В узкие щели между машинами проскальзывали байки, управляемые водителями в блестящих облегающих куртках. Вслед им неслись яростные гудки клаксонов и вспышки фар. Мало того, в каждом автомобиле натужно гудели двигатели и кондиционеры, заставляющие воздух вибрировать с частотой, вызывающей мигрень. Этот ад предстояло терпеть часа три.

Я ненавижу города.

В полдень мы, словно цирковой караван из далекого прошлого, вкатились в заброшенный двор. Я сидела на месте второго водителя рядом с Джекобом, забросив ноги на изрядно замусоренную обертками от еды приборную панель.

По потрескавшемуся бетону, с любопытством поглядывая на нас, бродили рабочие арены. С дороги на площадку свернули еще два наших грузовика. За ними с лязгом захлопнулись довольно обветшавшие металлические ворота.

Джекоб заблокировал колеса и отключил энергоустановку. Я выбралась из кабины. Серебристый борт грузовика сильно потускнел от осевшей городской грязи, но я смогла рассмотреть свое отражение. Коротко остриженные светлые волосы, давно требующие ухода; то же самое, полагаю, можно сказать и об одежде: черная безрукавка и оливково-зеленые бермуды до колен, которые ношу уже больше года, а на ногах потрепанные белые парусиновые туфли. Мне двадцать два года, а сухощавая фигура как у тридцатилетней женщины, которая изводит себя диетами и тренировками, чтобы выглядеть снова на двадцать два. С лицом все не так плохо; после вмешательства Джекоба я получила выступающие скулы, о которых мечтала, еще будучи подростком. Лицо показалось не таким выразительным, как обычно, но, возможно, в этом была виновата округлая поверхность кузова, искажающая отражение.

После тишины и прохлады кабины на меня обрушился шум Лондона, а вместе с ним жара и запахи. Три основных продукта жизнедеятельности восемнадцати миллионов потребителей, твердо намеренных сохранить свой стиль жизни на привычном уровне, расходующих местные ресурсы и энергию с такой скоростью, какую только могла обеспечить промышленность двадцать первого века. Но и ей уже с трудом удавалось удовлетворять растущие требования.

И я прекрасно вписываюсь в эту систему алчного потребления, могу удовлетворить их неуемное стремление к деятельности. Я знаю, чего они хотят больше всего, и могу им это предоставить.

Волнение – вот что позволяет мне и остальным «Хищникам Сонни» вытягивать у них деньги. А мы привезли в Баттерси уникальную порцию этого товара. Сегодня будет хорошая драка. Звериная травля: популярное во все времена кровавое зрелище, жестокое и смертельно опасное. Каждый раз новый спектакль, не имеющий ничего общего с выхолощенными играми в виртуальной реальности, какие по вечерам закачивают в процессоры своих пижам многие покупатели. Это реальное действо, пробуждающее непреодолимый древний инстинкт. А «Хищники Сонни» за два года с тех пор, как начались состязания, стала самой крутой командой из всех. Семнадцать чистых побед. Поклонники травли встречали нас восторженными воплями повсюду – от Оркнейских островов до самого Корнуолла.

Мне повезло, я вступила в группу в самом начале, когда последним криком моды была модификация имплантов клыков и когтей для доберманов и ротвейлеров. Держу пари, старина Винг-Цит-Чонг и не подозревал об использовании изобретенной им сродственной связи в подобных целях.

Ядро группы составляли Каррэн и Джекоб, энергичные и многообещающие выпускники университета Лестера, только что получившие дипломы в самой перспективной области науки – биотехнологии. С такой квалификацией они могли устроиться в любую компанию, стать частью корпоративного мира прикладной науки и драться за бюджетные вливания. Так, в стремлении к надежности и уверенности в том, что ссуда на образование будет выплачена, ежегодно поступали миллионы выпускников. Но примерно в это же время папа римский, контролирующий правое крыло христианства, начал открыто высказывать сомнения в этичности применения сродственной связи, в том числе и для контроля над животными. Исламистам не потребовалось много времени, чтобы присоединить к его высказываниям и свои голоса. Проблема этики биотехнологии стала главной темой обсуждения в новостных студиях. Вдобавок ко всему эти рассуждения послужили толчком для акций протеста против биотехнологических исследований, организованных борцами за права животных. Исследовательские лаборатории и институты внезапно утратили большую часть своей привлекательности.

Выплату ссуды на образование студент должен начать не позже, чем через полгода после выпуска. В противном случае банк направляет его на работу в какую-либо компанию (и получает свои комиссионные за трудоустройство из зарплаты). Собачьи бои стали для Каррэн и Джекоба единственной финансово приемлемой альтернативой.

Иврина, в прошлом хирургическая сестра, начала помогать им в пересадке имплантов незадолго до моего появления. Я же… искательница приключений, не обладающая ни особыми амбициями, ни классным образованием, но все же я сумела оценить необычность этого занятия и решилась полностью отдаться новой работе, пожалуй, даже добиться в ней успеха. Все мы были новичками в этом деле, и все мы учились.

Меня взяли в качестве водителя и этакой девочки на побегушках.

Уэс присоединился к группе тремя месяцами позже. Специалист-программист или ботаник – кому как больше нравится.

Существенное преимущество для спорта, сложность которого меняется почти каждый день. Он следил за работой резервуаров для клонирования, компьютерной техники, модуля жизнеобеспечения Канивора и еще тысячи второстепенных устройств.

Дела шли неплохо, мы прославились как «Баньши Джекоба» и изо всех сил старались добиться культового статуса. Количество выигранных боев достигло шестидесяти процентов. На Джекобе и Каррэн еще висели огромные долги, но они не пропускали ежемесячных взносов. Заработанных денег хватало, чтобы обеспечить нам независимость, тогда как конкуренты зубами и когтями дрались за поддержку крупных синдикатов. Бедные, но гордые – древнейший принцип. Мы ждали, что этот спорт завоюет интерес кабельных сетей и обеспечит шумную славу. В этом были уверены все команды.

А потом произошел несчастный случай, и я получила убийственное преимущество.

Двигатели двух наших машин затихли, и ко мне по бетонному покрытию, усеянному трещинами, чахлыми сорняками и кошачьими экскрементами, подошли остальные члены команды. Объявление на воротах, подписанное Административным советом Лондона, гласило, что эта площадка предназначена для сооружения одной из опор будущего купола над южной частью центра города. Хотя, когда начнется строительство, одному Богу известно. Над колючей проволокой, венчавшей стену, был виден купол северной части. Геодезическое сооружение диаметром четыре километра из стекла с янтарным оттенком нависало над большей частью Вестминстера, словно прозрачная музейная витрина, укрывающая древние каменные здания. Элементы опорной фермы, выполненные из сверхпрочного волокна, изготавливаемого на орбите, под лучами палящего солнца сверкали радугой и казались неимоверно тонкими. По обе стороны от купола уже поднялись фермы для защиты Челси и Ислингтона. Придет время, и все города будут таким же образом защищены от враждебного климата, причиной изменения которого стало их собственное тепловое излучение. Смога над Лондоном уже не было. Горячий воздух дрожал от струй, выпускаемых двадцатью пятью миллионами кондиционеров. Десять самых мощных устройств черными моллюсками повисли на стене купола; их широкие сопла непрерывно выплевывали огромные сероватые струи избыточного тепла. Административный совет Лондона, опасаясь вредного воздействия воздушных потоков, запретил пролетать над ними всем воздушным судам.

Каррэн остановилась рядом со мной и прикрыла копну тициановских волос широкой панамой. Иврина, одетая в узенький топ на бретельках и обрезанные джинсы, остановилась в нескольких шагах поодаль; благодаря защите от ожогов ультрафиолета ее кожа арктической принцессы приобрела насыщенный оттенок корицы. Она с недовольным видом втянула густой от городских запахов воздух, а подошедший Уэс покровительственным жестом обнял ее за талию.

– Ну, как твои предчувствия, Сонни? – спросила Каррэн.

Все замолчали, даже Джекоб, инструктировавший бригадира грузчиков. Если у бойца команды нет соответствующего настроя, остается только упаковать вещи и отправляться восвояси. При всем своем мастерстве и техническом обеспечении остальные члены команды ничего не решают в схватке. Это только мое дело.

– Предчувствия хорошие, – ответила я. – Еще пять минут, и все будет отлично.

Сомнения я испытывала только в одном случае. Это было в Ньюкасле, когда пришлось выступать против «Королевской Пантеры». Та схватка сразу не заладилась. Канивора сильно порвали. Но и в тот раз я выиграла. Из таких побед и рождаются легенды боев бестий.

Иврина стукнула кулаком по своей ладони.

– Молодчина!

Она была на взводе, выглядела так, словно нарывалась на неприятности. Любой мог бы подумать, что она лично поведет Канивора в бой. Только вот я не уверена, что ей хватит выдержки, чтобы достичь моего преимущества убийцы.

Вскоре выяснилось, что Дико, хозяин арены, оказался отличным организатором. Это имеет немалое значение. В некоторых случаях мы вообще сомневались, существует ли арена для боя, не говоря уж о закулисных помощниках. Джекоб собрал рабочих и поручил им снять с грузовика модуль жизнеобеспечения Канивора. Пока полупрозрачный цилиндр вместе с прикрепленными аппаратами медленно опускался, мясистое лицо Джекоба покрылось обильным потом. Не понимаю, почему он так беспокоится при высоте всего в пару метров. Он ведь сам выполнил большую часть работы по конструированию тела этого существа (Каррэн занималась нервной и кровеносной системами), так что должен бы знать, насколько крепкая у Канивора шкура.

Прежде, до того как Дико основал свое дело, арена была огромным складом труб. Он сохранил оболочку из рифленых панелей, убрал все погрузочное оборудование, а на освободившемся в центре месте вырастил из полипа круглую яму диаметром пятнадцать и глубиной четыре метра. Вокруг разместились ярусы для зрителей – простые концентрические ряды дощатых скамей на сетке из покрытых ржавчиной креплений эстакады. Верхний ярус возвышался над бетонным полом почти на двадцать метров, едва не касаясь скользких от конденсата панелей крыши. При взгляде на эту шаткую конструкцию оставалось только радоваться, что я не зритель.

Для нашей команды отвели помещение, служившее когда-то комнатой диспетчера. Подсобные рабочие внесли модуль Канивора и установили его на массивную деревянную раму. Она заскрипела, но выдержала.

Мы с Ивриной стали пристреливать к рамам запыленных окон черный полиэтилен. Уэс подключил вспомогательное оборудование модуля к сети склада. Каррэн нацепила интел-очки и приступила к диагностике нервной системы Канивора.

Джекоб вошел с широкой улыбкой на лице.

– На нас ставят девять к одному. Я поставил пять грандов. Как, Сонни, ты справишься?

– Можешь на это рассчитывать. «Городские Горгоны» лишатся одной бестии.

– Моя девочка! – с гордостью похвалил меня Уэс и похлопал по плечу.

Он лукавил, и это сильно меня задевало. Восемь месяцев, вплоть произошедшего со мной несчастного случая, мы были неразлучной парой. А теперь спальный фургон каждую ночь трясется от их с Ивриной игрищ. Я не держу на него зла – по крайней мере, сознательно. Но видеть, как они повсюду ходят вместе, держась за руки, смеются и обнимаются, все равно неприятно.

За час до моего выхода явился Дико. Глядя на него, можно только удивляться, как его угораздило влезть в такое дело. Представительный пожилой мужчина с прекрасными манерами и постоянной любезной улыбкой; высокий, худощавый, с пышной седой шевелюрой (слишком густой, чтобы быть естественной) и слегка скованной походкой, что заставляло его пользоваться тростью с серебряным набалдашником. А его наряд строго соответствовал моде прошлого века: легкий серый костюм, белая рубашка и темно-вишневый галстук-бабочка.

Вместе с ним вошла молоденькая девушка, которой еще не было и двадцати лет, с прекрасной фигурой, миловидным личиком и пышными волнистыми каштановыми волосами, подчеркивающими скромное выражение лица. Она была одета в простое платье лимонного цвета с квадратным вырезом и длинной юбкой. Мне сразу стало ее немного жаль. Но это древняя история. Во всяком случае, ее присутствие сказало мне все, что можно было знать о Дико и его утонченных манерах. Мистер Притвора.

Один из рабочих прикрыл дверь за вошедшими, отгородив нас от шума разговоров в главном вестибюле и свиста кондиционеров. Дико отвесил легкий поклон мне и остальным женщинам, а затем протянул Джекобу конверт.

– Ваш гонорар.

Конверт исчез в кармане кожаной безрукавки Джекоба. Узкие серебристые брови приподнялись на миллиметр.

– Вы не хотите пересчитать деньги?

– У вас хорошая репутация, – сказал Джекоб. – Вы профессионал высшего класса. Этим все сказано.

– Вы очень любезны. Ваша группа тоже неплохо себя зарекомендовала.

Я рассеянно слушала их болтовню. Мне не нравилось это навязанное общение. В некоторых командах принято перед боем коллективно обсуждать и выстраивать тактику схватки, что касается меня, то я предпочитаю спокойную обстановку, чтобы можно было без помех погрузиться в свои мысли. И чтобы рядом были друзья, которые понимают, когда нужно поговорить, а когда лучше помолчать. А сейчас я нервничала так, что по коже побежали мурашки. Каждый раз, когда я смотрела на подружку Дико, она быстро опускала глаза. Она изучала меня.

– А нельзя ли мне взглянуть на Канивора? – спросил Дико. – Я так много о нем слышал…

Все вопросительно повернулись в мою сторону.

– Нет проблем.

Может, старик все-таки уйдет, когда увидит его. Нельзя же просто выгнать Дико из его собственного помещения.

Все, кроме подружки Дико, собрались у модуля жизнеобеспечения. Уэс увеличил прозрачность корпуса, и на лице Дико застыло выражение мрачного восхищения, похожее на оскал мертвеца. Я похолодела.

Рост Канивора чуть меньше трех метров; две массивные нижние конечности и бочкообразный корпус, хоть и покрытый черным сегментированным экзоскелетом, дают ему право считаться гоминидом. А вот дальше начинаются несоответствия. Из верхней части туловища выходят пять усиленных щупалец, два из которых заканчиваются крепкими костяными клешнями. Сейчас они свернуты, чтобы поместиться в капсуле, и выглядят как клубок спящих удавов. Крепкая массивная шея высотой сантиметров двадцать поддерживает чудовищную костяную голову, отполированную до черного блеска. Всю ее переднюю часть занимает акулья пасть с двойными рядами зубов, а в верхней части лба виднеются глубокие складки и впадины, защищающие органы чувств.

Дико, наклонившись, притронулся к поверхности капсулы.

– Великолепно, – прошептал он, а потом добавил своим обычным тоном: – Я хочу, чтобы вы проиграли схватку.

На мгновение воцарилась гнетущая тишина.

– Что? – взвизгнула Каррэн.

Дико просиял своей убийственной улыбкой и посмотрел прямо ей в лицо.

– Хочу, чтобы вы проиграли. И готов заплатить за это двойную награду, объявленную для победителя, то есть десять тысяч условных единиц. Плюс дополнительные издержки, если пожелаете. Это значительно укрепит финансовое положение такой любительской команды, как ваша. Мы могли бы даже обсудить некоторые будущие встречи.

– Пошел к черту!

– И это наше общее пожелание, – сплюнул Джекоб. – Ты рехнулся, Дико. Мы профессионалы, приятель, настоящие профессионалы. Мы верим в бои бестий, это наше дело. Мы занимались им с самого начала и не позволим таким мерзавцам, как ты, все испортить ради быстрой наживы. Стоит только людям начать судачить о договорных боях, и мы все проиграем, как и ты сам.

Надо отдать ему должное, он держался прекрасно, его любезная улыбка не дрогнула ни на мгновение.

– Вы ничего не соображаете, молодой человек. Для того чтобы продолжать бои, нужны деньги. И чем дальше, тем больше. Этот спорт начинает привлекать внимание крупных коммерческих концернов и скоро станет профессиональным, с делением на лиги и с соответствующими органами управления. При хорошей поддержке команда с вашими способностями сможет выступать до тех пор, пока вы не достигнете пенсионного возраста. Ведь даже никогда не проигрывающей бестии нужна полная перестройка каждые девять месяцев, не говоря уж о постоянном уходе, что тоже требует немалых вложений. Бои бестий – занятие не дешевое, а со временем станет обходиться еще дороже. И это бизнес, а не просто ярмарочная потеха. На данный момент вы просто наивные любители, которым посчастливилось провести серию удачных схваток. Но не обольщайтесь; настанет день, когда и вас постигнет неудача. Вам необходимо иметь хороший запас, чтобы пережить трудные времена, пока идет подготовка и тестирование новой бестии. Вот я вам и предлагаю сделать первый шаг к финансовой стабильности. Бойцы и их покровители кормят друг друга. Так было всегда, начиная с римских гладиаторов. И всегда так будет. В этом нет никакого обмана. Сегодня вечером зрители станут свидетелями грандиозной битвы, поскольку Канивора победить весьма нелегко. А потом они снова придут на бой, чтобы посмотреть на реванш, и будут встречать вашу следующую победу восторженными воплями. Борьба, страдания и триумф – вот что им требуется, вот что поддерживает любой спорт. Поверьте, я знаю людскую толпу намного лучше, чем любой из вас; я изучал ее всю свою жизнь.

– И еще – как делать деньги, – спокойно добавила Иврина. Она скрестила руки на груди и презрительно усмехнулась. – Хватит с нас этой чепухи о том, что вы оказываете нам услугу. Вы держите в своих руках всех букмекеров этой части города. Вы и несколько ваших приятелей. Маленькая сплоченная группа, заправляющая всеми делами. Вот как обстоит дело, и так оно обстояло всегда. И я скажу, что произойдет сегодня вечером. Все игроки ставят на «Хищников Сонни», бесспорных фаворитов. А вы со своими дружками намерены сделать свои ставки и получить прибыль. Заплатить нам десять тысяч и огрести колоссальные выигрыши.

– Пятнадцать тысяч, – невозмутимо предложил Дико. – Я по-дружески настоятельно советую вам принять предложение. Все, что я говорил, абсолютная правда, независимо от того, какие мотивы вы мне приписываете. Когда-нибудь вы все равно проиграете. – Он повернулся и почти угрожающе посмотрел на меня в упор: – Вы являетесь бойцом команды и по своей природе должны смотреть на вещи практично. Насколько вы уверены в своих способностях? Вы участвуете в боях, вы наверняка испытывали сомнения при виде удачных приемов противников. Вы ведь не настолько самоуверенны, чтобы считать себя непобедимой?

– Нет, я не считаю себя непобедимой. Но я обладаю одним козырем. Разве вас не удивляют мои неизменные победы?

– Они давно стали предметом определенных размышлений.

– Все просто; хотя воспользоваться этим преимуществом не сможет больше никто. Видите ли, я не проиграю «Городским Горгонам», пока их бойцом остается Саймон.

– Непонятно. Не может же каждая схватка быть категорически принципиальной.

– Но так оно и есть. Если бы «Городские Горгоны» выставили бойцом женщину, я, возможно, иначе отнеслась бы к вашему предложению. Но я единственная в своем роде, в других командах, насколько мне известно, в бой бестий ведут только мужчины.

– В этом и заключается ваше легендарное превосходство, в преимуществе женщин над мужчинами?

– Все дело в мотивации, – сказала я. – Поэтому мы и используем сродственную связь для управления бестиями. Эти слепленные нами создания не имеют аналогов в природе. К примеру, нельзя взять мозг льва и пересадить его Канивору. При всем своем инстинкте убийцы и охотника лев не сможет воспользоваться органами его чувств, как не сможет и управлять его конечностями. По этой причине мы оснащаем бестий не мозгом, а биотехпроцессором. Но и процессор не в состоянии обеспечить все, что нам необходимо. Их боевые программы – всего лишь комплекс ситуаций, своего рода трехмерная шахматная партия. Любую атаку можно разложить на элементы, проанализировать и подобрать ответные действия. А к тому времени любое даже относительно разумное существо разорвет противника в клочья. Ни одна программа не в состоянии учесть ощущение крайней необходимости в действиях, усиленное вызванным паникой инстинктом. Первобытной свирепости, если угодно. А людям в этом нет равных. Тут и кроется причина использования сродственной связи. Бои бестий – это физическое продолжение человеческой мысли, нашей темной стороны во всем ее неприкрытом ужасе. Вот что привлекает к нам игроков, Дико, – откровенное зверство. Без бестий в яму спускаться пришлось бы нам, бойцам. И мы бы убивали друг друга, иного варианта быть не может.

– И вы в своей жестокости превосходите всех остальных? – спросил Дико. Он оглянулся по сторонам, ища подтверждения своей догадки на напряженно застывших лицах моих товарищей.

– В данной ситуации так и есть, – сказала я, впервые позволяя себе ядовитые интонации.

Я заметила, как насторожилась подружка Дико, ее глаза округлились от неподдельного интереса.

– Примерно год назад я попала в руки банды грабителей. Никакой причины этому не было, просто я оказалась не в том месте и не в то время. Вам известно, что они делают с девчонками, Дико? – Я медленно цедила слова, не отрывая взгляда от его лица. Благожелательная маска дрогнула, впервые обнажив истинные эмоции. – Да, вижу, что это вам известно. Насилие длилось недолго, всего два дня. Но потом они продолжили издевательства при помощи ножей. Как будто клеймили меня, чтобы показать всем, насколько они крутые. Вот поэтому сегодня, когда «Городские Горгоны» выпустят против нас своего Турбохищника, я порву его в пыль, пока от бестии не останется ничего, кроме кровавого тумана. И не ради денег, даже не ради нашего статуса; на самом деле я буду рвать этого ублюдка-мужчину Саймона. – Я сделала шаг навстречу Дико и угрожающе подняла руку. – И ни вам, ни кому другому не удастся этому помешать. Понятно, недоумок?

Одно из щупалец Канивора, едва различимое под мутной крышкой капсулы жизнеобеспечения, стало разворачиваться.

Дико бросил быстрый взгляд в сторону возбуждающейся бестии и отвесил жеманный поклон.

– Я больше не буду на вас давить, но очень прошу обдумать мое предложение.

Затем он резко развернулся, щелкнул пальцами своей подружке и вылетел за дверь.

Члены команды обступили меня, широко улыбаясь и крепко пожимая руки.

Перед началом боя они образовали вокруг меня почетный эскорт и проводили к яме. От дыхания потевших людей воздух над ареной стал чересчур горячим и влажным. Никаких кондиционеров. Естественно.

В уши ударили скандируемые нараспев лозунги, приветственные хлопки, свист, топот ног. Шум медленно заполнял темное пространство, гулко звуча под крышей и строительными лесами, затем прорвался под ливень резкого белого света, отдаваясь в животе ритмичной дрожью. Нетерпеливые вопли и свист достигли апогея. Каждый квадратный сантиметр скамей был занят зрителями.

Я села на свое место у края ямы. На противоположном краю, обнаженный до пояса, уже сидел Саймон, тощий, обритый наголо и абсолютно черный. На его груди в такт ударам сердца пульсировала стильная рубиново-красная светящаяся татуировка в виде грифона. В вытянутых мочках ушей покачивались золотые пиратские кольца. Он приподнялся, чтобы демонстративно показать мне поднятый средний палец. Болельщики «Городских Горгон» откликнулись восторженным ревом.

– Ты в порядке, Сонни? – шепотом спросила Иврина.

– Конечно.

Я уперлась взглядом в лицо Саймона и презрительно рассмеялась. Наши сторонники одобрительно заулюлюкали.

У края барьера посередине между нами вскочил на ноги рефери. Появились его помощники, затем прозвучало краткое представление команд. Стандартная, постоянно повторяющаяся процедура. На самом деле рефери не судил схватку, а только подавал сигнал к началу драки. В боях бестий правил было не так уж много: бестия должна быть двуногой, без металлического снаряжения или оружия, время схватки не ограничивалось, победителем становился тот, кто оставался в живых. Чтобы не случилось никакой путаницы и споров.

Рефери быстро закончил свою речь, похоже, боясь быть разорванным нетерпеливой толпой. Саймон прикрыл глаза, сосредоточившись на сродственной связи со своим Турбохищником.

Сродство – это уникальная и сугубо личная связь. Каждая пара клонированных нейронных симбионтов настроена только на своих близнецов; здесь нет возможности ни вмешаться, ни перехватить мысли. Один конец линии подключен к мозгу человека, второй – к биопроцессору бестии. Безупречный способ контроля в боях.

Я закрыла глаза.

Канивор ожидал приказов позади геометрического кружева зрительских помостов. Я начала финальную проверку систем. Артерии, вены, мышцы, сухожилия, резервная нервная система, сердечные камеры с многократным резервированием. Все в порядке и работает отлично. Запаса насыщенной кислородом крови должно хватить на час боя.

Больше ничего не было. Жизненно важные внутренние органы в буквальном смысле слова важны для жизни. Слишком рискованно брать их с собой в яму. Единственный прокол может вызвать гибель бестии. Один! Такая борьба не может быть честной. Это дешевая подделка настоящего боя. Поэтому Канивор большую часть времени проводит в капсуле, где вспомогательные устройства выполняют роль печени, почек, легких и прочих физиологических довесков, необязательных в бою.

Я двинула его вперед.

И толпа словно обезумела. Вполне предсказуемая реакция, но за это я и люблю зрителей. Пришло мое время – единственное время, когда я чувствую себя живой.

Турбохищник уже спускался в яму, и импровизированный дощатый пандус заметно прогибался под его весом. Первая возможность детально изучить противника.

Команда «Городские Горгоны» сотворила небольшого багрово-фиолетового динозавра, лишенного хвоста. Тело грушевидной формы покоилось на коротких приземистых лапах – опрокинуть его непросто. Верхние конечности производили странное впечатление: двухметровые лапы, с пятью суставами каждая, что обеспечивало великолепную подвижность. Одна лапа заканчивалась тремя когтями, а вторая – массивным костяным набалдашником. Идея неплохая: схватить когтями и бить костяным кулаком. Учитывая длину лап, можно предположить, что с помощью инерции кулак способен пробить экзоскелет Канивора. На голове бестии имелась пара острейших полуметровых рогов. А вот это глупо. Рога и острые плавники производят неплохое впечатление, но вместе с тем дают противнику возможность ухватиться; вот почему мы позаботились о скользко-гладкой поверхности тела Канивора.

Канивор ступил на пол арены, и рабочие втянули наверх трап. Рефери поднял руку, в зале снова установилась тишина. В его пальцах трепетал белый шелковый платок. Судья бросил его на пол.

Я позволила всем пяти щупальцам наполовину развернуться вниз, прищелкивая при этом клешнями. Болельщики «Хищников Сонни», как и ожидалось, отреагировали аплодисментами и громким топотом.

Турбохищник и Канивор ходили кругами, оценивая скорость и реакцию друг друга. Пару раз я метнула щупальца, пытаясь зацепить ноги Турбохищника. Скорость, с какой он увертывался, произвела сильное впечатление. Он в ответ потянулся когтистой лапой к основанию щупалец. Вряд ли он рассчитывал прорвать оборону, но нельзя терять бдительности.

Кружение закончилось. Мы начали раскачивать своих бестий из стороны в сторону, напряженно выжидая возможности атаковать или необходимости отразить атаку. Саймон первым бросился в нападение. Турбохищник ринулся на Канивора, выставив перед собой костяной кулак. Я развернула Канивора на одной ноге, взмахнув щупальцами, чтобы усилить вращающий момент. Турбохищник пролетел мимо, и я, ударив щупальцем в затылок, послала противника прямо в стену ямы. Канивор уже восстановил равновесие и бросился следом. Я хотела прижать Турбохищника и нанести серию ударов, от которых ему некуда было деться. Но обе его конечности метнулись назад – гадские шарнирные суставы! Когтистая лапа ухватила одно щупальце. Я собрала вместе все остальные конечности, чтобы отразить удар костяного кулака, одновременно выкручивая отросток, попавший в зажим. Удар Турбохищника угодил в узел сплетенных конечностей, не достигнув цели. Мы разошлись.

Кончик моего щупальца остался лежать на полу ямы, извиваясь, словно змея под действием тока. Боли не было: нервная система Канивора для этого не приспособлена. Из обрубка брызнула тонкая струйка алой крови. Но она быстро исчезла, как только биопроцессоры перекрыли артерию.

Зрители повскакивали со своих мест, шумно требуя отмщения. Всплески цвета, машущие руки; панели крыши вибрируют от криков. Все это где-то вдали…

Турбохищник поспешно отошел в сторону, избегая опасной близости стены. Я не препятствовала, только внимательно наблюдала. Один коготь у него теперь был неестественно вывернут; два других сжимались и разжимались, а этот не сгибался вовсе.

Мы снова сошлись вплотную в центре ямы. На сей раз последовала серия ударов и толчков. На такой близкой дистанции руки и щупальца могли лишь бить по крепким бокам противника, причем без особого эффекта. Затем мне удалось нагнуть голову Канивора достаточно низко, чтобы его челюсти сомкнулись на плече Турбохищника. Острые треугольные зубы впились в фиолетовую чешую. Из проколов просочились капли крови.

Коготь Турбохищника стал скрести по голове Канивора. Саймон, используя поврежденный коготь как консервный нож, пытался проникнуть в полости сенсоров. Я лишилась пары зрительных вставок и одного уха и тогда поняла, что упорствую напрасно. Зубы Канивора нанесли урон, насколько это было возможно, и большего им не добиться. Я ослабила хватку и вышла из-под удара.

Турбохищник отступил на пару шагов, а потом снова ринулся в атаку. Я не успела среагировать. Мощный костяной кулак врезался в корпус Канивора. Отчаянно подавшись назад, чтобы удержаться на ногах, я ударилась в стену ямы.

Боевые биопроцессоры раскинули в моем мозгу оранжево-красную паутину графики, отражающей полученные повреждения. Кулак Турбохищника ослабил среднюю часть экзоскелета. Канивор, возможно, мог выдержать еще два таких удара, но никак не больше трех.

Я выбросила вперед два щупальца. Одно обвилось вокруг костяного кулака Турбохищника. Второе захватило верхний сегмент той же конечности. Непреодолимый захват. В таком положении Саймону никак не удастся провести еще один опасный выпад.

Мой мысленный сигнал приказал соответствующим биопроцессорам не ослаблять хватку. Человеческому мозгу не под силу контролировать одновременно пять верхних конечностей. Мы просто лишены такой способности. Именно поэтому участвующие в схватках бестии по большей части настоящие гоминиды. И я тоже могла эффективно оперировать только двумя щупальцами Канивора, но несложное действие вроде удержания захвата можно доверить процессорам, а в это время переключиться на другую пару конечностей.

Когтистая лапа Турбохищника изогнулась, чтобы освободить блокированный кулак. Двумя щупальцами я пресекла его попытку, и пятое осталось свободным, что могло принести победу.

Я уже кинула его вперед, чтобы сломать Турбохищнику шею, как вдруг Саймон применил неожиданно хитрый прием. Верхняя часть когтистой лапы начала смещаться назад. Мне показалось, что виноваты зрительные вставки Канивора. Хватка щупалец не ослабела, лапа противника просто не могла двигаться.

Затем послышался влажный щелчок и брызнула кровь. Щупальца продолжали удерживать три нижних сегмента когтистой лапы, а оставшаяся часть, отделившись, превратилась полуметровый костяной меч.

Саймон направил его в корпус Канивора, в то самое место, где был поврежден экзоскелет. В моем разуме полыхнул страх, а этот стимулятор сильнее адреналина и амфетамина, так что мои мысли разогнались до скорости света. Инстинкт самосохранения победил, и пятое щупальце я бросила вниз, хоть и сознавала, что оно будет рассечено. Все что угодно, лишь бы отвести смертельный удар.

Щупальце с такой силой ударилось о верхнюю часть клинка, что почти разлетелось пополам. Фонтан крови алым граффити забрызгал грудь Канивора. Но лезвие отклонилось, скользнуло вниз и пробило дыру в экзоскелете на правой ноге Канивора. Оно проникло очень глубоко; графика процессоров показала, что кончик меча коснулся противоположного края брони. Саймон повернул меч, рассекая плоть внутри экзоскелета. Очередные графики на дисплее в моем мозгу известили о повреждении нервных окончаний, разрывах связок и артерий. Нога стала практически бесполезной.

Я уже отбросила оторванную часть руки Турбохищника. Одно из освободившихся щупалец сомкнулось вокруг основания меча, как можно крепче затянув петлю. Лезвие все еще оставалось в ноге, но дальнейшего ущерба причинить не могло. Наши тела сошлись вплотную, и никакие метания и повороты Турбохищника уже не могли этому воспрепятствовать.

Медленно, почти нежно я обвила последним щупальцем голову Турбохищника, тщательно избегая его зубастой челюсти. Захват закрепился крепким узлом вокруг основания рогов.

Саймон, похоже, догадался о моих намерениях. Ноги Турбохищника заскребли по окровавленному полу в отчаянной попытке нарушить равновесие, чтобы мы оба свалились на пол.

Я начала сокращать и подтягивать щупальце. Голова Турбохищника чуть повернулась. Он боролся за каждый сантиметр, напрягая сухожилия, так что они вздувались под чешуей. Бесполезно. Вращение неумолимо продолжалось.

Девяносто градусов – и из массивной шеи послышались зловещие щелчки. Сто градусов – и фиолетовые чешуйки уже не перекрывают друг друга. Сто десять градусов – начинает лопаться шкура. Сто двадцать – и позвоночник ломается с оглушительным треском.

Мое щупальце отрывает голову и триумфальным броском подкидывает ее в воздух. Голова падает в лужу натекшей из меня крови, по инерции скользит по полипу, пока не ударяется в стену точно под тем местом, где сидит Саймон. Он скрючился на краешке своего стула, держится руками за грудь и сильно дрожит. Татуировка полыхает алым светом, словно прожигает кожу. К нему спешат товарищи по команде.

Только тогда я открыла собственные глаза и увидела, как падает обезглавленное тело Турбохищника. Толпа плясала на скамьях, выкрикивая мое имя. Мое! На арену с панелей крыши стали осыпаться мелкие чешуйки ржавчины.

Я поднялась и вскинула обе руки, наслаждаясь своей порцией восхищения, благодаря болельщиков. На щеках вспыхнули горячие поцелуи членов команды. Восемнадцать. Восемнадцать чистых побед!

На фоне всеобщего буйства выделялась только одна неподвижная фигура. На передней скамье, опираясь подбородком на серебряный набалдашник и мрачно уставившись на груду плоти у ног Канивора, сидел Дико.

Прошло три часа, но разговоры и обвинения в адрес хитроумно сконструированной руки Турбохищника все никак не утихали. Шла эта модификация вразрез с правилами или нет? Может, и нам придумать нечто похожее? Какую тактику лучше всего применить против этого приема?

Я отпила глоток «Раддлс» из бокала на длинной ножке и погрузилась в волны звуков. Мы заканчивали день в баре под названием «Латчмер», местной достопримечательности с чем-то вроде театра наверху, где периодически исчезали самые странные из посетителей. Бог знает, что там сегодня показывали. С того места, где я приземлилась, можно было видеть лишь площадку в дальнем конце зала, где десятка полтора посетителей вяло двигались под необычные мелодии из музыкального автомата, напоминающие индийские песни.

Наш столик привлекал активное внимание шестерых болельщиков боя бестий, уставившихся на своих идолов. Если бы не трудная победа, их преклонение могло бы меня смутить. Местный торговец, присутствовавший на поединке, а теперь командующий за стойкой на пару со своей мрачноватой подружкой, в знак признательности заваливал нас морепродуктами и обеспечивал пивом.

В зал вошла девушка в желтом платье. Одна. Я увидела, как она и официантка, склонив головы друг к другу, украдкой обменялись несколькими словами, не переставая настороженно следить за залом. Затем девушка направилась к музыкальному автомату.

Минутой позже, пока она еще смотрела в табличку меню, я подошла ближе.

– Он бил тебя? – спросила я.

Она вздрогнула и обернулась. Вокруг глаз виднелись красные ободки.

– Нет, – тоненьким голосом ответила она.

– А будет бить?

Она молча покачала головой, опустив взгляд.

Дженнифер. Она назвала свое имя, когда мы выходили из бара в душную ночь. Кое-кто похотливо ухмылялся нам вслед, а Каррэн проводила поднятыми большими пальцами.

На улице моросил дождь, мелкие капли испарялись, едва коснувшись тротуара. Теплый туман искрился в свете голографических реклам, перекинувших свои радужные мостики над дорогой. Отряд домошимпов чистил улицу, их золотистая шерстка уже потемнела от влаги.

Я повела Дженнифер на берег реки, где мы припарковали свои машины. Рабочие арены после схватки были очень любезны, но никто не хотел рисковать, оставляя транспорт во владениях Дико.

Дженнифер провела ладонями по обнаженным рукам. Я накинула ей на плечи свою кожаную куртку, и она сразу запахнула ее на груди.

– Я бы предложила ее тебе насовсем, – сказала я, – только боюсь, ему это не понравится.

На спине заклепками было выведено: «Хищники Сонни».

Ее губы изогнулись в призрачной улыбке:

– Верно. Он сам покупает мне одежду. И не допускает ничего, что, по его мнению, не женственно.

– Ты не думала бросить его?

– Иногда… Все время! Но это ничего не изменит. Я такая, какая есть. И Дико не так уж плох. Ну, кроме сегодняшнего вечера, но к утру он отойдет.

– Ты могла бы поехать с нами.

Я уже представляла, как буду спорить по этому поводу с остальными.

Она остановилась и тоскливым взглядом окинула черную гладь реки. Над рекой изгибающейся стальной лентой тянулось шоссе М 500, опирающееся на тонкие опоры, погруженные в илистое дно. Свет фар и тормозных огней образовал над дорогой мерцающий цветной поток, пересекающий город.

– Я не такая, как ты, – возразила Дженнифер. – Я завидую тебе и восхищаюсь. Я даже немного побаиваюсь тебя. Но никогда не стану такой, как ты. – Она медленно улыбнулась. Это была первая настоящая улыбка, которую я видела на ее лице. – Достаточно и этого вечера.

Я все поняла. Ее появление в баре не было случайностью. Это был акт неповиновения. Но он никогда не узнает об этом мятеже. Тем не менее это не умаляет его значения.

Я открыла маленькую дверцу в задней части двадцатиколесного грузовика и провела ее внутрь. Капсула жизнеобеспечения Канивора мерцала в полумраке лунным сиянием, вспомогательные аппараты тихонько жужжали. Мы пробрались по проходу между черно-белыми корпусами аппаратуры. В крошечном кабинете в передней части было немного уютнее. Компьютерные терминалы крошечными светодиодами подтверждали свою готовность к работе и освещали раскладывающийся диван, стоящий перед столами.

Дженнифер остановилась, куртка едва держалась на ее плечах. Ее руки пытливо прошлись по моему животу и груди, скользнули по шее и поднялись еще дальше. Прохладные пальцы поблескивали длинными розовыми ногтями. Ладони замерли на моих щеках, пальцы веером разошлись между мочками ушей и лбом.

– Ты очень разозлила Дико, – хрипло прошептала она.

Ее теплое дыхание мягко коснулось моих губ.

Голова взорвалась болью.


Едва мы миновали капсулу бестии в задней части грузовика, как мои военные зрительные импланты мгновенно перешли в режим слабого освещения, изгнав тени. Мир вокруг приобрел резкие очертания и окрасился в серо-голубые тона. Я будто оказалась в часовне технофилов: пол покрыт кружевом километров проводов и трубок, со стен мерцают светодиоды приборов. Дыхание Сонни, когда мы добрались до маленького отделения в дальнем конце грузовика, заметно участилось. Распутная сука. Наверное, она приводит сюда всех своих любовников на одну ночь.

Я сбросила куртку и потянулась к ней. Она как будто предвкушала первую ночь медового месяца. Расположив руки в нужном месте, прижав пальцы к ее вискам, я сказала: «Ты очень разозлила Дико». А потом продемонстрировала, насколько сильно. Из каждого пальца выстрелили пятисантиметровые титановые шипы, срабатывающие от магнитного импульса. Они пробили ее череп и добрались до самого мозга.

Сонни содрогнулась, у нее вывалился язык, а на лице на мгновение мелькнуло выражение испуганного замешательства. Я отвела руки, металл плавно вышел из ее головы. Сонни с глухим стуком рухнула на пол. Тело вздрагивало еще несколько секунд, потом затихло. Мертва.

Ее голова, повернутая под неестественным углом, уперлась в основание дивана, на котором она собиралась мной овладеть. Глаза остались открытыми. Восемь колотых ранок еще сочились кровью.

– Ну и как, стоил этого твой отказ? – тихо спросила я. Вопрос надо было задать. Ее лицо сохранило последнее выражение удивления, такое печальное и невинное. – Глупая, тупая гордячка. Посмотри, к чему привела тебя твоя гордыня. Один проигрыш – это все, что нам было от вас нужно. И почему вы никогда не учитесь?

Я тряхнула руками и поморщилась, когда шипы начали втягиваться в свои гнезда. Пальцы жгло, словно огнем, кожа порвалась и кровоточила. Потребуется не меньше недели, чтобы все зажило. Такова цена незаметных имплантов.

– Отличный трюк, – произнесла Сонни. Ее речь звучала невнятно, но слова можно было разобрать. – Я бы никогда не догадалась, что ты из спецназа. Теперь-то это совершенно ясно.

Одно глазное яблоко повернулось в мою сторону, второе, испещренное капельками лопнувших капилляров, осталось безжизненным.

Я невольно вскрикнула. Тренированный организм в ответ на угрозу встряхнул нервную систему электрическим импульсом. Я уже приняла боевую стойку, наклонившись вперед, прицеливаясь.

Удар.

Моя правая рука метнулась вперед стремительным, неуловимым глазом движением. Я точно попала в цель, в мягкие ткани груди. Кулак пробил грудную клетку, вдавил осколки костей внутрь, поразив сердце. Ее тело выгнулось дугой, как от колоссального разряда дефибриллятора.

– Не так хорошо, как тебе бы хотелось, моя милая спецназовка.

Капелька крови показалась в уголке ее губ и поползла по подбородку.

– Нет, – выдохнула я, не веря своим глазам.

– Ты должна была понять, – продолжал оживший труп. Речь стихла до булькающего шепота, слова перемежались порывистыми вдохами. – Ты лучше других должна была знать, что одной ненависти недостаточно, чтобы дать мне такое преимущество в схватках. Ты и сама могла бы до этого дойти.

– Да что же ты такое, черт побери?

– Гладиатор в боях бестий, лучший из всех.

– Это ни о чем не говорит.

Сонни рассмеялась. Это выглядело ужасно.

– А должно бы, – пробормотала она. – Подумай. Ненавидеть легко; если бы всё зависело только от ненависти, мы все стали бы победителями. Дико поверил, что в ней мой козырь, потому что хотел поверить. Мужской менталитет. Ты не учуяла, как разбушевались его гормоны, когда я рассказывала, что меня насиловали? Это ему было понятно. Но кроме слепой ненависти необходимо кое-что еще, спецназовка. Необходим страх. Настоящий страх. Вот что обеспечили мне товарищи по команде: возможность испытывать страх. Я не попадала ни к каким бандитам. Я разбила наш грузовик. Глупая девчонка-водитель, отметившая победу в схватке слишком большой порцией спиртного. Я тогда здорово пострадала. Джекобу и Каррэн пришлось поместить меня в капсулу жизнеобеспечения, чтобы собрать заново. Вот тогда и появилось мое преимущество.

Ее голос затихал, словно сигнал ночной радиостанции.

Я наклонилась, всматриваясь в ее безмятежное лицо. Единственный действующий глаз продолжал смотреть на меня. Кровь из проколов на голове больше не капала.

– Тебя здесь нет, – изумленно прошептала я.

– Нет. Нет моего мозга. Просто пара боевых биопроцессоров, вживленных в верхушку позвоночного столба. Мой мозг в другом месте. Там, где он может ощутить стопроцентный страх. Подлинный страх, заставляющий при необходимости драться как обезумевший демон. Хочешь узнать, где находится мой мозг, спецназовка? Хочешь? Оглянись назад.

Металлический лязг.

Я мгновенно разворачиваюсь. Нервы все еще возбуждены. Принимаю стойку карате и готова ко всему. Бесполезно. Абсолютно бесполезно.

Из капсулы жизнеобеспечения выбирается Канивор.

Второй шанс в Эдене

Хронология
2075 ЮКЭК закладывает семя Эдена – биотехпоселения (биотопа) на орбите Юпитера под протекторатом ООН.

2077 В Нью-Конге начинается работа над созданием сверхсветового двигателя.

2085 Начинается заселение Эдена.

2086 На орбите Юпитера начинается выращивание биотопа Паллада.

Юпитер, 2090
При выходе на орбиту Юпитера «Итилиэн» снизил скорость до одной двадцатой что позволило нам по пути к темной стороне планеты любоваться битвами гигантских вихрей и ураганов. Несмотря на принятое обозначение, настоящей темноты здесь не наблюдалось. Разветвляющиеся молнии, своими размерами способные посрамить сеть притоков Амазонки, непрерывно хлестали по океаническим спиралям замерзшего аммиака, демонстрируя великолепное и устрашающее зрелище.

После выхода «Итилиэна» на орбиту высотой в пятьсот пятьдесят тысяч километров мне пришлось оставить близнецов в смотровом выступе. До стыковки с Эденом потребовалось еще полных пять часов; причиной тому была не только необходимость выхода на нужную орбиту, но и слишком большое ее наклонение, с которого мы приближались к биотопу. Капитан Салдана был опытным специалистом, тем не менее периоды ускорения и изменения курса постоянно сменялись краткими минутами почти полной невесомости. Все это время я провел в противоперегрузочном кресле под действием средств подавления тошноты, стараясь отвлечься от сравнения качающегося «Итилиэна» с кораблем, попавшим в морскую бурю. Работники службы безопасности, как предполагалось, должны обладать непоколебимой стойкостью духа и быть крепче гранита, ну, или что-то вроде этого.

Экран в нашей каюте транслировал мне изображения с наружных камер. Корабль все еще находился в сумеречной зоне, и потому следить за приближением к цели через усиленные электроникой камеры было намного удобнее, чем таращить глаза из смотрового отсека.

Эден представлял собой коричневато-красный цилиндр с полукруглыми торцами, длиной восемь тысяч и диаметром две тысячи восемьсот метров. Но он был зарожден в 2075 году, всего пятнадцать лет назад. Во время полета с Земли к поясу О’Нейла я разговорился с Петром Зерновым, одним из генетиков, которые конструировали биотопы для Юпитерианской космической энергетической корпорации. Он рассказал, что со временем, как ожидается, Эден вырастет до одиннадцати километров в длину.

Торцы биотопа были ориентированы на север и юг, так что он вращался по собственной орбите. Поверхность полипа казалась настолько гладкой, что была больше похожа на искусственный материал, а не на органическое образование. Природа обычно не отличается подобной аккуратностью. Единственным видимым мне нарушением симметрии были два кольца похожих на луковицы наростов, расположенных по краю каждого из торцов. Особые железы-экструдеры, из которых тянулись сотни органических проводников, расходившиеся вокруг торцов подобно спицам велосипедного колеса. Они образовывали индукционную систему; проникая в толщу колоссальной магнитосферы Юпитера, кабели снабжали Эден энергией, требующейся для работы его органов, а также обеспечивали внутреннюю полость теплом и светом.

– Невероятное зрелище, правда? – заметил я, когда биотоп занял уже почти весь экран.

Джоселин пробормотала нечто невразумительное и слегка поерзала под сетью ремней безопасности. За двадцать четыре часа полета мы не обменялись с ней и сотней слов. Нехорошо. Двадцать лет назад, когда мы поженились, это назначение привело бы ее в неописуемое волнение и пробудило энтузиазм. В этом и заключалась большая часть ее привлекательности: восторженное любопытство ко всему, что предлагал наш мир. За два десятка лет многое может случится, и изменения порой проходят настолько постепенно, что ты ничего не замечаешь, пока не становится слишком поздно.

Иногда я задумываюсь, каких качеств я сам лишился за это время и какие приобрел слабости. Хочется думать, что я остался таким же, каким был, только стал немного мудрее. Но ведь так считает каждый?

Из северного торца «Итилиэна» торчал длинный серебристо-белый стыковочный шпиндель, вращающийся против часовой стрелки. Но наш корабль был слишком велик, чтобы причаливать непосредственно к биотопу; решетчатая структура судна напоминала Эйфелеву башню, надетую на длинный конус термоядерного двигателя, к которому, словно морские ракушки, прилепились топливные резервуары и грузовые капсулы. Обитаемый отсек заключался в шестидесятиметровой сфере в кормовой части корабля, а развернутые теплоотводящие панели придавали ему сходство с механической стрекозой. Перед обитаемым отсеком, на специально изготовленной раме покоилось семя третьего биотопа Юпитера, Арарата. Особый груз был заключен в прочную каплевидную оболочку и защищен толстым слоем пены. Его масса и была причиной некоторой неуклюжести «Итилиэна».

Капитан Салдана остановил корабль в двух километрах от причального шпинделя и зафиксировал высоту. К «Итилиэну» тотчас понеслась эскадрилья пассажирских и грузовых катеров. Я стал вытаскивать из настенных шкафчиков нашу ручную кладь; через минуту Джоселин, освободившись от ремней, принялась мне помогать.

– Все не так уж плохо, – сказал я. – Это хорошие люди.

Ее губы угрюмо сжались.

– Это безбожники. Не надо было нам сюда ехать.

– Ну, раз уж мы уже здесь, давай попытаемся извлечь из этого наибольшую пользу, ладно? Всего на пять лет. И не стоит так расстраиваться заранее.

– Слова папы для меня более чем достаточно. – Как всегда, подразумевалось, что во всем виноват я.

Я было открыл рот, чтобы ответить, но, к счастью, в каюту вплыли близнецы, оживленно обсуждающие финальную часть пути. И, как всегда, важнее всего стала внешняя видимость. Ничего плохого. Никаких споров. Мама и папа в полном согласии.

Господи, и зачем все это надо?


Цилиндрический коридор, протянувшийся по центру стыковочного шпинделя Эдена, за вращающимся переходным шлюзом упирался в просторный зал. Он представлял собой большую полость в толще полипа, где на равном расстоянии друг от друга по экватору располагались шесть механических люков. Экран над одним из них зазывал пассажиров «Итилиэна», и мы послушно поплыли в ту сторону. За дверью люка оказался круто уходящий вниз тоннель. Я пролетел по нему около тридцати метров, после чего начал ощущать действие центробежной силы. Всего пятнадцатая доля g, вполне достаточно, чтобы представить себе скольжение на коньках.

В дальнем конце пассажиров ожидал иммиграционный контроль. За стойкой нас встретили два офицера полиции Эдена в опрятной зеленой форме. Скорее даже щеголеватой: безукоризненно вычищенной и отглаженной и прекрасно подогнанной по фигуре.

Я постарался сдержать улыбку, когда одна из полицейских взяла мой паспорт и просканировала его своим контрольным устройством величиной не больше ладони. Женщина заметно напряглась и выдала официально-любезную улыбку.

– Шеф Парфитт, добро пожаловать в Эден, сэр.

– Благодарю вас, – я взглянул на ее жетон, – офицер Ниберг.

Свирепый взгляд Джоселин вызвал на ее лице выражение легкого неодобрения. Через час по всему подразделению станет известно, что жена нового босса настоящая зануда. Отличное начало.

После иммиграционного контроля нас ожидала подвесная рельсовая дорога. Близнецы нетерпеливо рванулись вперед. И я получил возможность впервые осмотреть внутренность Эдена. Вагончик миновал платформу и выплыл в ярко освещенное пространство. На лице Николетты, почти прижатом к стеклу, появилась восхищенная и одновременно недоверчивая улыбка. Мне на мгновение вспомнилось лицо ее матери из тех времен, когда она еще часто улыбалась. Надо бы прекратить эти сравнения.

– Папа, это великолепно, – воскликнула Николетта.

Я обнял ее и Натаниэля за плечи, наслаждаясь этим моментом. Можете мне поверить, искреннее восхищение, разделяемое вашими детьми-подростками, дорогого стоит.

– Да, нечто невероятное.

Близнецам было по пятнадцать лет, и они тоже ехали в Эден без особого желания. Натаниэль не хотел покидать школу в лондонской аркологии Дельфийской компании. А Николетта увлеклась мальчиком и решила, что выйдет за него замуж. Но в этот момент биотоп покорил их. И меня тоже.

Перед нами развернулась панорама тропического парка с густой изумрудной травой и отдельными купами деревьев. Серебристые ручьи, бегущие по неглубоким впадинам, устремлялись в одну сторону – к огромному озеру, омывающему основание южной оконечности биотопа. Деревья пестрели цветами, а воздух разноцветными штрихами чертили мелкие птички.

По краю северной оконечности раскинулся город, состоящий в основном из одноэтажных домиков из металла и пластика, утопавших в затейливо ухоженных садиках; между ними возвышалось несколько высоких зданий административных центров. Среди построек я успел увидеть множество джипов с открытым верхом и сотни велосипедов.

Ландшафт с обеих сторон поднимался вверх двумя зелеными волнами, и это сильно обескураживало. И напрягало. К счастью, осевая осветительная труба не давала возможности посмотреть, что находилось наверху, заливая окрестности подобием солнечного света. Бог знает, как вид расхаживающих над головой людей мог подействовать на мое и без того расшатанное чувство равновесия. Я до сих пор никак не мог привыкнуть к изменившейся системе координат.

К тому времени, когда мы добрались до города и вагончик вышел на широкую площадь, сила тяжести достигла восьмидесяти процентов от стандартной. На платформе нас поджидала делегация встречающих: три человека и пять сервиторов-домошимпов.

Михаэль Зиммелс, человек, которого я готовился сменить, выступил вперед и протянул руку.

– Рад вас видеть, Харви. Для ознакомления с обстановкой я организовал двухчасовой брифинг. Простите, что приходится вас торопить, но я должен улететь на «Итилиэне», как только корабль погрузит запас гелия‑3. Экипажи межорбитальных перевозчиков не привыкли тратить время зря. – Он повернулся к Джоселин и близнецам: – Миссис Парфитт, надеюсь, вы позволите на время похитить вашего мужа. Офицер Куган покажет вам вашу квартиру. Это чудесный маленький домик. Салли-Энн, вероятно, уже покончила с упаковкой багажа, так что вы сможете расположиться прямо сейчас. Она покажет вам, что где находится и как все это работает.

Он жестом подозвал одного из стоящих позади офицеров.

Офицер Куган, на вид не достигший еще и тридцати лет, был одет в такой же аккуратный зеленый мундир, как и работники иммиграционной службы.

– Миссис Парфитт, вы можете передать ваши сумки домошимпам, они прекрасно их донесут.

Николетта и Натаниэль, хихикая, передали свои рюкзаки сервиторам. Эти особи явно подверглись генетическим изменениям; они достигали полутора метров ростом, но лишились кожистого пуза, характерного для настоящих приматов, населяющих остатки джунглей на Земле. Глядя, как они спокойно и внимательно ожидают приказов, можно было подумать, что существа обладают зачатками разума.

Джоселин, увидев, как один из сервиторов протягивает к ней лапу, только крепче прижала к себе свою сумку.

– Не беспокойтесь, миссис Парфитт, они полностью под нашим контролем.

– Ну же, мама, – воскликнул Натаниэль. – Они так классно выглядят.

Он погладил домошимпа, принявшего его рюкзак, хотя существо ничем не показывало, что чувствует чужое прикосновение.

– Спасибо, я сама понесу свою сумку, – ответила Джоселин. Куган уже приготовился разразиться ободряющей речью, но, видимо, решил, что не стоит поучать жену нового босса в первую же минуту после ее прибытия.

– Как пожелаете. Э-э, ваш дом в той стороне.

Он отправился через площадь под аккомпанемент непрерывных вопросов близнецов. Джоселин, немного помедлив, последовала за ними.

– Ваша жена не привыкла к сервиторам, да? – весело спросил Михаэль Зиммелс.

– Боюсь, она принимает декрет папы по поводу сродственной связи слишком близко к сердцу, – ответил я.

– Я думал, он относится только к людям с вживленным геном. Я пожал плечами.

Кабинет начальника полиции занимал угол в двухэтажном здании вокзала. Казенный вид обширного помещения, заставленного казенной же мебелью, компенсировался прекрасным видом на внутреннее пространство биотопа.

– Вам повезло с этим назначением, – сказал Михаэль Зиммелс, как только за нами закрылась дверь кабинета. – Эта командировка – мечта каждого полицейского. Здесь практически нечего делать.

Строго говоря, я теперь работаю в службе корпоративной безопасности, а не в полиции. Но Дельфийская компания является одним из главных партнеров Юпитерианской космической энергетической корпорации, основавшей Эден. По своей сути биотоп служит городом-общежитием для добывающей гелий‑3 компании и сопутствующих производств. Но даже служащие ЮКЭК имеют право на гражданское правительство; официально Эден находится под протекторатом ООН, а органами местного самоуправления являются избираемый городской совет и независимая юстиция. По крайней мере, на бумаге. В реальности же здесь образовалось настоящее корпоративное государство: все руководящие посты вроде этого занимают служащие ЮКЭК, находящиеся в длительном отпуске. Как и я.

– Здесь должен быть какой-то подвох.

Зиммелс усмехнулся.

– Зависит от того, с какой стороны посмотреть. Сущность биотопа просматривает девяносто девять процентов внутреннего пространства. Поверхность полипа состоит из скоплений особых чувствительных клеток; они воспринимают электромагнитные волны, полный оптический спектр, включая инфракрасное и ультрафиолетовое излучение, ощущают тепловые и магнитные поля; есть клетки, реагирующие на запахи и даже на изменение давления. Это означает, что без внимания биотопа не остается ни один поступок, ни одно слово; нельзя незаметно обхитрить партнера, украсть чужие припасы или в пьяном виде подраться с боссом. Биотоп видит все и знает обо всем. Нет необходимости ни в патрулировании, ни в сборе улик.

– Боже правый! – Я инстинктивно почувствовал себя в чем-то виноватым и огляделся по сторонам. – Вы сказали, девяносто девять процентов? А где недостающий один процент?

– В кабинетах вроде этого, в зданиях, имеющих второй этаж, где нет ни чувствительных клеток полипа, ни сервиторов. Но даже сюда биотоп имеет возможность заглянуть через окна. Строго говоря – всеобъемлющий обзор. Кроме того, это город компании, где нет ни безработицы, ни криминального класса. Наша основная деятельность заключается в том, чтобы все любители выпить после смены благополучно добрались до своих домов.

– Замечательно, – буркнул я. – А можно мне поговорить с сущностью биотопа?

Зиммелс ввел код в настольный терминал.

– Этот модуль подключен к общей сети, но общаться можно и через сродственную связь. Учитывая ваш статус, вам придется пользоваться сродством. С его помощью вы сможете не только разговаривать, но и в буквальном смысле проникнуть в разум сущности, что обеспечит возможность грандиозного виртуального обзора, какого вы еще не видели. Все старшие офицеры, естественно, имеют имплантированные симбионты сродственной связи. Да что там говорить, этой способностью обладают девяносто процентов всего местного населения. Удивительно, что компания не обеспечила вас нейронным симбионтом еще до вылета с Земли. Без него здесь невозможна никакая эффективная деятельность.

– Я сказал, что подожду, пока не доберусь до места, – сказал я, почти не покривив против истины.

Терминал издал мелодичный звон, а затем раздался приятный мужской голос:

– Добрый день, шеф Парфитт. Добро пожаловать на Юпитер. Я с удовольствием жду начала нашей совместной работы и надеюсь, что мы подружимся.

– Вы и есть сущность биотопа? – спросил я.

– Да, Эден – это я.

– Шеф Зиммелс говорит, что вы обозреваете все внутреннее пространство.

– Верно. И внутреннее, и окружающее пространство находятся под постоянным наблюдением.

– Чем занимается сейчас мое семейство?

– Ваши дети рассматривают черепаху, обнаруженную в саду вашего дома. Ваша жена разговаривает с миссис Зиммелс, они обе находятся в кухне.

Михаэль Зиммелс многозначительно приподнял брови:

– Салли-Энн делится местными сплетнями.

– Вы тоже их видите?

– Вижу и слышу. Знаете, это довольно скучно. Салли-Энн, словно губка, впитывает всевозможные слухи. Она считает, что я недостаточно забочусь о своем продвижении по службе, и потому играет в построение социальной лестницы вместо меня.

– Вы любому рассказываете о том, что видите? – спросил я Эден.

– Нет, – ответил тот. – Люди имеют право на уединение. Тем не менее официальные запросы департамента полиции важнее, чем права личности.

– Мне нечего возразить, – сказал я. – В таком случае ошибиться просто невозможно.

– Не стоит на это рассчитывать, – многозначительно заметил Зиммелс. – До сих пор я рассказывал лишь о положительной стороне вашей деятельности. Вам предстоит не только отвечать за общую ситуацию в Эдене; в вашей юрисдикции лежит и вся деятельность ЮКЭК на орбите Юпитера. А это – много выездной работы для ваших групп: промышленные станции, перерабатывающие комплексы; у нас даже есть группа исследователей на Каллисто, которая трудится там прямо сейчас.

– Понимаю.

– Самой большой проблемой будет Бостон.

– Я не помню, чтобы это название фигурировало в предыдущих брифингах.

– О нем и не говорилось. – Зиммелс достал кубик запоминающего устройства на ЦМД и протянул мне. – Здесь содержится мой рапорт, и большая его часть неофициальная. Мои предположения и все сведения, полученные из различных источников. Бостон – это группа энтузиастов: радикалов или революционеров, как вам будет угодно, которые в соответствии со своим названием хотят независимости для Эдена. К тому же они отлично организованы; некоторые из их лидеров принадлежат к высшему звену ЮКЭК, в основном в технической и научной области.

– Независимость от ООН?

– От ООН и от ЮКЭК, они хотят взять в свои руки все юпитерианское производство; надеются создать здесь что-то вроде технологического рая, свободного от нечистых на руку политиков Земли и консервативных компаний. Древняя мечта первопроходцев. Ваша проблема в том, что свободные политические дебаты не считаются преступлением. Технически как представитель власти ООН вы должны обеспечить их права на политическую свободу. Но как служащий ЮКЭК постарайтесь представить, как отнесется к декларации независимости Эдена, Паллады и Арарата совет директоров на Земле, если новые граждане возьмут в свои руки добычу гелия‑3, тогда как вы присланы сюда ради соблюдения интересов корпорации.


Трель портативного полупроводникового модуля нарушила сон. Я не сразу понял, где нахожусь. Странная спальня. Серые прямоугольные тени, падающие под всевозможными углами. Неуловимое движение где-то на грани подсознания.

Рядом, натягивая на себя одеяло, заворочалась Джоселин. Тоже необычно, но чета Зиммелс пользовалась двуспальной кроватью. Заменить ее на пару односпальных удастся, видимо, лишь через пару дней.

Я вслепую похлопал по прибору, лежащему на прикроватной тумбочке. Надеюсь, что не забыл отключить передачу изображения перед тем, как лечь спать.

– Вызов принят. Шеф Парфитт слушает, – едва ворочая языком, произнес я.

На маленьком экране вспыхнула радуга помех, а затем проявилось лицо.

– Рольф Кюммель, сэр. Простите, что пришлось разбудить вас в такую рань.

Детектив лейтенант Кюммель был моим заместителем, и вчера мы успели только познакомиться друг с другом. Тридцать два года, а уже достаточно высоко забрался по служебной лестнице. На первый взгляд он показался мне добросовестным профессионалом.

– В чем дело, Рольф?

– В биотопе произошло серьезное преступление, сэр.

– Что за преступление?

– Убийство. Убита Пенни Маокавиц, директор отдела генетики ЮКЭК.

– Способ убийства?

– Пуля, сэр. Убита выстрелом в голову.

– Проклятье. Где?

– На северном берегу озера Линкольн.

– Это ни о чем мне не говорит. Пришлите водителя, я приеду, как только смогу.

– Водитель уже в пути, сэр.

– Молодец. Конец связи.


За рулем присланного за мной джипа сидела Шеннон Кершоу, одна из служащих, с которыми я встретился вчера во время ознакомительной поездки, эксперт по программированию. Двадцать восемь лет, огненно-рыжие волосы, заплетенные в замысловатые пряди, и вызывающая улыбка в момент знакомства. Она знала, что специальность делает ее незаменимой и практически неуязвимой от обычных кадровых перестановок при смене руководства. Этим утром она казалась подавленной, форменная куртка не застегнута, а рыжие волосы стянуты в простой пучок.

Осевая осветительная труба, лишь чуть ярче, чем земная луна, мерцала серебристой нитью сквозь полупрозрачные ленты облаков. Ее света было вполне достаточно, чтобы вести джип по небольшой рощице, не включая фары.

– Нехорошо, – бормотала она. – Это растревожит людей. Мы все считали Эден чем-то вроде… даже не знаю… идеалом.

Я уткнулся в дисплей портативного модуля, проводившего анализ предыдущих инцидентов, связанных с Пенни Маокавиц, в надежде отыскать какие-то связующие нити. Все чисто.

– Здесь еще не было ни одного убийства, не так ли?

– Верно. Да и не могло быть, раз сущность биотопа постоянно наблюдает за нами. Знаете, это событие нас всех ошеломило.

– И сущность тоже огорчена? – недоверчиво спросил я.

Она бросила взгляд в мою сторону.

– Конечно. Биотоп обладает разумом, а Пенни Маокавиц может считаться его родительницей, насколько это возможно.

– Чувства… – с удивлением отметил я. – Должно быть, это сложнейшая программа Тьюринга для ИИ.

– Биотоп – это не искусственный интеллект. Он живой и разумный. Сознательное существо. Вы сами все поймете, как только получите нейронный симбионт сродственной связи.

Отлично. Значит, сейчас я еду внутри глыбы коралла-неврастеника.

– Уверен, что пойму.

Деревья расступились перед луговиной, окружающей небольшое озеро. У самого берега стояло несколько джипов, некоторые все еще мигали красно-синими маячками, отбрасывающими на черную воду разноцветные блики. Шеннон поставила машину рядом со скорой помощью, и мы подошли к группе людей, окруживших тело.

Пенни лежала на серой гальке в четырех метрах от воды. Одета она была в длинную темно-бежевую замшевую куртку поверх небесно-голубой блузы и плотные черные брюки, на ногах – крепкие ботинки, закрывающие лодыжки. Раскинутые в стороны руки белели побледневшей кожей. Я не смог определить ее возраст, в первую очередь по той причине, что у женщины не было половины головы. На оставшейся части черепа топорщились завитки тонких серебристых волос. Такая же короткая прядь виднелась в двух метрах от тела, но была насквозь пропитана кровью. Между ней и телом на гальке в лунном свете темнела широкая полоса крови и мозговой ткани.

Шеннон сдавленно кашлянула и быстро отвернулась.

Мне в свое время приходилось видеть вещи и похуже. Но в одном Шеннон была права: труп в безмятежности биотопа казался совершенно неуместным.

– Когда это произошло? – спросил я.

– Чуть больше получаса назад, – ответил Рольф Кюммель. – Я выехал сюда с двумя офицерами, как только получил извещение от Эдена.

– Сущность видела, как это случилось?

– Да, сэр.

– Кто это сделал?

Рольф поморщился и, оглянувшись, показал на сервитора-домошимпа, неподвижно стоявшего в стороне. По обе стороны от него застыли два полицейских.

– Это оно.

– О господи. Вы уверены?

– Мы все подключались к местной визуальной памяти сущности, чтобы убедиться, – с легкой обидой в голосе заявил Рольф. – Кроме того, когда мы подъехали, домошимп еще держал оружие. Эден блокировал его мышцы сразу после выстрела.

– Кто же дал ему команду стрелять?

– Этого мы не знаем, сэр.

– То есть домошимп этого не помнит?

– Нет.

– А кто дал ему оружие?

– Оно находилось в сумке, оставленной на каменистом выступе чуть дальше по берегу.

– А Эден не в курсе, кто оставил там сумку?

На лице Рольфа и всех остальных проступило явное раздражение. Обида на тупицу-босса, задающего глупые вопросы и не понимающего ни слова из того, что ему говорят. Я начинал ощущать себя изгоем, стараясь представить, что они произносят, обращаясь друг к другу по сродственной связи. Выражение лица то одного, то другого резко менялось, что служило явным признаком безмолвного разговора. Интересно, знают ли они, что выдают себя?

Послышался звонок моего портативного модуля, и я вытащил его из кармана.

– Шеф Парфитт, это Эден. Мне жаль, но воспоминаний о том, кто оставил сумку, у меня нет. Она пролежала здесь больше трех дней, а это превышает предел моей кратковременной памяти.

– Ладно, спасибо. – Я обвел взглядом выжидательно замерших коллег. – Во-первых, необходимо убедиться, что это точно Пенни Маокавиц.

– В этом нет сомнений, – сказала стоявшая рядом женщина. На вид около пятидесяти, ростом на полголовы ниже всех остальных, очень смуглая. Мне показалось, что убийство вызывает в ней не столько тревогу, сколько тоску. – Это Пенни, я ручаюсь.

– А вы…

– Коррин Арберри, лечащий врач Пенни. – Она дотронулась до тела носком ботинка. – Но, если вам нужны доказательства, ее надо перевернуть.

Я оглянулся на Рольфа:

– Вы сделали снимки места происшествия?

– Да, сэр.

– Хорошо. Переверните ее.

После минутного молчания офицеры полиции вежливо посторонились, давая возможность медикам перевернуть тело на спину. Я заметил, что освещение изменилось: искусственный серебристо-лунный свет сменился оранжевым сиянием. Доктор Арберри присела на корточки уже при свете искусственного рассвета. Она выдернула полы блузки из-под ремня брюк. На животе Пенни Маокавиц был надет широкий зеленый нейлоновый пояс, прижимающий к телу два белых пластиковых прямоугольника.

– Это поставленные мной векторные регуляторы, – пояснила Коррин Арберри. – Я лечила ее от рака. Это, безусловно, Пенни.

– Сделайте снимки в таком положении и отправьте ее в морг, пожалуйста, – сказал я. – Вряд ли стоит производить экспертизу на предмет причины смерти.

– Конечно, – бесстрастно подтвердила Коррин Арберри и выпрямилась.

– Но я хотел бы иметь подтверждение того, что она была жива в момент выстрела. И получить саму пулю. Эден, вам известно, где она?

– К сожалению, нет. Вероятно, она погрузилась в почву. Но я могу произвести подсчеты, основываясь на траектории, и приблизительно определить место.

– Рольф, оцепите место происшествия, это в любом случае необходимо. И я хочу, чтобы здесь все тщательно обыскали. Вы забрали оружие у домошимпа?

– Да, сэр.

– У нас имеется отделение баллистики?

– Как такового отделения нет. Но в соответствующих производственных лабораториях нам охотно окажут помощь.

– Хорошо, организуйте это. – Я посмотрел на сервитора. Домошимп стоял неподвижно, грустно глядя прямо перед собой большими темными глазами. – А это существо должно быть помещено в камеру при участке.

Рольф попытался скрыть смешок за кашлем.

– Слушаюсь, сэр.

– Я полагаю, в Эдене имеются специалисты по неврологии и психологии сервиторов? – терпеливо спросил я.

– Да.

– Отлично. В таком случае я бы хотел, чтобы они исследовали домошимпа и попытались восстановить его память о том, кто отдал приказ застрелить Маокавиц. До тех пор домошимп должен быть изолирован, понятно?

Рольф мрачно кивнул.

Коррин Арберри с улыбкой наблюдала за его замешательством. Кроме того, мне показалось, что на ее лице мелькнула тень одобрения.

– Вам в первую очередь предстоит установить, как оружие попало внутрь биотопа, – сказала она. – И где оно с тех пор хранилось. Если оно было вынуто из сумки, Эден должен был это увидеть и поставить в известность полицию. И еще он должен был знать, кому принадлежит эта сумка. Но не знает.

– Это полицейский пистолет? – спросил я.

– Нет, – ответил Рольф. – Какой-то револьвер, довольно примитивный.

– Ладно, установите, где он был изготовлен, и проследите его по серийному номеру. Процедура вам известна, может, что-то и обнаружится.


Начало рабочего дня застало меня в офисе губернатора. После официального представления и поверхностного знакомства мне пришлось сразу докладывать о первом убийстве, произошедшем в биотопе. Я пытался убедить себя, что день уже не может стать хуже. Но я ошибся.

Осветительная осевая трубка достигла обычной яркости, превратив полость биотопа в настоящее воплощение мечты о тропическом парке. Я постарался проигнорировать великолепный вид и по приглашению Фашоле Нокорда занял место перед его антикварным деревянным столом.

Губернатору Эдена было лет пятьдесят с небольшим, а его фигура и бодрость свидетельствовали о значительных генетических изменениях. За прошедшие годы я хорошо научился распознавать эти признаки. Такие люди, как правило, были отлично образованы, поскольку даже в наше время позволить своим отпрыскам подобные усовершенствования организма могут только состоятельные граждане. И в первую очередь они заботятся о своем здоровье: процедуры всегда направлены на улучшение иммунной системы, повышение эффективности работы внутренних органов и десятки малозаметных исправлений метаболической системы. Также эти люди обладают определенной харизмой и почти колдовским обаянием; я полагаю, что непоколебимую веру в себя они обретают благодаря тому, что знают о своей неуязвимости перед болезнями и недомоганиями и понимают, что проживут не меньше столетия. Из-за этой самоуверенности они обычно не тратятся на косметические улучшения, но Фашоле Нокорд, похоже, являлся исключением. Слишком уж черной была его кожа, а лицо – классически правильным.

– Есть какие-то успехи? – сразу спросил он.

– Прошло всего два часа. Я поручил своим офицерам проработать несколько различных аспектов, но они не имеют большого опыта в подобных расследованиях. Дело в том, что в Эдене до сих пор не проводилось ни одного крупномасштабного следствия. При всеобъемлющем наблюдении сущности в этом не было необходимости.

– Так как же такое могло случиться?

– Вопрос не по адресу. Я пока еще не могу считаться экспертом по происшествиям в биотопе.

– Поставьте нейронный имплант. Сегодня же. Не знаю, о чем думали в компании, посылая вас сюда без сродственной связи.

– Да, сэр.

Его губы дрогнули в удрученной усмешке:

– Ладно, Харви, не надо этого официального тона. Если мне и нужен союзник, то это вы. Все это случилось в самый неподходящий момент.

– Сэр?

Он сцепил пальцы и с самым серьезным видом наклонился над столом.

– Думаю, вы понимаете, что девяносто процентов жителей считают, что я как-то связан с убийцей Пенни?

– Нет, – настороженно возразил я. – Мне никто ни о чем подобном не говорил.

– Как обычно, – буркнул он. – Михаэль рассказал вам о Бостоне?

– Да, в общих чертах. У меня имеются записи собранных им файлов, но я так и не успел подключиться ни к одному из них.

– Так вот, когда вы это сделаете, то поймете, что Пенни Маокавиц была одним из главных организаторов Бостона.

– О господи.

– Вот именно. А я тот, кто несет ответственность за принадлежность Эдена к компании ЮКЭК.

Я припомнил его личное дело: Нокорд был вице-президентом (в длительном отпуске) «Макдоннелл электрик», одной из компаний – учредителей ЮКЭК. Не какой-то честолюбивый мечтатель, а типичный представитель управленческого звена, которому совет директоров мог полностью доверять.

– Если мы сможем установить, где вы находились в момент убийства, вы окажетесь вне подозрений, – сказал я. – Я поручу одному из офицеров снять показания и подтвердить их памятью Эдена о ваших перемещениях. Думаю, проблем не возникнет.

– Дело не во мне лично. ЮКЭК наверняка воспользовалась бы услугами тайного агента.

– Но ваше быстрое оправдание могло бы пресечь распространение всякого рода слухов. – Я немного помолчал. – Вы говорите, что ЮКЭК настолько всерьез воспринимает Бостон, что могла бы привлечь тайных агентов?

– Я не знаю. Действительно не знаю и ничего от вас не скрываю. Насколько мне известно, совет директоров рассчитывает, что мы с вами не позволим ситуации выйти из-под контроля. Мы считаем, что вам можно доверять, – добавил он почти извиняющимся тоном.

Я догадываюсь, что мое личное дело он изучил не хуже, чем я – его. Меня это не слишком беспокоило. Любой, кто подключится к моему личному файлу, не сможет обнаружить в нем никаких сенсаций. Я поступил в полицию Лондона сразу после университета. В Большом Лондоне живет тридцать пять миллионов человек, четыре миллиона из них безработные, так что сделать карьеру в полиции не так-то легко. Мы никогда не сидели без дела. Я преуспел и через восемь лет стал детективом. А потом мое третье дело оказалось частью комплексного расследования, проводимого федеральной комиссией Лондона по делам коррупции. Мы выявили дюжину высокопоставленных политиков и чиновников, бравших взятки за предоставление компаниям выгодных контрактов. Некоторые фирмы были всем хорошо известны, а два политика занимали места в Федеральном Европейском Конгрессе. Расследование оказалось настоящей сенсацией и заняло ведущее место в программах новостей.

Судья и начальник лондонской полиции поздравляли нас перед камерами, пожимали руки и не скупились на улыбки. Но в последующие месяцы никто из моих коллег, ожидавших повышения, так и не продвинулся по служебной лестнице. Нам поручали самую грязную работу. Мы неделями пахали в ночных сменах. Сверхурочную оплату никто не получал. Служебные издержки постоянно оспаривались. Можете назвать меня циником, но я уволился из полиции и перешел в службу корпоративной безопасности. Компании ценят лояльность и честность своих служащих – по крайней мере, это отражается в оплате.

– Думаю, что можно, – согласился я. – Но, если вы предчувствуете неприятности, не забывайте, что у меня не было времени, чтобы убедиться в лояльности своих офицеров. Что вы хотели сказать, говоря о неподходящем моменте?

– Все это выглядит подозрительно, вот я к чему. Компания присылает нового шефа полиции, даже не обладающего сродственной связью, – и бах, назавтра после его приезда убивают Пенни Маокавиц. Кроме того, через пару дней должна пройти операция по снижению добывающей станции. Если она пройдет успешно, добыча гелия‑3 станет на порядок проще и технологическая зависимость Юпитера от Земли значительно уменьшится. К тому же «Итилиэн» привез семя Арарата – появление еще одного биотопа повысит безопасность населения в случае катастрофы с Эденом или Палладой. Подходящий момент для деятелей Бостона, чтобы добиваться независимости. Следовательно, убийство их лидера очень выгодно для компаний.

– Я буду иметь это в виду. У вас имеются какие-нибудь идеи относительно личности убийцы?

Фашоле Нокорд откинулся на спинку стула и широко улыбнулся.

– Настоящий полицейский всегда при исполнении, да?

Я бесстрастно улыбнулся в ответ:

– Вы красноречиво убеждали меня в собственной непричастности.

Такого ответа он не ожидал. Профессиональная улыбка дрогнула.

– Нет. Никаких идей у меня нет. Но должен вам сказать, работать с Пенни Маокавиц было непросто. Если меня спросят, я бы назвал ее настоящей нахалкой. Она всегда была убеждена в собственной непогрешимости. Несогласных с ней она попросту игнорировала. Ее блестящие способности, конечно, заставляли с этим мириться, поскольку она стояла у истоков зарождения биотопов.

– Как я узнал, она руководила собственной компанией.

– Это верно, она основала «Пасифик Ньюген»; собственно говоря, это была небольшая фирма, специализирующаяся не столько на выпуске продукции, сколько на исследовательской работе. Пенни предпочитала иметь дело с концепциями; она совершенствовала организмы до тех пор, пока они не становились конкурентоспособными, а затем патентовала геном, предоставляя производство и распространение более крупным игрокам. Она была первой из генетиков, к кому обратилась ЮКЭК, когда стало ясно, что на орбите Юпитера необходим город-общежитие. «Пасифик Ньюген» начала поиски микробов, способных поглощать скалы астероидов – в то время совет директоров рассчитывал использовать их, чтобы создать пригодные для жизни полости в наиболее крупных фрагментах кольца. Это было бы значительно дешевле, чем привозить сюда группы рабочих и оборудование. Пенни предложила использовать биотоп, состоящий из живого полипа, и «Пасифик Ньюген» стала младшим партнером ЮКЭК. Она и сама еще пять лет назад входила в состав совета директоров и даже после выхода из совета осталась главным экспертом по вопросам биотехнологии.

– Пять лет назад? – Я догадался о причине. – Именно тогда образовалась группа Бостон, верно?

– Да. – Нокорд вздохнул. – Должен сказать, ее поступок вызвал ярость совета директоров. Они сочли участие Пенни в этом движении настоящим предательством. Но, естественно, ничего не могли предпринять, поскольку она отвечала за создание нового поколения биотопов. Эден ведь только прототип.

– Понятно. Что ж, благодарю, что ввели меня в курс событий. И, если вспомните что-то еще…

– Эден вспомнит всех, с кем она ссорилась. – Он пожал плечами и развел руки в стороны. – Нет, вам обязательно надо обзавестись симбиотическим имплантом.

– Согласен.


Я на машине отправился обратно в участок, двигаясь со скоростью не больше двадцати километров в час. Главная дорога из ничем не прикрытого полипа, пересекающая город, была забита потоком велосипедистов.

Рольф Кюммель сидел в диспетчерской на первом этаже. Мне даже не пришлось ему ничего говорить: как и я, он когда-то прослужил четыре года в полиции, в аркологии Мюнхена. Меня встретил тихий рабочий гул. Действительно тихий. Я слышал лишь редкие приглушенные возгласы да жужжание кондиционеров. Неестественно тихо. Между столами с толстыми папками и кубиками памяти в руках постоянно передвигались одетые в форму офицеры; ведомственные техники заканчивали устанавливать на нескольких столах компьютерные терминалы, их сервиторы навытяжку стояли поодаль, держа инструментальные ящички и электронные приборы. Семь молодых детективов под наблюдением Шеннон Кершоу, скинув куртки, загружали информацию в уже готовые компьютеры. Большой голографический экран на задней стене демонстрировал карту парковой зоны Эдена. Две тонкие линии – красная и синяя – неоновыми змейками извивались по плану местности. Обе они начинались у озера Линкольна, расположенного примерно в километре к югу от города.

Рольф, подбоченившись, стоял перед экраном и внимательно следил за продвижением линий.

– Это маршрут Пенни Маокавиц? – поинтересовался я.

– Да, сэр, – ответил Рольф. – Ее движение показывает синяя линия. А путь сервитора – красная. Эден подключился к компьютеру, и это оригинальное воспроизведение памяти нейронного слоя биотопа. Оно должно показать нам, кто приближался к сервитору за последние тридцать часов.

– Почему именно тридцать?

– Таков предел кратковременной памяти нейронного слоя.

– Ах, да. – Я снова ощутил себя излишне многословным и непонятливым. – У домошимпа имелось определенное задание?

– Сервитор числился в бригаде ботанического ухода биотопа, обслуживающей участок длиной около двухсот пятидесяти метров, ограниченный берегом озера. Эти существа занимаются стрижкой деревьев, уходом за растениями и тому подобными делами.

Я смотрел на постепенно удлиняющуюся красную линию – детские каракули на ограниченном участке.

– Как часто они… возвращаются на базу?

– Сервиторы проходят полный физиологический контроль в ветеринарном центре каждые шесть месяцев. Те домошимпы, которые занимаются домашним хозяйством, обеспечены общей помывочной в городе, где они чистятся и питаются. Но такие, как этот сервитор… Они не покидают своего участка, пока им не прикажут. Они питаются фруктами, а их испражнения являются отличным готовым удобрением. Если им случится сильно запачкаться, они могут помыться в ручье. Шимпы даже спят под деревьями.

Я задумался, глядя на экран.

– А Пенни Маокавиц часто совершала прогулки в парке?

Он нехотя уважительно кивнул:

– Да, сэр. Каждое утро. Это было что-то вроде неофициального инспекционного обхода, ей нравилось наблюдать, как развивается Эден. Дэвис Кальдарола сказал, что в это время она в одиночестве размышляла над своими проектами. Прогулка занимала у нее до двух часов, и так каждый день.

– И часто она гуляла именно на этом участке, вокруг озера Линкольна?

Его глаза на секунду прикрылись. Вокруг одного из домиков на границе города и парковой зоны начал разгораться зеленоватый круг.

– Это ее дом. Как видите, он находится в жилом квартале неподалеку от озера Линкольна. Так что, вполне возможно, она почти каждое утро гуляла по участку, который обслуживал данный сервитор.

– И это определенно не самоубийство, домошимп ее поджидал.

– Выходит, что так. И не случайное убийство тоже. У меня была мысль, что убийца приказал домошимпу застрелить первого человека, который ему встретится, но она никуда не годится. Тот, кто управлял домошимпом, проделал огромную подготовку. Для того чтобы убить кого попало, имеются более легкие способы.

– Верно. – Я одобрительно кивнул. – Хорошая мысль. А кто такой Дэвис Кальдарола?

– Ее возлюбленный.

– Он знает о случившемся?

– Да, сэр.

Он не сказал «конечно», но это было ясно по его тону.

– Не расстраивайтесь, Рольф, я собираюсь установить имплант уже сегодня.

Он не без труда подавил усмешку.

– Ну, чего еще мы достигли за сегодняшнее утро?

Рольф жестом подозвал Шеннон Кершоу.

– Оружие, – сказала она. – Мы передали револьвер в лабораторию точной механики отдела кибернетики. Они говорят, что это идеальная копия кольта сорок пятого калибра простого действия.

– Копия?

– Оригиналу соответствуют только физические характеристики, – пояснила Шеннон. – Тот, кто его изготавливал, использовал для дула усиленный бором монокристаллический титан, для механизма – сплав бериллия и алюминия, а для рукоятки – мономолекулярный кремний. Получился очень дорогой револьвер.

– Мономолекулярный кремний? – удивился я. – Его ведь можно получить только в экструдерах, действующих в невесомости, правильно?

– Да, сэр. – Она заметно оживилась. – За пределами Эдена есть пара промышленных станций с необходимым оборудованием. Я думаю, оружие было изготовлено и собрано непосредственно в биотопе. Кибернетический отдел без проблем мог бы сделать отдельные части, и достать экзотические материалы тоже не составит труда. Я проверила.

– Этим можно объяснить то обстоятельство, что Эден никогда не видел оружия, – сказал Рольф. – Отдельные компоненты не могли вызвать подозрений. А сборку, вероятно, осуществили в одном из мест, недоступных для наблюдения. Мне кажется, так было проще, чем пытаться протащить оружие через таможенный досмотр, там работают на совесть.

Я повернулся к Шеннон:

– Итак, нам потребуется список лиц, имеющих доступ к киберзаводам, а из них надо будет выбрать тех, кто обладает достаточной квалификацией и знаниями, чтобы изготовить части кольта, не возбуждая подозрений у окружающих.

– Я уже работаю над этим.

– Есть что-то еще?

– Пока ничего, – сказал Рольф.

– Как насчет специалиста для обследования домошимпа?

– Биотоп рекомендовал Хой Инь, эксперта в нейропсихологии. Она обещала приехать сегодня днем. Я сам ознакомлю ее с делом.

– Но ты и так очень занят, Рольф, – вкрадчиво заметила Шеннон. – Я смогу найти время, чтобы ее встретить.

– Я сказал, что сам это сделаю, – настойчиво бросил он.

– Ты уверен?

– Ладно, – прервал я их спор. – С этим решено. – Я хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. – Доброе утро. Как вам уже, наверное, известно, я шеф Харви Парфитт, ваш новый босс. Хотелось бы познакомиться при более благоприятных обстоятельствах, и, бог свидетель, я не собирался начинать с предостережений. Тем не менее… В Эдене ходит немало слухов об убийстве Пенни Маокавиц. Так вот, прошу не забывать, что это всего лишь слухи. Лучше, чем кому-либо, вам известно, как у нас мало фактов, относящихся к этому делу. А я надеюсь, что подчиняющиеся мне офицеры полиции будут руководствоваться только фактами. Раскрытие этого убийства – и как можно скорейшее – имеет большое значение для всего населения биотопа: наши сограждане должны быть уверены в собственной безопасности, так что мы не можем допустить, чтобы убийца свободно разгуливал на свободе и, возможно, замышлял следующее преступление. Что касается самого расследования; поскольку сущность Эдена не в силах нам помочь, в поисках мотива придется подробнейшим образом изучить жизнь Пенни Маокавиц, как личную, так и служебную. Я хочу иметь полный отчет о ее передвижениях хотя бы за последнюю неделю. Потом, может быть, придется продлить этот промежуток. Я хочу знать, где она была, с кем встречалась, о чем разговаривала. Вдобавок необходимо составить список противников и врагов Маокавиц, руководствуясь показаниями ее друзей и коллег. Помните, важной может оказаться самая мелкая деталь. В этих показаниях с большой вероятностью обнаружится причина смерти женщины. – Я окинул взглядом сосредоточенные лица. – Кто может что-нибудь добавить к изложенным направлениям расследования?

Одна из офицеров подняла руку.

– Да, Ниберг?

Если она и смутилась, узнав, что я запомнил ее имя, то не подала вида.

– Пенни Маокавиц была богата. Кто-то должен унаследовать «Пасифик Ньюген».

– Отличная мысль.

Как раз этого я и ждал. Как только удастся заставить их задавать вопросы в вашем присутствии, считайте, что они наполовину уже вас приняли.

– Шеннон, получите, пожалуйста, копию завещания Маокавиц у ее адвоката. Что-нибудь еще? Нет. Хорошо. Оставляю вас заниматься этими вопросами. Рольф распределит личные задания и назначит кого-то снять показания губернатора о его передвижениях за последние несколько дней. Нам, похоже, придется опровергнуть пару теорий о заговорах.

Кое-кто из присутствующих понимающе ухмыльнулся. Рольф испустил унылый стон.

Я позволил им заметить собственную улыбку, потом подозвал Шеннон.

– Неплохо было бы проверить вашу идею насчет изготовления оружия непосредственно в биотопе, – сказал я. – Сходите в отдел кибернетики и попросите их собрать сорок пятый кольт из тех же материалов, что и револьвер убийцы. Таким образом мы проверим, возможно ли незаметно для остальных изготовить револьвер.

Она поспешно кивнула и, не скрывая энтузиазма, вернулась к своему столу.

Я бы еще остался, но нервировать команду, занятую работой, – не самый лучший способ ускорить дело. На данной стадии расследование заключается в кропотливом извлечении информации.

Чтобы собрать головоломку, необходимо иметь все ее фрагменты – старая поговорка Парфитта.

Я поднялся в свой кабинет и погрузился в административную рутину. С удовольствием.


Госпиталь биотопа располагался на окраине города, неподалеку от полицейского участка, в круглом трехэтажном здании с внутренним двориком в центре. Зеркальные окна медного оттенка и фасад из искусственного мрамора придавали ему самый солидный вид.

В кабинет Коррин Арберри меня пригласили сразу после двух часов дня. В отличие от моего аскетического места работы, здесь в вазонах пышно разрослись папоротники, а в углу кабинета, в стеклянном аквариуме, резвилась стайка пурпурно-красных ящерок. Из личного дела Коррин я узнал, что она проработала в биотопе шесть лет, практически с самого начала его заселения.

– Ну, как вы устроились на новом месте? – весело спросила она.

– По крайней мере, никто из подчиненных не объявил забастовку.

– Это уже кое-что.

– А как они отзывались обо мне у озера?

– Без комментариев. – Она подняла палец. – Разговор доктора с пациентом должен быть конфиденциальным.

– Ладно, тогда сообщите мне заключение патологоанатома.

– Пенни умерла от пули. Состав крови нормальный… Ну, то есть ничего лишнего, кроме векторных вирусов, о которых я говорила, и легкого обезболивающего. Она не была накачана наркотиками, и, насколько я могу судить, не было предшествующего выстрелу удара. Во всяком случае, на голове не осталось никаких признаков гематом. Я считаю, что воспоминания Эдена о ее смерти абсолютно точны. Она вышла к озеру, и домошимп произвел выстрел.

– Спасибо. А что вы можете сказать о Пенни Маокавиц как о личности? До сих пор я слышал только о том, что она обладала неуживчивым характером.

На лице Коррин проявились легкие морщинки.

– Это верно. На самом деле Пенни всем действовала на нервы. В университетской клинике, где я стажировалась, мы считали, что худшие пациенты – это врачи. Так вот, неправильно. Худшие пациенты – это генетики.

– Вы недолюбливали ее?

– Я этого не говорила. И вам надо быть полюбезнее с тем, кто через час будет вскрывать ваш череп. Пенни была трудным пациентом, она раздражала окружающих.

– Но не вас?

– Доктора привыкли сталкиваться с самыми разными типами человеческого поведения. Мы видим их все. Я проявляла твердость в общении с ней, и она уважала мое мнение. Но продолжала спорить об аспектах ее лечения. Однако радиационное облучение – это моя специальность. И большая часть ее доводов была продиктована страхом.

– Вы говорите о лечении рака?

– Да, верно.

– Насколько тяжелым был ее случай?

Коррин опустила взгляд.

– Конечная стадия. Пенни оставалось жить не больше трех месяцев. И последний месяц, даже при нынешнем уровне медицины, был бы для нее настоящим кошмаром.

– О боже.

– Вы уверены, что это не самоубийство? – вежливо спросила она. – Я знаю, как это выглядело, но…

– Мы рассматривали эту версию, но обстоятельства против нее. – Я подумал о домошимпе, об оставленной сумке, о тайной сборке револьвера; слишком тщательная подготовка. – Нет… уж больно много усилий. Это убийство. Кроме того, я уверен, у Пенни Маокавиц имелось множество более легких способов покончить с жизнью.

– Да, я тоже так думаю. К ее услугам была обширная лаборатория и огромный выбор. Хотя пуля в мозг – это самый быстрый метод из всех, что мне известны. Пенни была умным человеком, возможно, она боялась неизбежных сомнений в период между инъекцией и потерей сознания.

– Она когда-нибудь говорила о самоубийстве?

– Нет, по крайней мере, со мной не говорила. И я бы сказала, что она не была похожа на самоубийцу. Но Пенни точно знала, каким станет последний месяц ее жизни. Знаете, я и сама недавно стала об этом задумываться; если бы я узнала, что такое случится со мной, я, возможно, предприняла бы что-то до того, как утратить последние способности. А вы?

Об этом я предпочитал не размышлять. Господи, да мы стараемся отрицать даже смерть от старости. Всегда остается надежда на чудо, на сто пятьдесят лет жизни, на дар Мафусаила.

– Возможно, – нехотя признал я. – Кто знал о ее болезни?

– Я думаю, почти все. О несчастном случае было известно всему биотопу.

Я вздохнул:

– Всем, кроме меня.

– Ах, да. – Коррин невольно усмехнулась. – Восемь месяцев назад Пенни получила смертельную дозу облучения. Во время инспекционной поездки к Палладе, второму биотопу. Он зародился четыре года назад, вращается по той же орбите, что и Эден, на расстоянии в тысячу километров. Ее отдел отвечал за наблюдение в период роста. А Пенни очень серьезно относилась к своим обязанностям. Она выходила в открытый космос, чтобы осмотреть наружный слой оболочки, и в этот момент произошел колоссальный ионный выброс. Магнитосфера периодически проделывает такие фокусы, и они совершенно непредсказуемы. На орбите Юпитера и без того сильная радиация; скафандры наших работников больше похожи на костюмы для глубокого погружения под воду, чем облегающие оболочки, используемые в поясе О’Нейла. Но даже их защита не смогла помочь Пенни при таком энергетическом ударе. – Коррин откинулась назад в своем кресле и медленно покачала головой. – Именно поэтому меня с моей специальностью назначили на этот пост. Все, кто выходит в открытый космос, сильно рискуют. Поэтому, прежде чем отправиться сюда, они замораживают сперму и яйцеклетки, чтобы не рисковать детьми. Как бы там ни было… корабль доставил ее сюда через два часа. К несчастью, я уже ничего не смогла сделать, по крайней мере, ничего существенного. Она провела в госпитале две недели, мы семь раз переливали ей кровь. Но радиация проникла в каждую клетку, как будто Пенни встала перед рентгеновским лазером стратегической обороны. Ее ДНК разрушилась полностью. Началась мутация… – Коррин со свистом выдохнула сквозь сжатые зубы. – Бессильной оказалась даже генная терапия. Мы делали все, что могли, но в основном лишь облегчали ее состояние после начала роста опухолей. Она это понимала, и понимали мы.

– Всего три месяца, – изумленно повторил я.

– Да.

– И, зная о болезни, кто-то все же решил ее убить. Бессмыслица!

– Для кого-то это было очень важно, – с вызовом заметила Коррин.

Я твердо взглянул ей в глаза:

– Я надеюсь, вы не станете усложнять мне жизнь, доказывая, что это агент компании.

– Я не стану. Но я знаю людей, которые об этом подумали.

– Кто?

На ее лицо вернулась усмешка:

– Только не говорите, что Зиммелс не оставил вам кубика памяти, битком набитого именами.

Я, в свою очередь, тоже усмехнулся.

– Оставил. Но никто до сих пор мне не сказал, насколько широкой поддержкой пользовался Бостон.

– Не такой широкой, как хотели бы его последователи. Но достаточно широкой, чтобы вызвать недовольство ЮКЭК.

– Очень точно сказано, доктор. Вам впору заняться политикой.

– Не стоит меня оскорблять.

Я встал, подошел к окну и посмотрел на маленький дворик в середине здания. В центре поблескивал декоративный пруд с маленьким фонтаном; между кувшинками плавно скользила крупная оранжевая рыба.

– Если компания действительно послала бы тайного агента, чтобы убить Маокавиц, он или она должны были обладать отличными познаниями в биотехнологии, чтобы избежать всевидящего надзора биотопа. В смысле я, например, не смог бы этого сделать. Я даже не понимаю, как это произошло, и то же самое могу сказать о своих офицерах.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Это должен быть человек, проведший здесь долгое время.

– Верно. Тот, кому превосходно известны параметры контроля биотопа, к тому же он должен быть лояльным к ЮКЭК на все сто процентов.

– Бог мой, да вы говорите о Зиммелсе.

Я улыбнулся, не отводя взгляда от плавающей рыбы.

– Вы не можете не признать, что он превосходный подозреваемый.

– А вы арестовали бы его, если бы он был виновен?

– О да. ЮКЭК могла бы меня уволить, но изменить меня невозможно.

– Похвально.

Я обернулся и встретил ее искренне озадаченный взгляд.

– Но еще рано предъявлять обвинения; я подожду, пока не получу больше данных.

– Рада это слышать, – пробормотала она. – Полагаю, вы уже рассматривали версию об убийстве из милосердия, совершенном сочувствующим врачом, хорошо знавшим о состоянии Пенни.

Я рассмеялся:

– В первую очередь.


Перед тем как вживить имплант, меня одели в зеленый хирургический комбинезон и выбрили трехсантиметровый кружок у основания черепа. Операционная напоминала кабинет стоматолога: большое кресло с гидравлическим приводом располагалось в центре полукруга, образованного медицинскими приборами и манипуляторами. Главным отличием был подголовник кресла, представляющий собой сложное устройство с металлическими ленточными креплениями и регулируемыми прокладками. Его вид вызвал неприятные воспоминания о репортажах, посвященных древним жестоким обычаям жителей Земли. О том, как государства с однопартийной системой поступали с представителями оппозиции.

– Беспокоиться не о чем, – беззаботно заверила меня Коррин, когда вид этой техники заставил меня замедлить шаг. – Я проделала уже около пяти сотен таких операций.

Медсестра с улыбкой проводила меня к креслу. Мне показалось, что она всего на пару лет старше моей Николетты. Неужели обязательно пользоваться помощью подростка при такой деликатной операции на мозге высокопоставленного служащего?

Ремни обхватили мои руки, потом зафиксировали ноги, широкая полоса, похожая на корсет, обвилась и натянулась вокруг груди. Затем настало время обездвижить мою голову.

– И каков процент выживания? – спросил я.

– Все остались в живых. Бросьте, Харви. Строго говоря, это просто инъекция.

– Ненавижу иглы.

Медсестра хихикнула.

– Черт побери, – буркнула Коррин. – Мужчины! Женщины никогда не поднимают такой шум.

Я проглотил свой короткий и точный комментарий по этому поводу.

– Я смогу сразу же пользоваться сродственной связью?

– Нет. Сегодня я только введу в ваш продолговатый мозг группу зародышей симбионтов. Им потребуется около суток, чтобы внедриться в нервные волокна и превратиться в действующий имплантат.

– Превосходно.

Отвратительные серые споры грибков окапываются вокруг моих клеток, выбрасывают желтоватые корешки, проникающие сквозь тонкие мембраны. Питаются мной.

Коррин с помощью медсестры закрепила мою голову, и они обе отступили назад. Кресло стало медленно наклоняться, пока я не повис под углом сорок пять градусов, уставившись в пол. Послышалось негромкое шипение, и выбритого участка коснулось что-то холодное.

– О-ох.

– Харви, это всего лишь обезболивающий спрей, – строго одернула меня Коррин.

– Извините.

– Когда симбионты начнут функционировать, вам придется потренироваться, чтобы научиться ими пользоваться. Это займет не больше нескольких часов. Я определю вас к одному из наших наставников.

– Спасибо. А сколько точно людей здесь пользуются сродственной связью?

Коррин занялась аппаратурой. Боковым зрением я увидел, как на голографическом экране возникло неестественно яркое изображение чего-то, напоминающего галактическую туманность, переливающуюся изумрудно-зеленым и пурпурно-красным цветами.

– Нас около семнадцати тысяч, – сказала она. – И это необходимо, поскольку здесь нет ни прислуги, ни подсобных рабочих. Всю домашнюю работу, какую только можно себе представить, выполняют сервиторы. Следовательно, вы должны иметь возможность с ними общаться. Первая появившаяся сродственная связь представляла собой совокупность уникальных каналов. Клоновые аналоги симбионтов позволяли подключиться напрямую к нервной системе сервитора: один набор имплантировался в ваш мозг, сервитор получал второй такой же набор. Затем Пенни Маокавиц выдвинула идею биотопа, и вся концепция значительно расширилась. Имплантируемые вам симбионты обеспечивают общую сродственную связь, как мы ее называем: вы можете общаться с сущностью биотопа, подключаться к его ощущениям, разговаривать с другими людьми, управлять сервиторами. Это идеальная коммуникационная система. Божья радиоволна.

– Только не говорите об этом папе.

– Папа Элеанор глупа. Если хотите знать мое мнение, она слишком старательно пытается доказать, что может быть таким же консерватором, как мужчина. Христианская церковь всегда препятствовала развитию науки, даже после воссоединения. Говорят, что на ошибках учатся. Что ж, они наделали массу ошибок. Если бы ее комиссия по биотехнологии открыла глаза на все, чего мы достигли…

– Нет более слепого, чем тот, кто не хочет…

– Совершенно верно. А вам известно, что все дети, зачатые здесь за последние два года, получили не симбионты, а ген сродственной связи еще в состоянии зародышей? Их способность пользоваться сродственной связью развивается вместе с мозгом, еще в утробе. И на родителей никто не давил, как настаивала ЮКЭК, они сами так решили. Это прекрасные дети, Харви, умные и счастливые; в них нет обычной детской жестокости, как это бывает на Земле. Они не обижают друг друга. Сродственная связь дает им искренность и доверие, а не эгоизм. А церковь называет это кощунством.

– Но это посторонний ген, он не является частью божественного наследия.

– Вы поддерживаете точку зрения церкви? – с неприязнью спросила она.

– Нет.

– Бог дал нам ген фиброзно-кистозной дегенерации, он дал нам гемофилию и синдром Дауна. Генная терапия способна излечить эти недуги. При помощи генов, которых нет у человека, но которые мы можем внедрить. Неужели это надо считать неподчинением Божьей воле?

Я мысленно дал себе слово никогда не знакомить Коррин с Джоселин.

– Вы тратите свое красноречие не по адресу.

– Да. Возможно. Извините, но это средневековое мировоззрение меня бесит.

– Ладно. Теперь, может, мы покончим с имплантом, если вы не против?

– Ах, это!

Кресло медленно повернулось, возвращаясь в вертикальное положение. Коррин принялась отключать оборудование.

– Я закончила пару минут назад, – сказала она, сдерживая смешок. – И только ждала, пока вы перестанете болтать.

– Вы…

Улыбающаяся медсестра стала отстегивать ремни.

Коррин сняла хирургические перчатки.

– Сейчас я советую вам отправляться домой и расслабиться. До конца дня никакой работы, никаких стрессов; на этой стадии симбионтам совсем не нужны токсины. И никакого алкоголя.

– Мне обеспечена головная боль?

– У такого ипохондрика, как вы, она обязательно возникнет. – Коррин весело подмигнула. – Но это лишь ваше воображение.


Я отправился домой. Первая возможность по достоинству оценить преимущества биотопа. Я шагал под открытым небом, легкий ветерок трепал полы форменной куртки и приносил ароматы цветов. Странное ощущение. Я достаточно стар, чтобы помнить путешествия, совершаемые с рюкзаком за спиной под открытым небом просто ради удовольствия. Это было еще до того, как армадные бури начали неделями терзать наши континенты. Сейчас, разумеется, климат планеты находится в состоянии, называемом Непрерывным Хаотическим Перемещением. На одиночные прогулки под открытым небом сегодня способны только безумцы. Даже отдельные порывы ветра достигают скорости в шестьдесят и семьдесят километров в час.

Причина этому – тепло. Тепло как результат промышленной экономики, обеспечивающей преимущества современной жизни восемнадцати миллиардов человек. Экологи постоянно твердили, что сжигание углеводородов и увеличение выброса в атмосферу углекислого газа приведут к оранжерейному эффекту. Они ошибались. В новом столетии на смену углеводородам пришло ядерное топливо. Сначала дейтериево-тритиевые реакторы, малоэффективные и производящие колоссальное количество радиоактивных отходов, хотя их и объявили вечными и чистыми источниками энергии. Потом с Юпитера стал поступать гелий‑3, и эти проблемы исчезли. Сгорание топлива с выделением углекислого газа прекратилось. Но тогда люди начали воплощать в жизнь свои мечты. Дешевая и неограниченная энергия стала доступной не только западным странам. Ее получали повсюду. И использовали: в жилищах, на заводах и на строительстве новых заводов, выпускающих все больше устройств, потребляющих все больше энергии. А растущие с чудовищной скоростью потоки остаточного тепла на всей поверхности планеты излучались в атмосферу.

Еще лет десять ураганы набирали силу, и первый настоящий мегашторм ударил по странам тихоокеанского побережья в феврале 2071 года. Он бушевал девять дней. ООН объявила этот район зоной чрезвычайного бедствия; по всему побережью были уничтожены посевы, целые леса вырвало с корнем, десятки тысяч людей лишились своих домов. Какой-то идиот из новостного шоу сказал, что если бабочка, хлопающая крылышками, вызывает ураган, то в данном случае постаралась целая армада мотыльков. Название прижилось.

Вторая армадная буря пришла десять месяцев спустя и ударила по Южной Европе. По сравнению с ней первый ураган мог показаться слабым дуновением.

Все прекрасно знали, что виновато выбрасываемое в атмосферу тепло. К тому времени почти к каждому дому на планете подходил кабель новостных программ – люди могли себе это позволить. Чтобы предотвратить третий шторм, им надо было всего лишь уменьшить потребление электричества. Того самого электричества, которое обеспечивало стандарт процветания.

Но люди, естественно, не склонны отказываться от своих благ. Вместо этого они стали мигрировать в большие города, над которыми возводилась защита от стихии. Согласно данным ООН, через пятьдесят лет в городских конгломератах соберется все население Земли.

Были получены трансгенные зерновые культуры, способные выдержать натиск любого урагана. И уровень добываемого на Юпитере гелия‑3 продолжал расти. За пределами городских и сельскохозяйственных районов природа всей планеты пошла вразнос…

Отведенный нам дом стоял на южном краю Эдена, и длинный газон позади него упирался в парковую зону. Их разделял лишь небольшой ручей. Вся улочка напоминала зеленый пригород для жителей среднего класса из прошлого века. Сам дом был сооружен из алюминиево-кремниевых сэндвич-панелей и представлял собой подобие сельского бунгало L-образной формы с четырьмя спальнями и широкими дверями, выходящими в патио. В Дельфийской аркологии мы жили в четырехкомнатной квартире на пятьдесят втором этаже, выходящей во двор-колодец, и ту могли себе позволить только из-за сниженной арендной платы благодаря моей работе.

Голоса из дома я услышал, едва дойдя до забора, ограждающего переднюю лужайку. Николетта и Джоселин громко спорили. Кстати, забор был из штакетника, хотя и сделанного из губчатой стали.

Входная дверь оказалась распахнутой настежь. Да и замка в ней не имелось. Жители Эдена, похоже, целиком и полностью полагались на бдительность сущности биотопа. Я вошел в дом и чуть не споткнулся о хоккейную клюшку.

Пять белых композитных контейнеров, содержащих в себе все имущество семьи Парфитт, уже были доставлены. Некоторые – распакованы, как я догадываюсь, близнецами. Вытащенные коробки в беспорядке валялись по всему холлу.

– Мама, это глупо! – донесся из открытой двери возбужденный выкрик Николетты.

– Не смей повышать на меня голос, – рявкнула в ответ Джоселин.

Я вошел в комнату. Здесь решила обосноваться Николетта. На полу громоздились чемоданы и сумки, кровать была завалена одеждой. За открытой дверью патио неподвижно стоял сервитор.

Джоселин и Николетта повернулись в мою сторону.

– Харви, будь добр, объясни своей дочери, что, пока она живет в нашем доме, должна слушаться.

– Отлично. В таком случае я прямо сейчас отсюда уйду, – взвизгнула Николетта. – Я все равно не хотела сюда приезжать.

Ну вот, как всегда, попал под перекрестный огонь. Я примирительно поднял руки.

– Давайте по порядку. В чем проблема?

– Николетта отказывается разложить свои вещи как положено.

– Я не отказываюсь! – пожаловалась та. – Просто не могу понять, почему я должна это делать. Есть же вот оно. – Дочь махнула рукой в сторону сервитора.

Я с трудом сдержал стон. Можно было догадаться, что так и будет.

– Оно разложит все мои вещи, а я буду только поддерживать порядок в комнате. Для этого даже не требуется проклятой сродственной связи. Биотоп услышит все команды и заставит домошимпа их выполнять. Об этом нам рассказали на ознакомительной лекции.

– Это существо не переступит порог моего дома, – твердо заявила Джоселин и бросила яростный взгляд в мою сторону, требуя поддержки.

– Папа!

Головная боль, быть которой не должно, зажгла горячий комок в пяти сантиметрах позади глаз.

– Джоселин, это ее комната. Почему бы не позволить ей самой тут распоряжаться.

Взгляд Джоселин стал холоднее льда.

– Я так и знала, что тебе придутся по нраву эти твари.

Она резко развернулась и выскочила мимо меня в холл. У меня вырвался мученический вздох.

– Мне очень жаль, папа, – тихонько прошептала Николетта.

– Это не твоя вина, дорогая.

Я вышел в холл. Джоселин выдергивала одежду из контейнера с такой силой, что мне казалось, ткань вот-вот порвется.

– Послушай, Джоселин, тебе надо привыкнуть, что помощь сервиторов здесь в порядке вещей. Ты знала о домошимпах еще до нашего отъезда.

– Но они повсюду, – прошипела она, зажмурив глаза. – Повсюду, Харви. Здесь все буквально звенит от сродственной связи.

– В сродственной связи нет ничего плохого, никакое это не зло. С этим даже церковь согласна. Священники возражают только против внедрения гена детям.

Она повернулась ко мне, прижимая к груди блузку, с неожиданно умоляющим видом.

– О, Харви, неужели ты не видишь, насколько неправедное это место? Все дается так легко, повсюду роскошь. Это настоящее коварство. Изощренный обман. Они делают людей зависимыми от сродственной связи, вводя ее в повседневную жизнь. Скоро никто не останется свободным. Они внедряют ген своим детям, даже не задумываясь, к чему это приведет. Они создают целое поколение проклятых.

Я не мог ей ответить, не мог найти слов. Господи, это же моя жена, а я не знаю, что ей сказать.

– Харви, пожалуйста, давай уедем. Через десять дней придет другой корабль. Мы можем вернуться на Землю.

– Я не могу, – тихо ответил я. – И ты это знаешь. Нечестно настаивать на отъезде. В любом случае Дельфийская компания меня выгонит. Мне почти пятьдесят, Джоселин. И что я буду делать, черт побери? Я не могу в таком возрасте снова начинать карьеру.

– Мне все равно! Я хочу уехать. Я очень жалею, что позволила тебе себя уговорить на этот переезд.

– О, вот это правильно, я виноват. Это моя вина, что дети будут жить в тропическом раю, где есть чистый воздух и свежая еда. Это моя вина, что они оказались в мире, где нет необходимости брать импульсный глушитель каждый раз, когда выходишь из дома, чтобы их не убили или изнасиловали. Моя вина, что они получат образование, недоступное нам на Земле. Моя вина, что они обретут шанс в этой жизни. И ты хочешь отнять все это только из-за своих глупых предрассудков. Что ж, не рассчитывай, что я поддержу тебя в стремлении к гордой нищете, Джоселин. Ты бежишь в этот клубок несчастий, который называешь миром. Я остаюсь в Эдене, и дети остаются со мной. Потому что я сделаю все, что в моих силах, чтобы быть хорошим отцом, а это значит – постараюсь предоставить им все возможности, какие только здесь имеются.

Она прищурила глаза и посмотрела на меня в упор.

– Что еще? – выпалил я.

– Что это у тебя сзади, на шее?

Мой гнев разверзся черной пропастью.

– Пластырь, – невозмутимо ответил я. – Его наложили, потому что я сегодня получил имплант сродственной связи.

– Как ты мог? – Теперь Джоселин глядела на меня ничего не выражающим взглядом. – Как ты мог, Харви? После всего, что сделала для нас церковь?

– Я поступил так, потому что это моя работа.

– И мы уже ничего для тебя не значим?

– Вы для меня всё.

Джоселин покачала головой.

– Нет. Я больше не стану терпеть твою ложь. – Она бережно положила одежду на один из контейнеров. – Если захочешь поговорить, найдешь меня в церкви. Я буду молиться за всех нас.

Я даже не предполагал, что в Эдене есть церковь. Это казалось довольно странным, если учесть сложные отношения между биотопом и Ватиканом. С другой стороны, всегда надо помнить – на небе больше будет радости из-за одного раскаявшегося грешника.

Все-таки мне надо было сделать усилие и не быть таким резким.

Когда я вернулся в комнату Николетты, она плюхнулась на кровать.

– Вы поссорились, – произнесла она, не поднимая глаз.

Я присел на матрас рядом с ней. У меня хорошая дочка; возможно, не звезда экрана, но у нее хороший рост и стройная фигурка, личико сердечком и длинные каштановые волосы. В аркологии она имела большой успех у своих сверстников. Я очень горжусь ею. И не собираюсь позволить, чтобы она зачахла на Земле, когда в Эдене открываются такие возможности.

– Да, мы поссорились. Опять.

– Я не знала, что она так расстроится из-за шимпов.

– Эй, в том, что происходит между мной и твоей мамой, нет твоей вины. Я не хочу, чтобы ты винила в нашей ссоре себя.

Она громко шмыгнула носом, потом улыбнулась.

– Спасибо, папа.

– Пользуйся услугами шимпов повсюду здесь, но упаси тебя бог впускать их в дом.

– Хорошо. Папа, ты действительно поставил имплант?

– Да.

– А я могу это сделать? Офицер в ознакомительной беседе сказал, что без этого тут невозможно жить.

– Полагаю, он прав. Но не на этой неделе, ладно?

– Конечно, папа. Я думаю, сначала надо здесь осмотреться. Эден выглядит великолепно.

Я обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

– А где твой брат?

– Не знаю, ушел куда-то с парнями сразу после беседы.

– Хорошо. Когда он вернется, предупреди, чтобы не пускал сервиторов в дом.

Я оставил ее в спальне и вышел в гостиную. Кубик с записями Зиммелса все еще лежал в кармане куртки. Достав его, я вставил модуль в гнездо своего аппарата и просмотрел открывшееся меню. В нем числилось около полутора сотен имен, но Коррин Арберри среди них не было.

Довольный, что имеется хотя бы один сочувствующий союзник, я начал изучать лидеров революции.


Мой второй день начался с похорон Пенни Маокавиц. Мы вместе с Рольфом, надев черную форму, представляли местную полицию.

Церковь помещалась в простом треугольном здании из полированных алюминиевых опор с затемненными стеклами вместо стен. Я насчитал около двух сотен человек, пришедших на службу, и еще примерно восемь десятков остались бродить снаружи. Вместе с губернаторами и другими высокопоставленными представителями ООН и ЮКЭК я сел на переднюю скамью. Службу вел отец Кук, а отрывки из Библии читал Энтони Харвуд; естественно, из Книги Бытия. Энтони я уже знал из записей Зиммелса – еще один из ведущих активистов Бостона.

После отпевания мы покинули церковь и прошли несколько сотен метров до широкой поляны за пределами города. Фашоле Нокорд возглавлял процессию, держа в руках урну с прахом Пенни. Все умершие в Эдене обязательно кремируются; жители не хотят, чтобы тела разлагались в земле. Это слишком долгий процесс, а поскольку Эден еще растет, всегда есть вероятность, что останки могут выйти на поверхность вследствие перераспределения слоев почвы.

В середине поляны была вырыта небольшая яма. Петр Зернов, выйдя вперед, положил на дно большое угольно-черное семечко; на мой взгляд, оно выглядело как сморщенный плод конского каштана.

– Пенни всегда хотела умереть здесь, – громко заговорил он. – Я не знаю, что это за семя, но оно было результатом одной из ее разработок. Когда-то она сказала, что на этот раз отказалась от функциональности и занялась просто красивым растением. Я уверен, оно будет прекрасным, Пенни.

Петр отошел назад, и его место занял пожилой мужчина восточного типа в инвалидном кресле. Это была старинная коляска, сделанная из дерева, на огромных колесах с блестящими хромированными спицами. Двигателя в ней не было, и по густой траве коляску катила молодая женщина. Я не смог ее рассмотреть: широкий черный берет закрывал большую часть опущенной головы, так что был виден только длинный хвост белокурых волос, спускающийся вдоль спины. Но вот старик… Я задумчиво нахмурился, глядя, как он берет горсть пепла из поднесенной Фашоле Нокордом урны.

– Кажется, я его знаю, – прошептал я Рольфу.

Это стоило мне еще одного взгляда, к каким я уже стал привыкать.

– Да, сэр. Это Винг-Цит-Чонг.

– Черт побери.

Винг-Цит-Чонг разжал пальцы, и облачко сухого пепла опустилось в ямку. Генетик, не менее гениальный, чем Пенни, изобретатель сродственной связи.


По пути к городу со мной заговорил отец Кук. Невероятно добродушный и серьезный, какими могут быть только священники. Его возраст приближался к шестидесяти, черное с бирюзой одеяние указывало на принадлежность к Единой христианской церкви.

– Смерть Пенни стала настоящей трагедией, – произнес он. – Особенно ужасной для такого закрытого общества, как наше. Я надеюсь, вы быстро схватите преступника.

– Я постараюсь, отче. Предыдущие два дня оказались для нас весьма беспокойными.

– Не сомневаюсь в этом.

– Вы были знакомы с Пенни?

– Я знал о ней. Боюсь, отношения между церковью и учеными-биотехниками в последнее время стали несколько напряженными. Пенни не была исключением, но она посетила несколько служб. В преддверии смерти люди нередко проявляют любопытство к божественному учению. Я не ставлю это ей в вину. Каждый приходит к вере своим путем.

– Вы исповедовали ее?

– Сын мой, вам ведь известно, что на этот вопрос я не отвечу. Священники хранят секреты своей паствы еще тщательнее, чем врачи.

– Я просто хотел знать, не говорила ли она о самоубийстве?

Он остановился под деревом с некрупными буро-зелеными резными листьями и пучками оранжевых цветов, свисающими с каждой ветки. Темно-серые глаза взглянули на меня с насмешливым сочувствием.

– Я полагаю, вам уже рассказали о трудном характере Пенни Маокавиц. Так вот, ко всему прочему, она обладала чудовищной гордыней. Пенни не бежала ни от каких испытаний, посылаемых жизнью, включая и свою ужасную болезнь. Она никогда не стала бы совершать самоубийство. Я думаю, то же самое можно сказать и обо всех здешних жителях.

– Это весьма категоричное заявление.

Хвост траурной процессии миновал нас; идущие мимо люди не могли удержаться от любопытствующих взглядов. Рольф стоял метрах в пятнадцати от дороги и терпеливо ждал.

– Я с радостью обсудил бы с вами этот аспект, но в более подходящее время.

– Конечно, отче.

На лице Леона Кука появилась смущенная улыбка.

– Вчера я разговаривал с вашей женой.

Я попытался сохранить равнодушный вид. Но передо мной был священник. Вряд ли удастся его обмануть.

– Я полагаю, она составила не слишком лестный портрет своего мужа. Как раз перед этим мы поссорились.

– Я знаю. Не тревожьтесь, сын мой, это всего лишь легкая размолвка по сравнению со спорами супружеских пар, с которыми я вынужден сталкиваться.

– Сталкиваться?

Он проигнорировал иронию.

– Вам ведь известно, что ей не нравится жить в биотопе?

Я неловко поежился под его взглядом.

– А вы можете представить более подходящее место, чтобы растить детей?

– Не увиливайте от вопроса, сын мой.

– Хорошо, отче. Я вам расскажу, почему ей не по нраву биотоп. Это из-за абсурдного заявления папы о гене сродственной связи. Церковь настроила ее против биотопа и его сущности. И я должен вам сказать, что, по моему мнению, церковь сделала самую большую ошибку с тех пор, как осудила Галилея. Я здесь всего второй день и уже подумываю, как бы остаться навсегда. Если вы хотите помочь, попробуйте убедить ее, что сродственная связь не имеет отношения к сатанинской магии.

– Я помогу вам обоим, сын мой, насколько это будет в моих силах. Но нельзя ожидать, что я решусь опровергнуть папский эдикт.

– Конечно. Забавно, но большинство пар, похожих на нас, развелись бы уже давным-давно.

– А почему не развелись вы? Хотя я рад, что этого не произошло, это хороший знак.

Я криво усмехнулся:

– Зависит от того, как его расшифровать. У нас обоих имеются на то причины. Что касается меня, то я помню, какой была Джоселин. Моя Джоселин все еще где-то есть. Я это знаю, вот только не могу до нее достучаться.

– А сама Джоселин? Какова ее причина?

– Это очень просто. Мы принесли клятвы перед Богом. В богатстве и бедности… Даже если бы мы официально разошлись, в глазах Бога все равно остались бы мужем и женой. До воссоединения христиан семья Джоселин исповедовала католицизм, приверженность старым обычаям забыть нелегко.

– У меня создалось впечатление, что в сложившемся у вас положении вы обвиняете церковь.

– Джоселин рассказала вам, почему придает такое значение всему, что говорится от имени церкви?

– Нет.

Я вздохнул, заставляя себя вернуться к давним воспоминаниям.

– У нее было два выкидыша, наш третий и потом четвертый ребенок. Это сильно травмировало ее. Медики из клиники в аркологии были уверены, что спасут младенцев. Господи, она была целиком и полностью окружена приборами. Но все оказалось бесполезно. Врачи не настолько хорошо знают секреты человеческого тела, как стараются нас убедить.

После второй потери она… утратила веру в себя. Стала рассеянной и безучастной, даже не заботилась о близнецах. Классический случай депрессии. Понимаете, в медицине все усилия обращены только на физическое состояние. Это их основная цель. Но нам в некотором роде повезло. В нашей аркологии хороший священник. Немного даже похож на вас. Он не жалел для нас времени. Если бы это был психиатр, я бы назвал эти встречи консультациями. Он заставил Джоселин вернуть веру в себя и в то же время вернул ей веру в церковь. И за это я ему благодарен.

– Только на словах, как я подозреваю, – вставил Леон Кук.

– Да. Церковь – очень замкнутая организация и очень консервативная. Вы об этом задумывались, отче? Лучший тому пример – шум, поднятый вокруг сродственной связи. Прежде Джоселин придерживалась широких взглядов.

– Я вас понимаю. – Он не скрывал своего огорчения. – Мне придется хорошенько обдумать ваш рассказ. Печально видеть, что церковь вбивает такой клин между двумя любящими людьми. Я думаю, вы слишком отдалились друг от друга. Но не теряйте надежды, сын мой, нет такой пропасти, через которую нельзя было бы построить мост. Никогда не переставайте надеяться.

– Благодарю вас, отче. Я постараюсь.


Вернувшись, мы с Рольфом увидели, что в диспетчерской работа идет полным ходом. Большинство следователей сидели за своими столами; по залу с подносом прохладительных напитков сновал сервитор-шимп. Я подошел к большому столу из пористой стали в передней части зала и бросил на стул свою куртку.

– Ну, какие успехи?

Ко мне, радостно улыбаясь, уже спешила Шеннон с полупроводниковым модулем.

– Я получила из судебного компьютера копию завещания Маокавиц.

Она бросила прибор на стол. Экран устройства занимали тесно сбитые оранжевые строки текста.

– Изложите основной смысл, – попросил я. – Есть возможные подозреваемые? Мотив?

– Суть завещания и есть основной смысл, босс. Документ предельно прост: все состояние Маокавиц, включая «Пасифик Ньюген», переводится в траст. По приблизительным подсчетам, это будет приблизительно восемьсот миллионов ваттдолларов. Никаких указаний относительно использования средств нет. Все передается на усмотрение доверенных лиц, решения принимаются простым голосованием. Это все.

Мы с Рольфом ошеломленно переглянулись.

– Это законно? – спросил я. – Не будут ли родственники оспаривать завещание?

– Вряд ли. Я проконсультировалась в юридическом отделе Эдена. Простота завещания практически исключает оспаривание. Маокавиц записала видеозаявление, подкрепленное физиологическими доказательствами подлинности ее личности. А свидетелями стали настоящие тяжеловесы – вы не поверите! – бывший вице-президент Америки и нынешний председатель банка ООН. Из родственников у Маокавиц имеются только дальние кузены, с которыми она никогда не поддерживала связи.

– А кто доверенные лица?

Палец Шеннон постучал по прибору.

– Их трое. Петр Зернов, Энтони Харвуд и Боб Паркинсон. Вдобавок Маокавиц указала еще восемь человек на случай смерти кого-то из основных попечителей.

Я изучил список.

– Все они мне известны.

Я подвинул прибор Рольфу, тот торопливо пробежал глазами список и нехотя кивнул.

– Руководство Бостона, – пробормотал я.

Улыбка Шеннон стала почти издевательской.

– Попробуйте это доказать. Такой организации, как Бостон, не существует. Она не числится ни в каких списках; нет ни регистрации, ни сведений о составе. Официально ее нет. Даже Эден может предъявить только разговоры.

Я повертел пальцами модуль.

– Как они собираются использовать деньги? Харвуд и Паркинсон – люди богатые. Строго говоря, Харвуд еще богаче, чем Маокавиц.

– Накупят ружей, – сказала Шеннон. – Вооружат крестьян и будут штурмовать Зимний дворец.

Я посмотрел на нее с укором.

– Это расследование убийства, Шеннон. Говорите по делу или помалкивайте.

Она с независимым видом пожала плечами.

– Ну, тогда современный эквивалент ружей. Каким бы способом они ни пытались добиться своей цели, это будет недешево.

– Хорошая мысль. Ладно. Я хочу поговорить с каждым из этой троицы. Мы не будем вызывать их на допрос. Пока. Но я хотел бы их сегодня кое о чем расспросить, узнать, какие у них планы на эти деньги. Рольф, устройте мне встречи, пожалуйста.

Я вытащил из кармана куртки свой модуль и вызвал из памяти файл, записанный накануне вечером.

– Шеннон, я бы хотел, чтобы вы ознакомились с завещаниями каждого, кто указан в этом списке. Может, они сделали подобные распоряжения на случай своей смерти.

Она прочла фамилии, загруженные в ее прибор, и тихонько свистнула.

– Вы неплохо информированы, босс.

– Для того, кто только что отрицал существование Бостона, вы тоже.

Она неторопливо направилась к своему столу.

– Вчера Хой Инь обследовала сервитора, – доложил Рольф. – Ей не удалось восстановить память и узнать, кто отдал приказ стрелять в Пенни.

– Досадно. Как она считает, можно надеяться на восстановление в будущем?

– Судя по тому, что она мне сказала, навряд ли. Но она обещала зайти к нам сегодня после похорон. Вы сами можете ее спросить.

– Я так и сделаю, мне нужна подробная информация. Что мы узнали о последних днях Пенни Маокавиц?

– Боюсь, все шло как обычно. Она не позволяла болезни вмешиваться в работу. Отдел биотехнологии занимался подготовкой к прибытию Арарата, и Пенни руководила этим процессом. Дэвис Кальдарола говорит, что вдобавок она продолжала разработку для «Пасифик Ньюген». Работала по десять-двенадцать часов в день. И в предыдущие дни тоже не происходило ничего необычного. Пенни нечасто бывала в обществе, а в последнее время и вовсе почти ни с кем не общалась помимо работы. Опрошенные нами люди говорят, что у нее не было крупных ссор с окружающими, по крайней мере в последние недели. Из-за болезни все старались обращаться с ней как можно мягче.

Что ж, похоже, Пенни Маокавиц смирилась со своей судьбой и в оставшееся время старалась сделать как можно больше.

– Все это касается ее работы. А как насчет собраний Бостона?

– Сэр?

– Маокавиц должна была их проводить, Рольф. Ведь она была их лидером. Случались ли у них дискуссии? Я не могу представить, чтобы все проходило гладко, так не может быть, когда речь идет о захвате города-государства.

– Это узнать невозможно. Понимаете, сэр, Шеннон права, говоря, что доказательств существования Бостона нет. Лидеры группы никогда не собирались вместе, все дискуссии, если они были, проводились посредством сродственной связи. Никто не мог их подслушать.

– Я думал, что это всеобщая связь.

– Так и есть, но у нас имеется режим личного подключения. Это означает, что вы можете вести частные разговоры с кем угодно в радиусе пятнадцати километров.

– Вот как, чудесно. Ладно, поговорим о генетических проектах, над которыми она работала перед смертью. В чем они заключались? Не могла ли убийцу подослать соперничающая компания, чтобы помешать завершению работы?

– Я не знаю. Здешняя лаборатория «Пасифик Ньюген» не производила ничего особенного: в основном трансгенные культуры для сельскохозяйственного сектора Эдена да особые сервиторы, способные эффективно работать в невесомости. Если Маокавиц и занималась чем-то еще, мы этого не обнаружили. Большую часть работы она делала дома, на своем компьютере, а потом выдавала результаты служащим лаборатории для окончательной обработки и коммерческой адаптации. На данный момент мы раскрыли лишь немногие из ее файлов. Пенни использовала весьма сложные коды доступа, которые не сразу удастся взломать. Я передам их Шеннон, как только она разберется с завещаниями. Это ее поле деятельности.

– Отлично, держите меня в курсе.


Хой Инь оказалась самой красивой женщиной из всех, что я видел, – самой красивой, какую я только мог себе представить. Она вошла в мой кабинет после того, как я закончил дела в диспетчерской. Я не просто уставился на нее, я едва не открыл рот.

Она все еще была в скромном черном платье, в котором присутствовала на похоронах. И вторым сюрпризом для меня стало то, что Хой Инь – та самая женщина, которая толкала коляску Винг-Цит-Чонга.

Ее фигура сама по себе вызывала восхищение, но особое очарование ей придавала комбинация разных расовых признаков. Прекрасные черты лица восточного типа, подчеркнутые хрупкими костями черепа, темно-вишневые губы африканки, очень светлые волосы и светло-карие, почти золотые глаза. Она могла стать величайшим достижением косметической адаптации генов, когда-либо сошедшихся в таком многообразии. Хой Инь была не просто продуктом генной инженерии, а произведением генетического искусства.

Ее возраст я определил в двадцать два года, но как можно быть уверенным при такой сияющей медово-смуглой коже?

Она сняла черный берет и села перед моим столом; хвост ее волос доходил почти до бедер.

– Шеф Парфитт? – вежливо, но с оттенком усталости обратилась она ко мне.

У меня возникло ощущение, что Хой Инь смотрит на обычных смертных с большой высоты.

Я постарался придать лицу деловой вид – напрасное усилие, она наверняка знает, какое впечатление производит на мужчин.

– Как я понимаю, вы не добились успеха с сервитором-шимпом?

– Откровенно говоря, это было весьма познавательное занятие, я узнала удивительные вещи. Но, к несчастью, ничего такого, что могло бы сразу помочь в вашем расследовании.

– Отлично. Расскажите, пожалуйста, что же вы узнали?

– Тот, кто настроил шимпа на убийство Пенни Маокавиц, не хуже меня разбирается в нейропсихологии. Был применен необычайно изощренный и оригинальный метод.

– Кто-то из вашего отдела?

– Я работаю независимым консультантом. Но могу с уверенностью сказать, что возможность имелась у большинства служащих отдела сервиторов. При наличии опыта в инструктировании шимпов они, возможно, догадались, как обойти защиту биотопа. То же самое можно сказать и о сотрудниках отдела биотехнологии. Однако я не в силах назвать вам никаких имен, вам придется отыскать мотив убийства.

Я сделал пометку в своем модуле.

– Сколько людей работает в отделах сервиторов и биотехнологии?

Хой Инь прикрыла глаза, консультируясь с сущностью биотопа, и ее лицо приобрело такое мечтательно-задумчивое выражение, что Мона Лиза могла позеленеть от зависти.

– В отделе сервиторов числится сто восемьдесят человек, – сказала она. – И еще восемьсот сотрудников насчитывает отдел биотехнологии. Плюс еще великое множество специалистов смежных профессий, к примеру аграриев.

– Чудесно. А что представляет собой защита биотопа?

– Мне трудно объяснить, не прибегая к сродственной связи, чтобы показать полную концепцию. – Она виновато улыбнулась мне. – Простите, если мои объяснения покажутся вам расплывчатыми. Сервиторы только номинально независимы, поскольку каждый отданный им приказ автоматически проверяется сущностью биотопа. Это вопрос нейронной мощности и интерпретации. Мозг шимпа способен лишь воспринять команду и эффективно ее выполнить. Например, если вы говорите ему собирать мусор вдоль главной дороги, сервитор вполне способен это сделать без дальнейших, более подробных инструкций. Точно так же, если вы приказываете поставить тарелку в посудомоечную машину, никаких проблем не возникнет. Он возьмет указанный предмет и поместит туда, куда ему велено, хотя ему и неизвестны понятия «тарелка» или «посудомоечная машина» и для чего они служат. Образ в вашем мозгу содержит достаточно информации, чтобы шимп распознал тарелку. Как вы видите, нам приходится защищать их от намеренного злоупотребления и неминуемой путаницы, когда дети противоречат сами себе.

– Кажется, я понимаю. Невозможно приказать шимпу поместить кого-то в шлюз и запустить режим вакуума.

– Точно. Сам по себе шимп не поймет, что это неправильно. У него нет проницательности, того, что мы называем сознанием. Поэтому каждый приказ проходит проверку у сущности, чтобы исключить нанесение ущерба или противоправные действия. Таким образом, если вы прикажете шимпу взять этот определенный предмет, направить на голову той персоны, а потом нажать на маленький рычаг на рукоятке, он не выполнит команду. Шимп не знает, что предмет – это револьвер, а нажатие на рычаг означает выстрел, и не сознает последствий этих действий. А вот сущность биотопа все знает, и его нейронный слой обладает достаточной мощностью, чтобы проверять каждый отданный приказ. Команда убить будет блокирована, и в полиции мгновенно появится информация.

– Но что же не сработало в нашем случае?

– Вот это и беспокоит меня больше всего. Вам понятно, что сущность биотопа – это так называемое усредненное сознание?

– Перед отъездом сюда я бился над биотехнологией три месяца, но сумел разобраться только в основах. Я знаю, что Эден имеет обширный нейронный слой. Это, пожалуй, и все.

Хой Инь закинула ногу на ногу. Отвлекающее, очень отвлекающее движение.

– Если представить себе разрез оболочки биотопа, мы увидим, что она, как луковица, состоит из множества слоев, – сказала она. – Каждый слой выполняет свою функцию. Снаружи находится слой мертвого полипа толщиной несколько метров, он защищает нас от космического излучения и постепенно испаряется в вакуум. Следом идет слой живого полипа, по мере необходимости возмещающий потерю. Затем идет очень сложный митозный слой. Дальше в полипе содержатся артерии с питательной жидкостью. Потом водные потоки. Еще один слой содержит железы, очищающие жидкость от токсинов и продуктов разложения. И так далее. Внутренний слой определяет ландшафт, удерживает почву и весь пронизан сенситивными клетками. А прямо под ним находится то, что мы называем нейронным слоем. Его толщина приблизительно один метр, и к нему через миллионы нервных волокон поступают сигналы сенситивных клеток. Только представьте себе, шеф Парфитт, это мозг толщиной в метр, покрывающий почти шестьдесят четыре квадратных километра.

Такие цифры я прежде не рассматривал. Вероятно, в силу их грандиозности.

– Такой мозг должен быть непогрешимым.

– Да. Но мысли биотопа действуют по принципу параллельной обработки данных. Нейронная сеть такого масштаба не может работать иначе. Сущность только одна, но ее разум состоит из миллионов полуавтономных подпрограмм. Представьте это как аналог голограммы; если вы разделите ее, каждая часть, какой бы малой она ни была, будет копией оригинального изображения. Так можно приблизительно описать и однородность работы сущности. Биотоп может одновременно вести тысячи – десятки тысяч – разговоров, и воспоминания каждого из них остаются в его структуре и доступны в качестве ссылки во всем его пространстве. Когда я разговариваю с ним, я, строго говоря, общаюсь с подпрограммой, оперирующей в нейронном слое у меня под ногами. Площадь этого слоя зависит только от сложности выполняемого задания. Если я задам исключительно трудный вопрос, подпрограмма расширится и будет использовать большее количество клеток, пока не достигнет размера, способного решить задачу. В некоторых случаях подпрограммы настолько сложны и обширны, что могут считаться разумными сами по себе, а иногда они лишь незначительно превосходят программы компьютеров.

– Убийца добрался не до шимпа, а до охранной программы, – пробормотал я.

Ее брови приподнялись, что я предпочел считать выражением восхищения.

– Совершенно верно. Убийца каким-то образом воспользовался своей сродственной связью, чтобы приостановить действие подпрограммы, проверяющей приказы, отданные этому самому шимпу. Затем, пока она была неактивна, он велел ему взять револьвер и подкараулить Пенни Маокавиц. Мониторинговая подпрограмма быстро восстановилась, но Эден не знал о злодейском приказе в мозгу шимпа и отреагировал только на сам выстрел. К тому времени было уже слишком поздно.

– Умно. Вы можете предотвратить повторение этой ситуации?

Она опустила взгляд и продемонстрировала восхитительную недовольную гримаску.

– Думаю, да. Эден и я очень подробно обсудили эту проблему. Следящие за сервиторами подпрограммы будут изменены таким образом, чтобы ничто не могло помешать их работе. В действительности, будут усилены все простейшие подпрограммы. Хоть Пенни Маокавиц уже ничем не помочь, но мы получили ценнейшую информацию об уязвимости, о которой прежде не подозревали. В любых новых сложных устройствах трудно предусмотреть все методы взлома, и Эден не исключение. Нам есть над чем подумать.

– Прекрасно. А как насчет образа убийцы? Нельзя ли извлечь его из памяти шимпа? Как он выглядит, какого роста, любые детали.

– Если бы зрительный образ там имелся, я со временем смогла бы его извлечь. Но я не думаю, чтобы что-то осталось. Убийца, по всей вероятности, не подходил близко к шимпу, загружая приказ. Кто бы это ни был, он продемонстрировал высокий уровень информированности в работе сервиторов и биотопа; я не думаю, чтобы он допустил такую элементарную ошибку и позволил шимпу себя увидеть. Даже если убийце пришлось подобраться к сервитору, чтобы приостановить мониторинг, ему надо было всего лишь оставаться сзади.

– Конечно. Думаю, вы правы.

Хой Инь слегка поклонилась и поднялась.

– Если это все, шеф Парфитт…

– Есть еще кое-что. Я заметил, что на похоронах вы были вместе с Винг-Цит-Чонгом.

– Да. Я его ученица.

Я действительно услышал настороженность в ее голосе или мне показалось? Выражение ее лица ничуть не изменилось. Забавно, но она единственная, кто не выразил сожаления по поводу гибели Пенни. Впрочем, Хой Инь могла бы охладить даже Снегурочку.

– Вот как? Очень кстати. Я бы тоже хотел у него поучиться. Не могли бы вы передать ему мою просьбу?

– Вы решили сменить профессию?

– Нет. Завтра вступят в строй мои нейронные симбионты. Доктор Арберри сказала, что мне нужен наставник. Я бы хотел, чтобы им стал Винг-Цит-Чонг.

Она моргнула, что в ее случае было равносильно открытому от изумления рту.

– Винг-Цит-Чонг ведет очень серьезную работу. Сейчас трудное время, как для него лично, так и для Эдена. Простите, но я не думаю, что он сможет найти время для столь тривиального занятия.

– Тем не менее я бы хотел, чтобы вы его спросили. В худшем случае он потратит всего секунду своего драгоценного времени, чтобы ответить «нет». Вы могли бы сказать ему, что я хочу использовать все возможности для выполнения своей работы, для этого необходимо полное понимание принципов сродственной связи, и потому я прошу помощи у ее изобретателя. – Я улыбнулся. – Я ведь не обижусь, если он откажет. Возможно, в таком случае вы возьметесь за это дело? Вы-то уж точно знакомы со всеми тонкостями.

Ее щеки едва заметно порозовели.

– Я передам вашу просьбу.


Шеннон прислала мне вызов сразу, как только Хой Инь вышла из кабинета.

– Шеф, вы, похоже, экстрасенс, – сказала она.

Экран терминала на моем рабочем столе показал, что ее усмешка еще шире, чем обычно.

– Докажите.

– Я закончила просмотр завещаний лидеров Бостона по данному вами списку. И – сюрприз! – все они в точности повторяют последнюю волю Маокавиц: трастовый фонд, управляемый доверенными лицами так, как они сочтут нужным. И все они числятся в попечителях друг у друга. Что-то вроде финансового инцеста.

– И какой будет сумма, если все они умрут?

– Помилуйте, шеф. Половина их – обычные люди, скопившие несколько тысяч, но есть много таких, как Пенни, то есть мультимиллионеров. Трудно подсчитать. Богатые люди, как вы понимаете, распределяют свои средства, вкладывают в бонды и недвижимость.

– Попытайтесь, – настаивал я. – Мне кажется, вы уже это сделали.

– Ладно, тут вы меня поймали, босс. Я действительно провела неофициальный анализ по сведениям из «Форбс Медиа Корпорейшн» для самых важных персон. По моим прикидкам, это будет около пяти миллиардов ваттдолларов. Но это неофициально.

– Интересно. Выходит, если завещания не изменятся, последний оставшийся в живых унаследует крупное состояние.

– Вот это да! Вы думаете, кто-то решил сократить список?

– Нет, вряд ли. Слишком очевидно. Но я все-таки хотел бы знать, что Бостон намерен сделать с этими деньгами.


На беседу к Энтони Харвуду меня повезла Ниберг. По ее поведению можно было догадаться, что она стремится стать моим доверенным помощником. Она доложила о порядке собеседований с треми попечителями, упомянутыми в завещании Маокавиц. Вдобавок я получил резюме о ее карьере и подготовке к экзаменам на должность детектива. Ниберг была исполнительным офицером, разве что излишне склонным к формальностям, но явно стремящимся к повышению. В этом нет ничего дурного.

Временами я гадал, не является ли она тайным агентом ЮКЭК, которому поручено за мной присматривать. Куда бы я ни пошел, она обязательно мелькала где-то неподалеку. Параноик. Но это было следствием растущей напряженности из-за постоянного наблюдения. Чем больше я понимал Эден, тем отчетливее сознавал, как уменьшается мое личное пространство. Смотрел ли он на меня, пока я спал? А в туалете? Во время еды? Смеялся ли над моим животиком, выпирающим, когда я вечером снимал форму? Было ли у него вообще чувство юмора? Или этот мозг объемом в кубический километр воспринимал нас как снующих повсюду мелких мошек? Интересовался ли он нашими жалкими интригами? Или просто скучал?

Я думаю, что имел право стать параноиком.

Компания «Квантумсофт», принадлежащая Энтони Харвуду, занимала скромное здание в районе города, где сосредоточились административные и деловые организации. Белый с бронзовой отделкой дом H-образной формы окружали пышные пальмы, на вид значительно старше пяти лет, прошедших с начала заселения. Весь облик был намеренно выдержан в калифорнийском стиле.

«Квантумсофт» являлась типично калифорнийской компанией с вертикальной структурой. После Большого землетрясения – 2, произошедшего в 2058 году нашей эры, многие компании, базирующиеся в Лос-Анджелесе, сворачивали свою деятельность в старом городе и перебирались на Хай-Анджелес, новый астероид, переведенный на орбиту Земли контролируемыми ядерными взрывами. Проект развития астероида спонсировался властями штата Калифорния; в своем стремлении к экологической чистоте они настаивали, чтобы добытые из скалы материалы заменили продукцию, производимую на поверхности Земли. Похвальное желание, хотя и несколько запоздавшее. Большинство перебравшихся на орбиту компаний были небольшими фирмами по разработке программного обеспечения, и руководили ими энергичные и целеустремленные лидеры. В итоге ставшие весьма богатыми лидерами. Вертикальные компании, разрабатывающие самые современные концепции, объединились в интеллектуальное сообщество, оставив грязное производство изобретаемых ими товаров дочерним предприятиям на поверхности планеты.

Хай-Анджелес стал вторым по величине астероидом пояса О’Нейла после Нью-Конга, хотя даже его внутренняя полость составляла не больше пятой части цветущего пространства Эдена. После окончания добычи полезных ископаемых компании обосновались в освободившемся пространстве и образовали нечто вроде клуба «Кабана» для умных миллионеров. Миллионеров, не скрывавших своего недовольства нерушимыми финансовыми путами, привязывающими астероид к Земле. Им больше не надо было бояться землетрясений, бандитов, экологических войн, преступности и загрязнения окружающей среды, но физическая безопасность имела свою цену: особые ставки налогов Калифорнии.

Какое бы огромное расстояние ни отделяло Хай-Анджелес от потрепанного ураганами тихоокеанского побережья, он все равно принадлежал штату. Астероид с его колоссальными запасами минералов и динамически развивающимися компаниями был единственным источником доходов штата. После вливания миллиардов ваттдолларов в захват и обустройство астероида сенаторы на Земле не собирались позволить его привилегированным обитателям лишать обычных налогоплательщиков выгоды от их вложений и превратить астероид в независимый налоговый рай, несмотря на предложения огромных взяток.

Ирония в том, что как Хай-Анджелес высасывал таланты и финансы из Земли, так и Эден, в свою очередь, снимал сливки с пояса О’Нейла. Корпоративная аристократия не могла противиться соблазну, предлагаемому Юпитером. «Пасифик Ньюген» была первой ласточкой. Второй стал «Квантумсофт».

Я вошел в кабинет, и Энтони Харвуд поднялся навстречу мне из-за стола: тучный мужчина пятидесяти пяти лет, с густой черной бородой. Он успел переодеться после похорон, сменив черный костюм на повседневную одежду от ведущих дизайнеров: шелковую рубашку с расстегнутым воротничком и блестящие черные джинсы, заправленные в ковбойские сапожки ручной работы.

Некоторые люди, как вам наверняка известно, вызывают неприязнь с первого взгляда. Без всяких на то причин, они просто не соответствуют вашему вкусу. Для меня таким стал Энтони Харвуд.

– Могу уделить вам пару минут, но не больше, я сейчас очень занят, – сказал он, пока мы пожимали друг другу руки.

Благодушно и бодро, как и полагалось при таких габаритах, но с оттенком стали в голосе.

– Я тоже занят, пару дней назад кое-кого убили. И по вполне понятным причинам я хочу как можно быстрее отыскать преступника.

Харвуд окинул меня более внимательным, оценивающим взглядом, утратив часть своего добродушия. Он жестом пригласил меня на полукруглый диван со столиком, в зону переговоров, расположенную у стены с окном.

– Я слышал, что вас называют честным полицейским. ЮКЭК надо было поместить вас в музей, шеф, такая редкость собрала бы целую толпу.

– Вместе с честным бизнесменом, как я полагаю.

В центре его бороды блеснули белоснежные зубы.

– Ладно, такое начало никуда не годится. Признаю свою ошибку. Давайте вернемся на исходную позицию и начнем сначала. Чем могу вам помочь?

– Пенни Маокавиц. Вы с ней были хорошо знакомы.

– Конечно, я знал Пенни. Резкий характер, острый язычок и еще более острый ум.

– Вы, верно, проводили вместе немало времени, ведь вы одного поколения. Итак, во-первых, не говорила ли она прямо или намеками, что ей грозит опасность?

– Ничего подобного. Мы во многом не соглашались, но при таком характере, как у нее, это неизбежно, хотя все споры касались только профессиональных разногласий. Пенни никогда не переходила на личности, и это касалось всех.

– Как Бостон намерен распорядиться ее деньгами? И вашими тоже, когда настанет срок.

Он снова улыбнулся, изображая вежливое недоумение.

– Бостон? Что это такое?

– Для чего Бостону нужны деньги?

В его улыбке проявилась напряженность.

– Извините. No comprende, señor[1].

– Понятно. Что ж, я объясню. В случае преднамеренного убийства логично предположить, что имеется мотив. На данный момент у меня трое подозреваемых: Боб Паркинсон, Петр Зернов и вы. У всех троих, как выяснила моя следственная группа, есть один и тот же мотив. Вы назначены управляющими трастовым фондом стоимостью восемьсот миллионов ваттдолларов и при этом абсолютно свободны в его использовании. Так что, если вы не убедите меня, что не намеревались поделить эту сумму и скрыться в неизведанной дали, вам придется до конца жизни оставаться в довольно тесном и лишенном удобств номере для гостей моего департамента. Comprende?

– Ничего не выйдет. Вам не удастся свалить вину на меня, и вы это знаете. Это открытый шантаж, шеф. Мои юристы живо надерут вам задницу.

– Вы так думаете? Тогда послушайте еще. Я не шутил, говоря, что вы подозреваетесь в убийстве. Это означает, что вы представляете опасность для остальных граждан. И я как офицер службы безопасности обитаемой космической станции имею право удалить любого, кто, по моему мнению, угрожает населению упомянутой станции или ее искусственной биосфере. Можете проверить: статья двадцать четвертая в последней редакции Законов космоса ООН от две тысячи шестьдесят восьмого года, которому подчиняется и Эден. Бостону придется начинать революцию без вас.

– Ладно, давайте успокоимся, хорошо? Мы оба хотим одного и того же – упрятать за решетку убийцу Пенни.

– Все правильно. Я совершенно спокоен, и я жду.

– Я прошу минуту.

– Консультируйтесь с кем угодно. Но никуда не уходите.

Он вспыхнул, потом прижал пальцы к вискам и сосредоточился.

Вопреки своим первоначальным опасениям я уже с нетерпением ждал, когда заработают мои симбионты. Должно быть здорово ощущать, что в любой момент можешь обратиться за поддержкой к друзьям и коллегам.

Мой взгляд бесцельно странствовал по кабинету. Стандартный корпоративный пафос: безвкусная комната в каком-то мексиканско-японском стиле, дорогие предметы искусства выставлены напоказ. Мне это помещение казалось безумно холодным и функциональным. Глаза остановились на картине на стене позади Харвуда. Это же наверняка копия? Но вряд ли можно себе представить, что Харвуд удовольствуется копией картины Пикассо.

Тот вышел из транса и повел плечами, словно борец перед трудной схваткой.

– Ладно. Почему бы нам не обсудить гипотетическую ситуацию.

Я застонал, но возражать не стал.

– Если независимая нация деприватизирует собственность компании, находящейся на ее территории, международные суды не признают законным этот шаг и в порядке компенсации для ее владельцев арестуют активы этой страны. Неоспоримый инцидент имел место в Ботсване в две тысячи двадцать четвертом году, когда новое правительство полковника Матами конфисковало автомобильный завод «Стрэнтон Корп». Полковник Матами решил, что на дворе еще середина двадцатого столетия, когда власти бывших колоний безнаказанно грабили иностранные предприятия. Стрэнтон обратился в международный суд ООН; судьям потребовалось два года, но вынесенный приговор был в его пользу. Завод был частной собственностью, и правительство Матами признали виновным в грабеже. Стрэнтон потребовал возмещения убытков. Воздушные суда Ботсваны конфисковывались сразу, как только приземлялись на иностранной территории, энергетическая сеть Южной Африки прекратила подачу электричества, ввоз всех товаров, кроме гуманитарных грузов, был запрещен. Матами пришлось уступить и вернуть завод. С тех пор марксистские режимы, намеревавшиеся национализировать иностранные предприятия, получали колоссальные проблемы. Им, конечно, нельзя было помешать организовывать бунты, лишая предпринимателей рабочей силы, или душить бизнес надуманными требованиями и огромными налогами, или просто отказывать в продлении лицензий. Но они не могли завладеть собственностью, если только настоящий владелец не хотел ее продавать.

– Да, я понимаю, какие перед вами встанут проблемы. Единственный стоящий актив здесь – это добыча гелия-три. Если даже жители Эдена объявят о своей независимости, ничто не помешает ЮКЭК перебросить рабочих в другой биотоп. Эден сам по себе станет нежизнеспособным в экономическом отношении, а индустрия в условиях невесомости будет неконкурентоспособной из-за транспортных расходов. Все, что вы здесь создадите, можно изготовить в поясе О’Нейла, и намного дешевле. Для достижения успеха вам требуется не только биотоп, но и добывающие гелий-три предприятия.

Харвуд безразлично пожал плечами.

– Это ваши слова. Но мое гипотетическое правительство уже имеет небольшую долю в иностранном предприятии, которое стремится национализировать. Это совершенно меняет экономическую игру; вся концепция прав собственности становится более неопределенной.

– Ага! – Я щелкнул пальцами, наконец уловив суть. – Вы собираетесь привлечь средства для выкупа долей держателей акций и, возможно, постепенно войти в совет директоров. Ничего удивительного, что вам нужны деньги. – Я замолчал, припоминая файлы, относящиеся к ЮКЭК. – Но и этого вам будет недостаточно. В вашем распоряжении может оказаться несколько миллиардов. ЮКЭК оценивается в несколько триллионов ваттдолларов, и в ближайшие пятьдесят лет разорение этой компании не грозит.

– Ни одно правительство Земли не осмелится прервать поток ресурсов, поступающий с гипотетически национализированного предприятия. Они просто не могут себе этого позволить, поскольку получаемый продукт характеризуется чрезвычайной редкостью и ценностью. В конце концов суды и финансовое сообщество одобрят предполагаемую административную реструктуризацию, тем более если будет выплачена компенсация. Никто не собирается никого обманывать. Большую часть денег, пожертвованных Пенни и другими филантропами гипотетическому правительству, израсходуют на юридические битвы: сражения законников, скорее всего, будут чрезвычайно яростными и длительными.

– Да, да, теперь все понятно. – Я поднялся. – Что ж, если я смогу доказать эту гипотезу, вы и другие опекуны фонда будут вычеркнуты из списка подозреваемых. Спасибо, что нашли для меня время.

Харвуд тоже поднялся из-за стола.

– Я надеюсь, что вы быстро отыщете убийцу Пенни, шеф Парфитт.

– Я буду стараться изо всех сил.

– Да, вероятно. – Выражение его лица стало покровительственно-высокомерным. – Только не думайте, что у вас в запасе масса времени. Может так случиться, что ваше пребывание здесь внезапно закончится.

Я остановился в открытой двери и посмотрел на него с искренним сочувствием.

– Неужели вы считаете, что Бостону в случае формирования правительства не потребуется профессиональная полиция? Если так, вы еще больший мечтатель, чем я думал.


Петр Зернов встретил меня более радушно, чем Харвуд, – ничего удивительного, мы ведь неплохо узнали друг друга еще на «Итилиэне». Скромный молодой человек, молчаливый интеллигент, который по большей части держал свое мнение при себе, но когда он начинал говорить на интересующую его тему, то проявлял завидную информированность и убедительность. Именно наличие его фамилии в списке попечителей фонда помогло мне поверить объяснениям Харвуда. Я доверял Петру еще и потому, что он был единственным, кто не мог убить Пенни. Ведь похоже, что убийца должен был находиться в биотопе по крайней мере за пару дней до преступления.

Все это время Петр провел на «Итилиэне» вместе со мной. Хорошее алиби.

Я встретился с ним в главном помещении отдела биотехнологии ЮКЭК, где велось наблюдение за развитием Арарата.

– Этим должна была заниматься Пенни, – с горечью произнес он. – Она так много сделала для Арарата, особенно после того несчастного случая. Он намного более совершенен, чем Эден и Паллада.

Мы стояли в задней части огромного контрольного центра; перед нами тянулись пять длинных рядов пультов, за которыми техники внимательно анализировали поступающую на экраны информацию и вводили бесчисленные новые команды. На стенах светились большие голографические дисплеи, с разных сторон показывающие громадное семя Арарата, парящее в пятнадцати километрах от Эдена. Пена, защищающая его во время перелета с пояса О’Нейла, была удалена, что позволило состыковать его с вспомогательным модулем.

– Мне это напоминает старинный нефтеперерабатывающий завод, – сказал я.

– Вполне приемлемое сравнение, – согласился Петр. – Все резервуары заполнены углеводородными соединениями. Два следующих месяца мы будем закачивать их в семя. Затем, если повезет и зарождение пройдет нормально, вся эта конструкция перейдет на свою постоянную орбиту в тысяче километров от Эдена. Там его поджидает подходящая скала, богатая минералами.

– И Арарат начнет поедать ее?

– Не совсем так. Еще девять месяцев, пока не разовьются органы поглощения и пищеварения, мы будем обрабатывать исходный материал. И только тогда биотоп будет прикреплен непосредственно к скале. Мы надеемся, что биотопы следующего поколения будут с самого начала способны самостоятельно поглощать минералы.

– Из маленьких желудей…[2] – пробормотал я.

– Совершенно верно. Хотя они не однородны, как семена деревьев. Семя биотопа представляет собой конструкцию из множества симбионтов; мы не знаем, как задать точную копию целого биотопа одной цепочкой ДНК. Пока не знаем, во всяком случае. К сожалению, исследования в биотехнологии сильно тормозятся на Земле из-за сильной ассоциации со сродственной связью. Именно поэтому Пенни так хотела перевести свою компанию сюда, где можно работать без помех.

– Да, кстати…

Он опустил голову:

– Я знаю. Ее завещание.

– Если можете, просто подтвердите то, что мне рассказал Энтони Харвуд.

– Ох, Энтони. Знаете, вы произвели на него сильнейшее впечатление. Он не привык к такому обращению. Его сотрудники относятся к нему с большим уважением.

– Вас подключили к нашему с ним разговору?

– Подключили почти всех.

Было приятно думать, что у меня, оказывается, есть молчаливые свидетели того, как Мистер Франт быстренько сдал назад при первом же серьезном нажиме на него. «Но это крайне непрофессионально, Харви», – укорил я себя.

– Завещание, – напомнил я.

– Да, конечно. Объяснения Энтони в той или иной степени правдивы. Деньги будут направлены на юридическую борьбу на Земле. Но наша цель не только выкуп контрольного пакета, это привело бы лишь к замене нынешнего совета директоров ЮКЭК на наших доверенных лиц. Бостон стремится к тому, чтобы предприятия по добыче гелия-три стали коллективной собственностью всех жителей Эдена. Мы готовы выкупить все доли компании, даже если потребуются десятилетия или целый век, чтобы выплатить кредит. Если независимость Эдена будет не просто символической, мы должны стать полными хозяевами своей судьбы.

– Спасибо.

Я чувствовал, как тяжело ему говорить об этом деле, да еще и с таким, как я. Тем не менее он не скрывал своей гордости. Когда он говорил о Бостоне и о «нас», я понимал, насколько он предан этому идеалу. Странная это организация: едва ли можно найти двух так сильно отличающихся друг от друга людей, чем Петр Зернов и Энтони Харвуд.

– Я очень горжусь тем, что Пенни внесла меня в список, – сказал Петр. – Я надеюсь оправдать ее ожидания. Возможно, она хотела, чтобы был услышан и мой скромный голос. Я чувствую себя не в своей тарелке в обществе всех этих миллионеров и крупных игроков. По сути, я всего лишь профессор биотехнологии из Московского университета, взявший трехлетний отпуск для работы в ЮКЭК. Подумать только, москвич в тропическом климате. Моя кожа постоянно обгорает и шелушится, а от яркого света осевой трубы нередко болит голова.

– Вы намерены вернуться?

Он посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом.

– Не думаю. Здесь, несмотря ни на что, еще так много предстоит сделать. Даже ЮКЭК уже предложила постоянный контракт. Но когда-нибудь я бы хотел снова заняться преподавательской работой.

– Так в чем же дело, Петр? Неужели вас отталкивает сам факт работы на совет директоров ЮКЭК? Люди вокруг Юпитера живут и трудятся на тех же условиях. Или вы настолько увлечены старыми идеалами коллективизма?

– Вы спрашиваете, потому что я русский? Нет, это не просто слепая приверженность коллективизму во имя освобождения рабочего класса. Юпитер предлагает нам уникальную возможность; здесь такие колоссальные ресурсы, столько энергии, что при грамотном использовании мы могли бы создать особое общество. Общество, которое благодаря сродственной связи отличалось бы от всех, существующих до сих пор. Шанс создать нечто новое выпадает в человеческой истории чрезвычайно редко, вот поэтому я и поддерживаю Бостонскую группу. Нельзя допустить, чтобы развеялась даже самая хрупкая надежда. Любое бездействие с моей стороны было бы преступлением, которое омрачит всю последующую жизнь. Я уже говорил, что биотопы следующего поколения сразу смогут усваивать минералы, но они способны и на большее. Они будут синтезировать пищу особыми железами и бесплатно кормить все население, не требуя ни машин, ни полей для выращивания продуктов, ни морозильных установок. Это же великолепно, настоящее чудо. Из полипа можно выращивать дома или храмы, если захочется. А наши дети уже сейчас показывают, какими добрыми и порядочными могут быть люди, когда они растут, разделяя мысли друг друга. Вы понимаете, Харви? Здесь так много возможностей для нового образа жизни. А когда мы добавим экономическую базу от добычи гелия-три, возможности станут безграничными. Биотехнология вкупе с точным машиностроением будут развиваться такими темпами, каких никогда не позволит Земля. Даже пояс О’Нейла страдает от запретов, накладываемых глупцами вроде папы, и от ограничений, вводимых собственным населением, страдающим инерцией и не желающим менять существующий порядок, боящимся новизны. Здесь не будет ничего подобного, Харви, здесь наше развитие не станут ограничивать никакие рамки. Это новый мир, о котором мы так долго мечтали, новый мир как для физических, так и для духовных сторон человеческой расы.

Вопреки своим убеждениям (я говорю об официальном положении) я не мог не восхищаться группой Бостон и ее целями. Есть что-то трагически привлекательное в стремлении отважных борцов за справедливость преодолеть стоящие перед ними преграды. А преграды невозможно недооценивать: корпорации, обладающие колоссальной силой, по большей части никем не контролируемой. Международные суды они в состоянии подкупить, потратив лишь незначительную часть своих доходов. Мне опять не давала покоя мысль о намеренном устранении Пенни Маокавиц. Ее гибель, особенно сейчас, была бы очень выгодна ЮКЭК.

В одном Петр был безусловно прав: Эден – особое место; и образовавшееся здесь общество настолько близко к идеалу, насколько я вообще мог себе представить. Эти люди заслужили свой шанс. Шанс вырваться из-под гнета ЮКЭК, озабоченной лишь повышением доходов ценой всего остального.

– Вы говорите очень разумные вещи, – сочувственно произнес я.

Его мясистая ладонь крепко стиснула мое плечо.

– Харви, ваш разговор с Энтони стал сюрпризом для многих из нас. Мы ожидали, что ЮКЭК пришлет сюда… ну, скажем, более категоричного шефа полиции. Я хочу сказать, что Энтони не имеет решающего голоса, мы ведь пытаемся построить демократическое общество. Не знаю, как вам это понравится, но мы рады каждому, кто захочет остаться и честно выполнять свою работу. Ведь вы, к моему сожалению, были правы, говоря, что людям еще долгое время не обойтись без полиции. А я уверен, вы хороший полицейский, Харви.

Я постарался попасть на обед домой, ведь с самого приезда провел с близнецами не больше двух часов.

Мы уселись за большим овальным столом в кухне, распахнув двери в патио. Сервиторов нигде не было видно. Джоселин, вероятно, сама приготовила еду. Я не стал ее спрашивать.

Натаниэль и Николетта пришли с мокрыми волосами.

– Мы плавали в озере на южной оконечности, – оживленно рассказывал мне Натаниэль. – А до бухты водного спортивного центра добрались в вагончике монорельса. В скалах, где расположены фильтрующие органы, есть огромные желоба и водопады, даже можно кататься на водных мотоциклах. Там так здорово, папа. Джесс помог нам стать членами клуба.

Я нахмурился и повернулся к Джоселин.

– Я думал, они должны быть в школе.

– Папа! – протестующе воскликнула Николетта.

– На следующей неделе, – сказала Джоселин. – Они начнут в понедельник.

– Хорошо. А кто такой Джесс?

– Мой приятель, – сказал Натаниэль. – Мы познакомились вчера в дневном клубе. Мне нравятся здешние люди, с ними намного проще, чем в аркологии. Они все знают, кто мы такие, но даже не пытаются нас задирать.

– А почему они должны вас обижать?

– Потому что мы дети шефа безопасности, – сказала Николетта. Мне показалось, что этому слегка раздраженному тону она научилась у меня самого. – В Дельфийской аркологии это не повышало нашу популярность.

– Вы никогда не говорили мне об этом.

Она с демонстративной медлительностью облизала вилку.

– А ты спрашивал?

– Ах да, конечно. Я предок, я виноват. Я всегда виноват.

Ее лицо засияло улыбкой. А я впервые заметил ее веснушки.

– Конечно, папочка, но мы делаем тебе скидку. Да, кстати, могу я взять попугая? Здесь очень красивые красные длиннохвостые попугайчики, я думаю, такое оперение они получили вместе с новыми генами. Они как летающие радуги. Неподалеку на площади есть магазинчик, где продаются яйца. И очень недорого.

Я чуть не подавился листом салата.

– Нет, – ответила Джоселин.

– Ой, мама, у них нет сродственной связи. Это просто домашние любимцы.

– Нет.

Николетта перехватила мой взгляд и поджала губы.

– А как продвигается расследование убийства? – спросил Натаниэль. – На озере все только о нем и говорят.

– Правда?

– Да. Все уверены, что Маокавиц была борцом за независимость и ЮКЭК ее ликвидировала.

– Это правда, папа? – нетерпеливо подхватила Николетта.

Джоселин перестала есть и тоже повернулась ко мне.

Я повозил по тарелке кусочек курицы.

– Нет. По крайней мере, частично. Маокавиц действительно состояла в группе, обсуждавшей вопрос о независимости Эдена; люди годами рассуждали об этой проблеме. Но компания не убивала ее. В последние несколько лет у фирмы было множество возможностей, и агенты могли организовать смерть в результате несчастного случая. Восемнадцать месяцев назад Маокавиц посещала Землю, так что руководство ЮКЭК при желании могло все сделать там, и никто не задавал бы лишних вопросов. А вот такое показательное убийство компании совершенно не нужно. Ясно же, что если не полиция, то местные жители в первую очередь будут винить ЮКЭК. И это неизбежно заставит людей сочувствовать делу Пенни Маокавиц.

– А у тебя уже есть подозреваемый? – не унимался Натаниэль.

– Еще нет. Но способ убийства указывает на то, что это был одиночка, потративший много сил и времени на подготовку. Он очень умный человек, выше среднего уровня, хорошо знакомый с биотехнологией Эдена и, как мы считаем, с киберсистемами. К сожалению, под это определение подходит добрая половина здешних жителей. Но убийца должен был быть еще и одержимым, что встречается намного реже. Также необходимо учитывать готовность рисковать: даже при изобретенном им методе – весьма оригинальном – существовала немалая опасность его обнаружения. И он точно очень самоуверенный человек, поскольку убийство считается здесь особо тяжким преступлением.

– И ему грозит смертная казнь? – округлив глаза, спросила Николетта.

– Верно. – Я подмигнул. – Стоит задуматься, когда решите угнать какой-нибудь джип.

– Я не собираюсь угонять машину!

– А как насчет мотива? – продолжал расспрашивать Натаниэль. Настойчивый парень. Интересно, откуда это у него?

– Мотив пока не установлен. Я еще не собрал достаточно информации о жизни Маокавиц.

– Это наверняка личные счеты, – решительно заявил Натаниэль. – Держу пари, у нее был тайный любовник или что-то вроде того. Богатых людей всегда убивают из-за личных отношений. Если дело касается денег, они обычно обращаются в суд.

– Не исключено, что ты прав.


Что объединяло всех выбранных Пенни Маокавиц кандидатов, так это трудолюбие. С Бобом Паркинсоном я встретился в одном из кабинетов административного центра компании по добыче гелия‑3, самого большого здания Эдена, четырехэтажного куба из стекла и композита. Типичное периферийное представительство крупной компании, солидное сооружение, рассчитанное на быструю сборку и несколько десятков лет службы.

Его кабинет был начисто лишен экстравагантности Харвуда: типичное, я бы сказал, убежище профессора-компьютерщика. Столом служил один гигантский пульт, а две стены от пола до потолка являли собой голографические экраны, демонстрирующие орбитальные траектории и захватывающие виды верхнего слоя облачности Юпитера, получаемые напрямую с аэростатов, парящих в тропосфере газового гиганта. Бесконечная туманная вселенная цвета охры, испещренная длинными разводами аммиачных облаков, скользящих мимо словно в замедленной съемке. На данный момент ЮКЭК владела двадцатью семью аэростатами, свободно перемещавшимися в атмосфере: шары диаметром пятьсот метров поддерживали фильтрационную установку, которая извлекала гелий‑3 из массы Юпитера, сжижала его и подготавливала для отправки автоматическими челноками.

Гелий‑3 – одно из самых редких веществ в Солнечной системе, но благодаря ему стало возможным коммерческое применение ядерной энергии. Первые ядерные станции, сжигающие смесь дейтерия и трития, вошли в строй в 2041 году; станции второго поколения работали непосредственно на реакции дейтерий плюс дейтерий. Эти сочетания имели ряд преимуществ: легкий запуск, приемлемый выход энергии и имеющееся в изобилии топливо. Основным недостатком являлось излучение нейтронов. Хотя этот эффект с применением литиевого экрана может использоваться для получения дополнительного трития, процесс переработки весьма сложен и требует более совершенных (читай – дорогих) реакторов и вспомогательных расходов на добычу лития. Без литиевой защиты стенки реактора становились радиоактивными, и их приходилось утилизировать; кроме того, требовалось дополнительное покрытие для защиты системы магнитного удержания. Высокая стоимость как в финансовом, так и в экологическом отношении не способствовала развитию этих реакторов. Затем в 2062 году ЮКЭК запустила в атмосферу Юпитера первый аэростат и начала извлечение гелия‑3 в промышленных масштабах. Количество данного изотопа в атмосфере Юпитера весьма невелико, но, когда речь идет о газовом гиганте, это понятие относительно.

Ядерная индустрия – если такое выражение уместно – преодолела критическую точку. Станции, работающие на смеси дейтерия и гелия‑3, производили самые чистые реакции с излучением быстрых протонов, какие только возможны. Снизилась стоимость космических перелетов к Юпитеру, что привело к удешевлению добычи и, в свою очередь, к росту спроса.

Восходящая спираль прибылей. Гелий‑3 стал идеальным продуктом с точки зрения любого экономиста.

Бобу Паркинсону было поручено обеспечивать непрерывный объем поставок; будучи старшим вице-президентом ЮКЭК, он отвечал за весь процесс добычи. Я никогда не стремился к такой огромной ответственности, но он, похоже, стоически выдерживал эту ношу. Высокий мужчина лет пятидесяти, с монашеским венчиком коротких седых волос и глубокими морщинами на лице.

– А я гадал, когда же вы наконец до меня доберетесь, – произнес он.

– Мне сказали, что это возможно только сегодня.

– О да. Я не мог отложить операцию спуска, не мог даже ради Пенни. И я должен быть здесь.

Его поднятый палец указал на один из экранов, показывающий небольшой астероид продолговатой формы, который, казалось, скользит по вершинам туч Юпитера. Половина его полностью была покрыта оборудованием; вокруг одного из конических пиков жестким воротом расходились большие черные лопасти радиаторов. Вокруг наготове собрались производственные станции и несколько орбитальных кораблей.

– Это и есть якорь облачного сборщика? – спросил я.

– Да. Великолепное изобретение, вершина мастерства нашего машиностроения.

– Я не вижу самого сборщика.

– Он на другой стороне.

Он ввел команду на своем пульте, и изображение начало перемещаться. На фоне белых и желтовато-розовых облаков я увидел тонкую темную линию, тянувшуюся из астероида, неподвижно повисшего над газовым гигантом. Второй конец линии терялся где-то среди бушующих завитков циклонов и лент экваториальных ураганов.

– Это труба из мономолекулярного силикона длиной две с половиной тысячи километров, – с гордостью пояснил Боб. – При полной мощности работы входных фильтров сборщик способен за сутки перекачивать в астероид тонну гелия-три. Теперь не нужно посылать челноки к аэростатам. Мы будем просто переводить газ в жидкое состояние и грузить на корабли-танкеры.

– Всего за треть прежней стоимости, – добавил я.

– Я вижу, вы неплохо подготовились, шеф Парфитт.

•- Я стараюсь. А что станет с аэростатами?

– Некоторое время они еще будут действовать, как и челноки. Это ценное оборудование, и оно должно отработать затраченные средства. Но по истечении срока мы не станем их заменять. ЮКЭК планирует ввести в строй второй сборщик уже через четыре года. И, кто знает, теперь, когда построено одно устройство, планы могут ускориться.

– Когда вы планируете начать снижение?

– Через пару дней. Но весь процесс растянется на месяц, потому что, смею вас заверить, это чрезвычайно сложный маневр. Мы уже приступили к снижению скорости астероида, что ведет к потере высоты и позволяет сборщику глубже проникнуть в атмосферу.

– Насколько глубже?

– По расчетам, на пятьсот километров. Но настоящие трудности нас ждут при входе в стратосферу: здесь начнется турбулентность, которая вызовет изгибы трубы. Нижняя ее секция оснащена ракетами, чтобы уменьшить колебания, ну, и сам сборщик, естественно, имеет аэродинамические плоскости. «Квантум-софт» предложил нам дополнение к программе, которое, по их заверениям, может помочь. Но до сих пор никто не проводил такую операцию. Поэтому нам здесь требуется такая большая команда операторов. Любая задержка в данном случае недопустима.

– И вы руководите ими.

– За это мне платят деньги.

– Что ж, желаю удачи.

– Спасибо.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Допрашивать человека, который официально является моим начальником, я пока еще не стал бы.

– Насколько я могу судить на данный момент, у Пенни Маокавиц не было проблем в профессиональной деятельности, – сказал я. – Следовательно, остается ее личная жизнь и ее участие в работе группы Бостон. Мотив убийства Пенни скрывается где-то в этих двух плоскостях. Вы упомянуты в ее завещании в качестве одного из доверенных лиц – вероятно, вы хорошо знакомы. Что вы можете рассказать мне о ней?

– Что касается ее личной жизни, то очень немного. Здесь все перегружены работой. Если мы и встречаемся, то либо по делам ЮКЭК, либо для обсуждения возможностей социального переустройства. В любом случае, Пенни не часто появлялась в обществе. Так что я не могу сказать, с кем она могла поссориться на личной почве.

– А что скажете насчет Бостона? Судя по имеющейся у меня информации, вы теперь лидер группы.

Выражение его лица стало чуточку холоднее.

– У нас существует совет. Вопросы политики обсуждаются, потом проводится голосование. Личное мнение не так уж важно, главное – это всеобщая концепция.

– Что же вы намерены изменить сейчас, когда Пении Маокавиц не стало?

– До ее гибели ни один вопрос не был решен окончательно, – грустно произнес он. – Мы знали о взглядах Пенни и понимали, почему она их придерживается, но делали скидку на ее болезнь.

– О каких взглядах идет речь?

Этот вопрос ему явно не понравился. Человек, управляющий полетом астероида, испытывал неловкость, вынужденный рассказывать о спорах, происходивших в обществе, которое он сам характеризовал мне как цивилизованный дискуссионный форум.

Он провел пальцами по волосам над ушами, и огорчение мгновенно удвоило количество морщин на его лице.

– Это касается выбора времени, – сказал он после паузы. – Пенни настаивала на начале борьбы за независимость сразу, как только начнет работать облачный сборщик. Это от шести до восьми недель, начиная с сегодняшнего дня.

Я тихонько присвистнул.

– Так скоро?

Об этом в докладе Зиммелса ничего не говорилось. У меня создалось впечатление, что начало борьбы он считал делом отдаленного будущего.

– Пенни настаивала на этой дате, потому что тогда была бы еще жива и своими глазами увидела бы, как все происходит. Кто может ее в этом обвинить?

– Но вы не соглашались.

– Нет, не соглашался. – Его тон стал почти вызывающим. – Это слишком быстро. Хотя должен признать некоторую логику ее доводов. Запустив облачный сборщик, мы могли бы гарантировать Земле непрерывную поставку гелия-три. Это более надежная система, чем челноки и аэростаты. Атмосфера Юпитера не слишком гостеприимное место; каждый год мы теряем не меньше двух челноков, и аэростаты тоже иногда разбиваются. А в облачном сборщике практически нет движущихся деталей. После запуска он может работать целое столетие и требует минимального ухода. Мы уже установили промышленную систему для постройки следующих облачных драг. Таким образом, что касается сбора гелия-три, мы абсолютно самодостаточны, и не будет необходимости за чем-либо обращаться к Земле или поясу О’Нейла.

– А биотопы благодаря биотехнологии тоже автономны, – заметил я. – Для них не требуется запчастей.

– Правильно. Но все не так просто. При всем своем колоссальном масштабе, цене и технологических новинках здешняя операция ЮКЭК – это всего лишь изыскательское предприятие; его можно сравнить с авиационной промышленностью по состоянию на период между двумя мировыми войнами прошлого столетия.

Мы, если можно так выразиться, находимся на стадии пропеллерных монопланов.

– В это трудно поверить.

– Я полагаю, вы уже разговаривали с Петром Зерновым. У него масса идей относительно дальнейшей эволюции биотопов. Но для этого нужны деньги. Деньги и время. Не так много, как для создания облачных сборщиков, но все же значительные суммы. Остается нерешенным вопрос о Каллисто. В настоящее время группа ученых исследует экватор в поисках подходящей пусковой площадки. В ЮКЭК имеется план на две тысячи девяносто четвертый год начать сооружение установки и использовать ее для запуска резервуаров с гелием-три на Землю через третью точку Лагранжа. Предусматривается протянуть целую цепочку емкостей через всю Солнечную систему. Им потребуется три года, чтобы достичь L-три, но после запуска доставка будет осуществляться непрерывно. Пусковая установка исключит потребность ежемесячных рейсов таких кораблей, как «Итилиэн».

– Так о чем вы беспокоитесь? Что Земля откажет в поставках оборудования для пусковой установки? Но это не в ее интересах. Кроме того, вы всегда сможете найти компанию, на которую можно надавить.

– Дело не в доступности технологий. Дело в стоимости. В следующем десятилетии вложения ЮКЭК в Юпитер вырастут втрое, а то и вчетверо. И только потом, когда будут работать несколько облачных драг, а пусковая площадка начнет регулярно поставлять гелий-три на Землю, денежный поток изменит направление. Как только мы наладим добычу и доставку гелия-три с минимальными затратами и минимальными эксплуатационными расходами, мы сможем рассчитывать на прибыль. Вот тогда и стоит подумать о выкупе долей нынешних пайщиков.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Если начать выкуп долей сейчас, у вас не останется средств для расширения производства.

Он кивнул, радуясь, что я уловил смысл.

– Все верно. Все эти разговоры о независимости очень импульсивны и преждевременны. Это мечта, которая обязательно осуществится, но только в том случае, если момент будет выбран правильно.

С моей точки зрения, он излагал линию компании. И это повлекло следующую мысль: может ли вице-президент ЮКЭК быть убежденным членом движения, направленного против совета директоров? Независимо от результата, будет получена свобода для Эдена или нет, Боб Паркинсон сохранит свое положение и, возможно, свою зарплату. Господи, да он занял идеальную позицию, с которой может натравливать противодействующие стороны друг на друга. Вот только достаточно ли он ловок, чтобы удержаться на плаву?

– Из того, что вы рассказали, следует, что Бостон только выиграл от смерти Пенни Маокавиц.

– Это непорядочно, шеф, вы и сами это понимаете.

– Да. Простите. Просто мысли вслух, дурная привычка. Но я бы хотел двигаться к цели методом исключения.

– Что ж, вы можете исключить всех членов Бостона. Петр рассказал вам об идеалах, которые нами движут. Если бы дошло дело до голосования, Пенни подчинилась бы решению большинства, как и я.

– Вы говорите, что еще ничего не решено?

– Есть граница, шеф Парфитт, и мы с вами по разные стороны от нее. Доверившись вам, я поставил себя в опасное положение. Одно слово от вас совету директоров, и моя работа здесь закончится, так же как и моя карьера, моя пенсия и мое будущее. Но я все-таки говорил с вами честно и откровенно, поскольку вижу, что вы искренне хотите найти убийцу Пенни, и я верю, что вы сможете это сделать. Но о том, чтобы рассказывать вам больше, чем вы могли бы услышать в любом баре биотопа, не может быть и речи. Вы приложили усилия, чтобы добиться нашего расположения, говорили то, что мы рады были слышать, то, что нам льстит, особенно из ваших уст. Но нам неизвестно, вы так думаете по-настоящему, или это просто изощренная техника допроса. Почему бы вам не сказать определенно: будет ли полиция Эдена препятствовать обретению независимости?

Я взглянул в его глаза под нависшими бровями, стараясь отыскать скрытый смысл – ведь с учетом сродственной связи мысли Паркинсона прямо сейчас могли дополняться мыслями других людей. В его взгляде чувствовалась огромная решимость, но ничего больше. Со мной говорил только сам Боб Паркинсон.

И тогда я спросил себя: неужели он так уверен, что совету директоров неизвестно о его членстве в Бостоне? А если они знают и он их провокатор, почему мне об этом не сообщили?

– Могу сказать лишь одно, – заверил я его. – Я никогда не ввяжусь в бой, если не уверен, что выиграю его.


На третий день мне приснился сон. Я, полностью обнаженный, стоял на узком кольце Юпитера. Внизу бушевала вечная битва облаков, великолепные горы ледяных кристаллов переливались всеми оттенками красного, от темно-малинового до ослепительно-алого. Они были так близко, что я смог дотянуться и погрузить кончики пальцев в переплетающиеся завитки, ощутив прикосновение к коже тончайшей снежной пыли. И пощипывание холода. Из глубины планеты доносились печальные мелодичные напевы, настолько низкие, что слух с трудом их улавливал. Я зачарованно смотрел, как передо мной проявляется ее покров: магнитосфера и потоки частиц окутывали планету молочно-белыми складками, словно эмбриональная мембрана. Они медленно пульсировали, распространяя длинные расходящиеся волны.

Затем пульсация стала нарастать, набирая яростную силу. В открывшихся длинных разрывах засиял золотистый туман. Звук превратился в раскаты грома, и кольцо дрогнуло под моими ногами.

Я подскочил в кровати. Сон мгновенно рассеялся, сердце бешено колотилось, на лбу выступила испарина. На меня нахлынуло непонятное предчувствие. Я окинул взглядом полутемную комнату. Рядом вздрогнула во сне Джоселин. Кто-то смотрел на меня.

Неясный призрак человека, сидящего в кровати, испуганно озирался по сторонам.

– Что это?

– Расслабьтесь, пожалуйста, шеф Парфитт. Беспокоиться не о чем. У вас легкий приступ дезориентации, поскольку ваши симбионты синхронизировались с моим нейронным слоем. Это обычное явление.

Слова не были произнесены вслух, тишину комнаты ничто не нарушало. У меня стало покалывать спину, как будто от слабого электрического разряда. Это было воспоминание о голосе, но не из моей памяти. И все происходило в реальности.

– Кто… – Я едва выдавил звук из занемевшего горла.

– Я Эден.

– Боже мой. – Я плюхнулся обратно на матрас, испытывая колоссальное напряжение в мышцах. – И ты знаешь, о чем я думаю?

Первое, что пришло мне в голову, это недавняя ссора с Джоселин. Даже уши загорелись.

– Вы воспринимаете некоторые из моих подпрограмм, и ваш разум сейчас перегружен. Словно включился ненастроенный радиоприемник. Я прошу прощения за все испытываемые вами неудобства. Это быстро пройдет, как только вы привыкнете к сродственной связи.

И снова Юпитер – видение, которое мог наблюдать какой-то доисторический пророк. Юпитер, медленно проплывающий подо мной. А пространство вокруг, словно изумрудными звездами, мерцает искрами микроволн. За каждой из них темнеет плотная масса космического корабля или промышленной станции.

– Это то, что ты видишь?

– Да, я регистрирую каждый выброс энергии, действующий на мою оболочку.

Я рискнул сделать вдох. Кажется – будто впервые за многие часы.

– Внутренность. Я хочу увидеть внутренность биотопа. Всю.

– Очень хорошо. Советую вам закрыть глаза, мозг легче воспринимает изображения, когда они не накладываются друг на друга.

Вокруг меня внезапно материализовалась зеленая территория биотопа. Приближающийся рассвет омыл пышную зелень золотисто-розовым сиянием. Я видел весь биотоп, все его внутреннее пространство сразу. Чувствовал, как разгорающийся свет пробуждает насекомых и птиц, как учащается ритм его жизни. Я узнал осветительную трубу – узкий цилиндрический пучок органических проводников, удерживающих флуоресцирующую плазму своим магнитным полем. Энергия вливалась в нее непосредственно из индукционных кабелей, широко расходящихся снаружи во все стороны. В неглубоких долинах текла вода, оставляя на моей коже ощущение приятной прохлады. И постоянным фоном звучал гул мыслей пробуждающихся людей, забрасывающих сущность биотопа тысячами бытовых запросов и просто приветствиями. Теплота. Единство. Удовлетворенность. Мысленные голоса полностью соответствовали зрительным ощущениям.

– Господи…

Я растерянно моргнул, взглянув на тонкие полосы света вокруг портьер на окнах. И на уставившуюся на меня в упор Джоселин.

– Это началось, да?

Такого расстроенного голоса я не слышал у нее с тех пор, как мы потеряли последнего ребенка. Чувство вины, поднявшееся из темноты разума, омрачило мои мысли. Как мне реагировать, если она всегда шла напролом и совершала поступки, идущие вразрез с моими убеждениями?

– Да.

Она горестно кивнула. Никакого гнева, только абсолютная растерянность и подавленность.

– Джоселин, прошу тебя. Это просто изощренная форма виртуальной реальности. Я никому не позволю менять мои гены.

– Почему ты так поступил? Почему ты относишься ко мне так, словно мое мнение ничего не значит или изначально неправильное? Зачем говорить со мной как с ребенком, который все поймет и будет благодарен, когда ты объяснишь проблему простейшими словами? Я потеряла наших детей, но не разум. Харви, я отдала тебе всю свою жизнь.

В тот момент, если бы я мог выдернуть симбионты, я думаю, сделал бы это. Правда. Господи, как я допустил такую ситуацию?

– Ладно, ладно. – Я осторожно обнял ее за плечи. Она не отпрянула, и я счел это неплохим знаком. – Мне жаль, что я так поступал, это было глупо. И если тебе неприятно, что мы переехали сюда, что я поставил симбионты, пойми, я не хотел причинить тебе боль. Не знаю, что тебе сказать, Джоселин… Моя жизнь так прямолинейна, полностью расписана персональным компьютером дельфийского отдела компании. Я просто делаю то, что говорят, и это все, что я могу. Возможно, мне не хватает времени, чтобы все обдумать так, как хотелось бы.

– Это твоя карьера прямолинейна, – тихо сказала она. – Но не жизнь. Твоя жизнь – это мы, Харви: я и близнецы.

– Да.

На ее губах появилась слабая смиренная улыбка.

– Им здесь нравится.

– А я и впрямь не знал, что дети в аркологии их притесняют.

– Я тоже.

– Послушай, Джоселин… Я вчера разговаривал с отцом Куком.

– И что с ним?

– Он умный старик, вот что. Наверное, надо бы мне снова с ним повидаться. Я не так горд, чтобы не попросить о помощи.

– Ты хочешь это сделать?

Ее голос неуверенно дрогнул.

– Да. И обязательно сделаю.

– Мне не нравится, какими мы стали, Харви. Раньше все было хорошо.

– Да. А это значит, что все может быть как прежде. Я схожу к отцу Куку, послушаю, что он скажет о нас. Но… я не уверен, что смогу сделать это прямо сегодня.

– Я понимаю. Дело Маокавиц.

– Да, и еще Бостон. Все навалилось сразу, не находишь?

– И в неподходящий момент. Но я знала, что так будет, еще до того, как вышла за тебя замуж.


К резиденции Винг-Цит-Чонга меня вел Эден, беззвучно нашептывающий направление прямо в мой мозг. Я отправился сразу после завтрака и сам сел за руль – Ниберг было еще рано приступать к своим обязанностям. Да и в любом случае я предпочел бы обойтись без ее компании. Зато всю дорогу меня не покидало радостное чувство: мы с Джоселин снова разговаривали.

Пожилой генетик жил на некотором расстоянии от города, пользуясь привилегией, доступной лишь очень немногим людям. Сельскохозяйственный и коммунальный отделы настаивали, чтобы все дома строились в одном определенном месте. Появление загородных коттеджей в лесной зоне привело бы к тому, что весь район был бы изрыт для прокладки дорог, силовых кабелей и трубопроводов коммунального назначения. Но для Винг-Цит-Чонга сделали исключение. Думаю, что к нему с величайшим уважением относился не только я, но и административные власти. Можно по-разному оценивать сродственную связь, но это поистине гениальное открытие.

Ученый жил в простом бунгало с высокой крутой крышей, покрытой синей черепицей и нависающей над стенами, так что вокруг всего домика образовалась открытая терраса. На мой неискушенный взгляд, здание было выдержано в восточном стиле и напоминало одноэтажную пагоду. В нем не имелось ни металла, ни композитных панелей, используемых для большинства построек в биотопе, этот дом простроили из камня и дерева. Он стоял на берегу небольшого озера, и терраса, опиравшаяся на столбы, нависала над стеклянно-гладкой водой. Черные лебеди величаво скользили по поверхности вдоль широкой полосы белых и розовых водяных лилий, опоясывающей озеро. Это место, казалось, поглощало все звуки.

Винг-Цит-Чонг и Хой Инь ждали меня на деревянной террасе над озером. Она, строгая и бескомпромиссная, как всегда, в простом белом платье без рукавов стояла позади своего наставника. Винг-Цит-Чонг, однако, гостеприимно улыбнулся, едва я поднялся от лужайки по короткой лесенке. Он сидел в своем древнем кресле, одетый в темно-синий шелковый жакет, с клетчатым пледом на ногах.

Возраст придал его лицу фарфоровую хрупкость; по имевшейся у меня информации, ему недавно перевалило за девяносто. Редкие серебряные пряди, еще оставшиеся на его голове, опускались до самого воротника.

– Очень приятно видеть вас, шеф Парфитт. Последние несколько дней в биотопе повсюду говорят исключительно о вас.

Он тихонько хихикнул, а зеленые пронзительные глаза заискрились ребяческим озорством.

– С вашей стороны весьма любезно согласиться быть моим наставником. Как вы видите, я еще не имею ни малейшего представления о сродственной связи.

– Это мы изменим вместе. Проходите, садитесь. Хой Инь, налей чаю нашему гостю.

Она бросила в мою сторону предостерегающий взгляд и скрылась в доме.

Я опустился в плетеное кресло напротив хозяина. Потускневшие медные пластины музыки ветра, свисавшие с края крыши, тихонько зазвенели. Именно так я представлял себе визит к духовному гуру в Тибете.

– Она хорошая девочка. Но слишком уж опекает меня. Я должен быть благодарен тому, что сейчас рядом такой заботливый человек.

– Она считает, что я понапрасну трачу ваше время.

– Я не в силах отказаться от возможности помочь кому-то в понимании. Даже в таком простом понимании, как в данном случае. Вся наша жизнь – это неуклонное движение к истине и праведности. Кому-то удается достичь успеха в стремлении к духовной чистоте. Другие обречены на неудачу.

– Это ведь буддистская философия, не так ли?

– Верно. Меня воспитывали в таком духе. Однако я много лет назад отошел от правил патимоккхи[3]. И с грустью признаю, что высокомерие – мой идол. Хотя я продолжаю бороться. Но вернемся к делу. Я хочу, чтобы вы обратились ко мне, не пользуясь голосом. Вы должны развить талант мысленной речи. Сосредоточенность – вот ключ к сродственной связи. Попробуйте простейшее приветствие: доброе утро. Смотрите на меня. Постарайтесь не видеть ничего кроме меня. Сформируйте слова и перешлите мне.


Я провел на террасе два часа. Винг-Цит-Чонг при всей его хрупкости и доброжелательности неумолимо подталкивал меня к пониманию. В целом этот урок напомнил мне курс боевых искусств, виденный в юности по развлекательному каналу, где фигурировали незадачливый ученик и старый мудрый мастер.

Я все-таки научился фокусировать свои мысли. Научился мысленному сигналу, чтобы пользоваться сродственной связью по своему желанию вместо хаотичного восприятия, испытанного в первый момент. Научился распознавать индивидуальный мысленный сигнал и пользоваться единичным подключением. Я перехватывал основные каналы, заполняющие эфир биотопа, потоки хроники, освещающей все события в нашей системе, очень похожие на новостные бюллетени на Земле. Наибольший восторг вызвало у меня единение с Эденом, по желанию предоставляющее доступ ко всем его сенсорным возможностям, я использовал эту команду раз за разом, пока посыл не стал инстинктивным. Инструктировал сервиторов. Посылал оптические изображения и получал картины, передаваемые другими людьми.

Только тогда я понял, насколько ограниченными были мои чувства до этого момента. Земля представилась мне царством слепцов, а Эден – одноглазым существом.


– Это бесценный дар, – сказал я Винг-Цит-Чонгу. – Благодарю вас.

– Я рад, что вы считаете его полезным.

– Что впервые натолкнуло вас на идею сродственной связи?

– Слияние дисциплин. Усвоенные мной духовные принципы говорили, что вся жизнь – это гармония. Будучи ученым, я восхищался концепцией нелокального взаимодействия, математическим объяснением атомного сцепления. Квантовая теория позволяет считать частицу волной, так что волновая функция одной частицы способна накладываться на другую, хотя они находятся на значительном расстоянии. Этот эффект когда-то был определен как атомная телепатия. Первичные нейронные симбионты, созданные мной, позволяли развить этот эффект и осуществлять мгновенное взаимодействие. Идентичные клонированные клетки способны реагировать на энергетическое состояние своих близнецов. Они подчиняются законам гармонии.

– Но если сродственная связь подтвердила принципы буддизма, почему же вы отвергли его? – поинтересовался я.

– Я не отвергал основные догматы Будды. Пожалуй, я искал другую дорогу к дхарме или закону мысли, который является целью пути Будды.

– Как?

– Я считаю, что духовна сама природа мысли. Человеческая мысль – это наша тайна, наша душа. В мыслях заключены все состояния нашего существования. Буддисты считают, что для продвижения по пути необходимо очищать и упрощать мысли. Я, со своей стороны, уверен, что любая мысль священна, их все надо ценить и относиться к ним с уважением, независимо от того, что они собой представляют, – обогащение души достигается лишь накопленным опытом. Этого невозможно достичь одними лишь медитациями. Очищение мыслей превратит вас в думающую машину, в биологический компьютер. Но мы предназначены для большего.

Хой Инь согласно кивала на все, что он говорил. Она просидела с нами всю учебную сессию и помогала Винг-Цит-Чонгу донести до меня основы. Ее отношение ко мне не изменилось; и сродственная связь показывала, что ее мысли так же холодны, как выражение лица. Но она проявляла такую безграничную преданность старику, что мне стало любопытно, что скрывается за их отношениями. Сначала я решил, что она может быть его родственницей – внучкой или племянницей, но затем понял, что это привязанность другого рода. Она называла себя его ученицей. Я бы скорее назвал ее послушницей.

– Вы тоже придерживаетесь этой веры? – спросил я.

Тревожные карие глаза целую секунду смотрели на меня, отыскивая какой-то подвох в вопросе.

– Конечно. Я научилась рационально управлять своими мыслями. Я принимаю себя такой, какая я есть, и благодарна за это. Я наслаждаюсь сущностью жизни.

«Почему же вы никогда не улыбаетесь?» – задался я вопросом.

– Хой Инь многого достигла за то время, что провела со мной, – сказал Винг-Цит-Чонг. – Но главным учеником и главным испытанием стал для меня Эден.

Я не удержался от удивленной усмешки.

– Вы учите Эден буддизму?

Представившаяся мне картина была абсолютно нелепой; оставалось только надеяться, что я все-таки научился удерживать полеты своей фантазии при себе.

– Нет. Я просто учу Эден мыслить. Именно поэтому я и живу здесь. Техническое покорение Юпитера не представляет для меня интереса, лишь вызывает чисто академическое восхищение достижениями инженерных групп ЮКЭК. А вот интеллектуальное взращивание биотопа я считаю достаточно важным, чтобы посвятить ему свои последние дни. Это мой завершающий труд. В две тысячи пятьдесят восьмом году я создал симбионты сродственной связи для компании «Сойана», и они успели заработать немало денег, продавая «сцепленных» сервиторов, пока ухудшившаяся социальная и религиозная ситуация на Земле практически не уничтожила рынок. По моему настоянию они вошли в состав консорциума ЮКЭК. Я доказал совету директоров «Сойаны», что после несложной модификации предполагаемой модели биотопа они смогут выйти на рынок здесь, на орбите Юпитера, где население более образованно и менее восприимчиво к общим предрассудкам. Я предвидел более эффективное использование сервиторов и поддержал проработку того, что сейчас мы называем нейронным слоем Эдена. А прежде подразумевалось, что биотоп будет снабжен лишь небольшими скоплениями нервных клеток, обеспечивающими его основные функции. Пенни Маокавиц и я объединили усилия по разработке структуры нейронного слоя. А потом, когда она направила свою энергию на оптимизацию проектов новых биотопов, я оказывал помощь в зарождении сознания Эдена.

– Вы хотите сказать, что он не был разумным с самого начала? – спросил я. – Разве столь мощное создание может существовать без самосознания?

Винг-Цит-Чонг ласково улыбнулся, глядя поверх озера.

– Сознание, дарованное человеку с самого рождения, часто просто не замечают. Ребенку требуется не один год, чтобы научиться реагировать на стимулы, а родителям приходится немало потрудиться, чтобы он начал разговаривать и следовать их примеру. А теперь представьте себе семя биотопа, его нейронный компонент на много порядков больше человеческого мозга. Хой Инь рассказывала вам, как гомогенное существо одновременно оперирует бесчисленными мыслительными подпрограммами. Так вот, все основные мыслительные подпрограммы составлены мной и запущены по мере развития семени. Я нахожусь здесь с самого начала, я помогал Эдену справиться с неизбежной растерянностью после пробуждения, присущей каждому живому существу, и сейчас при необходимости помогаю оптимизировать те или иные программы. В конце концов, я многого не смог предусмотреть заранее.

– Пенни Маокавиц была создателем моей физической структуры, – произнес Эден, – Винг-Цит-Чонг стал отцом моего разума. Я люблю их обоих.

Хой Инь пристально смотрела на меня, ожидая реакции.

– Ты способен любить? – спросил я Эден.

– Я уверен в этом.

– Любовь способно испытывать каждое живое существо, обладающее душой, – сказал Винг-Цит-Чонг. – И лишь наше неполноценное общество повинно в том, что не каждому дается шанс любить. Только проявление любви может пробудить ответное чувство. Это, как мне кажется, и есть фундаментальный закон даны, буддистской практики даяния. В чистом виде дана заключается в самопожертвовании, что позволяет полностью понять чаяния остальных. И этот акт трансформирует человека. Наивысшее состояние нирваны достигается только беззаветной любовью. К сожалению, лишь немногие способны на подобную щедрость.

– Мне кажется, вы правы.

Я почувствовал, что начинаю постепенно тонуть в не совсем доступных рассуждениях. В полицейском колледже Хэндона философия никогда не была основным предметом. Интересно, что сказал бы отец Кук, услышав, что у Эдена есть душа?

– Вы работали вместе с Пенни Маокавиц? – спросил я.

– Много лет, – подтвердил Винг-Цит-Чонг. – Как генетику ей не было равных. Неиссякаемый фонтан великолепных идей. Колоссальная энергия и целеустремленность. Учитывая наше прошлое культурное воспитание, мы не могли сойтись характерами, но, несмотря ни на что, многого достигли вместе. Один только Эден может служить тому доказательством. Я с нетерпением жду, что вырастет на ее могиле. А в моем возрасте нетерпение испытывают чрезвычайно редко. Только она могла такое устроить.

– Она во всем вам доверяла?

– Увы, нет. Наш союз не выходил за рамки профессионального интереса. Я сильно огорчился, узнав о несчастном случае с ней, и скорблю по поводу ее гибели. Оба эти происшествия можно понять только в свете возвышенной природы кармы – нашу сегодняшнюю жизнь определяют наши прошлые деяния.

– Вы хотите сказать, что она заслуживала этого? – удивился я.

– Вы неверно меня поняли, в принципах кармы нет никакой жестокости, это учение об ответственности за деяния. Ближайшая западная интерпретация – управление своей судьбой. Только мы сами определяем свое будущее. И любое будущее зависит от прошлого.

– Что посеешь, то и пожнешь, – пробормотал я.

– Опять-таки, это слишком буквальное, слишком западное толкование понятия предопределенности судьбы. Вы всецело принадлежите к физическому миру. А определяющие действия, согласно карме, это наши стремления.

– Понятно. – Я уже предвидел очередной приступ головной боли, если наш разговор затянется еще хоть немного. Итак, судьба, действие и противодействие. – Так вам неизвестно, кто мог желать ей зла?

– Нет. Я сожалею, но не в силах пролить свет на это дело.

– А как насчет Бостона? В переданных мне списках вы не числитесь. Как вы относитесь к целям этой группы?

– Вы просили разрешения на встречу, чтобы научиться пользоваться сродственной связью, – резко вмешалась Хой Инь. – Вы злоупотребляете гостеприимством, шеф Парфитт.

– Терпение. – Винг-Цит-Чонг, не переставая мягко улыбаться, поднял руку. – Шеф Парфитт должен делать свое дело. Мы поможем ему, насколько это в наших силах, и так почтим память Пенни Маокавиц.

Хой Инь ссутулилась в своем кресле. Для приверженца рационального мышления она была на удивление раздражительной.

– Я не принимал активного участия в действиях группы Бостон, – начал Винг-Цит-Чонг. – Как вы сами видите, шеф Парфитт, я уже не столь крепок, как прежде. Я предпочел посвятить оставшееся время Эдену, Палладе и теперь Арарату. Они еще нуждаются в заботе – в интеллектуальном отношении они пока остаются детьми. Меня, конечно, приглашали стать членом Бостона и не один раз. Я отказался, поскольку не желаю унижаться до положения бессмысленного символа. Бостон проводит свою кампанию в области, которую я называю материальной ареной: кто чем владеет, кто имеет право издавать законы. Я не отрицаю значения экономики и их стремления к национальному самоопределению, но эти вопросы должны рассматриваться в контексте общей реальности. Люди Эдена уже создали и контролируют промышленные мощности на орбите Юпитера. Что есть, то есть. Все остальное – это бухгалтерия, избранная арена соревнований для тех, кто возглавляет движение. ЮКЭК и Бостон – это две армии счетоводов, ведущие войну в правлениях.

– Буря в стакане воды, – сказал я.

Винг-Цит-Чонг негромко рассмеялся.

– Вы интересный человек, шеф Парфитт. Вы видите больше, чем хотите показать. Если в ходе расследования у вас возникнут еще вопросы, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне. Теперь у вас для этого достаточно знаний.

– Я так и сделаю. И еще раз благодарю вас.

Мы с Хой Инь поднялись одновременно. Она некоторое время суетилась вокруг Винг-Цит-Чонга, поправляя плед на его коленях и разглаживая шелковый жакет. Я смотрел на озеро. В дальнем его конце виднелся небольшой водопад, над его струей мерцали радуги. Лебеди куда-то спрятались. Когда я обернулся, Хой Инь уже толкала коляску через дверь в дом. Я никак не мог понять эту женщину.


Я проехал полпути к городу, а потом свернул с дороги и остановил джип. Подсознательное действие. Хотя я был в курсе, что этой дорогой никто не пользуется, да и в окружающем парке тоже никто не гуляет. Осознав свой поступок, я озадаченно тряхнул головой. Потом закрыл глаза и поудобнее устроился на сиденье. Я понял, что должен был это сделать в тот самый момент, когда получил известие об убийстве Маокавиц.

– Эден?

– Да, шеф Парфитт?

– Покажи мне свои воспоминания о смерти Пенни Маокавиц.

Это была совокупность воспоминаний, собранных сенситивными клетками вокруг озера Линкольна – с выступов искусственных прибрежных скал, небольших, обрамленных полипом бухточек, обладающих сродственной связью птиц и полевых мышей, даже гладких камней, беспорядочно выступавших из-под почвы. Эден скомпоновал все точки обзора, и я, словно бесплотный призрак, воспарил рядом с совершающей утреннюю прогулку Пенни Маокавиц.

Едва взглянув на нее, я понял: если бы мы и встретились когда-нибудь, вряд ли продолжили бы знакомство. Ее лицо не вызывало симпатии – внутренний гнев Пенни был куда мрачнее демонов Хой Инь. Ее походка, целеустремленные шаги по густой траве, опровергала всякое представление о беззаботной прогулке. Она не наслаждалась видом, а инспектировала его; полевые цветы и сплетенные ветви деревьев не представляли никакой эстетической ценности, это были просто аспекты дизайна, в котором она искала просчеты и недоработки.

Она вышла на берег и продолжала путь по гальке вдоль кромки воды. На лице выступили капельки пота, заблестевшие в серебристом свете осевой трубы. Я чувствовал даже исходящий от нее слабый запах мускуса. Она расстегнула пуговицы длинного жакета, и на лице мелькнула рябь раздражения: пальцы коснулись векторных регуляторов, закрепленных на животе.

В десяти метрах от нее сервитор-шимп пересекал лужайку, под небольшим углом направляясь к озеру. Он нес темную рабочую сумку с садовыми инструментами, покрытую пятнами, давно обтрепавшуюся и потерявшую форму. Пенни Маокавиц не обратила на него ни малейшего внимания.

Я сосредоточился на ее лице. Волосы небрежно причесаны. Губы подергиваются, как у человека, полностью погруженного в свои мысли. Я совершенно отчетливо увидел, как начало хмуриться ее лицо, когда шимп сунул лапу в сумку. Над какой бы проблемой Пенни сейчас ни размышляла, решение ей не давалось. Шимп вытащил револьвер, повернул руку, направив дуло на нее. Во взгляде Пенни вспыхнуло удивление, рот начал открываться. Мониторинговые подпрограммы Эдена под ее ногами зарегистрировали предмет в лапе сервитора. Немедленно началась процедура распознавания. Всплеск тревоги Пенни попал в нейронный слой. И тотчас пропал, когда шимп нажал на курок.

Из разбитого черепа брызнула кровь и мозговая ткань.

Отчаянная команда Эдена блокировала все нервные импульсы сервитора, и шимп замер. Но даже биотопу не удалось предотвратить стук его зубов, вызванный ужасом. В примитивном мозгу пронесся вихрь последних эмоций: страх, сожаление, паника овладели тем, что осталось от животного существа.

– Если бы я обладал более развитым инстинктом, я бы намного быстрее овладел контролем над сервитором, – горестно произнес Эден. – А я слишком много времени потратил на идентификацию оружия. Пенни Маокавиц могла бы сегодня жить.

– Самоистязание ничему не поможет, – сказал я. Господи, я становлюсь нянькой для биотопа. Но его мысли напоминали речи проницательного ребенка. Я не мог допустить ни злости, ни даже сарказма. – Происшествие тебя чему-то научило. Это большее, на что может надеяться разумное существо.

– Вы говорите совсем как Винг-Цит-Чонг.

– Следовательно, я прав.

– Инстинкт трудно мне дается. Большая часть моих мысленных процессов подчинена логике и точным расчетам.

– Осознание того, что мир не отличается ни добротой, ни порядком, неотъемлемая часть взросления. Болезненная, но необходимая.

– Хотелось бы, чтобы было иначе.

– Поверь, мы бы все этого хотели. Как случилось, что твои воспоминания настолько ограничены во времени? Несчастье произошло больше тридцати часов назад.

– У меня имеется два уровня памяти. Первый – это кратковременная память, хранящая все впечатления, собранные моими сенсорными клетками за тридцать часов. Если происходит какое-то событие, важность которого я не сознаю, – как, например, момент закладки сумки для сервитора, – оно должно быть отмечено до истечения тридцати часов. В остальных случаях сохранение воспоминаний не имеет смысла. Зачем мне помнить годы существования парка, в котором нет никакой деятельности? Если бы все ощущения сенсорных клеток прямиком отправлялись в долговременную память, ее емкость быстро бы иссякла. Поэтому большая часть наблюдений уничтожается. Передача в долговременную память происходит сознательно, после моего анализа.

– Полагаю, это логично. Твоя кратковременная память – нечто вроде записей с камер наблюдения, установленных в общественных местах аркологий. – Я помолчал, обдумывая увиденное. – Я хочу снова просмотреть этот отрывок, на этот раз только последнюю часть. После выстрела.

Выстрел, оглушительно громкий для неподготовленного слуха шимпа. В мозг через сродственную связь бьют приказы Эдена. Момент, когда их мысли перемешиваются. Затем мозг шимпа застывает под бесстрастным контролем биотопа. Я почти физически чувствовал, как напряжен каждый мускул сервитора; я смотрел через его глаза и с ужасом видел, как падает тело.

– Еще раз, пожалуйста.

Но я уже знал. В момент между выстрелом и оковами контроля биотопа в мозгу сервитора мелькнуло нечто похожее на сожаление. Откуда оно, черт побери, взялось?


Я вошел в диспетчерскую, и навстречу из-за своего стола сразу поднялся Рольф.

– Мы получили положительное заключение от Уоллеса Штейнбауэра, – доложил он. – Они сумели собрать сорок пятый кольт. Я сказал, что мы сами придем его осмотреть.

– Отлично.

Уголок его рта дернулся в иронической усмешке.

– Добро пожаловать на борт, шеф.

– Спасибо. Между прочим, я просматривал воспоминание Эдена об убийстве. Кто-нибудь из вас обратил внимание на эмоциональное состояние шимпа после выстрела в Маокавиц?

На меня со всего зала устремились недоуменные взгляды.

– Нет, сэр, – настороженно ответил Рольф.

Еще очко хорошим парням.

– В таком случае я предлагаю всем вам просмотреть его снова. Немедленно после нажатия курка шимп испытывает отчетливое сожаление. Мне бы хотелось услышать ваше мнение по этому поводу. Как идут дела на остальных направлениях расследования?

– В прошлом Маокавиц ничего не обнаружено. Ни споров, ни ссор. А мы уже почти закончили опрос людей, имевших с ней контакт. Да, и губернатор вне подозрений. Мы почти удостоверились, что он не оставлял оружие для шимпа. В последние недели у него довольно напряженный график работы, так что не было времени ни на сборку револьвера, ни на прогулки по парку.

Я проигнорировал смех в задней части комнаты. Благодаря сенсорным клеткам в полиповом полу я узнал, что это Квинна. Я даже не заметил, посылал ли запрос по этому поводу. К такому еще надо привыкнуть.

– Вы меня удивили. Впрочем, этот отрывок воспоминаний не должны были счесть секретным.

– Да, сэр.

– Шеннон, как дела с компьютерными файлами Маокавиц?

– Двигаются потихоньку. – Она подняла из-за терминала большой палец и снова опустила голову. – Я смогла открыть двадцать процентов файлов, хранящихся в домашней системе. Пока это все работы по генетике, которые выше моего понимания. Рольф посоветовал обратиться за помощью в «Пасифик Ньюген». Но от них еще ничего не поступало. Эти файлы было довольно просто взломать. Однако есть целая серия других, где использовался более высокий уровень кода доступа. Странно, что Маокавиц не оставила ключи нигде, даже в своем завещании. Тем более что файлы довольно большие. Они содержат огромный материал.

– Хорошо. Займитесь ими в первую очередь, пожалуйста, я хочу знать, что в них. Сегодня, если можно.

Ее голова снова высунулась из-за компьютера, и я поймал мученический взгляд.

– Я уже выстраиваю схему расшифровки.

– Ну и ну, у нас тут офицер с инициативой. Что же дальше?

– Офицер с достойной зарплатой, – парировала она.

Я сдался.

– Есть успехи с сумкой, в которой хранилось оружие? – спросил я у Рольфа.

– Нет. Это стандартная сумка для ручной клади, сделана в Австралии, модель выпускается шесть лет. ЮКЭК снабжает ими каждую семью, получившую сюда назначение. Сумки автоматически добавляются к грузовым контейнерам, присылаемым для упаковки вещей. Такие вещи где-нибудь валяются в девяноста процентах домов Эдена. Проследить их путь невозможно. Медики из госпиталя провели для нас экспертизу. Отпечатков пальцев, естественно, нет. Их стерли бумажной салфеткой; обнаружены следы ткани, идентифицированной как кухонное полотенце. Еще нашли волосок, но он определенно принадлежал шимпу. Ничего, что могло бы подсказать, кто ее оставил.

– Никто и не обещал, что будет легко, Рольф.

Я с трудом скрыл растущее разочарование. Два дня напряженного расследования при полном участии группы, прилагающей массу усилий, – и мы не стали к разгадке ближе, чем в тот момент, когда Маокавиц была убита. Плохо. И это в мире с тотальным наблюдением и самой эффективной системой сбора и систематизации информации. Ничего. Этого не может быть. Идеального убийцы не существует. Есть, конечно, ассасины, снайперы, киллеры, но, как я говорил Натаниэлю, я не верю, что это сделал наемный исполнитель. Это был акт возмездия, или мести, или – что менее вероятно – страсти и ревности. Единичный случай, спланированный втайне от всех.

А это значит, что без ошибки не обошлось. Невозможно спрятать все концы и сгладить все углы, потому что в сути самого преступления таится мотив убийства. И как только полиция его обнаружит, она обнаружит и убийцу, как бы хорошо он ни маскировался.

Но при всем этом я не мог придумать причину, по которой кто-то в Эдене хотел убить Пенни Маокавиц. Она не нравилась никому из всех, с кем я разговаривал, но они ее уважали, и это было установлено с точностью универсальной константы.

Единственным человеком, кто мог бы пролить свет на проблему, был Дэвис Кальдарола. Я медлил с его допросом из старомодного сочувствия: согласно всеобъемлющим файлам Зиммелса, он и Пенни провели вместе семь лет, и ее смерть наверняка жестоко поразила его. На похоронах, где я видел его совсем недолго, он выглядел совершенно разбитым.

Извини, Дэвис.


Рольф направил джип к южной оконечности, выбрав одну из пяти равноудаленных друг от друга дорог, протянувшихся через всю внутреннюю часть биотопа. Вдоль пешеходных дорожек проходил трамвайный монорельс. По пути нам попались два автоматических вагона, идущих в противоположном направлении, – обтекаемые алюминиевые цилиндры, выкрашенные в ярко-желтый цвет. В них стояли сиденья для сорока пассажиров, но в каждом я заметил не больше пяти-шести человек. Непонятно, почему они получили такую форму, ведь предельная скорость была сорок пять километров в час. Что-нибудь в викторианском стиле для них больше бы подошло, к тому же было бы приятнее для глаз. Но таковы современные дизайнеры – одержимые современными формами.

На полпути к киберфабрике меня вызвал губернатор. Казалось, что стало реальным шестое чувство; я понял, что кто-то хочет со мной поговорить, и в дополнение к этому ощущению в голове возник образ Фашоле Нокорда, сидящего за своим рабочим столом.

– Слушаю вас, губернатор.

– Наконец-то вы обрели способность пользоваться сродственной связью, – заговорил он. Его мысли имели тот же сварливый оттенок, что и голос. – Как продвигается расследование?

– Я отослал вам рапорт о текущей ситуации вчера вечером, сэр.

– Да, я его получил. Это я не могу назвать прогрессом. Вы до сих пор ни черта не нашли.

– Прошло всего два дня, сэр.

– Послушайте, Харви, правление дышит мне огнем в затылок. Репортеры с Земли заполонили весь канал, требуя заявлений. Запрос о результатах поступил даже из офиса генерального секретаря; там хотят показать, насколько в Эдене эффективна и дееспособна администрация ООН. Я должен всем им что-то ответить.

– Что я могу сказать? Следствие продолжается.

– К черту, Харви, я дал вам время и не дергал; теперь я хочу получить результаты. У вас есть хотя бы подозреваемый?

– Нет, сэр. Но если вы так разочарованы моими успехами, возможно, лично возглавите расследование?

– Прекратите молоть чепуху, Харви, это не поможет. Не может быть, чтобы у вас не было хоть какой-то ниточки. На Эдене никому невозможно спрятаться.

– В самом деле? Кто-то здорово постарался.

– Харви!

– Да, сэр, извините. Скажите им, что ожидаете ареста в ближайшие дни. Обычное дело: они всё понимают, и мы всё понимаем, но на какое-то время это утихомирит прессу. В любом случае, это почти правда, моя команда исключила несколько вариантов, мы сужаем область поисков. Но нам требуется еще время, чтобы сопоставить полученные факты. Графика расследования убийств еще никто не изобрел.

– Два дня. Через два дня я хочу иметь позитивный результат, который смогу обнародовать. Через два дня кто-то должен быть арестован или задержан. Понятно, Харви?

– Да, сэр.

Связь оборвалась.

– Кто это был? – спросил Рольф.

– Губернатор. Он милостиво предоставил нам два дня на поимку убийцы.

– Засранец, – буркнул Рольф вслух.

Он придавил педаль газа и погнал джип по дамбе, пересекающей омывающее оконечность озеро.


Киберфабрики Эдена были устроены в огромных пещерах в основании южной оконечности. От промышленных производств Дельфийской аркологии их отличали только закругляющиеся стены: бесконечные ряды формовочных машин, станки и сборочные участки со стрелами манипуляторов, двигавшихся наподобие паучьих лап.

По проходам бесшумно раскатывали небольшие тележки-роботы, доставляющие или собирающие различные детали. Красные и зеленые вспышки лазеров отбрасывали на стены огромные тени.

Уоллеса Штейнбауэра мы нашли в кабинете со стеклянными стенами, примыкающем к стене пещеры. Возраст начальника отдела кибернетического производства ЮКЭК приближался к сорока – если я и ошибся, то только в случае генных изменений. Выше среднего роста, подтянутый, с привлекательным, хотя и худым лицом, излучающим компетентность. Глядя на него, сразу можно было подумать, что это подходящий человек для работы – для любой работы.

Он крепко пожал мою руку и поспешно сбросил со стульев какие-то композитные корпуса. Различные механические детали были разложены по всему его кабинету, как будто кто-то разломал дюжину турбин и теперь не знал, как их собрать.

– У меня нечасто бывают посетители, – извинился он.

Я устремил взгляд на ряды работающих машин за стеклом.

– У вас здесь внушительное производство.

– Мне и самому нравится так думать. ЮКЭК прислала меня сюда пару лет назад в качестве кризис-менеджера. Мой предшественник не справлялся с работой, а компания не могла себе такого позволить. Киберпроизводсто – едва ли не самая важная отрасль в Эдене, и предприятие должно работать безупречно. Я помог наладить рабочий процесс.

– Что вы здесь изготавливаете?

– Наиболее подходящий ответ: все и ничего. Но в основном наша задача – обеспечить биотоп внутренним оборудованием; кроме того, у нас есть лицензия Управления гражданских космических полетов ООН на проведение ремонта и переоборудования компонентов космических кораблей и систем жизнеобеспечения производственных станций. И в довершение к этому списку мы снабжаем город всеми предметами домашней утвари. Все – от вашего джипа и водонапорной станции до посуды на вашей кухне. В памяти наших компьютеров собраны шаблоны более миллиона различных предметов. Все, что нужно для дома или офиса. Следует задать соответствующую программу, и предмет будет автоматически изготовлен. Производственная система довольно сложная. Теоретически она не требует человеческого участия, хотя на практике мы шестьдесят процентов времени тратим на устранение неполадок. На модификацию ушло восемнадцать месяцев, зато теперь я могу сказать, что мы вышли на уровень самовоспроизведения. Любой механический узел из всего, что вы здесь видите, может быть изготовлен на месте. Кроме электроники – она собирается на одной из внешних производственных станций.

– Эден ничего не импортирует? – спросил я.

– Только предметы роскоши. В ЮКЭК решили, что нам будет дешевле самим обеспечивать свои запросы. И сюда входят все расходные материалы: ткани, пластик, бумага. Мой отдел также отвечает за переработку вторичного сырья, поступающего из канализационных труб. Органы Эдена поглощают всю органику, а мы забираем остальное.

– А как насчет исходных материалов? Не можете же вы все изготавливать из отходов. Предположим, я закажу десяток джипов для своих офицеров.

– Нет проблем. За год Эден через свою пасть поглощает более двухсот тысяч тонн астероидной породы; он ведь все еще растет.

Его мозг воспроизвел мысленное изображение южной оконечности Эдена, получаемое всеобъемлющими сенсорными клетками. На самом конце биотопа находилась пасть: круглый кратер, обрамленный высокими коричневато-красными иглами, напоминающими ресницы. Самые высокие отростки стояли по краю углубления, загибались внутрь и медленно покачивались, создавая впечатление гигантского морского анемона, прилепившегося к оболочке. Вся система представляла собой гигантскую ловушку для омаров: частицы льда и камни, доставляемые буксирами из колец Юпитера, попадали внутрь, но вылететь обратно не могли. Неустанно двигающиеся иглы перемалывали добычу до состояния гальки, которая исчезала в ротовых порах полипа.

Затем начинался более сложный процесс. Между внешним и внутренним слоями оконечности располагались титанические внутренние органы. Сначала шли железы фильтрации, которые очищали и разделяли минералы и руды на составляющие их компоненты. В случае попадания опасных токсинов вещество выбрасывалось обратно в космос через пористые секции оболочки. Органические вещества поступали во вторую группу органов, где соединялись в питательные жидкости и доставлялись к митозному слою, обеспечивающему рост Эдена. Неорганические элементы направлялись в глубокие хранилища в толще полипа позади пещер киберфабрики в виде сухих блестящих порошков, заполняющих полости, словно металлическое зерно.

– У нас накопились изрядные излишки металлов и других минералов, – сказал Уоллес Штейнбауэр. – Все они доступны в самом чистом состоянии. Металлический порошок отсылается в плавильные печи, где превращается в удобные для использования слитки и трубы. Минералы мы пропускаем через небольшой цех химической обработки.

– Значит, вы полностью себя обеспечиваете? – спросил я.

После осмотра поглощающей пасти и сопутствующих органов мое восхищение Пенни Маокавиц значительно возросло. Этой женщине нельзя было отказать в гениальности.

– Я полагаю, что да. И мы обязательно снабдим Палладу и Арарат собственными киберфабриками. Это наш следующий большой проект. А сейчас мы работаем на малых оборотах, изготавливая запчасти для ремонта существующих систем.

– Так что револьвер не вызвал трудностей.

– Верно. – Уоллес Штейнбауэр покопался в коробках у своего стола и с торжествующей усмешкой вытащил кольт. – Никаких проблем с компоновкой. Впрочем, я так и думал. Мы могли бы создать и более мощное оружие, если бы вы попросили.

Я взял у него револьвер и прикинул вес. Меня поразило, насколько примитивным казался этот предмет; торчаще-изогнутая рукоятка и вовсе выглядела нелепо. На силиконе имелась эмблема в виде орла с распростертыми крыльями.

– Интересно. Если вы могли создать любое оружие, почему выбрано это, а не что-то более современное?

– Я думаю, убийца предпочел его из-за простоты. Сорок пятый кольт использовался с конца девятнадцатого века. И пусть его возраст вас не удивляет, это эффективное оружие, особенно на близкой дистанции. А с точки зрения механики представляет собой простейшее устройство, которое легко изготовить, но весьма надежное, тем более когда оно сделано из таких материалов. Я бы сказал, что убийца сделал отличный выбор.

– Но зачем понадобилась точная копия? – спросил Рольф. – При наличии современных программ автоматического проектирования можно было изготовить что-то получше. Мой ребенок в школе создает более сложные проекты, а ему только девять. Если уж на то пошло, зачем вообще нужен револьвер? Шимп мог сделать только один выстрел.

– Я могу ответить единственным словом, – сказал Уоллес Штейнбауэр. – Надежность. Кольт доказал ее двумя сотнями лет успешного использования. Убийца знал, что все детали работают. Если бы он создавал оружие по собственному проекту, ему пришлось бы тестировать его, чтобы быть уверенным в выстреле, когда шимп нажмет на курок. А в Эдене вряд ли можно незаметно испытывать оружие.

Я передал револьвер Рольфу.

– Вы говорили о шаблонах и оригинальных компонентах, – произнес я. – Откуда они взялись? Я знаю, что в любой справочной библиотеке имеются видеоролики с кольтом. Но где можно взять рабочие шаблоны? Как вам удалось изготовить этот экземпляр?

Уоллес Штейнбауэр смущенно почесал затылок.

– В моем отделе хранятся шаблоны многих видов оружия. Это на всякий случай. Если полиции или губернатору потребуются мощные огневые средства, к примеру в случае жестоких беспорядков с хулиганьем из Бостона, я могу в течение нескольких часов выполнить заказ. Эти нейроглушители и лазеры, которые у вас имеются, хороши, пока у возможного противника нет ничего более мощного.

– И кольт изготовлен по одному из шаблонов? – грустно спросил я.

– Да, боюсь, что так. Я и сам не знал, что такой имеется, пока не получил запрос от вашего отдела. Похоже, кто-то на Земле загрузил весь альманах «Истории оружия».

– Кто еще вызывал из памяти файл с кольтом?

Уоллес Штейнбауэр сконфуженно поморщился.

– Простите, но до моего запроса других записей нет.

– Ваш компьютер был взломан?

– Я надеялся на систему защиты, но, похоже, вы правы. В отделе доступ к оружейным файлам имеют только пять человек, включая меня самого. То есть вполне вероятно, что убийца взломал защиту. А если уж он сумел это сделать, уничтожить предыдущие записи не составило труда.

Я воспользовался личной связью с Рольфом:

– Надо проверить алиби Штейнбауэра и остальных четырех человек, имеющих доступ к оружейным файлам. И еще проверить, не общался ли кто-то из них с Маокавиц.

– Да, сэр.

– А что с записями машинного времени? – поинтересовался я у Штейнбауэра. – Можно определить, когда были изготовлены детали револьвера?

– Тоже нет, – уныло ответил он. – После этого случая нам придется усилить систему защиты. Я не предполагал, что ее так легко обойти. Это меня тревожит.

– Значит, нет и никаких записей об изъятии из хранилища материалов, – мрачно добавил я.

– Нет. Скрыть недостачу весом в килограмм до абсурда просто. Мы привыкли оперировать партиями в десятки тонн. Любое другое отклонение просто останется незамеченным.

– Великолепно. Ну ладно. – Я снова обратился к Рольфу: – Пусть Шеннон проверит эту компьютерную систему. Возможно, найдет какие-то признаки вмешательства.

Тот сардонически усмехнулся:

– Мы пользуемся популярностью. Вы хотите, чтобы она это сделала до того, как закончит взлом остальных файлов Маокавиц?

Я поморщился, мысленно стараясь выстроить приоритеты.

– Нет. Файлы Маокавиц в первую очередь. Компьютер киберфабрики вряд ли что-то нам даст, но я бы хотел, чтобы его осмотрели сегодня. У вас есть кто-то, кто мог бы им заняться?

– Если хотите, я сам мог бы попытаться. В университете программное обеспечение было моей второй специальностью.

– Отлично, посмотрите, что можно сделать. А заодно проверьте другие узлы, нет ли где-то еще шаблона кольта. – Я через силу улыбнулся Уоллесу Штейнбауэру: – Я бы советовал вам установить более мощную защиту компьютерной системы, и как можно скорее. То, что любой может зайти сюда и загрузить оружейные файлы, нисколько не радует. Я несу ответственность за безопасность в Эдене и не могу терпеть такие недочеты.

– Да, конечно, я направлю запрос в «Квантумсофт», они, вероятно, смогут поставить нам более сложную программу допуска.

– Хорошо. Вы были знакомы с Пенни Маокавиц?

Он надул щеки и шумно выдохнул. Отвечать на этот вопрос ему явно не хотелось.

– Да, я знал ее. Мы были обязаны информировать отдел биотехнологии о редких материалах, получаемых из органов пищеварения, особенно в случае каких-либо проблем. Мы общались строго на производственной почве.

– Пенни была необщительной, – подсказал я.

– Вы уже и сами это знаете.

– Да.

– Нельзя сказать, что между нами все шло гладко. Но ничего такого, о чем стоило бы упоминать. Через четыре месяца я возвращаюсь на Землю. Кроме того, ее болезнь…

– Кажется, я впервые встречаю человека, которому не понравилось в Эдене.

– Мне очень нравится здесь жить, – мягко возразил он. – И работа хоть и сложная, но интересная. Но компания «Снекма» предложила мне пост вице-президента на астероиде Нью-Конг. Более высокая оплата, больше ответственности. Я не мог отказаться.


Я оставил Рольфа работать с компьютером киберфабрики и направил джип к жилищу Пенни Маокавиц. По стандартам Эдена дом был очень хорошим, но не таким роскошным, как она могла себе позволить. Пенни построила его в форме вытянутой подковы с овальным плавательным бассейном между двумя крыльями. Дом стоял в обширном саду, окруженном изгородью из кустов фуксии. Эти растения, как я догадался, Пенни создала сама; золотисто-желтые и зеленоватые цветы были больше моего кулака и выглядели будто сложенные из бумаги снежинки. Очень красиво.

Дэвис Кальдарола сидел у бассейна в шезлонге, разложенном почти горизонтально. Пройдя сорокалетний рубеж, он начал набирать лишний вес. Из-под рубиново-красной футболки и мешковатых шортов были видны сильно загорелые руки и ноги, покрытые седоватыми волосами. На столике рядом с шезлонгом стоял высокий стакан, быстро тающие кубики льда покачивались почти у самого дна. Я предположил, что это водка с тоником. Второй догадкой стало то, что это не первая порция за сегодняшний день. Я еле удержался, чтобы не проверить свои предположения, справившись у Эдена.

Кальдарола неопределенно махнул рукой, указывая на ближайший стул, я подтащил его поближе и сел рядом.

– А, шеф полиции биотопа собственной персоной. Я польщен. Удивлялся, что вы до сих пор меня не вызвали, – заговорил он. Голос звучал глухо, но еще разборчиво. В таком состоянии он вряд ли мог сосредоточиться, чтобы воспользоваться симбионтами сродственной связи. – Ваши люди уже не первый день рыщут по дому.

– Извините, если они вам помешали. Им было приказано вести себя как можно тише.

– Ха! Вы расследуете убийство. Вы сказали им делать все, что нужно, и плевать, что… – Он умолк и прижал кулаки ко лбу. – Дерьмо. Я веду себя как обычный ублюдок, жалующийся на судьбу.

– Я думаю, сейчас вы вольны вести себя так, как вам вздумается.

– Прекрасно. Очень умно. Боже всемогущий. – Он схватил стакан со стола и сердито уставился на него. – Слишком много этого зелья. А что еще мне остается?

– Я бы хотел услышать, что вы можете рассказать о Пенни, но я могу прийти позже.

Он громко фыркнул.

– Я бы на вашем месте не откладывал. Потом я буду еще хуже. – Остатки водки мгновенно исчезли в его горле. – Что я могу вам рассказать? Она была трудной в общении, конфликтной, упрямой, не терпела дураков рядом, не говоря уж о том, чтобы им улыбаться. Все они это знали и ходили вокруг нее на цыпочках. «Делали скидку на ее способности». Идиоты. Они ей завидовали, абсолютно все: ее коллеги, сотрудники в компании, даже этот мастер йоги, овощ Чонг. Она не была способной, она была гением, черт побери. Не зря же это местечко назвали Эденом[4], а это ведь ее творение.

– Вы говорите, что люди обижались на нее?

– Кое-кто обижался.

– Кто именно?

– Господи, откуда я знаю? Все они одинаковы, кривлялись перед ней на публике, а потом пытались ударить в спину, когда она была вне досягаемости. Единственный, кто не скрывал своей ненависти к ней, так это фифочка Чонга. Но остальные… А за похороны они все заслуживают «Оскара».

Сервитор-шимп вышел из дома с очередным высоким стаканом. Он поставил его на столик рядом с Дэвисом, забрал опустевший бокал и удалился. Дэвис виновато покосился на новую порцию, потом взглянул на меня.

– У вас есть хоть какая-то идея насчет убийцы?

– Нет, определенного подозреваемого нет. Но мы исключаем вероятности одну за другой.

– То есть у вас ничего нет, верно? Боже мой, ее убили у всех на виду, и вы не в состоянии догадаться, кто это сделал. Какой же вы после этого полицейский?

Я стиснул зубы.

– Настойчивый полицейский. Рано или поздно я отыщу преступника. Но я сделаю это намного быстрее с вашей помощью.

Упрек сильно его задел, как я и рассчитывал. Дэвис был страдающим пьяницей, подверженным вспышкам гнева, но не воинствующим мятежником.

– Я хочу все о ней знать, – более мягко произнес я. – Она разговаривала с вами о своей работе?

– Иногда. Мы вдохновляли друг друга. Я слушал ее описания генетических проектов, рассказывал ей о своих планах. Я был интересен ей и интересовался ее делами. Именно поэтому наши отношения стали такими крепкими, у нас имелось много общего.

– Вы астроном?

– Астрофизик. – Он хищно усмехнулся. – Не путайте. Кое-кто из моих коллег счел бы это ужасным оскорблением. Считайте, вам повезло, что я такой добродушный.

– ЮКЭК платит за вашу работу?

– За отдельные задания. Частично моя должность оплачивается Парижским университетом. Предполагается, что я изучаю гравитационный коллапс Юпитера. Интересное занятие.

– Я не слышу энтузиазма в вашем голосе.

– О, я достаточно увлечен главным предметом. Но здесь вокруг масса интересных вещей и любопытных загадок. Мы так долго наблюдали Юпитер с близкого расстояния, посылали в его атмосферу роботов-наблюдателей и все-таки знаем о нем слишком мало, во всяком случае, о том, что происходит в глубинных слоях, за пределами досягаемости зондов. Наши аппараты взрываются задолго до того, как достигнут полутвердых слоев. Все рассуждения о его внутренней части – сплошные предположения. Мы не понимаем, что происходит с материей при таких коэффициентах сжатия. Одному богу известно, что творится в его ядре. Зато существует не меньше сотни теорий.

– И Пенни это было интересно?

Он взял бокал с водкой, поболтал в нем кубики льда, а потом поставил обратно на столик, так и не выпив.

– Это был академический интерес. Она следила за моими аргументами.

– А что она рассказывала о своей работе?

– Все, что ей вздумается. Что раздражало ее, что удавалось, какие появлялись новые идеи. Порой она приходила ко мне с совершенно невероятными концепциями. Например, надувающаяся рыба, которая могла бы жить в атмосфере Юпитера, или другие мифические существа, или сеть органических проводников, парящая в ионосфере Земли.

– Ничего по-настоящему радикального?

– Что? Этого вам мало? Разве вам не хочется, чтобы на горных вершинах снова гнездились драконы?

– Я имел в виду нечто такое, что могло бы расстроить национальную экономику или лишить бизнеса крупные компании.

– Нет, ничего такого. Пенни не была анархисткой. Кроме того, девяносто процентов ее времени занимало следующее поколение биотопов. Она была полна решимости сделать как можно больше, пока…

Он бессильно махнул рукой.

– Значит, никаких секретных проектов, никаких прорывов, которые могли бы увенчать ее карьеру?

– Нет. Ей было вполне достаточно биотопов.

– Она не упоминала о неприятностях с кем-то из окружающих?

Он бросил на бокал алчный взгляд.

– Никаких имен. У нее были разногласия с кем-то из Бостонской тусовки… – Кальдарола вздрогнул и остановился. – Вы о них знаете?

– О да. Я все о вас знаю.

Он презрительно хмыкнул.

– Эка важность!

– Как я понимаю, споры в Бостоне шли из-за сроков выступления за независимость?

– Господи, и это тайное общество. Да. Ладно, и так все уже об этом знают. Пенни хотела объявить независимость сразу, как только будет отлажена работа облачного сборщика. Она пыталась переубедить людей, поддерживающих Паркинсона. Это была не самая хорошая идея, поскольку Пенни нельзя назвать грамотным дипломатом. Но я пытался помочь, делал то, что в моих силах. Она заслужила увидеть биотоп независимым. – Кальдарола прищурился, глядя на значок ООН на моей форме. – И развал старого порядка.

– А между собой вы часто ссорились?

– Ты дерьмо. Ты думаешь, это я ее убил? Я убил Пенни? Ты чертов гестаповский ублюдок.

Он неловко швырнул в меня бокал с водкой. Бросок был настолько неточным, что мне даже не пришлось пригибаться. Бокал плюхнулся в бассейн и утонул, оставив на поверхности кубики льда.

Я мог бы многое ему сказать. Что такова процедура. Что он не должен принимать это близко к сердцу. И что на самом деле не считаю его убийцей Пенни. Но его искаженное горечью лицо говорило о том, что еще слово – и он разрыдается.

Поэтому я поднялся и пробормотал какое-то формальное извинение. Не думаю, чтобы он его услышал. Сервитор уже спешил к нему с очередным бокалом, а я, отодвинув дверь патио, вошел в кабинет Пенни.

– Многого добились, босс, – обратилась ко мне Шеннон.

Она сидела в роскошном алом вращающемся кресле перед компьютерной консолью, всем своим видом выражая умеренное раздражение.

– Вы же понимаете, что я обязан был спросить.

– Да. А я заранее могла предсказать его реакцию.

– Конечно.

– Но даже если бы Дэвис был виновен, он поступил бы точно так же.

Я посмотрел на нее с удивлением.

– Вы считаете, что он виноват?

– Нет.

– Спасибо за помощь.

– Как дела в отделе кибернетики?

– Не слишком хорошо. В их компьютерной системе полная неразбериха. А как вы здесь справляетесь?

Я присмотрелся к компьютеру Маокавиц; это была мощная система кубической формы, с достаточно большой емкостью, чтобы удовлетворять требованиям генной технологии. Шеннон сняла три панели с одной стороны, обнажив аккуратные ряды процессорных блоков. Целый клубок оптоволоконных лент соединял их разъемы с несколькими специфическими модулями, лежавшими на ковре.

Шеннон откинула со лба прядь медных волос и показала на собственный портативный терминал, примостившийся на краю консоли.

– Я потихоньку двигаюсь, хоть и с большим трудом.

Я разочарованно огляделся по сторонам. Кабинет был почти полностью безликим. Кубической формы комната с белыми стенами и несколькими голограммами в рамках, изображающими различные растения и животных. Я догадался, что это результаты работы Маокавиц с генами.

– Как получилось, что коды неизвестны даже Эдену?

– Он не смог бы их увидеть. Вся комната, даже пол, состоит из композитных материалов, а дверь патио покрыта слоем серебра.

– Забавно. Даже собственному творению не позволено видеть, чем она занимается.

– Вы считаете, что это важно?

– Информации недостаточно, и вам предстоит это исправить. Сегодня, не забывайте.

– Если деятели Бостона своим манифестом разрешат профсоюз полицейских и улучшат условия труда, я отдам им свой голос.


После опроса Кальдаролы, который я и сам считал безвозвратно испорченным, я направился обратно в участок, ощущая первый холодок уныния. Возможно, это было просто признание своей вины. Стоило помягче обращаться с Дэвисом Кальдаролой, я же прекрасно знал, что он не в состоянии отвечать на сложные и личные вопросы. Да и Шеннон права: если бы он был виновен, он вел бы себя точно так же.

– Эден.

– Да, шеф Парфитт?

– Маокавиц и Кальдарола часто ссорились между собой?

– Они расходились во мнениях по многим вопросам, но споры всегда велись на рациональном уровне. Я бы сказал, что они дискутировали, а не ссорились. Хотя за эти годы случались и ссоры, однако в последние восемь месяцев ничего подобного не было. Он относился к ней с безграничной преданностью.

– Спасибо.

По правде говоря, я его и не подозревал. Но, Бог свидетель, я старался действовать согласно инструкциям. Без них, без определенного порядка, ничто не будет работать, да и само общество быстро развалится. Труд полицейских – это намного больше, чем погони за одинокими маньяками. Но вряд ли Дэвис Кальдарола был в состоянии выслушивать лекцию по социологии.

Нет, я не ошибся: меня гложет чувство вины.


Я еще даже не разобрал коробку с личными вещами, принесенную в служебный кабинет. Впрочем, их было немного: голограммы Джоселин и близнецов, бумажные книги, кристалл кварца, подобранный во время отпуска – бог знает где, это воспоминание развеялось давным-давно. Я просто никак не мог найти времени, чтобы расставить все по местам. Кроме того, если Бостон начнет борьбу за независимость сразу после спуска облачной драги, возможно, придется срочно упаковываться обратно. Если только я их не остановлю. Если полицейские не откажутся выполнять приказ их остановить. Если я сам к ним не присоединюсь.

О боже!

Я опустил голову на руки и позволил себе целую минуту глубоко жалеть себя. Практической пользы от этого не было, но иногда так приятно побарахтаться в своих несчастьях. Почти освежает.

– Эден.

– Да, шеф Парфитт.

– Дай мне, пожалуйста, личный код Линетт Мендельсон.

Возникшее воспоминание нельзя было назвать визуальным образом, скорее эмоциональным ощущением. Я тщательно выполнил процедуру установки личного канала – не собирался делать этот разговор достоянием публики – и направил вызов, сосредоточившись на уникальном мысленном признаке, характеризующем личность Мендельсон.

Я сразу назвал себя и получил более или менее ожидаемый отклик.

– О черт, я так и знала, что рано или поздно вы сунетесь в мою жизнь, – ворчливо ответила Линетт Мендельсон. – Что вам наговорил обо мне этот мерзавец Зиммелс?

– Только то, что поймал вас на попытке продать копии геномов новых трансгенных овощей, выращенных здесь.

Я тактично воздержался от упоминания подробностей, содержащихся в ее личном файле. Линетт Медельсон работала в агрономическом отделе ЮКЭК в Эдене специалистом по химическому составу почвы. Ее должность обеспечивала допуск ко всем проектам новых растений, создаваемых «Пасифик Ньюген» сразу после их выхода из лаборатории, еще до полевых испытаний. Строго говоря, Линетт вообще не должна была сюда попасть – в ЮКЭК принимали на работу людей только с незапятнанной репутацией. Но Зиммелс отклонил отказ отдела кадров. Хитроумный Зиммелс. Потому что после двадцати месяцев не слишком увлекательного анализирования комков почвы Мендельсон, как и следовало ожидать, взялась за старое. Ловушка сработала безупречно.

Зиммелс предложил ей выбор: вступить в группу Бостон или отправиться обратно на Землю, где ЮКЭК, по всей вероятности, подаст на нее в суд и уж обязательно включит в «черный список». Безработица и жизнь на пособие.

Бостон получил нового страстного сторонника.

– Это было давным-давно, – заявила Мендельсон.

– Верно. И я склонен смотреть сквозь пальцы на прошлые ошибки, – великодушно кивнул я. – Но давайте подумаем, как отреагируют ваши друзья из Бостона, узнав, что на протяжении двух лет вы передавали в департамент полиции и косвенно в ЮКЭК списки членов группы и информацию об их деятельности? Первое убийство в Эдене уже произошло, полагаю, что недалеко и до линчевания.

– Ублюдок!

– Вы прекрасно знали, на что соглашаетесь, Линетт. Полицейский информатор, как налог, как воскрешение из мертвых, – это навсегда.

– Зиммелс платил мне.

– В этом я сомневаюсь.

– Что ж, валяйте, выдайте меня Бостону. Куда как много пользы я вам тогда принесу.

– От вас не будет пользы, пока я не начну получать регулярную информацию. – Я немного помолчал. В этой игре необходимо знать, когда стоит немного отпустить поводья. В свое время я работал со многими информаторами. – Но у меня имеется небольшой секретный фонд.

– Лучше не шутите со мной.

– Разве я шучу?

– Ладно. Но я хочу реальные деньги, а не какие-нибудь ничтожные чаевые. Я ради вас рискую.

– Спасибо, Линетт. Для начала мне нужны подробности обсуждения даты начала борьбы за независимость Эдена. Спор был очень горячим?

– Да почти никакого спора, во всяком случае, со стороны все выглядело гладко. Эти люди – прирожденные политики, с гладкими и плавными речами. Все очень цивилизованно.

– Но есть одно возражение против объявления независимости сразу после спуска облачной драги. Паркинсон хотел подождать, я знаю, он сам мне говорил. По его словам, прибыли от единственного сборщика будет недостаточно для выкупа всех долей.

– Это был главный довод Боба, да. Пенни возражала, настаивала, что все относительно. Если сегодняшняя операция позволит выкупить контрольный пакет, говорила она, то нет смысла ждать роста доходов еще десять лет, поскольку доля собственного капитала вырастет соответственно. Кроме того, ситуация будет осложняться, поскольку инвесторы вряд ли захотят расставаться с прибыльными акциями крупной и успешной компании, добывающей гелий-три, а ЮКЭК несомненно станет такой, запустив еще несколько сборщиков. Ожидание может только затруднить процесс выкупа. А если Бостон начнет сейчас, это не помешает привлечь инвестиции для дальнейшего развития, потому что банкирам все равно, кто стоит у руля, лишь бы текла прибыль. Весь смысл захвата заключается в том, чтобы не пострадала добыча гелия-три, без этого ничего не получится. Если хотите знать мое мнение, то все споры о сроках свелись к столкновению Пенни и Боба. Раньше они неплохо ладили, а потом Маокавиц стала обвинять его в том, что он вступил в группу с единственной целью – помочь ЮКЭК задержать, а может, и предотвратить объявление независимости. Что он всецело на стороне компании.

– Голосования еще не было?

– Нет. Его отложили до тех пор, пока не закончится операция спуска облачного сборщика. Паркинсон, Харвуд и несколько других шишек из совета Бостона следующие несколько недель проведут на астероиде, наблюдая за операцией. Если все пройдет успешно, начнутся настоящие дебаты.

– Понятно. Скажите, Бостон пытался завербовать Уоллеса Штейнбауэра?

– Его туда звали. Но «Снекма» предложила ему хорошую должность в поясе О’Нейла. Эден и ЮКЭК для него лишь ступенька на карьерной лестнице. У этого ублюдка колоссальные амбиции, это всем известно. Так что он наотрез отказался; боится испортить себе репутацию участием в революции, это лишило бы его всех шансов на повышение. «Снекма» владеет семью процентами ЮКЭК, и Штейнбауэр здесь их старший представитель.

– Хорошо, спасибо за помощь. Я с вами свяжусь.

– Жду не дождусь.


На моих часах было почти пять, когда Ниберг привезла меня в госпиталь. Визуально определить время я бы не смог: осветительная труба, как обычно, заливала город и парки полуденным сиянием весь день. Коррин не слишком обрадовалась моему визиту, но я обратился с официальным запросом, так что ей пришлось уступить.

Улицы снова заполонили велосипедисты. Все спешили домой. Сродственная связь позволяла улавливать общую атмосферу радостного предвкушения. Я спросил Ниберг, всегда ли здесь царит такое настроение, и она ответила, что горожане оптимистично настроены по отношению к спуску облачного сборщика и с нетерпением ждут начала операции. Что касается меня, то предстоящая миссия и ее значение для биотопа не слишком занимали мое внимание. Зато для населения Эдена это событие означало рассвет новой эры. Что-то вроде совершеннолетия биотопа. С Бостоном или без него, это было грандиозное достижение.

Только люди вроде меня по-прежнему занимались рутинными делами.

Коррин сидела за своим столом и работала с кубиками памяти, грудой сваленными рядом с ее терминалом.

– Освобожусь через минуту, – сказала она, не поднимая головы.

– Отлично.

Она блеснула зубами в улыбке и вставила в терминал очередной кубик.

– Значит, ваше занятие с Чонгом прошло успешно?

– Да. Удивительный человек. Я даже рад, что это был неофициальный визит: таким, как я, нечасто выпадает шанс пообщаться с живой легендой.

– Хорошо, что вы успели им воспользоваться.

– Что это значит?

Коррин подняла руку, полностью сосредоточившись на голографическом экране. Затем удовлетворенно вздохнула и отключила терминал. Кубик памяти выскочил из гнезда.

– Удивительно. Рожденные здесь дети не испытывают психологических проблем. Надо порекомендовать правлению сократить имеющихся у нас детских психологов и отправить их обратно на Землю. Они попусту тратят здесь время.

– Да, вы уже говорили, что дети, обладающие сродственной связью, легче приспосабливаются к жизни.

– Говорила. Но поражает степень их вовлеченности в этот ментальный консенсус. Обычно один или два ребенка бывают неспособны справиться с ситуацией, но мы не обнаружили ни единого случая. Наверное, все-таки надо оставить психологов здесь, хотя бы ради подробнейшего исследования.

– Конечно. Но вы говорили о Винг-Цит-Чонге.

Она лукаво улыбнулась:

– Нет, это вы им интересовались.

– Коррин!

– Отлично, устройте допрос третьей степени. Вы заметили, какой он хрупкий?

– Да. – Я вдруг ощутил холодок. – Тоже смертельная болезнь?

– Нет, строго говоря, не болезнь, а то, от чего мы все со временем страдаем, – старость. Ему ведь уже больше девяноста.

Я могла бы продлить его срок еще на несколько лет, даже на десятилетие. Сегодня у нас имеется современная аппаратура для поддержания жизни, тем более для таких важных персон, как он. Но он отверг все мои предложения. Я не решилась настаивать: он вполне счастлив, сидя дома, занимаясь своими делами и размышляя целые дни напролет. Надеюсь, что смогу себе такое позволить, когда настанет мой черед, – на свежем воздухе, у пруда с лебедями, а не на больничной койке, опутанной проводами.

– Сколько ему осталось?

– Извините, детектив, на это я не могу дать вам точного ответа. Я бы сказала, года два, если он не станет слишком напрягаться. К счастью, об этом заботится Хой Инь.

– Верно, – многозначительно заметил я. – Я в этом убедился. Вы не знаете, как встретились эти двое?

– Хой Инь – его ученица, так она мне говорила. Когда я приехала сюда четыре года назад, они оба уже были здесь. И за все это время она ни с кем больше не была замечена. Удивительно – потому что многие пытались за ней ухаживать. Так вы пришли, чтобы об этом меня спросить? Посплетничать о Хой Инь? Для этого не нужна личная встреча, достаточно и сродственной связи. Вам надо практиковаться. Многие люди после вживления имплантов начинают экспериментировать. Для подростков самой популярной областью является секс. Как и для тех, кто в душе еще подросток.

– Секс?

– Да. Сродственная связь – это единственный способ узнать, что чувствует твой партнер.

– О господи. Как начальник полиции я просто обязан запросить ваше личное дело: непонятно, как вам удалось получить лицензию практикующего врача.

– Ой-ой, кажется, наш суровый следователь краснеет. Неужели вам ничуточки не любопытно?

– Нет.

– Обманщик. А мне было любопытно. Это… интересно. Точно знаешь, как удовлетворить своего партнера.

– Верю вам на слово.

Проклятье. Теперь эта мысль прочно укоренилась в моем мозгу. Любопытство – страшная сила.

– Что ж, раз это не секс и не совет, где встретить божественную Хой Инь, что же привело вас сюда? – спросила Коррин.

Я подошел к окну за ее спиной и задвинул жалюзи. Серебристо-серый свет проложил в кабинете серые тени.

– Что вы делаете?

– Эден, ты воспринимаешь происходящее внутри?

– Это трудно, шеф Парфитт. Я вижу только силуэт человека, стоящего у окна, и это все.

– Спасибо. – Я открыл рот: – А звук? Ты слышишь, что здесь говорится?

Ответом стала тишина в мысленном пространстве.

Коррин смотрела на меня с подозрением. Я отошел от окна.

– Я хотел задать вам один вопрос. Не знаю, может, я параноик, а может, не понимаю все свойства сродственной связи, но ваше мнение мне бы очень помогло.

– Продолжайте.

– Вы говорили, что дети совершенно открыто делятся своими мыслями. Это навело меня на мысль, а не могут ли сервиторы-шимпы создать коллективный разум?

– То есть… – Коррин изумленно помолчала, потом нервно усмехнулась. – Вы всерьез?

– Абсолютно. Я вспомнил о роевом разуме насекомых. По отдельности шимпы – квазиразумные существа, но что если их мозги объединятся благодаря сродственной связи и они будут действовать заодно? Это немалая умственная мощь, Коррин. Как по-вашему, такое возможно?

Она все так же ошеломленно смотрела на меня.

– Я… Я не знаю. Нет. Нет, я убеждена, что это невозможно. – Коррин старалась говорить как можно убедительнее, словно это помогало устранить проблему. – Сознание работает иначе. Ведь есть модели компьютеров, намного мощнее человеческого мозга, но, даже будучи подключены друг к другу, они не становятся разумными. В них можно запустить программу Тьюринга для ИИ, однако это всего лишь программа.

– Но ведь речь идет о живом мозге. Квантовые схемы процессоров не могут иметь собственных мыслей, вдохновения или интуиции, а существо из плоти и крови ими наделено. И достижение полноценного сознания ограничивается только размером мозга. Разве сродственная связь не предоставляет шимпам превосходное средство для преодоления этой границы? Мало того, это тайное средство.

– О господи. – Женщина с ужасом тряхнула головой. – Харви, я не могу найти рациональных доводов, чтобы опровергнуть ваше предположение, по крайней мере вот так сразу. Но и поверить в это тоже не в состоянии. Давайте рассуждать логически. Если шимпы обрели коллективный разум, почему они не сказали об этом нам?

– Потому что мы бы их остановили.

– Вы параноик. Зачем нам им препятствовать?

– Они ведь сервиторы. Если мы признаем их разумными существами, они перестанут работать на нас, а начнут конкурировать.

– Что же в этом ужасного? Даже если нынешнее поколение отвергнет ручной труд, кто-то вроде Пенни разработает новую серию, неспособную… Проклятье, вы думаете, они могли ее убить?

– Она создала их – расу, рожденную для рабства.

– Нет. Я сказала «кто-то вроде Пенни». Сама она не создавала сервиторов, у «Пасифик Ньюген» нет с домошимпами ничего общего. Это Винг-Цит-Чонг предложил привезти их в Эден. Юпитерианскую корпорацию снабжает сервиторами компания «Сойана», это они клонируют шимпов и других сервиторов, оснащенных сродственной связью. За их рабское существование несут ответственность «Сойана» и Чонг, но никак не Пенни.

– Вот как? Надо мне более тщательно проверить все факты. Извините.

– Черт, Харви, вы меня напугали. Больше так не делайте.

Я через силу улыбнулся.

– Понимаете, если бы шимпы обрели разум, люди испытывали бы страх. Все мы в некоторой форме подвержены здоровой ксенофобии.

– Нет, неверно. Это не ксенофобия. Шок, возможно. Как только первоначальный шок пройдет, люди с радостью будут приветствовать новую разумную расу. И только отдельные мрачно-подозрительные личности вроде вас немедленно вообразят, что шимпы замышляют месть и убийства. Вы мыслите строго в соответствии со своими стандартами, Харви.

– Возможно.

– Знаете, вы вдребезги разбили мои иллюзии относительно полицейских. Я считала всех вас скучными и полностью лишенными воображения. Подумать только, разумные шимпы!

– У меня такая работа – исследовать весь спектр возможностей.

– Как я понимаю, у вас до сих пор нет человека, подозреваемого в убийстве?

– Зато много таких, кто горячо отстаивает свою невиновность. Хотя все их заявления о том, что они терпели сложный характер Пенни из-за ее состояния, начинают казаться мне надуманными. С некоторыми из них у Маокавиц имелись серьезные разногласия.

Лицо Коррин вспыхнуло от нетерпения.

– У кого же?

– Доктора обязаны соблюдать врачебную тайну, а мы, скромные полицейские, оставляем признание вины только суду.

– Это означает, что у вас не хватает улик?

– Правильно.


Не успел я вернуться домой, как близнецы загнали меня в угол.

– Надо, чтобы ты дал разрешение на импланты, – сказала Николетта.

Она с самым простодушным видом протянула мне кубик памяти из госпиталя и выжидающе замолчала. Натаниэль вел себя точно так же.

Отцы почти полностью беззащитны перед детьми, особенно когда тебя считают кем-то вроде легендарного рыцаря и Санта-Клауса в одном лице.

Я с тревогой оглянулся на дверь кухни, где слышались шаги Джоселин.

– Я же сказал, на следующей неделе, – негромко ответил я Николетте. – Вы слишком торопитесь.

– Но ты уже поставил себе импланты, – запротестовал Натаниэль.

– Этого требует моя работа.

– Нам они тоже нужны, – настаивала Николетта. – Для школы, для общения с друзьями. Без сродственной связи нас опять начнут избегать. Разве ты этого хочешь?

– Нет, конечно, не хочу.

– Это из-за мамы, да? – грустно спросила она.

– Нет, мы с вашей мамой единогласны в данном вопросе.

– Так нечестно, – взвыл Натаниэль. – Мы не хотели ехать сюда. Ладно, мы ошибались. Этот переезд – самое лучшее, что ты для нас сделал. Люди живут здесь, реально живут – а не так, как в аркологиях. Теперь мы хотим стать такими же, стать частью того, что здесь происходит, а ты нам не разрешаешь. Чего ты от нас хочешь, папа?

– Я просто хочу, чтобы вы все хорошенько обдумали, а для этого требуется время, вот и все.

– Что тут думать? Сродственная связь не наркотик, мы не отлыниваем от школы, а папа просто идиотка. Почему нам нельзя поставить импланты? Назови хоть одну разумную причину.

– Потому что я не знаю, останемся ли мы здесь! – закричал я. – Я не знаю, позволят ли нам здесь остаться. Понятно?

Не помню даже, когда я в последний раз повышал голос на детей, наверное, несколько лет назад, если вообще такое было.

Они оба отпрянули. Меня охватил мучительный стыд. Напугать собственных детей. Господи.

Натаниэль опомнился первым, его лицо решительно напряглось.

– Я не уеду из Эдена, – выпалил он. – Ты меня не заставишь. А если попробуешь, я убегу из дома. Но останусь здесь.

Он с нарочитой осторожностью положил кубик памяти на маленький столик и вышел из комнаты.

– Ох, папочка, – вздохнула Николетта.

В ее голосе прозвучал невыносимый упрек.

– И все-таки я прошу вас подождать. Неужели одна неделя – это так много?

– Я понимаю, – извиняющимся тоном ответила она. – Просто есть одна девочка, Нат познакомился с ней в водном спортивном центре.

– Отлично. Просто превосходно.

– Она хорошая, папа. Правда, хорошая. И она старше него, ей уже шестнадцать.

– Пенсионный возраст.

– Как ты не понимаешь? Она не против, что он на несколько месяцев моложе, что не такой утонченный. Он все равно ей нравится. С ним еще никогда такого не было. И не может быть в аркологии, на Земле.

Секс, самый страшный ужас всех родителей. Я представил многозначительно усмехающееся лицо Коррин. Подростки Эдена пользуются сродственной связью для экспериментов. Со знанием дела.

Я, должно быть, застонал, потому что Николетта положила ладонь на мою руку, выражая сочувствие.

– Папа, что с тобой?

– Неудачный день на службе, милая. А что у тебя? Мальчик в спортивном центре?

Ее улыбка выразила легкое смущение.

– Кое-кто из них мне нравится. Но ничего особенного, пока нет.

– Не беспокойся, они не оставят тебя в одиночестве.

Она вспыхнула и уставилась себе под ноги.

– Папа, ты поговоришь с мамой насчет симбионтов? Пожалуйста, папочка.

– Я поговорю с ней.

Николетта встала на цыпочки и поцеловала меня.

– Спасибо, папа. И не беспокойся о Натаниэле, у него гормоны разыгрались, только и всего. Такой период.

Она поставила кубик памяти на столик рядом с первым и выскользнула из холла в свою комнату.

Ну почему так устроено, что дети, самый драгоценный дар, который мы можем получить, способны причинить боль страшнее любых физических страданий?

Я взял со столика оба запоминающих устройства и покачал их на ладони. Секс. О господи.

Обернувшись, я увидел, что Джоселин стоит у двери в кухню.

– Ты все слышала?

Ее губы сочувственно дрогнули.

– Бедный Харви. Да, я слышала.

– Отвергнутый собственным сыном. Интересно, он рассчитывает на содержание?

– Я думаю, тебе не помешает немного выпить.

– А у нас что-нибудь есть?

– Есть.

– Благодарение Господу хотя бы за это.

Я плюхнулся на большой, обтянутый искусственной кожей диван, а Джоселин налила мне бокал белого вина. В открытые настежь двери патио проникал легкий бриз, покачивающий растущие в горшках лилии.

– Постарайся расслабиться, – сказала Джоселин, сопровождая слова строгим взглядом. – Потом я дам тебе поесть.

Я пригубил вино – сладкое, но приятное на вкус. Сбросил форменную куртку и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Еще глоток вина.

Затем я вытащил из кармана куртки портативный модуль и запросил в архиве ЮКЭК личное дело Хой Инь, или фифочки Чонга, как назвал ее Кальдарола. Мне давно хотелось узнать о ней как можно больше.

Как ни удивительно, но моего уровня допуска едва хватило, чтобы хранилище компании переслало этот файл: степень его секретности оказалась выше, чем даже у Фашоле Нокорда. И тогда я еще думал, что хуже проблем быть уже не может.


Четвертый день начался для меня точно так же, как и третий. Я вел машину к берегу озера, где находилось жилище Винг-Цит-Чонга. Эден подтвердил, что Хой Инь там, вот только не сказал, чем она занимается.

Я остановился у одиноко стоящей пагоды и вышел из джипа. В тишине позванивали едва слышно колокольчики музыки ветра. Чонга нигде не было видно. Хой Инь плыла в центре озера, рассекая темную воду мощными гребками.

– Я бы хотел поговорить с вами, – обратился я к ней. – Прямо сейчас, если можно.

Ответа не последовало, но она развернулась ловким кувырком, на мгновение показав ноги над водой, и направилась к берегу. Я увидел на траве темно-бордовое полотенце и встал рядом.

Хой Инь поднялась из воды у кромки водяных лилий и зашагала к берегу. Купальника на ней не было. Мокрые волосы прильнули к спине блестящим просвечивающим плащом.

В полицейском колледже Хэндона во время моей учебы ходил анекдот: когда Моисей спустился с горы, неся десять каменных табличек, он сказал: «Сначала хорошая новость. Я получил от Него десять заповедей. Теперь плохая: Он не уступил по прелюбодеянию».

При виде Хой Инь, выходящей из воды подобно наяде, я понял, что чувствовала ожидающая Моисея толпа. Мужчины шли на убийство ради и не столь прекрасных женщин.

Она выбралась на берег, и я подал полотенце.

– Вас не смущает нагота, шеф Парфитт? Вы, кажется, немного напряжены.

Она перебросила волосы со спины вперед и начала энергично их вытирать.

– Зависит от ситуации. Впрочем, вам это прекрасно известно. Вы ведь эксперт в данной области.

Она перестала сушить волосы и искоса взглянула на меня.

– Вы просматривали мой файл.

– Да. Мой служебный код доступа это позволяет, но в Эдене не так много людей, которые могут проделать то же самое.

– Вы считаете меня виновной в том, что я не проинформировала вас о содержании личного дела?

– Черт побери, Хой Инь, вы и сами сознаете свою вину. Пенни Маокавиц создала вас, используя в качестве генетической базы собственную зародышевую клетку. Она изменила ДНК, чтобы дать вам нынешнюю наружность, улучшить метаболизм и повысить интеллект. Это можно считать партеногенезом; с точки зрения генетики она вам то ли мать, то ли сестра-близнец. И вы не нашли нужным мне это рассказать? Одумайтесь!

– Она предпочитала не признавать наше родство.

– Да. Могу себе представить. Воображаю, каким потрясением для нее стал ваш приезд сюда с Чонгом. При работе над этим контрактом она нарушила чуть ли не все калифорнийские запреты, касающиеся биотехнологий, а письменный договор с юридической точки зрения весьма скользкая почва, даже в собственной аркологии «Сойаны». В вашем деле говорится, что вы созданы исключительно для роли гейши для высших руководителей среднего возраста и с этой целью обеспечены красотой Елены Троянской. Маокавиц считала вас интересным опытом, только и всего. Вы были для нее хорошо оплачиваемой работой, а «Пасифик Ньюген» двадцать восемь лет назад очень нуждалась в средствах. Все, что пришло позже, успех и известность Пенни были получены благодаря деньгам от продажи вас и бог знает скольких ваших сестер. А потом вы вернулись, чтобы ее мучить.

Хой Инь обернула полотенце вокруг талии и завязала концы узлом над правым бедром. На ее плечах и груди еще поблескивали капли воды. О да, я это заметил. Господи, она была так прекрасна. И абсолютно спокойна, словно мы обсуждали какие-то финансовые новости. Никаких эмоций.

– Я не мучила Пенни Маокавиц. Я сделала всего одну попытку обсудить с ней мое происхождение. Как только я сказала, кто я такая, она наотрез отказалась со мной разговаривать. Я сочла эту ситуацию вполне приемлемой.

– Не буду спорить. Ваша мать, ваш создатель, женщина, вдохнувшая в вас жизнь, обрекла вас на сексуальное рабство. А когда вы встретились, бесповоротно отвергла вас. Но Пенни Маокавиц усугубила свое преступление, сделав вас более умной, чем она сама. Даже в ранней юности вы не могли не догадываться, какого будущего вас лишили, и все годы, проведенные под властью «Сойаны», это знание терзало вашу душу. Трудно вообразить более подходящую ситуацию, чтобы возбудить чувство обиды. Обиды, постепенно переросшей в ненависть и одержимость.

– Полагаете, это я убила Пенни Маокавиц, шеф Парфитт?

– Вы считаете себя экспертом в психологии. Почему бы вам не рассказать мне, какие чувства испытывала девочка с вашей историей по отношению к Пенни Маокавиц? Вы можете назвать другого кандидата с более веским мотивом?

– Я могу сказать лишь то, что я о ней думала. Если бы я встретила ее десять лет назад, убила бы без колебаний. Вы даже отдаленно не можете представить, какой гнусной была моя жизнь, хотя и правы, отметив доставшийся мне улучшенный интеллект. Мой разум стал тяжелейшим испытанием из всех, на какие обрекла меня Пенни Маокавиц. Он сделал меня необщительной, заставил понять, как «Сойана» намерена использовать мое тело, осознать, что выхода нет, что любая мысль, родившаяся в моей голове, не имеет никакого значения. Невежество и глупость были бы благословенным даром, проявлением доброты. Мне следовало родиться тупой блондинкой. А вместо этого мне дали разум. Меня и других девочек держали в аркологии в воспитательном доме вплоть до достижения половой зрелости, а все воспитание сводилось к единственной теме. Это указано в моем личном деле, шеф Парфитт? Вы прочли, как жизнерадостный дух пятилетней девочки всячески ломали, готовя к определенной жизни? Я научилась читать только в четырнадцать. В доме моего хозяина я нашла рекламную брошюру и попросила его объяснить, что это значит. Текст был на немецком, и это – первые увиденные мной написанные слова. Хозяин научил меня различать буквы, поскольку счел полезным говорить со мной по-немецки, так сказать, дополнительный трюк в моем репертуаре. Через месяц я могла говорить и читать на этом языке лучше, чем он сам.

Она стояла, гордо выпрямив спину и развернув плечи. Но ее чудесные золотисто-карие глаза не видели ничего в этой Вселенной, они смотрели прямо в прошлое. По щекам побежали первые слезы.

– Господь милосердный.

Я начал сожалеть о своем приезде. Невозможно представить, чтобы с такой красотой произошло нечто дурное. Все данные содержались в ее файле, но это были просто факты, а не ожившая боль.

– И Чонг вытащил вас оттуда? – робко спросил я.

– Да. Когда мне исполнилось шестнадцать, меня определили к вице-президенту отдела астронавтики «Сойаны». Винг-Цит-Чонг несколько раз был гостем у него на ужине. В то время семя Эдена пробудилось к жизни, так что это стал последний визит Чонга на Землю. Он был добр ко мне, поскольку, несмотря на полное невежество, я стремилась к знаниям. Его удивило, что простая гейша способна понимать излагаемые им концепции. К тому времени я освоила терминал – способ исследовать мир за пределами дома моего хозяина, за пределами аркологии «Сойаны». Единственная отдушина для моего разума. Через десять дней после первой встречи Винг-Цит-Чонг попросил, чтобы меня направили к нему. «Сойана» не могла ему отказать; в конце концов, все достояние компании было получено благодаря сродственной связи.

– И с тех пор вы вместе, – сказал я.

– Да. Позже он сказал, что просматривал мое личное дело и узнал, что я такое. Говорил, что рассердился за напрасную трату такой жизни. Это он дал мне жизнь, шеф Парфитт, он, а не Пенни Маокавиц. Мой разум свободен только благодаря ему. Он мой духовный отец. Я люблю его.

– Хой Инь, все, что вы мне рассказали… Все это указывает на вашу виновность.

– Я виновна лишь в одном, шеф Парфитт. Я еще не достигла той чистоты мыслей, к какой направляет меня Винг-Цит-Чонг. И никогда не стану достойной его покровительства, поскольку испытываю ненависть. Я с такой силой ненавижу Пенни Маокавиц, что сама стыжусь этого. Но я не смогу забыть того, что она со мной сделала, – и именно поэтому я бы ни за что ее не убила.

– Не понимаю.

Хой Инь вытерла слезы тыльной стороной ладони, и при виде этого детского жеста, выдающего ранимость девушки, мне мучительно захотелось ее обнять. Я просто должен был отвести от нее зло. Любой мужчина на моем месте почувствовал бы то же самое.

– Я бы не стала убивать Пенни Маокавиц, потому что она умирала от рака, – сказала Хой Инь. – Последние мгновения ее жизни прошли бы в страшных мучениях от боли во всем разлагающемся теле. Вот это я и считала бы проявлением кармы. Она должна была страдать, потому что была бездушным эгоистичным чудовищем, и еще боролась бы с болезнью, растягивая свое мучение руками заботливых докторов. Если бы я смогла спасти ее от той пули, я бы сделала это, чтобы она прожила до самого ужасного финала, предопределенного ей судьбой. Пенни Маокавиц никак не заслуживала простой и легкой смерти от пули в мозг. Тот, кто это сделал, меня обманул. Они обманули меня! – выкрикнула она вслух с исказившимся от ярости лицом.

Хой Инь разрыдалась, и я, шагнув вперед, обнял ее и стал легонько покачивать, как нередко успокаивал Николетту. Она мелко дрожала в моих объятиях. Ее кожа под моими ладонями была шелковисто-гладкой, теплой и слегка влажной от недавнего купания. Она тесно прижалась ко мне, приоткрытые губы вслепую скользнули по моему подбородку. А потом мы страстно, до боли, поцеловались.

Мы покатились по густой траве, и ее руки срывали с меня одежду, а полотенце было отброшено одним резким рывком. Внезапно мы стали единым целым, катались по траве, а ее волосы свободно развевались, окутывая нас обоих. Она оказалась очень сильной, гибкой и угрожающе опытной. Сродственная связь ослепляла меня страстью: я чувствовал свои пальцы, сжимающие ее грудь и ласкающие бедра, и в то же время ее наслаждение моими движениями, передаваемое через мысли. В тот момент я мог думать только о том, чтобы привести ее в еще более сильный экстаз. А потом я позволил ей ощутить свой восторг. Весь мир взорвался бурным оргазмом.

Я очнулся, лежа в траве на спине рядом с озером. Хой Инь уютно прижалась рядом и гладила мой подбородок одним пальчиком. Она лениво улыбнулась, и ее лицо словно осветилось лучами рассвета.

– Я не делала этого уже больше двенадцати лет, – прошептала она.

– Мне знакомо это чувство.

Господи, что я говорю.

– И никогда раньше я не была с мужчиной по собственному желанию. Ни разу. Как странно, что им стал ты. – Она легонько поцеловала меня и обвела пальцем подбородок. – Не чувствуй себя виноватым. Пожалуйста. Это же Эден, всего один шаг до рая.

– И один шаг от ада. Я женат, Хой Инь.

– Я не нарушу твоего счастья. Обещаю, Харви.

– Ты впервые назвала меня по имени.

– Потому что только сейчас ты стал для меня Харви. Не уверена, что мне нравится шеф Парфитт. Он бывает очень суровым.

Ее губы прильнули к моему горлу.

– Ты ведь не любишь меня, да? – пробормотал я.

Я и сам не был уверен, чью надежду пытался выразить этим вопросом. Овладевшее моим разумом смущение затрудняло обычное мышление.

– Нет, Харви. Я наслаждаюсь тобой. Сейчас мы принадлежим друг другу. Вчера этого не было. Завтра? Кто знает? Но этот момент великолепен, и надо им наслаждаться. Это и есть волшебство Эдена, где сердца людей открыты друг другу. Здесь правит честность.

– Ага.

– Я нравлюсь тебе, Харви?

– Я мог бы быть твоим отцом.

– Очень молодым отцом. – Ее язычок озорно мелькнул в уголке рта. – Я подключалась к твоему файлу еще до того, как ты просматривал мой. Полномочия Винг-Цит-Чонга позволяют мне открыть любой файл ЮКЭК.

– Боже мой.

– Ответь, я тебе нравлюсь?

– Да.

– Хорошо.

Она перекинула ногу через мой живот и села верхом. Корона светлых распущенных волос поймала солнечный свет и нежно замерцала. Настоящий ангел соблазна.

– Я же на службе, – попытался протестовать я.

Она рассмеялась, затем неподвижно замерла. Ее мозг выдал всплеск желания, отчетливо выделив зоны, где ее тело жаждало моих прикосновений.

Мои руки стали ласкать ее словно по собственной воле.


Когда мы чувствуем себя виноватыми, лучше всего обратиться к священнику. Вот только я и думать не мог о том, чтобы рассказать отцу Куку обо мне и Хой Инь.

Господи, мы с Джоселин впервые за невероятно долгое время приятно и спокойно провели вечер, а на следующее утро я не придумал ничего лучшего, чем заняться любовью с самой красивой в мире женщиной. И не раз, и не два раза. Ее молодость и ненасытность стали для меня самым мощным возбуждающим средством.

Мы расстались без каких-либо обещаний и обязательств. Свободно и современно. В одном, говоря об Эдене или, по крайней мере, о сродственной связи, она была безусловно права: мы могли заглядывать в сердце друг друга. В тот момент, на берегу озера, наши чувства обрели гармонию. Она, доведенная до отчаяния и тоски, я в смятении, отягощенном ощущением одиночества, жаждущий утешения. Там и тогда мы поступили правильно.

Только в Эдене.

Где еще я мог заниматься любовью в густой траве, словно не умеющий сдерживать себя подросток? Где еще я мог заниматься любовью с физически совершенной женщиной?

Которая могла бы быть главным подозреваемым. Которая по просьбе полиции проводила экспертизу спустившего курок шимпа. Которая сделала вывод, что в памяти сервитора нет и быть не может визуального изображения убийцы.

Проклятье.


В главном приделе церкви никого не было, но Эден направил меня в небольшую квартирку в задней части здания, где жил отец Кук. Я обнаружил священника в гостиной, он наблюдал на голографическом экране за операцией снижения облачного сборщика.

– Сейчас я должен бы вести занятия по Библии в школе, – сказал он, неловко улыбнувшись. – Но дети, как и все остальные, следят за сборщиком. Это дает мне право последовать их примеру. – Он показал на стоящее рядом кресло, потом нахмурился. – Вы упали, шеф?

Я инстинктивно стряхнул подсохшую грязь с рукава форменной куртки. На брюках кое-где еще виднелись прилипшие травинки. А утром я надевал идеально вычищенную и отглаженную форму.

– Да. Но ничего не сломал. – Я поспешил сесть и кивнул на большой настенный экран: – Как там дела?

Базовый астероид двигался на фоне бурной облачной поверхности Юпитера. Из центра радиаторных панелей вырывалось тонкое ослепительно-белое копье плазмы. Казалось, что оно закручивается, но разрешение экрана не позволяло быть в этом уверенным. Кук приглушил звук, и голоса комментаторов превратились в монотонное жужжание.

– По общему мнению, все идет отлично, – сказал он. – Вы только посмотрите на единую группу ядерных двигателей с силой тяги в десять тысяч тонн. Надо же! Порой мне кажется, что такими действиями мы бросаем вызов самому всемогущему Господу. Перестраиваем космос в соответствии со своими желаниями. Какая смелость.

– Вы не одобряете?

– Напротив, сын мой. Мне потому и нравится служить здесь, что я оказался на переднем крае современной технологии. Меня всегда восхищали космические полеты и технические достижения. Это одна из причин, по которым Эден стал моим приходом. Епископ решил, что я проявляю нездоровый интерес, но мой энтузиазм служит на благо церкви.

– Но у вас нет нейронных симбионтов.

– Конечно. Однако я разговариваю с Эденом через портативный модуль. А когда мне нужна помощь сервиторов при работе вне дома, вполне достаточно устных приказов. Единственное, чего мне недостает, так это пресловутого мысленного телефона, чтобы общаться с кем-то на другом конце биотопа. С другой стороны, когда людям требуется со мной поговорить, я предпочитаю общение лицом к лицу. Некоторые традиции стоят того, чтобы их поддерживать.

Он выжидающе улыбнулся, отчего на добром лице появились тысячи мелких морщинок.

– Мы разговаривали с Джоселин вчера ночью, – с трудом выдавил я. – Такого у нас уже давно не было.

– Хорошая новость. Это вселяет надежду.

– Возможно. Видите ли, близнецы совершенно определенно заявили, что им нравится Эден. Они хотят здесь остаться.

– Что ж, это я мог сказать вам заранее, я наблюдал такие случаи сотни раз. Вы знаете, почему Бостон пользуется поддержкой большей части населения? Если Эден обретет независимость, все они станут его полноправными гражданами. Другими словами, им не придется возвращаться на Землю по окончании контракта с ЮКЭК.

О таком источнике популярности я и не подумал. Благодаря священнику я смог увидеть истинный фактор, скрываемый за громкими словами о судьбе и свободе.

– Дело в том, что близнецы хотят имплантировать нейронные симбионты. Они говорят, что без сродственной связи так и останутся здесь чужими.

– И они добьются этого, вы и сами все понимаете. Тем более это ваши дети, им нелегко было бы возвращаться на Землю.

– Господи, да вы, наверное, экстрасенс.

– Нет, сын мой, ничего подобного. Хотелось бы мне иметь такие способности, это облегчило бы мой труд, учитывая то, как люди изворачиваются и кривят душой в исповедальне. Но это всего лишь огромный житейский опыт. Мне известно, как на Земле относятся к полицейским и работникам служб безопасности. И мне кажется, что ценой индустриального общества станет полный коллапс общественного сознания и морали. Урбанизация притупляет нашу гражданскую ответственность. В этом отношении Эден полная противоположность Земле, настоящий пасторальный идеал.

– Да, я думаю, вы правы. Но что делать нам, Джоселин и мне? Она буквально разрывается: больше всего на свете она хочет счастья нашим детям, но она не желает, чтобы они были счастливы здесь.

– А вы согласны с ними.

– Мне все равно, где они будут жить, лишь бы получили шанс стать счастливыми. Но не могу представить себе этой возможности на Земле, особенно теперь, когда они повидали Эден, поняли, насколько он отличается от аркологии.

– Это вполне понятно. Когда городские дети получают свободу и могут гулять где угодно, они искренне верят, что это и есть рай.

– Вы опять подчеркиваете, что Эден вам нравится.

– Как в любом человеческом обществе, здесь есть чем восхищаться и есть о чем сожалеть. Физически, материально Эден намного превосходит Землю. Подозреваю, что аргументы насчет духовного порядка вряд ли подействуют на ваших детей. Для людей моложе пятидесяти они мало что значат.

– Если бы дело касалось только меня, я бы остался, – честно признался я. – Мне хочется жить здесь. И вам это известно. Но как быть с Джоселин? Сродственная связь стала величайшим барьером между нами, как бы иронично это ни звучало. Я не представляю, что она привыкнет к этой жизни. Перед отъездом я так хорошо все спланировал. Она хотела получить должность в аппарате губернатора, у нее есть опыт административной работы в Лондоне, в Дельфийской аркологии. ЮКЭК приветствует семейные контракты. Но здесь невозможно работать с людьми, не пользуясь сродственной связью. Если я что-то и усвоил за последние два дня, то именно это. А Джоселин и слышать не хочет об имплантах, значит, ей придется целыми днями сидеть дома. Представьте, каким унижением будет для нее такая угнетающая ситуация.

– Мне понятна ваша проблема, – сказал священник. – Ваши дети не хотят уезжать, а ваша жена не может остаться. А вы любите их всех. Вы попали в затруднительное положение, сын мой, и ошибиться нельзя.

– Что же вы думаете? Должен ли я остаться и попытаться убедить Джоселин поставить импланты? Не могли бы вы это сделать, объяснить ей, что симбионты безвредны, что их употребление не нарушает папский эдикт?

– Увы, я в этом не уверен, сын мой, – печально ответил он. – Совсем не уверен. Возможно, папа допустила ошибку, сконцентрировав внимание на внедренных генах сродственной связи, а не на самой концепции. Я прибыл сюда с первой партией людей, заселявших биотоп пять лет назад. Я видел, как благодаря сродственной связи они изменились. Этот процесс почти полностью аннулирует мою роль. Им нет необходимости откровенничать со мной, для этого есть все остальные, и люди абсолютно честны в своих чувствах, сродственная связь это позволяет.

– Эта связь не нравится вам, потому что лишает работы? – спросил я, раздраженный заявлением, говорящим о тщеславии.

Я хотел помощи в решении своей проблемы, а не сожалений по поводу уменьшения численности прихожан.

– Они отворачиваются не от меня, сын мой, а от того, что я представляю. От церкви. И не только от христианства; в Эдене есть небольшая мусульманская община, они тоже отворачиваются от своего учения, а ведь мусульмане в своей преданности превосходят даже бывших католиков. Нет, сродственная связь уводит людей от Бога, от веры. Она делает их сильнее в своем единстве.

– Но ведь это хорошо?

– Я бы хотел, чтобы было так, сын мой. Но подобная самоуверенность граничит с гордыней. С абсолютным отрицанием Бога. Я не могу одобрить то, что здесь происходит. И от всей души призываю вас еще раз поговорить с детьми, попытаться показать, насколько легковесной в итоге будет их жизнь, проведенная здесь.

Я целую минуту молчал и смотрел на него, слишком изумленный, чтобы что-то ответить. Да что он может знать о сродственной связи? Что дает ему право выносить суждения? Все мои предубеждения по поводу церкви и слепой догмы вновь всплыли на поверхность.

– Я не уверен, что смогу это сделать, отче, – сдержанно ответил я.

– Я знаю, сын мой. И молюсь о даровании прозрения. Но я действительно ощущаю, как божественный дух покидает Эден. Господь наш в своей мудрости дал человеку многие слабости, чтобы мы познали смирение. А ныне эти люди ожесточают свои души. – На секунду его лицо помрачнело под гнетом тяжких сожалений, но он тотчас вернул привычную спокойную улыбку. – А теперь, прежде чем вы уйдете, сын мой, не хотите ли исповедаться?

Я поднялся, надев маску холодной вежливости. Господи, ну почему невозможно нагрубить человеку в рясе?

– Нет, отче, мне не в чем исповедоваться.

– Ты все слышал? – спросил я у Эдена, возвращаясь к своему джипу.

– Слышал.

Отзвук безграничной невозмутимости, сопровождавший ответ, успокоил меня. Отчасти.

– И что ты думаешь? Мы действительно используем ваш разум и сродственную связь в качестве успокоительного?

– Что я могу вам сказать, шеф Парфитт? Я уверен, что священник ошибается, хотя он достойный человек и желает добра.

– Да уж, сохрани нас, Господи.

– Как вы намерены решить проблему с семьей?

– Боже, я не знаю. Полагаю, ты видел меня с Хой Инь?

– Да. Ваше сопряжение зарегистрировано моими сенсорными клетками.

– Сопряжение, – пробормотал я. – Кажется, такого термина для этого акта я еще не слышал.

– Винг-Цит-Чонг объяснял, что к некоторым аспектам человеческой жизни надо относиться с величайшей осторожностью. Секс один из них.

– В этом он безусловно прав.

Я направил джип на дорогу, ведущую к полицейскому участку. Там имелось бытовое помещение, где можно было принять душ и смыть с себя ее запах. Возможно, он и выдал меня отцу Куку. А вот с помятой формой придется смириться. Если только не послать сервитора, чтобы он тайком проскользнул в мою спальню.

Я почти инстинктивно заглянул в наш домик. Джоселин сидела в гостиной и смотрела репортаж о спуске облачной драги. Два сервитора-шимпа мыли плиты тротуара в сотне метров от палисадника. Незаметно направить одного в дом было бы не трудно. Три комплекта формы висели в гардеробной – в память о вчерашнем вечере: Джоселин бережно развесила одежду, стараясь ее не помять.

Нет.

Не стану прибегать к этим уловкам. Но и признаваться я тоже не собирался.

Это не выход.

– Босс? – донесся до меня вызов Шеннон.

– Привет.

Кажется, я допустил слишком явный всплеск радостного облегчения в своем отклике. В ответ донеслось некоторое удивление.

– Э, я расколола оставшиеся файлы Маокавиц, босс.

– Отлично, что в них?

– Мне кажется, вам лучше бы приехать к ней в дом и посмотреть самому.

– Уже еду.

В мыслях Шеннон чувствовалось сдерживаемое волнение. Я развернул джип и поехал к уютному жилому кварталу на окраине города.

У входа в дом меня приветствовал Дэвис Кальдарола. Темные очки и размеренные, осторожные движения указывали на классический случай тяжелого похмелья.

– Извините меня за вчерашнее, – смущенно промямлил он. – Со мной редко такое бывает.

– Не беспокойтесь. На своей работе я повидал немало безутешных людей. Поверьте, вы вели себя достаточно сдержанно.

– Спасибо.

– Где офицер Кершоу?

– В кабинете.

Шеннон с довольным видом развалилась в роскошном кресле. Над пультом светились три экрана, и на каждом мерцал плотный голубоватый текст.

– Вы провели здесь всю ночь? – спросил я.

– Почти. Если не забыли, кому-то очень не терпелось узнать, что содержится в файлах.

– Ладно. Наслаждайтесь своим моментом славы. Что вы обнаружили?

– Судя по ее журналу, последние пятьдесят два файла, с которыми она работала, содержали отчеты из отдела кибернетики. И довольно обширные. Она загружала информацию непосредственно с их компьютера в течение шести последних недель.

– Это мне непонятно. – Я озадаченно обернулся на Дэвиса Кальдаролу и в ответ получил столь же недоумевающий взгляд. – Она говорила, что работает над этим? – спросил я его.

– Нет, никогда. Пенни не проявляла ни малейшего интереса к отделу кибернетики, во всяком случае в последние пару лет, когда его возглавил Уоллес Штейнбауэр. Она еще нередко шутила, что в конце концов заменит все механические устройства в биотопе биологическими эквивалентами и лишит отдел кибернетики работы. Она говорила, что это временно необходимые анахронизмы. И неохотно пользовалась джипами и фуникулером.

Я снова внимательно посмотрел на экраны. В таблицах страница за страницей перечислялись механические детали и предметы обихода, выпускаемые киберфабрикой. Для каждого изделия был указан индекс, дата и время производства, потраченные материалы, энергетические затраты, результат контроля качества, область использования, заказчик…

– Для чего все это ей понадобилось? – задумчиво пробормотал я. – И, что более важно, почему Уоллес Штейнбауэр не сказал мне, что Маокавиц загружала все файлы с его компьютеров? Он утверждал, что почти не общался с ней.

– Может, он и не знал об этом, – проницательно заметила Шеннон.

– Хорошая мысль. За компьютерной системой отдела кибернетики никто не следил. Сумела бы Маокавиц перекачать эти файлы без их ведома?

Шеннон надула губы.

– Я‑то уж точно сумела бы. А Маокавиц могла знать коды доступа; в конце концов, она являлась одним из директоров ЮКЭК. Для нее взлом был бы простейшим делом.

– Отлично. Теперь, Шеннон, скажите, какой смысл перекачивать всю информацию? Как можно ее использовать?

– Информацию? Есть два пути: либо продать, либо изучать.

– Пенни не стала бы ничего продавать, – возмутился Дэвис Кальдарола.

– Да здесь и продавать-то нечего, – заметила Шеннон. – Существующие программы контроля сборочного производства основаны на размытой логике, они довольно сложны и могут представлять ценность для конкурирующих компаний, но их нельзя назвать эксклюзивным продуктом. Да и в любом случае, – она махнула рукой в сторону пульта, – здесь ничего подобного нет. В этих файлах только учет выпуска продукции.

– Значит, остается изучение, – подвел я итог.

– Вы все правильно поняли, босс.

– Ладно, гений, что именно будем искать?

Она блеснула улыбкой и быстро застучала по клавиатуре.

– К ее программам доступ не ограничен, лишь к файлам. Так что давайте посмотрим.

Информация на экранах стала меняться по мере запуска различных систем меню. Шеннон, словно настороженная сова, вертела головой из стороны в сторону, внимательно следя за изменением форматов.

– Есть!

Заостренный ноготок постучал по одному из экранов.

– Эта самая. Судя по системному журналу, она пользовалась ей за день до смерти.

На экран высыпались длинные колонки красных и зеленых цифр. Шеннон моргнула и нетерпеливо уставилась в экран.

– Вот это сюрприз. Босс, это поисковая программа на упоминание о золоте.

– О золоте? – переспросил я.

Дэвис Кальдарола вздрогнул. Я заметил это боковым зрением. И он мгновенно опомнился, вернув на лицо растерянную усмешку. Интересно.

– Да, – сказала Шеннон. – Это довольно обычная подпрограмма, она сканирует файлы и отыскивает все упоминания о золоте.

– И Пенни Маокавиц использовала ее в файлах отдела кибернетики? Какой именно файл открывался одновременно с этой программой?

– Тот, что перед вами, босс.

Изображение двигалось на экране так быстро, что нельзя было ничего разобрать, кроме светящегося потока.

В уме я начал выстраивать теорию, складывая головоломку из уже имеющихся фрагментов. Растущее убеждение поддержало мою сникшую было уверенность. Столь быстрый прогресс не мог быть простым совпадением.

– Эден.

– Да, шеф Парфитт.

– Скажи, в поглощаемой тобой массе астероида присутствует золото?

– Да.

– А другие драгоценные металлы?

– В небольших количествах присутствуют также серебро и платина.

– Но все относительно, – прошептал я.

Эден поглощает ежегодно более двухсот тысяч тонн породы, как сказал мне Уоллес Штейнбауэр. И этот процесс продолжается с самого зарождения биотопа.

Дэвис Кальдарола сильно побледнел.

– Ты отделяешь драгоценные металлы и направляешь в хранилище в южной оконечности?

– Да.

– Какое количество драгоценных металлов находится там в данный момент?

– Одна тысяча семьсот восемьдесят тонн серебра, одна тысяча двести тридцать тонн золота и восемьсот девяносто тонн платины.

– Я об этом никогда не слышала, – вслух сказала Шеннон. Она даже перестала печатать и изумленно взглянула на меня.

– Я тоже, – ответил я. – Такого не говорили ни на одном брифинге. Честно сказать, я сомневаюсь, чтобы об этом знало правление ЮКЭК. Полагаю, информация о способности биотопа извлекать драгметаллы спрятана в каком-нибудь приложении, куда никто не заглядывает. Да и то, если только Маокавиц удосужилась об этом упомянуть.

– Почему? – потребовала разъяснений Шеннон.

– Ну, Дэвис? Может быть, вы нам скажете?

– Я ничего не знал, – выпалил он.

– Я не верю вам, Дэвис. Это был чрезвычайно тонкий обман, и планировался он наверняка с самого начала. Другими словами, это была идея Пенни Маокавиц.

Он беззвучно открыл рот, потом медленно опустил голову на руки и произнес вслух:

– О господи, вы все неправильно поняли.

– Так объясните нам, – потребовал я.

– Никаких личных целей в этом не имелось. Это все для Бостона, Пенни все делала ради нас.

– Она сказала, что раскроет тайну хранилища после объявления независимости, – продолжил я. – Потом все средства могли быть использованы для выкупа активов ЮКЭК.

– Вы знали? – удивился он.

– Так подсказывает логика.

– Верно. Это была красивая в своей простоте операция. Только Пенни могла создать столь изящный план. Раньше никто не пытался извлекать драгметаллы из астероидов. Да, они присутствуют и в поясе О’Нейла, но в таком ничтожном количестве, что не окупилась бы даже постройка особых комплексов. Это было бы невыгодно. Но в случае с Эденом добыча ничего не стоит, поскольку руду обрабатывает его пищеварительная система. Как вы догадались, Пенни никогда не говорила ЮКЭК об автоматической очистке металлов; и никто даже не задумывался об этом. Правление компании не планировало добычу золота на Юпитере.

– А то, о чем не знаешь, невозможно забрать себе, – сказал я. – Ловко.

– Она хотела сделать как лучше, – упорно настаивал Кальдарола.

– Сколько людей знали об этом?

– Только четверо. Пенни предвидела, что сохранить тайну будет трудно. Слишком большой соблазн.

– Я думаю, она права. Итак, она, вы, кто еще двое?

– Энтони Харвуд и Эрик Макдональд.

– А Боб Паркинсон? Он же теперь лидер группы.

Дэвис Кальдарола пренебрежительно хмыкнул:

– Ничего подобного! Она сказала, что больше не доверяет ему. Это было после спора о сроках. Пенни говорила, что накануне ответственного момента он показал свою истинную натуру. Мне также известно, что она собиралась заменить его имя в списке попечителей фонда.

– Ладно, Харвуда я знаю. А кто такой Эрик Макдональд?

– Он возглавлял отдел кибернетики, пока ЮКЭК не прислала своего вундеркинда Штейнбауэра. Эрик все еще в Эдене, руководит одной из промышленных станций, работающей в невесомости.

– Штейнбауэр ничего не знал?

– Нет. Да он даже не член Бостона.

Я вопросительно взглянул на Шеннон.

– Я бы предположил, что Пенни Маокавиц следила за Штейнбауэром. Если кто-то и мог проведать о запасах драгметаллов, то только он. Такая новость, доведенная до сведения ЮКЭК, наверняка гарантировала бы ему повышение.

– Вполне возможно, босс.

– Так что же содержалось в последнем файле, просмотренном Маокавиц?

Шеннон сверилась с экранами.

– А вот тут еще любопытнее. Строго говоря, файл не имеет отношения к отделу кибернетики. Это журнал ремонтных работ для двухместной капсулы «Дорньер SCA‑4545B». ЮКЭК держит здесь около шестидесяти таких аппаратов для обслуживания промышленных станций. Но, босс, этот журнал не имеет кода Управления космических полетов ООН. Это какая-то левая копия.

Выведенные на экран данные мне ничего не говорили.

– Запусти программу поиска золота, – посоветовал я.

Ее палец нажал на клавишу ввода.

Бинго.


– Вы видите Штейнбауэра? – спросил я Рольфа.

– Да, сэр, он в своем кабинете наискосок от того офиса, которым пользуюсь я.

– Что он делает?

– Кажется, работает за компьютером. По крайней мере, он сидит за столом.

– Отлично, не приближайтесь к нему ни при каких обстоятельствах.

Я направил джип на главную дорогу, проходящую вдоль всего биотопа. В глубине сознания отметилось, что Эден расчищает мне путь и уводит людей от киберфабрики, где находился офис Штейнбауэра. Я нажал на акселератор, разгоняя джип до пятидесяти километров в час, его предельной скорости.

– Босс, – окликнула меня Шеннон. – Я насчитала больше двухсот двадцати модификаций, произведенных в капсуле. Он меняет все: от проводов до термозащитной фольги.

– Заменяет все подряд?

– Да.

– Спасибо, Шеннон. Ниберг?

– Да, сэр.

– Когда вы будете на месте?

– Мы выезжаем из участка, сэр. Рассчитываем быть там через восемь минут.

Я увидел призрачное изображение трех полицейских джипов, вывернувших на улицу. В каждом по пять офицеров в черном облачении легкой брони. К сожалению, люди столпились на тротуарах, чтобы посмотреть на маленькую процессию. Они станут рассказывать о ней своим друзьям, а те передадут новости дальше. Через несколько минут весь биотоп будет знать о полицейской операции. Кто-нибудь невзначай оповестит и Штейнбауэра. И с этим я ничего не мог поделать.

Больше всего меня тревожило оружие, с которым придется иметь дело оперативной группе. Штейнбауэр на своей фабрике мог создать что угодно, от винтовки с нейтронным зарядом до управляемой ракеты. Мы ничего не узнаем, пока не столкнемся с ним.

Можно было бы просто послать ему вызов, сообщить, что мы все знаем и ему никуда не скрыться. Это могло сохранить чьи-то жизни, особенно если он запаникует при виде оперативной группы, врывающейся в офис. С другой стороны, он может воспользоваться предупреждением, чтобы подготовиться. Решающие приказы, вот за что мне платят.

– Эден.

– Да, шеф Парфитт?

– Ты можешь увидеть что-нибудь похожее на оружие в кабинете Штейнбауэра или где-то еще на киберфабрике?

– Нет. Но я в данный момент осматриваю механические объекты, назначение которых пока непонятно.

– Перешли их изображения Рольфу, он сумеет их оценить, и это ускорит процесс опознавания.

– Сэр, – вызвал меня Рольф. – Штейнбауэр только что спросил меня, что происходит. Я сказал, что отрабатывается учебная тревога.

– Проклятье. Он поверил?

– Он запросил подтверждение у меня, – сказал Эден. – И я подтвердил.

Через сенсорные клетки я заглянул в кабинет Штейнбауэра и увидел, что он сидит за своим столом и хмурится, глядя на ряды станков в пещере. Затем он озабоченно взглянул в сторону Рольфа и встал.

Дрожь волнения Рольфа передалась мне.

– Если он сделает хоть шаг в вашу сторону, я скажу, что оперативная группа получила приказ стрелять на поражение, – сообщил я ему.

– Спасибо, сэр.

Штейнбауэр наклонился над столом и стал что-то торопливо печатать на компьютерной клавиатуре.

– Эй! – донесся протестующий возглас Рольфа.

– В чем дело?

– Компьютерная память исчезает. Черт возьми, он стирает все, что хранилось в системе отдела кибернетики.

Штейнбауэр подхватил небольшой ящичек и вышел из кабинета. Снаружи донесся скрежет тормозов останавливающихся машин.

Красные мигающие огни превратили машинный зал в жутковатый грот с мелькающими тенями. Автоматические тележки внезапно стали останавливаться, порой рассыпая груз. В довершение ко всему сработала сирена тревоги.

Пальцы Рольфа впились в подлокотники кресла. Я сам чувствовал, как напряглись его сухожилия, когда Штейнбауэр прошел за стеклянной стеной мимо его кабинета.

– Эден, в пещере есть какие-то сервиторы-шимпы?

– Нет, шеф Парфитт. Боюсь, что никого. Шум машин их угнетает.

– Проклятье.

А я надеялся послать их наперехват и затеять свалку.

Штейнбауэр прошел до дальней стены пещеры. Сенсорные клетки позволяли увидеть крошечные капельки пота, усыпавшие его лоб. Он открыл ящичек и вынул 45‑й кольт. Как раз тот, что был изготовлен по нашей просьбе.

– Мерзавец, – буркнул я.

Мой джип только еще добрался до дамбы.

– Эден, он изготавливал пули для револьвера?

– Да. Вы сами просили его это сделать для подробной экспертизы.

– Рольф, выбирайтесь оттуда. Быстро. Эден, выводи всех из пещеры, предупреди, чтобы никто не приближался к Штейнбауэру.

Я смотрел, как Штейнбауэр заглядывает в дуло револьвера и снимает его с предохранителя.

– Штейнбауэр?

Ответа не было, хотя он и наклонил голову набок. Он продолжал путь вдоль задней стены.

– Штейнбауэр, это бессмысленно. Нам известно о золоте и капсуле «Дорньер». Бросьте оружие. Вам не удастся скрыться. Ради бога, это же биотоп, здесь негде спрятаться.

Штейнбауэр остановился перед мускульной мембраной, закрывающей проход в стене. Он подбоченился и пристально смотрел на дверь.

– Он дал команду открыться, – сказал Эден. – Но я блокировал ее.

– Куда она ведет?

– К одному из входов в инспекционные тоннели, проходящие через мою систему пищеварения.

Внезапно я увидел эти тоннели, кошмарный лабиринт, обвивающий гигантские органы. Ими была пронизана вся южная оконечность. Штейнбауэр запрокинул голову, удивленно глядя на полиповый потолок. А затем изображение пропало из моего мозга, цветные штрихи разлетелись, словно из перегоревшего голографического экрана.

– Эден, что происходит?

– Я не знаю, шеф Парфитт. Поступление сигнала от сенсорных клеток в задней части пещеры прервалось. Я не могу этого объяснить. Кто-то вмешался в подпрограмму моего восприятия.

– О боже!

Джип остановился у входа в пещеру. Десяток работников киберфабрики неуверенно бродили снаружи. Я набрал код на табло оружейного ящика между передними сиденьями джипа. Крышка поднялась, и я вытащил лазерный карабин Браунинга.

– Всем назад, – приказал я. – Уезжайте с первым же вагоном, я не хочу, чтобы кто-то остался на этом берегу кругового озера.

Через небольшую толпу ко мне протолкался Рольф.

– Вы видели Штейнбауэра? – спросил я.

– Нет. Он не пытался выйти наружу.

Я сердито покосился на вход в пещеру. Он напоминал железнодорожный тоннель, облицованный мрамором. В нем не было дверей, закрыть наглухо пещеру невозможно.

– Эден, сколько здесь входов в инспекционные тоннели?

– Одиннадцать.

– Ого. Ладно, надо эвакуировать всю южную оконечность. Увести людей от озера. Ниберг, оперативной группе рассредоточиться вокруг входов в тоннели. Если Штейнбауэр появится без предупреждения, стрелять немедленно. Бог знает, что он мог спрятать в тоннелях.

– Есть, сэр, – откликнулась Ниберг.

– Рольф, обеспечьте весь состав бронированной защитой и оружием. Я думаю, придется идти в тоннели и выкурить его.

– Уже выполняю, сэр, – мрачно ответил он.

– Шеф Парфитт, – вызвал меня Эден. – Я теряю способность к восприятию в инспекционных тоннелях, ведущих от задней стены киберфабрики.

– Протяженность тоннелей больше восьмидесяти километров, – с ужасом воскликнул Рольф. – Там настоящий трехмерный лабиринт.

– Подходящее место, чтобы спрятаться, – сказал я. – А может, и нет. Если Эден не может определить его местонахождение, Штейнбауэру самому придется ходить кругами.

Я направился к пещере, держа браунинг наготове. По стенам беспорядочно метались красные отблески сигнальных огней. В воздухе стоял сильный запах охлаждающей жидкости.

– Винг-Цит-Чонг?

– Да, Харви, чем я могу вам помочь? Меня проинформировали, что в биотопе действует вооруженная полиция, а теперь Эден говорит, что страдает от мощного сбоя в программе восприятия.

– Мне нужен ваш совет как раз по этому поводу. Уоллес Штейнбауэр изобрел способ вмешаться в работу биотопа. Предположительно, это тот же метод, каким ему удалось обмануть мониторинг шимпа. Вы с Хой Инь еще не нашли какое-то противодействие такому вмешательству?

– Уоллес Штейнбауэр?

– Да, это управляющий отделом кибернетики. Похоже, что это он убил Пенни.

– Понимаю. Подождите, пожалуйста.

Я обогнул ближайший к входу угол и осмотрел протянувшийся впереди длинный проход сборочного зала. В нем застыли автоматические тележки; две успели столкнуться, образовав целую лавину алюминиевых слитков. Штейнбауэра нигде не было видно.

– Эден, ты ощущаешь меня?

– Только через сенсорные клетки вокруг входа, остальная пещера для меня не просматривается.

– Ладно.

Я низко пригнулся и побежал по проходу. Из-за пляшущих красных отблесков было чертовски трудно заметить какое-то движение на полу зала. Как ни странно, но по пути к задней стене фабрики в моем мозгу вертелась только одна мысль: если Пенни Маокавиц убил Штейнбауэр, значит, Хой Инь вне подозрений.

Абсолютно непрофессионально.

– Харви, – обратился ко мне Винг-Цит-Чонг. – Я полагаю, мы можем оказать кое-какую помощь. Расстроенная подпрограмма, оставляемая после себя Штейнбауэром, может быть стерта, и вместо нее запущена новая.

– Отлично.

– Но и она будет давать сбой в непосредственной близости от него. Хотя именно это поможет нам определить его местоположение с точностью пятнадцать-двадцать метров.

– Чудесно. Приступайте.

Я позволил себе заглянуть на веранду, нависающую над озером. Хой Инь склонилась над Чонгом, длинная лента светлых волос упала ему на колени, ее лицо тревожно нахмурено. Его худое тело дрожит от напряжения, позади виска болезненно пульсирует жилка.

– Восприятие в пещере восстанавливается, – проинформировал меня Эден. – Штейнбауэра внутри нет. Он должен быть в инспекционном тоннеле.

Я пробежал вдоль задней стены. Полуоткрытая мускульная мембрана судорожно вздрагивала. При моем приближении ее створки успокоились.

– Штейнбауэр вызывает сбои не только в подпрограмме восприятия, – с неестественным спокойствием известил меня Винг-Цит-Чонг. – Вредоносному воздействию вокруг него подвергаются все сегменты нейронного слоя.

Из инспекционного тоннеля донесся резкий запах серы, Я закашлялся и заморгал от едкого газа.

– Что за чертовщина?

Мускульная мембрана немедленно сомкнулась.

– Должно быть, утечка из ферментных пазух, – сказал Винг-Цит-Чонг. – Сеть трубок, соединяющих их с органами, регулируется мускульными мембранами. Штейнбауэр, вероятно, нарушил подпрограмму автоматического управления.

– Господи. – Я беспомощно уставился на гладкую стену полипа. – Эден, ты еще не нашел его?

– По всей видимости, он находится в двухстах метрах от пещеры, тридцатью метрами выше вас, – ответила сущность биотопа.

– Рольф, у нас есть респираторы?

– Нет, сэр. Но мы можем воспользоваться герметичными скафандрами.

– Хорошая идея, только они затруднят…

Ворвавшийся в общую сродственную связь вопль вселял ужас силой звучащего в нем страдания. В нем слышался непреодолимый страх, боль и чудовищное разочарование. Страдающий разум молил нас, рыдал и проклинал.

Уоллес Штейнбауэр, слегка ссутулившись, стоял в тесном полукруглом тоннеле. Его освещали зеленоватые отблески полосы фосфоресцирующих клеток, проходящей по своду. Рифленые стены полипа, казалось, были высечены из настоящего камня.

От ужасного запаха Штейнбауэра рвало, а руки инстинктивно схватились за живот. Легкие отчаянно пытались извлечь из густого вонючего воздуха хоть немного кислорода. Пол уходил вперед с едва заметным уклоном вверх. Вытаращенные глаза смотрели на густую желтую слизь, текущую по тоннелю. Поток достиг его ног и медленно поднялся до голеней. Кибернетик с трудом удерживался на ногах, но подошвы скользили в коварной жиже. Голени охватило холодным огнем. А потом боль стала непереносимой – жидкость разъедала кожу и проникала в тело. Ткань брюк растворялась прямо на глазах.

Штейнбауэр поскользнулся и упал головой вперед. Боль охватила каждый сантиметр его кожи, сквозь жировую прослойку она проедала путь к мышцам и костям. Один раз он вскрикнул. Но это привело лишь к тому, что слизь проникла в рот. В пищеводе вспыхнул пожар. Руки и ноги сотрясались в конвульсиях. Изображение померкло, сменившись беспросветной тьмой.

На этом закончились и связные мысли. В течение нескольких милосердно коротких мгновений обезумевший разум еще посылал разрозненные импульсы. И все кончилось.

Вокруг меня плотной туманностью замерцали мысли. Каждая излучала глубокое потрясение, смущение и ощущение вины, вызванное увиденной сценой. Общей в них была настоятельная потребность в утешении. Мы инстинктивно льнули друг к другу, пережидая печаль.

Отец Кук был прав: разделенное с другими горе перенести легче. Мы поддерживали друг друга и не нуждались в древнем символическом покаянии.


Пятый день был почти полностью посвящен устранению хаоса, возникшего в день четвертый, то есть губернатору, репортерам (с конфиденциальным сообщением), правлению ЮКЭК, полиции и представителям потрясенного населения. Петр Зернов и я организовали операцию по очистке инспекционных тоннелей и обнаружению тела. Я переложил на его команду большую часть работы – они не возражали.

Фашоле Нокорд был доволен, что дело закрыто. Общее удовлетворение моей работой добавило осложнений членам группы Бостон. Мы наглядно показали эффективность и непредвзятость администрации ООН. От закона не смог уйти даже один из высших руководителей ЮКЭК.

Отовсюду слышались поздравления. Разговоры о повышениях и премиях. Моральный дух в полицейском участке взмыл выше осветительной трубки.

Единственной грустной нотой стало известие о болезни Винг-Цит-Чонга. Коррин сказала, что это результат колоссального напряжения при попытке преодолеть разрушительные действия Штейнбауэра на мыслительный процесс Эдена. Она была не уверена, что он сможет поправиться.

Как бы то ни было, его болезнь позволила мне вполне оправданно отложить принятие решения по поводу Джоселин и близнецов.

По той же самой причине я не стал заводить разговор об этом за завтраком шестого дня. Никто не настаивал.

В полдень я воспользовался фуникулером и отправился к причальному шпинделю северной оконечности, чтобы осмотреть сокровищницу Штейнбауэра. Охраняемый по моему требованию ангар представлял собой герметичный цилиндр из титана, усиленного ребрами из мономолекулярного кремния, с большим шлюзом в дальнем конце, куда мог войти орбитальный тягач. Металл был покрыт толстым слоем термоизоляции, не позволяющей внутреннему теплу рассеиваться в безвоздушном пространстве. Толстые связки силовых и информационных кабелей образовывали совершенно непонятные мне узоры. Я проплыл через небольшой входной шлюз, соединяющий ангар с причалом, и тут же ощутил во рту слабый металлический привкус.

Капсула «Дорньер SCA‑4545B», закрепленная между двумя причальными салазками, висела в центре обширного пространства. Это был широкий конус с двумя закругленными и сильно тонированными окошками посередине. Каждый сантиметр поверхности покрывал слой пепельно-серой углеродистой пены, хранящий следы бесчисленных столкновений с пылинками. Стрелы манипуляторов, закрепленных у носовой части, были выдвинуты до предела; их массивные узлы и тонкие сегменты придавали устройствам сходство с мандибулами насекомых.

На всем корпусе были сняты панели вспомогательных люков, давая возможность увидеть ряды сферических топливных резервуаров, блестящие детали механических приводов, приборы системы жизнеобеспечения и электронное оборудование. Шеннон Кершоу и Сюзан Ниберг в темно-синих комбинезонах, уже отмеченных пятнами смазки, парили у одного из люков. Ниберг водила портативным сканером вдоль трубы, а Шеннон что-то уточняла в своем модуле.

Я уцепился за металлический поручень на корпусе «Дорньер» в паре метров от них.

– Как дела?

– Тяжкая работенка, – ответила Шеннон. Она подняла голову и равнодушно улыбнулась. – Если вы не направите к нам кого-нибудь в помощь, мы будем возиться не один день, чтобы раскопать все золото. У нас нет опыта в разборке космического оборудования.

– Ваши специальности ближе всего к подобной технике, а обычной ремонтной бригаде это задание я не могу поручить. И считайте, что вам повезло с работой. Вчера вечером я был на киберфабрике как раз в то время, когда восстановительная команда удаляла из инспекционного тоннеля ферментирующую слизь. Людям из отдела биотехнологии Зернова потребовалось восемь часов, чтобы полностью восстановить работу органов и вспомогательных желез. А потом пришлось ждать еще час, пока не очистится атмосфера в тоннеле.

– Вы нашли тело? – спросила Ниберг.

– То, что от него осталось. Кости и внутренние органы уцелели. Еще мы нашли револьвер и несколько пуговиц от куртки. Это чертовски мощные ферменты: органы используют их для разложения боксита. Нам повезло, что мы вообще что-то нашли.

Шеннон поморщилась, выдавая испытываемое отвращение.

– Какая гадость! Думаю, вы правы, мы лучше продолжим работать здесь.

– Отлично. Сколько золота вы уже собрали?

Ниберг показала на большую круглую оранжевую сетку, парящую на конце шнура. В ней были сложены части капсулы «Дорньер»: витки проводов, монтажные платы, листы фольги.

– Пока около ста пятидесяти кило. Он подставлял его повсюду, где только мог. В схему, в термоизоляционное покрытие, в каналы для проводки. Мы думаем, что поверхность радиаторных панелей должна состоять целиком из платины.

Я перевел взгляд на отполированные до зеркального блеска треугольные лопасти в хвостовой части капсулы. Суденышко стоимостью в миллиард ваттдолларов. О господи.

– Я не понимаю, как он надеялся перетащить все это на Землю, – сказала Ниберг.

– Возможно, рассчитывал отправить «Дорньер» с одним из космических танкеров, возвращающихся в пояс О’Нейла, – предположила Шеннон. – Вполне правдоподобно. Никто не станет удивляться, что капсула так часто подвергается ремонту. Я проверяла ее официальный бортовой журнал: запрос на постановку в ангар всегда исходил от отдела кибернетики. Мы привыкли считать компьютеры непогрешимыми, тем более в таких простых делах, как рутинный ремонт. А это именно так и выглядело.

Она подняла 8-образный отрезок трубы, обернутой неизменной золотой фольгой.

– Как вы думаете, сколько всего здесь золота? – спросил я.

– Не могу сказать. После того как Штейнбауэр стер память компьютерной системы отдела кибернетики, нам остается только полагаться на ранее загруженные Маокавиц файлы. Думаю, всего не меньше семисот килограммов. Экипаж капсулы наверняка заметил бы такой излишек веса. Он свел бы на нет всю маневренность капсулы.

– Верно.

Я взял у нее отрезок трубы и поскреб ногтем фольгу. Ее толщина не превышала одного миллиметра, но даже в таком тонком листе угадывалась тяжелая мягкость драгоценного металла.

Шеннон снова нырнула в технический люк. Я подтянул оранжевую сетку и бросил в нее трубку.

– Харви, – позвала меня Коррин.

Ее подавленный тон предупредил меня о несчастье.

– Да?

– Винг-Цит-Чонг.

– О боже. Умер?

– Жаль, но это так. Четверть часа назад. Все было довольно спокойно, но усилия, потраченные на противодействие Штейнбауэру, его подкосили. И он не позволял мне помочь. Я могла бы поставить ему новое сердце, но Чонг отказался, разрешил лишь ввести легкое успокоительное.

Я ощутил, как набухают горячей влагой ее веки.

– Очень жаль.

– Ненормальные эти генетики. Они все как будто стремятся к смерти.

– А как вы себя чувствуете?

– Все в порядке. Доктора нередко сталкиваются с этим.

– Хотите, я приеду?

– Не сейчас, Харви, может быть, позже. Выпьем сегодня вечером?

– Договорились.


Дорога, ведущая к пагоде, становилась тревожно привычной. Хой Инь я нашел в плетеном кресле на веранде над озером. Она сидела, опираясь подбородком на согнутые колени, и плакала.

– Второй раз за эту неделю, – сказала она, пока я поднимался по деревянным ступеням. – Люди могут подумать, что я сломалась.

Я поцеловал ее в лоб и встал на колени рядом с креслом, так что наши головы оказались на одном уровне. Ее руки потянулись к моим.

– Мне так жаль, – сказал я. – Я понимаю, как много он для тебя значил.

Она горестно кивнула:

– Штейнбауэр убил обоих родителей Эдена, правда?

– Да, в конечном счете это так.

– Его смерть… столь ужасна.

– Быстрая, хотя и довольно грязная.

– Люди так жестоки, так безрассудны. И во всем виновата алчность Штейнбауэра. Иногда мне кажется, что целым миром правят деньги. Маокавиц создала меня ради денег. Штейнбауэр убил ради денег. Бостон намерен бороться за отделение от Земли, но в итоге это тоже вопрос собственности. Отец Кук порицает сродственную связь, поскольку она лишает его прихожан, – и это тоже своего рода жадность.

– Ты слишком обобщаешь, – возразил я. – Таких не больше одного процента. Мы не все ведем себя так.

– Ты не такой, Харви?

– Нет.

– Как ты намерен поступить с обнаруженными запасами? Отдашь правлению или позволишь Бостону их использовать?

– Еще не знаю. Сейчас, пока все изучается, я не говорил даже губернатору. Думаю, все зависит от того, какие шаги предпримет Бостон и когда. В конце концов, собственность – это девять десятых закона.

– Мой милый Харви. – Ее пальцы ласково прикоснулись к моему лицу. – Разрываешься на части. Ты такого не заслужил.

– Ты никогда не говорила мне, поддерживаешь ли ты Бостон.

– Нет, Харви. Как и мой духовный отец, я считаю, что это несущественно. Я ему верна хотя бы в этом. – Она наклонилась в кресле и обняла меня обеими руками. – О, Харви, мне так его недостает.

Да, я знаю, что не должен был этого делать. Я и не собирался. Я приехал в пагоду только потому, что знал, как ей плохо, и что утешить ее почти некому.

Так я сам себе говорил.

Ее спальня казалась спартанской в своей простоте: деревянные полы, несколько любительских акварелей на стенах. Только сама кровать была достаточно широкой, чтобы вместить нас обоих.

Сегодня между нами не было той буйной неудержимой страсти, что толкнула нас в объятия друг друга на берегу озера. Я думаю, мы оба знали, что это последняя встреча.

Потом мы долго лежали, удовлетворяясь простым прикосновением, и медлительные мысли, смешиваясь и переплетаясь, создавали ощущение мягкого восторга.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – наконец заговорила Хой Инь. – Это нелегко для меня, потому что ты хоть и должен знать, но можешь рассердиться.

– Я не рассержусь, только не на тебя.

– Я пойму, даже если рассердишься.

– Не буду. Так о чем ты?

– Я беременна. Это наш ребенок.

– Что? – Я непроизвольно сел и посмотрел на нее в упор сверху вниз. Произнес вслух: – Да как же ты могла узнать?

– Вчера я прошла сканирование в госпитале. Мне сказали, что оплодотворенная яйцеклетка жизнеспособна.

– Проклятье.

Я рухнул на спину и уставился на толстые балки потолка. Я получил дар, который может безвозвратно изменить всю мою жизнь. И я не приложил к этому никаких усилий, все получилось само собой.

– После двенадцати лет воздержания я перестала заботиться о предохраняющих средствах, – сказала Хой Инь. – Это моя непредусмотрительность. Но то, что произошло тогда утром, было так неожиданно и в то же время так правильно…

– Да, хорошо. Мы оба взрослые люди и оба несем ответственность.

Она внимательно смотрела на меня огромными влажными глазами, полными тревоги. Мои губы невольно изогнулись в усмешке, от которой я никак не мог бы удержаться.

– Ты действительно беременна?

– Да. Я хотела убедиться в этом сразу, потому что ген сродственной связи легче принимается, если он внедрен в эмбрион на самых ранних сроках.

– Ах, да. Конечно.

– Я чувствую в этом глубокий смысл, Харви. Новая жизнь зарождается сразу после смерти. И новую жизнь ждет совершенно новое общество, в котором вечно будут властвовать идеалы моего духовного отца. Я не могла бы родить ребенка в том мире, в котором росла сама. Этот ребенок, наше дитя, впервые будет абсолютно свободным от боли прошлого и хрупкости плоти.

– Хой Инь, я не уверен, что смогу поговорить с Джоселин уже сегодня. Нам с ней еще во многом надо разобраться.

Она посмотрела на меня с искренним удивлением.

– Харви! Ты не должен расставаться со своей женой. Ты слишком сильно любишь ее.

– Я…

Виноватое облегчение покрыло мурашками мою кожу. Господи, каким же мерзавцем я порой могу быть.

– Это действительно так, – решительно продолжала Хой Инь. – Я прочла это в твоем сердце. Возвращайся к ней, будь с ней. Я никогда не намеревалась тобой завладеть. Теперь уже нет необходимости в этом эгоизме и невежестве. А если потребуется отец, им будет Эден. Возможно, у меня будет любовник или даже муж. Я бы хотела иметь еще детей. Этот мир станет чудесным местом для ребятишек.

– Да, мои дети только и твердят об этом.

– Это наше прощание, Харви, и ты это тоже понимаешь, правда?

– Я знаю.

– Хорошо.

Она перекатилась на меня, и ее глаза засверкали страстью. В таком игривом настроении Хой Инь была настоящим утешением для души.

– Тогда давай сделаем так, чтобы было что вспомнить.


Мой седьмой день в Эдене разительно отличался от всех остальных, проведенных не только в биотопе, но и где бы то ни было. На седьмое утро меня разбудил новый мессия человечества.

– Доброе утро, Харви, – сказал Винг-Цит-Чонг.

Я дико взвыл, подбросил ногами одеяло и чуть не упал с кровати.

– Вы мертвы!

Джоселин посмотрела на меня как на сумасшедшего. Возможно, она была права.

Возникло ощущение улыбки.

– Нет, Харви, я не мертв. Я как-то говорил вам, что мысли священны, что это и есть сущность человека; трагедия в том, что их сосудом является плоть, поскольку плоть недолговечна. Плоть подводит нас, Харви. Когда с возрастом приходит мудрость, мы больше не можем ею пользоваться. Все, чему мы с великим трудом научились, утрачивается навеки. Смерть подстерегает нас, Харви, она обрекает на жизнь, полную страхов и сомнений. Они сковывают душу. И я решил освободить нас от проклятия недолговечности. С появлением Эдена я достиг успеха. Эден стал новым сосудом для моих мыслей. Умирая, я переместил свои воспоминания, надежды и мечты в его нейронный слой.

– О боже.

– Нет, Харви, время богов и языческого поклонения прошло. Мы стали бессмертными. Нам не нужен больше костыль веры в божества и предопределенную судьбу. Впервые за всю историю наши жизни принадлежат нам и только нам. Когда ваше тело умрет, вы тоже сможете присоединиться ко мне. Эден будет жить десятки тысяч лет, он непрерывно обновляет свою клеточную структуру, ему не грозит упадок, как всем земным существам. И мы будем жить, став его частицей.

– Я? – Это было сказано мной вслух.

– Да, Харви, вы. Близнецы Николетта и Натаниэль. Хой Инь. Ваше еще не родившееся дитя. Шеннон Кершоу. Энтони Харвуд. Те, кто обладает нейронными симбионтами, и те, в ком содержится ген сродственной связи, – вы сможете передать свои воспоминания в нейронный слой. Один только биотоп способен принять миллионы разумов. Этот разговор я веду одновременно со всеми, кто обладает сродственной связью. Моя сущность, как и все подпрограммы, индивидуальна и интегральна; я сохраняю свою личность, но мое сознание усилено тысячекратно. Я смогу совершенствоваться, стремиться к нирване, оставшейся моей целью. И приглашаю вас, Харви. Это мой дар всем людям, независимо от их натуры. Я не делаю никаких исключений, не ставлю никаких требований. Все, кто захочет, смогут присоединиться. У меня есть одна слабость: я надеюсь, что когда-нибудь все люди будут стремиться к просветлению и духовной чистоте, как и я. Но я знаю, что некоторые, если не большинство, не захотят этого; в этом удивительное чудо нашего вида – мы сильно отличаемся друг от друга, а потому нам не грозит застой.

– Вы рассчитываете, что я последую за вами?

– Я предлагаю возможность и ничего более. Смерть окончательна, Харви, если только не верить в реинкарнацию. Вы человек практичный, так что рассматривайте Эден как страховку. Ведь если смерть окончательна, что нам терять? А если вы утвердитесь в христианской вере, вы всегда можете умереть снова, только без лишней боли и страха. Подумайте об этом, Харви, у вас в запасе еще около сорока лет.

Подумать? Биологическое стремление всякой жизни – выжить. Мы осуществляем это через репродукцию, единственный известный нам способ. Был единственным. До сегодняшнего дня.

В тот момент я понял, что Винг-Цит-Чонг одержал победу. Его решение было осуществимо для всех, и кто мог бы этому противиться? С нынешнего дня каждый ребенок, живущий в Эдене или в любом другом биотопе, будет взрослеть, зная, что смерть – это еще не конец. И мои дети тоже. Какое общество сложится у них: безгранично высокомерное или тотально безрассудное? Будет ли теперь убийство считаться преступлением?

А я хочу это узнать? Более того, хочу ли я стать его частью?

Сорок лет на принятие решения. Господи, какая коварная мысль. Просто знать, что есть такая возможность, что она будет всегда; в последний момент, испуская последний вздох, стоит только мысленно дать согласие, и у тебя будет целая вечность, чтобы понять, правильно ли ты поступил. Как не задуматься о своей духовности, о месте и роли в космосе, если эта мысль будет сопровождать тебя всю оставшуюся жизнь? Невозможно получить ответы на такие вопросы без основательных размышлений хотя бы на протяжении четырех-пяти столетий. И так уж вышло…

Какое бы решение ни приняли отдельные люди, Винг-Цит-Чонг уже изменил нас всех. Нас вынудили свернуть с материального пути. Это неплохо. Вот только пока доступно не всем, это не для миллиардов людей, живущих на Земле. И это неправильно. Они не в состоянии ничего изменить, им остается завидовать и умирать.

Мне выпало колоссальное преимущество. Грешно было бы им воспользоваться, раз оно недоступно всем. С другой стороны, какая польза от моего отказа? Если бы жители Земли могли, они бы согласились.

Сорок лет, чтобы принять решение.


Десятый день можно было бы назвать днем разрядки. Я думаю, все население биотопа еще переваривало трансформацию Чонга, как они это называли. Я не встретил никого, кто решительно отказался бы от предложения бессмертия. В госпитале лежали двое смертельно больных пациентов, и оба они теперь желали скорейшей смерти. По их словам, им не терпелось осуществить прыжок в нейронный слой. В ожидании они сразу же начали перекачивать свои воспоминания. Для них такое событие означало бы конец физической боли и страданий, в том числе и для их родных.

Коррин погрузилась в пучину сомнений. Оба пациента просили сделать инъекцию, чтобы ускорить уход. Можно ли считать это эвтаназией? Поможет ли им это перейти в другое состояние? И имеет ли она моральное право принимать решение? Оба пациента вполне определенно заявляли о своих намерениях.

Ощутимо менялся моральный дух всего населения Эдена. Люди становились беззаботными и невозмутимыми, не меньше половины жителей ходили с глуповатыми улыбками на лицах, как будто на них снизошло древнее библейское откровение, а не навязанная технобуддистом замена жизни. Но, должен признать, в биотопе установилась атмосфера непоколебимого оптимизма. Люди ощутили свое отличие, свою особенность. Они верили в будущее и свое бессмертие.

Больше никто не заглядывал в церковь к отцу Куку. Я это знал точно, поскольку сам сопровождал Джоселин на службу. В храме были только мы двое.

В соответствии с развитием событий группа Бостон открыто объявила о своих намерениях. Поскольку Эден ipso facto[5] уже отошел от Земли как в общественном, так и в техническом отношении, биотоп, естественно, заслуживал собственное правительство. Что-то вроде всеобщей демократии, какую могла обеспечить только сродственная связь. У Фашоле Нокорда не осталось ни одного аргумента против. Бостон идеально выбрал момент. Новое правительство образовалось буквально за одну ночь. Люди выразили свое желание, и Эден его реализовал: всеобщий консенсус, где каждый мог выразить свое мнение и все голоса были равны. Необходимость в администрации отпала. При нашей поддержке сущность биотопа заменила весь управленческий аппарат ООН; она делала всю их работу вдвое быстрее и в десять раз эффективнее. Нейронный слой биотопа обладал достаточной емкостью, позволяющей выполнять все гражданские и юридические обязанности, составляющие основные функции любого правительства. Ему не требовалось платить, он всегда оставался абсолютно беспристрастным, и его невозможно было подкупить.

Гражданская служба без бюрократии и взяточничества. Да, мы определенно отличались от всех остальных.

Лидеры Бостона объявили и о начале выкупа активов ЮКЭК. В этом вопросе пришлось отступиться от идеологической чистоты, поскольку данный аспект обретения независимости был передан юристам земной корпорации, где Пенни Маокавиц и ее соратники готовили почву для сражений в судах. Но уверенность в успехе была высока: операция по снижению облачного сборщика проходила успешно; я официально объявил о наличии запаса драгоценных металлов, который Консенсус сделал национальным достоянием.


На двенадцатый день древняя религия нанесла ответный удар.

В тот момент я сидел в патио и наслаждался сладким вином, производимым молодым виноградником Эдена. Я уже успел оценить его вкус.

И я до сих пор не нашел решения своего семейного вопроса. Впрочем, однозначного решения, которому повиновались бы все, быть и не могло. Близнецы твердо решили остаться в Эдене. Джоселин сильнее, чем когда-либо, хотела уехать – не обладающим сродственной связью в биотопе не имелось места.

Вопрос был в том, кого поддержать, и стоит ли пытаться преодолеть предубеждение Джоселин против сродственной связи.

Мое положение осложнялось еще и предложением, полученным от Консенсуса. Было решено, что – как ни печально – биотопу все еще требуются полицейские, чтобы физически воплощать в жизнь законы, принятые Консенсусом. Люди не настолько изменились, чтобы удержаться от пьяных драк и жарких споров, кроме того, необходимо было поддерживать порядок на промышленных станциях и якорном астероиде облачной драги. Консенсус предложил мне остаться на посту шефа полиции и организовать новую службу на официальной основе.

– Харви, – позвала меня Джоселин из гостиной. – Харви, иди сюда, посмотри на это.

Ее голос звенел от сильного беспокойства.

Я выбрался из шезлонга. Джоселин стояла позади дивана, вцепившись в спинку с таким напряжением, что побелели костяшки. Она не отрывала взгляда от настенного экрана. Шла передача новостного канала с Земли.

– Что случилось? – спросил я.

– Папа, – пораженно выдохнула она. – Папа заклеймила Эден.

Я посмотрел на симпатичную ведущую.

– Заявление ее святейшества вполне однозначное и даже, по стандартам ортодоксального крыла церкви, по слухам пользующегося большим влиянием, необычайно резкое, – сказала она. – Папа Элеанор осудила все виды сродственной связи как посягательство против фундаментального христианского идеала личностного достоинства. Таков ответ церкви на поступок Винг-Цит-Чонга, генетика и изобретателя сродственной связи, после смерти тела перенесшего свою личность в биотоп Эден. Ее святейшество заявила, что это чудовищная попытка избежать божественного суда, который ждет каждого из нас. Господь создал нас смертными, сказала она, чтобы мы предстали перед Ним и познали блаженство в Его святом царстве. Порочное стремление Винг-Цит-Чонга обрести физическое бессмертие есть не что иное, как оскорбительное святотатство; он пытается бросить вызов воле Божией. Сам он волен взять на себя тяжесть сатанинского греха, но, распространив соблазн сродственной связи по всему миру, он искушает даже самых достойных и благочестивых христиан, вызывая у них сомнения. Папа призывает всех христиан, живущих в Эдене, отвергнуть путь, предложенный Винг-Цит-Чонгом. В заключительной и самой резкой части послания ее святейшество говорит, что с величайшим сожалением вынуждена отлучить от церкви тех, кто не откажется от соблазна сродственной связи. Исключений быть не может. Даже так называемая безвредная связь, контролирующая сервиторов-животных, рассматривается как угроза. Она служит коварным напоминанием о святотатстве, совершаемом на орбите Юпитера. Ее святейшество опасается, что искушение ложного бессмертия станет слишком сильным, если не покончить с ним раз и навсегда. Церковь, говорит она, сегодня противостоит величайшему моральному кризису, и это испытание необходимо встретить со всей решимостью. Мир должен уяснить, что сродственная связь – колоссальное зло, способное отвратить нас от духовного искупления.

– Как можно воспринимать это всерьез? – возмутился я. – На Земле миллионы сервиторов, управляемых при помощи сродственной связи. Не может же она отлучить от церкви их хозяев только потому, что они не откажутся от своих слуг. Это безумие.

– Использование сервиторов на Земле уже сильно уменьшается, – спокойно возразила Джоселин. – И люди поддержат ее, потому что сознают невозможность стать частью биотопа. Такова человеческая натура.

– Ты тоже поддерживаешь ее, – с ужасом произнес я. – И это после всего, что ты здесь видела. Ты ведь поняла, что в этих людях нет зла, что они просто стремятся к лучшему будущему для себя и своих детей. Докажи мне, что это не по-человечески.

Она легонько коснулась моей руки.

– Я знаю, что в тебе зла нет, Харви, пользуешься ты сродственной связью или нет. Я всегда знала это. И ты прав, осуждение папой данной технологии выглядит чрезмерно упрощенно, но ей необходимо привлечь широкие массы. Не думаю, чтобы от нее можно было ожидать чего-то другого; в наше время ей надо быть большим популистом, чем кому-либо из предшественников. И в своем стремлении она отнимает у меня детей. Я знаю, они ни за что не вернутся со мной на Землю. Единственное, о чем я жалею, это о том, что все произошло так стремительно. Может показаться, что церковь по какой-то причине вынуждена выступить против Эдена и трансформации Винг-Цит-Чонга.

– Ты в самом деле намерена вернуться на Землю, да?

– Да. Я не хочу стать призраком в ожившей машине. Это не бессмертие, Харви. Это перезапись, как песня, исполняемая снова и снова после смерти певца. Воспоминание. Обман. И ничего больше. Чонг просто хитрый старик, пожелавший навязать нам свое видение существования. И он своего добился. – Она вопросительно взглянула на меня. В ее лице не осталось ни гнева, ни обиды. – Ты едешь со мной?


День двадцатый – один из самых горьких в моей жизни. Мучительно больно было наблюдать прощание Джоселин и близнецов у лифта фуникулера. Николетта плакала, Натаниэль пытался сдержать слезы, но у него ничего не получалось. А потом настала моя очередь.

– Папа, не уезжай, – взмолилась Николетта, обнимая меня.

– Я должен.

– Но на Земле ты умрешь.

– Я останусь в ваших воспоминаниях, твоих и Натаниэля. Мне этого достаточно.

Натаниэль тоже обнял меня.

– Будь осторожен, сынок.

– Почему ты так поступаешь? – спросил он. – Ты ведь не настолько сильно ее любишь.

– Настолько, – солгал я. – Так лучше для всех нас. Ты поймешь. Здесь вас ждет удивительное будущее, вас и всех остальных эденистов. Но не меня.

– Оставайся.

– Нет, вам придется отсечь прошлое, если желаете добиться успеха. А я определенно принадлежу к прошлому.

Он покачал головой и крепче сжал мои плечи.

– Корабль отправляется через двенадцать минут, – мягко напомнил Эден.

– Мы идем.

Я в последний раз поцеловал близнецов и повел Джоселин в вагончик фуникулера. Начался плавный подъем, а я, не отрываясь, смотрел на простирающийся внизу биотоп и старался запомнить его навсегда.

– Ты действительно уезжаешь, – донеслась до меня мысль Хой Инь, звенящая непониманием.

– Да. Я не забуду тебя, Хой Инь.

– И я тебя не забуду. Но моя память будет вечной.

– Нет. Это исключительно человеческое самомнение. Хотя я не сомневаюсь, что твои воспоминания сохранятся надолго.

– Мне кажется, я никогда не понимала тебя, Харви.

– Ты не много потеряла.

– О, очень много.

– Прощай, Хой Инь. Я желаю тебе прекрасной жизни. И когда-нибудь расскажи, пожалуйста, обо мне нашему ребенку.

– Обязательно расскажу. Обещаю.


«Иренсага» принадлежала к тому же классу кораблей, что и «Итилиэн»; наша каюта ничем не отличалась от той, в которой мы летели сюда, даже ремни безопасности были того же самого цвета. Джоселин позволила мне помочь ей пристегнуться и робко улыбнулась, словно все еще не могла поверить, что я лечу с ней.

Я прикоснулся губами к ее щеке, потом пристегнулся сам. Вдвоем мы неплохо устроимся на Земле. И для меня жизнь станет намного легче, так ведь всегда бывает, когда окончательно отказываешься от борьбы. Я чувствовал обман, но, объясняя ей свои истинные мотивы, я бы ничего не добился. А она в последние дни относилась к церкви чуть более скептично. Да, мы хорошо заживем вдвоем. Почти как в добрые старые времена.

После отчаливания последнего челнока я включил экран, закрепленный на переборке, и настроился на внешние корабельные камеры. Сопла вспомогательных двигателей на мгновение ярко вспыхнули, отводя корабль от Эдена. Расстояние стало увеличиваться. Внизу показалась северная оконечность Эдена; серебристый причальный шпиндель, торчавший из ее центра, придавал сходство с куполом кафедрального собора в стиле барокко.

Я смотрел на удаляющийся биотоп, а в голове смешались самые разные эмоции: сожаление, угрызения совести, гнев и даже чувство облегчения от того, что все закончилось. Мое решение, правильное оно или неправильное, принято. Я вынес приговор.

Да и как мог бы я судить мертвеца? Как бы там ни было, Чонг уже умер. По крайней мере, он вне досягаемости правосудия, которое я представляю.

– Чонг?

– Да, Харви.

– Я не вернусь. Хочу, чтобы вы это знали.

– Вы, как всегда, знаете больше, чем говорите. Я вам поражаюсь.

– Я принял это решение не из-за вас. Я поступаю так, чтобы дать троим моим детям шанс на вероятность достойной жизни. Возможно, я даже верю в то, что вы намерены здесь создать. Вы дали людям Эдена надежду, о которой я раньше и не подозревал.

– Вы благородный человек, Харви, вы заставляете меня стыдиться.

– Но я хочу кое-что узнать.

– Спрашивайте.

– Знала ли Хой Инь, кто убил Маокавиц?

– Нет. Как и вы, я не открыл ей истину, чтобы защитить ее. Это грех всех отцов, а я искренне считаю ее своей дочерью. Я был так рад ее развитию. Если бы вы только могли видеть ее в тот день, когда мы встретились впервые. Такая красивая, такая хрупкая и глубоко несчастная. Это настоящее чудо, что из погубленного ребенка она превратилась в великолепную женщину. Я не мог допустить, чтобы она снова соприкоснулась с грязью. Поэтому я скрыл от нее истину, что является обратной формой даны. Однако я решил, что это необходимо.

– Забавно, но именно Хой Инь выдала мне вас.

– Как это?

– В тот день, когда умерло ваше тело, она спросила, как я намерен поступить с запасом драгоценных металлов. Тогда я еще никому не сообщал эту информацию. А это означало, что вы оба знали о тайном хранилище. Так могло случиться только в том случае, если ваша сродственная власть над Эденом превосходила все другие программы. Что логично предположить, поскольку вы сами составляли его мысленные подпрограммы.

– И поэтому вы сделали вывод, что убийца я?

– Не сразу. Но это навело на определенные мысли. Как мог Уоллес Штейнбауэр, проживший в Эдене всего два года, разработать метод подавления даже ваших мыслительных подпрограмм? Особенно если учесть, что полем его деятельности была кибернетика. Тогда я начал более пристально изучать его поступки. Возник наиболее очевидный вопрос: почему он не шантажировал Пенни Маокавиц, когда стало ясно, что она знает о его хищении драгметаллов? Она вряд ли стала бы просить помощи у меня. В результате они оба зашли в тупик. Если бы Штейнбауэр обратился в ЮКЭК с жалобой на ее ухищрения, сразу стало бы известно и о краже золота. В худшем случае Пенни могла бы смириться с заменой стандартных деталей «Дорньер» на золотые. Даже если бы он целиком сделал капсулу из золота, это составило бы сотую долю процента от всего запаса. И было бы не слишком высокой ценой за безопасное будущее Бостона. Тогда я стал искать скрытые мотивы и того, кто мог бы манипулировать сущностью биотопа. Нашлись только две кандидатуры, вы и Хой Инь. Оставалось раскрыть мотив. Хой Инь была главной подозреваемой, она ненавидела Пенни Маокавиц и на то имела вескую причину. Но она призналась, что чувствовала себя обманутой и что предпочла бы смерть Маокавиц от рака. Оправдание довольно мрачное, но я ей поверил. Оставались только вы.

– А вам известен мой мотив, Харви?

– Думаю, да. Вычислить его оказалось труднее всего. В конце концов, здесь все знали, что Маокавиц умирает и жить ей осталось несколько месяцев. Нужно было решить еще один вопрос: почему ее смерть потребовалась именно сейчас? Что такого особенного в этом отрезке времени? Я выяснил два аспекта. Первый: вы тоже умирали, но ожидалось, что проживете дольше Маокавиц. И второй: смерть Пенни Маокавиц была быстрой, вероятно, намеренно. С вашей способностью контролировать Эден вы могли выбирать из десятков способов, но остановились на пуле в мозг, что означало почти мгновенную смерть. Другими словами, вы позаботились о том, чтобы у Пенни Маокавиц не было ни единого шанса передать свои воспоминания в нейронный слой. Вы убили ее дважды, Чонг, вы застрелили ее тело и лишили бессмертия ее разум.

– На то была причина, Харви. Я не мог допустить, чтобы она трансформировалась раньше меня, это стало бы катастрофой. А Маокавиц была далеко не глупа, она уже начала мыслить в этом направлении. Она обсуждала такую возможность с Эденом. И это было правильно с ее стороны. Поскольку она не обнародовала свое открытие золотого запаса, я тоже не стал раскрывать весь потенциал нейронного слоя. Я должен был позаботиться о том, чтобы Маокавиц не представилась возможность провести эксперимент, а поскольку я уже знал о незаконной деятельности Штейнбауэра, я решил использовать его в качестве прикрытия. К счастью, в силу его темперамента организовать его устранение было еще легче, чем ликвидацию Маокавиц. Мне оставалось только дождаться, пока ваш отдел раскроет кражу золота, а потом заставить его паниковать. Инспекционный тоннель был лишь одним из подготовленных мной вариантов. А после его гибели никто не смог бы доказать его невиновность, и дело было закрыто.

– И все это организовано лишь ради защиты нейронного слоя от осквернения, как я понимаю, недостойной кандидатурой?

– Да.

– Значит ли это, что в итоге вы не всем позволите трансформировать личность в Эден?

– Нет. Я уже сказал, что это доступно любому, кто пользуется сродственной связью, и я не отказываюсь от своих слов. Именно поэтому я должен был стать первым. Моя философия гарантирует, что каждый волен ко мне присоединиться. Я больше ничего не могу сделать, и я ощущаю огромную радость, даря бессмертие. Кто еще в силах такое сказать, Харви? Можете ли вы утверждать, что каждый способен на подобное товарищество? Беспрекословно? Эту власть получает только тот, кто становится первым. Теперь я – сущность Эдена и, если бы захотел, мог бы стать абсолютным диктатором для всех жителей. Неугодных мне людей довольно просто блокировать. Но я не собираюсь этого делать, я выбираю дану. И, поступая так, с открытием нейронного слоя для каждого я могу быть уверен, что абсолютная власть будет недолгой, поскольку я скоро стану мультисущностью, в которой ни один персональный сегмент не будет иметь права вето.

– А Маокавиц могла не допустить такой либеральности?

– Ваше расследование выявило истинную натуру Маокавиц. Женщина, которая торгует своими порождениями, а потом отказывается даже признавать их. Женщина, которой недостает ни терпения, ни сдержанности, чтобы выслушать тех, чьи взгляды отличны от ее собственных. Вы бы доверили такой женщине основание нового человеческого общества?

– Но она хотела свободы и независимости Эдена.

– Она добивалась политической независимости и больше ничего. Бостон – такая же вертикальная калифорнийская структура, как и все остальные. Маокавиц, Харвуд и все другие искали лишь способ отделиться от Земли. Они стремились образовать безопасный, изолированный налоговый рай, где могли бы без помех развивать общество безудержной коммерциализации. Эден ничем бы не отличался от Земли, только стал бы элитарным анклавом.

– И поэтому вы ее убили.

– Я был лишь физическим средством, и я сожалею об этом, как вы выяснили через шимпа. Но всеми нами правит карма. Пенни умерла, потому что была такой, какой была.

– Да, конечно, карма.

Как можно судить мертвеца? Это невозможно. Тем более если живущие видят в нем залог будущего.

Эден на экране уменьшился до ржаво-коричневого пятнышка величиной с мой ноготь, из его центра гордо поднималась освещенная игла причального шпинделя. Вокруг мерцал бело-голубой нимб огней капсул и буксировщиков. Я всегда буду помнить это одинокое яйцо, парящее в темноте. Единственная светлая надежда, которая осталась у меня в этой Вселенной.

Только мне известно, что зарождающееся там новое общество небезупречно. Только я могу сказать играющим в саду детям об их наготе.

Еще через минуту Эден исчез с экрана. Я переключился на камеру, показывающую теплую звезду Земли.

Новые дни, старые времена

Хронология
2091 Лунный референдум по преобразованию Марса в планету земного типа.

2094 Эденисты начинают программу развития зародышей в искусственных утробах и экстенсивное генное усовершенствование эмбрионов, что приводит к утроению численности населения за десять с небольшим лет.

2103 Национальные правительства Земли объединяются в Центральное правительство. На Марсе создается база «Тот».

2107 Центральное правительство распространяет свою юрисдикцию на пояс О’Нейла.

2115 Первое мгновенное перемещение космического корабля, созданного в Нью-Конге, с Земли на Марс.

2118 Экспедиция к Проксиме Центавра.

2123 В системе Росс‑154 обнаружена планета земного типа.

2125 Планета в системе Росс‑154 получает имя Фелисити, туда переселяются первые колонисты различных национальностей.

2125–2130 Открыты еще четыре планеты земного типа. Образование многонациональных колоний.

2131 На орбите газового гиганта в системе Росс‑154 эденисты запускают рост биотопа Персея и начинают добычу гелия‑3.

2131–2205 Открыто сто тридцать планет земного типа. В поясе О’Нейла начинается массовое производство космических кораблей. Центральное правительство начинает принудительное выселение чрезмерно разросшегося населения, объем перевозок к 2160 году достигает двух миллионов человек в неделю: Великое Расселение. В первых многонациональных колониях начинаются конфликты. Отдельные государства спонсируют создание колоний по этническому принципу. Эденисты расширяют добычу гелия‑3 на все системы, где имеются газовые гиганты.

2139 Астероид Браун сталкивается с Марсом.

2180 На Земле построена первая орбитальная башня.

2205 В попытке нарушить энергетическую монополию эденистов Центральное правительство создает на орбите вокруг Солнца промышленную станцию по производству антиматерии.

2208 Появляются первые космические корабли с двигателями, работающими на антивеществе.

2210 Ричард Салдана переводит все промышленные предприятия с Нью-Конга из пояса О’Нейла на астероид в системе Кулу. Он объявляет звездную систему Кулу независимой и основывает христианскую колонию, где начинает добычу гелия‑3 из атмосферы газового гиганта.

2218 Рождение первого космоястреба, биотехкорабля, созданного эденистами.

2225 Образование Сотни семейств, связанных с космоястребами. На орбите Сатурна заложены биотопы Ромул и Рем, будущие базы обслуживания космоястребов.

2232 Конфликт в троянском астероидном скоплении на орбите Юпитера между кораблями Астероидного альянса и одной из компаний пояса О’Нейла по переработке углеводородов. Антиматерия впервые применяется в качестве оружия, что приводит к гибели двадцати семи тысяч человек.

2238 На Деймосе заключен договор, запрещающий производство и применение антиматерии в Солнечной системе. Договор подписывают Центральное правительство, Лунный союз, Астероидный альянс и эденисты. Станции по производству антиматерии прекращают работу и демонтируются.

2240 Провозглашение Джеральда Салдана королем Кулу. Основание династии Салдана.

Нюван, 2245
Аманда Фоксон стояла у ствола яблони с гладкой черной корой, когда услышала настойчивые долгие гудки пикапа. Она положила в стоящую у ног корзину спелый фрукт и крепко прижала ладони к пояснице. Спина протестующе заныла, с губ сорвался шипящий выдох.

Аманда пришла в южный фруктовый сад еще на рассвете, семь часов назад. Обычное дело для конца лета. Две недели интенсивного труда, чтобы собрать и упаковать большие зеленые шары, пока они не переспели под палящими лучами летнего солнца. Генетически модифицированные деревья, вырастая, принимали грибовидную форму, ствол в двух с половиной метрах над землей разделялся на семь главных ветвей. Мелкие ветки, переплетаясь, создавали плотный деревянный зонтик, покрытый пучками изумрудных листьев. Снизу висели блестящие яблоки – гроздьями, как виноград. При раннем сборе перенастроенный набор хромосом обеспечивал хранение плодов в течение нескольких месяцев. И каждый год повторялась гонка, чтобы вовремя доставить урожай в Харрисберг. По условиям контракта весь урожай должен попасть на склад не позже, чем через восемь дней; Аманда соблазнилась гарантированной оплатой и подписала его еще в феврале. Может, и зря, попозже можно было бы получить более высокую цену.

«Если бы у меня была выдержка Артура».

Она вышла из тени дерева, чувствуя, как в опущенных – наконец-то – руках пульсирует кровь. Блейк гнал старенький пикап, принадлежащий ее фруктовой ферме, по серпантину дороги, нырявшей в широкую долину. На каждом крутом повороте из-под колес поднимались фонтаны пыли. Губы Аманды неодобрительно сжались в прямую тонкую линию: она не раз предупреждала его, чтобы не водил машину так быстро. Сегодня вечером опять состоится серьезный разговор.

– На такой скорости он перевернет пикап к черту, – сказала Джейн.

Все сборщики, прекратив работу, наблюдали за безумной гонкой красного фургончика.

– Вот и хорошо, – буркнула Аманда. – Получу страховку и на эти деньги куплю приличный фургон.

Она вздрогнула, заметив смущенный взгляд Гая. Ее сыну было всего девять лет; в этом возрасте смешными для него казались простые грубые шутки и балаганные диалоги. В последнее время он все время ходил за Блейком, пытаясь помочь в работе на ферме.

Пикап снова посигналил, явно давая понять, что что-то случилось.

– Ну ладно, – вздохнула Аманда. Она сдвинула на затылок широкополую шляпу и вытерла вспотевший лоб. – Джейн и Ленни, пойдемте со мной, посмотрим, в чем там дело. Гай, не мог бы ты принести всем напитки. Сегодня очень жарко.

– Хорошо, мама.

Он сорвался с места и побежал к сараям по голубовато-зеленому мху, заменявшему на Нюване траву.

– А остальным хочу напомнить, что у нас осталось еще две трети сада и всего восемь дней.

Сборщики фруктов потянулись к своим деревьям и белым картонным коробкам, сложенным вокруг стволов. Это были не обычные кочующие работники, стандартно посещавшие фермы летом. Министерство Центрального правительства по вопросам занятости значительно усложнило жизнь вольнонаемным кочевникам новыми налогами и требованием иметь разрешение на жизнь в караванах. Потом рыболовецкие гавани стали вводить автоматические линии обработки, лишив их зимней работы по разделке и упаковке рыбы. Как и многие другие сообщества, кочевые рабочие почувствовали на себе гнет властей. Иммигранты различных наций Земли намеренно распределялись Министерством заселения в одни и те же районы, поскольку чиновники придерживались одобренной правительством политики многонационального объединения. В последнее время редко в каком из городов Названа не проходили стычки между различными группировками, тогда как в первое столетие первопроходцы сообща боролись с трудностями жизни в новом мире. Весной и летом многие караваны в обход долины уходили по магистральной дороге вглубь континента, где бюрократия Центрального правительства была еще не такой сильной.

Блейк, не снижая скорости, обогнул каменный дом и въехал на огороженный с трех сторон задний двор. Резко затормозив, он остановил машину у открытой двустворчатой двери кухни.

– Помогите мне! – крикнул он.

Аманда, Джейн и Ленни еще не выбрались из-под массивных местных деревьев, а он уже выпрыгнул из кабины. Задний борт грузовичка был откинут, оттуда торчали ноги. Темная ткань брюк висела окровавленными лохмотьями.

– Проклятье!

Аманда бросилась бегом. Двое молодых сборщиков быстро ее обогнали.

Человеку, привезенному Блейком, на вид казалось чуть меньше тридцати лет, одет он был в зеленый комбинезон с затейливым логотипом какой-то компании на груди, на свободно болтающемся светло-коричневом рабочем жилете оттопыривались карманы для инструментов. Смуглая кожа говорила о латино-американских корнях, черные волнистые волосы обрамляли круглое лицо с приплюснутым носом. Ростом он оказался немного ниже Аманды, руки и ноги загорели до черноты.

Аманда в шоке смотрела на его израненные ноги и окровавленные полоски ткани, едва их прикрывавшие.

– Блейк, что произошло?

– Нашел его на обочине магистрали. Он сказал, что сбросила лошадь. Я перевязал его, как смог. – Блейк с тревогой оглянулся на Ленни. – Я правильно сделал?

– Угу. – Ленни медленно кивнул, его пальцы скользнули по ноге незнакомца, легонько сжали ее. Он посмотрел на Аманду. – Этот человек не падал с лошади, это следы зубов. Я бы сказал, собачьих.

– Блейк! – Аманде хотелось прибить его или, возможно, навсегда прогнать с фермы. Как можно быть таким глупым? – Ради бога, зачем ты его сюда притащил?

– А что еще мне оставалось делать? – раздраженно бросил он в ответ.

Спорить смысла не имелось. Блейк никогда и ни за что не признается, что он неправ. Это его основной недостаток: он неспособен ничему научиться и думать хоть на шаг вперед.

Блейка, одного из дальних родственников Аманды, прислала ей семья, поскольку никто не верил, что женщина сможет самостоятельно управиться с фермой. «У тебя же три фруктовых сада, – говорили они, – больше пяти сотен деревьев. Это будущее Гая. Ты не сумеешь как следует подрезать деревья, удобрить и полить их, управиться с ягодниками, а еще ведь надо заботиться о технике». И Блейк стал жить с ней и Гаем. Ему исполнилось двадцать два года, он был слишком спокойный, чтобы раздражаться, хотя временами дьявольски упрямый. Однако самой большой ошибкой Аманды стало то, что она пустила его в свою постель. Он воспринял это как своего рода предложение партнерства, дающее право распоряжаться на ферме наравне с ней. Но ночи в сельской местности так мучительно длинны, а после похорон Артура прошло уже девятнадцать месяцев. Ей был нужен даже не секс, а тепло и человеческое присутствие, спокойствие, даваемое близостью живого тела. До сих пор Аманда умудрялась сглаживать и предотвращать возможные стычки, хотя такой глупости она предусмотреть не могла.

– Ну? – настойчиво бросил Блейк.

Аманда посмотрела на Джейн и Ленни, они явно ждали ее реакции. Кровь незнакомца капала на утоптанную землю заднего двора и расплывалась там черными пятнами.

– Ладно. Ленни, останови кровь и подлатай его, насколько сможешь. Как только он очнется, Блейк, отвезешь его в Найтсвилль. Оставь на станции или в госпитале, как он сам захочет. После этого пусть доставляет проблемы кому-нибудь другому.

Она не осмеливалась посмотреть на двух сборщиков из страха спровоцировать споры. Нельзя давать им шанса возражать, говорила она себе.

– Ленни, вы с Блейком возьмитесь за ноги, и будьте поосторожнее. Джейн, помоги мне поддержать его за плечи. Мы отнесем его в кухню, положим на стол, так будет удобнее обрабатывать раны.

Рабочие неохотно повиновались, выражая свое недовольство полным молчанием. Аманда забралась в кузов и присела рядом с раненым. Едва подсунув руки под его спину, она наткнулась на что-то твердое под жилетом. Ее ладонь автоматически потянулась туда.

Незнакомец открыл глаза, и его пальцы перехватили ее руку.

– Не надо, – прохрипел он. – Поступайте, как решили. Подлатайте меня. Потом я уйду. Так будет лучше для всех.

Он обвел взглядом окружившие его лица и нахмурился, увидев черную с серебром кипу Ленни.

Джейн и Ленни обменялись понимающими взглядами.

– Я не смогу помочь, пока ты держишь мое запястье, – спокойно ответила Аманда.

Именно этого она и боялась: его реакции на сборщиков, его ран, его оружия. Что он такого натворил, что за ним пустили собаку? Эта мысль впервые вызвала испуг. Незнакомец больше не был просто неприятностью, он стал прямой угрозой ферме и Гаю.

Вчетвером они потащили его в кухню. За все время незнакомец не издал ни звука, даже когда его бедро задело дверной косяк. Аманда знала, что сама она непременно вскрикнула бы от такой боли. Невероятный контроль заставил ее задуматься об электронных имплантах, используемых этим человеком. Регуляторы нервных волокон стоили немало, и обычные граждане ими почти не пользовались.

– Я за своей сумкой, – сказал Ленни и поспешно вышел, как только незнакомца водрузили на большой кухонный стол.

Аманда снова посмотрела на раненого, не зная, что делать дальше. Его глаза были плотно закрыты. При виде такого неестественного стоицизма даже уверенность Блейка несколько уменьшилась.

– Нельзя ли попить, – хрипло попросил мужчина.

– Кто ты? – спросила Аманда.

Пока она наполняла стакан водой из-под крана, его веки снова поднялись.

– Меня зовут Фахуд. Спасибо, что приняли меня в своем доме.

– Я не принимала.

Она подала ему стакан. Мужчина сделал глоток и закашлялся.

– Я знаю. И все же благодарю вас. У меня много друзей в городе, влиятельных друзей, они будут вам благодарны.

– Не сомневаюсь, что у тебя есть друзья, – негромко пробормотала Джейн.

– Нам бы не помешала помощь в банке, – холодно улыбнувшись, сказал Блейк. – Эти ублюдки вытягивают из нас все до капли. И не только из нас, страдают все фермеры.

– Блейк, – одернула его Аманда.

Он нахмурился, но замолчал.

Фахуд болезненно сморщился и сделал еще глоток воды.

– Что с тобой случилось? – спросила Аманда.

– Я упал с лошади.

– И получил укусы? Ленни сказал, что это, по всей видимости, крупная собака.

– Извините, но чем меньше вы обо мне знаете, тем меньше вас затронут мои дела.

– Конечно, – презрительно бросила Аманда.

Вернулся Ленни со своей сумкой. Он начал прикладывать к ногам Фахуда маленькие сенсорные диски.

– Останься и помоги Ленни, – велела Аманда Блейку. – Потом скажешь мне, когда он будет готов уехать. – Вместе с Джейн она вышла в жару заднего двора. – Извините, – почти прошипела она.

Джейн вздохнула.

– Ты ни в чем не виновата.

– Не могу поверить, что Блейк способен на такое безрассудство. Поставить тебя и твоих друзей в такое положение – это…

– В какой-то мере он достоин всяческих похвал. Его интересует только ферма, сбор фруктов, подрезка и удобрение деревьев. Политика, расовые вопросы, религия – все это его нисколько не касается. Так ведь и было задумано в начале заселения Нювана, не так ли? Наши родители пришли сюда в надежде порвать со своим прошлым; они хотели получить землю, чтобы всю свою энергию вкладывать в устройство ферм и собственное дело. И твой Блейк все еще живет их идеями.

– Он глупец. Теперь другое время.

– Нет, время не меняется, но оно порой течет вспять. Вот о чем стоит пожалеть.

– К вечеру я избавлюсь от Фахуда, независимо от того, встанет он на ноги или нет.

Джейн печально улыбнулась.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Как ты думаешь, Ленни сумеет подлечить его раны? Некоторые из них показались мне очень опасными.

– Об этом не беспокойся. Ленни проучился в школе медиков три полных года и только потом решил уехать из Харрисберга. Он не хуже квалифицированного врача. И у него богатый опыт в лечении ран, получаемых в стычках с властями.

– Никак не могу поверить, что вас вынудили уехать.

– Никто в это не верит, пока их самих не коснется беда. Нет, все не так уж и плохо, пока, во всяком случае. Ведь у нас, евреев, богатый опыт гонений – фактически такова вся наша история. Мы видим, во что превращается Харрисберг. И лучше уйти, пока спираль не пошла вниз.

– Куда вы направитесь?

– Скорее всего, в Тасмал. В последнее десятилетие туда уехали многие из наших соплеменников, наплевавшие на квоты Министерства заселения. Мы там почти в большинстве, это новейший из Нью-Иерусалимов.

– Но ведь он на континенте Дайал, не меньше чем в шести тысячах километров отсюда.

Джейн рассмеялась.

– Земля обетованная никогда не ждала нас за ближайшей горой. Это тоже часть нашей истории.

– Мне очень жаль.

– Не жалей. Со мной и остальными все будет в порядке. Мы вовремя сообразили, что пора уезжать. Пострадают упрямцы, те, кто остался.

Аманда окинула взглядом привычную обстановку заднего двора. С тех пор как она помнила себя (совсем маленькой девочкой), местные деревья, медленно покачивающие сейчас ветвями на легком ветерке, подросли метров на пять. Колодезная помпа в восточном углу знакомо постукивала, наполняя водой цистерны. Крыша длинного амбара из красной черепицы еще глубже просела после того, как нынешняя подрезка лозы джойсевайна добавила еще один слой ветвей.

«Разум не одного Блейка закрыт от внешнего мира, – неохотно признала она. – Мне здесь так уютно, что я разделяю его иллюзии. Единственное, что заботит всех, кто живет на ферме, – это сама ферма. Так и было, но до сегодняшнего дня».

– Тебе, пожалуй, надо вернуться в сад, – сказала Джейн. – Яблоки надо собрать, и ничто не должно этому помешать.

– Правильно. – Аманда растерянно посмотрела на дверь кухни. – А ты что собираешься делать?

– Немного приберусь здесь. – Джейн внимательно посмотрела на пятна крови в кузове пикапа. – Возьму шланг и смою следы. Не мешает соблюдать осторожность. Копы из Харрисберга наверняка ищут его, и что случилось с той собакой, нам неизвестно.

Аманда даже не возмутилась подсказкам на тему того, что ей нужно сделать на собственной ферме. Она вернулась в сад и сказала сборщикам, что Блейк обнаружил жертву аварии на дороге и Ленни помогает пострадавшему. Похоже, что они приняли ее объяснение лишь с легким любопытством.

Прошел еще целый час, пока Блейк не подошел к ней и не сказал, что Ленни закончил. Джейн хорошо потрудилась, смывая следы крови с пикапа, припаркованного теперь на обычном месте за воротами. Аманда не увидела даже капель крови на земле у кухонной двери, осталось только большое мокрое пятно. Теперь Джейн развела небольшой костер и старательно поддерживала огонь.

Кухню тоже вычистили – здесь сильно пахло хлоркой. Фахуд сидел у стола на стуле с высокой спинкой. Синий комбинезон сменился выгоревшей зеленой футболкой и черными полотняными шортами – она узнала вещи Блейка. Обе его ноги покрывал слой бледно-желтой пены, подсыхавшей и превращавшейся в плотный каркас.

Ленни молча кивнул ей.

– Он неразговорчив, – сказал Фахуд. – Но отличный медик. Забавно, что он помогает мне. Нас вряд ли можно назвать союзниками.

– Вы оба люди, – ответила Аманда.

– Ах, да. Это верно. Вы пристыдили нас обоих, дорогая леди.

– Что ж, можешь больше этого не бояться. Ты уже в состоянии двигаться, и я бы хотела, чтобы ты нас покинул.

– Конечно. Я и так слишком долго задержался.

– Подожди минутку, – вмешался Блейк. – Аманда, ты еще не слышала, что он мне рассказал.

– И не хочу этого слышать, – устало возразила она.

– Это не о том… ну, чем он занимается. Это о Нью-Балате, о том, какое там общество.

– И что такое с Нью-Балатом? – Она повернулась к Фахуду. – Какой чепухой ты забил ему голову?

– Это не чепуха, – возмутился Блейк. – Это решение наших финансовых проблем.

– У тебя нет финансовых проблем, – отрезала она. – Это мои проблемы. И проблемы фермы. Но не твои. Постарайся это уяснить.

– Ладно! Тогда это решение твоих проблем. И если у тебя имеются проблемы, у меня они тоже есть.

– Постарайся смотреть немного вперед, Блейк. Я вполне справляюсь с делами на ферме, можешь не беспокоиться. Деньги поступают нерегулярно, потому что работа у нас сезонная. С таким порядком я прожила всю свою жизнь. И каждая ферма в округе живет точно так же: мы получаем деньги за урожай, когда он созреет, и стараемся распределить их так, чтобы хватило на весь год. Не стоит ничего менять, потому что какому-то пришельцу это не по нраву. Эта ферма существует восемьдесят лет, и до сих пор мы отлично справлялись. Если что-то работает, не стоит ничего чинить.

– Банки уничтожают тебя своими ссудными процентами. Им наплевать на людей и их семьи. Их интересуют только деньги, и тебе работать до седьмого пота ради их выгоды.

– Ты все слишком упрощаешь. Я каждый год заканчиваю с прибылью. А в этой жизни каждому приходится работать, даже банкирам.

– Но все может быть иначе. Фахуд говорит, что совет Нью-Балата дает субсидии фермерам в своем округе, чтобы они могли купить необходимое оборудование и заплатить рабочим. А их дети за счет округа получают образование, и неплохое. Там нет частных школ для привилегированной элиты.

– Я не сомневаюсь, что совет Нью-Балата тысячами раздает щедрые субсидии. Но здесь, в округе Харрисберг, мы вместо этого берем ссуды в банке. Так что особой разницы нет. Только название. Наши займы поступают из частного сектора, в округе твоего приятеля они оплачиваются штатом. И что дальше?

– Но это справедливее, вот что. Разве ты не видишь?

– Нет.

– Они не зависят от соображений выгоды, от жадности. Вот в чем разница. Их экономическая политика контролируется демократическим путем, а у нас совсем другое дело.

– Сохрани нас бог. Блейк, я еще раз повторяю то же самое. Меня это не интересует. Я не хочу менять наших банкиров на их бюрократов. Я не хочу менять высокие проценты по ссуде на высокие налоги. У нас имеется рынок сбыта фруктов, имеется и приток наличности. Вот все, что нам нужно. Это семейная ферма, и я стремлюсь лишь к тому, чтобы она хорошо работала. Извини, если этого тебе мало. Не нравится – можешь уходить. Кроме того, на случай, если ты не помнишь, мы даже не относимся к округу Нью-Балат.

Блейк торжествующе ухмыльнулся.

– Но могли бы.

– Что?

Фахуд смущенно кашлянул.

– Я просто заметил, что эта ферма расположена на границе. Если бы вы пожелали изменить административное подчинение, в свете реальной политики это вполне возможно.

– Ох, черт.

Ей хотелось упасть на стул и опустить голову на руки. Но это значило показать им обоим свою слабость.

– Видишь? – не унимался Блейк. – Все возможно. Если только захотим, мы можем освободиться.

– Освободиться? Ты сумасшедший или просто не хочешь думать? Это ферма, и ничего более. Мы не агрономический комплекс, не главный экономический ресурс. Просто семейная ферма. Мы выращиваем яблоки, клубнику, груши и персики. Выращиваем и продаем. И это все.

– Продаем коррумпированной системе.

– Я не хочу спорить с тобой, Блейк. Этот вопрос закрыт.

– Но…

– Блейк, – мягко остановил его Фахуд. – Аманда сделала свой выбор. Ты должен уважать его.

Она так удивилась, что ничего не сказала. «Тебе и твоим дружкам я могла бы многое рассказать о свободе выбора», – подумала она. Женщины должны повиноваться своим мужьям и не имеют права голоса.

Блейк, с мрачной решимостью поджав губы, посмотрел на Фахуда, потом снова повернулся к ней.

– Отлично. Ладно. Продолжай жить в прошлом. Но, если ты еще не заметила, жизнь на Нюване меняется. Центральное правительство не вечно будет здесь властвовать. Мне-то известно, что за нынешний урожай ты получишь меньше, чем за прошлогодний. И, как ты думаешь, это беспокоит совет Харрисберга? Ничуть не бывало. Аманда, ты должна шагать в ногу со временем, пора отойти от старой колониальной политики. Только не вздумай жаловаться, когда они обанкротят ферму и продадут ее за гроши.

– На этот счет не беспокойся. – Она повернулась к Фахуду, сумевшему принять несколько смущенный вид. – Тебе пора уходить.

– Вы правы. Я прошу прощения за разногласия, возникшие между такими достойными людьми, как вы. Я никак не хотел причинять лишнего беспокойства.

– Да уж, конечно, – язвительно усмехнулась она.

В дверном проеме появилась Джейн.

– Едут какие-то люди.

– Кто? – спросила Аманда.

– Не знаю. Их четверо, все верхом на лошадях.

– Дерьмо. – Она сердито глянула на Фахуда. – Полиция?

– Сожалею, но это весьма вероятно.

– Отлично. Просто прекрасно.

– Вы всего лишь помогли человеку, который заявил, что упал с лошади. Я уже говорил, так будет лучше. Иначе вас могут обвинить в укрывательстве беглецов.

– Прошу тебя, только не применяй оружие. Здесь мой сын, да и сборщики ни в чем не виноваты.

– Клянусь именем Аллаха милосердного, я этого не сделаю. Вы намерены выдать меня им?

Аманда в нерешительности облизнула губы. Он был слишком горд, чтобы умолять ее, и не опускал голову, хотя лоб заблестел от пота. Блейк впервые за все это время не скрывал своей тревоги, его нахальство словно растаяло под ее взглядом. До него наконец дошло, какими неприятностями грозит его поступок. Этому она могла бы порадоваться, если бы не все остальное.

– Еще не знаю, – сказала она.

Если она не ошибалась насчет занятий Фахуда, ей следовало бы с криком бежать навстречу полицейским. Но… при попустительстве Министерства безопасности в последнее время участились случаи самосуда и расправы, и все во имя подавления и предотвращения беспорядков. Она никогда не переставала верить, что даже преступник заслуживает честного суда.

– Сначала я послушаю, что они скажут. Блейк, уведи его из кухни, они могут увидеть вас со двора.

– Правильно. Холодный погреб?

– Как хочешь.

«Ни во что не впутывайся, подумай о Гае».

Аманда вышла во двор и аккуратно прикрыла за собой нижнюю половину кухонной двери. В распахнутые ворота уже вбежала большая охотничья собака. Аманде потребовалось немало усилий, чтобы снова не юркнуть обратно в кухню. Это существо явно подверглось генной модификации: мощные мышцы плавно перетекали под короткой блестящей черной шерстью. Его предками были, скорее, большие кошки, чем псы.

– Возможно, она обладает сродственной связью, – сказала Джейн. – Не забывай, что в таком случае ее хозяин видит и слышит все, что видит и слышит собака.

Аманда, не доверяя своему голосу, просто кивнула.

– Я пойду и позову сборщиков.

Джейн медленно повернулась и зашагала к южному саду. Гончая дернула головой, глядя ей вслед, но этим и ограничилась.

Это были полицейские. Их серо-голубые рубашки стали отчетливо видны еще за пару сотен метров от фермы. Аманда терпеливо ждала, пока четыре лошади приближались к ней неторопливым шагом. Это высокомерие бесило ее, заставляло чувствовать себя ничтожеством, не достойным ни малейшего усилия.

Командовала группой сержант Дерри, чернокожая женщина, весившая, должно быть, вдвое больше, чем Аманда. Но ни капли жира в ней не было, только мускульная масса. Аманда мимоходом задумалась, каков же нужен обмен веществ, чтобы поддерживать эту громадину. Бело-рыжий жеребец под Дерри полностью соответствовал своей всаднице, неся ее без заметных признаков усилий. Сопровождающие трое констеблей были вполне нормальными людьми.

– Вы здесь хозяйка? – спросила сержант Дерри.

– Да, я.

– Гм-м. – Оптоэлектронные линзы Дерри вспыхнули, вызывая нужный файл, отчего в правой радужной оболочке мелькнули зеленые и красные значки. – Аманда Фоксон. После смерти мужа живет одна. Право собственности на землю по первому закону колонии было предоставлено деду. – Полицейская усмехнулась и повернулась в седле, осматривая двор и видневшиеся сады. – Отлично, очень уютно. Ваша семья неплохо справляется, Аманда Фоксон.

– Спасибо.

Во двор стали заходить сборщики, приведенные Джейн. Но даже их присутствие не придало Аманде уверенности.

– Ну, ну. – Дерри снова усмехнулась. – Смотрите-ка, что тут у нас есть. Да это самое жалкое сборище еврейских мальчиков и девочек, которое я когда-либо видела. Очень надеюсь, что у вас всех имеются идентификационные чипы.

– Имеются, – сказала Джейн.

Безграничная усталость в ее голосе, безысходность вечно гонимых, воспламенила гнев Аманды.

– Они работают на меня, – резко бросила она сержанту. – И у меня нет на них ни единой жалобы.

– Рада это слышать, – сказала Дерри. Она по очереди всматривалась в каждое лицо, запечатлевая изображения оптоэлектронными линзами. – Но с такими, как они, лишняя осторожность никогда не помешает, верно?

– Вам виднее.

– Откуда вы?

– Я из Харрисберга, – ответила Джейн. – Округ Мэнтон.

– Знаю я это место, ваши люди превратили его в настоящую дыру. А что вы здесь делаете?

Джейн улыбнулась.

– Собираем фрукты.

– Не дерзи мне, мерзавка.

Собака раскатисто зарычала, а ее черные губы раздвинулись, обнажая длинные желтоватые клыки. Джейн вздрогнула, но не отшатнулась.

– Они действительно собирают фрукты, – с нажимом произнесла Аманда. – Я попросила их приехать сюда, потому что это отличные работники. Их частная жизнь вас не касается.

– Неправильно, Аманда Фоксон. Все, что они замышляют частным образом, касается полиции.

– Это смешно.

– Разве? Вы живете в округе Харрисберг, семья первопроходцев, следовательно, вы христиане, не так ли?

– Нет, строго говоря, мы атеисты.

Дерри покачала массивной головой.

– Это вам не поможет. Со временем сами поймете. Стоит им зацепиться за этот район, и через пять лет вокруг вас будут одни евреи. Это же настоящее вторжение, спросите порядочных людей, которые жили в Мэнтоне. В местных школах они начнут преподавать свои догмы, их оптовики раскинут новые торговые сети, куда вам хода не будет. Вас выкурят с этой фермы ради какой-нибудь кошерной семейки, и вы отдадите ее за гроши, потому что других покупателей не найдется. А ваш драгоценный Гай сможет выжить только в том случае, если совершит обрезание и пройдет обряд бар-мицвы.

– Все это жалкие измышления. Вы это понимаете?

– Посмотрим. Если бы вы выглянули из своей райской долины, вы бы увидели, что процесс уже начинается. Политика Центрального правительства больше здесь не работает. Эти ублюдки душат нас своими принципами расселения. Они не слушают наших жалоб, а только шлют и шлют чужаков, не принадлежащих к обществу первопроходцев. Со временем вы придете к нам, Аманда, и, когда это произойдет, когда вы вспомните о своих корнях, мы с вами будем помогать друг другу.

Гончая потрусила к пикапу и стала обнюхивать его задний борт. Аманда не осмелилась оглянуться на Джейн.

– Что вы здесь делаете? Зачем вы приехали?

Дерри, нахмурившись, следила за собакой.

– Мы состоим в подразделении С-15 города Харрисберга.

– Простите, но я не разбираюсь в полицейских подразделениях. Что это означает?

– С-15 отвечает за борьбу с мятежниками. В основном мы вылавливаем террористов. И сейчас мы охотимся за особо опасным типом. Абдул Мусаф. Прошлым вечером он распылил струю вируса в галерее Финсбери. Пятнадцать человек попали в госпиталь с раковыми метастазами, расползающимися по всему телу. У двоих зафиксированы опухоли в мозгу. С этим уже не справиться. Понятно, что нам хотелось бы с ним поговорить. Вы не видели поблизости никого похожего?

«Я должна сказать ей, – думала Аманда. – Вирусная струя – это чудовищное оружие против невинных людей. Но я не уверена, что женщина, считающая евреев чумой, говорит правду».

– Нет. А должна была?

– Он убил одну из наших собак, преследовавшую его в паре километров от вашей дороги. Но и сам пострадал в схватке. Так что далеко уйти он не мог.

– Ладно, мы будем посматривать вокруг.

Гончая покружила у пятна влажной земли перед кухонной дверью.

– Правильно. – Дерри подозрительно поджала губы, и не думая расслабляться. – Ну а ты, еврейка? Ты видела его? Он, знаешь ли, мусульманин, член Легиона.

– Нет, я никого не видела.

– Ха. Как всегда, ничего не знаю, ничего не видел. Ладно, я не думаю, чтобы вы стали покрывать тех, кто носит полотенце на голове.

– Если вы христиане, почему держите при себе собаку со сродственной связью? Папа, как мне кажется, еще сто лет назад запретила это верующим.

Гончая резко подняла морду и уставилась на Джейн. Губы снова разошлись, на землю упали длинные капли вязкой слюны.

– Не искушай судьбу. Я тебя не арестовала только по той причине, что не хочу тратить деньги налогоплательщиков на такие мелочи. Как только закончите здесь работать, отправляйтесь обратно, в свой драгоценный Тасмал.

– Да, сэр.

Дерри презрительно хмыкнула.

– Прислушайтесь к моему совету, Аманда Фоксон, гоните этих воришек вон со своей земли, как только урожай будет убран. А на следующий год нанимайте порядочных христиан. Обратитесь в союз, у них есть списки временных рабочих.

– Я запомню ваш совет.

Если сержант Дерри и распознала иронию, она никак этого не показала. Она натянула повод и развернула своего жеребца. Гончая потрусила впереди лошадей.

Аманда только сейчас поняла, что сильно вспотела, а мускулы голеней подергиваются, как будто она пробежала до города и обратно. Джейн ласково похлопала ее по плечу.

– Неплохо для начинающего бунтаря. Ты ее осадила.

Гай прижался к бедру Аманды и обнял за талию.

– Она такая ужасная, мама.

– Я знаю. Не бойся, она ведь уехала.

– Но наверняка вернется, – тихонько пробормотала Джейн. – Такие быстро не отстанут. Твой файл теперь у нее в памяти.

– У нее нет причин возвращаться, – возразила Аманда.

Она легонько подтолкнула Гая к Ленни, а сама вернулась в дом.

Блейк помогал Фахуду подняться по ступеням из погреба. Оба дрожали от холода.

– Ты заражал людей раком?

Фахуд, задыхаясь от усилий, выбрался наверх.

– Это вам сказали полицейские?

– Да.

– Они солгали. Я нарушаю много законов этой планеты, но я не чудовище. Я бы не стал применять подобное оружие. И знаете почему?

– Расскажи.

– Потому что у нас тоже есть дети. Если бы Легион начал кампанию террора, против нас применили бы те же меры.

– Так оно и есть. Все вы боретесь друг с другом. Маньяки.

– Да. Но пока еще мы ограничиваемся диверсиями и ликвидацией ключевых фигур противника. Аллах свидетель, дальше этого мы не зашли. Если это случится, мы все пострадаем, весь этот мир будет страдать.

– Зачем? Зачем вы это делаете?

– Чтобы защитить себя. Защитить свой образ жизни. Точно так же, как сделали бы вы, если бы что-то угрожало ферме. Мы имеем право сопротивляться империализму Центрального правительства.

– Уходи, – только и сказала Аманда. В ее глазах набухали слезы разочарования. – Уходи и никогда не возвращайся.

Пикап загрузили ящиками яблок для очередного регулярного рейса к станции Найтсвилль. Во время погрузки несколько мужчин-сборщиков входили и выходили из дома и все были в широкополых шляпах, скрывающих лица. Фахуд, одетый в комбинезон Ленни, тоже вышел и направился к пикапу. В кузове он улегся в узкий, словно гроб, проем между ящиками, а сверху поставили следующий ряд.

Блейк уехал, когда до захода солнца за горы оставалось меньше часа. Аманда старалась не выдать беспокойства и занималась привычными делами по хозяйству. Сборщики в саду трудились до самых сумерек. В амбаре, на гриле с солнечной батареей, готовился их ужин. После работы все приняли душ и расселись во дворе, ожидая, когда будет еда.

Аманда, обгладывая куриное крылышко, вышла к воротам. Отсюда она увидит свет фар возвращающегося пикапа. Если Блейк не отступил от маршрута, он бы уже приехал минут сорок назад.

Гай вскарабкался на низкую ограду и сел, болтая худенькими ногами.

– Мне не понравился сегодняшний день, – с серьезным видом заявил он.

Аманда прислонилась к ограде и положила руку ему на плечи.

– Мне тоже.

– Эта толстая женщина правда офицер полиции?

– Да, боюсь, что так.

– Она никого не любит. В полиции все такие?

– Нет. Чтобы ненавидеть людей другого рода, не обязательно быть полицейским. На Нюване теперь все так делают.

– Все?

– Ну, большая часть, это точно.

– Почему?

– На то много причин. Но главная в том, что Центральное правительство принуждает разных людей жить вместе. Они думают, что так будет справедливо, что люди будут жить в одинаковых условиях. Против этого я не возражаю. Проблема в том, что иммигранты не привыкли к соседству других культур.

– Но они же все вместе жили на Земле.

– Они жили в разных аркологиях: хоть и на одной планете, но порознь. А люди, приезжающие на Нюван, особенно в последнее время, это бедняки. Они не слишком образованны, поэтому крепко держатся за свои привычки, очень упрямы и не особо терпимы.

– Мама, что ты такое говоришь? Сюда всегда ехали бедняки, разве нет? Я помню, папа рассказывал, что у дедушки совсем не было денег, когда он появился здесь.

– Это правда, но дедушка приехал по собственному желанию. Он был первопроходцем, желающим построить для себя новый мир. И в то время почти все люди были такими. Теперь все изменилось. – Аманда показала на ночное небо. – Видишь, сколько звезд? Там не такие планеты, как Нюван. Новые колониальные миры заселяются в соответствии с этнически ориентированной политикой; им помогают разные штаты Центрального правительства, так что туда попадают люди, жившие в одной аркологии. Поэтому они меньше ссорятся.

– А почему люди и сейчас приезжают сюда?

– Потому что Земля перенаселена, а мы довольно близко к ней, всего в семнадцати световых годах. Перелет к нам один из самых дешевых. Вот правительство и присылает сюда тех, кто не может позволить себе оплатить переезд на другую планету. А это в большинстве случаев безработные, мелкие преступники, то есть те, кто не хотел никуда ехать.

– Разве нельзя заставить их перестать слать людей на Нюван? – возмущенно спросил Гай. – Это наша планета. А Центральное правительство может испортить ее.

– Мы не в силах помешать Земле сбрасывать нам людей, потому что тоже подчиняемся Центральному правительству. Хотя многие считают, что так быть не должно. И это другая часть проблемы. В нашем мире теперь нет согласия.

– А мы не можем уехать в этнически ориентированный мир? Такой, каким раньше был Нюван?

Аманда порадовалась, что наступившая темнота скрывает от сына ее слезы. Единственный наивный детский вопрос свел на нет все ее достижения. Три поколения трудились, жертвовали многим и гордились, чтобы передать ему в наследство эту ферму. И что получилось? Она даже не может назвать ее безопасным убежищем от бушующего вокруг безумия. Сегодняшний день разбил и эту иллюзию.

– Других миров с народом Нювана нет, Гай, – сказала она. – Только этот. И нам придется остаться и сделать его лучше.

– Ох. Ну, ладно. – Он засмотрелся на мерцающие созвездия. – А какая из них Земля?

– Я не знаю. Никогда не думала, что важно ее отыскать.

Аманда в последний раз обвела взглядом темнеющий склон. Никаких признаков пикапа не было. Холодное уныние грозило перерасти в полное отчаяние. Не может же Блейк быть настолько глупым, чтобы пойти вслед за Фахудом? Хотя, если их поймала сержант Дерри, дело еще хуже.

Господи, пусть это будет пробитое колесо или замыкание в силовой батарее, молила она. Ей показалось, что в ночном воздухе прозвучал издевательский смех. Нет, это, должно быть, эхо в ее собственном черепе.

Тишина разбудила Аманду еще до рассвета. Она почему-то стала безошибочным признаком неприятностей. Кроме того, ей не хватало тяжести тела Блейка рядом. В его комнате тоже никого не было, кроватью в эту ночь явно не пользовались. В кухонной печи прогорели почти все дрова. Аманда преодолела порыв немедленно загрузить топку. Вместо этого она плотнее запахнула кофту и вышла во двор. Пикап не вернулся.

Она прикрыла глаза и выругалась. Блейк отправился на поиски лучшей жизни. Нет смысла и дальше пытаться себя обмануть. Он поверил политиканским разглагольствованиям о том, что их жизнь лучше, чем наша. Дурак. Глупый деревенский мальчишка.

Теперь придется искать ему замену, а это не так уж просто. При всех их разногласиях Блейк был неплохим работником. Среди нынешней молодежи это редкость.

Солнце уже начало подниматься из-за горизонта, и Аманда направилась к длинному амбару. Обильная роса сверкала на листьях джойсевайна сероватыми искрами. От гриля после вчерашней готовки еще поднимались тонкие струйки выгорающего жира, смешивающиеся с бледными лентами утреннего тумана.

Джейн или кому-то еще придется подвезти ее в Найтсвилль, чтобы забрать пикап. Если, конечно, Блейк оставил его на станции.

Только дойдя до угла амбара, Аманда поняла, что ее беспокоило с самого пробуждения. Тишина. Полная тишина. Сборщики исчезли.

Аманда выбежала на середину небольшого выгона, где стоял их транспорт.

– Нет!

Она повернулась кругом, без особой надежды пытаясь обнаружить их машины.

Но рабочие, видимо, уехали несколько часов назад, на росе не было видно их следов.

– Так нельзя! – закричала она, повернувшись к узкой колее, ведущей от фермы к шоссе. – Вы не можете уехать. Я даже не заплатила вам.

Она знала, что для них это уже не имеет значения: деньги против сержанта Дерри, обратившей внимание на их группу. Аманда рухнула на колени во влажный пушистый мох, заменяющий здесь траву. Темный страх, овладевший ее мыслями, вызвал рыдания. Страх перед будущим. Страх за Гая.

Неспешно поднимающееся солнце прогоняло прятавшиеся в садах клочья тумана. Под его жаркими лучами обильно уродившиеся яблоки, ждущие рук сборщиков, стали чуточку темнее.

Конфетки-с-ветки

Хронология
2267–2270 Восемь локальных конфликтов с использованием антиматерии среди колониальных миров. Погибает тринадцать миллионов человек.

2271 Саммит лидеров планет на Эйвоне. Заключение Эйвонского договора, запрещающего производство и использование антиматерии во всех освоенных мирах. Образование Конфедерации человечества, призванной следить за соблюдением соглашения.

2300 Эденисты входят в состав Конфедерации.

2301 Первый контакт с ксеносами. Открыта раса джикиро, стоящая на дотехнологической ступени эволюции. В целях предотвращения внешнего культурного влияния на развитие цивилизации звездная система объявлена карантинной зоной.

2310 На Марс падает первый ледяной астероид.

2330 На Валиске, независимом биотопе, рождаются первые черноястребы.

2350 Война между Новска и Гилверсумом. Новска обстреливается антиматерией. Флот Конфедерации предотвращает ответный удар по Гилверсуму.

2356 Обнаружена планета расы киинтов.

2357 Киинты присоединяются к Конфедерации в качестве «наблюдателей».

2360 Космоястреб-разведчик обнаруживает Атлантиду.

2371 Эденисты колонизируют Атлантиду.

Тропикана, 2393
Лавр удобно устроился в любимом кожаном кресле своего кабинета, обставленного в элегантном стиле Регентства, и смотрит на мир чужими глазами. Изображение поступает через сродственную связь от орла по кличке Райкер. Безмолвный союз, обеспеченный нейронными симбионтами, вживленными в костный мозг человека, и их клонами, присутствующими у Райкера, дает Лавру возможность отчетливо ощущать все, что испытывает птица.

Он наслаждается чувством свободы и мощи от полета в теле огромной птицы, оно становится утешением для его собственного стареющего тела с поседевшей головой и слабеющими мускулами. Старость неподвластна даже лучшим биомедикам Тропиканы. Зато Райкер, несравненный повелитель неба, обладает всеми наилучшими качествами.

Их дуальная сущность с распростертыми аж на три метра крыльями парит в термальном потоке над Кариваком. Полуденная жара окутала прибрежный город мертвенно-неподвижным воздухом, в котором еще отчетливее видны внизу многолюдные извилистые улицы. Это восточный квартал, старейший из заселенных районов Тропиканы, где покрытые пальмовыми листьями бунгало сгрудились всего в нескольких метрах от белого песка Миндального пляжа. Лавр смотрит на знакомые очертания побеленных стен, покрытых сплошными полосами черных солнечных панелей. У каждого домика имеется собственный крохотный садик с очаровательными цветами, огороженный заборами, давно погребенными под цветущими лианами, которые сомкнулись между собой наподобие плиток какой-то абстрактной разноцветной мозаики. Позади бунгало начинаются более упорядоченные улицы с основательными зданиями. На мощенных кирпичом площадях высятся группы деревьев, а вдоль тротуаров теснятся торговые тележки, стиснувшие и без того плотный поток велосипедов, пешеходов, коней и экипажей. Здесь нет места автомобилям и такси, чей вид мог бы нарушить очарование примитивного окружения.

Белоснежные стены двухкилометровой гавани, выращенные из биотехкоралла, сияют под палящим солнцем до рези в глазах. С высоты полета Райкера гавань выглядит идеально круглым кратером. Ее восточный край отрезал часть города, и на границе выросло тесное нагромождение складских ангаров, торговых площадок и корабельных мастерских. Восточная половина выступает в безупречно лазурное море, отражая мелкие волны, набегающие с обширного мелководного океана, занимающего девяносто пять процентов поверхности Тропиканы. Из внутреннего края гавани растут деревянные причалы, дающие пристанище сотням рыбацких кечей и частных яхт. Торговые шлюпы, курсирующие по архипелагу с экзотическими товарами, скользят по чистой воде, направляясь к коммерческому сектору.

В этот день Лавр поднял Райкера в благоуханный воздух для охоты. Его целью является маленькая девочка, идущая вдоль стены гавани, легко проскальзывающая сквозь толпы моряков, туристов и местных жителей. На вид ей не больше десяти-одиннадцати лет; на ней простое хлопковое платье сиреневого цвета, черные сандалии и широкополая соломенная шляпа. На плече висит небольшая кожаная сумка с красно-синими кисточками.

Насколько может судить Лавр, девочка совершенно не подозревает, что за ней следит целый отряд боевиков. Одновременное использование людей и Райкера, возможно, излишняя мера, но Лавр не хочет рисковать и давать девочке хоть один шанс ускользнуть.

Инстинкт хищника заставляет Райкера обратить внимание на чайку. Она летит в двадцати метрах ниже орла, парит в воздухе, словно чего-то ждет. Лавр узнает в ней модифицированную птицу с изящными обезьяньими лапками вместо обычных когтей. Сродственно она связана с Силеном. Лавр поспешно осматривает стену гавани поблизости от девочки в поисках старика, притворяющегося нищим.

Силена обнаружить нетрудно: скрестив ноги, он сидит на тростниковой циновке с блестящей лентой, повязанной поверх пустых глазниц. Он играет на небольшой флейте, рядом чашка с серебряной мелочью и диском Юпитерианского банка для самых щедрых дарителей. У его ног, зевая во весь рот, отдыхает черный кот.

Девочка проходит мимо, кот поворачивает голову, глядя вслед и явно оповещая старого мошенника о сумке.

Лавра охватывает холодная меланхолия; Силен больше двадцати лет зарабатывает в гавани, Лавр лично предоставил ему это право. Но слежку за девочкой прерывать нельзя, ничто не должно ее испугать или насторожить. Ничто. Никакие сантименты.

Лавр снова в своем кабинете; используя кортикальный чип, он открывает защищенный канал связи с Эригероном, лейтенантом боевого отряда.

– Ликвидируй Силена, – лаконично приказывает он.

Чайка уже стала снижаться, нацелившись на сумку девочки. За прошедшие годы алчная птица лишила кошельков и кредитных дисков сотни туристов и моряков.

Лавр позволяет проявиться природному инстинкту Райкера. Кончики крыльев слегка вздымаются, и огромная птица плавно меняет курс. Затем крылья сворачиваются, и начинается головокружительное падение.

Райкер настигает чайку, его стальные когти точно перехватывают и ломают птичью шею.

Силен инстинктивно поднимает голову.

Двое боевиков уже заняли позицию за его спиной. Эригерон наклоняется, словно хочет сказать что-то по секрету, даже губы уже приоткрыты, чтобы прошептать тайные слова в ухо старинного друга. Длинные вампирские клыки пронзают кожу на шее Силена. Сквозь каналы в зубах в кровь вводится яд, и все мышцы в теле старика сводит судорогой.

В десяти метрах от них девочка останавливается у тележки с фруктами и покупает несколько апельсинов. Эригерон и его напарник оставляют старика, склоненного над умолкнувшей флейтой, с беспокойно мяукающим котом рядом. Райкер взмахивает крыльями, взлетает над стеной гавани и бросает мертвую чайку в искрящуюся воду.

Лавр позволяет себе передышку. Большую часть жизни он потратил на то, чтобы установить порядок в процветающем прибрежном городе. Потому что контроль возможен только в том случае, если есть порядок и покорность.

Совет Каривака может издавать законы, но хозяин города – Лавр. Он управляет гаванью, и половина морской торговли проходит через его склады. Его холдинги владеют космопортом и выдают лицензии компаниям, обслуживающим прибывающие космопланы. Это по его настоянию пятьдесят лет назад было утверждено послабление конституционных законов, касающихся генетических исследований, и Тропикана стала единственной в Конфедерации планетой адамистов, где процветает биотехнология. Торговля привлекает тысячи кораблей, и каждое посещение, каждая сделка увеличивают его состояние и могущество. Полиция считается с ним, не говоря уж о таких мелких преступниках, как Силен, гарантируя, что Каривак останется безопасным местом для неумолимо смертных миллиардеров, посещающих городские клиники, которые специализируются на процедурах, предотвращающих старение. Ничто здесь не происходит без ведома Лавра, без его одобрения и без его доли в любом деле. Об этом знают все без исключения горожане и усваивают данную истину раньше, чем учатся ходить.

Но эта девочка пренебрегла установленным порядком. Обычно такой поступок влечет за собой мгновенное возмездие – юность и незнание Лавр не считает достаточным оправданием. Она продавала биотехустройства без согласования с хозяином гавани; странные устройства, на их создание не выдавалась лицензия ни в одном учреждении Тропиканы. И торговля велась довольно изобретательно. Устройства она продавала исключительно членам экипажей космических кораблей.

Лавр, возможно, никогда бы и не узнал об этом, если бы не капитан черноястреба «Танери», попросивший его о личной встрече. Он просил о посредничестве, желая экспортировать «конфетки-с-ветки» по всей Конфедерации, и заранее был согласен на любой процент от выручки, назначенный Лавром. Он рассказал, что одно такое устройство купила его инженер-ядерщик, а потом эта женщина сводила с ума своих коллег-мужчин воспоминаниями о мамонтах и саблезубых тиграх, полученных после приема «конфетки».

Разговор сильно встревожил Лавра, поскольку он понятия не имел, о чем говорит капитан. Биотехиндустрия – это основа его состояния и власти, единственная отрасль экспорта Тропиканы. Частные лаборатории могут осуществлять какие угодно научные программы, но производство и сбыт должны оставаться под его контролем, тем более в Кариваке. Смерть последнего торговца, продавшего не одобренное им устройство, наступила довольно быстро и была мучительной…

В тот раз провинился Рубус, вырастивший в личном резервуаре улучшенную форму узлов памяти. Довольно безобидный предмет. Эти скопления клеток, чем-то напоминающие бородавки, способны хранить всю поступающую в мозг информацию и выдавать ее по запросу, позволяя потребителю вызывать любой фрагмент воспоминаний. В высших кругах даже стало модно носить подобные узлы на шее наподобие ожерелья.

Рубус искренне верил, что Лавр посмотрит сквозь пальцы на пару сделок. Ничего-то они не понимают. Дело не в безвредной структуре узлов памяти: Лавр не может позволить себе ни малейшего отклонения. Потому что две сделки быстро превратятся в три, потом в пять. А потом этот опыт захочет повторить кто-то еще.

Лавр уже как-то вел подобную войну. И повторения не будет. За право властвовать над городом он заплатил жизнью собственного сына, убитого боевиками конкурента. Так что впредь он не потерпит никаких разногласий и возврата к фракциям и стычкам между бандами. В Тропикане и других городах есть влиятельные люди, есть младшие члены императорской семьи, но никто из них не способен бросить ему вызов. А Рубуса использовали в качестве наживки в спортивной рыбалке, когда капитаны яхт возили клиентов в архипелаг на поиски знаменитых местных бритвокальмаров.

В общем, Лавр вежливо и спокойно расспросил капитана черноястреба, не купил ли интересную новинку еще кто-то из его команды. Услышав, что имелся и второй экземпляр, он послал Эригерона и весь свой отряд в отель вместе с перепугавшимся капитаном. Боевики выкупили «конфетку-с-ветки» у неудачливого офицера, а также убедили женщину рассказать о девочке все, что она помнила.

Лавр испытал «конфетку», и устройство погрузило его в тот же иллюзорный мир, о котором рассказывала офицер «Танери». Он не ошибся в своих мрачных предчувствиях. Новинка не имела ничего общего с кортикальным чипом, создающим виртуальную реальность, это было настоящее воспоминание о давно ушедшем времени и месте. Он действительно помнил, как был там. Кто-то нашел способ ввести фантазийные ощущения в химические агенты памяти, поступающие прямо в мозг.

Обладание этим процессом сулит Лавру состояние, не уступающее богатствам всего семейства Салдана. Визуализация воображения, нечто вроде готового живописного полотна, о котором веками мечтали художники. Перманентная память будет иметь колоссальное значение и в образовании, даже сможет заменить технику кортикальных чипов. Открытие, эквивалентное «Слезам Норфолка». Вот из-за чего старина Силен превратился в груду тряпок, а кот жалобно мяукает у его ног. Вот из-за чего всю последнюю неделю двадцать пять лучших боевиков Лавра слоняются в толпе у гавани, разыгрывая из себя экипаж звездолета и разыскивая девочку.

Сегодня их усилия были вознаграждены: она продала «конфетку-с-ветки» одному из боевиков. Сама девочка никакого значения не имеет, ее так тщательно оберегают только для того, чтобы узнать путь к источнику революционного биотехпродукта.

Девочка уходит из гавани, и Райкер сопровождает ее вдоль бульвара. Но Лавра постоянно преследует вымышленный пейзаж, подаренный «конфеткой».


В каком-то прошлом безвременье Лавр шел через земной лес. Это происходило в Европе, в эпоху, предшествующую индустриализации; вокруг возвышались лиственные деревья – больше, чем сама жизнь, темные, древние, с неровной и потрескавшейся корой. Он брел по узким звериным тропам, петляя между стволами, осматривая пологие склоны и извилистые долины, слушая птичье пение и вдыхая аромат цветов. Под раскидистыми ветвями, нависающими над головой, стояла бодрящая прохлада. Ливень золотистых лучей проникал сквозь зеленую листву и пятнами падал на землю.

Это был его дом, каким не может стать ни один из пригодных для жизни миров, какими бы пасторальными пейзажами они ни соблазняли. Природа, с которой он одновременно переживал эволюцию, его естественная среда обитания.

Он помнил ощущения тех времен, тщательно сберегаемые, ценимые и не тускнеющие. Лавр тогда был новичком в этом древнем мире, и каждое новое открытие сопровождалось радостным изумлением.

Ему встречались солнечные поляны с высокой травой, пестреющей дикими цветами. Темные продолговатые озера, наполняемые водопадами, с шумом падавшими со скал из светлого песчаника. Он нырял в них и громко вопил, когда от ледяной воды перехватывало дыхание.

Потом он шел дальше и наслаждался дремотным теплом золотисто-розового солнца, которое все время оставалось на полпути к закату. Он срывал фрукты с деревьев, впивался зубами в душистую мякоть, и густой сок стекал по подбородку. Даже вкус обладал жизненной силой, которой не могло быть в плодах адаптированных цитрусовых деревьев Тропиканы. Его смех раскатывался между стволами, пугая белок и кроликов.

Если бы Лавр вошел в такой лес в реальной жизни, он не нашел бы в себе сил вернуться. Фрагмент памяти был самой прекрасной частью его существования. Детское ощущение чуда и открытие соединились в одном дне. Он снова и снова переживал это воспоминание, погружаясь в иллюзию с пугающей частотой. И в награду за погружение видения оставались такими же свежими, как будто он вошел в лес лишь несколько минут назад.


Район Лонгторп раскинулся по восточному краю Каривака, повторяя волнистые контуры подступающих холмов. Здесь находятся разорившиеся заводы, брошенная тяжелая техника и полуразвалившиеся жилые капсулы, приютившие бедняков более столетия назад. Это трущобы, где бессильно даже могущество Лавра.

Те, кто добился хотя бы минимального успеха в новой жизни на этой планете, перебрались ближе к океану или на другие острова архипелага. Те, кто остался, лишены мужества, они более других нуждаются в помощи, а получают ее в последнюю очередь.

Но даже здесь цветут и завоевывают место под солнцем мощные растения, привезенные колонистами. Цепкие лозы карабкаются между обветшавшими двадцатиэтажными нагромождениями капсул, пышная трава покрывает территорию парка, где гоняют мяч босоногие ребятишки. И только за старыми подъездными путями, в глубине промышленной территории, куда направляется девочка, зелень уступает место желтоватой почве и жалким кустикам случайно уцелевших сорняков. Выгоревшие изображения черепа и костей, висящие на изъеденном ржавчиной заборе, предупреждают об опасности этого участка, но девочка без колебаний шагает дальше. Она петляет между горами сваленных остекленных блоков, пробирается по камням, увязшим в глине, покрытой красными и синими пятнами химикатов, которые просачиваются из подземных хранилищ.

Ее конечной целью оказывается старое офисное здание фабрики, снесенной еще лет двадцать назад. Строение выглядит настоящей развалиной, кирпичная кладка местами осыпалась, из щелей пробиваются трава и кусты.

Девочка проскальзывает в щель под рифленым щитом, прибитым поверх окна, и исчезает из поля зрения Райкера.


Два часа спустя Лавр останавливается перед тем же самым щитом, а его боевики занимают позиции вокруг. Его присутствие заставляет отряд нервничать, но в то же время вызывает почти сверхъестественное внимание к деталям. Личное участие Лавра в операции – дело неслыханное. В последнее время он вообще редко покидает пределы своего поместья.

Эригерон посылает внутрь сродственно связанного с ним хорька. Угольно-черный зверек кажется Лавру настоящей змеей на лапах, а ведь он действительно обладает ошеломляющей способностью проникать в самые узкие щели, как будто имеет гибкие кости.

По словам Эригерона, внутри только двое: девочка и маленький мальчик, судя по всему, больной. Кроме того, он говорит, что в комнате стоит какая-то машина, питающаяся от фотосинтезирующей мембраны, висящей под слуховым окном. Лавр досадует, что не может перехватить сродственную связь с хорьком, так как она уникальна и недоступна никому, кроме реципиентов. С большим удовольствием он сам бы все осмотрел; Райкер же передает ему только размытые контуры, подмеченные через заросшие зеленью слуховые окошки.

Лавр приходит к неприятному выводу, что изобретатель «конфеток-с-ветки» отсутствует. Можно было бы подождать, организовать засаду и встретить его. Но цель уже слишком близка, чтобы задерживаться для скрытых действий, а каждое промедление означает, что о новинке может узнать кто-то еще. Если информация о «конфетках-с-ветки» распространится, его власть может рухнуть. Теперь это вопрос выживания.

Что ж, девочке придется рассказать ему, где скрывается изобретатель. У него есть способы добиться правдивых показаний.

– Вперед, – командует он Эригерону.

Боевики с обманчивой легкостью устремляются в офисное здание; поджарые гончие бегут впереди, проверяя наличие мин-ловушек особыми сенсорами. Лавр смотрит, как одетые в броню фигуры исчезают внутри, и ощущает волнение, какого не испытывал уже не один десяток лет.

Через пару минут Эригерон возвращается и поднимает визор своего шлема, открывая бледное скуластое лицо.

– Все в порядке, мистер Лавр. Мы их заблокировали.

Лавр спешит внутрь, подгоняемый жгучим нетерпением.


Свет проникает в комнату через единственное грязное слуховое окно. Груда подушек и грязных одеял обозначает спальный угол. В центре из сложенных кирпичей построена печурка, внутри потрескивают тонкие сломанные ветки, добавляя к солнечному свету свое рубиновое сияние. Мрачная нищета логова более или менее согласуется с ожиданиями Лавра, если бы не книги. Их здесь сотни, высокие стопки ветхих бумажных изданий громоздятся под опасными углами. Нижние книжки уже настолько испорчены, что никуда не годятся, их страницы склеились в нераздельные брикеты гниющей массы.

В поместье Лавра собрана коллекция классической литературы в кожаных переплетах, перевезенная с Кулу. Он знает, что на Тропикане книг больше ни у кого нет. Все остальные пользуются пространственными чипами.

Девочка сидит на корточках возле больничных носилок и, словно защищая, обнимает за плечи мальчика с грязными рыжими волосами, которому на вид не больше семи-восьми лет. На его голове пожелтевшая повязка, закрывающая глаза. Из-под ткани просачивается гнойная жидкость, засыхающая корочкой на его щеках. У него больные ноги, тонкая кожа обтягивает кости, на ней выступают узловатые голубые вены.

Лавр оглядывается на своих бойцов. Плазменные карабины направлены на двух перепуганных детей, гончие дрожат от возбуждения, готовые к прыжку. В широко открытых зеленых глазах девочки блестят едва сдерживаемые слезы. Ему становится стыдно.

– Хватит, – бросает он. – Эригерон, останься, остальные пусть выйдут.

Лавр присаживается на корточки рядом с детьми. Его суставы протестующе поскрипывают.

– Как тебя зовут? – спрашивает он девочку.

Теперь, когда их лица на одном уровне, он видит, какая она хорошенькая; растрепанные рыжеватые волосы до плеч явно нуждаются в мытье, а кожа у нее молочно-белая и немного веснушчатая. Любопытно. Поддерживать такую бледность под солнцем Тропиканы можно только при помощи особых косметических процедур, а стоят они немало.

Она вздрагивает, испуганная его приближением, но не снимает рук с плеч мальчика.

– Торрейя, – говорит она.

– Извини, что напугали тебя, Торрейя, мы этого не хотели. Ваши родители где-то неподалеку?

Она медленно качает головой:

– Нет. Здесь остались только Жанте и я.

Лавр кивает на мальчика:

– Твой брат?

– Да.

– А что с ним?

– Его папа сказал, что он заболел. Заболел серьезно, так что папочка не мог его вылечить, но собирался узнать, как это сделать, Тогда мы бы смогли уйти отсюда.

Лавр снова смотрит на слепого мальчика-калеку. Что лишило его ног, сказать невозможно. Лонгторп перенасыщен токсичными веществами, под рассыпающимся верхним слоем почвы лежит целый пласт вечных резервуаров, которые должны были стать прочным основанием для огромных промышленных зданий в период восстановления экономики этого района. Лавр помнит поддержанный советом проект развития промышленности, выдвинутый лет восемьдесят назад. Но вечность кончилась меньше чем через пятьдесят лет. Заводы так и не были построены. И теперь это слишком бедный район, чтобы иметь какое-то влияние в городском совете и настаивать на принятии программ очистки.

Жанте показывает пальцем вверх.

– Это ваша птица? – спрашивает он высоким, звенящим от любопытства голосом.

Райкер примостился на краю слухового окна, крупная голова угрожающе смотрит вниз.

– Да, – отвечает Лавр. Его глаза подозрительно сужаются. – А как ты узнал, что она там?

– Его папа дал нам сродственную связь, – объясняет Торрейя. – Я смотрю для него. Я не против. Жанте был таким одиноким наедине со своими мыслями. Его папа сказал, что это только до тех пор, пока он не узнает, как его вылечить.

– А где же теперь ваш папа?

Девочка опускает глаза.

– Я думаю, он умер. Он был очень болен. Что-то внутри, понимаете? Он часто кашлял кровью. А потом ему стало еще хуже, и однажды утром он ушел. Чтобы мы ничего не видели, наверное.

– Как же ваш папа собирался узнать о лечении Жанте?

– При помощи «конфеток-с-ветки», конечно.

Она поворачивается и показывает на еще более темный угол комнаты.

Машина представляет собой модифицированный модуль жизнеобеспечения. Компьютерная техника и биотех, металл, пластик и органические компоненты, соединенные таким невероятным способом, что Лавру кажется, будто кто-то намеренно хотел отпугнуть случайного зрителя. Ребристое шаровидное растение, торчащее из середины, похоже на кактус без колючек, высотой около метра, но темное и твердое, словно тиковое дерево. Вместо верхушки у него полужидкая студенистая масса, из которой формируются плотные крошечные сгустки, растущие вдоль вертикальных ребер. Они похожи на мелкие серовато-зеленые кактусы диаметром не больше двух сантиметров, испещренные сиреневыми кольцами.

Один из биотехников исследовал «конфетку-с-ветки», полученную от офицера «Танери», перед тем как Лавр решился ее попробовать. По его словам, клетки вещества насыщены протеинами нейрофизина, внутриклеточного проводника неизвестного типа. Они взаимодействуют непосредственно с синаптическими щелями мозга и, по его мнению, передают воспоминания. Но как производятся нейрофизины, как они форматируются, чтобы создать когерентную последовательность ощущений, биотехник не имел ни малейшего понятия.

Лавр уставился на необычную живую машину, и в его голове тотчас всплыли воспоминания о прогулке по лесу.

– Это именно те «конфетки-с-ветки», которые ты продаешь? – спрашивает он. – Те самые, в которых есть лес?

Торрейя нерешительно шмыгает носом, потом кивает.

Позвоночник Лавра сводит, словно от холода. Это же единственная машина.

– И «конфетки» с доисторическими зверями?

– Да.

– Откуда взялось это устройство?

Он уже уверен, что знает ответ.

– Его вырастил отец Жанте, – отвечает Торрейя. – Он был специалистом по генетике растений, говорил, что выводит водоросли, которые смогут питаться камнями и выделять из них химические вещества. Но после несчастного случая компания закрыла лабораторию, и у него не стало денег, чтобы лечиться самому и лечить Жанте. Поэтому он сказал, что запустит медицинскую информацию в «конфетки» и сам станет своим доктором.

– А воображаемые земли? – спрашивает Лавр. – Откуда они берутся.

Торрейя смущенно оглядывается на Жанте, и Лавр начинает понимать.

– Жанте, будь хорошим мальчиком, скажи мне, откуда появляются фантастические земли, – говорит он, при этом вежливо и серьезно улыбаясь Торрейе.

– Я их создаю, – выпаливает Жанте, и в его звонком голосе слышится паническая дрожь. – Я получил сродственную связь с биопроцессором машины. Это папа устроил. Он сказал, что кто-то должен заполнять чем-нибудь «конфетки-с-ветки», что они не должны пропадать. Поэтому Торри читает мне книги, а я думаю о местах, которые там описываются.

Лавр выбирается из своего темного леса. Его собственная степень по биотехнологии была получена девяносто лет назад. А о сродственной связи человека и растения он и не слышал.

– И вы можете наполнить «конфетки» чем угодно? – хрипло спрашивает он.

– Да.

– И продаете их в гавани?

– Да, – подтверждает девочка. – Если я продам их много, я смогу купить Жанте новые глаза и ноги. Только я не знаю, сколько это стоит. Много, я думаю.

Лавр буквально дрожит при мысли о том, что могло бы случиться, если бы не он первым нашел этих детей и их машину. С ее помощью можно запустить механизм синтеза программируемых нейрофизинов. О чем раньше он опять-таки даже не слышал.

Торговый потенциал поражает его своими масштабами.

Он заглядывает в большие зеленые глаза Торрейи. Их взгляд выражает пассивное любопытство, девочка явно ждет, что будет с ними дальше. Дети, как он понимает, обладают интуитивной способностью постигать самую суть ситуации.

Он кладет руку ей на плечо, втайне надеясь, что делает это в покровительственно отеческой манере.

– Эта комната кажется мне не слишком приятной. Вам нравится здесь жить?

Торрейя поджимает губы, обдумывая ответ.

– Нет. Но нас здесь никто не беспокоит.

– А вы не против поселиться со мной? Там вас тоже никто не будет беспокоить. Я обещаю.


Поместье Лавра находится на высоком мысу, в горах, защищающих Каривак с берега. Каменный фасад его дома выходит на город и океан. Он купил эту усадьбу ради открывающегося вида, и вся территория была превращена в ожившую картину.

По пути в горы Торрейя прижимается лицом к окну «Роллс-ройса». Окружающие пейзажи заворожили ее. Жанте сидит рядом и восторженно хлопает в ладоши, получая от нее изображения живописных лужаек и статуй, извилистых гравийных дорожек, прудов и фонтанов.

Ворота внутренней части поместья закрываются за бронзовой машиной, и она въезжает во двор. Павлины приветственно разворачивают свои пышные хвосты. Из главного входа вниз по каменным ступеням сбегают слуги. Жанте бережно поднимают с сиденья и несут внутрь. Торрейя стоит на гранитных плитах и вертится кругом, восхищенно приоткрыв рот.

– Это правда? – восклицает она. – Мы действительно можем жить здесь?

– Да. – Лавр широко улыбается. – Правда. Теперь это ваш дом.

Поздороваться с ним выходят Камассия и Абелия. Камассии двадцать лет, это высокая восточная красавица с длинными темными волосами и налетом аристократизма. Раньше она жила с Кочи, купцом из Пальметто, обладателем выданной Лавром доходной франшизы на продажу собак со сродственной связью на колониальные планеты первой стадии развития, где их использовали для поддержания порядка. Потом Лавр решил, что был бы рад видеть Камассию нагой на своей кровати и наблюдать, как ее хладнокровная сдержанность сгорает под напором животной страсти. Кочи, изрядно потея и улыбаясь, немедленно сделал ему этот подарок.

Такие капризы помогают поддерживать репутацию Лавра. Своей уступкой Кочи преподал остальным урок покорности. Если бы он отказался, Лавр превратил бы в урок его дальнейшую судьбу.

Абелия моложе, ей шестнадцать или семнадцать, светлые волосы мелко вьются по плечам, фигурка стройная и компактная, восхитительно изящная. Лавр взял ее у родителей пару лет назад в уплату за протекцию и карточные долги.

При виде Торрейи девушки озадаченно переглядываются, видимо гадая, кого из них она заменит. Пристрастия Лавра им известны лучше, чем кому-либо еще.

– Это Торрейя, – говорит Лавр. – Теперь она будет жить с нами. Принимайте новую гостью.

Торрейя, подняв голову, переводит испуганный взгляд с Камассии на Абелию. Затем Абелия улыбается, снимая напряжение, Торрейю ведут в дом, и ее сумка волочится за ней по каменным плитам. Камассия и Абелия принимаются болтать с девочкой, словно старшие сестры, и заводят спор, как причесать ее волосы после мытья.

Лавр отдает серию приказов своему мажордому, заказывая новые платья, книги, игрушки и подходящую мебель, а также медсестру для Жанте. Он чувствует себя почти образцом добродетели. Такого отношения удостаивались лишь редкие пленники.


На следующее утро Торрейя врывается в спальню Лавра; ее миниатюрная фигурка излучает такую энергию, что заставляет его чувствовать себя настоящим стариком. Она подстерегла горничную и теперь сама несет поднос с его завтраком.

– Я уже давно на ногах, – весело сообщает она. – Я наблюдала рассвет над морем. Никогда такого не видела. А вы знаете, что с балкона видны ближние острова архипелага?

Она, похоже, совершенно не придает значения обнаженным Камассии и Абелии, лежащим в его постели. Такое легкое восприятие дает ему повод для размышлений: еще год или два, и у нее тоже появится грудь.

Лавр неплохо сохранился для своих ста двадцати лет и на посягательства седой энтропии смотрит с презрением, доступным только людям с огромными средствами. Но биохимические процедуры, сохраняющие плотность кожи и рост волос, и генная терапия, поддерживающая работу внутренних органов, не способны на чудеса. Прожитые годы свели его сексуальную жизнь практически к нулю. Теперь он удовлетворяется простым наблюдением за девушками. Он уже предвкушает великолепную сцену лишения Торрейи невинности в опытных руках Камассии и Абелии.

Его специалисты успеют к тому времени разгадать тайну «конфеток-с-ветки».

– Я знаю об островах, – спокойно отвечает он, а Камассия принимает из рук девочки поднос. – Мои компании поставляют зерна коралла почти по всему архипелагу.

– Правда?

Торрейя посылает ему солнечную улыбку. Лавр поражен, какой хорошенькой стала она после надлежащего ухода. На Торрейе белое, отделанное кружевом платье, а ее волосы немного завиты. Изящное личико лучится энтузиазмом. Он восхищен ее способностью найти счастье в таком элементарном явлении, как рассвет. А сколько рассветов было в его жизни?

Камассия тщательно отмеряет молоко в чашку Лавра, потом из серебряного чайника доливает чай. Если его утренний чай не будет приготовлен в соответствии со строгими требованиями, упреки будут сыпаться на всех без исключения до самого обеда.

Абелия приступает к намазыванию масла на тост, а Торрейя берет с подноса маленькую фарфоровую тарелочку. На ней лежит «конфетка-с-ветки».

– Мы с Жанте сделали это специально для вас, – говорит она, смущенно прикусывает нижнюю губу и с опаской протягивает тарелочку Лавру. – Это в благодарность за то, что вы забрали нас из Лонгторпа. Папа Жанте всегда говорил, что надо благодарить людей, которые делают нам добро.

– Ты всегда называешь его «папа Жанте», – говорит Лавр. – Разве он не был и твоим папой?

Она медленно качает головой:

– Нет, я не знаю, кто был моим папой. Мама никогда о нем не рассказывала.

– Но мама у вас одна, верно?

– Верно. Но и папа Жанте хорошо к нам относился. Я его очень любила.

Лавр берет «конфетку», и вдруг до него доходит смысл ее слов.

– Вы создали это прошлой ночью?

– Угу. – Она энергично кивает. – Мы знаем, что они вам понравились, и это единственный подарок, какой мы можем сделать.

Под нетерпеливым взглядом Торрейи Лавр кладет «конфетку-с-ветки» в рот и начинает жевать. Он ощущает вкус черной смородины.


Лавр был маленьким мальчиком на тропическом острове, вольным бродить по побережью и джунглям сколько душе угодно. Его босые ноги топали по мелкому белому песку. Обрамленный пальмами пляж протянулся до бесконечности, набегающие волны были идеальны для серфинга. От радости он бегал и крутил колесо, без малейшего напряжения управляя своими мускулами. Как только становилось слишком жарко, он нырял в прохладную воду бухты, плавал среди фантастических коралловых рифов и резвился со стаей дельфинов, принявших его как еще одного сородича.


– Ты задремал, – говорит Камассия.

Лавр сидит в кожаном кресле в своем кабинете, и она поглаживает его по голове.

– Я снова был молодым, – отвечает он, еще ощущая мускулистое тело дельфина между своими костлявыми коленями, стремительное плавание по лагуне и привкус соли на губах. – Знаешь, надо бы завезти сюда дельфинов. Непонятно, почему до сих пор никто до этого не додумался. Море для них все равно что небо для Райкера.

– Интересная идея. А когда я смогу попробовать «конфетку»?

– Попроси Торрейю.

Он прячет воспоминания и сосредотачивается на докладах и счетах, собранных его кортикальным чипом. Но видения, навеянные «конфеткой-с-ветки», все еще вибрируют в мозгу, превращая голубые колонки информации в волны, перехлестывающие через коралл. А ведь Торрейе и Жанте приходится довольствоваться только тем, что она читает.

– Лавр? – с опаской окликает Камассия, уловив его странное настроение.

– Я хочу, чтобы вы с Абелией были добры к Торрейе, чтобы стали ее подругами.

– Это нетрудно. Она милая.

– Я говорю серьезно.

Его холодная настойчивость вызывает вспышку страха в ее взгляде.

– Да, Лавр.

Она уходит, но ему все еще не до работы. Каждый раз, когда он думает о «конфетках», он открывает для себя новые возможности.

А что, если Торрейя заложит в «конфетку-с-ветки» свои любовные приключения? Лавр представляет себе, как все трое раздеваются в мягко освещенной спальне, как сплетаются на постели их тела, и его дыхание учащается.

Да. Это была бы превосходная «конфетка». Не просто физические ощущения и содрогание оргазма, что доступно при использовании кортикальных чипов, а настоящее обожание и страсть, подлинное чудо первого опыта.

Теперь нет ничего более важного, чтобы сделать счастливой жизнь Торрейи и Жанте – чтобы через пару лет она радостно приняла ласки любовниц.

Он прикрывает глаза и мысленно подзывает Райкера.

Орел отыскивает Торрейю на южной стороне поместья, где она исследует свои новые владения. Птица кружит высоко над резвящейся девочкой. Это непосредственное создание даже не ходит, а танцует.

Жанте сидит в плетеном кресле в патио перед кабинетом, и до Лавра доносятся его восторженные возгласы, обращенные к сестре. Какое-то новое открытие, о котором поведало ее зрение, вызывает у него взволнованный крик.

– Стой! Стой! – внезапно кричит Жанте.

Лавр резко поднимает голову, гадая, что мог увидеть мальчик благодаря сродственной связи, но лицо под белой повязкой улыбается.

Райкер спускается вниз по широкой спирали. Торрейя, прижав ладони к щекам, замерла в центре густо заросшего луга. Вокруг поднимается облако разноцветных бабочек, испуганных ее стремительным бегом.

– Сотни, – потрясенно шепчет она. – Их тут сотни и сотни.

Лица брата и сестры горят волшебным восторгом. Лавр вспоминает недавнюю поездку по Лонгторпу, отравленный воздух и застоявшиеся лужицы, кишащие мертвыми, полуразложившимися насекомыми. Торрейя, возможно, еще никогда в жизни не видела бабочек.

Его торговые агенты получают приказ отслеживать все прибывающие корабли в поисках экзотических гусениц. Поместье должно превратиться в рай для энтомологов.


Сегодня Торрейя несет Лавру поднос с завтраком, сияя озорной улыбкой. Он улыбается в ответ и берет предложенную «конфетку-с-ветки». Похоже, это становится привычным ритуалом.

– Еще одна? – спрашивает Камассия.

– Да! – весело восклицает Торрейя. – Это волшебная сказка. Мы уже давно подумывали о ней, так что это было нетрудно. Просто хотели сделать ее как можно лучше. В вашем поместье очень красивые бабочки, Лавр.

Лавр бросает в рот «конфетку».

– Я рад, что они вам понравились.

– А я бы хотела увидеть лес, о котором рассказывал Лавр, – с завистью вздыхает Камассия.

В глазах девушки Лавр подмечает не просто праздный интерес.

– Почему же ты сразу не сказала? – удивляется Торрейя.

– Ты хочешь сказать, что у вас есть еще такие?

– Конечно. Машина выращивает их, пока Жанте не приказывает ей остановиться.

– И вам не надо заполнять каждую по отдельности? – спрашивает Лавр.

– Нет.

Он задумчиво прихлебывает чай. Загадочная машина оказывается еще более странной, чем он предполагал.

– А ты не знаешь, не оставил ли отец Жанте «конфетку-с-ветки» с описанием создания машины?

Торрейя хмурится, будто прислушиваясь к какому-то беззвучному голосу.

– Нет, не оставил. Простите.

Лавр давно смирился с тем, что будет нелегко. Придется собрать команду высококлассных экспертов в биотехнологии, причем самых преданных ему. Они проанализируют компоненты машины и генетику, чтобы раскрыть ее секреты. И все это необходимо проделать в строжайшей тайне. Стоит только появиться малейшему намеку на его находку, как все лаборатории Тропиканы запустят срочные проекты для разгадки технологии «конфеток-с-ветки».

– Что мы сегодня будем делать? – спрашивает Торрейя.

– О, у меня много работы, но Камассия и Абелия свободны. Почему бы вам не отправиться на пикник?


На рассвете Земли, когда мир был плоским, а океаны заканчивались падающими в бесконечность водопадами, юный Лавр был принцем королевства Эльдрат. Он жил в городе хрустальных башен, построенном вокруг самой высокой горной вершины. Королевский дворец стоял на ее пике, и оттуда можно было увидеть половину мира.

Как только пришло известие о налете разбойников, Лавр повел рыцарей на защиту отцовских владений. Тридцать воинов в отполированных до зеркального блеска доспехах отправились на войну на спинах гигантских бабочек.

Деревню на краю Пустыни осадили гоблины и тролли: домики из глины и соломы полыхали яркими факелами, воздух звенел от резких боевых кличей. Лавр вынул из ножен свой длинный меч и поднял его над головой.

– Именем Короля и Богини-матери я клянусь, что никто из нашего братства не будет знать ни минуты отдыха, пока исчадия лорда Рока не будут изгнаны с нашей земли, – воскликнул он.

Остальные рыцари одновременно взмахнули мечами и поддержали его одобрительными криками. И тогда они погнали своих скакунов вниз, к деревне.

Противостоящие им тролли и гоблины оказались огромными чудовищами с испещренной шрамами зеленовато-голубой шкурой и желтыми, истекающими ядом клыками. Злобные твари, но довольно неповоротливые, они не обладали мастерством боя на мечах, ими владело только желание калечить и убивать. Их яростные выпады были слишком медлительными и неаккуратными. Лавр скользил между врагами и наносил устрашающе точные удары. Быстрый мощный бросок опрокидывал противника на землю, и в ране вскипала пузырями темно-желтая жидкость.

Битва продолжалась целый день, несмотря на густой черный дым, жаркое пламя и скользкие от крови камни. Враги, разъяренные тонкой золотой короной, выдававшей в Лавре принца Эльдрата, отчаянно преследовали смельчака, но он сумел остаться целым и невредимым. С наступлением ночи пал последний из гоблинов. Жители деревни громко восхваляли принца и его воинов. А юная красавица с длинными рыжими локонами вышла вперед и предложила ему вино в золотом кубке.

Лавр никак не мог забыть ощущения полета на необычном скакуне, ветер, треплющий длинные черные волосы и покалывающий щеки, и могучие радужные крылья, трепещущие по обеим сторонам от него.


И он все еще летит. Внизу, на высокой траве в тени большой магнолии, отдыхают три девушки. В двадцати метрах от них небольшое озеро, в темной воде бесшумно скользит оранжевая рыба.

Райкер неслышно планирует и садится на ветку над девушками. Никто из них его не замечает.

– Сначала я очень боялась, – говорит Торрейя, – особенно по ночам. Но спустя некоторое время можно ко всему привыкнуть, а в здания фабрики никто не заходил.

Она повествует о своей жизни в ответ на россказни Камассии и Абелии. Начало зарождающейся дружбы.

Лавр прислушивается к смешкам и недоверчивым вздохам, жалея, что не примкнул к их компании.

– Тебе повезло, что Лавр вас нашел, – говорит Камассия. – Он отлично позаботится о вас обоих и лучше всех распорядится «конфетками-с-ветки».

Торрейя лежит на животе, опираясь подбородком на руки. Она мечтательно улыбается, следя за божьей коровкой, взбирающейся на стебелек травы прямо перед ее лицом.

– Да, я знаю.

Абелия вскакивает на ноги.

– Ой, хватит вам, сегодня так жарко!

Она сбрасывает с плеч темно-синее платье и, извиваясь, спускает с ног юбку. Лавр до сих пор не видел ее обнаженной при дневном свете. Он восхищается ее загорелой кожей, волосами цвета спелой пшеницы, превосходной формой груди и сильными ногами.

– Пошли! – энергично командует она и бросается к воде.

Камассия следует ее примеру, а за ней, нисколько не смущаясь, и Торрейя.

За возможность воплотить эту сценку в «конфетке» Лавр был готов продать свою душу. Он жаждет, чтобы она длилась целую вечность, никогда не кончаясь. Три золотистых тела, полные жизни и радости, бегут по пышной траве.

Вот здесь все и должно произойти, решает он. В тени цветущей магнолии ее тело раскроется прекрасным цветком.

Он уже не уверен, что сможет ждать еще два года.


Лавр распорядился поместить машину в необогреваемую оранжерею поместья, где от палящих лучей солнца ее защищали тонированные стекла и нависающие широкие листья папоротника. Негромко жужжащие кондиционеры поддерживали умеренную температуру.

Для земных растений, цветущих в кадках и клумбах, весна заканчивается. Нарциссы начинают бледнеть и увядать, а фуксия сбрасывает цветы. Для фотосинтеза питательной жидкости, на которой работает машина, над семенным ложем вокруг металлических опор закреплены две гибкие оливково-зеленые мембраны. Трубка, подключенная к оросительной системе, по мере необходимости снабжает устройство водой.

– А здесь бывает снег? – спрашивает Торрейя.

– Нет, – отвечает Лавр. – Хотя морозы случаются. Мы допускаем их в зимние месяцы.

Торрейя медленно идет дальше, крутит головой, исследуя выращенные заново древние кустарники и деревья за кирпичным бордюром.

– Я бы хотел, чтобы вашу машину осмотрели несколько человек, – сообщает Лавр. – Ты не будешь возражать?

– Нет, – говорит она. – А что это за дерево?

– Дуб. Они сделают для меня копию аппарата, и я стану продавать «конфетки-с-ветки», выращенные новой машиной. Но мне бы хотелось, чтобы вы с Жанте остались здесь. Своими фантазиями вы сможете заработать много денег.

Она сворачивает в проход, обрамленный густыми зарослями цикламенов.

– Я не хочу уезжать. А они ведь не станут разрезать главный корень, правда?

– Нет, конечно, нет. Они просто возьмут для исследования несколько клеток, чтобы получить ДНК. Работа начнется примерно через неделю.

Потом надо будет устанавливать производственные линии. Отбирать подходящую информацию. Искать артистов, способных так же мастерски излагать ее, как это делают Торрейя и Жанте. Налаживать связи на межзвездном рынке. Работа не на одно десятилетие. И все ради чего? Лавр внезапно чувствует себя удручающе старым.

– Она ведь ценная, да, Лавр? Я имею в виду машину. Камассия говорит, что очень ценная.

– Она совершенно права.

– А денег хватит, чтобы купить Жанте новые глаза и ноги?

Голос Торрейи вибрирует в шпалерах с вьющимися растениями.

Лавр потерял ее след. Ее больше нет ни в проходе с цикламенами, ни среди рядов форзиции.

– Со временем хватит и на это, – кричит он в ответ.

Перспектива восстановления зрения Жанте его сильно тревожит: мальчик может утратить свое воображение.

Этот вопрос надо бы выяснить очень осторожно. Торрейя и Жанте вряд ли смогут заполнить своими фантазиями все «конфетки-с-ветки», когда он наладит массовый выпуск. С другой стороны, за три дня, проведенных в поместье, они создали три новые фантазии.

Может, такие фантазии доступны только детям с их неудержимым воображением?

– Хотелось бы, чтобы это произошло скорее, Лавр, – доносится голосок невидимой Торрейи. – Жанте очень понравилось поместье. Имея глаза и ноги, он мог бы гулять здесь самостоятельно. Это лучшее, что только можно себе представить. Здесь так прекрасно, лучше, чем в любой дурацкой «конфетке». Вам должен завидовать весь мир.

Лавр, следуя за ее голосом, сворачивает к золотистому ракитнику, стоящему в полном цвету. Солнечный свет дрожит на цветочных кистях, наполняя воздух лимонно-желтым мерцанием. Он обходит группу высоких белых лилий. Торрейя стоит возле машины, и кажется, что та даже подросла в своем новом обиталище. Лавр не помнит, чтобы ее органические части были такими большими.

– Сразу, как только сможем, – говорит он.

Торрейя даже не пытается сдержать улыбку, протягивая ему едва созревшую «конфетку-с-ветки». Противиться теплу и искренности ее сверкающих глаз абсолютно невозможно.


Скворец поднялся уже на восемьдесят метров над землей. Лавр догадывается, что глаза птицы заменили совиными и это позволяет ей уверенно летать даже в самую темную ночь.

Райкер падает, и Лавр чувствует перья, податливую плоть и хрупкие кости в его когтях. В ярости он отрывает голову скворца. «Конфетка», которую несла птичка, летит на землю, и даже Райкер не может рассмотреть, куда она падает.

Лавр утешает себя тем, что все это произошло внутри охраняемого периметра его поместья. С любым зверьком, попытавшимся ее отыскать, быстро разберутся охотничьи псы и ястребы.

Он бросает тело скворца, чтобы хоть приблизительно отметить место, где поутру придется начать тщательные поиски.

Теперь большая птица совершает крутой вираж и беззвучно летит к дому. Внизу клочья серого тумана перемежаются черными контурами деревьев, так что их нетрудно увидеть и обогнуть. Лавр не различает отдельных черт поверхности – скорость полета смазала все очертания.

Он проклинает собственную глупость, порождение тщеславия. Надо было этого ожидать, надо было предусмотреть. Лавр из прошлого обязательно так бы и сделал. Торрейя и Жанте провели в поместье три дня, и новости о «конфетках-с-ветки» уже просочились наружу. Программируемый синтез нейрофизинов – слишком важное событие, и высокие ставки привлекли на поле боя игроков средней руки. В этой войне союзников быть не может.

Райкер проносится над последним рядом деревьев, теперь дом перед ним как на ладони, яркие прямоугольники окон дают достаточно света для привычных к сумеркам глаз орла. Камассия в пятидесяти метрах от боковой двери. В ее походке не заметно ни торопливости, ни скрытности. Девушка вышла на вечернюю прогулку, это никого бы не удивило.

Хладнокровная штучка, признает Лавр. Восемнадцать месяцев она была глазами и ушами Кочи в его доме, а он ничего не заподозрил. Только «конфетки-с-ветки» заставили ее сбросить личину и рискнуть, передав новинку скворцу.

Лавр считает, что еще можно удержать доминирующую позицию. Кочи и его бизнес в Пальметто не имеют особого значения. Если действовать быстро, урон можно предотвратить.

Он активирует канал связи через кортикальный чип.

– Готово, – сообщает он боевикам.

Но в первую очередь он хочет, чтобы эта сука узнала о своем провале.

Крылья Райкера громко хлопают. Камассия вздрагивает и оглядывается. Лавр видит, как искажается от страха ее лицо, когда Райкер летит прямо на нее, выставив перед собой стальные когти длиной с человеческую ладонь. Она пытается убежать.

Лавр навещает Торрейю в ее комнате, желая посмотреть, как она устроилась. За четыре дня гостевая спальня изменилась до неузнаваемости. Стены, закрытые голографическими постерами, превратились в окна, выходящие на северный полярный континент Тропиканы. По небесно-голубой воде плыли сияющие ледяные дворцы. Берег прорезали глубокие фиорды. Вечные и изящные. Но Лавр сразу же признал, что эти изображения по сравнению с фантазиями «конфеток» казались жалкими пародиями. В комнате появилась новая мягкая мебель пастельных тонов. По полу рассыпались лоснящиеся кожаными переплетами книги по занимательной мифологии из его библиотеки. Отрадно видеть, что ими кто-то наконец с удовольствием пользуется. Все горизонтальные поверхности заняты мягкими Ожившими Зверьками. Их здесь не меньше трех десятков. На тумбочке у кровати стоит поцарапанный кубик с голограммой улыбающейся женщины. Этот предмет явно выбивается из общего стиля изысканного уюта. Лавр смутно припоминает, что когда-то видел его в чьем-то офисе.

Торрейя прижимает к груди пухлого игрушечного коалу и заливается смехом, когда Оживший Зверек трется пушистой головой об ее шею и довольно мурлычет.

– Разве они не чудесные? – восклицает она. – Каждый, кто живет в поместье, подарил мне по такой игрушке. И Жанте тоже. Вы все так добры к нам.

Лавр с улыбкой протягивает ей огромную панду. Она почти одного роста с девочкой. Торрейя встает на кровати и целует игрушку, а потом опрокидывается на спину в объятиях воркующей панды.

– Я назову его Сент-Питер, – заявляет она. – Потому что это ваш подарок. Он будет спать со мной всю ночь и меня охранять.

Ощущение влажного прикосновения ее поцелуя вызывает непонятное теплое чувство.

– Жаль, что Камассии пришлось уехать, – продолжает Торрейя. – Она мне очень нравится.

– Да. Но после женитьбы кузена семье необходима ее помощь на островной плантации.

– Я смогу ее там навестить?

– Возможно. Когда-нибудь.

– И Эригерона тоже нигде нет, – жалуется она. – Он добрый. Он помогает Жанте передвигаться и рассказывает смешные истории.

Лавр даже подумать не мог, чтобы глава его боевиков, почти маньяк-убийца, стал рассказывать сказки ради удовольствия детей.

– Он вернется через пару дней. Его послали в Пальметто, чтобы разобраться с кое-какими контрактами для меня.

– Я и не знала, что он тоже участвует в управлении компанией.

– Эригерон многое умеет. Кто эта женщина? – спрашивает он, чтобы предотвратить дальнейшие расспросы.

Лицо Торрейи мгновенно застывает. Она с виноватым видом оглядывается на старый кубик с голограммой. Женщина в нем очень молода, не больше двадцати лет, очень красивая, с мечтательной улыбкой на губах. Ее светло-рыжие волосы разметались по плечам.

– Это моя мама. Она умерла, когда родился Жанте.

– Очень жаль.

Но женщина на портрете – определенно мать Торрейи; Лавр замечает их сходство в чертах лица, в одинаковых зеленых глазах, в цвете волос.

– В Лонгторпе все, кто ее знал, говорили, что она была особенной, – говорит Торрейя. – Настоящая леди. Ее звали Немезия.


После обеда Лавр ведет Торрейю вниз, в городской зоопарк. Он считает, что эта прогулка утешит ее после внезапного исчезновения Камассии.

За все свои сто двадцать лет Лавр до сих пор не нашел времени для посещения зоопарка. Но день сегодня чудесный, и они, держась за руки, прогуливаются по зеленым дорожкам между вольерами.

Торрейя подбегает к ограждениям, улыбается, показывает на диковинки и задает бесконечные вопросы. Очень часто она прищуривает глаза и сосредотачивается на том, что видит, тогда он понимает, что она пользуется сродственной связью с Жанте, давая брату возможность тоже порадоваться их прогулке. Интересно, станет ли результатом этого посещения еще одна «конфетка-с-ветки»?

Лавр с удивлением сознает, что тоже наслаждается прогулкой. Местных животных на Тропикане нет, поскольку суша здесь слишком мала, чтобы поддерживать сложный процесс эволюции. Вместо этого жители привезли с собой множество достойных внимания существ. В здешнем зоопарке земные звери и обитатели других миров рычат и шипят, угрожая друг другу.

Торрейя тащит его к палатке с мороженым, и Лавру приходится занять пару монет у охранников, чтобы оплатить вафельные рожки. До сих пор он никогда не брал с собой денег, они ему были просто не нужны.

Мороженое и долгий солнечный день в обществе Торрейи стали настоящим райским наслаждением.


Лавр просыпается посреди ночи в холодном поту. Имя всплыло в голове – Немезией звали одну из его подружек. Как давно это было? Точной даты он вспомнить не может. Лавр смотрит на лежащую рядом Абелию, дитя с телом настоящей женщины. Она свернулась клубочком, пряди волос упали на лицо. Во сне мелкие резкие черты ее личика кажутся почти ангельскими. Он закрывает глаза и понимает, что не в состоянии даже воспроизвести в памяти ее лицо.

За сорок лет после смерти жены его постель согревали сотни временных подружек. Приходили и уходили, чтобы уступить место более молодым и свежим. Невозможно выделить из этой вереницы кого-то одного. Но Немезия, безусловно, была одной из фавориток, раз его память сохранила эту сцену: девушка, о которой он думает, стояла перед ним под яркими лучами солнца и медленно раздевалась, позволяя серебрящемуся дождю ласкать ее кожу. Но как давно это было?


Будучи сгустком чистой энергии, Лавр странствовал в космосе, подчиняясь лишь своим желаниям и удовлетворяя свое любопытство относительно устройства Вселенной. В пустынных мирах он наблюдал одновременный восход двух солнц. Видел взрыв квазаров. Парил в кольцах газовых гигантов. Исследовал огромные звезды в галактическом ядре.

Он был там в самом начале, когда спиральные пылевые облака сжимались, превращаясь в новую звезду, видел, как из мелких частиц образовывалось семейство планет. Он был там и в самом конце, когда остывающее солнце стало расширяться и его сияние постепенно обретало оттенок янтаря, а потом становилось багрово-красным.

Крошечная белая вспышка в центре просигналила о финальном схлопывании. Нейтронное ядро с ненасытной алчностью поглощало материю и генерировало чудовищные импульсы гамма-излучения.

Конец наступил быстро, в течение часа схлопывание поглотило все, до последнего перегретого иона. Финальный катаклизм заслонила черная дыра.

Лавр долго еще парил над границей пустоты, гадая, что находится за ней. Врата в иную Вселенную. Истина.

Он улетел прочь.


Торрейя признается, что еще никогда не выходила в море, и тогда Лавр везет ее по спокойным водам залива на своей великолепной двухмачтовой яхте. Под парусами они огибают разбитый грузовой модуль, оставшийся посреди бухты. Это огромная коническая капсула, рассчитанная на вход в атмосферу и доставку тяжелого оборудования для первопроходцев еще до строительства космопорта, которое было закончено два столетия назад. Спускаемый груз удалось спасти, а сам корпус никого не интересовал. Теперь его темная титановая громада выступает над водой на пятьдесят метров, а открытые верхние люки стали пристанищем для чаек и других птиц, завезенных людьми в этот мир. По ночам на носовом конусе вспыхивают яркие огни, помогающие кораблям войти в гавань.

Торрейя перегибается через планшир и опускает руку в теплую воду, всем своим видом выражая мечтательное удовлетворение.

– Как хорошо, – говорит она. – И вчера, в зоопарке, тоже было чудесно. Спасибо, Лавр.

– Не за что, – рассеянно отвечает он, все еще находясь во власти печальной тающей улыбки и длинных рыжих волос.

Торрейя хмурится, огорченная небрежным ответом, но сразу поворачивается к идущим рядом шлюпам и их экипажам, суетящимся на палубах, и прищуривает глаза. Лавр приказывает капитану сделать еще один круг. По крайней мере, девочке прогулка доставляет удовольствие.

Насколько Торрейя понимает, генетик – это доктор, который берет какие-то анализы. Она позволяет ему взять образец крови, а потом слоняется по кабинету, откровенно скучая в этом помещении, интересном только для взрослых. Райкер, захваченный волнением, передавшимся от Лавра, замирает на своем шестке.

Подозрения крепнут, как только Лавр подключается к файлам своего мажордома. Немезия жила в его резиденции одиннадцать лет назад.

Он садится в кожаное кресло с высокой спинкой за стол из розового дерева, не в силах шелохнуться под гнетом ожидания. Генетик целую вечность возится с программами в своем секвенсере и близоруко щурится на разноцветные графики, пляшущие на компактном голографическом экране устройства.

Наконец он поднимает голову. Безмятежное до этого момента лицо выражает крайнее удивление.

– Вы родственники, – объявляет он. – Прямое родство. Вы ее отец.

Торрейя отворачивается от окна и на мгновение замирает, а потом бросается в его объятия, и Лавр оказывается в абсолютно новой для себя ситуации: маленькая растерянная девочка приникла к нему худеньким дрожащим телом и крепко обнимает.

Новость оказалась сокрушительной для нее. Торрейя расплакалась впервые в жизни. И это после всего, что выпало на ее долю. Смерть матери, жизнь в унылых трущобах, никогда не прекращающиеся заботы о Жанте. Она мужественно справлялась и никогда не сдавалась.

Лавр дожидается, пока утихнут ее рыдания, вытирает ей глаза и целует в лоб. Долгие мучительные мгновения они смотрят друг на друга. А потом он позволяет себе робко улыбнуться.

Внешне она похожа на свою мать, но, бог свидетель, у нее его характер.


Торрейя, скрестив ноги, сидит на кровати и наливает Лавру утренний чай. И с тревогой смотрит на него, ожидая оценки.

Он делает глоток.

– Отлично.

И это на самом деле так.

Ее детское личико озаряет улыбка, и Торрейя прихлебывает чай из своей чашки.

Его сын, Иберис, никогда не был таким открытым и доверчивым. Всегда старался произвести впечатление. Как и подобает хорошему сыну, решает Лавр. Эта мысль удивляет его самого; он впервые может вспоминать о сыне, не испытывая мучительной леденящей боли и стыда. Сорок пять лет достаточный срок для скорби.

Теперь он стыдится только своего плана по соблазнению Торрейи, тех непристойных мыслей, которые уже подавлены подсознанием.

Единственное приятное обстоятельство из всех этих прошлых маневров – искренняя привязанность Торрейи к Абелии. Он намерен оставить девушку в доме на положении то ли няни, то ли компаньонки.

И теперь он готов всерьез позаботиться о лечении Жанте, хотя как это отразится на способности фантазировать, неизвестно, что его все еще тревожит. Перспектива лишиться такого источника творческих идей нежелательна. Возможно, ему удастся уговорить их создать целую серию фантазий, а уже потом довериться докторам.

Так много новых дел! Как странно, что столь фундаментальные перемены происходят в этот период его жизни. Но какое будущее ждет Торрейю? Это сейчас имеет главное значение.

Девочка допивает чай и ползет по кровати, а потом сворачивается калачиком рядом с Лавром.

– Что мы сегодня будем делать? – спрашивает она.

Он поглаживает ее блестящие волосы, восхищаясь их шелковистой мягкостью. Каждая ее черта становится для него откровением. Это самое совершенное существо во Вселенной.

– Что захочешь, – говорит он. – Все, что ты захочешь.


Лавр четыре дня гонялся по бушу за львом. Ночью он без сна будет лежать в своей палатке, прислушиваясь к его рычанию. Утром снова отыщет его след и продолжит погоню.

В галактике не было ничего красивее африканской саванны с ее жесткой желтой травой и одинокими, причудливо изогнутыми деревьями. На рассвете и закате перечеркнутое золотыми штрихами облаков низкое солнце излучало холодное сияние. Вдали виднелись высокие горы, увенчанные снеговыми шапками.

Местность, по которой он шел, кипела жизнью. Он часами просиживал на скальных выступах, наблюдая за проходящими мимо животными. Робкие газели, злобные носороги, грациозные жирафы, пощипывающие листья с верхних веток, доступных только им одним. Обезьяны визжали и кричали на Лавра с высоких уступов, зебры жались друг к другу вокруг мутных лужиц и боязливо вздрагивали, когда он прокрадывался мимо. Были здесь и панды, их семейство из десятка особей мирно дремало на обожженных солнцем камнях или методично жевало растущий неподалеку бамбук. Впоследствии он удивлялся их присутствию в этой местности, но тогда присел на корточки и с усмешкой полюбовался на благодушных существ и их ленивую грацию.

Но лев уводил его дальше, в глубокие долины между осыпающимися красноватыми скалами. Время от времени он мелькал вдали неясным силуэтом, заставляя ускорять шаг.

На пятый день Лавр вошел в рощицу высоких тонких деревьев с идеально симметричными ветвями. Лев стоял и ждал его. Великолепный могучий взрослый самец. При виде врага он коротко зарычал и тряхнул густой гривой.

Некоторое время – достаточное, чтобы навсегда запечатлеть в памяти владыку джунглей во всех подробностях, – Лавр с восхищением любовался им.

Лев еще раз тряхнул гривой и неторопливо скрылся в роще. Лавр смотрел ему вслед, ощущая острое чувство утраты.


Этим вечером происходит невероятно редкое событие – Лавр устраивает прием. Приглашены все его старшие менеджеры и агенты, а также все важные персоны Каривака. Он очень доволен: несмотря на то что приглашения были разосланы всего за пять часов до начала, никто из гостей не отказался. Его репутация – это единственное, что не ослабевает с годами.

Торрейя одета как принцесса из викторианской эпохи: платье из тончайшего кружева и тонкие гирлянды цветов, вплетенные в волосы. Он стоит рядом с ней под белым мраморным портиком, в безукоризненном белом смокинге с бутоном алой розы в петлице, и приветствует гостей, выходящих из своих лимузинов.

Райкер наблюдает за толчеей автомобилей, скопившихся у подножия холма; некоторым гостям, боявшимся опоздать, пришлось простоять там около получаса, прежде чем начать подъем к его поместью.

Они рассаживаются за дубовым столом в давно уже не используемой парадной столовой. Над головами на золотых цепях висят массивные люстры, стены украшают старинные, написанные маслом картины с сельскими пейзажами и сценами охоты, перемежающиеся с гирляндами цветов. На возвышении в углу негромко играет струнный квартет. Лавр постарался. Он хотел, чтобы прием прошел по всем правилам.

Торрейя сидит рядом с Жанте; на нем смокинг с большой бархатной бабочкой, глаза прикрывают темные очки в тонкой хромированной оправе. Она часто отрывается от еды и смотрит в его тарелку, так что Жанте прекрасно управляется со своими столовыми приборами.

Лавр постукивает по хрустальному бокалу десертной вилкой, и все разговоры мгновенно стихают. Он поднимается.

– Сегодня для меня двойной праздник. Для всех нас. Я отыскал свою дочь.

Его рука горделивым жестом опускается на плечо Торрейи. Агенты и менеджеры ошеломленно переглядываются, стараясь угадать, как отразится это событие на их положении. Гости растерянно улыбаются Торрейе. Лавр с трудом сдерживает смех.

– Со временем, когда Торрейя повзрослеет, она унаследует мой бизнес. И она как нельзя лучше подходит для этой роли, поскольку именно Торрейя принесла мне нечто, что обеспечит будущее всех вас. Тропикана наконец займет достойное место среди самых мощных держав Конфедерации.

Он кивает, давая ей знак.

Торрейя встает со своего места и берет с сервировочного столика большой серебряный поднос. На нем высокая груда «конфеток-с-ветки». Она обходит вокруг стола, предлагая их каждому из гостей.

– Это ваше будущее, – говорит Лавр. – Без преувеличения, плод познания. И я владею монополией на него. Вы станете поставщиками этого продукта в Конфедерации. Вы, присутствующие здесь, будете королями торговли и тысячекратно увеличите свои состояния. За это чудо всем нам надо благодарить Торрейю.

Девочка завершает обход и с веселой улыбкой подает последнюю «конфетку» Эригерону. Он делает гримасу и притворно закатывает глаза; соблюдение всех тонкостей формального ужина истощило его терпение почти до предела.

Высокопоставленные гости держат в руках «конфетки», и на их лицах отражаются растерянность и опасения. Лавр смеется и бросает в рот свой подарок.

– Посмотрите, как становятся реальностью ваши мечты.

Гости один за другим следуют его примеру.


Вскоре после полуночи Лавр, держа Торрейю за руку, поднимается по широкой лестнице дома. Гости разошлись, и кое-кто после потрясения, вызванного фантазийным прошлым, с трудом спускался по ступенькам портика.

Торрейя устала и почти спит на ходу, но все еще улыбается.

– Так много людей, и все хотели подружиться со мной. Спасибо, папочка, – говорит она, карабкаясь на свою кровать.

Сент-Питер обнимает девочку, а Лавр укрывает ее одеялом до самого подбородка.

– Ты не должна меня благодарить.

Слова вызывают в нем тайную радость: она весь день зовет его папой, подсознательно приняв их родство. А он ужасно боялся, что Торрейя отвергнет его.

– Я благодарна тебе. – Она зевает. – За то, что ты меня нашел. Привез сюда. И сделал счастливой.

– Это прямой долг отца, – тихо отвечает он.

Но Торрейя уже спит. Лавр еще долго смотрит на нее, прежде чем отправиться в свою постель.


После обеда Лавр повел Торрейю в зоопарк. Стоял чудесный день, как, впрочем, и все дни на Тропикане, и они, держась за руки, шли по зеленым аллеям между вольерами.

Торрейя подбежала вплотную к ограждениям, улыбаясь и показывая на зверей.

– Я всегда любила ходить в зоопарк. Мы были здесь так много раз, что я, кажется, знаю всех животных по кличкам.

Они вместе рассматривали львов, отдыхающих на плоских каменных уступах.

– Разве можно их не бояться? – воскликнула она. – Легенда утверждает, что лев – царь всех земных животных. Поэтому их и привезли в зоопарк. Но их никогда не показывают, если звери становятся старыми, беззубыми и хромыми. Мы видим их только в расцвете сил. И легенда сохраняется. Но это всего лишь легенда.


Лавр моргает, стряхивая наваждение, и понимает, что лежит один в своей постели и смотрит на свое отражение в зеркале на потолке: болезненно-бледное хилое тело с выпирающим животом. Царственно-алый шелк простыней покрыт пятнами мочи и кала. В зубах остатки недоеденной «конфетки-с-ветки», ее липкая масса растеклась по лицу, едкий коричневый сок сочится на подбородок. К горлу подступает рвота.

На груди сидит и поблескивает крошечными глазками черный хорек. Его влажный нос подергивается, потом зверек, ловко изогнувшись, убегает.

Лавр слышит мягкий щелчок двери.

– Эригерон?

Ботинки Эригерона бесшумно ступают по толстому темносинему ковру. С постели худощавая фигура главного охранника кажется Лавру необычно высокой. Он улыбается, обнажая клыки. Лавр никогда не видел улыбки на этом лице. Она вызывает страх. Настоящий страх, впервые за многие десятилетия.

– Почему? – кричит Лавр. – Почему? Здесь ты имел все. Девочек, деньги, положение. Почему?

– Кочи предложил мне больше, мистер Лавр. С началом продаж «конфеток-с-ветки» я стану его компаньоном.

– Он не мог тебе этого обещать. Ты же убил его по моему приказу!

– Я… Я помню, что он так сказал.

– Он ничего не говорил! Не мог говорить!

По лицу Эригерона побегает тень сомнения. Но мгновенно сменяется решимостью.

– Говорил. Я это отчетливо помню. И я согласился, мистер Лавр. Я согласился.

– Нет!

Эригерон наклоняет голову к шее Лавра.

– Да. – Его голос теперь звучит с полной уверенностью. – Я помню.

Лавр вскрикивает, когда кончики клыков пронзают кожу. Яд попадает в кровь, и наступает темнота.

Туго свернутый бутон приветливо раскрывается. Все лепестки разного цвета, они растут и поднимаются ему навстречу. Их кончики начинают вращаться, создавая радужный вихрь. Медленно, но неотвратимо исчезают размытые очертания.

Лавр и Торрейя стоят в центре пустынного зоопарка. Небо серое, листья на деревьях пожелтели и начинают опадать, возвещая приход осени, которой быть не может. Лавр вздрагивает от холодного ветра.

– Ты говорила, что бывала здесь раньше, – произносит он.

– Да. Мой папочка все время приводил меня сюда.

– Твой папочка?

– Рубус.


Райкер парит над поместьем в прохладном утреннем воздухе. Далеко внизу орел видит, как по извилистой гравийной дорожке кто-то движется. Это девочка, толкающая инвалидное кресло.

Он внезапно падает метров на пять, пока снова не восстанавливает стабильное положение. Орел издает сердитый клекот. Его новой повелительнице надо научиться использовать его природную способность плавного движения; ее команды слишком резки и отрывисты.

В его мозгу возникает более спокойное побуждение к спиральному спуску для близкого наблюдения за людьми внизу. Райкер изгибает кончики крыльев и начинает неторопливое снижение.

Он садится на крепкую ветку большой магнолии и внимательно смотрит, как девочка останавливается у небольшого пруда. На темной зеркальной поверхности распустились водяные лилии, между их пышными пурпурными цветками с высокомерной неторопливостью скользят лебеди.

Торрейя очень терпелива с Жанте, каждые несколько минут она останавливается, чтобы дать ему возможность все увидеть своими новыми глазами. Ноги мальчика обернуты полупрозрачними мембранами, в которых заметны медленно пульсирующие вены, наполненные плазмой. Группа приглашенных ею медиков пришла к выводу, что имплантированным мышцам потребуется неделя для стабилизации; через месяц Жанте сможет попробовать ходить.

– Здесь так чудесно, – говорит он и преданно улыбается ей.

Торрейя подходит к берегу пруда, легкий ветерок играет ее волосами. Она обращает свой взгляд к городу. Крыши домов расплываются в жарком призрачном мареве. За ними девочка различает первые острова архипелага – зеленые точки, рассеянные по дрожащему горизонту.

– Да, – печально подтверждает она. – Из поместья открывается великолепный вид. Лавр всегда питал пристрастие к видам.

Они покидают озеро и переходят на влажный от росы луг, чтобы посмотреть, как из куколок появляются бабочки.

День смерти

Хронология
2395 Обнаружен мир-колония тиратка.

2402 Тиратка вступают в Конфедерацию.

Джубарра, 2405
Сегодня Миран убьет ксеноса. Его уверенность, движимая подсознанием, обрела поистине непоколебимые очертания. Он знал, что это произойдет сегодня.

Он уже не спал, но продолжал слышать приносимые эфирным ветром завывания призраков, их горестные жалобы и направленные на него проклятия. Казалось, весь мир разделяет уверенность в приближении смерти.

Миран охотился на ксеноса уже два месяца. Сложная, смертельно опасная игра, где чередуются погони, отступления, маскировка, велась по всей долине. Ему пришлось изучить поведение ксеноса, его возможную реакцию на различные ситуации, предпочтительные тропы, выбираемые укрытия в трещинах скал, его стремление избегать крутых каменистых осыпей. Он стал его духовным двойником. Теперь ксенос принадлежал ему.

Чего бы Миран хотел больше всего, так это подкрасться вплотную к своей жертве и сжать шею голыми руками, чтобы ощутить, как жизнь покидает уродливое тело его мучителя. Но, кроме всего прочего, Миран был практичным человеком и твердил себе, что не стоит упрямиться. Если он сумеет подстрелить ксеноса из лазерной винтовки, этого будет вполне достаточно. Никаких колебаний, никаких сожалений.

Он проверил заряд винтовки и вышел из дома. «Дом» – слово вызвало горькую усмешку. Это больше не было домом. Простой трехкомнатный модуль, доставленный компанией «Джубарра Девелопмент», предназначенный для двух человек. Его самого и Кандис. Ее смех, ее голос звучали здесь, наполняя радостью и жизнью даже самый пасмурный день. Теперь он превратился в приемлемое убежище, сухое место, где можно обдумывать свою стратегию.

Этот день ничем не отличался от любого другого на Джубарре. Мрачные свинцово-серые облака низко летели по небу с востока на запад. Холодный туман вился вокруг лодыжек, покрывая траву и камни блестящей росой. Еще немного, и, как обычно, пойдет дождь.

Миран постоял над ее могилой, неглубокой ямой, заваленной высокой грудой крупных обломков местного известняка. На самой большой глыбе высечено ее имя. Креста не было. Истинный Бог не допустил бы ее смерти.

– Сегодня, – прошептал он. – Я обещаю. И все будет кончено.

Он снова видел ее. Бледное, покрытое испариной лицо на подушке. Мучительная печаль в глазах от сознания, что времени осталось совсем немного.

– Беги из этого мира, – сказала она, подчеркивая важность просьбы пожатием горячих пальцев. – Прошу, ради меня. Мы лишили жизни этот мир, теперь он принадлежит мертвым. Для живых здесь ничего не осталось: ни надежды, ни смысла. Не губи себя, не скорби о прошлом. Обещай это мне.

И ему пришлось сдержать слезы и поклясться уехать в другой мир ради другой жизни; потому что Кандис хотела это услышать, а он никогда ни в чем ей не отказывал. Но это были пустые слова: куда ему ехать без нее?

А потом он был вынужден беспомощно сидеть и смотреть, как ее сжигает лихорадка, слушать прерывающееся дыхание и следить, как разглаживаются напряженные черты ее лица. Смерть придала ей хрупкую красоту. Засыпая ее влажной землей, Миран чувствовал себя так, словно совершал кощунственное жертвоприношение.

После похорон он лежал на кровати и думал только о том, как бы быстрее с ней воссоединиться. Глубокой ночью он услышал шум: приглушенный стук камня по камню. Миран через силу поднялся. Стены комнаты зашатались перед глазами. Он понятия не имел, сколько так пролежал – может, несколько часов, а может, и дней. Выглянув за дверь, он поначалу ничего не увидел. Затем глаза привыкли к бледному свечению, пробивающемуся из-под сплошного одеяла туч. Над могилой навис сгусток еще более плотной тьмы, негромко скребущий по камням.

– Кандис? – завопил он, обезумев от ужаса.

В подсознании всплыли самые мрачные воображаемые ужасы: демоны, зомби, призраки и тролли, – отчего кости превратились в хрупкие сосульки.

Тень изогнулась от его крика, ее края расплылись туманными разводами, становясь нематериальными.

Миран завопил и бросился из дома к могиле, подгоняемый яростью и жаждой мести. Но, когда он добежал, призрак бесследно исчез. На мгновение Мирану показалось, что все это ему померещилось, но затем он заметил сдвинутые камни, а на неровно подсохшей грязи отпечаток нечеловеческой конечности. Задыхаясь от бега, он упал на колени и прикоснулся к известняку. Воображение рисовало тошнотворные картины надругательства ксеноса над Кандис, которые могли осуществиться, если бы чужак добрался до ее тела. Видения едва не погасили и без того слабую искру его разума. Его будущее определилось. У него появилась цель: он останется в долине до тех пор, пока Кандис не будет обеспечен покой вечного отдохновения. А попутно Миран был намерен отомстить осквернителю могилы.

Миран покинул захоронение, миновал запущенный огород и спустился на дно долины. Ее склоны, крутые, усеянные отдельными валунами и пучками жесткой тонкой травы, уходили ввысь, словно тюремные стены. Они создавали замкнутое пространство, угрожая клаустрофобией, не давая выглянуть за пределы впадины. Но у него и не было такого желания; все хорошие воспоминания остались между холмами.

Впереди извивалось петляющее русло речки, питаемой бесчисленными серебристыми ручейками из незаметных трещин на грозных склонах. Длинные полосы лугов, лежащие ниже дома Мирана, снова затопило. В мутной воде лениво покачивались сломанные ветки и тела местных аналогов земных грызунов. Еще дальше, где берега реки были более крутыми, стоял заслон из раскидистых деревьев, полоскавших поникшие ветви в бурлящем потоке.

Это была его земля, перспектива, открывшаяся ему и Кандис, когда они взобрались на седловину холма в начале впадины. Они стояли вместе, задыхаясь от восторга, зная, что поступили правильно, что их ставка принесла выигрыш. Они обоснуются здесь и будут выращивать урожаи для поселения экологов-разведчиков в обмен на двадцать тысяч акров земли. А потом, когда начнут прибывать колонисты, их обширные владения принесут настоящее богатство, и их дети станут первыми крупными торговцами на Джубарре.

Миран осматривал долину, где витали их разбитые надежды, и тщательно планировал погоню. Накануне он прекратил охоту у подножия отвесного нагромождения на противоположном берегу речки. В его мозгу соединились опыт и инстинкт. Последние два дня ксенос скрывался под северным склоном долины. На том участке в скалах имелись пещеры, а вокруг них заросли местного фруктового кустарника. Укрытие и пища – неплохое сочетание. От скверного климата Джубарры время от времени ищет убежища даже ксенос.

Человек смотрел прямо перед собой. И ничего не видел. Зато краем сознания ощущал следы их с ксеносом извращенной связи.

Он не имел ни малейшего представления о том, как она возникла. Возможно, совместно пережитые мучения трансформировались в ментальное родство, сходное со сродственной связью эденистов. Или ксенос обладал собственным даром странной телепатии, что могло объяснить неудачи исследователей-экологов, которым еще не удалось поймать ни одного из них. Как бы то ни было, Миран чувствовал его. С той самой ночи у могилы он знал о присутствии другого существа; оно бродило по долине, подкрадывалось ближе, останавливалось на отдых. Странные мысли и причудливые образы постоянно просачивались в его сознание.

Он точно знал, что ксенос прячется к северу от него, в холмах над разлившейся водой, и медленно пробирается вниз, в долину.

Миран зашагал по бывшим полям. В первую очередь он засеял их картофелем и маисом, генетически приспособленными к сурово-умеренному климату Джубарры. Вечером, когда они закончили посев, он принес Кандис в поле и уложил ее прямо в борозду, проложенную в богатой гумусом почве. Она смеялась над его дурачествами, но той ночью под теплым мелким дождиком они все же совершили древний языческий обряд плодородия. Он вошел в нее с яростным триумфом, как настоящий первобытный мужчина, ублаготворяющий богов и просящий их милости, а она ответила восторженным криком.

Всходы и впрямь поднялись быстро и дружно. Но сейчас их почти задушили местные сорняки. Впоследствии он выкапывал клубни картофеля и готовил их вместе с рыбой или бегающими на воле цыплятами. Довольно однообразная диета; но пища давно не интересовала его, она была просто источником энергии.

Он не прошел еще и половины пути к своей цели, как заморосил первый дождь. Холодные упорные струйки попадали за ворот куртки и стекали по спине. Камни и грязь под ногами стали предательски скользкими. Миран сбавил скорость, беззвучно проклиная погоду. Ксенос, вероятно, уже почувствовал его и постарается сохранить дистанцию. Миран мог бы идти быстрее, но, пока расстояние не сократится хотя бы до километра, не стоит надеяться на успех. А рисковать он не хотел: падение и перелом руки или ноги означали бы конец охоты.

Ксенос снова начал двигаться. В редких перерывах моросящего дождя Миран пытался совместить свои ощущения с тем, что можно было рассмотреть.

Подножие одной из гор впереди него выдавалось в разлившуюся реку почти на полкилометра, образуя широкий мыс. Он представлял собой травянистый склон, усеянный растрескавшимися валунами, оставшимися от прошлых лавин. Самые старые камни уже покрылись изумрудным мехом местного губчатого лишайника.

Ксенос направлялся к концу мыса. Попался! Если Мирану удастся выйти на мыс, тому не скрыться. Миран сможет просто двигаться по сужающейся полоске земли, вынуждая ксеноса отступать к самой воде. Миран еще ни разу не наблюдал, чтобы тот плавал.

Он сжал зубы от пробирающего до костей холода и шагнул в быстрый ледяной поток, пробивший себе русло в залежах торфа, окружающих гору. А потом, когда Миран уже спешил к мысу под ослабевавшим дождем, ему попался скелет бульдемона.

Он остановился и благоговейно провел рукой по нависающим над головой громадным ребрам цвета слоновой кости. Бульдемонами назвали огромных четвероногих животных, хищников с крошечным мозгом и отвратительным норовом. Их мясо не годилось в пищу для людей, а набеги колоссов сеяли хаос в поселениях первопроходцев. Лазерная охотничья винтовка оказалась бессильной против этих гигантов, но «Джубарра Девелопмент» ни за что не хотела позволить колонистам привозить крупнокалиберное оружие. Вместо этого компания уничтожила огромных зверей, запустив генетически адаптированный вирус. Поскольку бульдемоны имели тот же биохимический состав, что и остальные млекопитающие планеты, такой шаг, как молчаливо согласились члены совета директоров, привел к множественному геноциду. Но в исследования Джубарры были вложены уже миллиарды комбодолларов, и правление просто не могло допустить, чтобы будущих колонистов распугали аналоги динозавров. Избыточному населению Земли был предложен уже довольно большой выбор других миров, открытых для колонизации.

Вирус оказался эффективным на девяносто девять процентов.

В снах Мирана нередко появлялись пятьдесят миллионов призраков ксеносов. Знай он об этом преступлении заранее, ни за что не принял бы щедрый аванс «Джубарра Девелопмент». За всю историю колонизации еще не было мира, против которого действовали столь жестоко, как против Джубарры. Численность призраков превосходила отряд экологов-исследователей в двадцать тысяч раз и окутывала их неудержимыми волнами ненависти.

Возможно, что и звезду Джубарры потревожили призраки. Астрономы клялись, что никогда раньше не наблюдали такого цикла нестабильности. Солнечная обсерватория уже через три месяца после приезда Мирана и Кандис подтвердила аномальное явление: активность вспышек и возникновения пятен стремительно уменьшается. Джубарра быстро движется к ледниковой эпохе. Геологи согласились с ними, они установили, что промежуток между ледниковыми периодами составляет каких-то пять тысяч лет – никто ни о чем подобном еще не слышал. Ботаники, со своей стороны, объяснили, что это обстоятельство привело к малочисленности видов местных растений.

Планету неожиданно объявили непригодной для колонизации. «Джубарра Девелопмент» немедленно обанкротилась. Все активы компании были заморожены. Членам правления Комитета ксенологической охраны при Ассамблее Конфедерации были предъявлены обвинения в ксеноциде.

Теперь армия гражданских строителей, набранных для возведения нового современного городского космопорта, уже никогда здесь не появится. Некому будет скупать их урожай. Экологи уже сворачивают свои исследования. Даже обескураженные астрономы готовятся возвратиться в свои университеты, оставив для наблюдения за странной звездой спутники с автоматическим оборудованием.

Отмена колонизации и убила Кандис. Ее дух был сломлен. С улучшенной иммунной системой Кандис ни за что не поддалась бы обычной лихорадке. Но, если бы не эти микробы, нашлось бы что-то другое. Все, ради чего они трудились, все, что было построено, все их совместные мечты рассыпались в прах. Причиной смерти стало разбитое сердце.

Ксенос отступал на мыс; сейчас он двигался с предельной скоростью. Он понял свою ошибку. Но недостаточно быстро. События складывались в пользу Мирана. Теперь уже скоро, очень скоро.

Миран достиг основания мыса и стал перебираться через большой завал камней, осыпавшихся со склона горы. Он торопился вскарабкаться на вершину осыпи, откуда просматривались обе стороны мыса. Мелкие камни громко хрустели под ногами, выдавая его спешку.

Моросящий дождь прекратился, тонкие серые тучи поднялись, пропуская солнечный свет. Кандис очень любила такие моменты. Ее легкий характер не позволял воспринимать окружающий пейзаж иначе, чем средоточие суровой красоты. Каждый раз, когда лучи солнца пробивались между клубящимися тучами, она бросала все, чем бы ни занималась в тот момент, и упивалась этой красотой. В неизменном сверкании капель земля блестела как новенькая.

Она ждала нашего прихода, чтобы пробудиться к жизни, считала Кандис. Чтобы заполниться людьми и радостью. Райская долина.

Миран слушал ее искренние слова и верил, как не верил еще никогда в жизни. За те месяцы, что они прожили здесь наедине друг с другом, они ни разу не поссорились; не прозвучало ни одного резкого слова. Лучшей приметы славного будущего быть не могло.

Днем они работали в полях бок о бок, используя каждый час светлого времени, чтобы посадить растения. А по ночам любили друг друга с такой страстью, что она почти пугала его. Затем, лежа в теплой темноте, они делились самыми сокровенными мыслями, вполголоса мечтая о новой жизни, которая обязательно зародится в утробе Кандис в результате их любви.

Теперь Миран нередко размышлял о тех счастливых днях. Наблюдал ли за ними ксенос? Подглядывал за их любовными объятиями? Подслушивал их немудреные секреты? Бродил невидимкой между земными растениями, посаженными на почве, орошенной кровью его сородичей? Смотрел в небо, на огни, возвещавшие прибытие новых захватчиков? О чем он думал все это время, пока его мир разрушали и завоевывали чужаки? Каково было ему понимать, что всю его расу ждет бесславный конец?

Миран, взобравшись на осыпь, отчетливо ощутил тревогу ксеноса. Пока он преодолевал последние метры, его жертва где-то затаилась. Сверху он осмотрел треугольный участок суши.

Конец мыса в шестистах метрах перед ним тонул в медленно набегающих мелких волнах коричневой воды. На поверхности почвы виднелись отдельные группы валунов и несколько довольно глубоких впадин. Но ничего такого, что могло бы послужить надежным убежищем.

Ксенос отступал, ускользая к самой оконечности мыса. Миран не мог уловить ни малейшего движения; он давно понял, что охота будет нелегкой. Он и не хотел, чтобы победа далась легко. Инфракрасные очки или даже просто собаки дали бы ему возможность управиться за несколько дней. Но Миран хотел, чтобы ксенос понял, что на него идет охота. Хотел заставить его ощутить накал преследования, понять, что с ним играют, испытать бессильную ярость и ужас каждого загнанного в угол существа. Он хотел, чтобы ксенос страдал, как страдала Кандис. И мучился, как мучается он сам, окруженный призраками.

Миран с нарочитой медлительностью зашагал вперед, держа винтовку наготове. Он продолжал напряженно следить за любыми, самыми незаметными движениями: чередованием света и теней между валунами, малейшей зыбью у кромки воды. Возможно, удастся уловить легкое туманное облачко дыхания – этого проявления своей жизни ксеносу никогда не удавалось изменить. Теперь не имело значения, какой облик он примет. Миран поймал его. Он удавит его в своих объятиях. Это станет финальным актом величайшей трагедии. Милосердное избавление от мук для ксеноса, для призраков, для Кандис, для него самого. Ксенос был последней нитью, связывающей их всех в общем страдании. Его смерть станет актом доброты.

До округлого окончания мыса оставалось четыреста метров, когда Миран ощутил первые приступы паники в мыслях ксеноса. Должно быть, тот чувствует его жестокую неумолимую решимость. Мрачная радость затопила разум человека. «Ты сгоришь, – мысленно обратился он к ксеносу, – твое тело исчезнет в огне и боли. С этим я пришел к тебе».

Он хотел, чтобы последние моменты жизни ксеноса были полны страданий и ненависти. Никакой славы. Никакой надежды. Только жуткий страх, через который пришлось пройти Кандис, когда ее маленький сияющий мир разбился вдребезги.

Он заглянул в одну из глубоких впадин. На дне бликовала застоявшаяся вода. Высокие тростники с лиловыми метелками семенных коробочек пробивались сквозь густой слой голубовато-зеленых водорослей, нижняя часть их стеблей потрескалась, из ранок сочился золотисто-желтый сок.

Миран пытался выделить какую-нибудь аномалию: выпуклость на травяном покрове наподобие кротовой норы или необычайно плотный сгусток водорослей.

Ветер качнул стебли тростников. Из впадины поднялась волна едкого запаха гниющих растений. Ксеноса здесь не было.

Миран уверенно направился к оконечности мыса.

Каждый шаг все отчетливее прояснял мысли ксеноса. Он полностью раскрывался Мирану. Страх завладел его разумом до такой степени, что прогнал почти все остальные мысли. Фантомное ощущение сморщивания тронуло кожу – ксенос сжимался, подчиняясь защитному рефлексу уменьшиться до ничтожно малой величины, чтобы ужасный враг прошел мимо, не заметив его. Он вжимался в податливую почву, становясь элементом окружающей среды.

И он был уже близко, теперь совсем близко. Горький опыт позволял Мирану с уверенностью судить о таких вещах.

Насколько день принадлежал ему, настолько ночь принадлежала ксеносу. Он возвращался к дому снова и снова. Крался в темноте зловещей тенью. Его оскверняющее присутствие разрушило храм сновидений Мирана.

Нередко после того, как сон его одолевал, Миран видел себя бегущим по долине вместе с Кандис; они оба смеялись, радостно вскрикивали и приплясывали под освещенными солнцем деревьями. Его окружала долина, какой он ее никогда не знал, – яркая, теплая, укрытая радужным одеялом цветов, с отяжелевшими от сочных плодов деревьями. Сон о мечте Кандис.

Они ныряли в прозрачную голубоватую воду, взвизгивали от холода, плескались и резвились, словно наяды. Каждый раз, когда он ловил Кандис в объятия, ее глаза прикрывались, голова откидывалась назад, губы приоткрывались в ожидании поцелуя. А потом вдруг ее кожа становилась грубой и темной, тело распухало в его руках. Он обнимал ксеноса.

Впервые тогда он проснулся в неудержимом бешенстве, и руки судорожно колотили по матрасу. Вот тогда их мысли начали переплетаться. Пламя бешенства превратилось в лед убийственной решимости. Схватив винтовку, Миран, не одеваясь, выскочил в ночную темноту.

Ксенос был там, неясным сгустком черноты он маячил за оградой выгона. Его присутствие вызвало шквал ужаса, обрушившийся на и без того ослабленный разум, хотя Миран не мог с уверенностью сказать, был ли источник тревоги в нем самом или в загадочном чудовище. Он слышал треск кустарника, ломающегося под натиском убегающего ксеноса. Миран выстрелил ему вслед, игольно-тонкий луч инфракрасной энергии разорвал темноту прерывистыми красными штрихами, осветил окружающее пространство беззвучным призрачным блеском. Перед глазами мелькнули шарики плотного оранжевого пламени. Самые сухие кусты задымились.

Остаток ночи Миран просидел у открытой двери на крыльце, охраняя могилу. С плотным одеялом на плечах, с бутылкой бренди и лазерной винтовкой на коленях. На рассвете он спустился к реке по следу ксеноса.

В те первые недели ему не удавалось подобраться к нему близко. Миран стал бояться спать. Во сне ксеносы мучили его, мелькали в разрозненных мыслях коварным напоминанием о жестокости, совершенной людьми над миром Джубарры. А когда Кандис поднималась, чтобы его успокоить, ксеносы похищали ее, и он просыпался, рыдая от горечи потери.

Миран дошел до склона в конце мыса. Закругленный клочок плавно спускающейся суши, словно ноготь пальца. Слой торфа с несколькими чахлыми кустиками и россыпью валунов. В сотне метров впереди плескалась темно-коричневая вода.

Присутствие ксеноса отдавалось в мозгу непрекращающимся бормотанием. Связь стала настолько сильной, что Миран мог видеть мир через его органы зрения. Тускло мерцающий туман с постепенно приближающимся вихревым уплотнением – это был он сам.

– Выходи, – сказал Миран.

Ксенос напрягся, сливаясь с почвой.

– Нет? – Человек, разгоряченный близостью победы, откровенно издевался. – Ну-ну, посмотрим.

Прямо перед ним лежало пять валунов. Огромные желтовато-серые камни, скатившиеся с горного склона. На их неровной поверхности уже появились зеленые пятна лишайника. Вокруг в траве повсюду валялись плоские осколки, отсеченные зимними морозами. Он навел винтовку на ближайший камень и выстрелил. Вырвался рубиново-красный луч, видимый даже при дневном свете. В месте удара от камня поднялась струйка голубоватого дыма, почерневшие от жара осколки брызнули в траву, опалив стебли. Резкий щелчок свидетельствовал о сильном перепаде температур.

Миран перевел прицел на второй валун и снова выстрелил.

Третий валун развернулся.

В поселении, где расположилась группа экологов-исследователей, ксеносов называли скользкокожими – в знак пренебрежительного признания их способности безукоризненно маскироваться на местности. Слухи о них ходили еще с момента первой высадки, но образец тела был получен только после воздействия вируса. Кое-кто из ксенобиологов настаивал, что их способность ускользать от преследователей говорит о разумной жизни; этот аргумент впоследствии и сыграл решающую роль на слушаниях комитета Хранителей.

Несколько вскрытий начавших разлагаться тел показали, что вместо костей у ксеносов только хрящи, что в некоторой степени объясняло изменчивость их формы. Железы подкожного фермента могли вырабатывать любой цвет, обеспечивая маскировку, какой мог бы позавидовать земной хамелеон.

Миран слышал, что жители поселения тоже боялись ночи. Днем ксеноса было легко определить: даже при человеческом обличье их выдавала грубая структура кожи и слишком тонкие ноги. Живущие на природе существа, привыкшие к лесам и обширным равнинам, превосходно имитировали неподвижные объекты в случае приближения опасности, к примеру бульдемона – их естественного врага. Зато ночью, на грязных и темных улочках между стандартными жилыми модулями, один предположительно человеческий силуэт невозможно было отличить от другого.

После захода солнца все быстро сокращающееся население поселка предпочитало оставаться за запертыми дверями.

Поднявшийся ксенос оказался на полметра выше Мирана. Его бугристая кожа цвета охры быстро вернула нейтральный серо-голубой окрас и казалась слегка влажной. Тело, до сих пор изображавшее неправильной формы шар, под стать валуну, приняло форму груши на двух тонких ногах с плоскими ступнями. Длинные руки заканчивались клешнями. На Мирана сверху вниз уставились два фиолетовых глаза.

Разум ксеноса охватила обреченность, в глубине которой тлело пламя гнева. Эмоции затопили голову Мирана леденящим мозг холодом.

– Я тебя ненавижу, – сказал ему Миран.

Два месяца скорби и яд злобы исказили его голос, превратив в звериный рык.

В одном отношении ксенос не отличался от любого другого загнанного в угол животного. Он бросился на своего врага.

Миран сделал три выстрела подряд. Два в верхнюю часть корпуса, один в самый центр тела. Луч проделал в шкуре дыры величиной с кулак, пробил подкожные мышцы и устремился к внутренним органам.

Между глазами ксеноса открылась безгубая вертикальная щель, испустившая мелодичную трель. Он раскинул руки, повернулся, разбрызгивая из ран жидкую желтую кровь, и с последним протяжным стоном упал на землю.

Миран послал еще два импульса в ту часть, которая предположительно была головой. Он полагал, что мозг должен быть поблизости от глаз. Пальцы-клешни судорожно сжались, потом бессильно разомкнулись. Больше ксенос не двигался.

Далекий гром прокатился по долине от края до края, возвещая приближение очередного дождя. Звук достиг ушей Мирана как раз в тот момент, когда он возвратился к себе. На долгом пути к дому он не испытывал ликования по поводу успеха. Да он этого и не ожидал. Наградой стало завершение дела после преодоления стоявших на пути трудностей.

Но Джубарра теперь не могла предложить целей, достойных усилий. Убийство ксеноса не означало новых начинаний, не было символом успеха человечества. Персональное искупление и больше ничего. Освободившись от прошлого, можно было найти хоть какое-то будущее.

Миран остановился у могилы, заваленной высокой пирамидой камней для предотвращения попыток ксеноса проникнуть внутрь. Расстегнув пояс, положил на камни лазерную винтовку и запасной магазин – как приношение Кандис. Доказательство того, что он завершил дела в долине и может покинуть это место, как она и хотела.

– Я закончил, – произнес он, склонив голову. – Прости, что так задержался. Я должен был это сделать.

И вдруг его одолело сомнение: все ли закончено для нее? Не будет ли страдать от одиночества ее душа? Единственная человеческая сущность, обреченная остаться среди призраков, чью расу люди так безразлично истребили?

– Это не ее вина, – закричал он призракам ксеносов. – Мы ничего не знали. Мы не просили ни о чем подобном. Простите ее.

Но в глубине души продолжало гореть яркое пламя разделенной вины. Все это было совершено ради них.

Миран вернулся в дом. Дверь оставалась открытой, так что на композитных плитках пола образовалась лужица дождевой воды, а воздух стал холодным и влажным. Он прошлепал прямо по луже и отдернул занавес душевой ниши.

Лицо, смотревшее на него из зеркала над раковиной, за последние два месяца сильно изменилось. Оно похудело, по щекам пролегли длинные глубокие морщины. Выступающий вперед подбородок, небритый несколько дней, зарос колючей щетиной. Из-за потемневшей кожи казалось, что глаза ввалились. Жалкий вид. Миран вздохнул, сетуя, что позволил себе так опуститься. Кандис пришла бы в негодование, увидев его таким. Он решил помыться, сбрить щетину и поискать чистую одежду. А завтра он отправится в поселок экологов. Через шесть недель ожидается корабль, который заберет их с этой планеты. Короткая и печальная история человеческой интервенции закончится. Давно пора.

Он плеснул в лицо теплой водой, пытаясь размочить въевшуюся грязь. Это занятие так его увлекло, что сознание не отреагировало на царапанье снаружи, приняв его за элемент постоянных звуков: шелест кустов под порывами ветра, скрип двери, далекое журчанье речной воды.

Стук в гостиной раздался так неожиданно, что мышцы оцепенели от испуга. Лицо в зеркале побелело.

Это какой-то другой ксенос. Но Миран не ощутил его приближения, никакие беспорядочные мысли не просочились в его мозг. Пальцы сжали край раковины в попытке унять дрожь. Ксенос не мог причинить ему особого вреда, его клешни способны оставить глубокие царапины, но и только. А бегает Миран быстрее. Он сумел бы добежать до оставленной на могиле винтовки раньше, чем ксенос выберется из дома.

Миран рывком отдернул занавес душевой – в гостиной пусто. Вместо того чтобы ринуться за оружием, он осторожно вышел из ниши. Неужели ксенос перебрался в спальню? Дверь была немного приоткрыта. Ему померещилось, что из спальни доносится какой-то шорох. А потом он заметил источник стука.

Одна из композитных плит пола приподнялась наподобие крышки. Под ней темнела впадина. А этого быть не могло. Дом собирался на ровном участке земли.

Миран нагнулся. Плитка закрывала квадратный метр поверхности. И кто-то выгреб из-под нее плотно утрамбованную землю, так что образовалось пустое пространство. Дно впадины покрывали какие-то осколки, похожие на фрагменты разбитой посуды.

Ксенос. Миран инстинктивно понял, что это он вырыл яму. Поднял осколок. Одна его сторона оказалась сухой и гладкой, на другой осталась прозрачная слизь. Осколок был изогнутым. Яйцо.

Мозг вспыхнул яростью. Ксенос отложил яйцо в доме Мирана. Перехитрил его, выбрав единственное место, где тот не стал бы искать, даже не заподозрил бы такого вероломства. И ксеносский ублюдок вывелся в доме, предназначенном для потомства самого Мирана.

Он распахнул дверь спальни. Там в кровати его поджидала нагая улыбающаяся Кандис. Мир вихрем закружился вокруг Мирана. Ноги так ослабели, что ему пришлось вцепиться руками в косяки.

Она была очень далеко от него.

– Кандис, – прохрипел он.

Сама комната почему-то не имела значения. Она исказилась, выросла до гигантских размеров. А Кандис, его любимая Кандис, была слишком маленькой. Перед глазами все поплыло, но вскоре зрение восстановилось. Рост Кандис действительно не превышал метра.

– Люби меня, – сказала девушка.

Ее голос стал высоким и пронзительным, словно мышиный писк.

И все же это была она. Миран пристально вглядывался в безупречно воспроизведенные черты ее тела, которое так хорошо помнил. Ее длинные ноги, крепкий плоский живот, конические холмики грудей, широкие плечи, излишне мускулистые после нескольких месяцев работы в полях.

– Люби меня.

Ее лицо. Кандис никогда не была красавицей, но он всегда ею восхищался. Выступающие скулы, округлый подбородок, продолговатые глаза. Все такое хрупкое, словно китайский фарфор. Ее мягкая улыбка, обращенная только к нему. Незабываемая.

– Люби меня.

Ксенос. Зародыш, созревший у него под полом. Присвоивший его сны, впитавший их. Раскрывший его всепоглощающую любовь.

– Люби меня.

Первый ксенос, родившийся после встречи с человечеством, – он инстинктивно придал себе форму, дающую наибольший шанс выживания в изменившемся мире.

Тонкие руки взметнулись навстречу Мирану. Под натянувшейся кремово-белой кожей проявилась безупречно человеческая грудная клетка.

Миран испустил страдальческий стон.

– Люби меня.

Он мог бы. Увы, да. И в этом заключалась мучительная истина. Он мог бы любить это существо. Даже бледная чужеродная копия лучше, чем жизнь без Кандис. Она подрастет. И во мраке подавляющего одиночества будет ждать его возвращения.

– Люби меня.

У Мирана не хватало сил противиться. Если существо вырастет, он заключит его в объятия и станет его любовником. Снова ее любовником. Если она вырастет.

Он запустил руки под край кровати и напряг все свои силы. Кровать, матрас и все остальное свалилось на пол. Ксенос с визгом опрокинулся вместе с постелью.

– Люби меня! – отчаянно пискнул он.

И, извиваясь, пополз к Мирану. Ноги яростно брыкались, запутавшись в одеяле. Лицо умоляюще сморщилось.

Миран протиснулся между большим комодом и стеной и ухватился за задние ножки шкафчика. Он не один вечер вытесывал его из местной древесины. Комод получился грубоватым, но прочным и очень тяжелым.

– Люби меня! – Крик сменился умоляющим пронзительным рыданием.

Шкаф закачался на передних ножках. Миран отчаянно всхлипнул и толкнул его вперед. Комод опрокинулся с влажным треском, попав на верхнюю часть туловища ксеноса.

Мирана затошнило, и он, согнувшись пополам от приступов рвоты, бросился вон из спальни. В сумасшедшем порыве он выскочил из дома, упал и распростерся на мокрой земле, колотя руками и воя, словно обезумевший зверь.

Неестественный скрежет заставил его поднять голову. Сквозь пелену слез и грязи он увидел, как на вершине каменной пирамиды треснула большая глыба. В воздух взметнулась крошечная рука. С нее посыпались мелкие чешуйки. Рука принялась увеличивать расщелину. Спустя какое-то время оттуда, двигаясь рывками, выполз нагой карлик. Он отряхнулся, сбрасывая с себя фрагменты скорлупы. Соответствовать окружающей обстановке оказались способны даже яйца ксеносов.

Миран, оцепенев, смотрел, как карлик спустился с груды песчаника и присоединился к двум другим таким же фигуркам, поджидавшим у основания.

Под защитой дома самой безопасной личиной был объект любви, почитаемый и защищаемый. Но снаружи, в долине, выжить мог только самый жестокий хищник.

Три миниатюрных человечка общими усилиями подняли лазерную винтовку.

– Ненавижу тебя, – взвизгнул один из них.

А потом его кулак ударил по пусковой кнопке.

Миран даже представить себе не мог, что его лицо способно выражать такую ярость.

Жизни и возлюбленные Тиареллы Росы

Хронология
2420 Корабль-разведчик Кулу обнаруживает Кольцо Руин.

2428 Наследный принц Михаэль Салдана инициирует создание биотопа Транквиллити на орбите над Кольцом Руин.

2432 Сын принца Михаэля, Морис, получает ген сродственной связи. Кризис престолонаследия. Коронация Лукаса Салданы и ссылка Михаэля.

Тропикана, 2447
Тропикану окружала отчетливая аура странности, как в ее внешнем облике, так и в том, что она собой представляла. Эйсон обнаружил это еще во время спуска к планете с орбиты.

– Островов стало намного больше, чем я видел пятьдесят лет назад, – сказал Эшли Хансон, пилот космоплана. – Полагаю, местные жители их выращивают. Они здесь вовсю пользуются биотехнологиями.

– Да, я тоже об этом слышал.

Эйсон не считал Тропикану идеальным местом назначения. Но именно туда летел «Лорд Фитцрой», единственный космический корабль, отправлявшийся с астероида Квиссико в ближайшие тридцать часов. Время имело решающее значение. И его запас быстро истощался.

Он помолчал, обдумывая слова пилота.

– Что значит «пятьдесят лет назад»?

Хансон был невысоким жилистым человеком с лохматой каштановой шевелюрой, почти закрывающей уши, и неизменной восхищенной улыбкой на губах. Казалось, что вся Вселенная создана с единственной целью – развлекать Эшли Хансона. Тем не менее пилоту не могло быть больше сорока пяти, даже если учесть возможные генные усовершенствования.

– Прыжки во времени, – пояснил тот с усмешкой человека, готового рассказать свою любимую потрясающую историю. – Я провожу пятьдесят лет в нуль-тау-капсуле, потом выхожу лет на пять, чтобы осмотреться и узнать, как идут дела. Экипаж космического корабля – неплохое место для туризма.

– Вы шутите.

– Нет. Я начал в старом добром две тысячи двести сорок восьмом, именно тогда ступив на одностороннюю дорогу к вечности. Могу признать, порой происходили интересные изменения. Знаете, я ведь старше самой Конфедерации.

– Черт побери!

Слишком невероятно, чтобы вот так сразу усвоить.

На лице Эшли снова появилась улыбка радостного удивления. По мере снижения горизонт за небольшим передним окном космоплана стал плавно вытягиваться. Прямо по курсу появилась единственная полоска обитаемой суши Тропиканы. Узкая зелено-коричневая лента под острым углом пересекала экватор, протянувшись через океан на восемьсот километров, но нигде не расширялась больше, чем на пятьдесят. Геологическая странность на аномальной в тектоническом отношении планете. В этом мире имелся еще лишь один континент – арктическая пустыня, лишенная более сложной жизни, чем мхи; остальная часть глобуса принадлежала океану, глубина которого не превышала ста пятидесяти метров.

После подключения к обзорному файлу, имевшемуся на «Лорде Фитцрое», первоначальные опасения Эйсона насчет места назначения быстро рассеялись. Население Тропиканы размещалось на сотнях небольших островов, правительство планеты характеризовалось как либеральное. Единственная планета адамистов Конфедерации, где не были запрещены биотехустройства.

Не самый хороший вариант, но лучше многих других.

Эшли Хансон по мере приближения к поверхности увеличил наклон космоплана и значительно уменьшил скорость. Эйсон подался в своем кресле вперед, чтобы рассмотреть побережье. Внизу раскинулся большой город, огромная россыпь невысоких зданий, растянувшаяся вдоль пляжа. Город был зажат между водой и горами, подножия которых начинались всего в нескольких километрах от берега.

– Это Каривак, столица, – пояснил Эшли. – В последний раз, когда я здесь был, заправлял всем некий Лавр, главарь всех бандитов. Говорят, его сменила дочка. Чем бы вы здесь ни занимались, не советую с ней сталкиваться. Если она хоть вполовину так опасна, как ее старик, вы об этом пожалеете.

– Спасибо, я запомню.

На самом деле какие-то местные гангстеры Эйсона нисколько не интересовали. На данный момент его больше всего беспокоила таможня. В багаже среди всего остального имелся контейнер с безобидными на вид тускло-серебристыми шарами размером с теннисный мяч. Он несколько часов не мог решить, стоит ли брать их с собой. Доставка на борт «Лорда Фитцроя» не составила труда, в гражданской службе астероида Квиссико у партии было немало сторонников. Сферы были замаскированы под магнитные подшипники сверхвысокой плотности, используемые в астронавтике, и у Эйсона даже имелись подлинные документы представителя компании, их производящей. Но если в таможне Тропиканы имелись сенсоры, способные проникнуть сквозь магнитную оболочку…


Космопорт Каривака располагался в десяти километрах от границ города. Здесь Эйсон смог впервые познакомиться с местной архитектурой. Все здания были построены в натуралистическом стиле, скорее сдержанном, чем демонстративном, и даже ангары вспомогательных служб не сильно раздражали глаза. Но, учитывая общую численность населения, космопорт занимал довольно большое пространство. Тропикана принимала множество гостей, спешивших воспользоваться мягкостью здешних законов и посетить клиники, предлагающие процедуры омоложения. Таможня, как и все окружающее, работала эффективно, но без лишней суматохи и не была слишком придирчивой.

Через сорок минут после приземления Эйсон уже сидел в вагончике подземки, везущем его в город. «Лорд Фитцрой» должен был стартовать через два дня, и после этого отыскать его след будет нелегко. Но не невозможно, а те, кто попытается это сделать, настоящие фанатики. Именно фанатизм в первую очередь и вызвал его сомнения в целях партии, и эти сомнения вывели его на нынешний путь.

Он вышел из вагона на станции в самом центре города, и эскалатор поднял его на широкий бульвар, обрамленный генетически адаптированными секвойями. Деревьям было всего семьдесят лет, но они уже возвышались над универмагами, ресторанами, белостенными кафе и офисными комплексами, построенными в средиземноморском стиле. Эйсон легко смешался с толпами пешеходов, снующих по всему бульвару. Футляр он крепко держал в руке, а сумку повесил на плечо.

Бульвар вел прямо вниз, к главной гавани – круглому двухкилометровому бассейну со сверкающими стенами из белого коралла. Половина гавани вдавалась в неглубокий океан, а вторая часть урезала площадь города и была окружена хаотическим нагромождением складов, таверн, магазинчиков с корабельными снастями, стоянками для спортивных катеров и офисами агентов, а также гигантским рыбным рынком. Причалы уходили в прозрачную воду, словно спицы из обода колеса. В самом центре, на небольшой отмели, темнел пустой корпус грузового отсека, сбившегося с курса два с половиной столетия тому назад, когда для новой колонии доставлялись первые партии оборудования. Вокруг скользили самые разнообразные суда с обвисшими в спокойном воздухе парусами.

Эйсон внимательно присмотрелся к ним. Вдоль горизонта выстроились первые острова архипелага. Вот там-то, среди дремлющих атоллов и их спокойных обитателей, он смог бы затеряться навсегда. Суда, стоящие в этой гавани, не оставляют следов в виде бюрократических записей в устройствах памяти, не указывают при отправлении ни места назначения, ни принадлежности. Свобода, граничащая с анархией.

Он зашагал вдоль западной стены гавани, направляясь к самым мелким суденышкам: рыбачьим кечам, сампанам, не отходящим далеко от берега, и торговым лодкам, курсирующим между городами материка и островами. Он не сомневался, что быстро отыщет судно, готовое к отплытию. Однако после нескольких вопросов морякам он узнал, что такие суда редко берут палубных рабочих; как правило, на них управлялись члены одной семьи. На банковском диске Эйсона осталось не так уж много денег; возможно, хватит еще на один межпланетный перелет, если он потратит здесь не больше пары сотен комбодолларов.

Девушку он заметил, едва добравшись до половины стены. На вид лет пятнадцать-шестнадцать, высокая, даже несколько нескладная фигура, одетая в свободную хлопковую рубашку желтого цвета и бирюзовые шорты. Густые золотисто-рыжие волосы струящейся волной падали до середины спины, но влажность лишила их блеска и силы.

Девушка едва брела, буквально таща на себе с трудом передвигающего ноги старика в пропотевшем жилете. На вид он весил вдвое больше, чем она.

– Росс, пожалуйста, – умоляла она. – Мама отчалит без нас. В ответ послышалось лишь неразборчивое бормотание.

Эйсон поспешил их догнать.

– Могу я помочь?

Ее ответный взгляд был немного виноватым и благодарным.

Он догадывался, что у девушки узкое лицо, и не ошибся; также за растрепавшимися волосами скрывались небольшой, чуть приплюснутый нос, полные губы и тревожные голубые глаза.

– Вам не трудно? – с надеждой откликнулась она.

– Никаких проблем.

Эйсон поставил на землю свою сумку и освободил девушку от ее ноши. Он забросил руку старика себе на плечо, выпрямился. Ощутив его тяжесть, Эйсон предположил, что девушка сильнее, чем кажется со стороны.

– Сюда, пожалуйста, – смущенно подсказала она.

– Не могли бы вы подхватить мою сумку? И, кстати, меня зовут Эйсон, – сказал он, направляясь вдоль стены.

– Алтея. – Она вспыхнула и быстро наклонилась за сумкой. – Могу я взять и ваш чемоданчик тоже?

– Нет, – буркнул он. – Я справлюсь.

– Я вам очень благодарна. Мне надо было оказаться на «Орфее» еще четверть часа назад.

– Такое строгое расписание?

– О нет, но мама предпочитает возвращаться домой до темноты. Посещение Каривака занимает у нас целый день.

– А он в состоянии отправиться в плавание?

– Ему придется это сделать, – с неожиданным раздражением воскликнула девушка. – Он поступает так каждый раз, когда мы берем его с собой. А мне приходится искать его по всем тавернам. Ненавижу эти места.

– Это ваш отец?

Алтея резко рассмеялась, потом прикрыла рот рукой.

– Простите. Нет, он не отец мне. Это Россо. Росс. Он живет у нас, помогает по дому и в саду. Когда трезвый, – едко добавила она.

– А где вы живете?

– Мы с мамой живем на Шармейне, это остров в архипелаге.

Эйсон незаметно улыбнулся. Отлично.

– Должно быть трудно вам приходится вдвоем?

– Мы справляемся. Но это не навсегда.

Ее угловатые плечи дернулись, что, вероятно, означало пожатие, но больше было похоже на судорогу. Эйсон не мог и припомнить, когда в последний раз видел такую застенчивость. Это придавало девушке очарование, хотя и довольно своеобразное.


«Орфей» стоял на причале возле прохода в стене гавани. Увидев его, Эйсон одобрительно свистнул. Это было аккуратное небольшое судно длиной шесть метров, с плоскодонным деревянным корпусом и компактной кабинкой на носу. Два балансира являлись уменьшенными копиями основного корпуса с пространством для груза. Все суда архипелага строились по тому же принципу, поскольку большая часть протоков между островами не имела достаточной глубины для килевых судов. Биотехустройства были органично встроены в деревянную структуру: резервуары с питательной жидкостью и вспомогательные органы в кормовом отсеке, мощный трехметровый серебристо-серый змеиный хвост вместо рулевой лопасти и парусная мембрана, свернутая вокруг высокой мачты.

Мать Алтеи в выгоревшей джинсовой рубашке и белых шортах, скрестив ноги, сидела на крыше рубки. В том, что это была именно она, у Эйсона не возникло никаких сомнений: волосы значительно короче, чем у Алтеи, но цвет тот же самый, и, хотя в женщине не было девичьей угловатости, мелкие черты лица и сложение тела говорили сами за себя. Они были поразительно похожи.

Женщина держала перед собой странную подвеску – деревянный диск с прикрепленной в центре тонкой золотой цепочкой. Диск, вероятно, был отлично сбалансирован, поскольку оставался строго в горизонтальном положении.

Эйсон дошел до причала прямо над палубой «Орфея» и тогда заметил, что по краю диска вырезаны тонкие иероглифы. И еще тот медленно вращался. По крайней мере, ему так показалось. Эйсон прислонил Росса к стене и посмотрел внимательнее: да нет, вроде неподвижен.

Казалось, что внимание женщины полностью поглощено этим диском.

– Мама? – осторожно окликнула ее Алтея.

Взгляд женщины, оторвавшись от диска, переместился на лицо Эйсона. Казалось, его появление нисколько ее не смутило.

Эйсон с трудом выдержал этот взгляд, ему померещилось, что в нем читалось скрытое торжество.

Росса вырвало прямо на причал.

Алтея застонала от отчаяния.

– Ой, Росс!

Она чуть не плакала.

– Затащите его на борт, – усталым голосом произнесла ее мать. Диск на золотой цепочке женщина опустила в карман рубашки. С помощью Алтеи Эйсон почти на руках доволок Росса до каюты и уложил на койку. Старик что-то пробормотал, устроившись на сером одеяле, и мгновенно уснул.

Алтея поставила рядом с изголовьем пластиковое ведро и удрученно покачала головой.

– Для чего служит эта подвеска? – негромко спросил Эйсон. Он слышал, как ее мать ходит по палубе за стеной каюты.

– Мама пользуется ею для предсказаний.

– На корабле?

Она поджала губы.

– С помощью предсказаний можно найти все, что захочется: воду, камни, дерево, зарытое сокровище и тому подобное. Диск может помочь отыскать дорогу в тумане, как компас. Он фокусирует ваши мысли, вот и все. Основную работу совершает сознание.

– Думаю, я бы предпочел инерционный навигатор.

Алтея заметно погрустнела и опустила голову, словно получила выговор.

– Я Тиарелла Роса, мать Алтеи, – представилась женщина, как только Эйсон вышел из каюты. Она протянула ему руку. – Спасибо, что помогли доставить Росса.

– Не за что, – вежливо ответил Эйсон.

У Тиареллы Росы было крепкое рукопожатие, а ее ладонь огрубела от работы на палубе.

– Я хотел спросить, – продолжал он. – Нет ли у вас какой-то работы на Шармейне? Я не белоручка и не гордец. Могу копать канавы, собирать фрукты, плести сети, да что угодно.

Взгляд Тиареллы не пропустил ни корабельного комбинезона, ни тонких подошв ботинок, ни крепко сбитой, но не огромной фигуры, ни белой кожи, словно у альбиноса.

– А зачем тебе это, человек с астероида?

– Я бродяга. И я устал от биосферных полостей астероида. Хочу немного настоящей жизни, под открытым небом. Я только что уволился.

– Бродяга?

– Ага.

Боковым зрением он увидел, что Алтея тоже вышла из каюты, и ее беспокойный взгляд стал еще более встревоженным.

– Я могу предложить только питание и койку, – сказала Тиарелла. – Если ты сам этого не заметил, мы не слишком богаты.

В ее голосе угадывался намек на любопытство.

Эйсон удержался, чтобы не окинуть взглядом «Орфей». Этот катер стоил никак не меньше десяти тысяч комбодолларов.

– А «Орфей» служит нашей семье уже тридцать лет. – Она проницательно усмехнулась. – Это рабочий катер, наша единственная связь с внешним миром.

– Отлично. Питание и койка меня устроят.

Тиарелла взъерошила волосы Алтеи.

– Твоего мнения я не спрашиваю, милая, я и так его знаю. В Шармейне появилось новое лицо. Рождество наступило в апреле.

Алтея вспыхнула и ссутулила плечи.

– Ладно, бродяга, давай попробуем.


Хвост «Орфея» взбил высокий бурун пены, и катер скользнул к выходу из гавани. Тиарелла, крепко зажмурив глаза, управляла судном через сродственную связь с бортовыми биотехпроцессорами. В открытом океане развернулась парусная мембрана – ярко-зеленое полотнище, прошитое шестиугольниками эластичных канатов. За пределами стен гавани они набрали порядочную скорость. Пять километров Тиарелла вела судно перпендикулярно берегу, потом медленно повернула, направив катер к востоку. Эйсон прошел в каюту, чтобы позаботиться о своем багаже. Росс издавал прерывистый храп, отравляя воздух парами виски и несвежим дыханием.

Эйсон отпер футляр, чтобы проверить лежащие в нем сферы. Его синаптическая сеть установила линию связи с ними и запустила программу диагностики. Все три сверхпроводниковые изолирующие системы функционировали нормально, капля замороженного антиводорода, содержащаяся в каждой из сфер, оставалась в стабильном состоянии. Стоит отказать хотя бы одной из систем, и произойдет взрыв, который можно будет увидеть из космоса за миллион миль.

В партии независимости Квиссико на этот счет имелись другие идеи. Там намеревались использовать это оружие для шантажа администрации компании, чтобы добиться полной политической и экономической независимости астероида. Целых три года они налаживали контакты с одним из черных синдикатов, производящим антиматерию. Три года постепенного усиления пропаганды и враждебных актов против компании.

Эйсон присоединился к этому течению, когда ему не исполнилось еще и двадцати. Квиссико был вполне успешным астероидным поселением со множеством промышленных станций и богатыми запасами минералов и органических веществ. Здешние обитатели усиленно трудились, производя отличное оборудование для астронавтики и особые препараты, получаемые в условиях невесомости. Но то, что они не имели права голоса при распределении заработанных ими средств, стало поводом для раздражения. Они обогатили консорциум, основавший поселение, и помогли раньше намеченного срока выплатить ссуды. Теперь они хотели получать прибыль, как получали ее финансовые картели.

Это было стоящее дело. И Эйсон гордился, что может помочь. Он участвовал в избиении инспекторов компании, разрушал процессорную сеть финансового отдела, оказывал сопротивление нанятой компанией полиции. В двадцать он убил своего первого угнетателя, помощника секретаря вице-губернатора. После этого пути назад не было. Он постепенно завоевывал все более высокое положение в рядах партийцев, пока не стал старшиной всего военного крыла. Больше десяти лет крови и насилия.

К этому времени он начал уже уставать от бессмысленных страданий, которые причинял людям и их семьям. Устал, сжав зубы, терпеть ответные меры властей, лишавшие его друзей и однопартийцев. А потом появился грандиозный план партии, который должен был одним ударом навсегда разбить цепи рабства. План выработало не военное крыло, а политическое, чьи члены знали лишь о показательных жестах и теоретической идеологии. То есть ничего не знали.

Одной лишь угрозы им оказалось бы мало. Они бы взорвали антиматерию. Чтобы продемонстрировать свою решительность, свою силу и могущество. В какой-то далекой звездной системе тысячи людей погибли бы, даже не зная причины. Эйсон, киллер, не мог допустить подобной бойни. Это было бы безумием. Он присоединился к движению для борьбы ради людей, чтобы побуждать народ к сопротивлению. Но не ради массового убийства издалека.

Поэтому он остановил соратников самым простым способом, который только смог придумать.

Эйсон вышел на палубу и облокотился на ограждение, впервые за последние две недели позволив себе расслабиться. Здесь он в безопасности. И может поразмышлять, что делать дальше.

До сих пор он почти не задумывался, что будет с ним после кражи, мелькали лишь разные неопределенные идеи. Его решение стало почти таким же безумством, как решение партии приобрести антивещество. Слишком многие в эти дни действуют импульсивно.

Океан Тропиканы, казалось, был тщательно отполирован. Нарушал зеркальную поверхность лишь след от хвоста «Орфея», создававшего плавные волны, мгновенно поглощаемые массой воды. Внизу, на глубине пяти метров, Эйсон видел сплошной ковер золотисто-белого песка. Со дна поднимались длинные плети багровых водорослей и грибовидные клубни морских фруктов, покачиваемые слабым течением. Стайки мелких рыбок рассыпались перед катером неоновыми искрами. Здесь царило ничем не нарушаемое спокойствие.

Алтея сидела на носу, позволяя встречному ветерку трепать распущенные волосы, словно ожившая соблазнительная фигура, украшающая древний корабль. Тиарелла стояла в средней части палубы и смотрела на острова, решительная и устремленная вперед. Настоящая хозяйка корабля.

Эйсон устроился на корме, переводил взгляд с одной женщины на другую, восхищаясь ими обеими и лениво размышляя, которая из них будет лучше в его постели. Неплохо бы это выяснить.


В течение трех часов они плыли вглубь архипелага. Семьи колонистов уже больше двух столетий насаждали кораллы вокруг основной части суши, создавая свои маленькие островные вотчины. К настоящему моменту их насчитывалось несколько десятков тысяч.

Самые большие, заселенные острова отстояли друг от друга на два-три километра, а между ними простиралась сеть достаточно широких протоков, по которым ходили катера. Тиарелла вела «Орфей» между бесчисленными отмелями и рифами, даже не снижая скорости. Каждый раз, когда угрожающе острые вершины кораллов мелькали возле боковых балансиров, Эйсон крепко сжимал поручень.

На большинстве островов он видел высокие пальмы, обрамляющие пляжи. Кое-где стояло несколько жилых домов, наполовину скрытых пышной растительностью, на других островах обосновались небольшие поселки из деревянных бунгало, и их выбеленные стены в лучах заходящего солнца отливали бронзой.

– Вот он, – взволнованно воскликнула Алтея. Она вскочила на ноги и указала рукой вперед. – Это Шармейн.

Девушка оглянулась и застенчиво улыбнулась Эйсону.

Это был довольно большой остров, гуще, чем остальные, покрытый зеленью; деревья здесь образовали настоящие джунгли. Их стволы опутывала густая сеть лиан; каскады собранных в грозди цветов, подсвеченные низким солнцем, покачивались китайскими фонариками.

На видимой стороне острова Эйсон не заметил пляжей. Несколько каменистых уступов полностью заросли густым кустарником, спускающимся к самой воде. В остальных местах возвышалась почти двухметровая стена розоватого коралла.

«Орфей» подошел к деревянному причалу, выступающему из стены коралла.

– Чем вы здесь занимаетесь? – спросил Эйсон у Тиареллы.

– Перебиваемся кое-как, – бросила она, но потом смягчилась. – Большинство деревьев – это разнообразные цитрусовые, генетически адаптированные к местным условиям, а некоторые и вовсе из других миров. Мы снабжаем фруктами и немного – зернами кофе близлежащие острова; это дает нашей общине ощущение независимости от большой земли. Основное занятие в этой части архипелага – рыбная ловля. Для успешного урожая фруктов деревьям, даже генетически адаптированным, требуются минералы, которые здесь трудно найти. И, как видишь, у нас тут постоянная нехватка почвы. Но мой дедушка начал добывать водоросли драгами с того момента, как показался над водой центральный пик коралла. Ему потребовалось тридцать лет, чтобы создать подходящий слой почвы. Потом отец улучшил его способ, он изобрел вирус, которые намного быстрее перерабатывает местные водоросли. Но с тех пор, как умер мой муж, боюсь, мы совсем запустили посадки деревьев.

– Почему?

Тиарелла пожала плечами и стала разматывать причальный канат.

– У меня не хватает духу продолжать его дело. Откровенно говоря, я держусь, пока Алтея не найдет себе кого-нибудь. На самом деле это ее остров. Когда у нее будет своя семья, они смогут снова все наладить.


Дом стоял на давно не стриженной лужайке в сотне метров от причала. Двухэтажное каменное здание с балконом по всему фасаду и вьющимися розами вокруг окон и дверей первого этажа. Под водостоками висели большие изумрудные листья установки, добывающей питьевую воду из влажного воздуха. Вблизи Эйсон заметил отслоившуюся краску на рамах, мох и сорняки в дренажной канавке и подгнившие стойки балкона. Несколько окон второго этажа были заколочены наглухо.

Ситуация с каждой минутой нравилась ему все больше. Две женщины и пьяница на изолированном, полузабытом островке. Здесь его и за сто лет никто не найдет.

На лужайке при их появлении с деревьев сорвались стаи птиц, наполнившие воздух хлопаньем крыльев и пронзительными криками. Кроме попугаев здесь присутствовали и какие-то странные существа с плоскими головами, напомнившими Эйсону птеродактилей. Неизвестные создания были довольно крупными, около тридцати сантиметров длиной, с широкими крыльями и длинными тонкими хвостами; их расцветка поражала разнообразием: алые, золотистые, ярко-голубые, зеленовато-желтые.

Росс зажал ладонями уши и звучно рыгнул.

– Что это за дьявольщина? – прокричал Эйсон, перекрывая птичий гомон.

Алтея рассмеялась.

– Это огнемухи. Правда, красивые?

– Я думал, на Тропикане нет местной фауны; здесь слишком мало суши для эволюции.

– Эволюция не имеет к ним никакого отношения. Это нечто вроде гибрида между летучей мышью, ящерицей и попугаем.

Он присмотрелся внимательнее, используя зрительные вставки; и правда, эти существа были похожи на земных ящериц с перепончатыми крыльями.

– Мой отец вывел их сорок лет назад, – сказала Тиарелла. – Он был генетиком. Очень хорошим генетиком.

– Вы могли бы сколотить целое состояние, продавая их, – заметил Эйсон.

– Вряд ли. Они не способны далеко летать, живут около трех лет, птенцы выводятся только из трети яиц, подвержены многим болезням и плохо приручаются. Папа собирался улучшить их, но так и не дошли руки.

– Но они есть только у нас, – с гордостью сказала Алтея. – Больше ни у кого. Огнемухи делают наш остров особенным.


На следующее утро Эйсон спустился в кабинет на первом этаже, не переставая разминать затекшие мускулы спины: кровать в душной маленькой задней комнате, которую ему выделили, оказалась невероятно жесткой. Тиарелла заверила его, что это только на одну ночь, потом он будет жить в одном из домиков для рабочих.

В кабинете, как и во всех остальных помещениях дома, пол покрывала красновато-коричневая керамическая плитка, а стены были просто побелены. Кое-где висели черно-белые снимки. Под потолком медленно вращался большой вентилятор с медными лопастями.

Тиарелла разместилась за широким письменным столом из тикового дерева. Единственное, что на нем лежало, это компьютерная распечатка столетней давности и колода карт с очень странной рубашкой, насколько Эйсон смог рассмотреть, – с изображением звездного неба.

Он уселся на жесткий стул с высокой спинкой лицом к Тиарелле.

– Поговорим о твоих обязанностях, – сказала она. – Для начала можешь заняться ремонтом домиков для рабочих. У нас есть столярная мастерская с полным набором оборудования. Росс уже давно ею не пользуется. Ты умеешь обращаться с инструментами?

Эйсон обратился к файлам, хранящимся в его синаптической сети.

– Резной шкаф я вряд ли смогу изготовить, но нарезать подстропильные балки сумею.

– Хорошо. Потом я бы хотела, чтобы ты занялся садом.

– Ладно.

Тиарелла взяла колоду карт и стала рассеянно ее тасовать. Ее ловкость не уступала мастерству профессионального крупье.

– Здесь все довольно сильно заросло. Со стороны Шармейн может показаться очаровательно примитивным, но лианы становятся настоящей проблемой.

Эйсон кивком показал на один из снимков на стене. Парадный семейный портрет: Тиарелла в молодости, еще больше похожая на Алтею, маленький мальчик лет десяти и бородатый мужчина около тридцати.

– Это твой муж?

Карты звонко щелкнули.

– Да, это Ванстоун и Креланж, наш сын. Они умерли восемнадцать лет назад. Погибли в кораблекрушении. Ураган настиг их за пределами архипелага. Поиски продолжались двое суток. От них мало что осталось. Бритвокальмары…

– Такое нелегко перенести.

– Да. Очень тяжело. Я любила Ванстоуна как никого другого. Наш брак оправдывал клятву: «Пока смерть не разлучит вас». Если бы не Алтея, я, вероятно, покончила бы с собой.

Он поднял голову и встретил решительный взгляд.

– О да, такая любовь возможна. После смерти мужа жизнь стала сплошной пыткой. Ты когда-нибудь испытывал подобную любовь, Эйсон?

– Нет.

– Даже не знаю, завидовать тебе или сочувствовать по этому поводу. Мое чувство к Ванстоуну было под стать морскому приливу. Оно неуловимо и непреодолимо управляло моей жизнью. Это чувство и сейчас еще живет во мне. И никогда не умрет. А все мои надежды связаны с Шармейном и Алтеей.

– Она хорошая девочка. И сумеет позаботиться об острове. Здесь заложен большой потенциал. Чудесное наследство.

– Да, ее ждет прекрасное будущее. Я прочла это по картам.

– А, конечно.

– Ты веришь картам таро, Эйсон?

– Я предпочитаю верить, что сам выбираю свою судьбу.

– Все мы поначалу так считаем. Это заблуждение. Наши жизни проживаются все одновременно, и сознание – только окно во время. Так работают карты, или чаинки, или линии на ладони, или кристалл и тому подобное. Какое бы искусство ты ни выбрал, оно лишь помогает сфокусировать мысль.

– Да, что-то такое я уже слышал на этой планете.

– Гадание позволяет мне заглянуть в будущее. И, благодарение Богу, Алтее не суждено страдать, как страдала я.

Он неловко поежился, чувствуя себя не в своей тарелке. Тяжелая утрата и одиночество могут сильно повлиять на разум, тем более за восемнадцать лет.

– Хочешь узнать, что готовит тебе будущее? – спросила Тиарелла, протягивая на ладони колоду. – Сними.

– Как-нибудь в другой раз.


По тропинке между раскидистыми деревьями, начинающейся позади дома, Россо повел Эйсона к домикам для работников. Мужская компания обрадовала старика. Не в последнюю очередь по той причине, что его доля работы теперь значительно уменьшится. А возможно, и вовсе сведется к нулю, как он, по догадкам Эйсона, наверняка рассчитывал.

– Я прожил здесь почти всю свою жизнь, – сообщил Россо. – Даже дольше, чем Тиарелла. Ее отец, Найвуд, нанял меня собирать фрукты, когда я был моложе, чем ты. Лет пятнадцати, я думаю. – Он поднял голову и рассеянно глянул на сплетающиеся над головой ветви, беззвучно шевеля отвислыми губами. – Старый Найвуд пришел бы в ярость, если бы увидел, во что превратился остров. Своими бывшими успехами Шармейн обязан ему да еще дальновидности его отца. Половина этих деревьев – результаты его опытов с коммерческими видами. Знаешь, я сам высаживал почти каждое из них.

Эйсон вяло кивал, слушая бессвязные воспоминания старика. Но в его словах был определенный смысл. На ветвях в этой части джунглей уже начали формироваться фрукты – апельсины, лимоны и еще нечто напоминающее синий грейпфрут, – но до них было не дотянуться. Никто не подрезал ветви уже лет десять, они стали слишком высокими, даже на тех деревьях, которые должны были самостоятельно держать форму. Беспорядочно растущие кусты и трава образовали подлесок, доходящий до пояса. Но все это устранимо. Стоит приложить немного усилий, и рощи снова будут приносить доход.

– А почему ты остался? – спросил Эйсон.

– Из-за малышки Алтеи, конечно. Как она смогла бы без меня обойтись? Я любил Ванстоуна, пока он был жив, чудесный человек. Он относился ко мне почти как к старшему брату. Вот в память о нем я и помогаю его дочери чем могу. Я стал ей вместо отца.

– Понятно.

Этого старого пьяницу больше никто не взял бы на работу.

На отдельной полянке полукругом выстроились двенадцать домиков. Россо назвал это место лужайкой, но трава здесь доходила Эйсону до колен.

– Мой бывший домик, лучший из всех, – заявил Россо, хлопнув ладонью по двери с номером три.

– Лачуга, а не домик, – неслышно пробормотал Эйсон.

Две комнаты и душевая кабина, построенные из побелевших досок, уже изрядно покоробившихся, протекающая крыша из пальмовых листьев и веранда вдоль всей передней стены. Окна без стекол, только со ставнями из планок, защищающими от стихии.

– На прошлой неделе я укрепил дверные петли и поставил новую кровать, – доложил Россо. Он улыбнулся, показывая три недостающих зуба. – Тиарелла сказала, чтобы я еще и крышу поправил. И это с моей-то спиной! Эта женщина от всех ждет чудес. Ну а теперь, когда ты здесь, я тебе помогу.

Эйсон задержался на пороге от странного ощущения холода в спине.

– Как ты сказал, на прошлой неделе?

– Это было в прошлый четверг. Росс, сказала она, подготовь домик, там будет жить один человек. Знаешь, здесь был такой беспорядок. Я для тебя уже переделал кучу работы.

– Она сказала подготовить домик для меня?

Россо под пристальным взглядом Эйсона неловко переступал с ноги на ногу.

– Она называла мое имя?

– Нет. Да и откуда ей знать? Слушай, я даже туалет наладил, так что тебе не придется каждый раз бегать в дом.

Эйсон шагнул вперед и ухватился за жилет Россо.

– Передай точно, что она сказала.

Россо криво ухмыльнулся, тщетно пытаясь отцепить его руку. Но быстро обнаружил, насколько безжалостной была эта хватка, и на его лбу выступила обильная испарина.

– Она сказала, что здесь появится мужчина. Сказала, что время пришло и мы должны подготовиться. Клянусь, это все.

Эйсон разжал пальцы.

– Время? Что она имела в виду?

– Я не знаю. – Россо одернул жилетку. – Тиарелла ведь не… ну, понимаешь… После смерти Ванстоуна приходится учитывать ее состояние. Половина из того, что она говорит, сущая чепуха. Я бы не стал об этом беспокоиться.


После того как Эйсон подмел пол в домике и смыл со стен колонии грибка, он сел на койку и открыл контейнер. Все три сферы сдерживания продолжали функционировать безупречно. Строго говоря, у них имелось только два состояния – работают или не работают. И если в одной из них произойдет сбой, он об этом не успеет узнать. Но это не мешало ему время от времени устраивать проверку. Наличие такого имущества усиливало ощущение собственной паранойи.

Тиарелла вызывала у него тревогу. Как, черт возьми, она могла узнать, что он появится на Шармейне? Или тут какая-то замысловатая ловушка? Но это полный бред. Эйсон лучше, чем кто-либо другой, знал, как работают члены партии. Изощренность в их программу не входит.

Терроризировать Россо нет смысла, этот толстый пьяница ничего не знает.

– Я принесла тебе несколько чашек и еще всякого, – раздался голос Алтеи.

Одетая в сиреневое платье без рукавов, явно перенесшее бесчисленные стирки, девушка остановилась в дверном проеме. В руках у нее была большая коробка с посудой. Его изумленный взгляд вызвал смущенную гримасу.

Эйсон спокойно закрыл контейнер и ввел в замок код доступа.

– Все в порядке, входи. Я раскладывал свои вещи.

– Извини, я не подумала. Я всегда без стука вхожу в мамину комнату.

– Ничего страшного.

Он уложил контейнер в сумку, застегнул пряжку и задвинул ее под кровать.

– Я знаю, Росс никогда бы не догадался принести тебе посуду, – сказала Алтея, расставляя тарелки и чашки на полке над раковиной. – Он даже не знает, как ее мыть. Я могу принести немного зерен кофе. Мы все еще сушим те, что растут на острове. У них отличный вкус. Да, тебе понадобится чайник. Электричество здесь есть?

Эйсон поднял руку и дотронулся до ее обнаженного предплечья.

– Оставь это. Почему бы тебе не показать мне остров?

– Да, – запинаясь, согласилась она. – Хорошо.

Центральная лагуна Шармейна представляла собой круг диаметром около семисот метров с широкой полосой мелкого розового песка, протянувшейся по всему берегу. Эйсон насчитал пять мелких островков, и каждый был увенчан группой деревьев, перевитых лианами. Над теплой прозрачной водой между островками и основной сушей метались радужные огнемухи.

Он не мог не признать, что от вида этого укрытого от посторонних глаз райского уголка перехватывало дыхание.

– Песок получен из мертвых кораллов, – пояснила Алтея, когда они спустились к пляжу и пошли вдоль берега. Снятые сандалии болтались у нее в руке, а ступни шлепали по мелководью. – Шлифовальная машина размалывает обломки в песок. Мама говорит, что при жизни отца они каждый год перемалывали целые груды кораллов. На создание пляжа ушло несколько десятилетий.

– Он этого стоит.

Девушка неуверенно улыбнулась.

– В шлюзе полным-полно лобстеров. Они заплывают туда через выпускное отверстие, а в дальнем конце путь преграждает приливная турбина, снабжающая нас электричеством. Они не могут проникнуть сквозь нее, так что просто остаются там и размножаются. Я ныряю и ловлю их, это совсем нетрудно.

– Ты, наверное, была совсем маленькой, когда умер отец.

– Это произошло до моего рождения. – Уголки ее губ печально опустились. – Мне семнадцать.

– Да, это я уже понял. Семнадцать лет, и такая красивая. Во время посещений Каривака парни, вероятно, так и падают к твоим ногам.

Алтея густо покраснела.

– И ты всю жизнь живешь здесь?

– Да. Мама говорит, что раньше у нашей семьи была плантация на Земле, где-то на Карибских островах. Мы всегда занимались выращиванием экзотических фруктов. – Она запрыгнула на обнажившуюся глыбу гладкого желтого коралла. – Я знаю, что Шармейн кажется тебе ужасно запущенным. Но я верну его к жизни. Я выйду замуж, у нас будет десять детей, и мы снова станем нанимать сборщиков и каждый день вызывать лодки, чтобы нагрузить их фруктами и кофейными зернами. И еще у нас будут свои рыболовецкие суда, и новая деревня, где каждый сможет поселиться, и танцевальные вечера под звездами. – Девушка внезапно замолчала, снова смутилась и ссутулилась. – Ты, наверное, считаешь меня глупой после таких речей.

– Нисколько. Хотелось бы и мне иметь такие мечты, как у тебя.

– А о чем ты мечтаешь?

– Даже не знаю. О каком-нибудь небольшом и тихом местечке, где мне удалось бы обосноваться. Только не в астероиде.

– Но это мог бы быть и остров?

– Да, возможно.


Эйсон шел через сад к дому, и огни космических кораблей в небе над его головой горели ярче звезд. Из двух небольших лун Тропиканы была видна только одна, желто-оранжевым шаром она висела над самыми верхушками деревьев и на глазах опускалась за горизонт.

Он вошел в тихий дом, шагая через две ступеньки, поднялся на второй этаж и остановился у спальни Тиареллы. Поворачивая ручку, Эйсон был готов выбить замок, но дверь оказалась незапертой.

Лунный свет, проникающий сквозь открытое окно, превращал мир в монохромную иллюстрацию. Тиарелла в синей ночной рубашке, скрестив ноги, сидела на широкой кровати. Странная подвеска покачивалась в ее вытянутой руке. Появление Эйсона ее, казалось, нисколько не удивило.

Он прикрыл дверь; вид женщины, спокойно ожидающей на кровати, возбудил его.

– Ты должна мне кое-что рассказать.

– Вот как?

– Как ты узнала о моем приезде? Об этом никто не мог знать. Я совершенно случайно натолкнулся в гавани на Алтею.

– Ты говоришь «случайно», а по-моему, это судьба. Я прочла ее в картах. Настало время появления незнакомца.

– И ты ждешь, что я поверю в эту чушь?

– А как еще ты сможешь это объяснить?

В три быстрых шага он пересек спальню и схватил женщину за запястья. Подвеска со стуком отскочила в сторону.

– Мне больно, – сердито сказала Тиарелла.

Он еще сильнее сжал ее руки и продолжил давить, пока та не вскрикнула.

– Как ты узнала о моем приезде? – потребовал он объяснений.

– Я прочла это в картах, – прошипела она.

Эйсон посмотрел в ее глаза, отыскивая малейший намек на хитрость. Но ничего не обнаружил. Она говорила правду или считала, что говорит правду. Карты! Сумасшедшая тварь.

Он отшвырнул ее на постель, злясь на себя за растущее ощущение уязвимости, за подозрение, что им манипулируют. Астрологические штучки были слишком далеки от его интересов.

Задравшаяся ночная рубашка открыла ее ноги. Эйсон позволил своему взгляду пройтись по всей длине провокационно обнажившегося бедра.

– Сними ее, – негромко сказал он.

– Убирайся.

Он улыбнулся и встал на колени перед кроватью.

– Ты прекрасно знала, что делаешь, позволяя мне сюда приехать, не так ли? Восемнадцать лет – это слишком долгий срок. – Эйсон провел пальцами по подбородку женщины и получил еще один разъяренный взгляд, но на этот раз решимость разбавляла искра вины. – Да, – продолжал он. – Ты знала, что делаешь.

Его рука скользнула в вырез ночной рубашки и обхватила левую грудь. Некоторое время он наслаждался ее теплом и тяжестью.

– Не испытывай свою удачу, – сказала Тиарелла. – Не забывай, что выбраться с острова можно только на «Орфее», а у нас с ним сродственная связь. Если хочешь сбежать от того, кто за тобой гонится, делай, что тебе говорят.

– Что дало тебе повод подумать, что за мной кто-то гонится?

– Ой, брось. Только что с космического корабля, без денег, торопишься удрать из города. Я сделала вид, что поверила в твое бродяжничество.

– Но все-таки взяла меня на борт.

– Потому что это было предсказано. Настало твое время.

– Хватит с меня этой чепухи. Пойду лучше навещу Алтею. Как высокие привлекательные незнакомцы сегодня вписываются в ее гороскоп?

– Мерзавец. Не смей трогать мою дочь.

Эйсон рассмеялся.

– Это почему же?

Он подождал, пока она не принялась расстегивать ночную рубашку, а потом стягивать с него джинсы и футболку.


Ежедневная рутина Шармейна оказывала непреодолимо расслабляющее действие. Вскоре Эйсон понял, что полностью перенял неторопливость Россо, с которой тот приступал к любому делу. В конце концов, здесь не имелось никаких чрезвычайно срочных дел. Старик показал ему флигель, оборудованный под столярную мастерскую. Крыша здесь протекала, но инструменты и проводка были в полном порядке, а приливный генератор давал достаточно мощный поток энергии (луны Тропиканы, хотя и небольшие, вращались на невысокой орбите, вызывая сильные приливы и отливы в океане). За три дня Эйсон успел укрепить раму домика и отремонтировать крышу. Ему пришлось выбросить немало досок, заменив их новыми, нарезанными из высушенных стволов. После этого он осмотрел остальные домики. Два из них сгнили полностью, а остальные еще можно было спасти. Он быстро освоил процесс ремонта и с удивлением понял, что ему это дело нравится.

Эйсон решил, что причина в практических результатах. Впервые в жизни он не разрушал, а созидал.

Во время работ по ремонту домиков Алтея без конца приносила Эйсону фруктовые напитки. Она с удовольствием выслушивала его рассказы о Конфедерации, слухи об отречении принца от престола на Кулу, об астероидных поселениях, о полете на космическом корабле, о новых мирах-колониях и старушке Земле. Охлажденный фруктовый сок, расслабляющая жара, лень Россо и интерес девушки становились достаточными поводами, чтобы отложить инструменты.

Эйсон сопровождал ее в прогулках к лагуне и смотрел, как она ныряет за лобстерами. Метод их поимки показался ему довольно забавным; пара горшков обеспечила бы улов каждую ночь. Но на Шармейне так было не принято. Кроме того, он с удовольствием смотрел, как девушка раздевается до бикини, совершенно не сознавая своей сексуальности. Алтея прекрасно плавала, ее длинные ноги стремительно толкали в воде стройное тело. А потом она поднималась, блистая каплями воды и улыбкой, и поднимала зажатые в руках два щелкающих клешнями трофея.

Каждые два или три дня Тиарелла водила «Орфей» к соседним островам. Вместе с Россо они грузили пару ящиков фруктов, собранных с сохранившихся деревьев, а возвращались с рыбой, тканями или мукой. Женщина сказала, что Каривак они посещают раз в две недели, продают на рынке партию лобстеров и закупают товары, доступные только в городе.

Большинство дней Тиарелла проводила на «Орфее», прилагая немало усилий, чтобы поддерживать катер в пригодном для плавания в океане состоянии.

Эйсон продолжал приходить к ней по ночам, хотя уже начинал задумываться, зачем он это делает. Даже после недели свиданий он ничуть не приблизился к пониманию этой женщины. Жизнь на острове дала ей прекрасное тело, но в постели она была абсолютно неактивной; что и понятно, поскольку представляла себе, что занимается любовью с умершим мужчиной. Пару раз, когда ему удавалось ее возбудить, она выкрикивала имя Ванстоуна.

На десятый день Эйсон отказался от приглашения поехать с Тиареллой, Россо и Алтеей по ближайшим островам и занялся восстановлением самоходной косилки, обнаруженной в давно заброшенном гараже Шармейна. Он снял и перебрал коробку передач, зарядил от приливной турбины силовой аккумулятор, затем занялся лужайкой. Косилка, круг за кругом обходя вокруг дома, отбрасывала назад срезанную траву высоким фонтаном.

Чуть позже из-за деревьев вышла Алтея. Восхищенно ахнув, она подбежала к Эйсону и крепко обняла.

– Как чудесно, – смеясь, воскликнула девушка. – И ты нашел пруд с лилиями!

Он и в самом деле чуть не заехал в это изумрудно-зеленое болотце со статуей Венеры в центре, полностью скрытой высокими сорняками. Если бы не лягушки, выпрыгивающие из-под ножей трактора, Эйсон бы ни за что не догадался, что здесь пряталось.

– Я о нем позабочусь, – пообещал он.

Ее стройное тело даже сквозь одежду оставило приятный отпечаток на его коже. Тиарелла строго посмотрела в их сторону, а Эйсон ответил насмешливой улыбкой.

Алтея, сияя от радости, отступила на шаг.

– Спасибо тебе.


В ту ночь Эйсон проснулся от того, что кулак Тиареллы с силой ткнулся ему в бок.

– Вставай, – настойчиво прошептала она.

Полночь уже миновала, на архипелаг обрушился шторм. Огромные капли били по планкам ставень, вспышки молний озаряли сад и ближайшие деревья резким контрастным светом. Раскаты грома создавали неутихающий рокот.

– Они здесь, – произнесла женщина. – Прямо сейчас подходят к причалу.

– Кто здесь?

Эйсон еще не собрался с мыслями после сна.

– Ты еще спрашиваешь! Они могут гнаться только за тобой. В такую ночь никто не выйдет в океан с добрыми намерениями.

– А откуда ты знаешь, что здесь кто-то есть?

Тиарелла прикрыла глаза.

– «Орфей» оснащен эхо-рецепторами, изъятыми у дельфинов. Они установлены под корпусом. Я вижу их лодку, она совсем маленькая. Ага, лодка коснулась причала и сильно качается. Похоже, они высаживаются. Да… Да, вышли.

Партия! Никто другой не стал бы вот так подкрадываться посреди ночи. Скорее всего, это его бывшие товарищи по оружию, хотя могут быть и нанятые по контракту киллеры. Тренировка не подвела Эйсона: оценка, план, инициатива. Он грубо выругался, досадуя, что так легко позволил себя поймать. Всего десять дней ленивого существования на Шармейне, и он уже размяк. Надо было немедленно двигаться дальше, разрывать след на беспорядочные сегменты, которые никто не смог бы соединить в одно целое.

– Их трое, – сказала Тиарелла, все еще держа глаза крепко закрытыми.

– А это тебе откуда известно?

– Трое! – настаивала она.

– Ладно, черт побери. Оставайся здесь, – приказал Эйсон. – Тебе ничто не угрожает. Им нужен только я.

Он скатился с кровати, распахнул окно и, не одеваясь, перебрался на балкон. Зрительные вставки просканировали недавно подстриженную лужайку. Никакого движения.

Дождь и ветер немного прикроют его. Но в целом все довольно скверно.

Эйсон спустился по опоре балкона, царапая ладони и бедра отслоившейся краской. Перебегая лужайку, чтобы поскорее укрыться под деревьями, он трижды поскользнулся на мокрой траве. В подлеске шипы кустарников впились в босые ступни. Никаких признаков вторжения пока не было.

Он стал пробираться сквозь густые заросли, пока не оказался в десяти метрах от тропы, ведущей к причалу, а потом полез на искривленный ствол апельсинового дерева. Густые негнущиеся ветви преграждали путь, но Эйсон, извиваясь, протискивался между ними, не обращая внимания на треск ломающихся под его ребрами сучьев. Он остановился, лишь заняв позицию над самой тропой.

Гром и молнии глушили все его чувства, так что приходилось рассчитывать на зрительные вставки и молиться, чтобы они смогли компенсировать шторм. Инфракрасный режим вознаградил его большим жарко-красным пятном, медленно ползущим по темному тоннелю, образованному неухоженными деревьями. Пятно постепенно приобрело очертания человеческой фигуры, мужчины. Эйсон затаил дыхание. Если он видит человека, значит, его тоже могут увидеть. Глупая ошибка, надо было подождать, пока нападающие не подберутся ближе к дому.

Но мужчина уже подошел совсем близко и не выказывал ни малейшей тревоги. На нем был надет темный непромокаемый плащ и широкополая шляпа, в руках имелось какое-то оружие. Настоящий сельчанин на охоте.

Это не могло быть операцией профессионалов. Эйсон терялся в догадках.

В десяти метрах, параллельно тропе, сквозь кустарник подлеска ломился кто-то еще, причем с таким топотом, что его было слышно издали, несмотря на дождь и раскаты грома. Мужчина прошел точно под Эйсоном и продолжил шагать дальше. Со стороны океана послышался какой-то шум. Кто-то пронзительно завопил. Крик внезапно оборвался, но Эйсон успел засечь направление.

– Уитни? Уитни, где ты, черт побери?

Это во весь голос кричал тот, что двигался в обход тропы.

– Выбирайся из этих проклятых деревьев, – ответил ему мужчина, остановившийся почти под Эйсоном. – И заткнись, а то он нас услышит.

– Я сам себя слышу с трудом! А что случилось с Уитни?

– Откуда мне знать? Упал, наверное. Поторапливайся.

Мужчина на тропе снова зашагал к дому. Эйсон приземлился за его спиной одновременно с раскатом грома. Затем сосредоточился и нанес удар. Усиленный аугментированными мускулами кулак попал точно в основание шеи, мгновенно сломал позвоночник, а осколком кости разорвал трахею, заблокировав даже инстинктивный хрип.

Тело наклонилось вперед и звучно шлепнулось на мокрую тропу. Эйсон подхватил винтовку, окинул ее взглядом и запустил программу поиска в своей синаптической сети. Оружие было идентифицировано как пневморужье «Вальтер». По сути, магнитный дробовик, стреляющий залпом из восьмидесяти стальных шариков.

Патронник был до отказа забит двадцатью пятью зарядами. Эйсон удовлетворенно хмыкнул и, низко пригнувшись, нырнул в подлесок на поиски второго противника. Тот уже стоял на краю лужайки и сквозь ветви крайних деревьев внимательно разглядывал дом. Эйсон остановился в трех метрах от него, нацелил дробовик на ноги и выстрелил.

– Кто ты?

– Господи, ты же меня подстрелил! Проклятье, я не чувствую ног!

Это был такой же недалекий сельчанин, как и первый. Эйсон удивленно тряхнул головой и немного поднял дуло оружия.

– Через три секунды, если ты не ответишь, не будешь ощущать своих яиц. Ну, кто ты?

– Не надо! Боже, меня зовут Фермой. Фермой, понятно?

– Понятно. Отлично, Фермой, чем ты занимаешься и откуда сюда приплыл?

– Я корабельный плотник на Боскобеле.

– Что такое Боскобель?

– Остров в девяти километрах отсюда. О, мои ноги!

– И что ты здесь делаешь, Фермой?

– Мы хотели поймать одного человека. Тебя.

– Почему?

– Тебя разыскивают. Должно быть, обещана награда.

– И вы хотели ее получить?

– Да.

– И кому вы собирались меня продать, Фермой?

– Торрейе.

– Зачем я ей?

– Ты бежал из Каривака. Мы думали, ты ей нужен. Иначе бы не убегал.

– Кто вам сказал, что я убегаю?

– Росс.

Эйсон смотрел на парня сверху вниз, оскалив зубы от ярости. Этот вечно пьяный ублюдок, он-то сейчас в безопасности, в сухом доме. Он сделал над собой усилие и успокоился.

– Когда он об этом сказал?

– Сегодня утром. Мы вместе выпивали. Ну, и поговорили. Сам знаешь, как это бывает.

– Сколько вас сюда приплыло?

– Трое, всего трое.

И здесь Тиарелла была права.

– А кто еще на Боскобеле знает, что я здесь?

– Никто, только мы.

– Отлично. Что ж, спасибо. Вот все и прояснилось.

Третьего охотника найти было нетрудно. Он в странном оцепенении лежал в центре широкого круга помятого подлеска. Эйсон осторожно шагнул вперед, держа оружие наготове.

Над головой с шипением вспыхнула молния.

Уитни с головы до ног был обернут чем-то вроде черного блестящего шланга толщиной около тридцати сантиметров. Из его рта вылетал слабый хрип и стекали струйки крови. Эйсон, несмотря на отчаянный внутренний протест, напряг зрение и переключился в инфракрасный режим. Кольца шланга засияли бледно-розовым цветом, его продолжение извивалось в примятой траве.

– Господи!

Голова змеи поднялась прямо перед ним. Жуткий вытянутый треугольник длиной не меньше семидесяти сантиметров, в открытой пасти зубы толщиной с палец. Кроваво-красный язык, не меньше чем мужское предплечье, высунулся наружу и теперь настороженно подрагивал.

Невзирая на все свои боевые навыки, Эйсон в ужасе отшатнулся.

– Соланж тебя не тронет, – раздался сквозь бурю крик Тиареллы. – Мы с ней сродственно связаны.

Женщина стояла позади него, словно второй кожей облепленная промокшей ночной рубашкой.

– Это твоя тварь?

– Соланж? Да. Еще один проект моего отца. Но полагаю, он не ожидал, что змея вырастет такой большой. На ее пропитание уходит немало огнемух.

Самым ужасным был абсолютно невозмутимый тон ее голоса. Сумасшедшая сука!

Эйсон сделал еще пару шагов назад. И все это время змея была на острове. Тиарелла могла натравить ее на него в любой момент, и он даже ничего бы не понял. До самого последнего мига, пока чудовище с шорохом не выползло бы из густого подлеска.

– Ты собираешься допрашивать этого охотника? – спросила Тиарелла, показывая на Уитни.

– Нет.

Ее глаза плотно закрылись. Давление колец усилилось, и Уитни снова закричал. Но голос быстро затих, сменившись треском костей и влажным чавканьем. Эйсон, сжав челюсти, отвел взгляд.

– Я выведу их лодку и затоплю, – сказала Тиарелла. – Все подумают, что их настиг шторм. А ты закопай трупы. Только постарайся, пожалуйста, выбрать место так, чтобы их не увидела Алтея.


– Она меня спросила, сколько, по-моему, тебе лет, – промямлил Россо и рыгнул. – Я ответил, что лет тридцать – тридцать пять. Примерно.

– Огромное спасибо.

Эйсон и старик в наступающих сумерках сидели спиной к спине у ствола упавшего дерева на берегу лагуны. Бутылка с кошмарным алкоголем домашнего приготовления Россо больше часа передавалась из рук в руки. Эйсон уже не пил, однако каждый раз старательно изображал, что делает глоток.

– Ты хороший человек, я это вижу. Но Алтея… Я люблю ее. Пара из вас не получится. Кто знает, сколько еще ты тут пробудешь? Эти люди, ежед твои враги, могут найти тебя. Даже здесь.

– Верно.

– А если ты бросишь ее, она будет плакать. И еще больше будет плакать, если тебя от нее заберут. Понимаешь? Я не могу допустить, чтобы она плакала. Это же моя малышка Алтея.

– Конечно. Не беспокойся. Мне нравится Тиарелла.

– Ха! – Он тяжело закашлялся. – Это еще одна ошибка, дружок. Тиарелла суровая, холодная женщина. Совсем сломалась, когда погиб ее Ванстоун. И ни разу не показала своих переживаний. Ни разу. Ты ее не интересуешь.

Эйсон протестующе буркнул и передал бутылку. Тонкое покрывало облаков заслоняло звезды и луны. Ароматное тепло и спокойствие составляло разительный контраст со вчерашней бурей.

– Она любит Алтею, это ее единственное чувство.

Россо сделал затяжной глоток, его веки тяжело опустились.

– Чушь. Никого она не любит, даже своих детей. – Он снова глотнул, и пойло потекло по заросшему щетиной подбородку. – От одного и вовсе отказалась. Сказала, что не может содержать двоих. Я умолял ее, но она не слушала. Чертова ледышка. Никогда не благодарит меня за все, что я делаю. А я ведь поддерживаю Шармейн на плаву. И все ради моей малышки Алтеи, а не ради нее.

Он начал крениться набок, бутылка выскользнула из пальцев.

Эйсон протянул руку, чтобы его придержать.

– От чего она отказалась?

Россо только неразборчиво пробубнил что-то, пуская слюни. Его глаза полностью закрылись.

– От чего она отказалась?

Эйсон встряхнул старика.

– Двойняшки. У нее родились двойняшки. – Россо глубоко вздохнул. – Очаровательные малыши.

Потом он совершенно обмяк и, когда Эйсон перестал его поддерживать, растянулся на песке.

Эйсон долго смотрел на Россо. Жалкий и абсолютно безвредный. Но он стал помехой.

Усиленные зрительные вставки просканировали окружность лагуны в поисках светло-розового сияния, указывающего на то, что Соланж за ним наблюдает. Но перед глазами мелькали только черные и серые силуэты деревьев.

Россо был так пьян, что даже не отреагировал на погружение его головы в воду. Эйсон продержал его минуты две, затем выбрался на берег и стал заметать предательские следы на песке.


Похороны состоялись спустя два дня. С соседних островов приехало с десяток человек; солидные мужчины и женщины в строгих одеждах собрались вокруг могилы. Алтея все время льнула к матери и негромко всхлипывала. Обряд проводил Люций, сорокалетний православный священник обосновавшейся в архипелаге секты, которая откололась от Единой христианской церкви полтора столетия назад. Это был сильный широкоплечий мужчина, капитан «Аннеки», одного из принадлежащих церкви торговых судов.

Под звуки гимна Эйсон и еще трое мужчин с островов опустили гроб в вырытую яму. Гроб встал на коралловое основание острова на глубине полтора метра.

После ухода провожающих Эйсон стал забрасывать яму плодородной почвой, два человека вызвались ему помогать. Его присутствие ни у кого не вызвало вопросов. Он был новым рабочим, нанятым Тиареллой, и этого им было достаточно.

Данное обстоятельство навело его на определенные мысли. Похищая принадлежащую партии антиматерию, он имел весьма смутное представление о будущем. Выбросить контейнер где-нибудь в космосе и начать все сначала. У него не имелось на примете никакого определенного места, ему требовался уголок, где бы можно было спокойно жить, не беспокоясь за свою спину.

Оглядываясь вокруг, он не мог представить себе более привлекательного места для жизни, чем архипелаг. Проблемой являлся только стиль местной жизни, это отвратительное лицемерие «бедных, но гордых» островитян. Да еще змея, от которой отказалась бы и преисподняя.

Но перемены в жизни можно устроить или оплатить, а змеи не живут вечно.

Традиционные поминки стали для Эйсона тягостным испытанием. Разговоры жителей островов ограничивались обсуждением уловов рыбы да обсасыванием деталей генеалогии самых известных семейств. Алтея забилась в угол гостиной, и при выражении соболезнований уголок ее рта беспомощно подергивался. Даже Тиарелла не смогла скрыть вздоха облегчения, когда бесконечная церемония подошла к концу.

– Я договорилась с отцом Люцием, чтобы в следующем месяце он прислал к нам группу рабочих-сборщиков, – сказала она Эйсону, как только отчалила последняя лодка. – Они приплывут с Оливьеры, это один из островов прихода в двенадцати километрах отсюда. Обычно они приезжают дважды в год и собирают любые поспевшие к этому моменту фрукты. Часть урожая направляется в другие приходы, остальное продается скупщикам в Каривоке, а выручку мы делим.

– А ты не могла найти лучшего партнера, чем церковь? – спросил он.

Тиарелла наклонила голову набок и окинула его насмешливым взглядом.

– Именно церковь заботилась о Ванстоуне, когда он был ребенком, он вырос в церковном приюте.

– Ладно.

Эйсон не мог не признать, что Россо был прав, она слишком странная женщина.

– Я не разделяю их доктрину, – продолжала она. – Но они хорошие соседи и не стараются обмануть. Кроме того, на Оливьере есть несколько прихожан одного возраста с Алтеей. Их компания ей не помешает; девочка заслуживает хоть какого-то веселья.


В эту ночь обе луны вышли на небо, заливая деревья Шармейна холодным светом, отчего листва казалась тускло-серой. Алтею Эйсон нашел у могилы Россо, где она плела венок из алых цветков. Легкий ветерок играл с гривой ее волос. Казалось, что темная блузка и юбка, надетые для похорон, впитали остатки дневного света, частично окутав девушку тенями.

Она молча выпрямилась, когда подошел Эйсон, не делая попытки скрыть свою печаль.

– Он был неплохим человеком, – сказала Алтея.

Голос у нее охрип от плача.

– Я знаю.

– Я полагаю, что-то подобное должно было случиться рано или поздно.

– Не зацикливайся на этом. Он искренне любил тебя и не хотел бы, чтобы ты горевала.

– Да.

Эйсон поцеловал ее лоб и начал расстегивать пуговицы на блузке.

– Не надо, – попросила она.

Но даже эти слова дались ей с трудом.

– Тише. – Следующий поцелуй заставил ее замолчать. – Все хорошо, я знаю, что делаю.

Она стояла перед ним, безвольно опустив плечи, как он и предполагал. Покончив с пуговицами, он раздвинул ткань, чтобы насладиться видом ее грудей. Алтея смотрела ему в лицо, онемев от горя.

– Я не могу заставить тебя забыть, – сказал он. – Но хочу доказать, что жизнь предлагает тебе намного больше, чем горе.

Он увлек ее мимо запущенных деревьев в свой домик, не встретив сопротивления.


Прихожане с Оливьеры оказались веселой и энергичной компанией. Все двадцать человек прибыли на палубе «Аннеки»: юноши и девушки, нагруженные рюкзаками и плетеными корзинами. В привычном безлюдье Шармейна они казались армией завоевателей.

Эйсон приготовил для них участок острова; он не сомневался, что сбор урожая станет удачным мероприятием для обеих сторон. Это будет веселое и беспокойное время после унылых похорон.

После захода солнца Алтея будет тайком ускользать из дома, ночь за ночью возвращаясь в темноту и жар его домика. Она стала его ценной добычей – юная, гибкая и послушная. Это завоевание было его сладкой местью Тиарелле. Смещенной ее собственной дочерью. Женщина наверняка знала, лежа в своей одинокой постели, что он безжалостно овладел Алтеей.

В дневное время они оба продолжали восстановление Шармейна. Эйсон приспособил отремонтированную роторную косилку к трактору. Они с Алтеей по очереди вели агрегат между рядами плодоносящих цитрусовых деревьев, срезая густые плети лиан и низких кустов, распугивая попугаев и огнемух. Обрезки складывались в высокие кучи, поджигались и потом горели целыми днями. После их работы оставались широкие проходы между стволами деревьев. Этот участок острова длиной двести метров, протянувшийся через седловину коралла между лагуной и океаном, перестал быть похожим на джунгли и почти полностью вернулся к былому процветанию. Изогнутые ветви все еще переплетались наверху, но плоды уже можно было достать. Подрезка может подождать – в синаптической сети Эйсона не оказалось соответствующих файлов.

– Нам нужна еще одна лодка, чтобы вывезти груз, – сказал Люций после того, как к середине первого дня они заполнили боковые гондолы «Аннеки». – Обычно за неделю мы собираем три или четыре партии фруктов для полной загрузки. И хотелось бы, чтобы сборщиков было побольше. Ты проделал здесь большую работу, Эйсон.

Эйсон прикоснулся рукой к полям соломенной шляпы, сплетенной для него Алтеей, и улыбнулся.

– Спасибо. Вы могли бы договориться насчет еще одной лодки?

– Сегодня вечером я буду на кафедральном острове и попрошу протоиерея направить второе судно. Это не проблема.

Вечером компания сборщиков веселилась на лужайке. Тиарелла установила там большой гриль, топившийся углем, так что все ели лобстеров и толстые ломти свинины, запивая их фруктовым соком и вином. После ужина они пели песни, фонтан выбрасывал в воздух семиметровую пенящуюся струю, а по небу неторопливо плыла луна.

Алтея была в своей стихии. Она переходила от одной группы к другой, разнося еду, и ее лицо горело таким оживлением, какого Эйсон еще никогда не видел. А еще позже, когда они украдкой скрылись в зарослях и занимались любовью в восстановленном саду, когда он, лежа на одеяле, смотрел, как она раздевается и ее кожа покрывается фигурными узорами лунного света, проникающего сквозь ветви, его решение окончательно окрепло. Ее тело, перспективный бизнес, восхитительное место. Что еще нужно? Он решил остаться.


Эйсон не видел их вместе вплоть до третьего дня сбора. Наступило время обеда, и он направился с причала на кухню, чтобы поживиться приготовленными Тиареллой бутербродами. Из окна кухни просматривался почти весь сад.

Алтея сидела в тени эвкалиптового дерева с одним из прихожан, парнем лет двадцати. Они оживленно болтали, передавая друг другу фляжку с соком. Эйсон почувствовал раздражение, глядя, как непринужденно она ведет себя с этим парнем. Но он сдержался. Меньше всего ему хотелось стать участником сцены, которая привлекла бы внимание и вызвала пересуды.

Фокусировка зрительных вставок на лице парня позволила Эйсону заметить, с каким восхищением тот смотрит на Алтею. Что ж, это вполне понятно, в конце концов, она ведь красивая девчонка. Но имелось кое-что еще – черты его лица показались Эйсону смутно знакомыми: сильная челюсть, длинные светлые волосы, чистые голубые глаза – настоящий фермер. Лица людей Эйсон запоминал очень хорошо и был уверен, что видел его, и совсем недавно. Хотя даже не смог бы определить, в какой стороне расположен остров Оливьера.

Их познакомила Алтея. Парня звали Маллен, ему было семнадцать лет, вежливый и почтительный, может быть, немного беспокойный. Прекрасная комбинация. Эйсон даже почувствовал симпатию к нему.

В тот вечер они сели ужинать втроем, откусывали большие куски ананаса, политого домашним соусом, и пили сладкое белое вино. Тиарелла разместилась по другую сторону от гриля, и ее силуэт дрожал в жарком мареве, создаваемом тлеющими углями. Взгляд женщины постоянно был обращен в их сторону.

– Сколько же раз ты приезжал сюда собирать фрукты? – спросил Эйсон.

Маллен отвлекся от созерцания Алтеи.

– Это мой первый сбор. Чудесное занятие. Я еще никогда не видел огнемух.

– А где ты жил до Оливьеры?

– Нигде. Я всегда жил там. До сих пор я видел только приходские острова, а они все похожи один на другой.

– То есть ты ни разу не был на главной земле? – удивился Эйсон.

– Нет, пока не был. Возможно, отправлюсь туда в следующем году, когда мне исполнится восемнадцать.

– Ты получишь немалое удовольствие, в Кариваке есть развлечения на любой вкус. Только не забывай пересчитывать пальцы, когда пожмешь чью-то руку.

– Ты не шутишь?

Внимание Маллена вновь целиком переключилось на Алтею.

Эйсон в их компании почувствовал себя одиноким. По правде сказать, их разговор весь вечер не вызывал у него ничего, кроме скуки. Они болтали обо всяких пустяках: о происхождении огнемух, погоде, о вкусах на рыбу, о ходе сбора урожая. И внимали каждому слову друг друга, словно общались с пророком.

Кроме того, его беспокоил блуждающий взгляд Маллена. Алтея надела лишь голубые шорты и коротенькую хлопковую футболку. Это и его довольно сильно возбуждало, а что уж говорить о бушующих гормонах Маллена, да и других парней-сборщиков тоже. Придется ему с ней об этом поговорить.

Он окинул взглядом сад и обнаружил, что Тиарелла все так же смотрит в его сторону; ее лицо застыло неподвижной маской. Возможно, она наконец начала понимать, что ее время подходит к концу. После восемнадцати лет бездействия и застоя это сильный удар для любой личности.

Эйсон позволил Маллену и Алтее поболтать еще десять минут, потом потянул бретельку ее топа.

– Пойдем.

Девушка, нахмурившись, смотрела, как он поднимается и отряхивает с джинсов песок и приставшие травинки.

– О… еще рано.

– Пора. Потом нам надо еще и поспать.

Он сложил губы в игривую усмешку и поднял их одеяло.

Алтея густо покраснела, оглядываясь на Маллена и разочарованно улыбаясь подергивающимися губами.

– Пойдем.

Эйсон нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Увидимся завтра, – пролепетал парень.

– Конечно. Спокойной ночи.

Эйсон увлек Алтею в темноту деревьев. Маллен ему понравился, но парень должен понимать, кому она принадлежит.

– Это было грубо, – шепотом упрекнула его Алтея.

Его свободная рука обвила ее плечи.

– Но не так грубо, как то, что я покажу тебе через минуту.

Алтея чуть не подавилась смехом, когда его пальцы пощекотали ее ребра. В отместку она ткнула его пальцем в бок.

– Грубо!

– Нет.

– Очень грубо!

У края сада он оглянулся назад. Мерцающие угли заливали полянку оранжевым сиянием. Он заметил, что Маллен сидит, закрыв лицо руками, а на его плечах вздулись мускулы. А Тиарелла больше не следит за ним, поскольку ее взгляд остался неподвижным после их с Алтеей ухода. Она наблюдала за Малленом.

Когда ладони парня наконец опустились, открыв удрученное лицо, уголки ее губ приподнялись в безмятежной улыбке.


Эйсон, обняв Алтею, стоял на причале и махал вслед уходящей «Аннеке». Прихожане, перегнувшись через борт, тоже махали и кричали прощальные приветствия, заглушаемые плеском волн по кораллу.

Тиарелла собралась домой. Эйсон повернулся, чтобы последовать за ней, и, заметив печаль во взгляде Алтеи, ободряюще прижал ее к себе.

– Не беспокойся, я уверен, твой новый поклонник скоро даст о себе знать. Он же до безумия в тебя влюблен.

При этом он изобразил широкую понимающую улыбку.

Алтея ответила ему взглядом, полным ядовитой горечи, а потом ее лицо превратилось в такую же бесстрастную маску, которая защищала Тиареллу от всего мира.

– Эй, послушай… – начал он.

Но она вырвалась из его рук и побежала с причала. Он изумленно посмотрел ей вслед.

– Что я такого сказал?

Тиарелла приподняла бровь.

– Дело не в словах, а в том, кто ты.

– Ты говоришь так, словно я какой-то людоед, – огрызнулся он, внезапно выведенный из себя и ее присутствием, и бесконечным потоком колких замечаний.

– В Средние века ты бы им и был.

– Скажи, чем я ей навредил?

– Ты бы не осмелился. Мы оба это знаем.

– Я не мог бы ее обидеть и без твоих угроз.

Плотно сжав губы, она некоторое время пытливо всматривалась в его лицо.

– Нет, полагаю, ты бы так не поступил. Жаль, что я ни разу не задумалась, как твое время, проведенное здесь, повлияет на тебя. А должна бы.

– Мое время? Ты говоришь так, будто это определенная величина.

– Так и есть. Я говорила это еще в день твоего приезда.

– Опять твои проклятые карты?

Сумасшедшая сука!

Тиарелла пожала плечами и неторопливо зашагала по тропинке к дому.

Той ночью он был один, впервые со дня похорон. Ощущение вины не давало ему уснуть, и он долго лежал на койке, гадая, что мог сделать.

На следующее утро Алтея робко улыбнулась ему, и он тотчас прервал неловкое молчание, с энтузиазмом расписывая, как расчистит с помощью косилки все старые дороги на острове. После этого он предлагал заняться кофейными кустами.

В эту ночь он снова лежал в постели с ней. Но все стало иначе: Алтея стала более сдержанной. Не физически, ее тело, как и прежде, было беззащитно перед его опытом и силой. Но где-то в глубине своих мыслей она отдалилась от него. Каким бы изощренным ни был их секс, она больше не принадлежала ему в полной мере.


Решиться на визит в посольство Кулу с контейнером, где находились три сдерживающие антиматерию сферы, стоило ему большого напряжения. Эйсон с радостью осознал, что был абсолютно спокоен, когда за ним закрылись стеклянные двери приемной. Девушку за стойкой он попросил устроить ему встречу с военным атташе, но в ответ услышал, что королевство не поддерживает военных связей с Тропиканой.

– А как насчет офицера полиции или главы службы безопасности? – спросил он. – Не может быть, чтобы вы не сотрудничали при поимке преступников.

Девушка согласилась и попросила его назвать свое имя.

Он протянул свой паспорт, подтверждающий, кроме всего прочего, что он является добропорядочным гражданином Квиссико.

– Добавьте, пожалуйста, что я один из руководителей партии независимости.

Он приветливо улыбнулся, заметив ее смятение.

Тремя минутами позже он уже вошел в стандартный кабинет на втором этаже с окном на восточные кварталы Каривака. Сидящий за мраморным столом мужчина неопределенного возраста, однако явно старше пятидесяти, представился Воганом Тенвисом. На нем был строгий деловой костюм, но казалось, что его хозяин большую часть времени проводит вне офиса, занимаясь не чтением файлов, а физическими упражнениями.

– Я должен поговорить с представителем внешней разведки королевства, – сказал Эйсон. – И прошу, пожалуйста, не надо никаких ненужных согласований и проволочек.

– Звучит разумно, – с холодной улыбкой ответил Воган Тенвис. – Если только вы уверен