КулЛиб электронная библиотека 

К вопросу о границах парадигмы русского слова [Евгений Васильевич Клобуков] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



К вопросу о границах парадигмы русского слова

Установление парадигматических границ слова составляет одну из наиболее сложных, вместе с тем чрезвычайно актуальных проблем морфологии, поскольку исследователь, занимающийся конкретным морфологическим описанием того или иного языка, весьма часто оказывается перед необходимостью недвусмысленно ответить на вопрос: являются некоторые словоформы формами одного и того же слова или же они представляют разные слова? Мы не имеем возможности остановиться на всех аспектах данной проблемы и из всех вопросов, так или иначе с нею связанных, выбрали лишь два — о целесообразности постулирования двух различных единиц морфологического описания и о морфологическом статусе так называемых аналитических форм слова.

1. Слово и лексема в морфологии

Термины «слово» и «лексема» используются не только в морфологии, но и в лексикологии и синтаксисе, при этом многие ученые склонны их разграничивать. Так, А. М. Пешковский различал слово как «член речи» и «слово-тип» («лексему»), что в современной терминологии соответствует противопоставлению словоформы слову как классу (парадигме) словоформ[1]. Иногда слово и лексема понимаются как синонимы. Например, А. А. Зализняк специально оговаривает, что лексема и парадигматическое слово — равнозначные термины[2].

Подобное употребление терминов «слово» и «лексема», как и использование в морфологическом описании лишь одного из них (чаще предпочтение отдается термину «слово»), предполагает убежденность в том, что единицы морфологического описания качественно однородны. Однако, как мы покажем ниже, эти интуитивные представления не соответствуют реальному положению вещей. Для этого рассмотрим критерии отождествления форм одного слова.

В. В. Виноградов полагал, что при идентификации слова в его формах формальные показания неэффективны: «Если рассматривать структуру слова с грамматической точки зрения, то целостность и единство слова … оказываются в значительной степени иллюзорными»[3]. По его мнению, «единство слова организуется прежде всего его лексико-семантическим стержнем, который является общим у всех его форм»[4]. В соответствии с этим грамматическими формами слова, по Виноградову, «называются такие видоизменения одного и того же слова, которые, выражая одно и то же понятие, одно и то же лексическое содержание, либо различаются дополнительными смысловыми оттенками, либо выражают разные отношения одного и того же предмета мысли к другим предметам того же предложения»[5].

В приведенных выше высказываниях четко сформулирован семантический критерий тождества слова, который широко используется в современной морфологии. Семантический критерий тождества слова базируется примерно на следующей цепочке рассуждений. Известно, что формы одного и того же слова имеют одно и то же лексическое (вещественное, собственно-номинативное) значение. Следовательно, можно предположить, что тождество или нетождество лексической семантики может служить основанием для решения вопроса о том, могут или нет некоторые словоформы считаться грамматическими разновидностями одного слова[6].

Из этих рассуждений делается вывод, что словоформы, имеющие одно и то же лексическое значение, являются формами одного и того же слова. А. А. Зализняк, в частности, определяет слово как «результат отождествления (на основе абстракции отождествления) всех … словоформ, связанных друг с другом отношением „иметь одно и то же собственно-номинативное значение“ …»[7].

Итак, семантический критерий положен в основу весьма формализованной процедуры идентификации слова. Воспользуемся этой процедурой и попытаемся определить количество слов, представленных следующим рядом словоформ: бегемот, гиппопотамами, бегемотов, гиппопотаму; языкознание, лингвистикой, языковедению, лингвистики и т. д. В соответствии с семантическим критерием придется признать, что бегемот и гиппопотам являются формами одного слова (ср. также языкознание, языковедение, лингвистика): ведь по условию все словоформы с одинаковой собственно-номинативной семантикой признаются формами одного слова. Полученный парадоксальный результат заставляет усомниться в применимости критерия тождества лексического значения при определении объема парадигмы слова.

Если все словоформы одного слова имеют тождественную семантику, то из этого вовсе не следует, что словоформы с тождественной семантикой непременно являются формами одного слова[8]. Не случайно, по-видимому, сам А. А. Зализняк не использует теоретически введенный им критерий и на практике доверяется лексикографической традиции, полагая, что каждая словарная статья в избранных им в качестве источников словарях «отражает одну самостоятельную лексему и притом ровно одну»[9].

Коль скоро слово двупланово и является соединением известного содержания с определенной формой, ясно, что при установлении тождества слова необходимо использовать не только смысловые, но и формальные свойства словоформ. «Так как словами являются звуки в их значениях, то поэтому различия в звуковой стороне образуют различия самих слов, хотя бы значения таких слов и совпадали», — отмечал акад. Ф. Ф. Фортунатов, указывая на полное семантическое тождество разных слов неправда и ложь[10].

Итак, помимо тождества значения формы одного слова должны быть тождественны в своем строении. Необходимо решить вопрос о том, каким образом понимать тождество или нетождество «звуковой стороны» словоформ. О полном, абсолютном тождестве не может быть и речи: известно, что формы одного слова отличаются друг от друга (ср. варьирование окончаний). Т. П. Ломтев полагал, что формальным основанием для сведения разных словоформ к слову является единство основы: «… мы можем сказать, что разные единицы являются разными формами одного слова, а не разными словами только в том случае … если их тождество отражается в звуковой стороне в тождестве основы, а их различие — в различии окончаний, которое соответствует совокупности грамматических категорий»[11].

Уточним понятие тождественности применительно к основам. Уже В. А. Богородицкий подчеркивал, что неправильными являются указания на неизменяемость основы: основа может претерпевать изменения, причем довольно существенные, оставаясь при этом тождественной сама себе[12]. Ср. чередования в основах словоформ сон, сна, сне; течь, течет, текут и т. п. Как отличить такое частичное несовпадение звуковых обликов одной основы от соотношения разных основ вроде языковедение — языкознание?

Чрезвычайно важным представляется следующее замечание Ю. С. Маслова: «…говорить о той же основе мы можем постольку, поскольку в ней сохраняется один и тот же состав морфем»[13]. Важно, чтобы варьирование звукового облика основы не выходило за рамки чередований в пределах одних и тех же морфем. Если сохраняется количество, качество и порядок морфем в составе основы, значит, есть основания говорить о тождестве основы и тождестве слова. Наоборот, если в анализируемых словоформах наблюдается хотя бы малейшее количественное (лиса — лисица), качественное (при сохранении того же количества морфем, ср. языкознание — языковедение: ср. также омонимы вроде ключ «стержень для отпирания и запирания замка» и ключ «родник») или порядковое различие в морфемном составе основ (ср. лизоблюд — блюдолиз), то нет оснований говорить о тождестве основы и, следовательно, об отнесенности данных словоформ к одному слову.

Итак, все словоформы одного слова имеют одну и ту же основу. Нельзя говорить о тождестве слова, если нарушено тождество основы. Этот критерий позволяет легко отграничить абсолютные синонимы от форм слова, т. е. оказывается более действенным, чем семантический критерий.

Может возникнуть вопрос: как соотносятся между собой оба критерия — критерий тождества собственнономинативной семантики и критерий тождества основы? Между двумя критериями могут быть отношения двух видов: один из них может являться следствием другого, что делает возможным упрощение процедуры идентификации слова за счет исключения избыточного критерия; кроме того, критерии могут быть дополнительными, что предполагает их комплексное использование. Известно, что одно и то же лексическое значение может выражаться при помощи разных основ (ср. рассмотренные выше случаи полной синонимии). Если окажется, что имеет место и обратное явление, а именно, если в русском языке одна и та же основа может выражать различные лексические значения, то тогда нужно говорить о дополнительности критериев тождества слова. В том случае если одна основа закреплена за одной и только одной номинативной семантикой, — можно будет констатировать избыточность семантического критерия тождества слова.

Начнем с одноморфемных основ. Очевидно, что основа, состоящая из одной морфемы, не может быть связана с различными лексическими значениями, поскольку это разрушило бы тождество морфемы, представляющей собой (как и слово) единство формы и содержания. Если основы в словах ключ₁ и ключ₂ звучат одинаково, то это вовсе не означает морфемного тождества основ: здесь имеет место лишь внешнее совпадение звучания разных морфем. В отношении основ, состоящих из нескольких морфем, дело обстоит таким же образом: комплекс одних и тех же морфем, по-видимому, не может апеллировать к разным реалиям. Г. О. Винокур подметил, что с расщеплением семантики слова и появлением омонимов сразу же происходит изменение границ между морфемами (опрощение), т. е. изменяется морфемный состав основы, ср. слав‑н‑ый полководец и славн‑ый малый[14].

Это значит, что формально тождественные основы тождественны и по своей номинативной семантике, коль скоро при установлении формального тождества основ принимается во внимание качество морфем. Следовательно, критерий семантического тождества словоформ одного слова является избыточным по отношению к критерию тождества морфемного состава основы.

Обязательное использование сведений о морфемном составе основы диктуется соображениями методологического порядка. Не подлежит сомнению, что единица языка представляет собой диалектическое единство формы и содержания. Поэтому естественно предположить, что все репрезентации морфологической единицы (слова), имея одно и то же лексическое значение, должны обладать также и общностью в плане выражения. Материальное тождество основы и является формальным основанием для сведения словоформ к слову.

Итак, сделаем некоторые выводы. Если задать вопрос: является ли словоформа сыновья формой слова сын, то все, за исключением лингвистов, вообще отрицающих словоизменительный статус форм числа у существительного[15], ответят на этот вопрос положительно. Вместе с тем все, очевидно, произведут членение этих словоформ следующим образом:

сын-∅︀ сыновʼј-а

(основа + флексия) (основа + флексия)

Как видим, сын, сына, сыну и сыновья, сыновей, сыновьям имеют разные основы.

Сопоставим теперь три утверждения:

(1) Тождество слова опирается на тождество основы.

(2) Словоформы сын и сыновья имеют разные основы сын‑ и сыновʼј‑.

(3) Словоформы сын и сыновья являются формами одного слова.

Очевидно, что при истинности любых двух утверждений третье оказывается ложным. Если верно (1) и (2), то ложно (3); если верно (1) и (3), значит, ложно (2), и т. д. Меньше всего сомнений вызывает второе утверждение: трудно каким-либо другим образом выделить в данных словоформах основу и окончание. Первое утверждение подкрепляется всеми предшествующими рассуждениями данной статьи. Если устанавливать парадигму слова без опоры на строение основы, то придется все полные синонимы считать формами слова; если же синонимы все же не являются словоизменительными формами и для их разграничения мы используем критерий формальных свойств основы, то необходимо использовать этот критерий последовательно и во всех случаях. А это значит, что нет никаких оснований считать формы сын и сыновья формами одного слова в том смысле, в каком мы называем формами одного слова дом и дома, стол и столы, красный, красная, красное и т. п. Аналогичный вывод следует сделать и в отношении всех других случаев частичного (клин — клинья, кум — кумовья) и полного супплетивизма (человек — люди, иду — шел).

Итак, в точном морфологическом смысле сын и сыновья — формы разных слов. В то же время нельзя не заметить и значительную их близость. Оба этих слова имеют дефектную парадигму, при этом слово сын имеет как раз те формы, которые отсутствуют у слова сыновья, и наоборот. Неудивительно, что при условии тождества лексической семантики эти слова объединяются в сознании говорящих, игнорирующих формальное нетождество основ. Следовательно, интуитивные представления о том, что сын и сыновья являются формами одного слова, хотя и не подтвержденные научным анализом, все-таки имеют оправдание в специфике семантики и функционирования слов сын и сыновья. Если не учитывать формального нетождества основ, то сын и сыновья соотносятся между собой точно так же, как обычные формы слова. Но все дело в том, что при морфологическом анализе мы не вправе не учитывать столь существенные различия.

Одним из возможных решений этой проблемы является постулирование двух различных единиц морфологической системы языка (и, соответственно, морфологического анализа): единицы более высокого ранга, лексемы, и единицы более низкого ранга, слова. На основании тождества строения основы разные словоформы сводятся к словам. Но основной единицей морфологической системы является не слово, а лексема. Большинство слов русского языка автоматически является и лексемами. Лишь в отдельных случаях лексема является объединением нескольких слов, которые: а) имеют одинаковую собственно-номинативную семантику и б) парадигматически комплементарны.

Итак, дом, стол, большой, смешно, сын, сыновья — это разные слова русского языка, при этом на более высоком уровне абстракции дом, стол, большой, смешно являются лексемами каждое само по себе, а слова сын и сыновья объединяются в одну лексему.

Следовательно, по нашему мнению, единицы морфологической системы качественно неоднородны. Необходимость разграничения двух единиц, слова и лексемы, связана с представлениями о языке как динамической системе иерархически связанных между собой подсистем (уровней языка); в современной лингвистике получила широкое распространение гипотеза о диалектическом взаимодействии единиц разных уровней языка: фонологического, морфемного, лексематического, синтаксического[16]. В свете этой перспективной гипотезы было бы совершенно неправомерно исключать из процедуры идентификации слова данные о морфемном составе основы. В то же время нельзя не принимать во внимание и возможность парадигматического объединения словоформ с разной основой. Теория бинарного противопоставления единиц морфологического уровня учитывает оба этих момента.

Отмеченное соотношение между словом и лексемой как двумя единицами одного яруса языка не является, на наш взгляд, уникальным в системе языка. Есть все основания полагать, что все языковые ярусы характеризуются таким же отношением единиц. Так, Р. И. Аванесов называет фонемой звуковую единицу, которая устанавливается с учетом как формальных, так и содержательных показателей (учитывается и физическая характеристика звука, и его роль в смыслоразличении). В то же время Р. И. Аванесов считает возможным говорить и о другой единице фонетического яруса — так называемом фонемном ряде, который выявляется исключительно на основании сведений функционального характера, при игнорировании формальных несоответствий[17].

Думается, что фонологическая теория Р. И. Аванесова более строго по сравнению с каноническим вариантом фонологии московской школы[18] описывает звуковой строй русского языка, поскольку при описании фонологической системы лишь в функциональном аспекте совершенно игнорируется звучание фонематических единиц, что вряд ли правомерно (как нецелесообразен и другой подход, с учетом лишь звучания, имеющий целью установление «звукотипов»). Очевидно, что принципы идентификации фонемы и фонемного ряда в концепции Р. И. Аванесова перекликаются с принципами установления слова и лексемы в нашем понимании.

На уровне морфем мы также наблюдаем аналогичное явление. Имеет смысл отличать морфонологические чередования алломорфов типа рук/​руч, которые близки по форме и тождественны по значению, от варьирования морфемы такого, например, вида: бер/​бр/​бир/​бор (ср. беру, брать, собирать, сбор), когда полностью меняется фонемный состав чередующихся морф. Как кажется, в свете тезиса о единстве формы и содержания и исходя из соотношений морфемы с фонемой и словом, вполне целесообразно разграничивать на уровне морфем единицы двух рангов: единицу, которая являлась бы объединением тождественных по семантике и формально близких морфов (чередование типа к/ч в рук/​руч сопоставимо с варьированием флексии на уровне слова), и единицу, объединяющую морфы исключительно на основе их содержательной и функциональной тождественности и вопреки их формальному несходству. Однако этот вопрос, как и вопрос о выделении подобного соотношения единиц синтаксического уровня, требует дальнейшего обсуждения.

2. Морфологический статус «аналитических» форм

«Аналитические» формы слова, такие, как буду писать, читал бы и т. п., не служат предметом оживленных дискуссий, поскольку подавляющее большинство лингвистов без колебаний включают их в морфологическую парадигму слова[19]. Вместе с тем периодически можно встретить высказывания, в которых морфологический статус аналитических форм подвергается сомнению. Примером могут служить рассуждения некоторых последователей Ф. Ф. Фортунатова. Коль скоро предметом морфологии является изучение отдельного слова, то аналитические формы, которые являются сочетанием нескольких отдельных слов, не должны включаться в парадигму слова и изучаться в рамках морфологии. По их мнению, лишь синтетические формы являются морфологическими формами слова[20].

Такие высказывания заслуживают серьезного внимания, поскольку речь идет о самих принципах морфологического анализа, об отборе материала для изучения в рамках морфологии. Любопытно, что многие лингвисты, не подвергающие в теоретическом плане сомнению законность изучения аналитических форм в рамках морфологии, на практике ограничиваются описанием лишь синтетических форм[21].

Попытаемся подойти к аналитическим формам с представлениями о тождестве слова в его формах. Безусловно, аналитические формы имеют ту же собственно-номинативную семантику, что и соответствующие синтетические формы, и парадигматически дополнительны по отношению к последним. Однако рассмотрение вопроса о возможности включения той или иной формы в состав парадигмы, как говорилось выше, следует начинать с установления тождества основы А в этом плане аналитические формы просто несопоставимы с формами слова ведь не может идти и речи об «основе» аналитической формы в том смысле, в каком мы выделяем, например основу слов стол, дом, сын. Налицо имеется несколько основ разных словоформ, объединенных в составе аналитической конструкции. Итак, буду писать не может являться формой слова писать, и здесь лингвисты, отрицающие морфологический статус аналитических форм, в какой-то мере правы.

Однако исключение аналитических форм из парадигмы обедняет способности парадигмы выражать смысловые противопоставления. Получается, что в русском языке противопоставляются лишь два времени — прошедшее и непрошедшее, всего три наклонения — изъявительное, императив и инфинитив, и т. п. Подобные морфологические описания, сами по себе строгие и непротиворечивые не могли бы служить основой для преподавания языка, их было бы трудно использовать при составлении алгоритмов автоматического порождения текстов. Следовательно, теоретическое исключение аналитических форм из морфологической парадигмы влечет за собой весьма неприятные последствия, которые ставят под сомнение факт адекватности описания языковой действительности.

Думается, что одним из возможных решений будет следующее. Нет основания для включения аналитических форм в состав слова. Однако на основании смысловой тождественности и функциональной дополнительности аналитические формы целесообразно включить в состав соответствующей лексемы. Хотя аналитические конструкции и состоят как минимум из двух словоформ, по смыслу они сопоставимы именно со словоформами.

В языке имеет место аналогичное явление в области лексики. Семантическое содержание, обычно выражающееся средствами слова, иногда закрепляется за сочетанием слов, которое называют фразеологизмом. Разумеется, нельзя смешивать слова и фразеологизмы[22], но и выводить безоговорочно идиомы за пределы лексической системы было бы по меньшей мере неосмотрительно (если учесть к тому же, что в русском языке наблюдается рост лексического аналитизма)[23].

Точно так же нецелесообразно выводить аналитические формы за пределы морфологической системы. Н. М. Шанский отмечает следующие особенности фразеологизмов: «1) Это готовые образования, которые не создаются в процессе общения, а извлекаются из памяти целиком; 2) это такие единицы, для которых характерно аналогичное отдельным словам постоянство в составе, структуре и семантике; 3) это в акцентологическом отношении всегда такие звуковые комплексы, в которых составляющие их элементы имеют два (или больше) основных ударения; 4) это, наконец, членимые образования, компоненты которых осознаются говорящими как слова»[24]. Тождественность отношения

слово словоформа

------------ = ----------

фразеологизм аналитическая форма

не подлежит сомнению по пунктам 2—4 приведенного выше определения. Что касается пункта 1, то тут как будто есть существенное отличие между аналитической формой и фразеологизмом: аналитическая форма легко образуется от всех слов данной части речи или определенного класса слов внутри данной части речи, при этом создание аналитических форм происходит именно в процессе общения. Однако нельзя полностью отрицать момент воспроизводимости: из памяти извлекается формула построения аналитической конструкции, и этим аналитическая конструкция отличается от описательной формы выражения того или иного значения.

Принимая во внимание сказанное выше, можно было бы назвать аналитические формы «морфологическими фразеологизмами». Как невозможно изучать семасиологию русского языка, не используя данных фразеологии, так же нельзя при изучении морфологии опираться только на собственно-морфологические, т. е. синтетические формы лексемы. Морфология языков различных типов разнится не только по образованию собственно-морфологических форм, но и по особенностям и широте включения в морфологические парадигмы аналитических форм, т. е. «морфологических фразеологизмов».

Костяк морфологии таких языков, как русский, составляют синтетические формы лексемы, при образовании именно этих форм наблюдается больше всего разных правил (и исключений из этих правил). Поэтому отмечаемое в работах некоторых лингвистов стремление отвлечься от аналитических форм не лишено оснований, хотя полное морфологическое описание предполагает изучение всей парадигмы, включая и ту ее часть, которая представлена «морфологическими фразеологизмами»[25].


Итак, можно сказать, что морфологическая система русского языка характеризуется лексемами следующего строения:

1. Лексема может быть равной одному слову; лексемы такого типа являются классами однородных по строению основы и парадигматически взаимообусловленных словоформ (ср. дом, девчата, баклуши). Большинство именных лексем именно таковы.

2. Лексема может являться функциональным объединением нескольких слов, номинативно тождественных и взаимно дополняющих друг друга парадигматически (человек — люди, я — меня — мы — нас).

3. Лексема может объединять в своей парадигме одно или несколько слов и ряд «морфологических фразеологизмов»; таковы в русском языке глагольные лексемы.

Примечания

1

См. А. М. Пешковский. Сборник статей. Методика родного языка, лингвистика, стилистика, поэтика. М., 1925, стр. 18—19.

(обратно)

2

См. А. А. Зализняк. Русское именное словоизменение. М., 1967, стр. 20—21.

(обратно)

3

В. В. Виноградов. Русский язык. (Грамматическое учение о слове), изд. 2‑е. М., 1972, стр. 14.

(обратно)

4

В. В. Виноградов. О формах слова. — «Изв. АН СССР, ОЛЯ», 1944, т. III, вып. 1, стр. 40—41.

(обратно)

5

В. В. Виноградов. Русский язык, стр. 35.

(обратно)

6

Ср. характерное высказывание А. И. Смирницкого: «Все то, что конституирует тождество слова при его грамматическом изменении, составляет лексический момент в нем» (А. И. Смирницкий. Лексическое и грамматическое в слове. — В кн.: Вопросы грамматического строя. М., 1955, стр. 45).

(обратно)

7

А. А. Зализняк. Ук. соч., стр. 21; ср. также стр. 26—27.

(обратно)

8

Напомним в этой связи известные установки элементарной логики, в соответствии с которыми не любой человек — Иван, хотя любой Иван — непременно человек.

(обратно)

9

А. А. Зализняк. Ук. соч., стр. 28.

(обратно)

10

Ф. Ф. Фортунатов. Избранные труды, т. 1. М., 1956, стр. 132.

(обратно)

11

Т. П. Ломтев. Сравнительно-историческая грамматика восточнославянских языков. М., 1961, стр. 19.

(обратно)

12

В. А. Богородицкий. Общий курс русской грамматики, изд. 5‑е. М.—Л., 1935, стр. 92.

(обратно)

13

Ю. С. Маслов. Понятие основы и форматива в дериватологии и парадигматике. — В кн.: Актуальные проблемы русского словообразования, т. 1. Самарканд, 1972, стр. 9.

(обратно)

14

Г. О. Винокур. Избранные работы по русскому языку. М., 1959, стр. 434.

(обратно)

15

Такой точки зрения придерживался акад. Ф. Ф. Фортунатов и его последователи.

(обратно)

16

Единицы разных уровней системы языка и их взаимодействие. М., 1969.

(обратно)

17

См. Р. И. Аванесов. Фонетика современного русского литературного языка. М., 1956.

(обратно)

18

Ср., например, Р. И. Аванесов и В. Н. Сидоров. Очерк грамматики русского литературного языка, ч. 1. Фонетика и морфология. М., 1945.

(обратно)

19

Ср.: Аналитические конструкции в языках различных типов. М.—Л., 1965.

(обратно)

20

Ср. С. И. Абакумов. Этюды по формальной грамматике. — «Родной язык в школе», 1923, кн. 3; его же. Ответ Н. Н. Дурново. — «Родной язык в школе», 1924, кн. 6; А. Павлович. Между Сциллой и Харибдой. — «Родной язык в школе», 1923, кн. 1 (2); его же. Грамматические классификации с формальным стержнем и их мнимый «антагонизм» с «логикой» языка. — «Родной язык в школе», 1924, кн. 5.

(обратно)

21

См., например, работы Ф. Папа, А. В. Исаченко по морфологии русского и словацкого глагола.

(обратно)

22

Впрочем, Л. В. Щерба полагал, что сочетание белый медведь в отличие от белый платок является словом русского языка («Лекции Л. В. Щербы по русскому синтаксису». — ВЯ, 1970, №6, стр. 87).

(обратно)

23

Русский язык и советское общество. Введение. Лексика современного русского литературного языка. М., 1968.

(обратно)

24

Н. М. Шанский. Фразеология современного русского языка, изд. 2‑е. М., 1969, стр. 40.

(обратно)

25

Ср. замечания о соотношении «грамматического слова» и «грамматического идиоматизма» в кн. В. В. Виноградов. Русский язык, стр. 37.

(обратно)

Оглавление

  • 1. Слово и лексема в морфологии
  • 2. Морфологический статус «аналитических» форм
  • *** Примечания ***