КулЛиб электронная библиотека 

В особом эшелоне [Всеволод Степанович Королев] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Всеволод Королев В особом эшелоне

Рецензенты:

О. В. Буцко,

кандидат исторических наук,

Д. Ф. Григорович,

доктор исторических наук

ОТ АВТОРА

Письма однополчан… Они идут отовсюду: из Москвы и Тынды, Калининграда и Симферополя, Ульяновска и Ташкента, Иркутска и Калинковичей, Саратова и Стерлитамака, Уральска и Ферганы, Хмельницкого и Андижана, Уфы и Чирчика, села Усть-Щебердино Саратовской области и поселка Низы, что на Сумщине, и из многих других мест нашей необъятной Родины.

Бывшие фронтовики делятся воспоминаниями о пройденных огневых дорогах в годы Великой Отечественной войны, о боевых друзьях, павших на поле брани, и живых, рассказывают о своей послевоенной судьбе и трудовой деятельности, о сегодняшних делах, заботах, мечтах.

И перед моим мысленным взором снова и снова возникают картины давно минувших сражений, в которых участвовал наш 166-й отдельный танковый полк, ставший после Сталинградской битвы первым в Красной Армии полком танков-тральщиков; зримо встают люди, шедшие в атаки на самом их острие.

Мои личные воспоминания, воспоминания однополчан, подкрепленные материалами Центрального архива Министерства обороны СССР, и легли в основу этой книги, в которой я хочу рассказать о своих боевых друзьях-товарищах, об их самоотверженном ратном труде, об их подвигах, свершенных во имя чести, свободы и процветания нашей социалистической Отчизны.

Доблестным однополчанам

посвящаю

Автор

МОЙ ПОЛК — МОЯ СЕМЬЯ

166-й отдельный танковый полк…

С этим полком связана вся моя фронтовая судьба. В годы войны он стал моей семьей, моим родным домом. В то время для каждого фронтовика было очень важно чувствовать себя среди боевых побратимов, как в единой, сплоченной семье. Для кого-то такой боевой семьей стал взвод, недаром поют: «Второй стрелковый храбрый взвод теперь семья моя…» Для других — рота, батальон. А для меня — полк.

В 166-й отдельный танковый я прибыл осенью 1942 года, да так и остался в нем до конца войны, до нашей победы. В его составе довелось пройти боевой путь от Сталинграда до Берлина, участвовать в освобождении Киева, во многих крупнейших операциях Великой Отечественной.

До прибытия в полк я уже имел кое-какую «танковую» биографию.

В марте 1936 года Пролетарский райвоенкомат Москвы призвал меня по спецнабору в танковые войска. Мне шел в ту пору двадцать второй год, работал я тогда на 1-м Государственном подшипниковом заводе (ГПЗ).

Военную службу начал на Дальнем Востоке, в учебном батальоне 23-й механизированной бригады. Стал механиком-водителем легких танков МС-1 («малый сопровождения, образец первый») и БТ (быстроходный колесно-гусеничный). Если «бэтушка» была по-настоящему быстроходной машиной, то с «эмэской», наоборот, можно было шагать рядом и вскакивать в люк механика на ходу.

В учбате мы старательно изучали боевую технику и вооружение, чтобы быть готовыми в любой момент выступить на защиту дальневосточных границ нашей Родины.

В 1937 году я получил направление. на учебу в Московское, позднее Киевское танко-техническое училище. Спустя два года окончил его и как отличник был оставлен в училище на должности командира взвода курсантов. Здесь же был принят кандидатом в члены партии.

Когда началась война, я находился на Кавказе в отпуске и сразу же выехал к месту службы в Киев. В первые дни войны в составе группы мотоциклистов, сформированной в училище, участвовал в выполнении нескольких заданий по ликвидации фашистских диверсантов, заброшенных в тыл наших войск под Киевом.

В июле — августе 1941 года наше училище было переведено в город Кунгур Пермской области. Оттуда зимой следующего года меня направили для учебы на командный факультет Военной академии бронетанковых и механизированных войск Красной Армии в Ташкент, где, окончив ускоренный курс, осенью 1942 года я и получил направление во вновь формируемый 166-й отдельный танковый полк на должность помощника начальника штаба.

Главную мою мысль, мое душевное состояние той поры можно было бы выразить словами малоизвестной теперь танкистской песни: «Еду, еду в танковый полк с честью свой выполнить долг».

К месту службы прибыл в начале октября в звании старшего лейтенанта. Немного волновался. Что меня ждет в новой воинской части? С какими людьми придется решать боевые задачи? Сумею ли сразу установить со всеми контакт, найти взаимопонимание? Удастся ли добиться четкой и надежной работы штаба, который бы стал настоящим боевым, организующим органом в руках командира?

Все эти вопросы тревожили меня, и не без оснований. Откровенно говоря, штабная работа была мне не по душе, да и опыта еще не было. Училище готовило из меня танкового техника, заместителя командира танковой роты по технической части. А довелось быть строевым командиром. И вот теперь — штаб… Но приказы обсуждению не подлежат.

С такими мыслями я и шел навстречу своему будущему.

Формировался полк как новая танковая часть на базе 166-й танковой бригады, которая летом 1942 года вела тяжелые оборонительные бои на Дону и под Сталинградом. Укомплектование личным составом и боевой материальной частью проходило неподалеку от Москвы. Штаб, все службы и подразделения располагались на окраине одного из сел, к которому примыкал лесной массив. Стояли дождливые дни, куда ни пойдешь — непролазная грязь, но это не снижало напряженного ритма боевой подготовки, которому была подчинена вся жизнь моих однополчан.

Сразу же включился в будни штабной работы. Главное внимание уделялось уплотненному до предела распорядку дня танковых рот. Он был насыщен тактическими учениями, боевыми стрельбами, занятиями по вождению танков, их ремонтом и обслуживанием, изучением уставов, танковых радиостанций и правил работы на них, политзанятиями.

Командир полка майор Иван Иванович Могильченко неизменно находился с танкистами. Сухощавый, смуглый, на первый взгляд немного сумрачный, майор не пропускал ни одного дня, чтобы не побывать С экипажами боевых машин на стрельбище, на занятиях в поле. Это был грамотный и энергичный командир.

Его заместителем по политчасти был киевлянин Василий Иванович Цетенко, по званию — батальонный комиссар. Невысокий и крепко сбитый, Цетенко выделялся спокойствием, выдержанностью. В прошлом партийный работник, он умел сразу располагать к себе людей, вызывать их на душевный, доверительный разговор.

Как и командир, Цетенко каждодневно вращался в гуще бойцов, проводил политинформации, беседы, внимательно присматривался к новичкам, всесторонне изучал их. Василий Иванович часто делился опытом летних оборонительных боев на Дону и под Сталинградом, в которых участвовал, будучи комиссаром бригады.

Помнится, как-то довелось мне присутствовать на одной из таких бесед.

— У нас с вами одна-единственная задача: уничтожить зарвавшегося врага, — говорил Василий Иванович бойцам, четко произнося каждое слово, чтобы как можно глубже оно запало в сознание бойцов. — Враг силен и опытен, но мы одолеем его. В донских степях мы познали тяжесть и горечь отступления. Противник тогда намного превосходил нас в силах. Но мы навязывали ему бой, где только могли. И он не добился своей цели. Гитлеровцам никогда не овладеть Сталинградом! — Цетенко решительно рубанул перед собой крепко сжатым кулаком и, сделав небольшую паузу, продолжал:

— Они, конечно, умеют вести огневой бой. Но, заметьте, немецкие танки не шли в атаку без пехоты и поддержки авиации. А на поле боя экипажи «панцерников» не проявили ни особой смелости, ни оперативности. Наши же танкисты, как и все советские воины, показали в боях настоящую доблесть и отвагу.

Комиссар прошелся два шага вперед, два — назад, потом окинул всех внимательным взглядом:

— А что можно сказать об их пехоте?

Она сильна автоматическим огнем, но быстрого движения в открытой схватке и решительных атак я не видел. Наступая, фашисты не жалели патронов, но стреляли часто наугад. Ночью их передний край был хорошо виден, он высвечивался трассирующими пулями и ракетами всех цветов. В темноте фашисты всегда явно нервничали. Темнота им не по душе. А как мы ночью прослеживали их маневр? По автоколоннам. Они двигались в степи с зажженными фарами. Нередко танкисты нашей бригады громили эти колонны, проводя молниеносные ночные рейды. Так что захватчиков можно бить. И крепко бить! — закончил беседу Цетенко.

Надежными помощниками Василия Ивановича в работе с воинами были пропагандисты полка политрук Николай Васильевич Беляев и комсорг политрук Владимир Петрович Крупко. Беляев — бывший партийный работник из города Фрунзе, всегда серьезный и сосредоточенный, уже «разменял» к тому времени пятый десяток лет. Крупко — голубоглазый широколицый здоровяк выше среднего роста, всегда жизнерадостный, деятельный. Запас его энергии казался поистине неиссякаемым. С политруком у меня завязались крепкие дружеские отношения и установился полный контакт по всем вопросам боевой жизни.

— Моим непосредственным начальником был капитан Василий Яковлевич Полуэктов, начальник штаба полка. Чернявый, с проницательным взглядом зеленовато-карих глаз, Полуэктов был прост в обращении с подчиненными, общителен. Узнав при встрече, что до войны я служил в Киеве, назвался земляком, харьковчанином, сразу перешел на «ты» и сказал, едва заметно шепелявя:

— Твой участок — оперативная работа. Будешь моей правой рукой. Что не ясно — обращайся в любое время.

Полуэктов познакомил меня со старшим лейтенантом Александром Павловичем Бирюковым, своим помощником по разведке. К тому времени двадцатипятилетний, горьковчанин Бирюков имел уже немалый боевой опыт разведчика. Полковых разведчиков он учил личным примером, по принципу «действуй, как я». Представительный, с хорошей военной выправкой, Александр Павлович был всегда уравновешенным и выдержанным, не терялся ни в какой обстановке. Не случайно он пользовался большим уважением всех, кто его знал.

С Бирюковым мы сразу нашли общий яэык и решали все вопросы сообща, во всем стараясь помочь друг другу.

В состав штаба входили также начальник связи старший лейтенант Александр Александрович Жиликов и «приписанный» решением командира начальник химической службы старший лейтенант Борис Владимирович Барабаш.

Двадцатидвухлетний Жиликов запомнился мне как самый эмоциональный и шумный человек в полку. Белобрысый, остроносый, порывистый, он чем-то напоминал еще несформировавшегося подростка, не знающего куда девать бьющую через край энергию. Про него говорили: «Не Жиликов, а живчик».

Барабаш тоже отличался общительным и живым характером, но был более спокоен и рассудителен, может быть потому, что был старше своего друга на четыре года. Оба дружили еще в 166-й бригаде, откуда и перешли в полк.

Мало кто из нас в те дни мог похвастаться законченным высшим образованием. А Борис Владимирович успел перед войной закончить Днепропетровский химико-технологический институт. К тому же он отличился большой работоспособностью. Не имея специальной военной подготовки, Барабаш довольно быстро освоил штабную службу, научился оперативно и четко исполнять тот или иной документ, уверенно читать тонографическую карту. Он успешно справлялся с самыми разнообразными заданиями.

Каждое утро командир полка и начштаба собирали своих помощников и начальников служб и ставили перед ними задачу на день. По вечерам производили анализ сделанного за день и помогали в составлении боевых оперативных документов. Все работники штаба от подъема и до отбоя были заняты самыми разнообразными делами, связанными с боевой учебой, подготовкой различных материалов для командования, организацией службы охранения, распределением прибывающих людей, материальной части, различных запасов и многими другими вопросами.

В нескончаемых повседневных делах штабники незаметно «притирались» друг к другу и становились хорошо слаженным коллективом, где каждый понимал другого с полуслова и жил общими интересами. Со временем у нас возникло настоящее фронтовое братство. Мы вместе переживали и тяжелую боль утрат и радость боевых успехов.

Комплектование и сколачивание подразделений полка шло ускоренными темпами. Прибывая из разных уголков страны, люди быстро осваивались в новой обстановке и сразу становились неотъемлемой частицей воинского коллектива: Обстрелянные, побывавшие в боях солдаты и командиры делились опытом с новичками.

Мне довелось слышать, как наставлял молодых танкистов лейтенант Петр Сухов, командир взвода «тридцатьчетверок».

— Забудьте, что вы новички, — ободрял он вновь прибывших. — Считайте себя зубрами в своем деле. В бою действуйте смело и решительно. А если все же почувствуете, что немного страшновато, вспомните: фашисту за его броней еще страшней. Броня-то у них не очень надежная! Сколько раз наши снаряды проламывали ее! Так что им в тех коробках совсем невесело. А вам стоит побывать раза два в атаке, да еще отличиться, как появится уверенность. Будете драться, как бывалые. В какой бы переплет ни попали — не вешайте носа, не впадайте в уныние. Потом, глядя на вас, ваш же товарищ скажет: «Вот герой! Всегда бодрый, спокойный, уверенный. Надо и мне подтянуться». Так, что ли, Дрогаченко, или нет? — обратился лейтенант к сидевшему рядом механику-водителю сержанту Ивану Дрогаченко.

— Так точно! — вскочил тог, но взводный жестом усадил его и продолжал:

— Помните: поединок выигрывает тот, кто упредит с выстрелом. Прицельным выстрелом! Недаром говорят: «Кто на полигоне спотыкается, тот в бою раскается». А чтобы этого не случилось, натренируйтесь до автоматизма действовать при танковом оружии. Зря люк во время боя не открывать, из башни не высовываться! Иначе срежет пулеметной очередью. Наблюдать надо, не открывая люка. Наблюдать всем, непрерывно и цепко. Обо всем замеченном сразу же докладывать командиру. Находясь в танке, нужно все примечать, взвешивать, что называется, вертеть головой. Словом, воевать надо сноровисто и расчетливо, — закончил свою речь Сухов.

Я заметил, что танкисты слушали лейтенанта с большим вниманием. Уж очень он доходчиво и живо рассказывал…

Окончательно наш полк был сформирован и укомплектован к 28 октября. Он состоял из трех танковых рот, роты технического обеспечения, командования, штаба и служб. Две танковые роты имели на вооружении по десять «тридцатьчетверок» и одна рота — шестнадцать легких танков Т-70. Непосредственно штабу подчинялись взводы: автоматчиков, разведывательный, связи и саперный.

Вскоре наступил срок отправки на фронт.

Личный состав и материальная часть двинулись эшелоном по железной дороге на юго-восток. На платформах стояла укрытая брезентом боевая техника. Сначала мы не знали точно конечного пункта назначения: но после того как миновали станцию Татищево, стали догадываться, что направляемся под Сталинград, туда, где с невиданным ожесточением шла борьба, приковавшая к себе внимание всего мира.

В пути продолжалась боевая учеба. Ее организаторами, как всегда, были командир полка и штаб.

В вагонах с экипажами без устали работали командиры танковых рот: старшие лейтенанты Хамид Дамураевич Этезов, Михаил Константинович Стальбовский и лейтенант Сергей Карпович Овчаренко. Все они, несмотря на молодость, уже имели некоторый боевой опыт.

Стальбовский был родом из подмосковного города Электросталь, Овчаренко — с Украины, Этезов — из Нальчика.

Основное внимание на занятиях уделялось темам: «Дисциплина марша», «Действия танков в зимних условиях», «Действия танков ночью». Проводились беседы о положении на фронтах, о предстоящих боях.

Мне довелось ехать в теплушке вместе с командой Овчаренко. Обычно ротный собирал танкистов в кружок после завтрака и после обеда. Вот он обводит всех слегка прищуренным взглядом голубовато-серых глаз:

— Ну, как считаете, орлы, в каких боях нам придется действовать: в оборонительных или наступательных? — И, чуть выждав, сам отвечает:

— Скорее всего, в тех и других. А что надо сделать в обороне, если есть время подготовиться?

— Оборудовать танковый окоп, — послышались голоса.

— Правильно. А еще?

— Или занять укрытие.

— Предположим, заняли мы позицию. А потом?

— Замаскироваться.

— И все?

— А там — что командир прикажет.

— Командир, конечно, прикажет. А своя инициатива? Не ожидая команды, надо сразу же наметить ориентиры. А дальше?

— Определить расстояния.

— Правильно. Знать расстояние — это значит знать установку прицела. К примеру, на линии ориентира появился фашистский танк. Прошёй его бронебойным и тут лее меняй позицию. Потом — выстрел с новой точки. Главное — каждый снаряд в цель. Усвоено?

— Усвоено!

Убедившись, что все поняли, Овчаренко продолжал:

— Ив обороне, и в атаке, да и вообще в любой обстановке, необходимо помнить о взаимовыручке. Это — железный закон танкистов. Был такой случай. Во время атаки один наш танк немного оторвался от остальных боевых машин и оказался подбитым. Надвигался вечер, бой затихал, и гитлеровцы решили захватить наш экипаж в плен. Они, как саранча, облепили броню, начали колотить прикладами в люки и орать: «Рус, сдавайс!» Командир другого танка сержант Федоров заметил из укрытия тяжелое положение товарищей. Огнем пулемета он перебил фашистов, потом быстро подогнал свою «тридцатьчетверку», взял подбитую машину на буксир и вывел из зоны обстрела. Вот так надо выручать товарищей из беды.

— Ясно: все за одного, один за всех, — отозвался механик-водитель сержант Большаков.

— Теперь такой вопрос, — обратился лейтенант ко взводу. — Как поступить, если твою машину подбили? Здесь единого рецепта быть не может. Но одно надо знать твердо: не спеши уходить с поля боя. Экипаж должен поставить машину в укрытие и постараться восстановить ее своими силами. Затем — снова в бой. Не удалось устранить повреждение — выводи танк из опасной зоны или обороняйся на месте. Но машину обязан спасти во что бы то ни стало. В любой обстановке надо действовать инициативно, смело, находчиво, осмотрительно, быть по-настоящему поворотливым и изворотливым, чтобы выйти победителем в бою.

Позднее эти наставления командиров, как я убедился, — сыграли свою роль. Глубоко отложившись в памяти Танкистов, они помогали находить на поле боя правильное решение.

В ответственные дни передвижения полка к фронту партийно-политическая работа направлялась на повышение у воинов бдительности, боевой готовности, воспитания чувства патриотизма, бесстрашия и самоотверженности.

Пропагандист политрук Беляев, комсорг политрук. Крупно, парторги и комсорги рот, агитаторы и политинформаторы не упускали случая, чтобы поведать солдатам и сержантам о мужестве и отваге защитников волжской твердыни, зачитать из газет статьи и очерки об их подвигах. С большим интересом слушали бойцы рассказы о мужестве и стойкости гарнизона «дома Павлова», о героизме пулеметчиков лейтенанта Петра Зайцева, которые, уничтожив свыше четырехсот фашистских солдат, не дали им прорваться сквозь огневую завесу пулеметов и удержали рубеж у завода «Красный Октябрь». Пример героев Сталинграда вызывал у наших танкистов стремление быстрее обрушить по врагу сокрушительные удары. Каждый понимал, что советский народ вместе с оружием доверил ему и свою судьбу.

На меня во время передвижения по железной дороге была возложена персональная ответственность за организацию надежного охранения.

Караульные команды и выставляемые ими по всему эшелону посты несли службу круглосуточно. На остановках проводилось непрерывное патрулирование. В постоянной готовности к отражению возможных ударов с воздуха находились танковые пулеметы, вынутые из шаровых установок и превращенные в зенитные точки. Все эти меры, наряду с тщательной маскировкой боевых машин, дали нам возможность без задержек продвигаться к станции назначения.

Мелькали телеграфные столбы, быстро проносились мимо леса и перелески, населенные пункты, долго тянулась бескрайняя степь. Все ближе становилась полоса приволжской земли, где не стихала гигантская битва. Эшелон двигался к станции Баскунчак на Левобережье Волги.

Справа и слева от полотна железной дороги виднелось множество свежих воронок от авиабомб. Но, очевидно, гитлеровцам теперь было уже не до бомбежек подступов к Волге со стороны Левобережья: мы узнали, что под Сталинградом наши войска перешли в контрнаступление.

Ночью, после выгрузки на станции Баскунчак, полк двинулся своим ходом. Маршрут пролегал через Капустин Яр, Ленинск, Среднюю Ахтубу и далее к переправе через Волгу напротив Светлого Яра. Трудно передать, какие чувства я тогда испытывал. Ведь это были мои родные места!

Вычерчивая схему построения колонны полка на марше и схему маршрута, я зримо видел картины своего детства. В Верхней Ахтубе (бывшем селе Безродном) я родился, в Средней Ахтубе и Капустином Яру, где позднее работали мои родители, учился в школе.

Все эти села располагались вдоль речки Ахтубы — рукава Волги в нижнем ее течении.

В этих краях родились, жили и трудились мой отец, Степан Захарович, и мать, Евдокия Гавриловна.

Отец был членом партии с 1918 года, участником революционных событий в Царицыне и гражданской войны, первым директором заволжского совхоза «Лебяжья поляна». Мать — член партии с 1920 года, одна из первых «делегаток», как называли тогда женщин-активисток, непременно повязывавших голову красными платочками (помню слова популярной в то время частушки: «Делегатка я теперь в красненьком платочке»), Она была женоргом (женским организатором) Средне-Ахтубинской волости. Позднее, окончив Сталинградскую совпартшколу, получила направление на руководящую работу и стала членом коллегии Мясомолколхозцентра в Москве.

Вместе с родителями, часто менявшими место службы, мы с младшим братишкой Володей кочевали по ахтубинским селам, через которые сейчас пролегал мой маршрут к фронту.

Машины идут ночью с выключенными фарами, окутанные непроглядной тьмой. Вглядываюсь в эту тяжелую тьму, но кроме расплывчатых очертаний домов ничего не могу различить.

…Длинное, вытянувшееся вдоль основной дороги село Капустин Яр… Большой районный центр Ленинск с добротными каменными зданиями… Примостившееся на берегу село Средняя Ахтуба…

Как хотелось выскочить из машины, посмотреть хотя бы мельком, что осталось от прежних знакомых мест, что изменилось!..

Но надо спешить. Время не ждет.

А в голове мелькают, словно в калейдоскопе, картинки далекого прошлого.

Вот обрывистый берег Ахтубы, где в гцлодном 1921 году я выискивал длинные корни травы муканки, приносил их домой, разламывал, извлекал горьковатую мучнистую сердцевину и кормил ею. совсем еще маленького братика.

Вижу нашу школу-девятилетку в Капустином Яру, вижу учителя русского языка и математики Ивана Григорьевича Пожилова, человека с добрыми глазами и милой улыбкой, шагающего на урок с неизменной суковатой палкой. Слышу его слегка иронический голос, когда кто-то из учеников вместо «е» или «я» напишет букву «и»: «Лигушка на писочки ришала задачки».

Вижу и рыночную площадь Сталинграда, а напротив — здание промышленно-экономического техникума, который я окончил в 1932 году.

И вот теперь, после десятилетнего перерыва, снова довелось увидеться с родной сталинградской землей, куда докатился заклятый враг. Но здесь наши войска уже накинули на него петлю. Здесь ои и найдет свою могилу. Для этого сюда выдвигаются резервы, в том числе и наш полк.

В Ленинске командир полка вызвал меня из штабного автобуса и пересадил в свою машину, которая шла в голове колонны.

— Сверяй движение с картой, чтобы не заскочить, куда не надо.

На выезде из города нашу машину остановил незнакомый полковник. Оказалось, что это представитель штаба Сталинградского фронта. Он предъявил документ, который майор Могильченко прочитал и молча протянул мне.

В мандате, подписанном командующим фронтом генерал-полковником А. И. Еременко, указывалось, что командирам соединений и частей, прибывающих в полосу действий Сталинградского фронта, предписывается выполнять все устные распоряжения полковника. Помню его фамилию — Коркин.

Нашему полку было приказано переправиться через Волгу в районе Светлого Яра и сосредоточиться на правом берегу в селе Ивановка, где поступить в распоряжение командующего 57-й армией генерал-майора Ф. И. Толбухина. От полковника мы получили уже точное подтверждение того, о чем только догадывались: подвижные группировки войск Юго-Западного и Сталинградского фронтов, прорвав оборону противника и развивая наступление, 23 ноября соединились в районе Калача и взяли в кольцо крупные силы противника.

ПОД СТАЛИНГРАДОМ

К участку переправы через Волгу наш полк вышел на рассвете 25 ноября. Личный состав и техника были быстро и тщательно укрыты в прибрежном лесу.

Над Сталинградом нависали огромные клубы дыма. Оттуда доносилась артиллерийская канонада.

На реке, то в одном, то в другом месте рвались мины и снаряды, вздымая фонтаны воды. От противоположного берега, преодолевая шугу, тяжело тянул баржу маленький буксирный катер. Когда баржа причалила, мы увидели, что она до предела заполнена ранеными. На носилках лежали с мертвенно-бледными лицами солдаты и командиры, которых тут же отправляли дальше в тыл.

— Горячие будут у нас дела, — как бы размышляя вслух, произнес стоявший рядом со мной старший лейтенант Бирюков.

— Это точно. Проскочить бы на ту сторону…

Несмотря на артиллерийский и минометный обстрел, нам удалось пересечь Волгу без каких-либо потерь. Несколькими рейсами буксирный катер переправил полк на барже к Светлому Яру.

К вечеру 25 ноября сосредоточились в затерявшейся среди степи Ивановке. Приказом командующего 57-й армии полк был придан 13-й танковой бригаде, в которой оставался один-единственный танк Т-34.

Уже на следующее утро танковой роте старшего лейтенанта Стальбовского предстояло совместно со стрелковым батальоном сбить противника с занимаемой позиции на восточном скате высоты 101,6 в юго-западной части кольца окружения. Времени на организацию атаки почти не оставалось. Полуэктов еще на переправе заболел гриппом и слег с высокой температурой. Мы с Бирюковым просили командира полка добиться от штаба армии решения не бросать роту с ходу в бой, а предоставить танкистам хотя бы сутки, чтобы изучить обстановку и местность, разведать передний край обороны противника, уточнить расположение огневых позиций его противотанковых орудий, договориться о взаимодействии с пехотой и артиллерией.

Как нас ориентировали, вопрос стоял о сужении всего кольца окружения, а это была задача не одного дня. Поэтому частная атака малыми силами на узком участке могла быть проведена без ущерба для дела и сутками позже. Иначе все, чему мы учили людей, пошло бы насмарку. Свои соображения я доложил майору Могильченко.

— Вы что же, хотите, чтобы меня обвинили в отказе выполнить приказ? — жестким взглядом окинул меня Могильченко. Он вместе со Стальбовским и командиром стрелкового батальона провел в течение получаса беглую рекогносцировку. Рассмотреть что-либо толком в ночной мгле, конечно, было нельзя.

Сильный северо-западный ветер нес поземку, затрудняя наблюдение. Тем не менее, общее начертание первой траншеи и направление атаки были уточнены. Боевые машины заняли исходную позицию у западного подножия высоты, которую здесь огибала скованная льдом речка Червленая.

Командир роты выпустил красную ракету — сигнал атаки — и передал по рации:

— Вперед!

Затем Стальбовский повел свои «семидесятки», обходя высоту справа и слева. Одновременно двинулись редкие цепи стрелков. Атаке предшествовал короткий огневой налет нашей артиллерии.

Ведя огонь с ходу, танки ворвались в первую вражескую траншею и принялись ее утюжить. Одновременно с чеканными пулеметными очередями и ударами танковых пушек с сухим треском рвались «лимонки»: это экипажи забрасывали ими траншею противника.

Преодолевая сопротивление врага и продвигаясь вперед, танкисты достигли второй, затем третьей вражеских траншей и уничтожили более полсотни гитлеровцев.

Однако три немецких миномета непрерывно забрасывали с фланга наших стрелков минами, не давая им продвигаться вслед за танками. Тогда командир роты решил сам атаковать позицию минометов и уничтожить их, не выпуская при этом из виду управление взводами.

Позднее о действиях командирского экипажа рассказал заряжающий сержант Тимофей Грудин.

— Головко, — спрашивает командир механика-водителя, — видишь слева балку?

— Вижу.

— На полном ходу — вдоль балки на минометы. Понял?

— Есть, понял!

— Грудин, заряжай пулемет, пушку — осколочным.

— Готово!

Боевая машина мчится, как на крыльях.

Вот на небольшом отлогом подъемнике — вражеские минометы.

— Вижу, — докладывает Головко, — иду давить.

Стальбовский и сам видит, как мечутся немецкие расчеты, закладывая мины в стволы. Поглощенные своим делом, они не замечают внезапно вынырнувший сбоку танк. Но вот вражеские солдаты засуетились, бросились в сторону, спотыкаются, падают, дико оглядываются. Ага, хватились! Поздно!

Старший лейтенант кивает заряжающему:

— Тимофей!

И тот, не произнося ни слова, с ходу припечатывает' гитлеровцев к земле пулеметными очередями.

Машина со скрежетом ударяет по стальной трубе лобовой броней, накреняется на левый борт и проносится дальше. Еще два удара — и вражеские минометы вдавлены в землю. Путь для стрелков открыт. Но вдруг машина вздрогнула и, сразу теряя скорость, приостановилась.

— Головко, что там? — обеспокоенно спрашивает командир.

— Зацепило… — еле слышится в наушниках.

Значит, где-то рядом противотанковое орудие.

— Грудин! На мое место! Найди птор слева. Я — за рычаги. — И Стальбовский опускается к механику.

— Ну как, Гриша?

— Ноги…

Командир перетащил Головко в боевое отделение, уложил на пол и туго перехватил его ноги бинтами выше колен, над ранами.

— Потерпи, Гриша, чуть-чуть. Сейчас уберем пушку и вывезем тебя.

— Обойдусь… Ничего… бей… гадов…

Слева закрывает наблюдение холмик… Работая рычагами управления, командир маневрирует, немного выдвигается из балки, обходя холмик справа, И сразу видит на одной линии со своей машиной атакующие с фронта три «семидесятки». Где же остальные? Неужели не дошли?

— Продолжать атаку! — передает он по рации, — Пторы бить из-за укрытий.

Впереди, метрах в пятидесяти, Стальбовский замечает замаскированное вражеское орудие. Он останавливает танк за какой-то небольшой насыпью. А в сторону пушки противника уже шлет снаряды Грудин. Но вот рядом, у борта, возникают султаны разрывов. Это означает, что здесь не одна пушка, скорее — батарея. Упряталась, не давая о себе знать. Командир мгновенно оценивает обстановку.

Тем временем его танк уже получил три пробоины, но Стальбовский решает идти дальше, чтобы нанести удар по вражеским орудийным расчетам с фланга.

— Тимофей, черный дым!

— Даю!

Башнер выбрасывает зажженную дымовую шашку на корму. Дым обволакивает машину. Пойдут ли гитлеровцы на эту немудреную уловку? Кажется, пошли. Вражеский огонь ослабевает и переносится на другие цели.

Старший лейтенант этого и ждал. Ои дает полный газ — и машина, вихрем вырвавшись из дымового облака, наскакивает на противотанковое орудие сбоку, подминает его под гусеницы и расправляется с прислугой. Но впереди еще одно орудие, а там — еще и еще… Сколько их? Не меньше двух батарей. А гитлеровцы усилили огонь по танкам. В башню просачивается удушливый дым, расползается по отделению управления, въедается в глаза. Неужели подожгли? Командир останавливает машину в первой же попавшейся выемке.

— Тимофей, жив?

— Жив, жив. Как вы?

Грудин ранен в левую руку, но не подает вида. Наскоро перехватив рану бинтом и едва дыша в раскаленном воздухе, он не прерывает пулеметного огня.

— Рация?

— Не работает.

— Бери Гришу и вылезай через аварийный. Понял? Я прикрою.

— Понял. А вы?

— Выполняй! Живо!

— Есть!

Грудин опустился к Головко, но тот уже без признаков жизни.

— Умер… ни пульса, ни дыхания…

— Забери документы. И уходи… Передай приказ: танки отвести за укрытие. И вести огонь!

Когда Грудин, крепко прижимая к боку левую руку, вылез из-под машины, он заметил подползавших фашистов. Не поднимаясь, метнул в их сторону гранату. Из горящего танка бил пулемет.

К счастью, поблизости оказался незанятый окоп. Грудин вскочил в него и взмахом правой руки сбоку кинул в фашистов еще одну «лимонку». Грохнул мощный взрыв. Это вслед за гранатой взорвался танк, сразу исчезнувший в дыму и пламени. «Командир… командир…», — не сдерживая слез шептал Грудин, отползая в тыл.

С большим трудом, почти выбиваясь из сил, Грудин добрался до танка командира взвода лейтенанта Петра Сухова, стоявшего в укрытии, и передал приказ Стальбовского. Лейтенант принял на себя командование ротой, в которой к этому времени выбыли из строя еще три танка.

Уцелевшие боевые машины командир полка решил вывести из боя. Их возвратили на исходные позиции за обратные скаты высоты 101,6. Сюда же удалось эвакуировать и подбитые машины, кроме танка командира роты. Потерю Стальбовского и других танкистов мы переживали очень тяжело.

В ходе этого боя наши экипажи сумели продвинуться на глубину трех вражеских траншей, уничтожили до сотни гитлеровцев, три орудийных расчета, захватили два шестиствольных миномета, установили местонахождение артиллерийских позиций противника. В одной из ближайших балок было обнаружено до 15 вражеских танков, недвижно застывших черными коробками на фоне снега. Впоследствии выяснилось, что вражеские «панцерники» стояли там с пустыми топливными баками. Все эти данные очень пригодились нашим артиллеристам. Конечно, если бы мы получили необходимое время для подготовки атаки, результат мог быть лучше.

Вслед за нашими танками пехота закрепила новый рубеж неподалеку от села Цыбенко — оседлала все три вражеские траншеи. Так, благодаря смелым и решительным действиям наших экипажей удалось потеснить противника на полтора километра. (Позднее, уже в январе 1943 года, с этого?ке рубежа наш полк перешел в генеральное наступление).

На следующий день после боя у высоты, 27 ноября, полк был выведен из подчинения 13-й танковой бригады. Затем он последовательно придавался 64-й и 57-й армиям. Нас перебрасывали с одного участка на другой для нанесения совместно с артиллерией и пехотой ударов по вражеской обороне. Происходил процесс постепенного превращения оперативного окружения в тактическое с тем, чтобы кольцо, в которое попал враг, могло простреливаться насквозь нашей артиллерией. Для этого и велись так называемые бои местного значения, все туже затягивавшие петлю. Эти бои были очень трудными, так как для них командование не могло выделить крупных сил.

В первой половине декабря наш полк действовал в полосе 64-й армии генерала М… С. Шумилова, блокировавшей окруженную группировку с юга.

Вспоминается бой за деревню Елхи. Самой деревни, собственно, и не было: на ее месте торчало лишь несколько печных труб, сиротливо черневших на фоне снега. Но позиция, которую занимали здесь гитлеровцы, была для них весьма выгодной: она проходила по возвышенной местности и давала возможность простреливать все подступы. Создав высокую плотность противотанкового и артиллерийско-минометного огня, пристреляв основные ориентиры и прикрыв передний край минными полями, враг чувствовал себя на этом рубеже уверенно.

Проводившиеся ранее в светлое время атаки результатов не дали. Но сбить, отбросить противника надо было во что бы то ни стало. Оставалось рассчитывать на ночь. Нам отвели двое суток для подготовки. Требовалось тщательно увязать взаимодействие со стрелками, саперами и артиллерией. С этой целью в ночь на первое декабря я был направлен на НП стрелкового полка, действовавшего здесь уже более десяти суток.

Предстояло решить такие задачи: во-первых, добиться, чтобы для наших танков заблаговременно проделали два-три прохода в минных полях; во-вторых, согласовать, как и кто должен подавить огнем все противотанковые орудия; в-третьих, обеспечить безостановочное продвижение пёхоты за танками и закрепление захваченного рубежа.

И вот вместе со связным, автоматчиком Петром Кондратьевым, выхожу из балки, где сосредоточились наши боевые машины, и ныряю в ночную мглу. В сторону НП стрелкового полка, с которым мы взаимодействуем, ведет телефонный провод. Иду быстрым шагом, держась за него. За спиной слышу поскрипывание снега под валенками связного. Мы — в белых полушубках, шапках, у каждого на груди автомат.

Ночью на переднем крае продолжается интенсивная перестрелка. От вражеской обороны в направлении наших траншей непрерывно протягиваются зловещие пунктиры трассирующих пуль. Время от времени ухают пушки. Не остается в долгу и наше охранение, выдвинутое вперед, а вместе с ним — ротные и батальонные минометчики. На черном небе то в одном, то в другом месте медленно всплывают выпущенные гитлеровцами осветительные ракеты.

— Крепко мандраж их берет. Боятся прозевать разведку, — негромко замечает Кондратьев.

— Да, нервничают, — отзываюсь я. — И боеприпасов не жалеют… Хотя знают, что песенка спета… Хода нет. Амба… Давай-ка дальше помолчим.

До НП двигались молча и пригнувшись.

Вот и едва заметный бугорок, похожий на сугроб, где уходит в землю наш «проводник» — телефонный кабель. Возле блиндажа недвижно лежат два солдата в белых маскхалатах. Один, с застывшим взглядом, — на спине, другой — на боку, неловко подвернув руку. Должно быть, пули настигли их совсем недавно.

«НП под обстрелом», — мелькает у меня мысль. Даю знак связному, и мы друг за другом сходим-скатываемся по скользким ступенькам в блиндаж-землянку. Кондратьев остается вместе с другими бойцами у закрытого плащ-палаткой входа, а я пробираюсь дальше. В глубине землянки топится печурка. Горит фитиль гильзы-коптилки.

Докладываю о прибытии.

— A-а, танкист, — протягивает мне руку подполковник, — присаживайся.

На импровизированном столе-ящике из-под патронов разложена карта. Вижу: по ней основательно «погулял» карандаш синего цвета.

«Обстановка за противника», — мысленно делаю вывод, вынимая из планшета свою карту для нанесения необходимых уточнений.

— Ну что ж, давай приступим. — Командир полка протягивает мне записку.

Читаю: «Время атаки — 3.00. 4. 12».

Возвращаю записку, ее тут же передают артиллеристу, затем сжигают. О таких решениях знать надлежит немногим.

— Саперы не подведут? — спрашиваю подполковника. — Нам надо три прохода, шириной не менее шести метров каждый.

— Сделают. Только не три, а два. Сколько у вас коробок?

Молча поднимаю две руки с растопыренными пальцами.

— Зачем же вам три прохода?

— Чтобы сразу через минное поле идти в боевой линии и с ходу подмять первую траншею.

— С саперами у нас слабовато, — объясняет подполковник. — Два обеспечим, с гарантией. Договорились?

— Что ж, если с гарантией, пойдем по двум. Но ширина должна быть, как я назвал. Обозначение — на всю глубину.

— Принимается. Начинж! — обратился подполковник к стоявшему рядом капитану. — Места проходов, их прикрытие, порядок обозначения и другие детали уточнить с танкистом здесь, когда мы закончим.

Затем были подробно поставлены задачи командирам стрелковых батальонов и полковой артиллерийской группе, куда включались и некоторые дивизионные средства; намечено, где какие противотанковые огневые точки подавить в первую очередь, как обеспечить артиллерийским прикрытием прохождение танками минного поля, как отсечь возможную контратаку. Особенно я настаивал на необходимости уничтожения всех выявленных нами вражеских противотанковых орудий.

Словом, поработать на НП пришлось основательно. Обратно мы с Кондратьевым добрались благополучно. Над нашими головами по-прежнему перекрещивались трассы, а один раз совсем рядом фыркнула мина и зарылась в сугроб, не взорвавшись. К слову сказать, под Сталинградом такие случаи с вражескими минами, хотя и редко, но бывали. Помнится, однажды возле моих ног упала мина, покатилась по снегу, вертясь, как волчок, но так и не взорвалась.

Доложив командиру полка о результатах организации взаимодействия, с головой окунаюсь в работу по подготовке ночной атаки.

Для ведения боя были назначены две танковые роты в составе десяти танков под командованием лейтенанта С. К. Овчаренко.

Четвертого декабря в три часа наша артиллерия и минометы начали пятнадцатиминутный налет, обрушив на вражеские позиции шквал огня. Ночная мгла была вспорота и иссечена молниями разрывов сотен снарядов и мин. Артиллерийский гром заглушал работу двигателей боевых машин, продвигавшихся вместе с пехотой двумя колоннами к переднему краю обороны противника. Оставалось пять минут до конца артналета, когда экипажи «тридцатьчетверок» и «семидесяток» достигли минного поля и двинулись через него по проходам, обозначенным справа и слева слабым светом стеариновых плошек.

Не знали мы тогда, что в эти же дни под Сталинградом на другом участке испытывается в боевых условиях танковый минный трал, дававший возможность с ходу преодолевать минные поля без предварительного проделывания проходов, и что вскоре этот трал станет специальной боевой техникой нашего полка.

Едва вражеские мины остались позади, как танки рванулись в линию и, ведя огонь с ходу, ворвались в первую траншею. Вслед за ними траншею оседлала наша пехота. Тем временем артиллерия перенесла огонь в глубину обороны противника и на его фланги. Танкисты безостановочно давили вражеские пулеметные гнезда, уничтожали его живую силу.

Пока что взаимодействие с артиллерией не давало сбоев, и это вызывало чувство удовлетворения. Но вскоре стало ясно, что противотанковые орудия противника не были подавлены полностью и те, которые уцелели, теперь били из-за укрытий. В ответ наши экипажи стали посылать по вспышкам осколочные снаряды. Пытаясь разобраться в обстановке, гитлеровцы начали лихорадочно освещать местность ракетами. А в это время наши боевые машины вместе с пехотой продолжали упорно вгрызаться в их оборону и вскоре достигли второй траншеи. Село Елхи, или точнее то, что от него осталось, перешло в наши руки.

Но вот противник усилил противотанковый огонь. Дальнейшее продвижение наших танков застопорилось. Они уходили за ближайшие укрытия и оттуда вели дуэль с вражескими орудиями. А на захваченном рубеже закреплялась пехота. Впереди образовалась как бы новая нейтральная полоса. Оказавшиеся в этой полосе две наши боевые машины — лейтенантов Овчаренко и Петренко — были подбиты. Сергей Овчаренко, пришедший в полк одновременно со мной, в этом бою сгорел в танке вместе со своим экипажем. Командование ротой принял лейтенант Петренко. В машинах оставался минимальный запас боеприпасов. И тогда майор Могильченко, по согласованию с командиром стрелкового полка, чтобы избежать дальнейших потерь и пополнить боезапас, решил их отвести. В темноте удалось незаметно для противника вывести наши танки из-под вражеского огня.

В экипаже Ивана Петренко в живых осталось двое: сам командир и заряжающий младший сержант Николай Баранов. Неподалеку беспомощно застыла на месте «тридцатьчетверка» ротного. Быстро оценив обстановку, лейтенант решил не допустить ее захвата гитлеровцами и организовать эвакуацию.

— Баранов, снять пулемет, забрать все снаряженные диски и установить у правой гусеницы, — приказал он заряжающему. Прикроешь командирскую машину и нашу. А я — за людьми. Вдвоем нам оба танка не вытащить.

Петренко помог заряжающему выбраться через десантный люк, проверил, как тот занял позицию, и повторил:

— Не допускай близко ни одного фашиста! Отсекай любую попытку. Отвечаешь головой. Понял?

— Есть, товарищ лейтенант!

Петренко знал, что где-то неподалеку должны быть наши полковые разведчики. Во время наступательных действий мы направляли часть разведвзвода в боевые порядки пехоты для наблюдения за танками и, в случае необходимости, оказания помощи экипажам. Обычно такую группу возглавлял помощник начальника штаба по разведке старший лейтенант Бирюков или командир разведвзвода лейтенант Молчанов.

Добравшись до первой отбитой у врага траншеи, Петренко почти столкнулся с Василием Молчановым и его помощником старшим сержантом Яковом Цыпкиным.

— Где ваши люди? — сразу выдохнул танкист, скатываясь в траншею.

— Здесь, — кивнул вправо Молчанов. — Сейчас направлю дальше. А что там?

— Отправляй прямо, прямо! — показал Петренко рукой в ту сторону, откуда пришел. — Там два наших танка. Надо организовать их оборону. А я следом. Да кто-нибудь пускай сбегает за тягачом…

Семеро разведчиков во главе с Молчановым и Цыпкиным бегом устремились вперед. Не успев как следует перевести дух, Петренко отставал. Но он видел, что направление они держат верное, и все время подбадривал:

— Жмите, хлопцы, жмите!

Подскочив к «тридцатьчетверке», лейтенант прежде всего проверил, жив ли Баранов и, убедившись, что тот на месте, спросил:

— Ну, как?

— Да с десяток уложил. Дважды подбирались.

— Молодцом, Николай! Теперь-то мы выведем!

Лейтенант крикнул в темноту Молчанову:

— Вася! Смотри в оба! Я здесь. Будем вытягивать. — И снова к Баранову: — Ну, давай налаживать. Посвети мне аккуратно фонариком.

Осмотрев машину, они обнаружили повреждение в электропроводке стартера и устранили его. Потом с большими усилиями им удалось соединить перебитую гусеничную ленту. Работали, невзирая на обстрел.

— Теперь я попробую завести, — вытирая рукавом лоб, сказал лейтенант Баранову. — А ты приготавливай трос.

Как только заработал двигатель, Петренко осторожно подвел свой танк поближе к обгорелой машине ротного. Баранов закрепил трос на крюке кормовой ее части, крикнул: «Готово!» — и побежал вдоль троса.

Но впереди сразу же полоснула пулеметная очередь, полетели к танкам, как по ниточке, золотистые осы. Петренко скорее почувствовал, чем увидел, что Баранов споткнулся и упал. Не раздумывая, лейтенант выскочил из люка механика, взвалил стонущего товарища на спину и вместе с подбежавшим Цыпкиным поднял его на корму машины. Там, откуда ударил пулемет, громыхнул взрыв гранаты.

— Это мои орлы сработали, — сказал Цыпкин. — Я послал двоих убрать пулеметчика. Молчанов приказал мне быть с вами. Останусь на броне с Барановым.

— Добре. Держи автомат наготове. Будем выбираться.

Снова сев за рычаги управления, Петренко. оттянул командирскую машину за ближайший холмик, куда вскоре подошел тягач и отбуксировал ее дальше, в тыл.

Упорные бои под Елхи продолжались еще трое суток без существенного успеха. Мы потеряли еще один танк Т-70, в котором погибли лейтенант М. П. Оканченко® и радист младший сержант В. К. Главин. Тяжелое ранение получил механик-водитель старший сержант И. М. Дрогаченко. Что ж до Николая Баранова, то после излечения в полевом госпитале он снова вернулся в строй.

Наша пехота прочно закрепила захваченные позиции, и линия фронта в районе Елхи стабилизировалась.

После этих боев полку было предоставлено несколько дней для восстановления и приведения в порядок боевой материальной части и подготовки к новым боям.

За это время удалось поочередно пропустить через баню личный состав всех подразделений полка, тылы которого располагались в Красноармейске. Здесь же готовилась и отсюда подвозилась экипажам пища. Здесь, в армейском банно-прачечном комбинате, порою удавалось помыть людей с заменой белья. Здесь находился и полковой медицинский пункт.

Главными организаторами работы тыла были помощник командира полка по хозяйственной части капитан интендантской службы Александр Константинович Крейндлин, москвич, и начпрод старший лейтенант интендантской службы Андрей Михайлович Неудаченко, харьковчанин, а также полковой врач капитан медицинской службы Матвей Игнатьевич Андронов, родом из Сибири. Они постоянно заботились о танкистах, о воинах всех подразделений.

Непосредственно боевой техникой — ремонтом танков, подвозом горюче-смазочных материалов и пополнением боеприпасов — занимались командир взвода по ремонту боевых машин старший техник-лейтенант Мемет Османов, начальник службы снабжения ГСМ старший техник-лейтенант Михаил Андреевич Баран и начальник боепитания капитан Борис Петрович Пьяное. Они всегда действовали энергично и самоотверженно, образцово выполняя свои обязанности. Османов, Баран и Неудаченко прошли вместе с полком весь его боевой путь вплоть до Берлина.

За деятельностью службы тылового обеспечения строго следил замполит Василий Иванович Цетенко. Обычно спокойный, даже можно сказать добродушный, он сурово спрашивал с хозяйственников и медиков за те или иные упущения и просчеты.

Все это обеспечивало четкую, ритмичную работу тыловых подразделений, и танкисты были уверены, г что никаких перебоев в подвозе необходимых запасов, в ремонте и восстановлении боевой техники не возникнет.

В эти дни наш полк еще раз перебросили на новый участок. Майор. Могильченко был переведен в другую часть, а командование 166-м принял гвардии майор Николай Михайлович Лукин. Новый командир отличался необычайной энергичностью и бесстрашием. Крепко скроенный, исключительно подвижный, несмотря на некоторую полноту, требовательный и одновременно заботливый, он вникал во все детали боевой жизни танкистов, умел быстро и четко оценить обстановку и принять нужное решение, твердо держал в руках управление в бою. Николай Михайлович очень скоро стал настоящим отцом для воинов полка, а они называли его между собой не иначе, как «батя». Я узнал, что Лукин до войны окончил с отличием Ульяновское гвардейское танковое училище, его оставляли служить там, но ои рвался в войска, ближе к границе.

Если для многих из нас, в том числе и для меня, Сталинград был первым боевым крещением, то Лукин уже имел за плечами немалый боевой опыт: в воине участвовал с первого ее дня, командовал последовательно танковым взводом, ротой и батальоном, а на его груди сиял орден Красного Знамени. Мы, штабники, видели в Лукине образец закаленного боевого командира и стремились по нему равняться.

Полк пополнялся людьми. В эти же дни на должность командира танковой роты прибыл старший лейтенант Иван Антонович Махросенков.


В декабре транспортная авиация противника предприняла несколько попыток доставить окруженным продовольствие и боеприпасы. Но все эти попытки решительно пресекались нашими истребителями и зенитными средствами. В выжидательный район нашего полка, как и других частей, не раз попадали сброшенные второпях с вражеских транспортных самолетов мешки с хлебом и консервами, предназначавшиеся зажатому в стальные тиски воинству Паулюса.

Наша авиация систематически уничтожала почти все транспортные самолеты противника, которые посылались для доставки грузов окруженным. Воздушная блокада нанесла колоссальный ущерб врагу. «Самолетами Сталинградского фронта было сбито более 400 транспортных самолетов противника. Таким образом, под Сталинградом фашисты потеряли почти всю свою транспортную авиацию и все ее летные кадры»[1].

Лишь после войны я узнал, что в составе одного из истребительных полков в этом районе действовал и мой брат, капитан Владимир Степанович Королев, штурман. В жизни нередко бывают неожиданные совпадения, и парадоксы, как и в данном случае: оба, родившиеся на сталинградской земле, мы с братом в один и тот же период воевали под Сталинградом, но не встретились друг с другом.

В середине декабря противник сосредоточил крупную ударную котельниковскую группировку войск под командованием генерал-фельдмаршала Манштейна и предпринял наступление с целью деблокирования окруженной группировки. Мы знали, что этот ударный кулак направлен как раз в нашу сторону, к юго-западному выступу кольца, где окруженный враг сопротивлялся особенно яростно, надеясь, что к нему пробьются извне. Но все надежды противника лопнули, как мыльный пузырь, и окруженные гитлеровцы оставались по-прежнему в смертельной петле.

Советское командование выдвинуло навстречу наступавшим войскам Манштейна мощные резервы. В результате ожесточенного сражения на рубеже реки Аксай замыслы гитлеровских горе-стратегов полностью провалились. После войны бывший гитлеровский генерал Меллентин напишет об этом времени: «В этот период произошли полные трагизма события, историческое значение которых трудно переоценить. Не будет преувеличением сказать, что битва на берегах этой безвестной реки (р. Аксай — В. К.) привела к кризису Третьего рейха, положила конец надеждам Гитлера на создание империи и явилась решающим звеном в цепи событий, предопределивших поражение Германии»[2].

После того, как внешний фронт окружения отодвинулся от волжской твердыни далеко на запад, стало ясно, что уже не за горами генеральное наступление наших войск с целью полной ликвидации котла.

8 января 1943 года гитлеровскому командованию был предъявлен ультиматум с требованием капитуляции. Как и в предыдущие дни, в котел забрасывались листовки, адресованные немецким солдатам, а после переданного ультиматума — и лично Паулюсу.

Слушая текст советского ультиматума по радио, мы хотели верить в благоразумие немецкого военного руководства. Думалось, что немецкие военачальники, вопреки гитлеровскому безумию, осознав чрезвычайную опасность, нависшую над окруженными войсками, отведут от них смертельный приговор.

Однако этого не случилось. Паулюс, выполняя приказ Гитлера, отверг наше гуманное предложение, скрыв его от своих младших офицеров и солдат. Находившаяся в кольце группировка оказалась обреченной на уничтожение, и это было одним из самых мрачных преступлений Гитлера перед немецким народом.


В ночь с 8 на 9 января с советской стороны на всех направлениях намеченных ударов проводилась усиленная разведка.

Понеся потери в предыдущих боях, 166-й полк к этому времени имел в своем составе лишь четыре танка Т-34 и шесть Т-70. Требовалось обеспечить выполнение боевой задачи с минимальными потерями, и здесь во многом могли помочь разведчики. По заданию начальника штаба капитана Полуэктова я вместе со старшим лейтенантом Бирюковым организовал разведывательный поиск на своем участке. Возглавить поиск мы поручили старшему сержанту Цыпкину. Опытный разведчик, он неоднократно ходил за «языком», действовал смело, решительно и, вместе с тем, продуманно и расчетливо. Каждая вылазка Цыпкина заканчивалась, как правило, успешно. Поэтому мы не сомневались и на этот раз, что разведка вернется не с пустыми руками.

Чтобы прорвать подготовленные в инженерном отношении позиции противника, требовалось многое уточнить и перепроверить. Нужно было выяснить: на какую глубину установлена «колючка»? Где на пути могут встретиться заминированные участки, противотанковые рвы, эскарпы, контрэскарпы и иные заграждения? Где находятся огневые позиции артиллерии и минометов, основные и запасные? Где и какие у противника резервы? Эти и другие сведения можно было получить от «языка».

Обо всем этом мы подробно договорились с Цыпкиным, тщательно подобрали группу из шести разведчиков, проверили их экипировку. Перед тем, как отправить разведчиков на задание, я напомнил:

— Надеемся на вас, как на мастеров своего дела. Не подведете?

— Не подведем, товарищ старший лейтенант! — ответил Цыпкин.

— Ну, трогайте! — это уже подал команду Бирюков.

Бойцы в белых маскхалатах двинулись по одному вслед за старшим сержантом к переднему краю и вскоре растворились в метельной мгле. А в наших сердцах поселилось смешанное чувство тревоги и надежды.

После возвращения Цыпкин рассказал нам, как проходил поиск.

Передвигаясь, где по-пластунски, где на получетвереньках, разведчики сумели незамеченными приблизиться к вражеской траншее. Группа захвата залегла поблизости от нее, группа обеспечения — чуть позади, уступом влево, в готовности прикрыть огнем отход с «языком». Все внимание участников поиска было приковано к маячившему впереди капюшону вражеского наблюдателя. А Цыпкин, твердо помня, что выдержка — важнейшее условие успеха, выжидал. Он знал, что гитлеровцу снег слепит глаза и тот должен хотя бы на мгновение отвернуться. И действительно, немец, переминаясь в траншее с ноги на ногу, вскоре повернулся к разведчикам спиной. Цыпкин тут же сделал знак рукой, и вот уже группа захвата тащит связанного наблюдателя с кляпом во рту к нашему окопу. Когда фашисты подняли тревогу, было уже поздно.

Вся операция, занявшая два с половиной часа, прошла на редкость удачно, без потерь с нашей стороны.

От этого «языка» и из разведывательных сведений взаимодействовавшей с нами стрелковой части удалось получить точные данные о наиболее опасных участках минных заграждений, о противотанковых препятствиях, об огневых позициях противотанковых батарей. Вся эта информация была затем передана артиллеристам и саперам, которые использовали ее наилучшим образом.

Понимая, что наступательная операция будет завершающей, командование полка и штаб стремились особенно тщательно организовать взаимодействие с 'пехотой и артиллерией. Поэтому все выверялось, уточнялось, согласовывалось и сверялось по нескольку раз. Большое внимание уделялось поддержанию надежной связи, целеуказанию, взаимной информации, обеспечению — быстрого, оперативного доведения до экипажей команд и приказов, а также уточнений задач в динамике боя.

В беседах, проводившихся в эти дни с экипажами замполитом капитаном Цетенко и пропагандистом политруком Беляевым, подчеркивалась исключительная важность предстоящей операции, необходимость мобилизации каждым всех физических и духовных сил для выполнения долга перед советским народом и социалистической Родиной.

9 января 1943 года Военный совет Донского фронта обратился к войскам с письмом-призывом. У нас в подразделениях его зачитали Лукин, Цетенко, пропагандист Беляев и комсорг Крупно.

В нем говорилось:

«Товарищи бойцы, командиры и политработники!

Вы блестяще справились с задачей героической обороны Сталинграда, разгромили и окружили Сталинградскую группировку немцев. Своей стойкостью и героизмом вы прославили свое имя в веках. Но это только одна половина боевой задачи… Весь наш советский народ с нетерпением ждет от нас радостного известия о ликвидации окруженных войск, полном освобождении из кровавых рук подлого врага родного героического города Сталинграда!.. В победный, решительный бой, дорогие товарищи!»[3]

Все воины, как один, восприняли этот призыв с большим подъемом и воодушевлением. Каждый всей душой радовался тому, что наконец-то кончились непрерывные бои «местного значения» и что теперь предстоит заключительный акт великой битвы на Волге, в которой нам посчастливилось участвовать.

В ночь с 9 на 10 января полковым саперам удалось скрытно проделать четыре прохода в противотанковом минном поле, прикрывавшем вражеский передний край.

Утром 10 января морозный воздух был расколот мощным залпом нашей артиллерии и гвардейских минометов, знаменовавшим начало артподготовки. В кольце окружения разразилась огненная буря, сметавшая все живое. Войска Донского фронта начали мощный штурм с задачей нанесения рассекающего удара и последующей полной ликвидации окруженной группировки. С воздуха на всю глубину вражеской обороны наносили удары краснозвездные бомбардировщики.

По сигналу наш полк атаковал противника, нанося удар из района севернее Варваровки в направлении Цыбенко, железнодорожный разъезд Басаргино. Танки вели за собою пехоту. Стремительный бросок боевых машин в сочетании с пушечными залпами, пулеметными очередями и огнем стрелковых подразделений дал возможность прорвать первую позицию вражеской обороны. Наши «тридцатьчетверки» и «семидесятки», составлявшие две роты, упорно пробивались вперед, на север, уничтожая на своем пути пулеметные гнезда, артиллерийские и минометные расчеты врага.

Командир полка гвардии майор Лукин и я продвигались на бронетранспортере за танковой ротой старшего лейтенанта И. А. Махросенкова, поддерживая связь по рации как с нею, так и с ротой лейтенанта X. Д. Этезова, командовавшего семидесятками. Всюду нам встречались обгоревшие и замерзшие трупы фашистских вояк, разрушенные блиндажи, искореженные орудия, минометы и пулеметы, разбитые танки со свернутыми на бок башнями, с расстеленными гусеницами, отлетевшими в сторону катками, разбитые автомашины с полуобгоревшими тентами, перевернутые повозки. Балки были забиты брошенной гитлеровцами боевой техникой.

— Видал? Есть и неповрежденные «панцерники», — говорит мне Лукин, кивнув в сторону застывших в глубоком снегу нескольких черных коробок танков с крестами на башнях. — Не иначе, как с пустыми баками.

— Это уж точно, — отзываюсь я. — Видать, сидели почти без горючего. Зато боеприпасов не жалели и сейчас огрызаются на каждом шагу.

— Да, запаслись, — задумчиво произносит Лукин. — Как же, хотели заполучить Сталинград! А получили такое «колечко», которое долго будут помнить. Вон, видишь, даже «дурилы» свои бросили, — он показал рукой на два немецких шестиствольных миномета. — Драпанули гитлеровские вояки от наших танков!

Мы остановились у захваченных минометов. Вскоре сюда подъехал и Цетенко. Василий Молчанов, воспользовавшись случаем, сфотографировал командира и замполита в этот момент.


Танковые экипажи нашего полка, смело и решительно громя противника, прогрызали его оборону в юго-западной части котла.

В первый день наступления наши танковые роты вышли в район Цыбенко, затем продвинулись еще на три километра, но были остановлены сильным вражеским огнем. Незаметно надвинулась вечерняя мгла и завихрилась метель. В течение ночи нужно было успеть провести перегруппировку, подтянуть тылы, пополнить боезапас и устранить повреждения в танках, добыть новые разведывательные данные.

В этот первый день наиболее отличился экипаж «тридцатьчетверки» в составе командира лейтенанта Сухова, механика-водителя старшего сержанта Гурова, башенного стрелка младшего сержанта Кононова и радиста младшего сержанта Круглова. Слаженная боевая работа, взаимопомощь и взаимозаменяемость, безотрывное наблюдение за противником и лежащей впереди местностью, умение быстро оценивать обстановку и принимать правильное решение, надежная связь с командиром роты и соседними машинами обеспечили экипажу четкое выполнение боевой задачи. Танк Сухова, не задерживаясь, строго по проходу преодолел минное поле. Ведя огонь с ходу, экипаж ударом с фланга уничтожил четыре вражеских орудийных расчета, два миномета, три пулеметных гнезда, до 30 гитлеровцев и первым ворвался в село Цыбенко. Здесь танкисты разгромили штаб пехотного полка, захватили топографическую карту с нанесенной боевой обстановкой и еще немало различных ценных документов. Умело и бесстрашно действовал в этом бою механик-водитель Виктор Гуров. Зорко всматриваясь вперед, уверенно и быстро работая рычагами управления, непрерывно маневрируя, он подминал под гусеницы огневые точки противника, не давая ему опомниться и закрепиться.

Необходимо было, чтобы об отличившихся в бою узнал весь полк. Поэтому я сразу же вместе с политруком Беляевым организовал информацию для всех танкистов о стремительных и умелых действиях экипажа, ставших примером для других.

На следующий день, установив с помощью разведки слабое место во вражеской обороне, наш полк воспользовался бушевавшей метелью и, нанеся противнику молниеносный удар, вышел к Басаргино, откуда получил новое направление — строго на восток, на Песчанку.

Во время таких резких поворотов работники штаба не могли довольствоваться только радиосвязью с танковыми ротами. Требовались личные выезды штабных офицеров к танкистам. В личные контакты с командирами танковых рот и танков во время боя доводилось вступать и Лукину, и Полуэктову, и мне. Танкистам было нелегко ориентироваться в метельной мгле, да еще в условиях, когда перед ними совершенно неожиданно возникали неизвестные «населенные пункты», которых не существовало на карте. А получалось так потому, что гитлеровцы наряду с землянками понастроили в балках временные домики из фанеры и натянутого на каркас брезента. Эти полузанесенные снегом домики и создавали впечатление неведомых «населенных пунктов», порою сбивавших с толку некоторых командиров танков. Здесь работники штаба и приходили им на помощь.

К тому моменту, когда полк взял курс на Песчанку, западная часть кольца окружения уже была как бы отрублена советскими войсками, наступавшими с запада и северо-запада. Но гитлеровцы продолжали упорно цепляться за любой, мало-мальски пригодный для обороны рубеж. Особые надежды они возлагали на бывший внутренний сталинградский обвод. Однако ожесточенное сопротивление врага и здесь было сломлено.

17 и 18 января полк вел бои в районе Песчанки, после чего был направлен на север, теперь уже на Гумрак. В Песчанке и на подступах к Гумраку наши танкисты захватили много боевых трофеев: машин, орудий и минометов, пулеметов, автоматов.

Все воины полка вели себя в бою мужественно и бесстрашно. Среди проявивших наибольшую отвагу был лейтенант Иван Петренко. Получивший хорошую боевую закалку в предыдущих боях под селом Елхи и на других участках, Петренко сражался храбро и самоотверженно. Ни на минуту не выпуская из своих рук управление ротой, он решительно действовал и как командир экипажа. Ведя огонь с ходу, его танк первым врывался во вражеские окопы и, быстро их проутюжив и раздавив подвернувшиеся на пути пулеметы или противотанковые орудия, безостановочно продвигался вперед и вперед. В районе Песчанки Петренко уничтожил шесть расчетов — противотанковых орудий, два бронетранспортера, четыре машины с боеприпасами и захватил три шестиствольных миномета.


В двадцатых числах января оставшаяся незначительная часть кольца окружения была раздроблена на несколько еще более мелких частей. До полной ликвидации окруженных оставались считанные дни.

По приказу штаба фронта подразделения нашего полка сосредоточились на станции Иловлинская. Полк был выведен из боев в тот момент, когда стало известно, что 31 января в Сталинграде взят в плен генерал-фельдмаршал Паулюс вместе со своим штабом.

2 февраля перестал существовать последний очаг сопротивления гитлеровских войск в северной части города.

Так, полной победой Красной Армии завершилась величайшая битва второй мировой войны.

Танкисты нашего полка получили у стен Сталинграда большой опыт боев и серьезную боевую закалку. Многие были удостоены наград. Меня представили к ордену Красной Звезды. А вскоре мне было присвоено очередное воинское звание капитана.

СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ

В размеренный и спокойный шум утреннего леса вплетался чей-то негромкий басок. Он доносился из штабной палатки, куда я направлялся. Подойдя ближе, уловил обрывки фраз:

— По решению Ставки… Специальная техника… Противотанковые мины… Подготовка…

Здесь, в густом смешанном лесу, примыкавшем к шоссе Москва — Тула, полк находился на доукомплектовании и переформировании после боев под Сталинградом. Лес надежно укрывал нашу боевую материальную часть, палатки и фанерные домики. К началу июля 1943 года полк был полностью укомплектован до штатных норм личным составом и танками Т-34 и завершил слаживание подразделений. Теперь мы со дня на день ожидали команды на погрузку в железнодорожные эшелоны для отправки на фронт.

Прошлой ночью мне, временно исполнявшему обязанности начальника штаба, пришлось долго «колдовать» над расписанием занятий для танковых рот. Дежурного, лейтенанта Петушкова, еще с вечера предупредил: разбудить, как только появится командир полка. И вот в этот ранний час Лукин в палатке управления с каким-то незнакомым человеком… Значит, Петушков прозевал.

Снова прислушиваюсь:

— Через два-три дня завезем тралы, — продолжал незнакомый басовитый голое. — Смонтируем на танках. Организуем переучивание экипажей. Сроки жесткие. Приналечь придется крепко.

«Ну и дежурный! — мучила меня все та же мысль. — Как подвел! А что же теперь с моим расписанием? Вчера составил, а сегодня, выходит, начинай сначала? Ну, дела! Как он сказал? «Тралы»? Причем здесь тралы? А может, это просто нашего Лукина берут для проверки другой части? Его ведь уже дергали не раз…»

Заходить в палатку посчитал неудобным.

Решил подождать у входа, пока закончится эта беседа.

— Насколько я понял, мы будем самым первым полком танков-тральщиков? — слышу голос нашего «бати». Догадываюсь, что с появлением нового человека связана какая-то серьезная перестройка в полку.

— Именно так! — пробасили из палатки. — Ваш 166-й отдельный танковый полк…

— Теперь и ваш, Павел Михайлович! — перебил его Лукин и рассмеялся очень довольным смехом.

Я тут же представил себе, как расплылось в улыбке широкое лицо подполковника (это звание Лукину было присвоено вскоре после Сталинграда), как заиграли веселым огоньком его серые живые глаза. За эту улыбку, за умение пошутить еще больше любили его танкисты.

— Виноват, наш! — поправился тот, кого Лукин назвал Павлом Михайловичем. — Наш полк считается одним из наиболее испытанных, имеет солидный боевой опыт. Вот почему на него пал выбор.

— Что же, значит, судьба. Будем работать вместе. Но для начала, пожалуй, не мешает позавтракать. Не возражаете?

— Не откажусь, Николай Михайлович, спасибо.

Они вышли. Увидев меня, Лукин сказал:

— Познакомься. Мой заместитель по спецтехнике подполковник Мугалёв Павел Михайлович. Будем осваивать новое оружие.

Я представился Мугалеву, и мы крепко пожали друг другу руки.

Новый заместитель командира оказался коренастым, круглолицым, с внимательным взглядом голубых глаз. На гимнастерке — золотистая нашивка за тяжелое ранение и орден Красной Звезды.

— Соберешь людей, как всегда, к восьми, — продолжал Лукин. — Я представлю подполковника.

И он повел Мугалева в столовую. По понедельникам и субботам в восемь утра начальники служб и командиры рот сходились в штабную палатку для получения инструктажа и изучения поступивших приказов и директив. В эти дни первые часы занятий в подразделениях обычно проводили сержанты.

Вот и в нынешний понедельник командиры рот и управленцы тоже соберутся к назначенному часу. Только надо им напомнить.

— Дежурный! — крикнул я, отойдя от палатки. Подбежал лейтенант Петушков.

— Ты что же не разбудил? — не скрываю своего раздражения.

— Командир не велел. Говорит: пускай спит.

— «Не велел, не велел»… Я же тебя предупредил! Прозевал — так и скажи.

Светловолосый, с веснушчатым носом и пшеничными бровями лейтенант Адам Петушков своим подчеркнуто невозмутимым видом как бы показывал, что его отчитывают незаслуженно. Мы с ним дружили, но сейчас я не мог себе простить, что в управленческой палатке первым появился командир, а не я, оставшийся временно за начальника штаба майора Малевича, находившегося на излечении в госпитале (Полуэктов после Сталинграда убыл в другую часть). Да кроме того и Мугалева надо было встретить раньше, чем он попался на глаза Лукину. Потому я и негодовал. Немного успокоившись, спросил:

— Как прошла ночь?

— Нормально.

Белорус по национальности, Петушков говорил почти без акцента, но как-то тяжело выговаривал слова, будто ворочал глыбы.

— Ты видел тут незнакомого подполковника?

— Да, я его встретил и проводил к командиру. А что?

— А то… Кажется, намечаются у нас перемены.

— Перемены? Какие? — заинтересовался Петушков.

— Сам пока не знаю. Напомни всем офицерам: к восьми — в штаб. А я останусь здесь.

День обещал быть по-настоящему летним. Утро только еще начиналось, а штабная палатка, установленная на большой лесной поляне, уже успела основательно прогреться.

Я подобрал необходимые для зачтения документы и сложил их в папку. Расставил в несколько рядов складные стулья. На всякий случай положил на стол и свернутый рулон расписаний. Не верилось, что моя ночная работа пойдет насмарку…

Когда все были в сборе, доложил об этом командиру, вошедшему в палатку вместе с Мугалевым. Лукин сразу убрал со стола рулон с расписанием и объявил:

— Товарищи офицеры! Поступила директива, согласно которой наш полк получает новое специальное боевое предназначение. Из линейной танковой части мы переформировываемся в отдельную инженернотанковую часть резерва ВТК.

«Да, теперь ясно, что расписания придется переделывать», — мелькнула у меня мысль.

— Танки оснащаются специальной боевой техникой— минными тралами, — продолжал командир полка. — Освоением этой техники, обучением экипажей выполнению новых боевых задач мы и займемся с завтрашнего дня. Представляю вам создателя танковых минных тралов подполковника Мугалёва Павла Михайловича, назначенного моим заместителем.

Мугалев поднялся из-за стола. Все смотрели на него с нескрываемым любопытством.

— Он вам объяснит подробнее. Прошу, товарищ подполковник, — закончил Лукин.

— Раз я назначен к вам, то несколько слов о себе, — начал Мугалев уже знакомым мне глуховатым баском. — Сам я из бывших беспризорников. Родился в Житомире. Учился в трудовой школе и одновременно состоял в отряде ЧОН. Потом — курсы «профтысячи» и институт. В партии — с 1931 года, в армии по партмобилизации с 1932 года. Окончил с отличием Военно-инженерную академию имени Куйбышева и там был оставлен на научно-преподавательскую работу. Участвовал в боях с белофиннами в 1939 году. Тогда же сконструировал наземный танковый минный трал. В этих тралах сейчас остро нуждаются наши наступающие войска.

Он обвел всех внимательным взглядом.

— Почему нуждаются? А вот почему. Вам хорошо известно, что гитлеровцы всеми силами и средствами укрепляют любой занимаемый ими оборонительный рубеж. Особое внимание они уделяют минно-взрывным заграждениям и создают их на большую глубину. Тут и противопехотные и противотанковые минные поля. Но чаще всего — смешанные. Масштабы минирования фашисты непрерывно увеличивают. А у нас приемы разминирования остаются прежними: примитивная проверка грунта щупом и не всегда надежная, малопроизводительная работа с миноискателем. Работы эти проводятся медленно и поэтому начинают их заблаговременно до начала прорыва. Но это приводит к тому, что противник часто обнаруживает подготовленные проходы, берет их под пулеметно-артиллерийский огонь и восстанавливает минирование в выходной части проходов или на всем протяжении. Кроме того устраивает здесь засады.

— Точно! — подтвердил начальник инженерной службы капитан Журавлев.

— Что же касается глубины обороны, тыловых рубежей, где особенно важно обеспечить безостановочное продвижение наших войск, — продолжал Мугалев, — то разве можно там вручную успеть что-то сделать? Эта задача по плечу только танковому тралу. Он способен с ходу, без всякой предварительной подготовки, форсировать минное поле как перед передним краем обороны, так и в ее глубине. Устройство трала, порядок его разборки, сборки и монтажа на танке вы в ближайшие дни изучите досконально. А сейчас только вкратце об его устройстве и боевом применении.

Подполковник поставил на ребро лежавший на столе планшет, к которому был приколот рисунок трала, и стал водить карандашом по рисунку.

— Вот смотрите. Трал состоит из десяти дисков. Эти диски сделаны из специальной особо прочной стали и свободно сидят на оси. Расположены они секциями-катками по пять штук против каждой гусеницы. Танк ведет этот катковый трал перед собой с помощью рамы, шарнирно закрепленной на лобовой броне. Все десять дисков имеют по окружности нажимы— «шпоры», которые, вдавливаясь в грунт, заставляют срабатывать взрыватели и таким образом подрывают противотанковые мины. Именно на противотанковые мины и рассчитан трал ПТ-3. Ликвидируя мины, он проделывает проход для своего танка и для идущих за ним боевых машин. Это и называется форсированием минного поля с ходу. Все происходит безостановочно. Танк-тральщик идет на острие атаки, полностью сохраняя способность ведения огня. Отдельные тральщики уже применялись в боях под Сталинградом и показали положительные результаты. Теперь на очереди — действия самостоятельных частей. Первой такой частью и станет наш 166-й отдельный инженерно-танковый полк. Надеюсь, вам понятно: оружие секретное, никаких сведений о нем не распространять.

Когда Мугалев закончил, командир полка объявил, что для показа монтажа трала назначается экипаж лейтенанта Петренко.

После совещания офицеры долго обменивались между собой мнениями. Неожиданно свалившаяся новость взбудоражила всех. Ее пытались осмыслить. До этого твердо надеялись, что полк примет участие в сражении на Курской дуге. А тут выпадала задержка с отправкой. Думали-гадали и по поводу наименования «инженерно-танковый»… У некоторых возникал вопрос: не превратятся ли они из танкистов в саперы? Ведь Мугалев — представитель инженерных войск… Различных предположений строилось немало. Теперь стало понятно, почему три дня назад подразделения полка были переведены в незанятый лес на противоположную сторону шоссе и изолированы от других частей расположенного здесь танкового лагеря.

Однако очень быстро толки и пересуды уступили место практическим делам. В этот же день ремонтники вместе с экипажами под руководством Мугалева приварили к нижним листам лобовой брони всех танков проушины для крепления рамы трала.

На следующий день уже планировался показ монтажа. Мне, Петренко и командиру ремвзвода старшему технику-лейтенанту Османову было поручено помогать Мугалеву в его работе.


…Полуторка миновала окраину Москвы и теперь мчалась по Серпуховскому шоссе на юг. Утро было солнечным и теплым. Мы с Петренко расположились в кузове, прижались спинами к кабине и с удовольствием вдыхали свежий ветерок. Рядом с водителем сидел Мугалев. Накануне мы вместе с ним получили со склада бронетанковой техники один трал. Склад находился неподалеку от нас. Поначалу возникла непредвиденная задержка: на складе стали ссылаться на необходимость дополнительного распоряжения начальства. Но вскоре все уладилось, хотя Мугалеву все-таки пришлось поговорить на высоких нотах. Тогда я впервые убедился: наш заместитель командира по спецтехнике имеет настойчивый, волевой характер, что не раз подтверждалось и позднее. «Закалился, пока добивался признания своего детища» — подумалось мне.

Трал в разобранном виде погрузили краном на «студебеккер» с металлическими бортами и доставили на место. А теперь везли подъемные тали, чтобы сделать первоначальный монтаж. Получили мы нх с Петренко на одном из московских заводов, куда позднее приехал и Павел Михайлович. Сегодня же, как только прибудем на место, проведем показ монтажа.

Меня Мугалев брал с собою как человека, хорошо знавшего столицу: ведь как-никак до призыва в армию я четыре года был москвичом. Мои связи с Москвой всегда оставались прочными. Здесь жила и работала мать, Евдокия Гавриловна. Здесь же находилась эвакуированная из Киева жена, Тамара Борисовна, с годовалым сынишкой Юрой.

Помогая Мугалеву в получении и доставке спецтехники, мы с Иваном Петренко поняли, что о себе он рассказал далеко не все. Постарались расспросить его о том, что нас интересовало: как возникла идея создания трала, когда и как проходили испытания опытных образцов, при каких обстоятельствах конструктор получил тяжелое ранение, на что указывала золотистая полоска на. его гимнастерке. Выпытывали мы его, используя каждую, хотя бы самую короткую паузу, возникавшую во время наших поездок. И в итоге вот что узнали.


Зимой 1939 года Мугалев, будучи молодым адъюнктом Военно-инженерной академии, отпросился на финский фронт. Мотивировал необходимостью накопить боевой опыт, но была и другая, не указанная в рапорте причина. Занимался он тогда разработкой машины для прокладки дорог. А где еще, кроме фронта, можно было наиболее полно уяснить себе требования, которым должна удовлетворять задуманная конструкция?

Павел Михайлович попал в часть, действовавшую на петрозаводском направлении. Однажды зимним утром он стоял и беседовал с несколькими командирами на опушке леса, неподалеку от линии фронта. Рядом пролегала дорога, связывавшая тыл с передовой. Дорога была накатана гусеницами танков и колесами автомашин. Павел Михайлович обратил внимание, как грузно тащилась по ней полевая кухня. Двуколка спускалась под уклон в заснеженную болотистую долину. Вдруг сильный взрыв расколол на части воздух. Дорогу покрыло сизым облаком дыма. Когда дым поредел и осела густая снежная пелена, ни ездового, ни лошади, ни кухни уже не было: их разнесло на куски. Что же произошло? Как могла кухня подорваться на мине, установленной на дороге? Ведь по этой дороге раньше уже прошли десятки машин, и благополучно? Этот вопрос не давал Мугалеву покоя. Осматривая место взрыва, он поднял обломок колеса. Узкий обод, обитый стальной полоской, глубоко прорезал снег, нажал на крышку мины, и мина взорвалась. Тогда-то у изобретателя и возникла идея создать трал для борьбы с минами.

— Как я тогда рассуждал? — вспоминал Мугалев. — Я сделал вывод, что приспособление для уничтожения мин, очевидно, должно иметь вид прочного упругого диска, который мог бы, прорезав грунт, доставать и взрывать мину, сам оставаясь целым. Если такую конструкцию поместить впереди танка, то танк-тральщик будет способен пройти по минному полю, оставляя за собой определенной ширины безопасный проход. Возникший замысел заставил меня отложить проекты дорожной машины и взяться за создание наземного минного трала. Трудов пришлось приложить немало, но все же постепенно вырисовывалось верное решение, давшее возможность сконструировать трал ПТ-3, относительно легкий и надежный, способный сохранить для танка необходимую боевую скорость и одновременно возможность ведения огня.

Тогда можно было только догадываться, сколько усилий потребовалось изобретателю, чтобы преодолеть сопротивление противников оснащения танков тралами. Лишь после войны я узнал от Павла Михайловича, что таких противников на его пути оказалось немало и потребовалось решение Ставки, чтобы дать путевку в жизнь новому средству уничтожения мин.

Но это было потом. А пока еще предстояли испытания опытного образца. Рассказ Мугалева о том, как проходили испытания, приведу более подробно, поскольку здесь во мнегом проясняется характер изобретателя.

Испытания проводились в начале июля 1941 года на одном из подмосковных полигонов под наблюдением специальной комиссии. Когда на полигон выкатили опытный трал, прикрепленный к гусеничному трактору, Павел Михайлович еще раз внимательно осмотрел кабину машины, проверил крепление. тонкого броневого листа, прикрывавшего место водителя, пощупал сам лист, как бы убеждаясь в его надежности. Потом неожиданно для всех присутствующих сел за рычаги управления, чтобы вести трактор. Члены комиссии начали убеждать конструктора, что водитель достаточно опытный и высококвалифицированный и все его указания выполнит точно. Однако Мугалев стоял на своем:

— Поведу сам и испытывать буду сам. Хочу на себе почувствовать действие взрывов. Я могу рисковать собой и машиной, но никак не людьми, — таково было категорическое заявление Мугалева.

И комиссия уступила.

Заурчал мотор, Мугалев тронул машину. Теперь все его внимание было сконцентрировано на едва различимых из щели броневого листа бугорках в травянистом покрове поляны, где стояли замаскированные дерном противотанковые мины.

Все шло удачно. Уже взорвали до десятка мин с нарастающим весом заряда тротила. Но когда вес заряда дошел до четырех килограммов, председатель комиссии приказал конструктору сойти с машины и пустить ее на малом ходу без водителя. Однако Павел Михайлович снова сделал по-своему. Когда трактор приблизился к мине на расстояние менее десяти метров, Мугалев спрыгнул с машины и укрылся в специально вырытой траншее.

Через считанные секунды раздался мощный взрыв. Многотонный трал подбросило в воздух. Вращаясь на длинном дышле, он смял броневой лист, раздавил место водителя, и, оборвав петлю прицепа, отлетел в сторону. Все замерли в оцепенении.

Инженер вылез из спасительной траншеи со ссадиной и шишкой на лбу, отряхиваясь от комков грязи и пыли.

Испытания на полигоне показали, что в основном расчеты конструктора верны. Требовалось лишь учесть некоторые недочеты. Необходимость крепления трала к танку не вызывала сомнений. Но кое-кто посчитал конструкцию неудачной. И следующее испытание было проведено лишь в августе 1942 года, уже в боевых условиях на Воронежском фронте.

С этого участка фронта начали поступать неподтвержденные сведения, что противник якобы применял здесь какие-то загадочные дистанционные мины, которые выводили из строя наши танки. Тогда Мугалев сам отправился в боевую разведку в качестве пятого члена экипажа танка-тральщика.

Мин не обнаружили. Но в боевую машину угодило несколько бронепрожигающих (кумулятивных) снарядов, и танк загорелся. Конструктор был тяжело ранен в грудь и в руку. Врачам с большим трудом удалось вернуть его в строй.

Даже на госпитальной койке Павел Михайлович ни на минуту не переставал думать о своих «катках»: уточнял расчеты, прикидывал варианты изменения конфигурации нажимов, добивался через своих товарищей по академии, приходивших его навещать, решения вопроса об изготовлении тралов в нужном количестве.

Обо всем этом конструктор и поведал нам с Петренко в доверительных разговорах. Узнав историю его изобретения, мы прониклись еще большим уважением к этому умному, настойчивому и деятельному человеку. Забегая вперед, отмечу, что в течение всех послевоенных лет, где бы я ни находился, всегда поддерживал и поддерживаю самые тесные контакты с Павлом Михайловичем.


…Полуторка продолжала свой тряский путь. Справа и слева от шоссе время от времени проносились перелески.

— А редковато здесь, — кивнул Петренко в сторону очередного небольшого перелеска. — Вот у нас на Сумщине — если лес, так уж лес.

— Слыхал, слыхал. Говорят, у вас там и медведи водятся, — заметил я на полном серьезе.

Петренко чуть скосил на меня глаза, как бы проверяя: есть тут подвох? Он знал, что кое-кто из офицеров любил над ним подшутить. Каюсь, грешил иногда этим и я. Виной тому было, видимо, простодушие Ивана. И хотя его черные глаза обычно горели каким-то хитроватым огоньком, это никого не вводило в заблуждение. Все знали, что человек он бесхитростный. Но самой характерной чертой Петренко была невозмутимость. Он очень редко выходил из состояния равновесия и в любой сложной обстановке сохранял спокойствие. В то время Ивану было двадцать лет, но выглядел он моложе и был очень застенчив. Петренко считал, что ему неудобно командовать старшими по возрасту танкистами, и поэтому после Сталинграда попросил Лукина освободить его от командования взводом и назначить командиром машины. Однако Лукин отказал ему и оставил на должности взводногб.

— Ну, медведи — не медведи, — отозвался он, растягивая слова, — а вот лоси, дикие кабаны, косули — это точно. Рядом с моим родным поселком Низы, знаешь, какой громадный да густой лес? Он Низовским и называется. По воскресеньям мы с друзьями ходили в лесничество. Своими глазами видали там и лосей, и диких кабанов, и диких коз.

— Может, пригласишь после войны на охоту?

— А чого ж, давай. Побачиш все сам.

Этот полушуточный разговор, как это не удивительно, имел свое послевоенное продолжение. В начале восьмидесятых годов мне не раз доводилось встречаться с Иваном Гавриловичем Петренко в Низах. Приходилось бывать и в Низовском лесу, хотя мы там и не занимались охотой. Удивительно сложилась судьба Ивана Гавриловича: трижды раненый, много раз бывавший на волосок от смерти, он все же уцелел и возвратился в родные края. Да еще привез с собой из полка славную девушку санитарку Лиду Рыбалко, с которой и соединил свою жизнь.

А в то военное июльское утро, когда мы мчались на машине из Москвы к расположению своей части, Петренко, помолчав, задумчиво произнес:

— Когда теперь увижу свои места? Как ты думаешь, попадем мы на тот участок фронта, на сумской? А?

— Попадем, Иван, непременно попадем! — хлопнул я его по плечу. — Будем освобождать Украину. Помяни мое слово.

Петренко надолго замолчал. Должно быть, думал о своей матери, находившейся в оккупации… Потом его мысли, очевидно, вернулись к сегодняшнему дню, к последним событиям в полку.

— Чуешь, — толкнул он меня в бок. — Как тебе наши новые дела?

— О чем это ты? — вяло отзываюсь я, утомленный долгой тряской в машине.

— Ну… ты уже свыкся?

— В основном. А ты?

— По правде, не совсем. Незвычно все.

Когда Иван бывал взволнован, у него нередко проскакивали украинскйе слова.

— Чудишь ты, брат, — оживился я. Меня тоже волновали перемены в нашем полку. — Чего же здесь осваиваться? Все очень просто: теперь мы с тобой служим не в танковом, а в инженерно-танковом полку. Он как бы совмещает в себе два рода войск. Понимаешь? Я где-то читал, что новые открытия и изобретения чаще всего бывают на стыке двух наук. Вот и мы — на стыке двух родов войск.

— Э-э, дывлюсь, тебе перестроиться — раз плюнуть, — недоверчиво покосился черным глазом Иван.

— Нет, Иван, это не совсем так. Ты лучше скажи, все ли у тебя подготовлено?

Сразу поняв, о чем идет речь, Петренко ответил:

— К показу? Вроде да, все в порядке.

— Ты учти, очень важно, чтоб все было без задоринки. Надо, чтоб все наши экипажи, глядя на твою работу, почувствовали уверенность, что смогут действовать не хуже. А ты должен дать им эту уверенность с самого начала.

Говоря это, я думал вот о чем. По мнению Мугалева, тральщики, кроме выполнения своей главной роли — уничтожения мин и устройства проходов, должны были укреплять и поддерживать высокий моральный уровень воинов, идущих первыми на прорыв через минные поля. Напоминаю об этом Ивану.

— Мои хлопцы не подведут, — убежденно ответил Петренко. — Взять хоть бы Василия Большакова, механика-водителя. Сам он из Харькова, работал слесарем-сборщиком по турбинам, воевал под Сталинградом, бывал во всяких переделках. В делах шуток не любит. И силищи — хоть отбавляй! Или, к примеру, радист Смирнов Андрей. Тоже надежный парень — москвич, до войны работал на шарикоподшипниковом. Скромняга, подтянутый, исполнительный. И заряжающий — Асатрян — парень что надо. В сноровке никому не уступит. Одно слово, хлопцы — огонь!

Мы долго обсуждали предстоящие показательные занятия и не заметили, как машина свернула в лес и оказалась в расположении полка.


— Трал, к бою! — громко скомандовал подполковник Мугалев.

Стоявший впереди своей «тридцатьчетверки», экипаж Петренко быстро приступил к делу.

Танкисты подняли с помощью тали раму и закрепили ее упорами в проушинах лобовой брони машины.

Затем раму и ось трала соединили с водилом. Дальше нужно было собрать в катки комплекты дисков. Пока Петренко и Асатрян поддерживали ось на нужной высоте, Смирнов и Большаков нанизывали на нее, один за другим, стальные диски с нажимами-«шпорами». Ворочать такие «блины» было непростым делом, но «играющая» посадка давала возможность надвигать их относительно свободно. Как только были поставлены и закреплены гайками-заглушками пять дисков слева и пять справа, Петренко доложил:

— Готово!

«Монтажники» снова выстроились перед машиной. Они тяжело дышали, пот заливал им глаза.

— Работа заняла тридцать минут, — проговорил Мугалев, посмотрев на часы и обращаясь к стоявшим вокруг солдатам и офицерам. — Но надо иметь в виду, что теперь рама закреплена окончательно и ее больше не придется снимать. А монтаж одних катков потребует меньше половины этого времени.

— Трал, по-походному! — прозвучала новая команда.

Петренко отсоединил водило и приказал механику:

— Развернуть танк!

Старшина Большаков, уже занявший свое место за рычагами, завел двигатель и подал машину кормой к тралу. Смирнов и Асатрян прикрепили водило к заднему крюку танка.

— Готово! — опять доложил командир экипажа. Затем трал снова был возвращен в первоначальное положение.

— Как видите, — пояснил Мугалев наблюдавшим танкистам, — перевод из одного положения в другое не требует особых усилий и занимает считанные минуты. Мы прохронометрируем работу экипажей и выведем нормативы времени. Для чего предусмотрено походное положение? Чтобы вне минных полей идти с большей скоростью. Ведь движется танк с тралом, сами видите, медленнее, повороты затруднены. Поэтому, проделал проход — перебрось трал за корму. Хотя работа экипажа официальной оценки не получила, Петренко понимал, что показ прошел неплохо.


Спустя три дня в полку приступили к практическому обучению танкистов приемам траления. К тому времени все боевые машины полка уже были переоборудованы в танки-тральщики, а экипажи постепенно осваивались с новой техникой.

«Тридцатьчетверки» для траления выводились в широкую лощину, поросшую травой с редким кустарником, которая затерялась в центре лесного массива и была отведена под минный полигон. Там экипажи и овладевали первыми навыками скоростного разминирования. Трофейных немецких мин поступало для этой цели предостаточно.

Поначалу преследовалась цель дать каждому почувствовать боевую скорость танка, отягощенного четырехтонным тралом, натренировать людей выдерживать курс, приучить к наблюдению в условиях затрудненной видимости, неизбежно возникающей при взрывах мин перед самым люком механика-водителя.

Наступил и мой черед «прогуляться» с тралом по минному полигону.

Сидя в отделении управления на исходной позиции и прильнув к смотровой щели, я различал впереди, метрах в ста и дальше, коротенькие полоски наклонно поставленных дощечек. Они были разбросаны по всей лощине в шахматном порядке. Приподнятым краем каждая дощечка покоилась на подставке высотой в карандаш. Нижний конец подставки опирался на взрыватель противотанковой немецкой мины Т-35, заложенной в грунт.

«Надо наехать на первую дощечку левым катком, а на следующую — правым, — повторял я про себя задачу. — И так до самой границы поля: левым и правым, сколько бы ни подвернулось мин. А какой ориентир?.. Ага, вон в створе с первой дощечкой высокое дерево с кудрявой шапкой. По нему и буду держать левую гусеницу».

Получив команду, запустил двигатель, включил передачу. Танк плавно тронулся с места, ведя перед собой громыхающие катки.

Надо повернуть чуть левее. Корректируя направление движения, тяну левый рычаг. Но танк не меняет курса ни на сантиметр. Тяну на себя рычаг до отказа, и лишь тогда мне удается придать машине нужное направление.

«Вот оно что значит — трал!» — начинаю понимать, а вернее, как бы физически ощущать его тяжесть.

Мы знали, что каждый каток, состоявший из пяти дисков, оставляет след, превышающий вдвое ширину гусеничной ленты. Этим исключалась опасность случайного подрыва танка-тральщика. Но… «чем черт не шутит!» Как бы в подтверждение моих сомнений внезапно что-то оглушительно треснуло, и прямо перед глазами, где-то между правым катком и стволом пушки, возникло круглое серовато-желтое облако дыма. Не успел опомниться от неожиданности, как все повторилось снова. Потом — еще раз.

Но танк продолжал двигаться своим курсом. Значит, ничего страшного. «Что за дьявольщина? Ведь до первой мины оставалось еще метров тридцать… Видно, что-то саперы напутали. Выясним после. А сейчас — внимание!»

Раздался глухой взрыв. Перед танком вздрогнула и черным столбом поднялась земля. Рыхлые комья дождем посыпались на броню, почти закрыли смотровую цель. Непроизвольно съеживаюсь. Показалось, что за ворот комбинезона и гимнастерки попала земля. Чтобы рассеять сомнения, подергал ворот рукой. Нет, ничего не насыпалось. А вот видимость стала совсем скверной. Правда, постепенно комки земли ссыпались с брони и открыли щель, но все-таки наблюдение было затруднено.

«Ну что ж, зато мои ребята все видят. В бою всегда сумеют скорректировать», — успокаиваю себя. Спрашиваю по ТПУ механика, занимавшего место командира:

— Баранов, я не сбился?

— Нет, товарищ капитан, все в порядке. В случае чего, скажу.

Под тралом прогремели еще два взрыва, и на этом минное поле закончилось. Вывожу тральщик на сборный пункт. Покинув машину, сразу встречаю Петушкова.

— Слушай, — обращаюсь к нему. — Ты не знаешь, что это у меня перед глазами рвалось? Вроде бы в воздухе?

— А-а! — улыбнулся тот. — Это же прыгающие, противопехотные… По-немецки они «шпринг-мины» называются. Я вчера краем уха слыхал, саперы собирались их ставить.

— Вот мудрецы! И ничего не сказали.

— А может, и правильно? Зачем говорить?.. А шел классно, как по струнке. Не промахнулся!

Позднее подтвердилось, что это действительно были немецкие «шпринг-мины» или «лягушки», с которыми мы еще не встречались. Они подскакивали и взрывались примерно на высоте человеческого роста. Гитлеровцы устанавливали их, в частности, на лесных завалах.

В последующие дни каждый из состава наших экипажей много раз занимался тралением учебного минного поля. Местонахождение мин уже не обозначалось, а, наоборот, теперь мины были заглублены в грунт и тщательно замаскированы. Танкисты тренировались проделывать проходы как одиночным тральщиком, так и сразу тремя боевыми машинами, построенными уступом.

К середине августа 1943 года первый советский полк танков-тральщиков был полностью готов к выступлению на фронт. Состоял он из трех танковых рот и подразделений обслуживания. Каждая рота имела по семь танков Т-34 и шесть тралов.

Первой танковой ротой командовал старший лейтенант Степан Самойлович Старокожев, второй — капитан Иван Антонович Махросенков, третьей — старший лейтенант Андрей Петрович Махонин. Этезов был переведен в другую часть.

В конце августа двумя железнодорожными эшелонами наш полк отбыл в полосу действий Воронежского фронта. Во втором эшелоне разместилась часть подразделений тыла с горюче-смазочными материалами, боеприпасами и продовольствием. Случилось так, чго этот эшелон 29 августа по вине железнодорожников потерпел крушение на станции Новый Оскол. Утраченные материальные запасы нам удалось быстро восстановить. Но потеря десяти человек из состава эшелона, среди которых были помощник начальника штаба по разведке капитан Бирюков (звание капитана он получил после Сталинграда) и пропагандист полка капитан Беляев, была для нас очень тяжелым ударом. В сердцах наших боевых товарищей долго не затихала боль, вызванная нелепой гибелью наших боевых товарищей.

НА ДНЕПРОВСКИХ РУБЕЖАХ

21 сентября 1943 года 166-й отдельный инженерно-танковый полк прибыл по железной дороге на станцию Бобрик, выгрузился из эшелона и сосредоточился в роще неподалеку от станции. Киев был в километрах сорока впереди. Еще когда наш эшелон миновал Бахмач и Нежин, все мы поняли, что движемся к Днепру, на киевское направление. Теперь это подтвердилось окончательно.

В пути было получено боевое распоряжение штаба Воронежского фронта: полк поступает в оперативное подчинение 3-й гвардейской танковой армии.

Лукин и Мугалев уехали на командный пункт армии за получением боевой задачи. А в это время экипажи замаскировали и проверили свои боевые машины, готовясь к последующему маршу.

После ужина заместитель командира полка по политчасти майор Цетенко собрал всех на небольшой лужайке.

— Товарищи, мы с вами у Днепра. Мы у ворот Киева — замечательной столицы Советской Украины!

Цетенко стоял, по привычке широко расставив ноги. Его открытое добродушное лицо типичного украинца располагало, вызывало доверие и симпатию к его словам. Всегда бодрый и деятельный, он каждый удобный случай стремился использовать для беседы с танкистами.

— После поражения на Курской дуге, под Белгородом и Харьковом, — продолжал замполит, — немцы откатились за Днепр. Они считают, что на правом берегу у них создана неприступная оборона. Рубеж по Днепру гитлеровцы хвастливо называют «восточным валом» и возлагают на него большие надежды. Они рассчитывают под прикрытием водной преграды отсидеться здесь до весны и собраться с новыми силами. Но не для того пришла сюда Красная Армия. Украина ждет своего полного освобождения. И мы освободим ее. Ясно, что на этом участке борьба за Днепр будет борьбой и за Киев. Для нас это почетная боевая задача. В нашем полку немало киевлян, например: Барабаш, Баран, Юшкевич. А украинцев — почти половина состава. Я сам учился и работал в Киеве. Здесь и встретил войну. Что мне вспоминается сейчас?

Цетенко сделал небольшую паузу и, задумчиво опустив голову, прошелся туда и обратно.

— Вспоминается, о чем мы думали, встречая сорок третий год под Сталинградом. Помните, товарищи? Метель… Заснеженные окопы… Обложенная, как волчья стая, армия Паулюса… А мы думаем: «Нет, не скоро, должно быть, доберемся до Киева, не скоро. Даль-то какая!» А вот сегодня, когда еще не кончился сорок третий год, мы уже стоим у стен Киева. И пусть дрожат гитлеровцы! Возмездие настигнет их и здесь!

Замполит обвел всех собравшихся внимательным взглядом и продолжал:

— Что сейчас требуется от нас? Строжайшая дисциплина, бдительность, организованность, точное выполнение своей задачи. Прежде всего, это надо проявить уже на марше, который нам предстоит. Ни одна машина не должна остановиться по неисправности. Если такое случится — выводы будем делать самые серьезные. Выйти в назначенный район в образцовом порядке — первый и важнейший экзамен для каждого экипажа. А сейчас все — к своим машинам! И еще раз провести контрольный осмотр. Чтобы в движении — никакой задержки!

Экипажи разошлись и снова принялись хлопотать вокруг танков.

А когда работа была завершена и заместители командиров рот, проверив каждую машину, убедились в полной готовности материальной части, подоспело время ужина. Покончив с содержимым котелков и вдоволь напившись чаю, танкисты собрались группками покурить, побеседовать.

Заряжающий, плечистый белокурый сержант Фетисов, взял свою гитару, которую хранил в ремонтной летучке и, усевшись возле танка, тихонько тронул струны. Еще на формировании и в эшелоне он полюбился ребятам своими песнями, то грустными, то веселыми, но всегда душевными, берущими за сердце.

Вот и сейчас, едва заслышав гитару, к Фетисову потянулись со всех сторон танкисты.

— Ну-ка, Миша, сыграй «Еду в танковый полк», — просили они.

Сержант запел тихо, размеренно:


Вечер, поезд, дальний перрон.
Песня, луна и прощанье.
Дай мне руку, Еду на фронт
И говорю: — До свиданья!
Еду, еду в танковый полк
С честью свой выполнить долг!

— Прямо-таки про нас песня, — заметил кто-то из солдат.

А дальше шел припев, раздумчивый и одновременно полный глубокого патриотического чувства:


Пусть нас огонь испытает,
Грозный мы выдержим срок.
Кто Родину любит, тот знает
Только одну из дорог.

Чтобы не стеснять своим присутствием поющих, офицеры вместе с Цетенко уселись в сторонке, слушая слова и мелодию так полюбившейся танкистам песни. Я задавал себе вопрос: откуда эта песня? Почему раньше никогда и нигде я ее не слышал? Может быть, Фетисов сам сочинил? Вряд ли. Во всяком случае, песня хоть и незнакомая, но хорошая. «Молодец, Фетисов! — мысленно похвалил его. — Твоя песня здорово пригодится нашим хлопцам в паузах между боями».

В круговороте войны мне так и не удалось найти авторов этой песни. С годами подзабыл слова, но мелодию помнил хорошо. А хотелось, чтобы песня жила. Был уверен: ее помнили фронтовики. И вот, много лет спустя после войны, я написал текст песни уже в своей редакции. И в феврале 1982 года даже опел по украинскому республиканскому радио. Пришло много откликов, и подтвердилось, что многие до сих пор помнят эту популярную в годы войны танкистскую песню и очень жалеют, что она незаслуженно забыта. А совсем недавно мне удалось установить, что музыку к этой песне написал композитор Борис Фомин.

Позволю себе привести здесь дальнейший текст в собственной редакции:

Там, в походах, в жарких боях, Образ твой будет со мною: Ты — заветная песня моя, Ты — мое счастье земное.


Еду, еду в танковый полк
С честью свой выполнить долг!
Если пора наступает,
Полная бед и тревог,
Кто Родину любит, тот знает
Только одну из дорог.
Пусть в сердцах, твоем и моем,
Вера горит негасимо.
Мы сквозь смерчи к победе придем
И возвратимся к любимым.
Еду, еду в танковый полк
С честью свой выполнить долг!
Всякое в жизни бывает,
Мир так велик и широк,
Но каждый из нас вспоминает
Только одну из дорог.

…Командир полка возвратился поздно ночью. Он привез боевое распоряжение, в котором указывалось, что к Днепру, у Переяслава, подошли авангардные части 3-й гвардейской танковой армии и начали форсирование реки. Полку предписывалось сосредоточиться на юго-западной окраине Переяслава. Маршрут движения: Бровары — Борисполь — Рогозов — Ерковцы — Переяслав. (Позднее Переяслав-Хмельницкий). Таким образом, полк должен был покрыть расстояние свыше ста двадцати километров.

На следующее утро полковая походная колонна запылила по дороге, держа направление вдоль Днепра на юг. Тралы транспортировались на грузовых машинах следом за танками.

Было жарко и безветренно. Огромное пыльное облако неотступно сопровождало колонну. В селах женщины, старики и дети, стоя у своих калиток и прикрывая ладонями глаза от солнца, приветственно махали танкистам.

В Рогозове остановились на короткий привал.

— У всех есть вода во флягах? — спросил командир разведвзвода лейтенант Молчанов своих бойцов, сидевших на автомашине.

— У меня кончилась, — откликнулся младший сержант Валентин Юшкевич.

— Давай к колодцу. Бегом!

Я ехал следом за разведчиками и вышел из машины, чтобы размять затекшие ноги. Вижу, как Юшкевич подбежал к колодцу. Пожилая крестьянка только что вытащила ведро расплескивающейся прозрачно-синеватой воды и поставила его на сруб.

— Пей, сынок, — ласково пригласила она Валентина.

Младший сержант снял пилотку, положил ее в сторонке и, наклонив ведро, осторожно налил полкружки. Выпив несколько глотков, стал переливать воду из кружки во флягу.

А женщина тем временем, взяв пилотку, крепко прижала ее к груди, потом положила на место и бережно погладила рукой.

Позже солдаты узнали от Юшкевича, в чем дело. Крестьянка рассказала, что в такой же самой пилотке летом сорок первого уходил с нашими отступавшими войсками ее сын. Уходил мимо своего дома, все дальше и дальше по дороге на восток. Последнее, что она видела, — это его высоко поднятую руку с зажатой пилоткой, которой он долго махал матери, прощаясь навсегда…

Юшкевич бросил вопросительный взгляд на своего комвзвода, потом на женщину и протянул ей пилотку:

— Берите, мамаша, на память… Берите, берите, у меня найдется…

На глазах женщины заблестели слезы, она смущенно поблагодарила и дрожащей рукой спрятала пилотку на груди.

Юшкевич поднес ей ведро к дому. Он возвращался к машине с застывшей на лице грустной и светлой улыбкой.

— Отдал, товарищ лейтенант… на память… — проговорил он тихо. — У меня у самого мать в Киеве. Не знаю, как она там…

— Правильно сделал. Садись.

— Возьми, Валя, мою новую, — достал пилотку из вещмешка старший сержант Цыпкин. — Ни разу еще не надевал.

Он сам водрузил пилотку на рыжую голову своего товарища.

Сидевшие в машине солдаты притихли, задумались.

О чем они думали? Должно быть, о своих матерях, о своем доме… И о том, что путь к родному крыльцу лежит только через победу…

Полк прибыл в назначенный район к установленному сроку. Ни одна машина не отстала в пути. Танки и колесный транспорт с ходу укрылись в садах и посадках окраины Переяслава, Бабачихи. Моей первейшей заботой, как всегда, было охранение, и я тут же его организовал.

Пока ожидали подхода тяжелых переправочных средств, «юнкерсы» и «мессершмитты» не пропускали ни одной ночи, чтобы не обстрелять или не пробомбить этот район.

Через Псреяслав вели пути к букринской излучине Днепра, где мотострелковые подразделения 3-й гвардейской танковой армии и передовые части 40-й армии в упорных боях постепенно расширяли плацдарм на правом берегу.

К концу сентября войска Воронежского фронта под командованием генерала армии Николая Федоровича Ватутина заняли весь левый берег Днепра на киевском направлении и захватили несколько плацдармов на Правобережье. Основным считался букринский.

Тяжелые переправочные средства основательно поотстали от наступавших частей, что задержало переброску через Днепр танков и артиллерии.

К вечеру 24 сентября в район переправы у села Козинцы стали прибывать первые паромы. Это дало возможность усилить боевые порядки действовавшей на плацдарме пехоты несколькими танками и установками СУ-76. При этом саперы соединяли по два парома вместе и делали дополнительный настил из досок.

Спустя несколько дней удалось навести два шестнадцатитонных понтонных моста. А когда появились тридцатитонные паромы с буксирами, мы смогли ускорить переправу средних танков. Основную их массу удалось доставить на Правобережье в первой декаде октября.

Все это время противник непрерывно бомбил переправы и держал их под интенсивным артиллерийско-минометным огнем. Днепр кипел от взрывов бомб, снарядов, мин, всплесков пуль.

Паромные переправы у Козинцев были сильно перегружены, и наши тральщики ждали своей очереди несколько дней. Однако время танкисты даром не теряли. За эти дни экипажи под руководством командира полка, его заместителя по спецтехнике и офицеров штаба досконально изучили на местности подступы к участку переправы, расположение позиций каждой боевой машины на плацдарме и пути выхода к ним, подготовили для своих танков окопы. Всем нам пришлось немало поползать по днепровским кручам под вражеским огнем.

Полковые разведчики и саперы, находясь вместе со стрелками в первой траншее, интенсивно собирали данные о переднем крае и ближайшей глубине обороны противника, изучали его минно-взрывные заграждения. Эти данные тотчас же поступали в штаб, я их обрабатывал, наносил на карту и докладывал командиру.

Первое же знакомство с букринским плацдармом заставило крепко призадуматься. Местность в излучине оказалась танконедоступной — резко пересеченной, всхолмленной, изрезанной вдоль и поперек длинными оврагами и ущельями с отвесными стенами высотой десять-тридцать метров. Кроме трех проселочных дорог, зажатых между обрывами, никаких других подходов к переднему краю и в глубину обороны противника не было. Возможность маневра исключалась. На этих дорогах, и то далеко не везде, могли с трудом развернуться в боевую линию три танка, не больше.

— О каких тут боевых порядках может идти речь? — однажды при мне с досадой сказал на плацдарме Мугалеву Лукин. — И куда сунуться нашей «тридцатьчетверке» с четырехтонным тралом? Немцам же ничего не стоит поставить вдоль дороги одну за другой противотанковые пушки. И у нас не будет выбора: надо идти прямо на их огонь. Вот и вся перспектива. Не понимаю, зачем заталкивать в овраги всю танковую армию?

— Но по той же самой причине и немцы не могут здесь развернуть крупные силы, — возразил Мугалев.

— Так-то оно так, — согласился Лукин. — Только с их стороны подступы все-таки полегче. Да и они уже стянули сюда пять дивизий, очевидно, чтобы ликвидировать здесь наши позиции.

Как бы в подтверждение этих слов Лукина, утром 29 сентября гитлеровцы нанесли сильный удар по нашим войскам под Букрином, введя в бой четыре дивизии, поддержанные огнем четырех артполков, полуторадесятком минометных батарей и большим количеством авиации. Ценою больших потерь противник сумел вклиниться в центре плацдарма на 2–3 километра. На этом его контратака захлебнулась. Гитлеровцы попали в огневой мешок, созданный советской артиллерией. Последующие непрерывные атаки наших войск, нависавших над флангами букринской группировки врага, вынудили его вгрызаться в землю и срочно подтягивать к плацдарму новые силы.

Наши тральщики начали переправляться в ночь на 30 сентября. Первым уходил танк Петушкова, теперь уже старшего лейтенанта.


…Темная беззвездная ночь. Накрапывает дождик. «Тридцатьчетверка» движется через безлюдное, пылающее пожарами село Козинцы. Сверху, на броне танка, — Лукин, Юшкевич и я. Здесь, над Козинцами, только что отбомбились «юнкерсы», рассчитывая накрыть скопление советских войск перед переправой. С треском горят и обваливаются перекрытия, крыши домов.

Сквозь гул мотора танка еще слышен звук удаляющихся вражеских самолетов.

— Не вышло! — кричит Лукин мне в ухо.

В подтверждение молча киваю.

Мы знаем, на какой большой площади, в окружающих лесах и рощах, рассредоточена 3-я гвардейская, составляющая основную ударную силу фронта. В Козинцах же в момент бомбежки не было ни одного танка и никого >из жителей. А у самой переправы — минимум людей и техники.

«Да, минимум, — размышлял я. — Но все-таки каждую ночь здесь находятся пять-шесть командиров частей, чтобы протолкнуть на паром свою машину раньше других. До хрипоты спорят. И все напрасно, ведь существует график. Иначе, зачем же комендант переправы, зачем планы и таблицы? И все-таки правдами и неправдами пытаются прорваться. Конечно, в войсках огромный боевой порыв. Но он должен подчиняться дисциплине, порядку. Неужели и сегодня будут толпиться?»

Когда «тридцатьчетверка» Петушкова подошла к мостику, куда причаливал паром, я понял, что мои опасения, хотя и частично, но оправдались. У пункта переправы веерообразно, нос к носу, стояли три танка. Для тральщика места не оставалось. Тут же нетерпеливо прохаживались пять офицеров.

Не вступая в объяснения с ними, Лукин направился прямо в землянку коменданта и доложил:

— 166-й инженерно-танковый. Имею приказ до рассвета переправить два танка-тральщика. Первый готов к погрузке.

Полковник-комендант, представитель штаба армии, сверился с графиком и вышел на берег. Там он распорядился отвести назад два из трех танков. Очень неохотно его распоряжение было выполнено.

Затем полковник пропустил на мосток танк-тральщик, чем-то напоминавший вместе со своей рамой носорога. Причаливший вскоре паром перевез его на противоположный берег. Едва танк опустил передние ветви гусениц на землю, как над Днепром появилась «рама» и подвесила осветительные ракеты. Их зеленоватый, подрагивающий свет выхватил на середине реки катерок, тянувший паром с «катюшами» на соседнем участке переправы.

Несколько секунд — и паром накрыли вражеские мины. Он накренился, и соскользнувшие с него машины с установками мгновенно поглотила река. Вокруг еще долго кипела вода от разрывов. Ракеты погасли. Снова воцарились тьма и зловещая тишина. Только слышался гул уходящей «рамы».

«Ну вот, — отметил я про себя, — могли ударить и по нашей переправе. Правильно мы поступили, что оставили второй танк в укрытии, не вывели к берегу. Ротный остался там и сумеет эго сделать в любой момент. Паром все равно сейчас пока ие пойдет обратно: надо выждать, не повторит ли «рама» свой заход. А тем, кто вылез с танками, деваться некуда — засекут. И пробомбить смогут, несмотря на дождь. Уже бывало не раз».

Здесь, на правом берегу, над узенькой и ровной прибрежной полоской песка, возвышались сплошные темные громады высот с обрывами и пропастями. О движении без дорог не могло быть и речи. От переправы же в глубь плацдарма уходило всего две дороги: одна влево — на Зарубинцы, вторая вправо — на Трахтемиров. Первый танк Лукин поручил вывести на позицию мне. Второй — командиру роты старшему лейтенанту Махонину.

Идя впереди машины и подсвечивая сквозь сетку дождя карманным фонариком механику-водителю Чумилину, стараюсь держаться строго посередине дороги. Со всеми предосторожностями двигаясь по скользкому грунту, без света фар, танк-тральщик миновал Зарубинцы и у небольшого села Луковицы стал в окоп, заблаговременно отрытый на обратных скатах высоты. У меня отлегло от сердца.

Второй тральщик взвода прибыл через два часа и вошел в свой окоп в двухстах метрах правее. Это была «тридцатьчетверка» лейтенанта Помялова. Ее привел Махонин. Остальные танки переправились на плацдарм 5 октября.

Полк занял позиции на рубеже Трахтемиров, Мона стырек, Луковицы. И хотя нелегко было боевым машинам вскарабкиваться на высоты по узким размытым дорогам, еще тяжелее оказалось вывозить сюда тралы.

Ответственным за доставку одного из тралов был назначен капитан Барабаш. На повороте его машину занесло, и она «юзом» пошла назад. Выскочив из кабины, капитан успел в самый последний момент выхватить из кузова бревно и подложить его под задние колеса. Машина остановилась в двух шагах от обрыва. Вытянуть ее удалось только тягачом.

Дни и ночи на плацдарме проходили в непрерывной артиллерийско-минометной перестрелке. Огонь из своих танков вели и тральщики.

Подполковник Мугалев, переправившись на правый берег с одной из первых боевых машин, оставался на «пятачке» безотлучно. Сам выводил почти каждый тральщик на исходные позиции, следил за тем, чтобы саперы и экипажи хорошо оборудовали танковые окопы, надежно их маскировали. Вместе с Лукиным он назначал экипажам сектора обстрела, определял и уточнял расстояния до огневых точек противника, подлежавших уничтожению огнем с места.

Находясь на позициях днем и ночью, Мугалев сам много раз попадал под артиллерийский и минометный обстрел. Дважды с ротой капитана Махросенкова ходил в атаку. Вместе с Лукиным они подавали танкистам пример мужества, выдержки и самоотверженности.

А в небе почти постоянно висели гитлеровские бомбардировщики. Их бомбовые удары были нацелены на наши переправы и войска на плацдарме. Но с каждым днем зенитное прикрытие переправ заметно усиливалось, и уже далеко не всякие налеты «юнкерсов» и «хейнкелей» проходили для них безнаказанно.

К 13 октября через Днепр у козинецкой переправы армейским саперам с помощью местных жителей удалось построить постоянный низководный мост, рассчитанный на свободный пропуск танков. Это имело для танкистов чрезвычайно важное значение. Приток новых резервов с Левобережья дал нашим войскам возможность усилить свои удары и закрепить плацдарм общей площадью одиннадцать километров по фронту и шесть. — в глубину.


…Взводу старшего лейтенанта Петушкова предстояло провести линейный танковый батальон через минные поля в направлении высоты 215, господствовавшей на подступах к Малому Букрину. Я отвечал за своевременный выход взвода в атаку.

14 октября на рассвете по сигналу, сразу после артиллерийской подготовки, тральщики Петушкова и Помялова двинулись вперед, ведя перед собой непрерывный огонь.

Лейтенант Матвей Помялов вел свою машину уступом за танком командира взвода. Это обеспечивало проделывание в минном поле сплошного прохода шириной около десяти метров. Третий танк-тральщик взвода, которым командовал лейтенант Дайлагай Нагуманов, находился на исходных позициях, в резерве.

Всеми мыслями я был сейчас с Петушковым. Знал: внешне оставаясь для своего экипажа, как всегда, спокойным и непроницаемым, старший лейтенант в душе был далеко не спокоен, как и я сам, как каждый в 'полку. Шутка ли, первое боевое крещение новой боевой техники! Да еще на такой местности! Живого места нет от оврагов… Справятся ли экипажи? И как оправдают себя тралы не на полигоне, а в настоящем бою?

Из наблюдений за тральщиками Петушкова, его радиодонесений и доклада после боя вырисовалась такая картина действий взвода.

Сначала дорога шла по относительно широкой, ровной площадке.

Однако командир напомнил своему механику-водителю:

— Чумилин, следи только за дорогой. Не подходи близко к обрыву. Главное — не зевай на поворотах!

Заряжающему Павлу Окулову он приказал наблюдать вправо, наводчику Роману Кузьмину — влево.

— Заметил пушку — сразу докладывай и наводи. Смотри в оба, а зри — в три! — наставлял Петушков.

Метров через сто пятьдесят площадка стала заметно сужаться, а еще через сто — овраги совсем зажали ее с боков. Весь плацдарм мелкой дрожью дрожал от огня нашей артиллерии и разрывов бомб.

Петушков, прижавшись глазом к окуляру телескопического прицела, не переставал повторять про себя: «Только бы вывести… только бы вывести линейные танки».

Со школьной скамьи Адам Захарович Петушков приучил себя относиться ко всему с чувством ответственности. Он считался одним из первых по успеваемости в Галичской семилетке Климовичского района А1огилевской области, откуда был родом. Потом так же отлично учился в педтехникуме. Став учителем, пользовался большим уважением в школе. В 1942 году отлично окончил танковое училище в Рыбинске. Как лучшего выпускника, его оставили на должности командира курсантского взвода. Но он считал, что его долг — быть на фронте. С большим трудом убедил Петушков командование училища, чтобы его отправили в действующую армию.

Вот и теперь, сидя в танке, он весь был в напряжении, понимая, какая лежит на нем ответственность. Он знал: каждый из экипажа также сделает все для точного выполнения задачи. Знал, что его боевые товарищи заняты сейчас только одним: безотрывно наблюдают в своем секторе, выискивая замаскированные противотанковые орудия врага.

«Только бы проложить проходы… только бы вывести…», — снова пронеслось в голове.

Вдруг, словно в конвульсии, дернулась земля и сразу наступила темнота. Выросшая откуда-то из-под земли черная завеса, словно песчаная буря, заслонила экипажу горизонт, закрыла небо.

— Чумилин, Ваня, жив? — окликнул по переговорному устройству командир своего механика.

— Живе-ем, товарищ старший лейтенант!.. Вот рвануло, так рвануло! — словно чему-то радуясь, отозвался тот.

— А ты что-нибудь видишь?

— Ничего! — тем же удивленно-радостным тоном доложил механик.

— Так останови машину!

— Доедем! Я — по ориентиру…

Новый взрыв мины — и новая густая пелена окутала машину. На этот раз, пройдя еще метров двадцать, водитель без всякой команды остановил танк.

— Что там?

— Забило триплекс.

Чумилин приоткрыл и резко захлопнул крышку люка. Осевший снаружи песок струйками посыпался вниз.

— Ага! Вижу! — он включил передачу, и машина снова пошла вперед.

Подрывая мины и уничтожая противотанковые орудия, оба тральщика миновали первое минное поле. Впереди, метрах в двухстах, начиналось второе.

Под усилившимся огнем противника экипажи Петушкова и Помялова с ходу врезались и во второе минное поле. Они подорвали еще четыре мины, когда Чумилин снова доложил, что ничего не видит.

— Люк не открывать! — приказал командир взвода. — Веди вслепую. Я буду корректировать.

Не прекращая огня из пушки и пулемета, Петушков одновременно передавал механику по переговорному устройству команды, уточняя направление движения. До высоты оставалось немногим менее двухсот метров. Посмотрев назад, он еще раз убедился: Помялов неотступно идет следом и ведет точный огонь на поражение. За Помяловым различались линейные танки.

— «Молодец! — похвалил про себя старший лейтенант своего командира машины. И вдруг забеспокоился — Где же наша пехота? Прижали огнем? Надо накрыть пулеметные гнезда».

Едва взглянув вперед, он сразу понял, что его танк через мгновение… сорвется в пропасть. Трал своими двумя правыми дисками завис над крутым обрывом.

— Стой! Задний ход! — успел крикнуть пр ТПУ Петушков и тут же для верности потянул механика за ворот комбинезона. Это означало: «Немедленно назад».

Чуть качнувшись, танк замер у края обрыва, потом рывками, понемногу начал пятиться к дороге.

Петушков почувствовал, как на лбу у него выступил холодный пот. «Вот так свободно могли бы загудеть»…

Еще не до конца успели выровнять танк, как он вздрогнул всем корпусом от сильного удара и остановился. Командир быстро окинул взглядом членов экипажа: все невредимы.

— Иван, выйди через аварийный и осмотри, — ведя огонь по высоте, распорядился старший лейтенант.

— Есть! — прозвучал в наушниках голос Чумилина.

Петушков увидел, как тральщик Помялова вышел на линию с его «тридцатьчетверкой» и немного продвинулся дальше. Но в этот момент раздался взрыв, и машина Помялова застыла на месте.

«Что случилось? Где застрял Чумилин?» — тревожно приникал командир взвода то к одной смотровой щели, то к другой. Спустя минуту он услышал в наушниках голос Помялова:

— Подорвался на мине. Экипаж не пострадал.

Вернувшийся в машину механик доложил:

— Снарядом перебита левая гусеница.

Тем временем линейные танки, проскользнув по проходам в минах, обогнали стоявших тральщиков и устремились к высоте. Но захватить высоту с ходу все же не удалось: слишком плотным был встречный огонь противотанковой артиллерии противника.

Тральщики и линейные танки поддержали своим огнем с места атаку нашей пехоты, которая и овладела высотой.

Связавшись по радио с командиром полка, Петушков запросил тягач для эвакуации машины Помялова. А перебитую гусеничную ленту своей «тридцатьчетверки» натянули и соединили силами экипажа.

Выполнив поставленную задачу, головной танк взвода вернулся на исходные позиции. Машина Помялова была отбуксирована на исходный рубеж, где к вечеру ее восстановили ремонтники.

Позднее стало известно, что дальнейшего успеха линейный танковый батальон не имел: он понес большие потери, и наступление приостановилось.

Как мог Помялов подорваться на мине? Этот вопрос не давал покоя ни Петушкову, ни Лукину, ни мне. Особенно был потрясен Мугалев. Когда подробно исследовали все на местности, стало ясно: танк подорвался при маневрировании. В тот самый момент, когда машина выравнивала свой боевой курс, ее подкараулила оставшаяся не взорванной мина. Но почему она осталась? Как могла затаиться и уцелеть на протравленной колее? Все терялись в догадках. Может быть, там не проходил трал? А может, на этом участке особо густое минирование, и нажимы-«шпоры» пропустили какие-то отдельные взрыватели? Неужели редковато поставлены? Вряд ли. Но подумать над этим следовало.

Много думал об этом случае и Петушков. И вот члены его экипажа усовершенствовали трал на свой манер: они переплели все нажимы по окружности пяти-шестимиллиметровой проволокой. Таким образом удалось заполнить внушавшие опасение промежутки между ними, и траление действительно стало более «чистым». Позднее в полку так были оплетены все тралы.

Действия тральщиков на других участках плацдарма показали, что если с проделыванием проходов они справлялись, то сильный противотанковый огонь и тяжелый рельеф местности исключали прорыв в глубину обороны противника.

Несмотря на предельную осторожность наших механиков-водителей, все же один танк в вечернем сумраке сорвался в овраг, дважды перевернулся и упал на башню, гусеницами вверх. Экипаж в составе командира машины лейтенанта Леонида Баломакова, механика-водителя старшего сержанта Семена Ильичева, башенного стрелка сержанта Николая Брусова и радиста сержанта Евгения Триболина остался жив, но при падении все они получили серьезные травмы. С большим трудом удалось вынести танкистов через люк механика-водителя. Танк с помощью тягача поставили на гусеницы и эвакуировали.

Исключительное бесстрашие и храбрость в боях на букринской земле проявил экипаж тральщика под командой лейтенанта Бориса Метили, в который, кроме командира, входили сержанты Иван Шевченко, Василий Насонов и Илья Лычкин. Атакуя противника в направлении Малого Букрина, тральщик прошел через минное поле, раздавил два противотанковых орудия и внезапно для гитлеровцев ворвался в центр позиции их зенитной батареи. Громя зенитные установки, лейтенант наводил свое орудие то вправо, то влево, то перед собой, то назад. Его башня вращалась непрерывно. Он успел уничтожить три 88-миллиметровые зенитные пушки, но фашисты подожгли танк, и экипаж погиб геройской смертью. В боях на букринском плацдарме погиб и командир роты старший лейтенант Андрей Петрович Махонин.

Для всех становилось все более ясным, что в дальнейшем на этой местности бессмысленно применять не только тральщики, но и линейные танки. Лукин и Мугалев не раз докладывали об этом в штабе армии и в штабе фронта. С ними соглашались, но каких-либо указаний, связанных с уточнением использования нашего полка, пока не поступало.

В ночь с 24 на 25 октября Лукин был вызван на командный пункт танковой армии, куда он захватил с собой и меня. Там собрались командиры корпусов и приданных армии частей усиления.

Командующий армией, невысокий, с крупной бритой головой, гвардии генерал-лейтенант Павел Семенович Рыбалко объявил:

— Получена директива командующего войсками 1-го Украинского фронта о проведении рокировки армии на лютежский плацдарм севернее Киева. Наши активные действия в букринской излучине заставили противника стянуть войска с других участков днепровской обороны, в том числе и из-под Киева. Здесь втянуты в бой 167-я, 72-я, 112-я, 255-я, 24-я пехотные, 19-я и 7-я танковые дивизии, танковая дивизия СС «Райх», 10-я и 20-я мотодивизии противника. Всего — 5 пехотных, 3 танковых и 2 мотодивизии. Все эти части понесли в боях на букринском плацдарме значительные потери. Действиями наших войск они скованы на этом участке и не смогли быть переброшены в район севернее Киева, где удалось расширить лютежский плацдарм, с которого решено нанести главный удар. Войска в точной последовательности, предусмотренной оперативным планом перегруппировки, переправляются обратно на левый берег Днепра, совершают 160-километровый марш по маршруту Переяслав — Борисполь — Бровары — Низшая Дубечня — Лютеж и сосредоточиваются на правом берегу в отведенных районах. Переход совершить скрытно и организованно, только в ночное время. Особое внимание — строжайшему соблюдению всех мер оперативной маскировки, о которых дополнительно отдаст указания начальник штаба.

«Выходит, подтвердились наши опасения. Зря мы сюда залезли, — подумал я тогда. — Уверен, танкисты без сожаления расстанутся с этими немыслимыми оврагами». А спустя 25 лет прочитал в книге С. М. Штеменко «Генеральный штаб в годы войны» такие слова:

«Тщательно проанализировав сложившуюся обстановку, мы в Генеральном штабе сошлись на том, что наступление с букринского плацдарма вряд ли может рассчитывать на успех. Внезапность была утрачена. Неприятельское сопротивление возросло. Местность здесь крайне неудобная для действий танков — очень овражистая, сильно всхолмленная. На такой местности можно было хорошо скрыть войска, но маневр их был затруднен»[4].

Все это заставило Ставку принять решение о перегруппировке 3-й гвардейской танковой армии к северу от Киева. Начальник штаба армии гвардии генерал-майор танковых войск Василий Андреевич Митрофанов указал основные меры оперативной маскировки:

— На плацдарме остаются обозначенными КП армии, корпусов и бригад с радиостанциями. Все они продолжают работу в прежнем режиме, дезинформируя противника. Вместо покидающих окопы танков построить макеты из дерева и земли. На огневых позициях сделать макеты орудий. Движение танков и автомашин в новый район сосредоточения — только в ночное время с сохранением светомаскировки. Соблюдать строгую маскировку и в районе нового cocредоточения.

Как позднее выяснилось, принятые меры помогли обмануть противника, и его авиация в течение недели усердно бомбила оставленные нашей танковой армией позиции.

Полк танков-тральщиков покинул букринский плацдарм в ночь на 27 октября. На левый берег боевые машины возвратились по деревянному низководному мосту грузоподъемностью 30 тонн, построенному армейскими саперами с помощью местного населения.

ЗА НАШ КИЕВ

До чего же все-таки удивительна человеческая память! Порою начисто забываешь то, что происходило совсем недавно, скажем, несколько дней назад. Но четко помнишь иные события или отдельные их подробности сорокалетней, пятидесятилетней давности. Пятый десяток идет с той поры, но и сейчас перед моими глазами — ночной марш наших танков и грузовиков с тралами по Левобережью, вдоль линии фронта.

Мы, офицеры штаба, рассредоточены по колонне с задачей обеспечить соблюдение абсолютной светомаскировки, не допустить ни на одной машине ни малейшей вспышки света фар, Тусклый красный свет задних фонарей, прикрытых сверху козырьками, вполне различим для экипажа идущей следом машины, и этого достаточно, чтобы исключить наезд.

Все радиостанции выключены, в эфире — полное безмолвие. Команды и приказы — только личным общением или через связных. Танки идут в темноте как бы крадучись.

Где-то перед рассветом сосредоточиваемся в дубечнянском лесу, в трех километрах от понтонного моста через Днепр. По этому мосту нам и предстоит проскочить на лютежский плацдарм. Но мост перегружен, к нему тянется длинный хвост танков, самоходок, автомашин с прицепленными орудиями и минометами, с боеприпасами и горючим.

— Не раньше, как через два часа, — сообщает Мугалев, который только что вместе с' начальником штаба майором Малевичем побывал на переправе, чтобы выяснить обстановку.

Значит, нам выпадает светлое время. И если сейчас над мостом пока что не висят «юнкерсы», то позднее они непременно пожалуют.

— Танки и тралы будем переправлять небольшими группами, повзводно, по три единицы, — объявляет Лукин свое решение. И поясняет: — Чем меньше боевой техники одновременно ступит на мост, тем меньше потерь в случае палета.

Тут же каждый офицер штаба назначается ответственным за прибытие на плацдарм своей группы. Мне достались три машины с тралами взвода Петушкова.

Время еще есть, и я использую его, чтобы написать письмо жене. Сообщаю ей, что нахожусь под стенами ее родного города. Потом она рассказывала, что эту весточку от меня получила одновременно с сообщением, переданным по радио об освобождении Киева, которое она выслушала со слезами радости на глазах. Все это она восприняла, как огромное, ни с чем несравнимое счастье.

Как и ожидалось, едва рассвело, появились фашистские пикировщики. К этому времени танки Петушкова уже успели перебраться на правый берег. Очередь была за тралами. Торопливо бухали наши зенитки, но это не мешало «юнкерсам» сбрасывать свой боевой груз. Бомбы рвались в воде вокруг переправы и рядом с ней на обоих берегах.

«Врешь, не возьмешь! — произношу про себя ставшую популярной среди танкистов фразу Чапаева. — Все равно выберем момент».

— Заводи!

Моя команда мгновенно выполняется водителями, но в их глазах читаю какое-то замешательство. Наверное, подумали: неужели сейчас, в разгар бомбардировки, двинем на мост? Нет, у меня иной замысел — подойти поближе, к самой опушке леса, примыкающей к переправе. А потом в удобный момент — рвануть.

Даю команду флажком:

— За мной!

Делаем остановку на опушке.

— Не глушить!

Пусть работают двигатели — надо быть в готовности. Вижу: последний «юнкере» делает заключительный заход и разворачивается на запад. Снова рядом с переправой вздымаются фонтаны, но мост остается неповрежденным.

— Вперед!

Моторы набирают полную мощность, и машины устремляются к понтонной ленте. У меня расчет на паузу между налетами. Настил надежный, все секции целы, в небе пока чисто, а встречные машины на том берегу задержаны регулировщиками у въезда. Молодцы, регулировщики! Зеленый свет всегда тем, кто идет на правую сторону…

Переправляемся благополучно. Расчет оправдался. Теперь осталось добраться по глубокой песчаной колее до ближайшего лесочка. Машины, хотя и вязнут в песке, надрывно ревя моторами, все же идут уверенно. Правда, отстал третий грузовик, но тут неожиданно из лесочка появляется наша «тридцатьчетверка» и заходит впереди грузовика. Механик-водитель старшина Чумилин быстро берет его на буксир и тянет своим танком параллельно с нами. На башне танка надпись мелом: «Даешь Киев!». Грузовик вряд ли мог бы застрять, но Петушков, как видно, решил, что не стоит рисковать и надо помочь. И без того то одна, то другая машина буксуют в прибрежном песке, развороченном колесами и гусеницами. «Заботятся о тралах наши танкисты, — отмечаю про себя, — похоже, по-настоящему оценили их боевые качества».


К утру 28 октября подразделения полка полностью сосредоточились на лютежском плацдарме в лесу северо-западнее Старых Петровцев.

Танкисты сразу вздохнули с облегчением: здесь, хотя и лес, но местность совсем другая — вполне доступная для танков. Все последние дни октября на лютежский плацдарм непрерывным потоком шли танки, артиллерия, машины с боеприпасами. Шли, невзирая на яростные атаки вражеской авиации, стремившейся во что бы ни стало уничтожить переправу. Иногда фашистским пикировщикам удавалось выводить из строя отдельные понтоны, но их быстро заменяли, и переправа продолжала функционировать.

В лесных массивах под Лютежем, Старыми Петровцами и Новыми Петровцами плотность советских войск возрастала с каждым часом. Плацдарм, занимавший площадь пятнадцать километров по фронту и десять — в глубину, становился тесен. Но каждый солдат и офицер чувствовал себя здесь уверенно и надежно. Все понимали, что вот-вот начнется наше большое наступление. Понимали и готовились к нему с большим подъемом, даже с каким-то лихим задором.

Вот хлопочет возле гусеницы своего танка механик-водитель Большаков. Он забивает кувалдой новый палец в проушины двух траков и с каждым ударом припевает:


— Ой, лапти мои… лапоточки мои…
Износились… не спросились…
Истаскались… не сказались.

Танкисты в шутку нередко называли гусеничные ленты «лаптями».

Вот башенный стрелок сержант Артемов, получив разрешение проверить в выжидательном районе бой пулемета, придал ему максимальный угол возвышения и начал «выговаривать» пулеметными очередями: «Я-на-гор-ку-шла…».

Возрастание нашей силы на плацдарме, перегруппировки, подготовка боевой техники, вывод частей на свои направления атаки — вся эта многосложная организаторская работа не прекращалась ни днем, ни ночью.

Приказом командарма Рыбалко 166-й инженерно-танковый полк распределялся поротно между бригадами первого эшелона 6-го и 7-го гвардейских танковых корпусов.

Младший сержант Юшкевич, стоя на посту по охране командного пункта полка, напряженно и взволнованно провожал взглядом каждую боевую машину, проходившую на свои исходные позиции. Танки шли по лесным просекам в сторону Киева. Где-то там, в объятом пожаром городе, его мать. Жива ли она? Цел ли тот старенький деревянный домик в глубине двора на Жилянской, где они жили до войны?

Валентин рано потерял отца и совсем не помнил его. Только знал от матери, что отец был красным партизаном и хорошим человеком. Всей жизнью Валентин был обязан матери. Никого дороже у него нет. И вот, выпало освобождать ее от фашистов. Даже во сне не снилось, что так повезет. Он стал фронтовиком, еще не имея и шестнадцати лет от роду. А когда ему исполнилось восемнадцать, он уже сознавал себя по-настоящему закаленным бойцом, умудренным солдатским опытом не хуже иных усачей. Один Сталинград чего стоит… И твердо решено: он не останется прикомандированным к штабу. Как только сменится с поста, сразу же пойдет к командиру полка. Подполковник поймет, почему ему надо быть только впереди. Ведь это же Киев! Родной Киев! Он, Юшкевич, пойдет за любым тральщиком. Вместе с саперами. Те будут дорасчищать и расширять проходы, а он — прикрывать боевую машину от немецких истребителей танков. Глаз у него зоркий, рука твердая. Из автомата всегда бил без промаха. Ни гранатометчик, ни огнеметчик-ранцевик от него не укроются. Подполковник поймет… Сам прошел огонь и воду. На каких фронтах только ни воевал! Как-то на формировке рассказывал, что с фашистами встретился в первый же день войны, под Стрыем. Был тяжело ранен под Мироновной. После выхода из госпиталя сражался под Харьковом, Штеповкой, Тамаровкой, Белгородом, Грайвороном, Корочей, Новым Осколом. Потом в районе Северского Донца, под Сталинградом, а теперь здесь. Трижды был тяжело ранен, но всегда после выздоровления стремился на фронт, к своим боевым товарищам. Неужели такой командир не пойдет навстречу ему, бойцу Юшкевичу? Не может такого быть…

Валентин поделился своими мыслями со мной. Я обещал поговорить с командиром полка и свое обещание выполнил.

— Вызови его ко мне, — сказал Николай Михайлович.

Когда Юшкевич прибежал, Лукин спросил:

— Ты что, хочешь идти с тралами?

— Так точно, товарищ подполковник! Это же родной город! И мать здесь осталась… Очень прошу…

— Все продумал? Сумеешь действовать, как надо?

— Не подведу, товарищ подполковник.

— Ну, смотри. Пойдешь со взводом Петренко. Вместе с саперами. Задача — уничтожать истребителей танков.

— У меня два автомата, товарищ подполковник. Один свой, другой трофейный, с Букрина. С патронами…

— Захвати гранаты.

— Слушаюсь.

— Запомни: прикрываться броней и во все глаза — вправо, влево и вперед. Понял?

— Так точно, понял. Спасибо, товарищ подполковник.

— Иди, доложи командиру саперного взвода.

— Есть! — с сияющим лицом козырнул Юшкевич и побежал к саперам.

А Лукин и я отправились в танковые роты. Надо было проверить знание экипажами маршрутов выхода на исходные позиции после проведенной рекогносцировки.

В эти дни командир постоянно брал меня с собой, и я видел, как много сил и энергии вкладывал он в организацию боя, как настойчиво требовал максимальной отдачи от других.

Если обстановка на букринском плацдарме действовала на него, да и не только на него, угнетающе, то здесь, на лютежском, чувствовалось, что ему все по душе. Здесь проявился весь динамизм его натуры. Командир не давал себе ни минуты отдыха; он мотался по танковым бригадам, с которыми должны были действовать тральщики, договаривался о надежном огневом прикрытии наших боевых машин, определял и уточнял задачи танковых рот и взводов в наступлении, организовывал разведку и доразведку минной обстановки у противника, изучал с экипажами маршруты выхода на исходные позиции, разыгрывал с ними в тылу различные варианты действий в глубине вражеской обороны, подробно разрабатывал вместе со штабом сигналы управления, следил за подтягиванием с левого берега всех тыловых подразделений и боезапасов.

— Скоро освободим Киев и пойдем дальше, — с твердой убежденностью говорил он танкистам. И эта его убежденность, его непоколебимая уверенность в успехе готовящейся наступательной операции передавались всем в полку и всех вдохновляли.

Не меньше сил в подготовку тральщиков к действиям вкладывал и Мугалев. Главное, о чем он заботился, что было в центре его внимания, — это полная готовность тралов к боевой работе и организация тесного взаимодействия тральных рот с бригадами линейных танков при прорыве обороны.

Партийно-политическая работа в это время в полку проводилась под лозунгом «Освободим Киев к 26-й годовщине Октября!». В центре этой работы находились майор Василий Иванович Цетенко, парторг полка старший лейтенант Алексей Павлович Давыдов и парторги рот.

Немало наших воинов, вдохновленных их горячим словом, подавали заявления о приеме в партию. «За Киев хочу сражаться коммунистом», — писал в своем заявлении заряжающий младший сержант Михаил Окулов. «За Киев, за землю Украины буду сражаться, как за свой родной дом», — писал сибиряк механик-водитель сержант Семен Ильичев. Оба они, как и другие лучшие комсомольцы, были приняты кандидатами в члены партии.

Подготовка к решающим боям за освобождение Киева совпала с 25-летием Ленинского комсомола. Комсомольская работа в эти горячие дни проводилась под знаком мобилизации комсомольцев и всех молодых воинов на образцовое выполнение боевой задачи. Интенсивную работу в этом направлении развернул комсорг полка старший лейтенант Владимир Петрович Крупно вместе с комсоргами подразделений и агитаторами. Этот двадцатидвухлетний комсомольский вожак, сын новосибирского рабочего-железнодорожника, имел уже немалый фронтовой опыт: участвовал в боях с белофиннами и с первого дня — в Великой Отечественной войне. Осенью 1942 года Владимир окончил ускоренный курс Военно-политического училища в Горьком, а затем воевал в нашем полку, начиная со Сталинградской битвы. Рассудительный, грамотный, энергичный политработник, он умел находить путь к душе солдата, пользовался среди личного состава заслуженным авторитетом и уважением.

У меня сразу возникло большое чувство симпатии к этому серьезному и душевному человеку, а вскоре мы с ним подружились.

На собраниях, в индивидуальных беседах с комсомольцами Крупко, по моему совету, постоянно подчеркивал, что каждый должен готовить себя к действиям в особо сложных условиях: ночью, да еще и в лесистой местности. Собрания и беседы посвящались конкретной теме: «Ночной бой танков в лесу». С беседами по этой теме выступали командир полка и офицеры штаба.

Ближайшие два дня отводились для рекогносцировки переднего края обороны противника и детальной увязки взаимодействия во всех звеньях. В мою задачу входило собрать как можно больше сведений о характере вражеской обороны. От общевойсковых командиров и офицеров штабов, от разведчиков «старожилов» лютежской земли удалось в короткий срок получить необходимые данные.

Противник создал здесь эшелонированную оборону, глубиной до 14–15 километров. Главная полоса обороны состояла из трех позиций. Кроме того, непосредственно к северу от Киева гитлеровцы использовали противотанковый ров, вырытый нашими войсками еще летом 1941 года. Созданию противником прочной обороны благоприятствовала болотистая пойма Ирпеня, крупные лесные массивы, населенные пункты. В районах Приорки, Пущи-Водицы и на прилегающих к ним высотах были созданы узлы сопротивления. Так, например, в Детском санатории во всех домах имелись амбразуры для пулеметов, здесь же было подготовлено десять прочных укрытий. На каждой оборонительной позиции гитлеровцы оборудовали окопы полного профиля с ходами сообщения и дзотами.

Смешанные минные поля были созданы перед передним краем и в глубине обороны. Все дороги, лесные просеки и подступы к противотанковому рву также перекрывались минными заграждениями.

Таким образом, нашим войскам предстояло преодолеть плотно заминированные участки. Поэтому командование 3-й гвардейской танковой армии возлагало на тралы нашего полка большие надежды.

К вечеру 30 октября основная работа по подготовке и организации боя была закончена. К рассвету следующего дня роты танков-тральщиков заняли исходные позиции впереди линейных танков гвардейских бригад первого эшелона. Все тралы находились в боевом положении.

Экипажи соседних «тридцатьчетверок» с любопытством рассматривали диковинные стальные катки. Наблюдаю: к машине Петренко подошел механик-водитель из танковой бригады, как видно, украинец.

— Що цэ за звир такый? — спросил он старшину Большакова.

— Трал.

— Якый трал? Щось нэ чув.

— А это мины подрывать.

— Цэ ж як?

— Вот катится, катится эта штука впереди танка, нащупает взрыватель мины и — г-гах!..

— Ну, а танк?

— Какой танк?

— Та твий. Нэ подорваться?

— Нет. Все рассчитано.

— Бач, як здорово! Моя машина тэж?

— Для того и трал, чтоб не подорвался ни я, ни ты. За мной будешь идти — спокойно проскочешь минное поле.

— Ну й ну! А що, у нимцив такого нэма?

— Нету!

— А у тых… що другый рик другый фронт обицяють?

— У американцев, кажется, нету, — терпеливо объясняет старшина, — а у англичан есть. Об этом рассказывал нам изобретатель тралов. Только, говорит, у них по-другому сделано. Впереди танка большой барабан, а на нем железная цепь. Эта цепь по земле бьет, мину ищет. Только больше все грязь разбрызгивает или пыль столбом поднимает.' Он у них «бойковым» называется. «Бойковый» трал.

— А наш, значит, такый як трэба?

— Точно.

— Цэ добрэ, ой, як добрэ… — одобрительно покачал головой наш новый знакомый.

Вечером 2 ноября на одной из лесных лужаек командир полка Лукин и майор Цетенко собрали танкистов.

— Друзья, наступает решающий момент, к которому мы все готовились, — обратился к воинам Лукин. — Разгром врага неминуем. Но для этого от каждого требуется умение, решительность и бесстрашие. Все экипажи должны показать высокую выучку и четко выполнить задачу. Минирование у врага плотное.

И мы обязаны проложить надежные проходы. Успех танковой атаки будет зависеть прежде всего от нас. Это надо твердо уяснить каждому. Нужно стремиться быстро обнаруживать и уничтожать противотанковые пушки. Для этого — непрерывно и внимательно наблюдать. И не только впереди, но и по сторонам и позади. Сносить снарядом любой подозрительный кустик. Чья тут основная роль? Командира, башнера и стрелка-радиста. В наблюдении — на механика не рассчитывать. Для механика главное — вести машину по курсу, соразмерять скорость с характером грунта, не застревать с тралом при переходе через траншеи. Как только станет ясно, что минное поле позади — снимай трал и оставляй у обочины Гостомельского шоссе. Техобеспечение подберет. В походное положение катки не переводить. В оперативной глубине потребуется стремительность действий, упреждение отхода противника. С тралом этого не сделаешь. Поэтому при развитии успеха действуем без тралов.

Затем слово взял майор Цетенко.

— Мы только что получили обращение Военного Совета фронта, — сказал он, показывая листовку. — Это и призыв, и приказ. Вот что в нем говорится: «Товарищи! Перед нами Киев — мать городов русских, колыбель нашего Отечества. Здесь много веков назад зародилась наша могучая Русь… 25 месяцев фашистские хищники издеваются, грабят и убивают мирных советских граждан, жгут и уничтожают киевские фабрики и заводы, прекрасные здания и зеленые улицы, оскверняют и поганят памятники и могилы борцов нашей священной земли…». Обращение призывает нас, друзья, к героическим подвигам, к самоотверженности в бою. К этому зовет нас великий Киев, — замполит простер руку в направлении города. — За нашу Родину, за нашу свободу и счастливую жизнь, за Киев, вперед, на разгром врага!

Цетенко сложил листовку, обвел всех суровым, сосредоточенным взглядом и продолжал;

— Выполнить этот приказ — дело нашей чести. Каждое слово приказа должно остаться у нас в сердце и вести вперед. Гитлеровское командование требует от своих войск ни при каких обстоятельствах не сдавать Киев, сколько бы жертв это ни стоило. Враг будет драться яростно и ожесточенно. Но советских воинов ничто не остановит. Отсюда, с плацдарма, хлынет могучий танковый вал, которому наши тралы проложат путь через мины. Это и будет для нас экзамен. Выдержим его — выполним свой долг перед Родиной. А выше этого долга для солдата ничего нет.

Танкисты расходились по своим местам собранные, подтянутые, чувствовалось, что они глубоко прониклись сознанием ответственности за выполнение предстоящей боевой задачи.


Что такое командный пункт танкового полка в наступлении? Это прежде всего рация. Она может находиться в танке, в бронетранспортере или штабной машине. Иногда рация устанавливалась на командирском «виллисе».

Лукин решил передвигаться в крытой штабной радийной машине «додж три четверти». Она отличалась высокой проходимостью и надежной работой двигателя.

— Пойдем скачками от рубежа к рубежу за центром боевого порядка по мере его продвижения, — сказал он мне. — Связистов подбери сам.

Я назвал командира взвода связи младшего лейтенанта Николая Веденкина и радиста младшего сержанта Сергея Попкова. Лукин согласился. Кроме того, с нами были двое связных из взвода автоматчиков.

Центр боевого порядка пришелся на. взвод Петренко из второй танковой роты. Метрах в пятидесяти за его двумя тральщиками, построенными уступом, стоял танк командира роты капитана Махросенкова. А в ста метрах за ним в окопе — наш «доджик». Мугалев и Малевич шли с другими ротами.

Мы с Лукиным прохаживались возле машины. Вдали, окутанная дымкой, темнела Пуща-Водица. Я взглянул на часы. До восьми оставалось две минуты. Почему-то подумалось: надо запомнить эту дату — восемь утра третьего ноября.

— Сейчас начнется, — говорю командиру. Он молча кивает головой. «Сейчас… сейчас…» — меня охватило какое-то непередаваемое чувство приподнятости.

И вот, лес будто взорвался от мощного залпа «катюш», закачался, застонал от сплошного гула артиллерийской и минометной канонады. Впереди, над вражеским оборонительным рубежом, поднялась заслонившая горизонт черная стена взметенной земли. Снаряды и мины ложились все гуще и гуще.

— Перепахивают на славу! — с веселым блеском в глазах прокричал мне Лукин. — Готовься передавать сигнал.

В то время нам не было известно, что здесь, в полосе прорыва, сосредоточена небывалая плотность нашей артиллерии: до трехсот пятидесяти орудий и минометов на один километр фронта! Не знали мы также и о том, что за два дня до начала наступления с лютежского плацдарма наши войска нанесли сильный удар по противнику на букринском плацдарме с целью приковать еще больше вражеских сил к этому участку, не дать гитлеровскому командованию перебросить ни одной дивизии на север от Киева.

Отбушевали сорок минут артподготовки, прозвучал в эфире наш радиосигнал «Буря», и тральщики двинулись в атаку в боевых порядках передовых стрелковых частей. За ними устремились танки непосредственной поддержки пехоты, или сокращенно НПП. Вскоре’ первый эшелон атакующих скрылся из вида.

И вот уже Петренко доложил, что достиг первой траншеи противника, подорвал две мины и зацепился за лесную опушку.

Мои мысли были обращены к Петренко. Как он там? Накануне поделился, что ему повезло: на букринском «пятачке» отделался всего лишь осколочным ранением. Из полевого госпиталя вырвался в полк в самый разгар подготовки генерального наступления на Киев. И теперь гордился, что будет участвовать в этой операции. Что ж, Иван, держись! Командир на тебя надеется. И все мы надеемся…

— Наша пехота рядом есть? — спросил по рации у Петренко Лукин.

— Есть.

— Вышли вперед пехотинцев и саперов проверить, нет ли завалов на просеках.

Дело в том, что с пехотой мы условились заранее, что она будет очищать от противника и от завалов наиболее сложные и опасные для тральщиков участки леса. Иначе боевые машины окажутся скованными и не смогут продвигаться.

Прошло еще немного времени, и теперь уже Махросенков сообщил, что его рота подорвала двенадцать мин й что уже дает себя знать огонь вражеских противотанковых орудий.

Наш подвижный командный пункт передвинулся на три километра вперед. Эти три километра атакующий эшелон преодолел без особых задержек, но потом был встречен огнем оживших пулеметных точек и сильными контратаками противника. Каждый новый десяток метров теперь давался наступающим с большими трудностями.

К исходу дня стало ясно: продвинувшись в общей сложности до семи километров вперед, пехота все же не сумела до конца выполнить своей задачи и обеспечить ввод в прорыв танков.

Чтобы усилить темпы наступления стрелковых частей, командование приняло решение: с утра следующего дня ввести в бой часть сил 6-го танкового корпуса, которому был придан взвод Петренко.

В темноте к тральщику Петренко подскочил «виллис» командира полка. Выслушав доклад взводного, Лукин уточнил задачу:

— Направление остается прежним — южная окраина Пущи-Водицы. Как только взлетит зеленая ракета, поведешь свой взвод вдоль просек. Обгоняй пехоту, прокладывай след танкам. Прошел мины — доноси по радио. Ротного я уже ориентировал. Он обсудит с тобой подробности, — Лукин окинул внимательным взглядом машины и помчался в другие взводы.

Петренко пополнил машины боеприпасами и поставил задачу командиру второго тральщика лейтенанту Фариту Шайхутдинову и своему экипажу — механику Большакову, заряжающему Асатряну и стрелку-радисту Смирнову. Третий тральщик взвода оставался в резерве командира полка.

По сигналу взвод в составе роты устремился вперед. Позднее, из докладов по рации, донесений связных и личных наблюдений сложилась такая картина действий этого взвода.

Петренко миновал линию пехоты, обозначившей проход через свой боевой порядок светом электрических фонариков. До боли в глазах всматривался он в предрассветную мглу, прорезаемую короткими вспышками орудийных выстрелов и пулеметных очередей. Время от времени в разных местах над лесом всплывали осветительные ракеты. «Как бы не напороться на противотанковое орудие», — билась у него тревожная мысль. На всякий случай комвзвода выпустил три осколочных снаряда: вправо, влево от просеки и перед собой. И в тот же момент раздался взрыв под тралом… Спустя минуту — второй. «Ага! Вот где их «блины»!

— Как дела, Большаков?

— Все в порядке! — отозвался механик по переговорному устройству.

— Давай, жми! Заметишь подозрительное — докладывай.

Внезапно сзади раздался взрыв необычной силы. Петренко запросил по рации Шайхутдинова:

— Что там у тебя?

— Не знаю. Трал плохо идет. Сейчас выясню. Спустя две-три минуты лейтенант доложил:

— Разбито три диска. На двух — трещины и срезана половина пальцев.

«Похоже на фугас», — подумал командир взвода и приказал:

— Вызови машину с запасными дисками. Нагонишь меня в Пуще.

«Да, фугас, — утвердился в своей мысли Петренко. — А это, брат, раз в десять помощнее мины. Сейчас поврежден только трал. Его легко восстановить. А если бы трала ие было? Танк и экипаж вышли бы из строя».

Осторожно, с частыми остановками продвигаясь вперед, танк-тральщик командира взвода подорвал еще четыре мины.

«Ну и обстановочка! — подумалось. — То высоты и обрывы, то лес и темень. Более трудные условия для боевого крещения новой техники вряд ли придумаешь».

Вдруг в лобовую часть танка ударил снаряд, и его осколки забарабанили по броне.

«Осколочный. Это переживем».

— Что случилось? — запросил Петренко механика-водителя.

— Нич-чего… Нор…маль…но, — дергая рычаг коробки передач, отозвался Большаков. — Скорость только… что-то не включается.

В этот момент ударил еще один снаряд.

— Готово! — радостно крикнул Большаков. — Включилось! Фрицы помогли…

А в это время командир взвода успел поймать в перекрестие прицела вторую вспышку выстрела вражеской пушки и послал туда подряд три снаряда. Пушка замолчала. Ощущение одиночества и затерянности на поле боя, которое у него появилось вначале, полностью прошло. В моменты вспышек выстрелов его танковой пушки и освещения ракетами мелькали фигуры пехотинцев, наступавших рядом с танком-тральщиком. Где-то тут же были и полковые саперы. По оживлению, царившему в эфире, Петренко чувствовал за собой уверенную и твердую поступь танков, поддержку пехоты.

Так, прокладывая путь огнем и тралом, «тридцатьчетверка» Петренко к рассвету пересекла трамвайную линию на южной окраине Пущи-Водицы, неподалеку от Детского санатория. Это означало, что для противника дорога из Киева на северо-запад закрыта. Вскоре появился и тральщик Шайхутдинова. За ним подошло четыре линейных танка, попытавшихся с ходу выскочить на Гостомельское шоссе, проходившее в двух километрах западнее. Но, встреченные артиллерийским огнем, они тут же вернулись и укрылись в ближайшем кустарнике. Замаскировал свои машины и Петренко.

Утреннее небо затянуло свинцовыми тучами. Над землей повисла сплошная сетка моросящего дождя. Наблюдение затруднилось. Наша авиация не действовала. Артиллерия тоже пока молчала.

Рядом с тральщиками окапывалось стрелковое подразделение. Петренко узнал, что это один из батальонов 136-й стрелковой дивизии. Батальон также наткнулся на сильный вражеский огонь и теперь закреплялся на достигнутом рубеже.

Петренко подозвал Юшкевича, который в составе саперного отделения сопровождал танки-тральщики.

— Разведай, что там у них впереди.

— Есть, разведать!

— Только не один. Свяжись с разведчиками из батальона.

— Есть!

Спустя четверть часа Юшкевич докладывал:

— Шоссе прикрывает примерно два артдивизиона. У недостроенной железной дороги окапывается немецкая пехота. От Берковца на восток, в сторону Приорки, движется колонна немецких танков.

Вскоре выяснилось, что тральщики вместе со стрелковым батальоном и четырьмя танками оказались изолированными от своих главных сил: противник перерезал пути, которыми они только что сюда вышли.

О продвижении вперед не могло быть и речи. Отход также исключался. Полагая, что главные силы подойдут с минуты на минуту, Петренко не сразу сообщил о возникшей ситуации. А когда донесение поступило на рацию Лукина, оказалось, что командование стрелковой дивизии ничем не могло помочь: все части дивизии были втянуты в тяжелые бон на своих направлениях.

— Вызывай командный пункт шестого танкового! — приказал мне Лукин.

В полосе 6-го гвардейского танкового корпуса 3-й гвардейской танковой армии действовали две роты наших тральщиков. И хотя силы корпуса к этому часу включились в бой лишь частично, мы вправе были рассчитывать на их содействие.

— Есть КП! — докладываю подполковнику, передавая микрофон.

— Прошу танковую роту в направлении Детского санатория! — проговорил Лукин, держа указательный палец на топографической карте, развернутой на столе. — Там наши попали в беду! Выручайте!

А тем временем взвод Петренко продолжал сражаться в окружении. Только к вечеру одна из танковых рот 52-й гвардейской танковой бригады сумела пробиться в район Детского санатория. За это время «тридцатьчетверки» Петренко подбили два танка, два бронетранспортера, уничтожили шесть пушек и минометов и до роты вражеской пехоты.

Немалый урон противнику нанесли также оказавшиеся в окружении четыре линейных танка и бойцы стрелкового батальона.

Как позднее было установлено, гитлеровское командование, пытаясь задержать наше наступление, спешно перебросило в район севернее Киева 20-ю моторизованную и 7-ю танковую дивизии. Но эти расчеты были сорваны.

Учитывая, что наступление дивизий 38-й армии застопорилось, командование 1-м Украинским фронтом приняло решение завершить прорыв главной полосы обороны противника вводом в сражение всех сил 3-й гвардейской танковой армии. Предполагалось ошеломить врага ночной атакой большой массы танков.

В 20.00 4 ноября после мощного артналета по вражеским позициям наши танки двинулись вперед. Одновременно вспыхнули фары, завыли установленные на танках сирены. Противник в панике заметался. На него надвигался неотвратимый броневой вал.

Тральщики Петренко первыми устремились к противотанковому рву, пересекавшему Гостомельское шоссе и прикрывавшему северную часть Святошино — хутор Нивки. Но едва двинулись от Пущи-Водицы, как на пути встретился не то высохший ручей, не то овраг. Через него был перекинут небольшой горбатый мостик, оставшийся нетронутым.

Петренко хотел пропустить перед собой по мостику линейные танки. Связался по рации с командирами, а потом просигналил и фонариками. Но танки не пошли.

— Мост может быть заминирован. А мины — это ваша работа, — ответили ему командиры ведомых машин. Им, видимо, было невдомек, что трал не предназначен для разминирования мостов и что с тралом танк тяжелее: мостик может и не выдержать.

Юшкевич, выскочивший с саперами вперед, условным сигналом сообщил: «Мин нет». Петренко передал об этом танкистам и еще раз предложил им перейти первыми. Те снова отказались. Старший лейтенант выругался про себя и скомандовал:

— Механик, на максимальной — вперед!

Тральщик с ходу перемахнул горбатенький мостик и, не останавливаясь, пошел дальше. За ним устремился' второй тральщик, а потом и линейные таики.

Продвигаясь к противотанковому рву, машины Петренко и Шайхутдинова подорвали еще по три противотанковых мины.

Дождь сделал грунт вязким и тяжелым для тралов. «Тридцатьчетверки» с большим усилием катили перед собой огромные переворачивающиеся комья земли. Противотанковый ров оказался глубоким, с почти отвесными стенками.

— Механик, срезай крутость! — скомандовал старший лейтенант и тут же увидел, как одна из «тридцатьчетверок», обогнув танк-тральщик и сделав из пушки несколько выстрелов, опустилась по небольшой промоине на дно рва.

«Куда торопится? — обеспокоенно смотрел вслед машине Петренко. — Ведь та сторона не проверена…»

Он просигналил фонариком, и машина замерла на месте, чтобы потом пойти вслед за тральщиком.

Тем временем Большаков немного стесал тралом крутую стенку рва, затем повел танк в ров и направил его на выход. Петренко выпустил два осколочных снаряда в переднюю стенку траншеи и обрушил ее. Медленно и тяжело тральщик выбрался из рва. Продвинувшись еще метров тридцать по ровному участку и остановив танк, командир‘взвода взглянул на часы. Было 20 часов 40 минут. Он дал зеленую ракету: сигнал «путь свободен». И мгновенно ему в ответ с тыла, со стороны Пущи-Водицы, снова закачались мощные снопы света: это передовые отряды бригад 6-го танкового корпуса сделали короткую остановку, выжидая сигнала, не устроили ли гитлеровцы западни из мин перед рвом и на выходе из него. Следом за тральщиком по обеим сторонам рва с фонариками, щупами и миноискателями уже хлопотали саперы, выискивая затаившиеся «сюрпризы» и обозначая стеариновыми плошками проверенные участки.

Волна света, лязг гусениц и вой сигнальных сирен катились и справа, со стороны Горенки, вдоль Гостомельского шоссе.

Наш «доджик» пересек трамвайную линию в южной части Пущи-Водицы и, продвинувшись по курсу вслед за взводом Петренко, укрылся неподалеку от Гостомельского шоссе, на опушке рощи. Выскочив из машины, я увидел на шоссе освещенные громыхающие катки тральщика и успел прочитать на его башне: «Даешь Киев!»

— Петушков жмет! — докладываю командиру полка, сидевшему в машине за рацией.

— Я знал, Сашок не подведет, — отозвался подполковник. — Садись, будем трогать дальше.

Почему-то командир с самых первых дней называл Адама Петушкова «Сашок». Да и, по правде говоря, библейское имя «Адам» никак не подходило этому бравому танкисту.

«Доджик» приблизился почти вплотную к противотанковому рву и остановился за полуразрушенной стеной какого-то сарая.

По обозначенным проходам, а также огибая ров справа и слева, танки первого эшелона устремлялись вперед, ломая сопротивление противника и не давая ему опомниться. Этот мощный натиск советской брони рождал в душе твердую уверенность, что Киев будет освобожден и что на Правобережье возникнет крупный плацдарм наших войск, откуда развернутся новые наступательные операции.


До начала ночного удара танковой армии Лукин успел побывать на участке первой танковой роты во взводе Петушкова под Горенкой. От командования полка в роте находился подполковник Мугалев.

Взвод Петушкова в составе двух танков-тральщиков был придан 56-й гвардейский танковой бригаде 7-го гвардейского танкового корпуса и действовал на правом фланге ударной группировки. Первым тральщиком командовал сам взводный, вторым — лейтенант Дайлагай Нагуманов. Перед тральщиками стояла задача: двигаясь вдоль лесной дороги с севера на юг, проложить сплошной проход в минном поле и обеспечить беспрепятственное продвижение линейных танков от Мощуна на Горенку.

Вскоре подъехавший к нам на «виллисе» Павел Михайлович проинформировал о действиях взвода.

Сперва тральщикам пришлось долго пробиваться сквозь минированные лесные завалы. Почти каждые сто-двести метров возникала стена из огромных сваленных деревьев, оплетенных колючей проволокой. Между ветками такого завала противник коварно запрятывал противопехотные мины, а у самого основания — противотанковые.

Сопровождавшие Петушкова саперы не могли первыми начинать разграждение: завалы прикрывались огнем пулеметов. И кроме того, при малейшем соприкосновении срабатывали противопехотные мины. Какую же тактику применили здесь экипажи тральщиков?

Прежде всего, огнем из танков они сметали пулеметные гнезда противника и пробивали хотя бы минимальную брешь в завале. Потом тросами растаскивали деревья в стороны и лишь после этого проходили с тралом, подрывая оставшиеся противотанковые мины.

Экипажам Петушкова и Нагуманова пришлось израсходовать по полтора боекомплекта, пока они достигли полотна недостроенной узкоколейки перед Горенкой. /Здесь проходил второй оборонительный рубеж гитлеровцев.

Взвод тральщиков, с разрешения командира полка, полученного по радио, остановился, чтобы надеть на диски новые нажимы взамен сорванных взрывами.

Лес гудел от артиллерийской канонады, когда рядом с танкистами появилась машина командира полка.

— Ну как, Сашок? — обратился он к Петушкову.

— Четырнадцать мин, восемь завалов! — бодро доложил командир взвода. — Потерь нет.

— Тралы?

— Срезало три десятка нажимов. Как мина, так два-три долой, хотя и стягиваем их проволокой.

— Ну, это в пределах нормы. Когда восстановите?

—: Минут через десять.

— Имейте в виду: больше остановок не будет. Противнику нельзя давать передышки! Овладеем Горенкой и без задержки — дальше. Успех решит скорость. Скорость и огонь!

Лукин сам проверил надежность крепления нажимов и перед тем, как уезжать, сказал Петушкову:

— Буду на левом фланге. Держи связь с Мугалевым и командиром пятьдесят шестой.

Общая команда последовала 4 ноября в 20 часов после короткого, но сильного огневого налета по оборонительному рубежу врага.

По сигналу тральщики пошли вперед, ведя за собой линейные танки.

Петушков твердо помнил наказ командира: в ночной атаке главное — ослепить, ошеломить и подавить противника. Потом сразу скомандовал башнеру Окулову:

— Осколочным, заряжай!

— Готово! — прозвучало в ответ.

Старший лейтенант нажал на спуск.

Снаряд разорвался метрах в пятистах впереди.

— Осколочным, заряжай!

— Готово!

Второй снаряд врезался во вражескую оборону. Так и продвигался тральщик Петушкова, подавляя перед собой огнем противника. Одновременно вели огонь и другие головные танки атакующего эшелона. Перед фронтом наступления поминутно вспыхивали снопики разрывов снарядов.

Но вот вздрогнула земля, и луч фары «тридцатьчетверки» Петушкова уперся прямо в черную тучу, вырвавшуюся из-под трала: одна мина ликвидирована. Следом за нею еще одна… еще… Свет фар уже не помогает: он не может пробить сплошную стену взметенной земли. Но командир взвода знает: где-то здесь должна быть траншея. Она может оказаться и разрушенной, и уцелевшей. Маневрировать перед нею нельзя — подобьют.

— Механик! Траншею брать под прямым углом.

— Понял!

Траншея оказалась шире обычной. Трал на мгновение завис над нею, удерживаемый тросами. Потом коснулся противоположной стенки и начал уверенно на нее взбираться.

За те мгновения, пока танк преодолевал траншею, Петушков сделал вывод, что без трала танк не смог бы с ходу взять такую ширину. Он бросил в траншею несколько «лимонок» и увидел, как то там, то здесь из нее начали выскакивать серые мундиры и, прикрывая глаза руками от слепящего света, перебегать в тыл, к Горенке. Мало кому из них удавалось добраться до окраины:.их настигали меткие пулеметные очереди, посланные танкистами.

Вскоре взвод тральщиков ворвался в Горенку. Во время ночной атаки на этот населенный! пункт было подорвано двенадцать противотанковых мин.

Неожиданно из ворот ближнего дома ударила пушка, и ее снаряд врезался в каток трала.

— Влево! За угол! Быстро!

Отдавая команду механику, Петушков тут же развернул орудие и послал один за другим два снаряда в сторону немецкого расчета.

Механику пришлось ставить танк задним ходом: трал заклинило, и он не шел вперед.

Командир взвода передал по радио Нагуманову:

— Гони без остановки дальше!

У Горенки минное поле кончилось, и теперь «тридцатьчетверка» втягивалась по проходу прямо в село. Вражеская пушка, стрелявшая по тральщику, была раздавлена, расчет уничтожен. Экипаж Петушкова быстро выбросил куски двух разбитых дисков и продолжал наступление.

— А трал-то еще и вроде щита для танка, — услышал Петушков в наушниках одобрительный голос механика Чумилина.

— Похоже, похоже… — согласился командир.

— Они ведь чаще куда летят? В лоб! Не будь трала, неизвестно еще, что натворила бы эта болванка…

— Верно, Чумилин, верно. Смотри вперед!

Громя противника, сбивая его то с одного, то с другого рубежа, отражая контратаки его танков, броневая волна наступавших неотвратимо катилась в ночи вдоль Гостомельского шоссе на юг, к Святошино, чтобы отрезать врагу путь отхода из Киева на запад, в сторону Житомира.

Отчаянно сопротивляясь, гитлеровцы открывали артиллерийский огонь по нашим танкам с любой, мало-мальски пригодной позиции.

Глубокой ночью взвод Петушкова пробился через Беличи и подошел к северо-западной окраине Святошино. Здесь минных полей не было, но командир взвода приказал держать тралы в боевом положении: мины могли встретиться в любом месте.

Радиосвязь с бригадой прервалась, и, несмотря на все старания, установить ее не удавалось. Командиры подразделений линейных танков, получив откуда-то сведения о якобы заминированной северной окраине Святошино, задержались у Берковца. С западной окраины Святошино вела методичный огонь вражеская артиллерия. Из тыла, из района Пущи-Водицы, доносились отголоски боя.

Решив дождаться рассвета, до которого оставалось не более часа, Петушков замаскировал свои танки в развалинах кирпичного дома, организовал наблюдение и оборону. На рассвете он обнаружил: немного впереди и левее, почти у самого скрещения Гостомельского и Житомирского шоссе, остановились машины Петренко. Один тральщик был, как видно, подбит: он стоял с опущенной пушкой. А второй вовсю палил по артбатарее противника, занимавшей позиции на западной окраине.

Со стороны города по Житомирскому шоссе мчался немецкий броневик. Вот он проскочил перекресток, где стоял танк Петренко. Занятый артиллерийской дуэлью, тот, видимо, не обратил внимания на броневик.

Петушков поймал вражескую машину в перекрестие прицела. Раздался выстрел. Броневик на полном ходу развернуло под прямым углом к шоссе, и он тут же повалился на бок.

Да, теперь путь отхода врагу на запад по этой дороге был отрезан. Уже к 23 часам 4 ноября эту дорогу перехватили передовые отряды 3-й гвардейской танковой армии вместе с танками-тральщиками.

— Радист, наблюдать за шоссе! Обо всем сразу докладывать. Передай Петренко: мы поможем. Нагуманову — огонь по батарее. Башнеру — осколочным, заряжай! — командует взводный.

— Готово!

Тральщики Петушкова и Нагуманова принялись вести огонь прямой наводкой по артиллерийским позициям противника.

Ни один выстрел не пропадал даром. Вскоре танкисты разбили шесть пушек, уничтожили машину с боеприпасами. Огонь вражеской батареи из западной части Святошино был подавлен.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил заряжающий Окулов. — С тыла тоже немецкие пушки.

Петушков прислушался. По-прежнему далеко позади гремел бой. В ту сторону, к северной окраине Святошино, залпами била немецкая артиллерия.

Быстро оценив обстановку, командир взвода пришел к выводу, что находится в тылу вражеского артдивизиона. Надо «раскрошить» их пушки или, по крайней мере, вогнать в землю расчеты — это решение пришло само собой. Тогда удастся по-настоящему оседлать шоссе, чтобы по нему не смогла проскочить и мышь. А наша пехота довершит дело и закрепит рубеж…

Петушков согласовал огонь с Петренко, и оба взвода ударили по вражескому артдивизиону с тыла. Не жалея снарядов, тральщики держали противника под обстрелом, пока не подошли основные силы танков, а за ними — мотострелковые подразделения, которые и взяли в плен немецкие расчеты. Вместе с линейными танками появились и остальные взводы тральщиков.

Петушков почувствовал, как сразу полегчало на душе от сознания правильно принятого и осуществленного решения.

Но борьба с вражеской артиллерией не прошла для тральщиков даром. Во взводе Петренко вышли из строя оба танка. Из его экипажа были убиты прямым попаданием снаряда механик-водитель Большаков и радист Смирнов, а сам взводный контужен. Тяжелое ранение получил лейтенант Шайхутдинов. Полковые ремонтники восстановили потом обе машины за двое суток, а потеря людей была невосполнима.

Вскоре рядом с машиной Петушкова появился заместитель командира 56-й бригады, возглавлявший передовой отряд. Он поблагодарил экипажи за умелые действия, за то, что ни один танк бригады не подорвался на минах. Затем поставил новую задачу: после пополнения боеприпасами выступить в голове передового отряда в направлении Боярки и Глевахи с задачей перерезать железную и шоссейные дороги, идущие из Киева на юго-запад, и уничтожить противника, отходившего на Васильков — Фастов.

Лукин, Мугалев и я подъехали в Святошино почти одновременно с заместителем и подтвердили задачу, приказав экипажам отцепить тралы.

Начинался новый этап операции. Теперь главной целью было отрезать все пути отхода противника из Киева и полностью разгромить вражеасую группировку.

К вечеру 5 ноября тральщики Петушкова в составе передового отряда на максимальных скоростях промчались через Петропавловскую и Никольскую Борщаговку дальше на юг. Житомирское шоссе было полностью потеряно для врага как путь отступления. Для него оставались открытыми лишь дороги на Васильков — Фастов, их-то и должен был перекрыть передовой отряд.

Было неизвестно, встретятся ли дальше минные поля. Поэтому по нашей штабной радиостанции был передан приказ Лукина: всем подразделениям продолжать действовать без тралов, но быть готовыми к их применению.

Гитлеровцы принимали все меры, чтобы как можно быстрее отвести свои части из Киева на юго-запад. Позднее выяснилось, что гитлеровское командование не имело точного представления о направлении главного удара нашей подвижной группы и не ожидало быстрого появления советских танков на дорогах, ведущих в сторону Васильков — Фастов.

На выходе из Никольской Борщаговки Петушков обнаружил в темноте вражескую колонну пехоты и артиллерии, тянувшуюся впереди к селу Крюковщина. Тральщики незаметно пристроились в хвост колонны и, тихонько перематывая гусеницы, шли за нею, не вызывая никаких подозрений. Петушков выжидал подходящего момента. У него с Нагумановым было раз и навсегда договорено: если не подавалось никаких специальных команд, надо во всех случаях руководствоваться правилом: «Делай, как я». То есть, поступай так же, как и командир взвода. А сейчас какие бы то ни было команды по рации, как и другие способы общения между двумя экипажами, исключались.

Петушков не знал, что за ним с небольшим отрывом идут три тральщика взвода лейтенанта Савинова и что тот также выжидает подходящего момента для нападения на колонну. За Савиновым двигался танк командира роты старшего лейтенанта Старокожева, в котором, в соответствии с приказом Лукина, находился я как представитель командования полка в передовом отряде.

Достигнув Крюковщины, немецкая колонна повернула влево, на Гатное, видимо, держа курс к Васильковскому шоссе. «Торопятся проскочить, — мелькнула у меня мысль. — Ну, давайте, давайте… Только зря стараетесь».

Когда свет фар головных машин уперся в первые хаты на окраине села Гатное, даю команду ротному:

— Ракету!

Тот в вытянутой руке поднял над башней танка ракетницу и сделал выстрел. Зеленоватый свет выхватил из ночной мглы всю вражескую колонну разом. Убеждаюсь: сигнал понят. Доли секунды потребовались Петушкову, чтобы поразить выстрелом из пушки головную машину с автоматчиками. Еще один осколочный снаряд — и вторая машина разлетелась в куски. Движение вражеской колонны застопорилось. Теперь уже Петушков выпускает ракету, чтобы подсветить себе и Нагуманову. Фашистские солдаты и офицеры, истошно крича, соскакивают с машин и бегут врассыпную.

— Дави! — командует Петушков механику.

— Есть!

Чумилин резко прибавил газ, и две немецкие повозки поочередно превратились в лепешки под гусеницами танка. Петушков поджег снарядом оказавшийся поблизости бензовоз. Рассыпавшиеся искрами фонтаны горящего бензина, словно бенгальский огонь, ярко высвечивали цели, помогая ускорить разгром колонны.

«Тридцатьчетверка» Нагуманова и взвод Савинова по сигналу ракеты, выпущенной командиром роты, пошли стороной от дороги и на полном ходу врезались в центр растянувшейся вражеской колонны. А танк Петушкова упорно пробивался с ее хвоста, подминая под свои гусеницы автомашины, повозки, пушки, минометы. Паника в рядах противника усиливалась с каждой минутой. Поднялась беспорядочная стрельба. Часть гитлеровцев пыталась укрыться в ближайшей балке, но безуспешно: пулеметный огонь танков навсегда припечатал их к земле.

Я тут же отправил командиру полка по рации донесение о результатах наших действий.

Наутро перед жителями Гатного предстала картина полного разгрома отступавшей вражеской части: сотни трупов, разбитые, перевернутые машины и повозки, искореженные орудия валялись в балке и вокруг нее. В поле и вдоль дорог одиноко блуждали лошади с порванными постромками.

На рассвете 6 ноября наши танки вошли в окруженную густым лесом Боярку. Минных полей больше не встречалось. Я решил, что в условиях поспешного отступления противник вряд ли сможет где-либо поставить минное прикрытие, вплоть до Фастова. В одном из донесений так и сообщил о своем выводе командиру полка. И это в дальнейшем подтвердилось.

В тот момент мы еще не знали, что Киев освобожден. Но уже хорошо понимали, что гитлеровцам не удержаться в Киеве и что роль передовых отрядов, в составе которых действовали тральщики, при этом особенно важна: они должны были не допустить отхода противника и разгромить его колонны.

Нагуманову, у которого осталось всего три снаряда, Петушков приказал дождаться машин с боеприпасами в Боярке, затем догнать его по маршруту.

Разбрызгивая грязь, тральщик командира взвода помчался по лесной дороге и вскоре достиг большого села Глевахи, протянувшегося вдоль Васильковского шоссе. Здесь перед ним оказалась колонна немецкой пехоты с тремя самоходными установками. Петушков с ходу ударил из пушки по голове и по хвосту колонны. Шедший следом взвод Савинова подбил две самоходки, а третья позорно бежала, бросив свою пехоту. Гитлеровцы были смяты. Наши подоспевшие мотострелки захватили много пленных и трофеев.

Вскоре на юго-западной окраине Глевахи сосредоточился весь передовой отряд корпуса под командованием комбрига 56-й подполковника Т. Ф. Малика. Только танк Старокожева, где находился я, остановился по неисправности у северного въезда в это село.

Мы пытались связаться с Петушковым, танки которого вырвались вперед, но он почему-то не отвечал. Оказалось, у него вышла из строя рация. Позднее из его рассказа мы узнали, как в дальнейшем складывались боевые дела экипажа.


Командир танковой бригады внимательно выслушал доклад Петушкова о действиях тральщиков н сказал:

— Молодцы. Поработали неплохо. Но тралы надо взять с собой. Хотя бы один. Обстановка сложная. Неизвестно, с чем еще столкнемся. А §аши катки танкисты уже успели оценить. С ними чувствуют себя увереннее. Отправляйтесь за своим тралом прямо сейчас.

— Слушаюсь! Только по пути доложу ротному, — козырнул Петушков и бегом направился к машине.

— По местам! Трогаем обратно! — на ходу бросил он экипажу.

Танк развернулся и двинулся в тыл той же дорогой. Сам старший лейтенант остался на корме машины, чтобы получше наблюдать: из-за пасмурной погоды видимость была ограниченной.

Когда миновали центр Глевахи, справа внезапно прогремел одиночный пушечный выстрел. Снаряд просвистел рядом с Петушковым, и воздушной волной чуть было его не свалило.

«Вот ч-черт!» — выругался старший лейтенант. Соскальзывая в башню, он успел заметить в ста метрах за забором притаившийся вражеский танк. В голове лихорадочно билась мысль: «Что делать? Вернуться к бригаде, сообщить? Потеряешь время. Может, ускользнуть? Принять дуэль с «панцерником»?.. Принять! Нельзя упустить гада!»

— Чум илин, влево, во двор!

«Тридцатьчетверка» быстро обогнула ближний дом слева. Во дворе у забора оказалась какая-то большая выемка. В нее и поставил машину Петушков. При этом пушка оказалась как раз над уровнем среза выемки, а забор закрывал со стороны противника. Но и вражский «папцерник» теперь совсем не виден. «Главное — опередить после первого выстрела… Опередить после первого…» — напряженно рассчитывал Петушков, поворачивая башню.

— Ну, Миша, смотри! — сказал он заряжающему Окулову, — Или мы его, или он нас. Готовь два бронебойных. Один вгоняешь по команде, второй — не ожидая команды, сразу после выстрела. Понял?

— Понял.

— Заруби: сразу после выстрела. Ни полсекунды задержки! Иначе нам — конец.

Старший лейтенант навел пушку на тот самый забор, из-за которого стрелял вражеский танк. Не поворачивая головы, спросил заряжающего:

— Готов?

— Готов!

— Заряжай!

— Есть!

Петушков нажал на спуск.

Забор словно сдуло ветром. И… вот он — «тигр», обращенный бортом к нашей «тридцатьчетверке». Теперь для Петушкова ничего не существовало, кроме этого борта. Одним рывком доворачивает он перекрестие прицела в самый центр борта и снова нажимает на спуск. Внезапно вскрикнул Окулов, но старшин лейтенант не слышал. Он видел, как снаряд, разбивший верхнюю ветвь гусеницы и каток, врезался в тело «тигра», и тот сразу же задымил. Два немецких танкиста попытались выбраться из башни, но были скошены очередью из пулемета. Укрывшиеся около «тигра» десятка два немецких автоматчиков бросились бежать из села в соседний лес, в сторону Боярки.

Командир тут же передал по ТПУ:

— Чумилин! Жми вдогонку!

Огнем с ходу из пушки и пулемета часть вражеских автоматчиков была уничтожена, а часть рассеяна. Четверо гитлеровцев сдались в плен. Они шли с поднятыми руками впереди боевой машины, снова повернувшей к передовому отряду.

Только теперь Петушков заметил, что Окулов почему-то все время держит левую руку прижатой к груди.

— Что у тебя? — кивнул он на руку заряжающего.

— Да так… При откате стукнуло…

— Не успел убрать? Как же это ты?

— Только дослал — вы уже ударили…

— Я же предупреждал! Задержись мы нц долю секунды — были бы сейчас покойниками. У него же— 88 миллиметров! Прошьет, и глазом не успеешь моргнуть! При встрече с «тигром» все решает секунда. И цена этой секунды — жизнь.

А передовой отряд в это время тоже вел бой с танками и пехотой. Танк Петушкова и подошедший вслед за ним тральщик Нагуманова с ходу включились в бой.

Боевая обстановка показала, что в данный момент в тральщиках нет потребности, и подполковник Малик отменил свое приказание о доставке трала.

Спустя два часа бригада вышла в район Василькова, затем сделала бросок к Фастову, непрерывно громя и уничтожая отступавшие войска противника. Сюда же подошли и другие бригады 3-й гвардейской танковой армии вместе с остальными тральщиками. Теперь все наши подразделения были сведены вместе, и полк действовал без тралов в качестве отдельной танковой части.

Взаимодействуя с таковыми бригадами, полк в течение десяти дней вел бой под Фастовом и Фастовцем, отражая контратаки переброшенных туда гитлеровским командованием свежих танковых сил. Танкисты полка выполнили с честью поставленные боевые задачи, помогли сорвать попытки врага охватить с флангов части 3-й гвардейской в этом районе.

16 ноября 1943 года приказом командующего 3-й гвардейской танковой армии полк был выведен из боя в резерв и сосредоточился в Петропавловской Борщаговке, примыкавшей к западной окраине Святошино.


Только теперь мне и моим товарищам-однополчанам предоставилась возможность побывать в освобожденном Киеве. У каждого из нас больно сжималось сердце при виде руин Крещатика, черных коробок сгоревших домов, в том числе корпусов моего родного танко-технического училища, покореженных трамвайных линий. А сколько ужасов о двухлетней фашистской оккупации услышали мы от жителей многострадального города!

И тогда же однополчане узнали от капитана Барабаша, что его отец, живший в Диком переулке на Лукьяновне, умер от голода весной сорок третьего…

Валентин Юшкевич застал свою мать живой, но она была больна. Ольга Софроновна долго не могла поверить, что вернулся ее сын, не могла привыкнуть к своему счастью. А когда убедилась, что все это не во сне, что это действительно ее родной Валя прогнал оккупантов из Киева, освободил свою мать и пришел домой, она, как говорят, прямо на глазах стала набираться сил, выздоравливать. А спустя несколько дней совсем поднялась на ноги.

Итак, первое боевое крещение полка танков-тральщиков состоялось. Танковые экипажи и новая техника выдержали трудный боевой экзамен с честью. За время боев, начиная с букринского плацдарма, тральщики уничтожили свыше 160 противотанковых мин, 5 танков, много другой боевой техники, орудий, автомашин и живой силы врага. Потери полка тоже были ощутимыми, но разве может не нести потерь часть, идущая впереди, открывающая танковую атаку, являющаяся, по сути, лидером этой атаки? К тому же следует учесть продолжительность и напряженность боев, сложные условия обстановки и местности.

Вот что говорится о действиях полка в боевом отзыве командования 3-й гвардейской танковой армии:

«Полк тральщиков участвовал в боях на букринском плацдарме, в борьбе за Киев и Фастов.

Подразделения полка действовали в составе передовых отрядов, которым ставилась следующая задача: двигаться в голове колонн главных сил, прогрызть оборону противника и обеспечить проходами в минных полях сзади идущие линейные танки и самоходную артиллерию.

С поставленными задачами полк справился хорошо, соединения линейных танков атаковали противника, не неся излишних потерь на минных полях.

За образцовое выполнение заданий командования и проявленные при этом мужество и геройство в полку награждено правительственными наградами 119 человек и полк представлен к званию «Гвардейский»[5].

Эту высокую оценку полк многократно подтверждал и позднее, участвуя в крупных наступательных операциях, вплоть до взятия Берлина.

За успешное проведение боевых действий приказом Верховного Главнокомандующего 166-му отдельному танковому полку было присвоено почетное наименование «Киевский».

Подполковник Мугалев Павел Михайлович и старший лейтенант Петушков Адам Захарович были удостоены высшей степени отличия — звания Героя Советского Союза. Командир полка гвардии подполковник Лукин Николай Михайлович был награжден только что учрежденным в то время новым орденом — Богдана Хмельницкого. Таким же орденом был награжден и капитан Барабаш Борис Владимирович.

Высокая оценка Родины наполнила сердца всех наших воинов чувством гордости и сознанием еще большей ответственности за выполнение своего воинского долга в борьбе с гитлеровскими захватчиками.

Участники днепровской эпопеи, битвы за освобождение Киева никогда не забудут тех дней и ночей, пройденных в огне.

И Киев не забыл своих освободителей, не забыл те огненные дни. На площади Победы возвышается обелиск городу-герою Киеву со сверкающей золотом пятиконечной звездой. А рядом с заводом «Большевик» застыл на пьедестале танк Т-34 с гвардейским знаком на башне, увековечивший подвиг советских танкистов в битве за освобождение Киева.

Обелиски, памятники, мемориалы… Вечные знаки немеркнущей славы, хранители святой памяти о тех, кто отдал свою жизнь за счастье нашего народа.

Герои Великой Отечественной войны, павшие на полях сражений, навечно включены в списки сотен трудовых коллективов города. В их честь каждую весну становятся киевляне на ударную вахту Памяти, ударным трудом салютуя их мужеству и отваге. Именами героев названы улицы и площади столицы Советской Украины, символом бессмертия их дела стал сам красавец Киев.

Я хожу по мирным улицам цветущего Киева, любуясь плавно бегущими водами Днепра, и в голове сами собой складываются строки:


Славутич, седой и могучий!
Я сердцем к тебе прикипел.
Люблю эти гордые кручи,
Размах твоих будничных дел.
А в памяти — год сорок третий…
На Лютеж бросок в октябре,
И трасс перекрестные плети,
И ярость атак и а заре.
И сизый туман междуречья,
Прикрывший нас, будто крылом,
И хвойные рощи Дубечни,
И с «тридцатьчетверкой» паром.
Бушующие, огневые,
Вовек не забыть их, те дни.
И Киева раны живые,
И поступь советской брони.
Рассветом над Правобережьем
Был наш сокрушающий вал.
И ветер дыханием свежим
Здесь радостно всех обнимал.
Мой Киев! Мой Днепр величавый!
Сияйте, как зори весны!
Вам дали бессмертную славу я
Бессмертной Отчизны сыны!

В СОСТАВЕ ШТУРМОВОЙ ИНЖЕНЕРНО-САПЕРНОЙ

Июнь сорок четвертого…

Готовилась одна из крупнейших наступательных операций Советских Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне — Белорусская. Перед советскими войсками стояла задача разгромить наиболее сильную группировку врага — группу армий «Центр» и выйти к государственной границе СССР. Наступил исторический час для нашей Родины, когда советские воины повели сражения за окончательное изгнание фашистских захватчиков из ее пределов.

К проведению операции по разгрому центральной группировки гитлеровских войск привлекалось четыре фронта, в их числе 1-й Белорусский. В его полосе предстояло действовать и нашему полку.

Напомню, что после боев под Фастовом и Фастовцем полк был выведен в резерв и в конце января 1944 года направлен на доукомплектацию. Он прибыл в тот же танковый лагерь, где находился летом 1943 года.

За этот период у нас сменилось немало офицеров. Майор Василий Иванович Цетенко перешел на работу в Военную академию бронетанковых и механизированных войск. Вместо него на должность заместителя командира полка по политической части прибыл майор Иван Петрович Богатырев — худощавый, болезненного вида, заядлый курильщик. Простой и общительный, он, как мне казалось, в первые дни был немного напряжен, очевидно, нервничал, но вскоре это прошло. Выехал на учебу в Академию бронетанковых и механизированных войск и Герой Советского Союза старший лейтенант Адам Захарович Петушков. Были переведены в другие части: комсорг полка старший лейтенант Владимир Петрович Крупно, помощник командира полка по хозчасти капитан Андрей Григорьевич Ардашев и еще несколько человек.

На должность командира танковой роты вместо Махонина прибыл старший лейтенант Григорий Константинович Батурин. Появились и новые командиры взводов и командиры танков. Среди них командир взвода лейтенант Григорий Иванович Гузенко и командир танка лейтенант Андрей Денисович Бобылев, ранее служивший в 55-й гвардейской танковой бригаде 3-й гвардейской танковой армии.

Героя Советского Союза полковника Павла Михайловича Мугалева (звание полковника ему было присвоено после освобождения Киева) отозвали в Москву в распоряжение Управления бронетанковых и механизированных войск. Там решался вопрос о создании нескольких отдельных инженерно-танковых полков, поскольку из действующей армии стали поступать заявки на части, подобные нашей.

Конструктор получил назначение на должность старшего помощника генерал-инспектор а бронетанковых и механизированных войск. В его обязанность входило формирование и боевое использование тральных частей. Мугалеву трудно было расстаться с нашим полком, первым его детищем, где танкисты жили одной дружной семьей и где он стал Героем Советского Союза. Перед отъездом в Москву Павел Михайлович сказал Лукину:

— 166-й полк до конца останется для меня самым родным. И я, конечно, буду шефствовать над ним в первую очередь.

— Спасибо на добром слове, — ответил Лукин. — А мы — не подкачаем.

Они крепко обнялись на прощание.

Спустя некоторое время, на должность заместителя командира полка по спецтехнике прибыл хорошо подготовленный, тактически грамотный и опытный, отличавшийся большой энергией и работоспособностью майор инженерных войск Леонид Алексеевич Загозин, который прошел с полком весь дальнейший боевой путь.

Перемены коснулись и меня: я был назначен начальником штаба полка взамен убывшего в другую часть подполковника Германа Федоровича Малевича. А помощником начальника штаба стал старший лейтенант Иван Гаврилович Петренко. Позднее на должность моего помощника по разведке прибыл капитан Михаил Ефимович Яхнес.

В ночь на 20 июня 1944 года полк двумя эшелонами прибыл на станцию Василевйчи под Речицей в Белоруссии. К рассвету выгрузка из эшелонов и сосредоточение в близлежащем лесу людей и материальной части были закончены.

Мы с Лукиным отправились на машине искать командный пункт 2-й Рогачевской штурмовой инженерно-саперной бригады, в состав которой организационно включался полк. Бригада придавалась 1-му Белорусскому фронту, которым командовал генерал армии, позднее Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский, и представляла собой довольно сложный войсковой организм. Она объединяла шесть отдельных штурмовых инженерно-саперных батальонов, батальон ранцевых огнеметов, понтонный батальон, отдельный огнеметно-танковый полк, отдельный полк тральщиков, подразделения связи и тылового обеспечения. В ее состав входила также рота собак-миноискателей.

По дороге на КП я думал о том, как сложится судьба полка в новых условиях.

«Бригада, конечно, сильная и в достаточной степени универсальная, — размышлял я. — Имеет все необходимое для преодоления минно-взрывных заграждений и является мощным средством прорыва. Но, видимо, в полном составе, в одно и то же время и в одном и том же месте она применяться не будет. Поэтому нас по-прежнему, по всей вероятности, будут отдельно придавать армиям: общевойсковым или танковым. И по-прежнему останется двойная подчиненность: инженерная и танковая. Что ж, не привыкать…»

За размышлениями не заметил, как мы доехали до командного пункта.

— 166-й Киевский отдельный инженерно-танковый полк прибыл в ваше распоряжение в полном составе, — доложил Лукин командиру бригады полковнику Воронову.

Михаил Петрович Воронов — высокий, подтянутый, в начищенных до блеска сапогах — поздоровался с нами и после нескольких вопросов о состоянии личного состава и материальной части сказал:

— Полк придается 28-й армии генерала Лупинского. Готовьтесь к наступательным действиям. С вами пойдут пятый и шестой штурмовые батальоны нашей бригады. Задачу получите от командарма. Но, в принципе, вы включаетесь в состав штурмовых отрядов, куда войдут, кроме саперов, также огнеметные танки 516-го огнеметно-танкового полка. Местность лесисто-болотистая. Лишь в отдельных направлениях проходят дороги, и то проселочные. Вдоль этих дорог вам, вероятно, и придется «работать». На месте уточните. Познакомьтесь с начальниками служб бригады.

— Ну как, Николай Михайлович, — обращаюсь к Лукину на обратном пути, — оправдались наши предположения?

— А ты как думал? Бригада — это наша база, можно сказать, «причал». А действовать придется чаще в отрыве.

— Кажется, все-таки, быть нам саперами, — затрагиваю я его больную струну.

— Ну, это ты брось! Были танкистами и останемся танкистами. — И он сердито насупился. Я знал, что наш командир недоволен двойной подчиненностью, но ничего нельзя было поделать: такова особенность нашего полка.

От командарма генерал-лейтенанта А. А. Лупинского мы узнали, что 1-му Белорусскому фронту предстояло разгромить группировку противника в районе Бобруйска, для чего планировалось нанести два удара: северо-западнее Рогачева и южнее Паричей в общем направлении на Бобруйск. В дальнейшем частью сил фронт наступал на Пуховичи, а основными силами — на Слуцк.

На бобруйско-барановичском направлении войска 9-й армии противника с начала 1944 года занимали рубеж обороны по линии Здубичи — Городянка — Петровичи — Пружините — Подосины и далее на юго-запад до реки Припять. Рубеж был основательно подготовлен в инженерном отношении: построены дзоты, отрыты сплошные траншеи с ходами сообщения, всюду перед передним краем созданы противотанковые и смешанные минные поля.

Местность представляла собой сплошные леса и болота, пересекаемые притоками реки Припять. Танки могли здесь пробиваться только по основным дорогам, плотно заминированным противником. Именно здесь в направлении Пружините южнее Паричей прорывали вражескую — оборону 65-я армия под командованием генерал-лейтенанта П. И. Батова и 28-я армия под командованием генерал-лейтенанта А. А. Лупинского. Здесь предстояло проделать проходы и нашим тральщикам и саперам-штурмовикам.

После взлома всей первой полосы обороны и овладения рубежом Секиричи — Любань — Волосовичи для развития успеха вводилась в прорыв конно-механизированная группа генерал-лейтенанта И. А. Плиева. В ее состав входили 4-й гвардейский кавалерийский корпус и 1-й механизированный корпус, которым командовал генерал-лейтенант танковых войск С. М. Кривошеин. Обеспечение ввода конно-механизированной группы возлагалось на три штурмовых отряда. В каждый из них входили: стрелковый батальон, рота саперов-штурмовиков, взвод ранцевых огнеметчиков, взвод огнеметных танков, взвод тральщиков. Задача заключалась в том, чтобы уничтожить фашистские дзоты, противотанковые орудия, фаустников и проделать проходы в минных полях для прохождения наших танков по основным дорогам. Общее направление действий штурмовых отрядов — город Глусск, с обходом Бобруйска с юго-запада.

Да, это было нелегкое дело — пройти гиблые, заболоченные места, пройти с боями, стремительно. Требовалось самым детальным, скрупулезным образом организовать предстоящую атаку.

Подполковник Лукин со своими заместителями, офицерами штаба, командирами рот и взводов стремился использовать любую свободную минуту для углубленной, тщательной отработки взаимодействия с командирами стрелковых частей первого эшелона, артиллеристами, танкистами и саперами. Он лично проводил рекогносцировку с командирами наших подразделений и экипажей, уточняя границы минных полей противника, его передний край обороны, расположение огневых точек, намечая боевые курсы — места проходов тральщиков.

В подразделениях развернулась усиленная подготовка к действиям в условиях лесисто-болотистей местности. Пехотинцы невдалеке от переднего края учились плавать, преодолевать болота и речки на подручных средствах, а наши танковые экипажи вместе с саперами для каждой боевой машины заготавливали по два бревна самовытаскивания, шпоры к тракам гусениц, фашины, специальные треугольники для прохода через широкие рвы. Водители автомашин заготавливали маты из лозы. Механики-водители танков усиленно тренировались в преодолении различных препятствий, в быстрой замене поврежденных нажимов и дисков трала. По составленной мною разработке заместители командира полка и офицеры штаба проводили с танкистами занятия по теме: «Действия танков в условиях лесисто-болотистой местности днем и ночью».

Я спрашивал себя: что в первую очередь может определить успех прорыва? И приходил к выводу: только решительный и молниеносный удар штурмовых отрядов, четкие, согласованные действия каждого из них. Значит, надо добиться самого тесного взаимодействия тральщиков со всеми другими средствами прорыва внутри отряда.

Исходя из этого, по договоренности с Лукиным, я и сосредоточил усилия штаба главным образом на том, чтобы организовать по-настоящему слаженную боевую работу тральщиков со стрелковыми подразделениями, саперами-штурмовиками, с экипажами огнеметных танков и огнеметчиками-ранцевиками. Решением этой задачи мы чаще всего занимались втроем: помощник начальника штаба штурмовой инженерно-саперной бригады майор Михаил Борисович Вейсман, начальник штаба 516-го огнеметно-танкового полка капитан Иван Петрович Колбасюк (ставший впоследствии генерал-лейтенантом) и автор этих строк.

Каждый из нас имел на руках копию схемы расположения минных полей противника, добытую нашими разведчиками. Никто не мог более или менее определенно утверждать, насколько эта схема соответствовала действительности. Но все же она облегчила выбор направлений для преодоления проходов. Одновременно были определены участки, границы и момент снятия саперами своих мин для пропуска наших боевых машин, а также порядок обозначения проходов. Многие часы проводили мы в рекогносцировках, определяя и уточняя направления и порядок совместных действий подразделений.

Штабные работники тщательно разработали единую кодировку топографических карт, схему радиосвязи, установили сигналы атаки, прохождения своего переднего края, минных полей, переднего края обороны противника, выхода штурмовых отрядов на намеченные рубежи, вызова и переноса огня артиллерии и т. д.

Кропотливая отработка всех вопросов взаимодействие внутри штурмовых отрядов помогла нашим инженерно-танковым ротам, как они теперь стали официально именоваться, справиться с выполнением боевых задач.

Как всегда, целенаправленно, с учетом новой боевой задачи проводилась в подразделениях партийнополитическая работа.

Замполит майор Богатырев, порторг полка капитан Давыдов вместе с активом тщательно продумывали и решали вопросы расстановки коммунистов и комсомольцев в бою, их боевой подготовки. Они рассказывали о подвигах наших танкистов в битве за Днепр и освобождение Киева, популяризовали опыт боевого применения тралов. До сознания каждого нашего воина доводилось содержание листовок, разработанных политическими органами фронта и армии. Эти листовки играли большую роль в повышении наступательного порыва танкистов.

Немало потрудились в период подготовки полка к наступлению офицеры технической службы, ремонтники и тыловые подразделения.

24 июня в 7.00 громовое эхо артиллерийских выстрелов разбудило утреннюю тишину и далеко разнеслось по лесам и болотам. Сотни орудий и минометов извергали из своих жерл тонны раскаленного металла. Одновременно в воздухе разлился гул наших штурмовиков. Их удары по врагу были точными и неотразимыми. Наши самолеты точно и четко сбрасывали свой смертоносный груз по переднему краю 35-й вражеской пехотной дивизии.

Авиационная и артиллерийская обработка обороны противника продолжалась два часа. А за тридцать минут до ее окончания уже рванулись вперед со своих исходных позиций штурмовые отряды. В направлении Пружинище атаковал штурмовой отряд, в состав которого входил взвод тральщиков старшего лейтенанта Д. С. Нагуманова. Командирами танков взвода, кроме Нагуманова, были лейтенант А. Д. Добылев и младший лейтенант А. А. Ануфриев. С десантом саперов-штурмовиков на броне три тральщика устремились вперед. За ними шли три огнеметных танка.

Проселочная дорога, по которой они мчались к Переднему краю, перерезалась речушкой, мост через нее гитлеровцы взорвали. Примерно в 40–50 метрах за мостом проходила первая вражеская траншея, прикрытая минным полем.

Нагуманов приоткрыл крышку люка башни и скомандовал саперам:

— А ну, орлы, быстро фашины!

Те мгновенно соскочили на землю и расстелили фашины через речушку. А в это время над окопами врага еще рвались наши мины и снаряды, артподготовка еще не закончилась. Это благоприятствовало продвижению штурмового отряда. Взвод Нагуманова, а за ним и огнеметные танки без задержек прошли по фашинам через речушку и ринулись к замаскированным окопам. Саперы и стрелки продвигались за боевыми машинами, прикрываясь их броней.

Первым врезался в минное поле противника тральщик Ануфриева. За ним уступом шли машины Бобылева и Нагуманова. Под тралом Ануфриева одна за другой начали взрываться мины. Сплошное черное облако окутывало его «тридцатьчетверку». Сливаясь с огненным смерчем, поднятым нашей артиллерией, оно полностью закрывало передний край и ослепляло противника. Вокруг все гремело, ухало и стонало.

«Такой нагрузки диски долго не выдержат», — подумал я, наблюдая с бронетранспортера, где находилась штабная радиостанция, боевую работу штурмового отряда.

Приказываю начальнику радиостанции сержанту Сергею Попкову настроиться на волну взвода Нагуманова.

Вскоре опадающие клубы пыли и комья земли открыли сначала корму, а потом и весь застывший на месте тральщик.

— Что у тебя? — слышим по радио вопрос командира взвода, обращенный к Ануфриеву.

— Трал не идет.

— Осмотри и жди ремонтников. Мы прикроем.

Оказалось, трал первой машины, принявшей на себя не только больше десятка минных и фугасных взрывов, но и несколько бронебойных снарядов, был наполовину разбит. Вдобавок, перебило и гусеницу.

— Бобылев, оттяни в укрытие! — приказывает взводный командиру второго тральщика, одновременно ведя интенсивный огонь по врагу из пушки.

— Есть! — (твечает тот.

Переключаем рацию на волну сети взаимодействия, и я вызываю для прикрытия тральщиков пятиминутный налет артгруппы. Это дает возможность экипажу Бобылева быстро отбуксировать подбитую машину за ближайший холмик.

— Делай, как я! — принимает новую команду Бобылев и устремляется за танком Нагуманова по проходу, проделанному Ануфриевым. Оказалось, что мин больше нет, минное поле форсировано первым тральщиком.

— Ай-да Ануфриев! Ай-да молодец! — восторгался Лукин, вскочив в бронетранспортер. — Сейчас будем трогать за ними. Не забудь потом написать представление на орден.

Группа саперов "еще расчищала и расширяла проход, а стрелки с основной саперной командой уже орудовали в первой траншее, выбивая из нее и беря в плен оставшихся в живых фашистов. Доложив в штаб бригады и в штаб армии о действиях штурмовой группы, мы на бронетранспортере начали постепенно продвигаться вперед.

Тем временем тральщики, ведя за собой огнеметные танки, прорвали вторую и третью вражеские оборонительные позиции. Экипажи знали, что по проходам, вслед за ними, через искореженные, взломанные, дымящиеся вражеские траншеи устремились линейные танки и пехота первого эшелона армии. Действовали уверенно, без оглядки. Не встречая больше минных полей, они по команде Лукина перебросили тралы в походное положение — за корму танков. Так и двигались по проселку, по жердевым настилам и по лежневкам, не сходя в сторону, чтобы не залететь в топь. Двигались в общем направлении на Глусск. Время от времени на бреющем полете проносились гитлеровские истребители, и тогда над болотами раздавался треск пулеметных очередей. На подступах к крупному лесному массиву, прикрывавшему Глусск с. юга, тральщики попали под обстрел шестиствольных минометов. Но вреда он не причинил, и боевые машйны продолжали безостановочно углубляться в лес.

Но вот Нагуманов издали заметил; впереди, у развилки дорог Калоша-Любань, виднеется что-то похожее на завал. Едва он остановил машину, чтобы принять решение, как рядом с башней просвистела болванка. Дайлагай понял, что за завалом засада. Возможно, «тигр» или «пантера».

— Бронебойным, заряжай! — скомандовал он бань неру. Но в этот момент прогремел выстрел сзади. И сразу же еще один. Пушка за завалом умолкла.

«Бобылев! Вот выручил! — понял Нагуманов. — Но я все-таки и от себя влеплю». И он послал бронебойный снаряд прямо в центр завала, зная, что враг может находиться только там.

Подведя тральщик ближе, комвзвода увидел подбитую «пантеру», покинутую экипажем, о чем сразу доложил командиру полка. Вскоре по этой развилке начала бить еще одна «пантера» из другой засады. Чтобы не рисковать, Лукин приказал Нагуманову отвести машины на опушку леса. Но когда это было сделано, то оказалось, что тральщики находятся в тылу противника примерно на два километра.

Основная задача — проделывание прохода в минном поле — тральщиками Нагуманова была выполнена, а ведение боя в глубине обороны противника не входило в их задачу, тем более, что на подходе находились главные силы наступающих. Поэтому командир взвода был вправе решать самостоятельно, где и когда ему вступать в огневую дуэль. Он сделал правильный вывод, что это скорее не засада, а промежуточный оборонительный рубеж, что вскоре и подтвердилось. Понятно, для преодоления вражеского рубежа требовались совсем другие силы.

Вскоре подошли передовые части 28-й армии и сбили противника. Гитлеровцы начали поспешно отходить, наваливаясь прямо на экипажи тральщиков, оказавшиеся у них в тылу. Взводу Нагуманова пришлось нелегко: надо отбиваться от вражеской пехоты, а боеприпасы на исходе. Но все же атаки неприятеля удалось отбить. При этом было уничтожено до 50 гитлеровцев, 2 бронемашины, одна легковая машина и 2 миномета. Вместе с первым эшелоном наступавших экипажи тральщиков участвовали затем в освобождении города Любани, где захватили большие трофеи.

За этот бой Нагуманов, Бобылев и Ануфриев были награждены орденами Красной Звезды.

Я радовался за ребят, особенно за Нагуманова. Совсем еще юноша, 1922 года рождения, Дайлагай показал себя мужественным и бесстрашным воином. После первого боевого крещения на Днепре и под Киевом он стал кавалером ордена Красного Знамени, и вот теперь — Красная Звезда.

Вспомнилось, как впервые встретился я с Дайлагаем.

В мае сорок третьего он прибыл к нам на должность командира танка после окончания Казанского танкового училища. Стройный, подтянутый, жизнерадостный, с открытым взглядом черных глаз, Дайлагай как-то сразу располагал к себе.

— Давно в танкистах? — спросил его.

— Да нет, недавно. Немного до училища и в училище, — охотно ответил юноша.

— А что, наверное, хотел стать летчиком? Угадал?

— Точно. Очень хотел. Да не получилось. Ррачи за что-то там зацепились, — улыбнулся он.

— Ну и… не разочаровался?

— Нет. В танке тоже можно дать прикурить фашисту!

— А знаешь, почему я угадал? У нас немало таких, кто мечтал об авиации. Так что ты не один. Но считай, что тебя уже полностью посвятили в танкисты. Да еще и в тральщики! Комсомолец?

— Уже три года.

— Вот и чудесно. Смотри, не подведи.

Я знал, что такие, как Нагуманов, не подводят.

Когда дело касалось боевой учебы, ухода за оружием и техникой, несения службы, Нагуманов ко всему этому относился очень серьезно. Свой воинский долг он выполнял с высоким чувством ответственности. Словом, на этого паренька из-под Стерлитамака можно было положиться во всем. Танкисты уважали Дайлагая, а вскоре он стал настоящим любимцем полка. Получив взвод, Дайлагай, а танкисты называли его Димой, прекрасно справлялся с обязанностями и в бою и во время передышки между боями.

Несколько севернее, на втором участке полосы наступления 28-й армии, успешно действовал взвод тральщиков под командованием лейтенанта В. В. Лухтана. Взвод проделал в минном поле противника сплошной проход на глубину восемь километров и обеспечил прохождение по нему линейных танков. При этом отличились экипажи лейтенантов П. Е. Усова и П. И. Ветлугина.

На третьем участке наступления тральщики к проделыванию проходов не привлекались: не позволяли условия местности, которая была сильно заболочена. Здесь работали только саперы. А танки в штурмовом отряде действовали без тралов. Командовал ими старший лейтенант Г. П. Антипов.

В целом задачу полк выполнил: ио проделанным тральщиками проходам прошли без потерь все участвовавшие в операции танки и другие части. Всего было подорвано около 300 противотанковых и противопехотных мин[6].

Войска 28-й армии прорвали тактическую зону обороны противника на всю глубину и обеспечили ввод в прорыв конно-механизированной группы. И было приятно сознавать, что в этом заслуга и наших тральщиков.

Вечером 26 июня одна из передовых частей 1-го мехкорпуса с ходу захватила переправу через реку Птичь у населенного пункта Желвонец. Это дало возможность ускорить наступление в направлении местечка Городок, который к рассвету 27 июня был полностью очищен от захватчиков. А вслед за ним удалось освободить и населенный пункт Глуша.

В это же время сильный передовой отряд, в составе которого находилась инженерно-танковая рота старшего лейтенанта Батурина, перерезал шоссе Бобруйск — Слуцк.

В район юго-западнее Бобруйска вышел 1-й гвардейский танковый корпус под командованием генерал-майора танковых войск М. Ф. Панова. Этот корпус наступал с 65-й армией. Он вырвался вперед и, нанеся удар на Бобруйск с юго-западной стороны, преградил пути отхода немецко-фашистским дивизиям на запад и северо-запад.

Бобруйская группировка противника оказалась окруженной. Выход конно-механизированной группы в район Глуша, Городок, Глусск и успешное ее наступление в западном направлении создали подвижный внешний фронт окружения. Он непрерывно отодвигался от взятой в тиски в районе Бобруйска вражеской группировки, и попавшие в котел войска лишились возможности получить помощь извне. Экипажи тральщиков вместе с саперами-штурмовиками активно и действенно способствовали войскам 28-й армии полностью прорвать тактическую зону обороны противника с тем, чтобы конно-механизированная группа, войдя в прорыв, могла развивать успех уже в оперативной глубине.

29 июня был очищен от захватчиков Бобруйск, 30-го — Слуцк, к исходу 3 июля была освобождена столица Белоруссии — Минск, 8 июля — Барановичи. В эти города (исключая Минск) вместе с другими войсками среди первых врывались и танки нашего полка, действовавшие по приказу командования уже без тралов.

За 12 дней ударные группировки 1-го Белорусского фронта продвинулись на 150–170 километров. Белорусская наступательная операция советских войск завершилась полным успехом.


Утром 9 июля мы с Лукиным мчались на «виллисе» по дороге из Барановичей на Мозырь. Оттуда предстояло двигаться дальше по маршруту: Овруч, Коростень, Ровно, Луцк, Ковель. Следом за нами тянулась колонна автомашин полка, переходившего из Белоруссии на новое направление. Танки перевозились железнодорожным эшелоном. Начальником эшелона был назначен заместитель командира полка майор П. Н.Сабуров. Из командования с ним находились майоры Загозин и Богатырев.

С нами в машине ехали в качестве связных автоматчики Юшкевич и Анисимов.

День обещал быть жарким: ни облачка на небе, ни дуновения ветерка. На окраине Мозыря, под высокими тополями, сделали короткий привал. Осмотрели и дозаправили машины, особенно тщательно — грузовики с тралами, и снова в путь.

— Вот мы и почти на границе двух республик, — оглянулся я на утопающий в зелени Мозырь. — Покидаем одну и переходим в другую.

— Да, впереди снова наша Украина, — задумчиво отозвался Лукин. — Сколько с ней связано! Здесь служил, здесь встретил войну. Потом оборонял и освобождал Киев. А вот теперь еще раз выпало потрудиться на этой земле. Жаль, что Цетенко с нами нет. А Украину я люблю, крепко люблю! Хотя сам и русский, а сейчас тоже в душе чувствую себя немножко украинцем.

Да, пожалуй, это сейчас чувствовал каждый из нас. У каждого что-то было связано с Украиной. Она для нас была — мать родная, попавшая в беду, и перед нею мы все были в долгу.

— Вот мы и идем, чтобы окончательно выбить фрица с Украины! — стукнул себя кулаком по колену Николай Михайлович. — В Белоруссии сколько мы прошли? От Бобруйска до Барановичей? Ну, а здесь, помяни мое слово, рванем прямо в Польшу!

Лукин был прав. В штабе фронта меня снабдили картами вплоть до Вислы. Путь у нас лежал к Западному Бугу. Главную роль тут, конечно, играла армия Чуйкова, которой мы придавались. Ну, а для развития успеха, как всегда, нужен был танковый кулак.

— У нас уже все заметили: решающие события происходят на наших фронтах. А мы их прямые участники! Для нас ведь это — подарок судьбы! — с гордостью произнес Юшкевич. — И до самого последнего момента бьем фашистов без помощи союзников!

— Кстати, — вспомнил я. — В штабе мне показали экземпляр фашистского листка «Националь Цайтунг». Там насчет второго фронта пишут.

— Что же они пишут? — Это уже оживился до сих пор молчавший шофер машины Алексей Шевцов, рослый худощавый солдат с живыми серыми глазами, один из наших лучших водителей.

Я достал странички русского перевода:

— А пишут так: «Действительно ли центр тяжести войны переместился с востока на запад?». Это они имеют в виду высадку англо-американцев в Нормандии. И дальше: «Можем ли мы легкомысленно относиться к событиям, связанным с советским наступлением иа Восточном фронте и считать, что восток, так сказать, стал второстепенным театром войны? Никогда!..» Вот оказывается как: «Никогда!»

— Русских они боятся, а не тех, — резюмировал Шевцов.

— А как же! Чует волк… — поправляя на груди автомат, отозвался Юшкевич.

— Тут и концовка, — продолжал я зачитывать выписку. — «Главная опасность для Европы находится, как и раньше, на Востоке».

— Да-а! — протянул Лукин. — А вспомни лето и осень' сорок первого: «Красная Армия разгромлена!», «Россия разбита», «Война почти выиграна!» А теперь: «Главная опасность…» Вот как меняются песни-то.

Немного помолчали. Потом Юшкевич как бы'про себя проговорил:

— Интересно, есть у союзников тралы или нет? Применяли они их при высадке?

— Возможно, и применяли, — ответил Лукин. — Надо думать, побережье немцы тоже минами прикрыли. А Мугалев нам рассказывал, что англичане разрабатывали конструкции бойкового трала. Его и могли использовать. Американцы же вообще над созданием тралов не работали, надеялись только на саперов. Так что при всех условиях приоритет в этом деле принадлежит нам.


В ту пору мы не имели, да и не могли иметь определенных сведений о тральщиках других армий. Ведь все это относилось к области новейших технических средств борьбы и составляло военную тайну. И лишь спустя много лет после войны и я, и Лукин, и Мугалев найдем в книге Дэвида Ховарта «Утро в Нормандии» следующее описание использования англичанами танков-тральщиков при высадке войск вторжения на французском побережье:

«4 июня 1944 года отряды разграждения начали погрузку на плавсредства. На каждой самоходной десантной барже размещалось по одному отряду, в состав которого входили шесть саперных танков.

…Среди них были машины самых разнообразных типов: плавающие танки, танки-тральщики с бойковыми тралами, танки-путеукладчики, фашинные танки… самоходные аппарели, мостовые танки…

Танки-тральщики предназначались для разминирования местности. Танковый трал был смонтирован на обычном танке типа «Шерман» и представлял собой вращавшийся от основного танкового двигателя металлический барабан, который крепился к корпусу танка двумя удлиненными кронштейнами. К барабану были приварены цепи, которые с силой били по земле и подрывали своими ударами мины по пути движения танка-тральщика, оставлявшего за собой хорошо видимый след»[7].

Далее Шло описание практических действий танков-тральщиков на одном из участков высадки войск:

«Подмяв под себя проволочные заграждения, танк-тральщик вышел на первое минное поле и двинулся к видневшейся впереди дороге. Цепи бойкового трала били по мягкой песчаной почве, и танк чем-то напоминал огромную молотилку.

…К удивлению танкистов, им не удалось еще подорвать ни одной мины. Почва была очень влажной, а по мере приближения к дороге становилась все более вязкой и наконец превратилась в топкое болото, в котором прочно застрял танк Белла. В это время два других танка-тральщика из его отряда продвигались по более твердому грунту и успешно добрались до дороги; затем, развернувшись влево, они двинулись к небольшой деревушке Ла Ривьер…

…Первое минное поле, по которому шли танк капитана Белла и другие танки-тральщики отрядов разграждения, было заминировано бельгийскими минами, которые не взрывались либо потому, что слишком долго пролежали в сыром грунте, либо из-за плохого качества взрывателей. Второе минное поле, находившееся за дорогой, оказалось гораздо более заболоченным, чем думало английское командование, основываясь на данных аэрофотосъемки. Первый же танк, рискнувший начать траление этого минного поля, подорвался на мине, так как грунт был очень мягким и смягчал удары траловых цепей. Командиры других танков-тральщиков, которые добрались до дороги, сразу же определили, что это болото непроходимо независимо от того, есть там мины или нет. Они повернули влево и пошли по дороге к развалинам деревушки Ла Ривьер и далее в глубь территории. Таким образом, из двух минных полей, которые встретились танкам-тральщикам на этом участке побережья, одно оказалось слишком легким для траления (не срабатывали взрыватели бельгийских мин. — Б.К.), другое— слишком трудным»[8].

Хотя автор и не договаривает, но из его описания следует, что на этом участке высадки английские танки-тральщики оказались непригодными к выполнению своей прямой задачи и не сыграли отведенной им роли.

В одном из своих недавних писем ко мне Герой Советского Союза Павел Михайлович Мугалев, ныне лауреат Государственной премии, вот что написал по поводу книги Д. Ховарта:

«Читая книгу, свидетельствующую о просчетах в применении танковых бойковых тральщиков и плавсредств для средних танков, я с гордостью отмечаю, что подобных просчетов не было в практике Советской Армии.

Испытываю большое удовлетворение от сознания, что нами была выполнена конструкция каткового трала, не имевшего до этого аналогов за рубежом. Путных наземных противоминных тральщиков на Западе создать не сумели.

Бойковый тральщик был создан в Советском Союзе в 1933–1934 годах работниками одного из инженерных полигонов. Но ввиду повышения тактикотехнических требований к этому виду инженерной техники бойковый тральщик у нас распространения не нашел. Тем не менее конструкция была «подхвачена» английскими службами и пущена в производство. Видимо, не от хорошей жизни».

К этому следует добавить, что наземные тральщики во время войны были созданы и немцами. На берлинском полигоне нами был захвачен образец немецкого трала — неуклюжий, похожий на огромный бронированный каток-трамбовщик с массивными колесами, на которых крепились стальные башмаки. Такой громоздкий агрегат мог передвигаться с большим трудом, да и то по дорогам с твердым покрытием. На грунте трал оседал. По этим причинам боевого применения он не получил.

В США трал появился лишь десять лет спустя после окончания второй мировой войны. По конструкции он напоминал первые образцы наших катковых тралов. Но чрезмерный вес (32 тонны) и низкая проходимость делали и эту машину непригодной для боя. Лишь позднее в американской армии появился колейный трал весом около 20 тонн, внешне напоминавший наш трал ПТ-3 периода Великой Отечественной войны.

Все это еще раз подтверждает наш неоспоримый приоритет в создании и боевом применении танковых минных тралов, тем более в масштабе специальной инженерно-танковой части. В соревновании научной и конструкторской мысли в этой области наша страна неизменно занимала первое место.

К ЗАПАДНОМУ БУГУ

Эшелон с нашими танками прибыл под Ковель к вечеру 9 июля и разгрузился на станции Маневичи. 166-й инженерно-танковый полк в полном составе сосредоточился в кустарнике, примерно в пяти километрах западнее Ковеля.

Здесь мы узнали, что противник, удерживавший Ковель, несколько дней назад внезапно отошел на двадцать километров, оставив основательно оборудованные позиции. Попытавшийся его преследовать 11-й танковый корпус встретил заблаговременно подготовленную оборону и понес большие потери.

Отход на новый рубеж был, очевидно, предпринят фашистами в порядке «эластичной обороны». Увидев, что сильно выдвинутая вперед линия их фронта под Ковелем таит в себе опасность окружения, они приняли решение заранее вывести войска из-под удара, поступившись территорией.

Сосредоточившиеся под Ковелем войска 8-й гвардейской армии (бывшей 62-й) с приданными ей средствами усиления входили в состав левого крыла 1-го Белорусского фронта и предназначались для проведения новой наступательной операции.

Танкисты очень гордились тем, что им предстояло действовать в рядах прославленной армии, вынесшей на своих плечах всю тяжесть боев за Сталинград, под командованием прославленного полководца генерала В. И. Чуйкова.

В дни подготовки к наступательной операции шло усиленное обучение экипажей тральщиков, практически отрабатывались их совместные действия с танками непосредственной поддержки пехоты, саперами и гвардейскими стрелковыми подразделениями при прорыве обороны противника. Для этого в тылу наших войск были воспроизведены вражеские оборонительные позиции и созданы минные поля с использованием мин. 13 июля, после одного из таких практических занятий, командарм "Чуйков собрал в большой палатке штаба армии командиров стрелковых корпусов, дивизий и частей усиления.

Мы с Лукиным появились в палатке одними из первых. Доложив о прибытии, уселись в углу на раскладных стульчиках. Чуйков и начальник штаба армии полковник В. А. Белявский что-то обсуждали, наклонившись над картой. Когда все собрались, командарм окинул присутствующих быстрым взглядом и заговорил своим низким грубоватым голосом:

— Проведенные занятия показали неплохую слаженность подразделений различных родов войск. С завтрашнего дня — проводить планомерные рекогносцировки переднего края обороны противника на направлениях атак. Организовать самые тщательные рекогносцировки во всех звеньях. Штабу армии проверить, — кивнул он в сторону Белявского, который тут же встал, давая понять, что приказ принят к исполнению.

— Дивизиям первого эшелона армии, — продолжал Чуйков, — сегодня ночью сменить во второй и третьей позициях части обороняющейся здесь шестидесятой стрелковой дивизии. В первой позиции временно останутся подразделения этой дивизии с целью маскировки подхода наших соединений. Время их смены — отдельным распоряжением. Объявляю решение: армия прорывает оборону противника в центре оперативного построения войск левого крыла Первого Белорусского фронта. Направление главного удара — Любомль, Хелм. На второй день выйти к Западному Бугу, захватить переправы и плацдармы, обеспечить ввод и прорыв подвижной группы фронта — 2-й гвардейской танковой армии.

«Значит, с нами танки генерала Богданова, — отмечаю про себя. — И это еще не весь кулак. Удивительно, как успевает железная дорога быстро перебрасывать столько танков?»

Тем временем Чуйков продолжал:

— Учитывая, что противник однажды без нашего нажима уже отвел войска на двадцать километров, он может отойти и еще раз. Тогда возникнет опасность удара по пустому месту. Чтобы этого не случилось, мы за два-три часа перед наступлением проводим разведку боем. Противник не успеет изменить боевые порядки, вывести войска из-под удара артиллерии. С разведкой боем проводится тридцатиминутная артподготовка на всем фронте наступления армии. Удар главных сил должен наращиваться из глубины без промедления, с тем, чтобы действия разведывательного эшелона переросли в общее наступление. Для проведения разведки боем перед атакой главных сил выделить от правофланговой и центральной дивизии по два стрелковых батальона и от левофланговой дивизии — один стрелковый батальон. Каждому разведывательному батальону придать одну роту танков непосредственной поддержки пехоты и один взвод танков-тральщиков. Задача подразделений, назначаемых для разведки боем: преодолеть минные поля противника, овладеть его первой позицией, развивая наступление, занять высоты в глубине обороны. Боевой приказ поступит позднее.

Вслед за командармом отдал свои боевые распоряжения начальник штаба армии.

После совещания Лукин тут же уточнил у командиров дивизий номера стрелковых батальонов и танковых рот, выделенных для разведки боем, фамилии их командиров, договорился, где и когда их можно найти. Он решил уже завтра вывести на рекогносцировку командиров рот и взводов. А в последующие дни организовать доскональное изучение экипажами направлений атак своих танков-тральщиков.

— Итак, — прикидывал он вслух, когда мы направлялись на КП полка, — все три. роты тральщиков — Старокожева, Батурина и Махросенкова — пойдут в разведку боем с передовыми стрелковыми батальонами. Чтобы проделать на участке прорыва восемь проходов, как это требуется, надо на каждый проход выделить по два тральщика. И один взвод — в резерве… Этого будет достаточно. Пройдут и одиннадцатая отдельная гвардейская танковая бригада, и одиннадцатый танковый корпус, и боевые машины Богданова… А какая же получается общая глубина траления? Если учесть промежутки между минными полями — то не менее 10–11 километров. При всех условиях с задачей справимся. Обязаны справиться.

— Сделаем все, чтобы справиться, — подтвердил я.

Лейтенант Григорий Гузенко включил радиостанцию, опробовал мотор поворота башни, еще раз окинул взглядом заполненную снарядами боеукладку, поднял ограждение пушки.

— Механик, у тебя все в порядке? — спросил он по ТПУ.

— Все в порядке, товарищ лейтенант, — доложил механик-водитель сержант Иван Омельчук.

— Башнер, готов?

— Готов, товарищ лейтенант, — отозвался сержант Сергей Артемов.

— Заряжающий?

— Все готово, товарищ лейтенант, — щелкнув затвором пулемета, отрапортовал рядовой Ахмет Карамбеков.

Спустя минуту в открытый люк башни наклонился командир второго танка-тральщика лейтенант Фарит Шайхутдинов и доложил:

— Экипаж готов к выполнению боевой задачи!

— Рацию — на прием, люки закрыть, ждать команды! — отдал приказ Гузенко. — Во всех случаях сообразуй свое движение с моей машиной. Помни — идешь за мной уступом вправо. Прикрывай меня справа огнем. Выявляй орудия и уничтожай сразу, как только заметишь. И не забывай давать целеуказания танкам, которые ведем.

— Есть! — приложил руку к танкошлему Шайхутдинов, спрыгнул на землю и побежал к своей машине.

А вскоре на танке командира взвода появился посланный мной старший лейтенант Петренко.

И Петренко, и Гузенко были земляками, оба с Сумщины, только первый из Низов, а второй из Ахтырки. После назначения Ивана Гавриловича помощником начальника штаба Гузенко принял от него взвод танков-тральщиков. Сейчас старший лейтенант Петренко уже в качестве представителя штаба контролировал выход в атаку взвода Гузенко. В этот предрассветный час 18 июля 1944 года все офицеры управления полка были на исходных позициях танков-тральщиков.

— Готов? — спросил Петренко.

— Готов, товарищ старший лейтенант.

— Смотри, Гриша, не подведи. Рви без остановок.

— Не подведем!

Петренко взглянул на часы.

— Сейчас пять двадцать пять. Через пять минут ударит артиллерия. Трогаешь с первым залпом. Все. Запирай люк.

Ровно в 5.30 заиграли «катюши», открывая тридцатиминутную артподготовку.

Взбежав на холмик, Петренко увидел, как под артиллерийский гул дружно двинулись в атаку танки-тральщики, а за ними линейные танки. Вот они взобрались на гребень небольшой. высоты и скрылись за ее противоположными скатами. В этот момент я подъехал к гребню на «доджике». Петренко доложил — о выходе взвода в атаку.

С высоты было удобно наблюдать за ходом боя. Впереди, примерно в полутора километрах, лежало широкое желтое поле неубранной пшеницы. Через него, от расположившегося справа хутора до села Торговище, проходил передний край обороны. Только вчера фашисты обстреляли здесь из минометов рекогносцировочную группу. А сейчас над всей западной частью поля, занятой противником, сплошным черным смерчем вздыбилась земля. Раскрашенные желтыми полосами тральщики и идущие за ними танки 11-й гвардейской танковой бригады вскоре скрылись в высокой пшенице, окутанной клубами дыма и пыли.

Посмотрев вправо, в направлении передового наблюдательного пункта армии, замечаю несколько человек на наблюдательной вышке. «Наверное, там маршалы Жуков и Рокоссовский, — мелькнуло в голове. — Кто-то говорил, что они приехали в армию. Должно быть, видели, как пошли наши тральщики. Что ж, пошли нормально…»

После войны в воспоминаниях Маршала Советского Союза В. И. Чуйкова я встретил такую запись об этом моменте:

«За огневым валом поднялись в атаку разведывательные отряды. В шесть часов с минутами по проводам уже шли сообщения о том, что передовые отряды за танками НПП и танками-тральщиками ворвались в первые траншеи, овладели передним краем обороны и господствующими высотами. Я отдал приказ о переходе в наступление главными силами армии»[9].

Слева от нас остановилась машина полкового медицинского пункта. Полковой врач капитан медицинской службы Михаил Иванович Нагибин выпрыгнул из кабины, и, увидев меня, доложил:

— Товарищ майор, направляюсь в роту Батурина.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, но я хочу побывать в каждой роте с правого фланга до левого.

— Разрешите и мне с ними? — попросил Петренко.

— Действуй! И постоянно докладывай. Я с радистами — за центром боевого порядка.

— Есть! — приложил Петренко руку к пилотке и уехал с медиками.


…Лейтенант Гузенко зорко всматривался вперед, не отрываясь от окуляра телескопического прицела.

Вот па линии двух кустарников в центре пшеничного воля — исходное положение нашей пехоты. Справа и слева от танков-тральщиков замаячили фигуры поднявшихся в атаку стрелков. Еще метров через Сто — передняя граница противотанкового минного поля противника. Стена разрывов снарядов нашей артиллерии постепенно передвигалась в глубину вражеской обороны.

Где затаились противотанковые пушки гитлеровцев? Какими другими огневыми средствами прикрывает противник свои минные заграждения? И как эти огневые средства обнаружить? Высокая пшеница и мелкие кустарники хорошо маскировали вражеские огневые точки. Не видя ни одной цели, Гузенко решил бить из пушки прямо перед фронтом атаки танка-тральщика. Прогремели три выстрела, и вслед за ними раздался взрыв под тралом.

«Так, одну нащупали!» — лейтенант повел пушкой справа налево, пытаясь засечь какую-нибудь вспышку выстрела, но безуспешно.

Точно выдерживая курс, танк-тральщик командира взвода подорвал еще четыре мины и, ведя огонь из пушек и пулемета, подмял проволочное заграждение противника и с ходу прорвался через его первую траншею.

Следующее минное поле в глубине вражеской оборонительной полосы обычно находилось через два-три километра. Тральщик Гузенко продолжал безостановочное движение вперед и уже прошел вторую траншею, когда вдруг неожиданно вздрогнул от удара вражеского снаряда в башню. Гузенко не. сразу заметил, как сзади, по замасленной поверхности брони начали метаться язычки пламени. А заметив, выругал себя, что не доглядел.

Прежде чем приказать гасить огонь, Гузенко еще раз осмотрел поле боя. Вот пять «тридатьчетверок» развернулись вслед за ним в боевую линию и ведут огонь с ходу. Он заметил: тральщика Шайхутдинова не было. Это встревожило. Но в первую очередь требовалось ликвидировать очаг огня в своей машине.

— Механик, стань в воронку! Артемов и Карамбеков! Приготовиться к тушению!

Тральщик опустился в небольшую выемку и остановился. Башнер и стрелок выскочили на корму и принялись гасить огонь. Один сбивал пламя струей огнетушителя, а другой быстро набрасывал землю лопатой. В этот момент Гузенко услышал по рации голос Шайхутдинова:

— Впереди, справа, под холмом вражеская пушка. Иду в обход.

— Действуй! — ответил командир взвода и начал всматриваться в подножие холмика, покрытого чахлой, выжженной солнцем травой. Однако никакой огневой точки не обнаружил.

Но вот под холмиком мелькнула едва заметная вспышка. Гузенко мгновенно послал туда снаряд.

Спустя минуту он услышал сухой треск коротких очередей танкового пулемета и увидел, как с тыла, из-за холма, налетел на немецкую пушку тральщик лейтенанта Шайхутдинова.

— Молодец, Фарит! — продолжая наблюдать за движением второй машины, радовался командир взвода. — Теперь выходи на свой боевой курс, а мы — за тобой.

— Товарищ лейтенант, огонь затушили! — доложил Артемов.

— По своим местам! Механик, трогай!

Танк-тральщик командира взвода снова двинулся вперед.

Но вдруг Гузенко заметил, что «тридцатьчетверка» Шайхутдинова почему-то стоит на месте. Он запросил по рации о причине остановки и узнал, что машина загрузла на заболоченном участке. Раздумывать некогда. Командир взвода, ни на секунду не прекращая обшаривать телескопическим прицелом поле боя, приказал командиру танка:

— Отцепить трал! Вывести машину! Катки заберешь потом.

«Надо прикрыть ребят!» — беспокойно билась у него мысль. И как бы в подтверждение этих опасений сто взгляд «зацепился» за две немецкие пушки. Безупречно закамуфлированные под цвет местности, эти пушки-гаубицы были едва различимы на фоне опушки рощи, тянувшейся слева.

— Осколочным! — гаркнул Гузенко во всю мощь легких, и тут же сработавший, как автомат, Карамбеков, немного испуганно доложил:

— Готово!

Едва стреляная гильза стукнула об днище танка, как снова прозвучала команда лейтенанта:

— Осколочным!

— Готово!

Второй снаряд разорвался на огневой позиции гаубиц.

Одновременно от тральщика в том же направлении потянулась сплошная светящаяся нить трассирующих пуль. Это Гузенко давал целеуказание шедшим за ним «тридцатьчетверкам». Через мгновение снаряды полетели туда пачками. Теперь его тральщик забирал немного влево. Не переставая вести огонь с ходу, командир держал курс прямо на вражеские орудия, одновременно он старался обогнуть встретившийся Нагуманову заболоченный участок. И когда боевая машина командира взвода достигла артиллерийских позиций, оказалось, что расчеты. неприятеля были целиком уничтожены, а сами пушки-гаубицы в полной исправности попали в наши руки.

Вскоре подошел тральщик Нагуманова. Продолжая наступление, оба тральщика проложили проходы еще в двух минных полях. По следам тралов неотступно продвигались не только разведка, но и введенные в бой главные силы танков и пехоты. Теперь стало ясно, что оборонительная полоса противника взломана на всю ее глубину. Минные заграждения кончились, и взвод Гузенко сделал остановку на промежуточном сборном пункте, расположившемся в кустарнике, пропустив вперед танки непосредственной поддержки пехоты. Гузенко связался по рации с командным пунктом полка и кратко доложил нам о результатах действий и местонахождении своих машин. Одновременно он сообщил о потере связи с командиром роты капитаном Батуриным. Ему передали, что капитан Батурин погиб, а командовать ротой приказано старшему лейтенанту Антипову.

Позднее, из рассказов капитана Барабаша и подполковника Лукина, оказавшихся свидетелями гибели командира третьей роты, мы узнали следующее.

«Тридцатьчетверка» Батурина прошла почти всю первую позицию обороны противника, уничтожая его огневые точки и живую силу. На западной окраине маленькой деревушки Видуты снарядом перебило гусеничную цепь танка. Командир роты приказал механику-водителю сержанту Якименко осмотреть повреждение. Тот, стремясь выполнить приказ как можно быстрее, решил выйти из танка не через десантный люк, как поступают в таких случаях, а через люк механика. Едва он открыл крышку, как в люк влетел снаряд и разорвался внутри танка. Вместе с командиром роты погибли механик-водитель Якименко и находившийся в танке начальник инженерной службы полка старший лейтенант Журавлев. Заряжающий Фетисов получил осколочные ранения.

Лукин и Барабаш, въехав на танке в Видуты для уточнения результатов действий роты, увидели беспомощно стоявшую «тридцатьчетверку» командира, из которой валил густой черный дым. Барабаш, посланный Лукиным на поиски полковой медицинской машины, сумел перехватить ее в движении неподалеку от «Видут. Из экипажа удалось спасти только Фетисова. Установив, что танк Батурина был подбит огнем вражеской артбатареи, располагавшейся в кустарнике, примерно в одном километре юго-западнее Видут, Лукин передал по радио координаты для дивизионной артиллерии, и сосредоточенным огнем батарея была уничтожена.

С наступлением темноты полк танков-тральщиков полностью сосредоточился в районе сбора для приведения в порядок материальной части и уточнения боевых задач на следующий день.

Каков же был итог первого дня?

Решительная атака передовых батальонов, усиленных тральщиками и танками непосредственной поддержки пехоты, а также последующий ввод в бой главных сил дали возможность в течение первого дня прорвать первую полосу обороны противника на всю глубину и вклиниться во вторую полосу его обороны.

Танки-тральщики 166-го инженерно-танкового полка проложили восемь проходов в минных полях на всю глубину первой полосы обороны, подорвали до 80 противотанковых мин, уничтожили 12 полевых орудий, 18 минометов, 26 пулеметных гнезд, 2 самоходных установки и один танк. В полку потери составили четыре человека убитыми и столько же ранеными. Из боевой материальной части пострадал танк Батурина.

На следующий день атака началась в 7 часов утра. Сопротивление противника, оборонявшегося по западному берегу реки Плыска, было сломлено, и танки вырвались на оперативный простор.

К рассвету 20 июля передовые подразделения, в том числе тральщики, вышли к Западному Бугу — к границе с Польшей. Сердца танкистов наполнялись радостью и гордостью от сознания, что им довелось на этом участке очистить от гитлеровцев землю родной Отчизны и в числе первых выйти на государственную границу. К середине дня 2 июля Западный Буг был форсирован на фронте 15 километров.

По черной, разбитой гусеницами дамбе непрерывным потоком шли и шли за реку танки, машины с мотострелками.

Разметало берега старого Буга. Словно буря хлынула и выплеснулась на тот берег. Натиск советских войск нарастал и ширился. Вражеские части не успели прийти в себя и осесть на новом оборонительном рубеже, как снова пришлось бросать его.

Вслед за нашими танками неотрывно двигалась пехота.

За Бугом минных заграждений не оказалось, поэтому снятые с боевых машин тралы следовали в тыловом эшелоне, на колесных машинах.

21 июля была введена в прорыв подвижная группа фронта — 2-я гвардейская танковая армия. А вскоре рядом с солдатами и офицерами наших войск замелькали фуражки воинов 1-й Польской армии. Сформированная на территории нашей страны 1-я Польская армия продвигалась в полосе прорыва 8-й гвардейской армии. Именно здесь, в Забужье, западнее Ковеля, польские патриоты впервые за долгие годы войны ступили на родную землю.

Наш полк продолжал действовать на острие атак.

НА ПОЛЬСКОЙ ЗЕМЛЕ

Утром 22 июля я получил радиодонесение от командира 1-й инженерно-танковой роты старшего лейтенанта Старокожева о том, что его танки ведут бой на восточной окраине Хелма. Докладываю об этом Лукину.

— Сообщи в штаб армии, — приказывает он.

Не успел я дойти до нашего радийного «доджика», как подскакивает «виллис» начальника штаба 8-й гвардейской армии полковника В. А. Белявского. Рапортую ему о полученном донесении.

— Проверили? — не скрывает он своего сомнения.

— Не успел, товарищ полковник.

— Тогда нечего и докладывать. Проверьте лично. Он уехал, а я на мотоцикле вместе с разведчиком Федотовым быстро выдвинулся к Хелму, сразу увидел на его окраине наши «тридцатьчетверки» и радиограммой передал подтверждение в штаб армии.

Вскоре подошли танки передового отряда 2-й гвардейской танковой армии, и противник был полностью вышиблен из Хелма. Затем на улицах города появились и части 1-й Польской армии.

В этот же день в Хелме был создан и начал работать Польский Комитет Национального Освобождения как центральный орган народной власти. Весть о принятом им 22 июля Манифесте к польскому народу, казалось, незримо опережала стремительно перемещавшуюся к Варшаве линию фронта…

Итак, советские воины, выполняя свою священную интернациональную миссию, приступили к освобождению польской земли от немецко-фашистских захватчиков.

24 июля войсками 8-й гвардейской и 2-й гвардейской танковой армий был очищен от гитлеровцев город Люблин, который в дальнейшем, до освобождения Варшавы, служил временной столицей Польской республики.

От Люблина наш полк вместе с частями 2-й танковой продвигался на северо-запад в направлении Лукува. Для вражеских заслонов, стоявших на рокадных дорогах, подчас фронтом к востоку, появление в их тылу советских танков оказывалось неожиданным, спутывало все боевые порядки. Уклоняясь, не принимая боя, страшась охвата с флангов, они или рассеивались по лесам, или же поспешно отходили на другие промежуточные рубежи, откуда их сбивали снова. Перед нами постепенно распахивались пути в глубь польской земли. При подходе к окраинам польских сел мы еще издали видели распрямляемые ветром над крестьянскими хатами полотнища бело-красных флагов.

После восьми дней непрерывного наступления наши танкисты входили в польские вески. Все эти белеющие в густых садах Вульки, Вишнювки, Ленчны, Пшевлоки, Тлущи, Воломины мало чем отличались от наших сел. Только когда достигнешь середины деревни, где неизменно привык видеть сельсовет, правление колхоза и клуб, вдруг видишь круто взнесенные к небу темные, с прозеленью стены костела. А неподалеку, в глубине огороженного проволочной сеткой безлюдно-го парка, — какой-нибудь господский особняк. И сразу остро чувствуешь, как далеко родина…

На улицах Минск-Мазовецка, где полк сделал короткую остановку, все чаще можно было видеть солдат Войска Польского. Замполит майор Богатырев решил созвать коммунистов и комсомольцев, чтобы побеседовать о взаимоотношениях с воинами армии Зигмунда Берлинга.

— Это наши товарищи по оружию, — говорил он танкистам, — уже прошедшие первые испытания и в боях под Ленино, и в Белоруссии, да и иа своей родной земле. С ними теперь бок о бок пойдем и дальше, к границам Германии, до самого гитлеровского логова. Так что надо друг к другу — честь по чести. Если старший по званию, — значит приветствовать, как приветствуешь своего. В чем-либо выручить? Не отказывай, как не отказываешь своему. Ваша задача — рассказать об этом всем нашим людям. Рассказать о предстоящих встречах, о том, что мы делаем одно общее дело: вгоняем в землю фашистов. Это понятно, товарищи?

— Понятно, — прозвучало дружно в ответ.

— Можно вопрос, товарищ манор? — поднялся с травы лейтенант Гузенко.

— Давайте.

— Насчет кокарды…

— Что именно?

— Да орел на ней двуглавый… Не пойму, у нас при царе орел был… И тут…

— Вот что тебя волнует. Ясно. Действительно, орел, только не тот. Его опасаться нечего. Он тоже против того, двуглавого, дрался. А своего орла они называют пястовским. Был у них когда-то много веков назад предводитель, вождь Пяст, который объединил все польские земли. Вот и сейчас польский народ этого добивается, надеется на нашу помощь. Мы ему и помогаем. Уразумел, Гузенко?

— Так точно, уразумел.

— Могу добавить, гимнастерки на жолнерах из той же хлопчатки, что и твоя. И той же общей родословной пистолеты и автоматы. Вот только и разница — конфедератки да иные погоны и знаки различия, еще язык вперемежку — польский и русский. Надо помнить главное — у нас братство по оружию.

«Да, братство по оружию — великое дело, — размышлял я, направляясь к машине взвода связи, — особенно, если учесть, какие коварные замыслы в отношении своего народа вынашивают всякие миколайчики из эмиграции, на какое предательство идут… А насчет орла я и сам услышал впервые. Грамотей, называется…»

Из машины связистов доносились звуки' балалайки. Когда я подошел ближе, то увидел, что играл старший сержант Сергей Попков. Рядом — командир взвода младший лейтенант Николай Веденкин. Заметив меня, они мгновенно встали. Я разрешил сидеть и сам примостился у стола со смонтированной на нем штабной рацией.

— Когда вы расширите свой репертуар? — полушутя спрашиваю Попкова. — Все барыня да барыня…

— Он еще и комаринскую умеет, — пришел на помощь своему помощнику Веденкин.

— Не успел научиться, товарищ майор, — смущенно отозвался старший сержант.

— Ничего, придет время, научитесь. Смотрите только, не вздумайте бить по струнам при включенном микрофоне.

— Что вы, товарищ майор!

— Ладно, ладно.

И все-таки, спустя примерно месяц, во время одной из пауз между боями случилось то, о чем я предупреждал: ребята забыли проверить микрофон и игра на балалайке нашего радиста пошла в эфир. Контрольная радиостанция штурмовой инженерно-саперной бригады зафиксировала нарушение радиодисциплины. Ну и влетело же тогда и Веденкину, и Попкову, а заодно и всем нашим радистам!

Но это произошло позднее, а сейчас спрашиваю Веденкина:

— Вы были на беседе замполита?

— Так точно!

— Сегодня же потолкуйте об этом со всем взводом.

— Есть!

Я посмотрел на часы.

— Давайте послушаем Москву.

Попков настроил приемник. Передавалась вечерняя сводка Совинформбюро. На Сандомирском плацдарме шли тяжелые бои. Союзники высадились в Южной Франции и заняли Ниццу. Второй Белорусский фронт взял Осовец — крепость на подступах к Восточной Пруссии.

Сводка закончилась. Приемник выключили.

— Товарищ майор!

— Да?

— А как с Варшавой? — Попков смотрел на меня из-под черных густых бровей беспокойным взглядом глубоко посаженных глаз.

— Достается Варшаве… Горит… Спровоцировали там восстание эмигрантские реакционные политики раньше времени.

— Небось, на нашу помощь рассчитывали варшавяне…

— Кто рассчитывал, а кто и нет… Есть такие, что шарахаются от нас, как черт от ладана.

— Чем же это мы их прогневали?

— Тем, что наши отцы выгнали помещиков и капиталистов в семнадцатом году… Понимаете? Вот оттого и Люблин им, словно кость в горле… Им подавай сейм другой — буржуазный, в цилиндрах, в белых перчатках. Потому Бур-Комаровский с Миколайчиком и заторопились с Варшавой. И не захотели ничего согласовывать с нашим командованием. Им важно опередить и Войско Польское, и нас. А то, что люди гибнут, кровь льют, — это их мало волнует. Преступники они по отношению к своему народу.

Возвращаясь в штаб, размещенный в одном из домов на окраине села, я думал, все ли успел сделать для представления к наградам людей, отличившихся в боях от Буга до Седлеца? Все ли необходимые сводки и донесения отправил? Все ли действия танкистов мы с командиром полка проанализировали? Какие еще нужно организовать разборы проведенных боев с тем, чтобы не повторять ошибок, а лучший боевой опыт оперативно распространить среди всех экипажей? Все ли сделали и делают мои помощники капитаны И. Г. Петренко и М. Е. Яхнес по сбору и систематизации сведений о противнике и обстановке в целом?

У любого штаба всегда много забот: и при подготовке к бою, и во время боя, и в паузах между боями. Мозг войскового организма, каким является штаб, никогда не отдыхает. Особенно высокую ответственность мы, штабные офицеры, чувствовали теперь, когда шли бои за освобождение Польши. Мы глубоко понимали, что являемся непосредственными участниками того самого освободительного похода Советских Вооруженных Сил, к которому давно готовились. И мы с гордостью читали в те дии в люблинской газете «Любельена»: «Если бы не помощь СССР, то не было бы сейчас Польши. Эту кратко выраженную объективную правду мы должны навсегда запомнить и передавать ее нашим детям и внукам»[10].

В августе 1944 года все мы с большой радостью узнали, что наш 166-й Отдельный инженерно-танковый полк за успешные действия по прорыву немецкой обороны западнее Ковеля награжден орденом Красного Знамени. Теперь он именовался «Киевский Краснознаменный». Одновременно пришел приказ о присвоении Николаю Михайловичу Лукину звания полковника. Были повышены в званиях и должностях некоторые другие офицеры. Иван Антонович Махросенков убыл в распоряжение Главного управления кадров для получения нового назначения. Вместо него ротой стал командовать прибывший из резерва старший лейтенант Алексей Павлович Заборский.

Организационно полк оставался в составе 2-й штурмовой инженерно-саперной бригады резерва ВГК, приданной 1-му Белорусскому фронту. Однако он по-прежнему рассматривался вышестоящими начальниками как отдельная танковая часть и до конца года многократно перебрасывался с одного участка фронта на другой для выполнения различных боевых задач. Полк участвовал (без тралов) в освобождении города Седльце, в боях по расширению плацдарма на реке Нарев под Сероцком, в уничтожении вражеской группировки северо-восточнее Варшавы в районе Яблонно-Легионово, при отражении контратак противника под Дем блином.


В боях под Яблонно-Легионово геройской смертью погиб один из лучших наших командиров танковых взводов Дайлагай Сыраевич Нагуманов, которому перед тем было присвоено звание старшего лейтенанта. Татарин по национальности, скромный, всегда веселый, жизнерадостный, он был человеком большого мужества. И вот, в свои двадцать два года, комсомольцу Нагуманову, родившемуся и выросшему в селе Левашовке неподалеку от Стерлитамака, выпало совершить беспримерный подвиг в борьбе с гитлеровскими захватчиками на польской земле.

Утром 13 октября 1944 года танкисты совместно со стрелковой частью выбили фашистов из фольварка Велишев, к северу от Яблонно-Легионово, нанеся им серьезный урон.

Однако гитлеровцы, у которых в тылу находилась Висла, не имели другого выхода и во что бы то ни стало пытались удержать предмостное укрепление, вернуть утраченные выгодные позиции. Перегруппировавшись, во второй половине дня они двинулись в контратаку.

Нагуманов метко вел огонь из-за небольшого холмика, поражая один вражеский «панцерник» за другим. Еще до начала немецкой контратаки он наметил ориентиры и определил расстояния до них. Едва танк противника появлялся поблизости с ориентиром, как тут же попадал в перекрестие прицела нагумановской пушки, и раздавалась команда:

— Бронебойным!

Башнер сержант Жигалин мгновенно досылал снаряд, и гремел выстрел.

Тем временем стрелок-радист младший сержант Кононов поливал перебегавших гитлеровцев пулеметными очередями. Метким огнем экипаж уничтожил четыре танка и до тридцати гитлеровцев.

В наушниках прозвучала команда капитана Старокожева:

— Вперед!

Дайлагай тут же приказал механику-водителю старшине Фонову:

— Огибай высоту справа и держи курс на угол рощи.

— Есть, на угол рощи!

Нагуманов видел, что слева от него, ведя огонь с ходу, выдвигается с тремя «тридцатьчетверками» командир роты.

Фашисты не ожидали танковой контратаки. Вначале они растерялись, но, убедившись, что здесь действует всего одна рота, перестроились и пошли навстречу.

Машина Дайлагая попала под удар сразу двух «пантер». Но старший лейтенант не потерял хладнокровия. Отрывисто и четко подавая команды, он не переставал стрелять с ходу. Орудие едва успевали заряжать. Одна «пантера» загорелась, вторая скрылась за холмом. И тут Нагуманов заметил, как еще один немецкий танк наводит из-за укрытия пушку в сторону машины Старокожева.

Дайлагай открыл беглый огонь по укрывшемуся «панцерннку». Одним из снарядов он срезал полствола вражеской пушки. Используя складки местности, фашистская машина ретировалась с поля боя.

Нагуманов начал преследование. Уже настигая «панцерник», он вдруг обнаружил, что попал в засаду. Четыре вражеских танка с черными крестами на броне, зловеще покачивая длинными стволами пушек, медленно двинулись со стороны Велишева. Смельчак принял бой. Последними снарядами, еще остававшимися в боеукладке, он поджег три «пантеры». Но и фашистам удалось зажечь советский танк. Надо было немедленно принимать решение. И старший лейтенант принял его. Остановив машину в укрытии, он приказал экипажу:

— Всем покинуть танк! Отправляйтесь на исходную, доложите ротному. Старший — Фонов.

— А вы? — спросил механик.

— Без вопросов! Выполнять! Живо! — резко потребовал командир.

Взяв с собой пулемет, танкисты покинули пылающую машину и отползли чуть в сторону, ожидая старшего лейтенанта. Но крышка люка захлопнулась, выплеснув наружу облако дыма. Дайлагай остался в танке. Перебравшись в отделение управления, он сел за рычаги и включил передачу.

Танкисты видели, как дернулись гусеницы, как рванулась вперед на врага израненная, оставлявшая за собой черный шлейф машина: Нагуманов повел ее на таран.

Затем они услышали страшный грохот взрыва. В вечернее небо взметнулся столб пламени…

Так, до конца выполнив воинский долг, разбив своей горящей машиной тяжелый танк противника, пал смертью героя комсомолец Дайлагай Нагуманов. Указом Президиума Верховного Совета СССР ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Вот что рассказали позднее польские граждане Станислав Бальковский и Владислав Понтек, когда весь район Яблонно-Легионово был очищен от гитлеровцев.

Небольшое село Велишев было целиком уничтожено фашистами. Жители его спасались, как могли. Скрывались в густом кустарнике и Понтек с Бальковским. Местность здесь лесисто-всхолмленная. И вот, у одного из холмов они увидели такую картину: три немецких танка со сбитыми набок башнями уткнулись в землю. Неподалеку от них лежала груда обгоревшего порыжелого металла. Они разглядели в ней остатки двух танков: немецкого и советского. Ствол «тридцатьчетверки», проткнув маску вражеской машины, ушел внутрь башни… Неподалеку на земле лежал шлем советского танкиста.

Так, проведя танковый таран, отдал свою молодую жизнь Дайлагай Нагуманов.


Война ушла далеко на Запад. В свои селения вернулись польские крестьяне. Они собрались на холмах, где 13 октября 1944 года разгорелся ожесточенный бой, бережно извлекли останки павших советских воинов и перенесли их на самое видное место в округе.

Позднее, по решению Польского Красного Креста и общества польско-советской дружбы, останки Д. С. Нагуманова и других захороненных вместе с ним советских воинов были перевезены в братские могилы на кладбище-мавзолей при аллее Жвирки и Вигуры в Варшаве.

Спустя 30 лет, в 1974 году мне довелось побывать в Польше в качестве одного из победителей конкурса журнала «Огонек» на лучшее знание Польской Народной Республики. Я посетил советское воинское кладбище-мавзолей в Варшаве. Внимательно осмотрел таблички, установленные на братских могилах павших в районе Велишев — Яблонно-Легионово, но не обнаружил имени Нагуманова. Выяснилось, что польские товарищи не имели всех необходимых данных. После моего представления, сделанного Польскому Красному Кресту на месте, меня заверили, что фамилия Героя Советского Союза Дайлагая Сыраевича Нагуманова будет занесена в списки захороненных. В те же дни я выступил на страницах газеты Войска Польского «Жолнеж Вольности» с рассказом о героическом подвиге Д. С. Нагуманова, совершенном на польской земле. Сделал также представление в Москву.

Прошло около четырех лет, и в июне 1978 года я получил сообщение из Москвы от Исполкома Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР, текст которого привожу:


«Уважаемый Всеволод Степанович!

Польский Красный Крест просит передать Вам, что фамилия Героя Советского Союза старшего лейтенанта Нагуманова Дайлагая Сыраевича внесена в списки захороненных на советском воинском кладбище в г. Варшаве, ул. Жвирки и Вигуры, в братской могиле № 308.

Зам. начальника правления по розыску

Исполкома СОКК и КП СССР

Р. Л. Кузнецова».


Я считал своим долгом от имени однополчан довести до конца дело увековечения памяти нашего героя в Польше и глубоко благодарен всем, кто оказал мне в этом помощь.

В городе Стерлитамаке свято хранят и чтут память о своем земляке-герое. У входа в школу № 4, где он учился, установлена мемориальная доска. В школьном музее Боевой славы, посвященном Нагуманову, большой портрет героя, написанный местным учителем физики.

Имя Дайлагая носит пионерская организация школы. А жители Стерлитамака, останавливаясь на углу улиц К. Маркса и Д. Нагуманова, еще и еще раз вчитываются в скромную табличку, и перед их глазами встает образ бесстрашного советского воина, отдавшего жизнь за свободу и честь не только своей Родины, но и польского народа.

Грамота Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Дайлагаю Сыраевичу звания Героя Советского Союза украшает большую экспозицию городского музея, посвященную Великой Отечественной войне.

Именно к таким героям относятся строки из стихотворения поэта Роберта Рождественского:


Будут ракеты мчаться,
пыля,
В кромешной
межзвездной мгле…
Минутой молчанья
почтит Земля
Тех,
кто лежит в земле.
Тех,
кто, мечту согревая в груди,
Не ждал готовых дорог,
А в трудные дни
ступенькою лег
На общем нашем пути.

После гибели Нагуманова Лукин, посоветовавшись со мной, решил назначить командиром танкового взвода лейтенанта Бобылева.

Видя, как тяжело переживает Бобылев потерю своего командира и боевого друга, я сказал ему:

— Андрей Денисович, помни, что ты — боец. Нельзя полностью отдаваться чувству скорби. Нацель себя и своих людей на то, чтобы отплатить врагу за горечь утраты. Понял?

— Понял, товарищ майор. Отплатим.

А вскоре он подтвердил свои слова на деле.

Во взводе оставалось два танка: лейтенанта Андрея Бобылева и лейтенанта Федора Герасименко. Они стояли в засаде на опушке кустарника. Впереди, на песчаном холме, тоже покрытом мелким кустарником, занимал позицию стрелковый батальон. Дальше, по скатам двух небольших высот, — вражеские траншеи. На высоте слева был оборудован окоп для «тигра», который имел широкую зону обстрела. Пулеметным огнем он не давал поднять головы нашим стрелкам.

Нам с Лукиным с НП было видно, что при налете авиации фашистский танк уходил с высоты и укрывался в лесу. Это, конечно, заметил и Бобылев.

— Уничтожить «тигр»! — скомандовал Лукин.

— Понял, выполняю.

И вот уже мы наблюдаем, как две «тридцатьчетверки» начинают «охоту». Выдвинувшись к переднему краю своей пехоты, они из-за кустарника сделали по два выстрела бронебойными. «Тигр» огрызнулся. Бобылев сменил позицию. Он примерялся, прикидывал, как получше поразить «панцерника». Ведь с какой стороны не подойдешь — из окопа торчит только его пушка.

— Приготовь подкалиберные снаряды. Выжди, пока появятся наши бомбардировщики, — ориентирует Бобылева Лукин. Он делает расчет на то, что при появлении бомбардировщиков танк попытается уйти с высоты.

Когда на востоке загудели самолеты, «тигр» вышел из окопа и в какой-то момент оказался перед взводом Бобылева как на ладони. С командирской машины в него тут же были посланы два снаряда. Одновременно ударила и пушка Герасименко. «Тигр» загорелся. Из его экипажа никто не успел выскочить.

Бобылев и Герасименко возвратились на исходные позиции с чувством выполненного долга. Они отомстили за гибель своего боевого друга.


До конца года нас продолжали перебрасывать для участия в боях с одного участка фронта на другой. Наши танки действовали как с тралами, так и без тралов.

Расскажу здесь об этом кратко.

18 октября наш полк совершил марш на север, к городу Сероцку. Здесь, в полосе 70-й армии, он участвовал (без тралов) в боях за деревню по расширению Наревского плацдарма, между Пултуском и Сероцком, а на следующий день — на подступах к Сероцку.

20 октября наши танки с тралами вели бой за село Веже, северо-западнее Сероцка, проделывали, проходы в минных полях для 68-й танковой бригады. Затем линейные танки прошли по этим проходам, и Сероцк был освобожден.

29 октября наш полк действовал совместно с 16-й танковой бригадой западнее Сероцка.

30 октября участвовали в прорыве на населенный пункт Нестешпово. Минных полей разведка не обнаружила. Шли без тралов, поддерживая атаку стрелкового полка в направлении Пултуска.

1 и 2 ноября отражали ожесточенные вражеские контратаки.

4 ноября участвовали в проведении удара на Пултуск. Затем снова стали в оборону.

Я назвал лишь некоторые из боев «местного значения», в которых нам довелось участвовать на польской земле. Наш полк понес потери в людях и боевой технике, но стоявшие перед ним задачи выполнил.


25 ноября полк был выведен из подчинения 70-й армии и перешел на юг, в направлении населенного пункта Тлущ, где мы уже находились ранее, во второй половине сентября. После выхода в назначенный район сразу приступили к приведению в порядок боевой материальной части, пополнению всех видов запасов и санитарной обработке личного состава.

8 января 1945 года полк совершил ночной марш к передовой и сосредоточился на правом берегу Вислы. Неподалеку саперы построили через Вислу мост грузоподъемностью 60 тонн. Мост был проложен на мангушевскнй плацдарм, где действовала 8-я гвардейская армия. Мы возвратились в ее полосу для участия в новой крупной наступательной операции наших войск. Все понимали, что в этом наступлении нашим инженерно-танковым ротам предстоит вернуться к своей главной «тральной» роли.

В этот период в полную силу развернули свою деятельность ремонтники во главе со старшим техником-лейтенантом Меметом Османовичем Османовым, транспортники роты технического обеспечения капитана Николая Васильевича Чешковского, сменившего переведенного в другую часть капитана Егорова, медики капитана медицинской службы Михаила Ивановича Нагибина, хозяйственники помпохоза капитана интендантской службы Андрея Михайловича Неудаченко. Активно работали служба снабжения горюче-смазочными материалами, руководимая старшим техником-лейтенантом Михаилом Андреевичем Бараном, и весь личный состав тыловых служб.

Санитарная обработка людей, планомерное накопление всех видов запасов для обеспечения будущих боевых действий наряду с проведением занятий по боевой и политической подготовке — все это, как и многое другое, являлось в тот момент основным содержанием жизни подразделений.

В эти дни работники штаба решали вопросы организации надежного непрерывного охранения, анализировали и обобщали боевой опыт, разрабатывали отчетную документацию по проведенным боевым действиям, составляли наградные материалы, организовывали однодневные занятия по боевой и политической подготовке.

С начальником связи капитаном Александром Александровичем Жиликовым и командиром взвода связи младшим лейтенантом Николаем Васильевичем Веденкиным я самым тщательным образом анализировал работу связистов в ходе прошедших боев, выявлял ошибки и просчеты, приводившие в отдельных случаях к нарушению связи с танковыми подразделениями. Мы всесторонне продумывали меры обеспечения полной надежности функционирования в динамике боя радиоканала: штаб — танковая рота — взвод.

Основное содержание партийно-политической работы этих дней составляли беседы с личным составом о военно-политическом и международном положении СССР, о советско-польских отношениях, о взаимоотношениях с местным населением.

Надо сказать, что поляки относились к нам очень хорошо и благожелательно, как к своим освободителям. В целом же обстановка на польской земле в te дни была весьма сложной. Реакционные круги Из эмиграции и на местах предпринимали немалые усилия, чтобы ослабить демократическое движение за обновление страны. Польское эмиграционное правительство, находившееся в Лондоне, большую ставку делало на свои подпольные вооруженные силы на польской земле — на Армию Крайову. Эти обстоятельства нашим офицерам приходилось учитывать, занимаясь воспитательной работой среди воинов.

Командир полка, замполит, офицеры управления, командиры подразделений чаще, чем раньше, проводили беседы о политической и воинской бдительности, об освободительной миссии нашей армии, о необходимости высоко нести достоинство советского воина и поддерживать образцовую воинскую дисциплину.

Как всегда, в партийно-политической работе уделялось большое внимание воспитанию у танкистов высокого наступательного порыва.


Однажды, во второй половине ноября, в наш полк снова прибыл полковник Мугалев, теперь уже в качестве представителя управления бронетанковых и механизированных войск Красной Армии. Павел Михайлович занимался организацией боевого использования вновь сформированных под его руководством тральных частей.

В большой комнате штаба собралось много желающих повидаться с Павлом Михайловичем, узнать от него новости.

— Мне очень приятно снова побывать в родном полку, встретиться с вами, — сказал Мугалев, обращаясь к присутствующим. — К сожалению, у меня мало времени: завтра должен ехать.

— А если мы не отпустим? — сидя за столом рядом со мной, полушутя спросил Лукин.

— Надо, Николай Михайлович, надо. А ты знаешь, что такое «надо» на войне.

— Знаю, знаю. Тебя не переспоришь. Расскажи, как Москва, что нового.

— Москва на старом месте, — улыбнулся Мугалев. — Живет напряженной деловой жизнью. О налетах фашистской авиации москвичи уже забыли. Что касается наших тральных дел, то могу сообщить, что ваш полк теперь не один. Сформировано еще семь таких же частей-тральщиков. И я сейчас езжу, чтобы организовать и обеспечить правильное их боевое использование.

— О, значит, нашего полку прибыло! — воскликнул Лукин с энтузиазмом. — Поздравляю вас, Павел Михайлович!

— Спасибо, спасибо, — тепло ответил Мугалев. — А я вас поздравляю с образцовым выполнением задач. Об этом данные у меня уже есть. Надеюсь, что в дальнейшем вы будете так же держать и останетесь на высоте.

— Так ведь все будет зависеть от Михайлина, — улыбнувшись, Николай Михайлович взглянул на недавно прибывшего из резерва командира танка Петра Михайлина, худенького, скромного младшего лейтенанта. — Как, Михайлин?

— Так точно, не подведем! — вытянулся тот по стойке смирно. — Тут до Берлина рукой — подать!

— Готовьтесь снова идти в особом эшелоне, то есть на самом острие атаки, — обратился к нам Мугалев. — Хотя уставами такой эшелон не предусмотрен, фактически он создавался не раз. Тральщики, поддерживаемые самоходными установками и специально выделенными танками, входят в ядро такого эшелона. Вместе идут саперы-штурмовики, разведчики, иногда — огнеметные танки. Состав такой группы может, конечно, меняться. Неизменным остается только наличие в ней тральщиков. На вас командование возлагает очень большие надежды, и я уверен: вы их оправдаете.

Танкисты беседовали с Павлом Михайловичем Мугалевым до позднего вечера. А наутро он выехал в другую часть.

В ОСОБОМ ЭШЕЛОНЕ

В начале января 1945 года 166-й отдельный инженерно-танковый полк поступил в оперативное подчинение 8-й гвардейской армии, действовавшей на магнушевском плацдарме на западном берегу Вислы, южнее Варшавы.

С этого плацдарма, захваченного гвардейцами еще в августе 1944 года, тральщикам предстояло, как и всегда при прорыве долговременной обороны, идти первыми, прокладывая для танков проходы в противотанковых минных полях противника.

В штаб полка поступил приказ командующего армией сосредоточиться на плацдарме к 10 января. Все мы с большой радостью восприняли этот приказ, означавший приближение сроков начала нового крупного наступления наших войск. Только бы не бой местного значения, не частная операция… Эти многочисленные «частные», в которые за последние месяцы нас без конца бросали, очень изматывали людей и приводили к резкому снижению запаса моторесурсов боевой материальной части. Да и полк далеко не всегда использовался по своему прямому назначению. А вот если с завислинского «пятачка» ударит наш мощный кулак, да танковый вал вырвется на оперативный простор, в тылы вражеских войск, — тогда совсем другой разговор, тут и на душе веселей!

Как выглядела вражеская оборона к январю 1945 года на Берлинском направлении? Что нам было тогда о ней известно?

Между реками Висла и Одер гитлеровцы построили многополосную оборонительную систему. Она включала до семи оборонительных рубежей с долговременными укрепленными районами и крепостями.

Первый, вислинский, оборонительный рубеж состоял из трех полос. Главная полоса обороны этого рубежа глубиной 6–8 километров имела две-три позиции, из трех траншей каждая. Передний край полосы прикрывали проволочные заграждения и смешанные минные поля.

На расстоянии 12–15 километров от главной полосы проходила вторая оборонительная полоса глубиной 3–5 километров; она состояла из двух-трех позиций, с двумя-тремя траншеями каждая.

Третья и четвертая полосы обороны вислинского рубежа глубиной 2–3 километра являлись тыловыми и состояли из одной-двух позиций с одной-двумя траншеями. Вислинский рубеж был оборудован по типу полевой позиционной обороны.

Второй оборонительный рубеж находился в 60—120 километрах от переднего края вислинского рубежа и проходил по рекам Бзура, Равка, частично Пилица. В отличие от первого второй рубеж имел в системе полевых сооружений долговременные укрепления, железобетонные огневые точки, бетонированные площадки для орудий.

Третий, вартовский, оборонительный рубеж проходил по линии Торн, рекам Варта, Пилица; четвертый, познанский, — по линии Шнайдемюль, Познань, Острув. Затем имелось еще три оборудованных в разное время оборонительных рубежа.

Основные силы гитлеровцы сосредоточили против вислинских плацдармов. Это указывало на то, что фашистское командование ожидало наступления советских войск именно с этих плацдармов.

Слабость гитлеровской обороны состояла в том, что заранее подготовленные оборонительные рубежи в оперативной глубине войсками не занимались. Занят был только вислинский оборонительный рубеж. В случае прорыва советских войск вражеское командование рассчитывало последовательно занимать подготовленные рубежи отходящими войсками и резервами.

При оборудовании оборонительных полос особое внимание противник уделял организации противотанковой обороны, усилению войск значительными артиллерийскими и реактивными противотанковыми средствами, применению в широких масштабах минно-взрывных заграждений.

Перед магнушевским и соседним с ним пулавским плацдармами в обороне находилась главная группировка 9-й немецкой армии. Гитлеровское командование поставило перед ней задачу любой ценой удерживать позиции на Висле, не допуская прорыва наших войск.

В главной полосе противник держал восемь-девять дивизий из двенадцати, остальные находились во втором эшелоне, из них 19-я и 25-я танковые дивизии могли быть использованы против любого из этих плацдармов. На наших топографических картах тактическая зона обороны врага была сплошь усеяна противотанковыми огневыми точками. Весь передний край главной полосы его обороны прикрывали смешанные минные поля.

Несмотря на безнадежное положение гитлеровского рейха, потерявшего к этому времени почти всех своих сателлитов и зажатого с востока и запада, фашистский вермахт располагал еще большими силами, основная часть которых находилась на советско-германском фронте.

Гитлеровские войска продолжали оказывать упорное сопротивление. На поведении в бою немецких солдат и офицеров сказывались многие факторы: и влияние геббельсовской пропаганды, и страх перед расплатой за совершенные преступления, и вера в раскол антифашистской коалиции, и надежда на появление нового сверхмощного оружия, которое обеспечит победу Германии.

8-я гвардейская армия должна была прорвать первую полосу обороны противника на левом фланге плацдарма на узком участке в 7,5 километра, разрезать боевые порядки оборонявшихся войск, а затем, овладев второй полосой, обеспечить ввод и прорыв подвижной группы фронта — 1-й гвардейской танковой армии. Затем, развивая за ней наступление, наносить удары по врагу во взаимодействии с войсками соседа справа — 5-й ударной армии. А тем временем левофланговый 29-й корпус и специально созданная армейская танковая группа наносили удар в направлении на Радом, чтобы помочь войскам 69-й армии расширить прорыв с пулавского плацдарма.

В дальнейшем наступление должно было развиваться в направлении на Лодзь.

Полк тральщиков в полном составе должен был действовать на левом фланге ударной группировки армии, в полосе наступления 29-го гвардейского стрелкового корпуса на участке Геленув — Липа. Предстояло проделать восемь сплошных проходов в минных полях на всю глубину обороны и обеспечить продвижение армейской танковой группы, в которую, кроме нашего полка, входили танковая бригада, огнеметно-танковый полк и полк самоходно-артиллерийских установок. Возглавил танковую группу командующий бронетанковыми и механизированными войсками 8-й гвардейской армии генерал-майор танковых войск М. Г. Вайнруб.

1-я гвардейская танковая армия вводилась в прорыв для развития успеха на второй день операции.

Роты тральщиков составляли основу особого разведывательного эшелона, который включал также саперов-штурмовиков из 2-й Рогачевской штурмовой инженерно-саперной бригады, разведчиков, стрелковые подразделения, огнеметные танки и самоходно-артиллерийские установки САУ-152.

«Особым» он именовался потому, что вонзался во вражескую оборону, идя на самом острие, впереди первого атакующего эшелона, и наносил удар сразу вслед за артподготовкой.

Маршал Советского Союза В. И. Чуйков в своих воспоминаниях писал: «Наш особый разведывательный эшелон переходил в атаку после двадцатипятиминутного огневого налета. Мы рассчитывали ошеломить противника внезапностью удара»[11].

Во время подготовки к наступлению мы с Лукиным спали не больше четырех часов в сутки. Прежде всего провели занятия с командирами рот и взводов, с офицерами штаба. Вначале на картах, а затем на местности, изучили маршруты выхода на исходные позиции и направления атаки. По материалам, полученным от разведки всех видов, в результате рекогносцировки, тщательно изучили систему обороны противника. Отработали вопросы взаимодействия. Здесь, как и ранее в Бобруйской операции, мы очень тесно контактировали с начальником штаба 516-го огнеметно-танкового полка, теперь уже майором И. П. Колбасюком.

Заместитель командира нашего полка по спецтехнике майор Загозин провел с танкистами и саперами занятия по изучению новейших мин гитлеровской армии и особенностей их обезвреживания. Специальные занятия с проигрыванием вариантов действия в предстоящем наступлении были проведены с личным составом всех подразделений.

Много потрудились в этот период офицеры технической службы во главе с заместителем командира полка по технической части капитаном Владимиром Архиповичем Бондаренко. Благодаря их напряженной работе был полностью завершен ремонт боевых машин и вооружения, в подразделениях созданы запасы боеприпасов и горюче-смазочных материалов.

Лукин и я руководствовались принципом: чем лучше все организуешь, тем лучше выполнишь боевую задачу. Поэтому старались в эти дни работать как можно больше.

Во всех звеньях проводилась самая всесторонняя подготовка, и мы с удовлетворением отмечали, что танкисты накануне боя чувствуют себя уверенно и спокойно.

Инженерно-танковая рота Антипова в особом эшелоне была разделена на две группы. Одну возглавил командир роты, вторую — командир взвода старший лейтенант Бобылев. Деление тральных рот давало возможность проделать проходы на более широком фронте.

Я готовил группу Бобылева. В нее входили пять танков-тральщиков, четыре самоходно-артиллерийские установки САУ-152, стрелковая рота, взвод саперов, отделение разведчиков и отделение ранцевых огнеметчиков. Командирами танков (кроме взводного) были лейтенанты Михайлин, Усов, Дебров и Ляткин.

— Командованием предусматривается два варианта нашей артподготовки, — объявил я танкистам. — Один продолжительностью два часа тридцать пять минут, второй — двадцать пять минут. Мы должны быть готовы к каждому из этих вариантов. Первый позволяет выдвинуться с исходных позиций не спеша, осмотрительно, выверяя и тщательно корректируя боевой курс каждой машины. За двадцатипятиминутный отрезок времени этого не сделаешь. Поэтому во втором варианте все уточнения проводим на ходу, быстро и четко. Будем на него ориентироваться, потому что он наиболее вероятен. Выдвижение с исходных позиций начинаем с первым залпом артподготовки, одновременно с которым прозвучит радиосигнал «Буря». На какой рубеж танк выходит по этому сигналу? Мы пересекаем боевые порядки своей пехоты, без замедления проскакиваем свое минное поле по проделанным и обозначенным саперами проходам и развертываемся в боевой порядок на нейтральной полосе, где и. находимся в готовности к броску. По сигналу «Ураган», который подается за десять минут до окончания артподготовки и дублируется серией красных ракет, танки вместе с саперами и разведчиками, аза ними — пехота, огнеметчики и самоходки атакуют передний край врага. В этот момент наша артиллерия переносит огонь в глубину вражеской обороны. Подрываем их мины, давим живую силу и огневые точки, не отставая от разрывов снарядов своей артиллерии. В глубине обороны — самый тесный контакт с самоходными установками, саперами и пехотой.

Были проведены рекогносцировки, на которых мы тщательно изучили маршруты выхода боевых машин с исходных позиций и направления атаки.

Мне очень хорошо запомнились три тополя у дороги в глубине расположения противника. Они как раз приходились на центр направления нашей группы.

— Видите три тополя впереди? — указал я Бобылеву и его экипажу на деревья. — По сигналу «Ураган» без всяких дополнительных команд ваша машина идет прямо на этот ориентир. Остальные — по две справа и слева. Вести огонь из танковых пушек осколочными снарядами перед фронтом атаки на шестьсот-восемьсот метров. Экипажи самоходок поддерживают тральщиков отсекающим огнем на флангах. Саперы — дорасчищают и расширяют проходы в минном поле. Главное — прорваться через мины перед передним краем. Прорвемся, и сразу Дебров и Ляткин подключаются к группе Антипова. А за первой позицией вся рота действует вместе.

К назначенному сроку все наши боевые машины, окрашенные для маскировки в белый цвет, сосредоточились на исходных позициях, заняв заранее отрытые окопы в густом заснеженном кустарнике. Экипажи твердо уяснили направления выхода в атаку своих тральщиков и в темноте обозначили стеариновыми плошками маршруты движения к переднему краю стрелковых частей и проходы через наше минное поле.

14 января в 8 часов 55 минут после 25-минутной артподготовки инженерно-танковые роты Старокожева, Заборского и Антипова в составе особого эшелона по плотному снежному насту устремились в атаку. За ними двинулся Лукин в своем командирском Т-34. А следом и «доджик», где вместе со мной находился командир взвода связи младший лейтенант Веденкин и радист старший сержант Попков.

Было еще совсем темно. К тому же в воздухе висела густая пелена тумана и дыма. Ориентироваться на местности экипажам помогали отсветы пожаров, возникших в глубине вражеской обороны после массированного удара «катюш».

В поле нашего зрения находились восемь тральщиков. Они наступали попарно, уступом, прокладывая широкие сплошные проходы. Следом за ними проверяли и дорасчищали проходы саперы из 9-го штурмового инженерно-саперного батальона нашей бригады.

С треском ломается и крошится под танками лед в старых воронках и лощинах. Один за другим гремят взрывы мин под тралами, и при этом каждый раз высоко взметаются мерзлые комья развороченной земли. Катки тралов и гусениц кромсают проволочные заграждения. Мощно бьют танковые пушки. Светящимися пунктирами уходят в темноту трассы пулеметных очередей. То здесь, то там короткими кинжальными вспышками ударяют вдоль траншей раскаленные струи танковых и ранцевых огнеметов.

Тральщики все дальше углубляются во вражескую оборону. Пройдена одна траншея, вторая, третья. Вокруг полыхает пламя. Всюду — трупы неприятельских солдат. Часть гитлеровцев бежит. Другие пытаются оказать сопротивление, суетятся у противотанковых пушек, кидают гранаты, но тут же находят смерть от огня наступающих.

Командир полка, припав к окуляру телескопического прицела, неотрывно следит за полем боя. Главная его забота о том, чтобы было четко выдержано взаимодействие, чтобы тральщики были обеспечены поддержкой других подразделений особого эшелона. В неменьшей степени это и моя задача. Оба мы ни на минуту не теряем связи по радио с командирами рот, передаем им целеуказания, уточняем обстановку.

Вижу, как темные маленькие фигурки стрелков, разведчиков и саперов передвигаются рядом с боевыми машинами. Короткими автоматными очередями они сметают гитлеровских фаустников и орудийные расчеты. Четко действуют танкисты. Прокладывая проходы, они одновременно уничтожают своим огнем и хоронят под гусеницами живую силу, минометы, противотанковые орудия и пулеметные гнезда противника. Вот только замешкались где-то самоходчики. А их поддержка при тралении крайне необходима… И на всю глубину полосы обороны… Может быть, потеряли ориентировку?

— «Сокол!» «Сокол!» Я — «Волга». Курс — на горящую копну сена!

Секунд через пятнадцать-двадцать в наушниках шлемофона звучит ответ:

— Вас понял. Курс — горящая копна.

Вскоре боевая линия самоходных установок приблизилась к тральщикам на расстояние зрительной связи. «Значит, действительно сбились. Видит ли их Лукин?»

В это время слышу по рации команду для командира дивизиона САУ:

— Зрительной связи не терять! Прикрыть огнем фланги!

Это уже Лукин. Значит, контакт установлен. Теперь все надежно.

Первая позиция преодолена. Остановить особый эшелон на второй позиции противнику также не удалось. Теперь обе группы Антипова действуют вместе, единой ротой.

Перед третьей позицией гитлеровцы ввели в бой танковую дивизию из своего второго эшелона.

Увидев большие силы немецких танков, притаившиеся за насыпью железной дороги и на опушке леса, связываюсь по рации с начальником штаба армии и прошу его «организовать» удар гвардейских минометов по квадрату 25–40. Одновременно на всякий случай ориентирую командира полка. Лукин и сам отлично все видит. Он передает обстановку командиру армейской танковой группы, наступающей следом, и приказывает командирам рот отвести боевые машины чуть назад, чтобы приготовиться к отражению контратаки огнем с места из-за укрытий. В разгоревшейся дуэли наши экипажи вывели из строя шесть вражеских танков. Два «панцерника» подбил Михайлин, но и его машина расстелила гусеницу, правда, повреждение удалось устранить. А над нашими танками уже с шумом проносились снаряды и плотно накрывали боевой порядок контратакующей дивизии.

Подошедшая армейская танковая группа с ходу врезалась в третью позицию противника. Тральщики стремились не отставать от линейных танков.

На одной из высоток стояла замаскированная в окопе «пантера». Поначалу наши танкисты ее не заметили, и в результате попала под удар боевая машина Усова: раскаленная болванка пробила люк механика-водителя и, шипя, упала на пол боевого отделения. Танк замер. Но Усов продолжал бить из пушки с места. Вторая болванка угодила в левый угловой шов «тридцатьчетверки» Бобылева. От такого удара внутри машины тысячи искр образовали огненный фейерверк.

Увидев на корме дым, старший лейтенант приказывает:

— Тушить! — Но не слышит собственного голоса, как никто не слышит и его — экипаж оглушен.

Тогда он выскакивает из машины и, схватив саперную лопату, начинает забрасывать землей очаг пожара. Шебалин тут же работает огнетушителем, заливая корму пенной струей. Дым исчез. Опасность миновала.

— Володя, в танк! — кричит Бобылев и бьет рукой по башне: может, тот не слышит. — Дай трассу! Дай трассу! — продолжает он отчаянно жестикулировать, показывая, куда давать трассу.

Башнер кивает головой, скрывается в люке и посылает из пулемета три длинных очереди трассирующими пулями в направлении засады фашистского танка. Самоходчики приняли целеуказание и одним залпом зажгли «пантеру».

В это время командирам танковых рот была передана по рации команда Лукина отцепить тралы и оставить их на месте для погрузки на студебеккеры технической службы. Приказ тут же был выполнен. А возле машины Усова уже хлопотал вызванный мною полковой врач Нагибин со своими санитарами.

Отъединяя трал, Бобылев и его экипаж увидели, что их танк остался без левого крыла, с пробоиной в переднем угловом шву и заклиненной башней. Картина была довольно печальная, но старший лейтенант не пал духом. Он сказал своему экипажу;

— Боеприпасы у нас есть, значит, еще повоюем. Будем действовать как орудие сопровождения пехоты. Станем на время артиллеристами. Так, орлы?

— Так точно! — дружно прозвучало в ответ.

— И Михайлин рядом. Его «тридцатьчетверка» в полном порядке. Всегда выручит. Верно, Петро? — Это уже был вопрос к только что подошедшему лейтенанту Михайлину.

— Командира и его экипаж мы в беде никогда не оставим, — уверенно ответил Михайлин. — Это — закон танкистов, тем более, в нашем полку. Вы, может, товарищ старший лейтенант, перейдете в мою «коробку»? А я в вашу?

— В этом пока нет необходимости. Будешь неподалеку, держи в поле зрения.

В ожидании подхода своей пехоты Бобылев и Михайлин отошли в сторонку, к кустарнику, и закурили. Вдруг в зарослях что-то зашуршало, и оттуда появилось четырнадцать немецких солдат с поднятыми руками. Поначалу Бобылев, как он позднее сам в этом признался, немного струсил и сразу схватился за пистолет. Он прикинул: если это маскарад, то соотношение сил никак не в пользу его и Михайлина.

— Шмайсер хир! — показал он рукой перед собой.

Немцы послушно сложили автоматы. Бобылев вручил одному из них пропуск — красную открытку, где указал, сколько пленных и кем приняты. Такие пропуска, единые для всего фронта, имелись в частях для использования в подобных случаях. А подобные случаи все учащались. В ходе Висло-Одерской операции-солдаты противника порой сдавались в плен сразу взводами и ротами.

С подходом пехоты наши боевые машины начали действовать в ее боевых порядках как танки непосредственной поддержки. Вместе с нашими танками продолжали действовать огнеметные танки. Самоходноартиллерийские установки были переброшены на другое направление.

Перед населенным пунктом Игнацувка стрелковый полк, вместе с которым наступали наши подразделения, выбил вражескую пехоту из окопов и занял их. Но противник цепко оборонял деревню. Из общего двора, из амбразур, с чердака били пулеметы, от крайнего дома со злобным визгом летели мины, посылаемые шестиствольными минометами.

Наши стрелки залегли, а танки стали за их боевыми порядками в укрытиях. К машине Бобылева подошел полковник-общевойсковик, вызвал командира.

— Танкист, сможешь зажечь общий двор и крайний дом?

— Постараюсь, — ответил старший лейтенант, ныряя в люк башни.

Бобылев выпустил несколько зажигательных снарядов. Одновременно ударили огненными струями два скрыто подошедших огнеметных танка, и вражеские объекты вспыхнули факелами. Наши боевые машины вместе с пехотой устремились в решительную атаку. Гитлеровцы не выдержали и, решив, что отрезаны с тыла, обратились в бегство. При этом они бросили шестнадцать автомашин, столько же шестиствольных минометов и десять пулеметов. Деревня была освобождена, боевая задача выполнена.

Вражеская главная оборонительная полоса трещала по всем швам.

К исходу дня 14 января, преодолев сопротивление противника и проложив восемь проходов в минновзрывных заграждениях, полк вышел на назначенный рубеж Косны — Студне. Тральщикам удалось провести по проходам через минные поля линейные танки без потерь.

Многие солдаты и офицеры полка были отмечены орденами и медалями, в том числе Бобылев награжден орденом Красного Знамени, а члены его экипажа — орденами Красной Звезды.

Оценивая действия тральщиков при прорыве обороны с магнушевского плацдарма, начальник инженерных войск 8~й гвардейской армии полковник В. М. Ткаченко позднее докладывал начальнику инженерных войск фронта:

«При правильном сочетании действий тральщиков с поддерживающими их линейными танками и саперами они представляют собой мощное средство при прорыве оборонительных полос противника. Кроме того, движущийся по минам тральщик оказывает большое моральное воздействие на наши войска, повышая их наступательный порыв, и деморализует обороняющегося врага»[12].

В прорыв, образованный войсками 8-й гвардейской армии, ринулась бронированная лавина 1-й гвардейской танковой армии. С этого момента организованное сопротивление гитлеровцев все более ослабевало, а наши мощные подвижные группы выходили на оперативный простор.

Действуя в оперативной глубине как линейная танковая часть, полк тральщиков одним из первых врывался в города Нове-Място, Лодзь, Кутно< Конин.

Продвижение наступающих советских войск осуществлялось в таком неслыханном темпе, что опережались все сроки выхода на рубежи, намеченные планами операции. Мы, штабники, едва успевали заменять листы топографических карт и обеспечивать ими своих офицеров.

Настроение у всех было приподнятое; чувствовалось, что наша окончательная победа не за горами. Но мы понимали, что и в этот успешный период требуется повышенная бдительность, не умаляется роль разведки и охранения. Поэтому колонну главных сил полка круглосуточно сопровождали боевые разведывательные дозоры, головная и тыловая походные заставы. Организацией разведки и охранения занимался лично я вместе со своими помощниками капитанами Иваном Гавриловичем Петренко и Михаилом Ефимовичем Яхнесом. Петренко отрабатывал оперативные вопросы, Яхнес был помощником по разведке. Этот смуглый, с густой шевелюрой ленинградец прибыл к нам летом 1944 года в звании старшего лейтенанта. А уже вскоре зарекомендовал себя тактически грамотным и вдумчивым штабным офицером, хорошим организатором разведывательной службы и стал капитаном. Основную часть времени Михаил Ефимович находился то с разведдозорами, то с головной походной заставой, постоянно доставляя в штаб развединформацию и сообщения о том, как выполняют боевые задачи выдвинутые вперед экипажи. Вот, например, что мы узнали от него о действиях боевого разведдозора под командованием лейтенанта А. М. Ветлугина в районе Нове-Място. Дозор состоял из танкового взвода, отделений разведчиков и саперов.

Антон Матвеевич Ветлугин, подтянутый и энергичный двадцатичетырехлетний свердловчанин, отличался чрезвычайной смелостью и быстротой реакции на изменение в обстановке. В бою действовал отважно и решительно. Командирами танков в его взводе были дальневосточник лейтенант Илья Степанович Жлудов и костромич младший лейтенант Андрей Петрович Костин. Оба были ровесниками своего взводного и, как и он, — комсомольцами.

На подступах к Нове-Мясту дозор встретил огонь двух противотанковых орудий. Мгновенно оценив обстановку, Ветлугин пришел к выводу, что силы прикрытия противника здесь очень незначительны. Тогда он развернул танки в боевой порядок и скомандовал своему механику-водителю:

— Вперед, к перекрестку дорог!

— Подожгут, товарищ лейтенант, — услышал в наушниках голос механика-водителя сержанта Гринева.

— А ты — вдоль посадки, и меняй курс. Жми!

— Есть!

Боевые машины, на ходу ведя беглый огонь по засеченным вспышкам выстрелов, ринулись в атаку. Танк Жлудова шел справа, через придорожную посадку, Костина — слева, бросками, от укрытия к укрытию. Танк Ветлугина шел в центре, зигзагообразно, галсами, прижимаясь к посадке. Вместе со Жлудовы|л взводный стремился создать у гитлеровцев впечатление охвата их позиций с фланга. Ветлугин представил себе, какое чувство неуверенности и обреченности должны испытывать вражеские артиллеристы и те, кто оставлен в качестве заслона.

Огонь вражеских орудий не прекратился, хотя, казалось, несколько ослабел. Ветлугин вместе с башенным стрелком младшим сержантом Корниенко уничтожил противотанковое орудие и бронетранспортер, а сопровождавшие его разведчики — двух фаустников, когда вдруг «тридцатьчетверка» вздрогнула от сильного удара. Внутри башни мелкими брызгами разлетелась краска. Но машина продолжала идти как ни в чем не бывало.

— Гринев, жив? — спросил лейтенант по танковому переговорному устройству.

— Живой, а как вы?

— Ничего, дышим…

В боковую смотровую щель лейтенант увидел танк Жлудова, выскочивший из посадки прямо на гитлеровцев с фланга.

«Молодец, Ильюша! Громи! Я — с фронта!»

— Механик, дуй на всю железку! — закричал он Гриневу и выпустил несколько длинных очередей из пулемета. Он видел, как пытались бежать и падали скошенные пулями вражеские артиллеристы, как налетевшая вихрем «тридцатьчетверка» Жлудова похоронила под гусеницами противотанковое орудие.

А где-же Костин? Неужели подбили? Командир взвода тревожно посмотрел в левую боковую щель и ничего не обнаружил. Глянул вперед — и здесь увидел боевую машину Костина в тылу у немцев, где она разносила в щепки укрытые в одном из дворов повозки с боеприпасами. В прицел заметил вспышку выстрела каким-то образом уцелевшей еще одной противотанковой пушки. Тщательно замаскированная, она затаилась за решетчатым заборчиком ближнего дома.

— Влево, на забор! Полный газ! — бросил Ветлугин механику-водителю, успев послать в сторону огневой точки осколочный снаряд. «Тридцатьчетверка» с ходу подмяла под себя забор вместе с пушкой. Спасаясь от наших танков, гитлеровцы бросились бежать вдоль улицы. Лейтенант ударил вдогонку им несколькими короткими пулеметными очередями, навсегда припечатав их к земле. Сбив вражеский заслон, боевой разведдозор не понес никаких потерь.

Впереди путь нашего полка, как и всей армии, пересекала река Пилица, которую предстояло преодолевать. Мы заблаговременно выслали туда саперов, чтобы они оборудовали переправу. Покрытая льдом Пилица имела ширину до 70 метров и глубину 1,2–1,4 метра. Перейти ее с ходу танки не могли: мостов здесь не было, а лед толщиной 20–25 сантиметров не выдерживал тяжести танков.

К 20 часам 15 января полк подошел к реке южнее Могельницы. Командир саперного взвода лейтенант И. Т. Симаков доложил Лукину, что на противоположный берег по льду переправились передовые стрелковые подразделения и захватили там плацдарм и что наши саперы немного задерживаются с поисками в темноте брода для танков.

— Товарищ полковник, прошу дать мне еще один час, и переправа будет подготовлена, — закончил доклад Симаков.

— А вы установили, где самые мелкие участки?

— Так точно!

— Характер дна?

— Здесь везде песок.

— А есть у вас взрывчатка?

— Так точно.

— Учтите, чтобы никаких ледяных нагромождений у берегов. Особенно на выходе, — добавляю я.

— Все будет сделано.

— Действуйте, — махнул рукой Лукйн, отпуская лейтенанта.

— Есть!

Симаков бегом отправился к своим солдатам, А мы с Лукиным проследили за тем, как сосредоточены и замаскированы танки в ожидании переправы.

Из темноты вынырнул техник-лейтенант Г. И. Павлов и доложил, что одна «тридцатьчетверка» требует ремонта, а заодно попросил разрешить ему остаться с экипажем танка, если неисправность не удастся устранить к началу переправы.

— Когда думаете восстановить машину? — спросил Лукин.

— Думаю, часа через два, — неуверенно ответил Павлов.

— А что, нельзя раньше?

— Не получится. Там электрооборудование надо как следует проверить. А мы прикатим сразу за вами.

Не могли мы с Лукиным тогда знать, что техник-лейтенант замыслил провести боевую машину не через брод, подготавливаемый саперами, а прямо по льду, считая, что лед выдержит. Решил поэкспериментировать…

Танковый техник Григорий Ильич Павлов, своим обликом и замашками немного напоминавший цыгана, считался человеком технически грамотным и толковым. Однако случались у него и опрометчивые поступки, чаще по самонадеянности или желанию пойти на необоснованный риск.

— За машину отвечаете головой, — твердо сказал Лукин. — Доложите сразу по прибытии. Нас искать по маршруту. Он вам известен?

— Так точно!

— Идите.

Вскоре командир саперного взвода отрапортовал о готовности переправы. Саперы выявили самое мелкое место на реке, взорвали ледяной панцирь, обозначили брод карманными электрофонариками, и танки начали переходить на западный берег по дну реки.

Машины спускались по отлогому участку и ныряли в темную реку. Хотя люки были заперты на замки-защелки, ледяная вода проникала через смотровые щели. У механиков-водителей сводило руки, но они не выпускали рычагов и уверенно вели машины. Грозно ревя моторами в морозном воздухе, «тридцатьчетверки» преодолевали реку, взбирались на противоположный берег и с ходу вступали в бой с врагом за плацдарм. Так благополучно переправились все танковые роты.

Что касается Павлова, то он, как потом стало известно, сам сел за рычаги отремонтированной машины и повел ее по льду, в стороне от брода. Как и следовало ожидать, лед проломился, «водитель» вместе с танком ухнул под воду. Павлова с трудом вытянули, но танк застрял, что называется, капитально. Всю ночь техник-лейтенант вместе с экипажем пытался своими силами эвакуировать машину, но безрезультатно. К этому времени полк уже ушел далеко вперед.

Утром Павлов явился просить командира полка выделить тягач.

— Где танк? — строго спросил Лукин.

Узнав о случившемся, полковник высказал незадачливому технику все, что о нем думал, и никакого тягача, конечно, ему не дал.

— Доставить танк через два часа, хоть на своем горбу! — приказал он. — Иначе — под трибунал!

И Павлов привел-таки машину в назначенный срок. В соседней танковой части он раздобыл два тягача, которые с большим трудом и вытянули из реки машину. Этот урок запомнился Павлову на всю жизнь, и подобных «экспериментов» он больше никогда не допускал.

Во второй половине дня 16 января понтонеры 1-й гвардейской танковой армии навели через Пилицу 50-тонный мост. Переправа танков и тяжелых грузов пошла в ускоренном темпе. Способ наводки моста был несколько необычный, но он вполне себя оправдал. Мост собрали на льду, а затем, когда все работы были завершены, лед с обеих сторон обрубили. Мост вступил в строй через пять часов.

К вечеру соединения 1-й гвардейской танковой и 8-й гвардейской армий продвинулись еще на 30 километров и овладели населенными пунктами Черневице и Одживул.

На следующий день, 17 января, мы с радостью узнали, что советские и польские войска, наступавшие севернее, освободили столицу Польши Варшаву.

Рушилась вся система обороны вражеских войск к западу от Вислы. Гитлеровское командование потеряло управление своими войсками. Отрезанные части и соединения метались из стороны в сторону, но спасения не находили нигде. Справа и слева от основных маршрутов, то здесь, то там возникали очаги боев, происходили быстротечные стычки.

Теперь было главное: не дать противнику перегруп* пироваться, осесть на заранее подготовленном рубеже и оказать организованное сопротивление. Эту задачу и решали воины всех родов войск, двигаясь мощным неудержимым потоком на запад, неотвратимо приближаясь к территории собственно Германии.

Наши ударные группировки имели строгий приказ) не обращая внимания на фланги, двигаться с самой максимальной скоростью вперед и вперед. В составе этого грозного вала находился и полк танков-тральщиков. Несколько раз ко мне и Лукину обращались представители соседних стрелковых частей с просьбами помочь в уничтожении того или иного очага сопротивления. Нам приходилось им отказывать, поскольку мы не имели права отвлекаться от выполнения главной задачи: быстрейшего выхода на Одер.

Устремляясь вперед, наш полк участвовал в освобождении Равы-Мазовецкой, затем Ленчицы. А во второй половине дня 19 января вышел на подступы к городу Лодзь.

От разведки и из показаний местных железнодорожников нам стало известно, что среди частей гарнизона царит паника.

Чтобы не дать гитлеровцам опомниться, танкисты 9-й гвардейской двинулись в атаку в направлении северной окраины города. За ними пошел наш полк. Здесь же вступили в бой и стрелковые батальоны 29-го гвардейского стрелкового корпуса. Части соседней 69-й армии, наступавшие южнее, атаковали город с востока и юго-востока.

Гитлеровцам не удалось собрать силы для обороны Лодзи и оказать организованное сопротивление, рои за Лодзь закончились к вечеру 19 января. Второй по величине промышленный центр союзной нам Польши город Лодзь был освобожден. Выход советских войск к Лодзи оказался настолько неожиданным для гитлеровцев, что, охваченные паникой, они не успели ничего ни разрушить, ни сжечь. На нашем направлении удалось захватить совершенно неповрежденными кожевенный завод и текстильную фабрику.

Население Лодзи восторженно встретило советских воинов, да и не только население Лодзи. Всюду, где мы проходили, поляки встречали нас, как своих братьев, как освободителей, объятиями и поцелуями.

Во всех населенных пунктах вывешивались советские и польские флаги. На площадях и улицах стихийно возникали митинги, поляки благодарили советских солдат и офицеров за освобождение. Когда появлялись советские самолеты, говорили: «Наши летят», а когда шли танки — «Наши танки идут».

Поляки помогали раненым советским воинам, охотно размещали советских солдат и офицеров в своих домах, предоставляли им все необходимое для отдыха. Это на всю жизнь оставило в наших сердцах неизгладимый след.

Да, наши крупные соединения уверенно развивали успех в оперативной глубине обороны противника. Возможность выйти на этот оперативный простор дал им прорыв привислинского рубежа с магнушевского плацдарма, осуществленный воинами 8-й гвардейской армии, в составе которой действовал и наш полк.


Позволю себе здесь привести письменный отзыв командования 29-го гвардейского стрелкового корпуса о боевых действиях нашего полка при прорыве вражеской обороны на Висле:

«С 4 января по 15 января 1945 года 166-й ИТП в составе 16 танков-тральщиков и 4-х линейных танков находился в оперативном подчинении 29-го гвардейского стрелкового корпуса.

При прорыве долговременной, глубоко эшелонированной и развитой системы обороны за р. Висла на плацдарме 8-й гвардейской армии полку были поставлены задачи: после артподготовки, действуя по группам в составе особого эшелона прорыва совместно с придаными саперами:

1. Прорвать передний край обороны противника на рубеже Геленув — Липа.

2. Проделать восемь сплошных проходов в минных полях и заграждениях противника через всю глубину его обороны, чем обеспечить продвижение боевых порядков пехоты, артиллерии и танков.

Поставленные задачи полк своевременно и полностью выполнил, проделав восемь проходов на век? глубину обороны противника, при этом весь личный состав полка проявил смелость и высокое боевое мастерство.

К исходу дня 14 января 1945 года танки-тральщики, преодолевая сильное огневое сопротивление противника, форсируя минные поля и инженерные заграждения, вышли на рубеж Косны — Студне, нанеся при этом следующий урон фашистам: подбито и сожжено самоходных установок — 2, разбито пушек и минометов — 24, раздавлено и разбито пулеметов — 8, разбита одна автомашина, уничтожено до 80 солдат и офицеров противника; совместно с наступающими стрелковыми частями взято в плен 60 солдат и офицеров, подорвано свыше 100 противотанковых и противопехотных мин, захвачено четыре противотанковых орудия, два пулемета.

Вывод:

1. Боевая задача полком минных тральщиков выполнена полностью и с честью. Тральщики полностью оправдали свое назначение — как мощное средство прорыва обороны противника.

2. Наличие в полку приданных саперов-минеров каждому тральщику и их совместные действия о подчинением саперов командиру тральщика увеличили темп продвижения полка и создали благоприятные условия для продвижения последующих боевых эшелонов.

3. Во избежание излишних потерь от артогия противника тральщики нуждаются в необходимом ОГневом прикрытии артиллерии калибра более 76 миллиметров.

Командир 29-го гвардейского стрелкового корпуса гвардии генерал-майор Шеменков.

Начальник штаба гвардии полковник Козловицкий»[13].


Итак, без всякого привала, без всякой паузы — снова «по коням», снова вперед! Задача — преодолеть Ёарту и выйти к Одеру. Варта — очень серьезная водная преграда для танков. Ширина реки до 170 метров, глубина — до 1,8 метра. Берега невысокие, но обрывистые. Пойма реки большей частью заболочена. Преодолеть этот водный рубеж можно только по мосту, а мосты противником взорваны.

К счастью, наш полк шел по маршруту таких крупных соединений, как 8-я гвардейская и 1-я гвардейская танковая армии; инженерные части последней, располагая достаточными переправочными средствами, навели мост через Варту в районе Унеюв. По этому мосту и прошли наши танки, а за ними — колесные машины с тралами, боеприпасами и горючим.

Дальнейшими нашими ориентирами на пути движения были города Коло и Копин.

Мы шли во втором эшелоне. Но понятие «второй эшелон» в данном случае весьма и весьма относительно. На всем пространстве от Варты до Одера попадались разрозненные группы фашистов. Их называли «блуждающими котлами». Они пытались ускользнуть, но безрезультатно. Некоторые при первом же столкновении с нашими частями разбегались или сдавались в плен, другие ожесточенно сопротивлялись. Бои вспыхивали неожиданно на перекрестках дорог, в рощах и в лесах, в деревнях и усадьбах, на флангах и в тылу. Это были короткие, но яростные схватки. Треск пулеметов и автоматов раздавался и впереди, и справа, и слева. Сражались все: танкисты и шоферы, разведчики и ремонтники, саперы и даже повара. Везде был фронт, и каждый был бойцом.

…В боевом разведдозоре идут две «тридцатьчетверки» под командованием лейтенанта Ф. Н. Шайхутдинова. На броне командирской машины — два сапера и один разведчик, на броне второй машины — три разведчика. Впереди на дороге — небольшой мостик через ручей. Слева — опушка леса.

Шайхутдинов остановил танк, открыл люк башни.

— Орлы, надо проверить мостик. Перевозников — старший. Быстро!

Рядовой Степан Герасимович Перевозников был в саперном взводе, пожалуй, солиднее всех по возрасту! ему исполнилось тридцать пять лет. Обычно обстоятельный и неторопливый, он, когда требовалось, действовал стремительно и сноровисто. Даже молодым не всегда удавалось за ним угнаться.

— Есть проверить! — мгновенно отозвался сапер, скатываясь с танка. Вместе с товарищами он внимательно осмотрел мостик, пробежал вправо и влево вдоль ручья, выскочил на дорогу и, став лицом к танку, помахал рукавицей перед собой. Это означало: «Мин нет, путь свободен». Потом удалился по дороге еще метров на тридцать и, неожиданно обнаружив за выступом леса отдельный дом с двором, дал рукой сигнал десантникам следовать за ним. Приблизившись ко двору, они увидели там до двадцати немецких солдат, которые сгрудились у костра. Среди них были и фаустники.

«Ага, похоже, из отступающих. Кашу варят», — подумал Перевозников.

— Обходи, ребята, будем брать, — скомандовал он своим.

Когда саперы и разведчик, окружив двор, заняли места и выставили перед собой из-за забора стволы автоматов, Перевозников рванул калитку и во всю мочь крикнул:

— Хенде xoxl — и тут же дал короткую очередь над головами гитлеровцев. А вслед прозвучали автоматные очереди еще с двух направлений. Фашистские вояки, не успев пустить в ход оружие и видя, что окружены, повиновались.

В это время ко двору подбежали три наших десантника со второго танка, направленные Шайхутдиновым на помощь.

Вся «бродячая» команда из двадцати солдат и одного лейтенанта, который пытался укрыться в доме, была взята в плен и отправлена в тыл. Так проявил инициативу и находчивость наш рядовой солдат-сапер.


В разгаре была зима. И хотя в здешних краях она не столь уж сурова, все равно не обходилось без сильных снегопадов и гололедицы. Порою дороги становились труднопроходимыми.

В таких условиях тяжелее становилось поддерживать постоянную тесную связь с подразделениями, осложнялся подвоз, да и вся работа тыла. Но эти трудности были кратковременными, быстро преодолевались, и мы их как-то даже почти не замечали. Главное — темп наступления. А он — не снижался.

Командир полка и я твердо держали управление в своих руках; где по рации, а где требовалось — и личным общением. Контроль за действиями подразделений, за соблюдением дисциплины и организованности был тем более важен, что многие солдаты и сержанты обзавелись индивидуальными средствами транспорта — трофейными велосипедами.

…Внимательно всматриваюсь в щели из машины по сторонам. Здесь где-то должна быть граница с Германией. Сейчас о ней можно судить лишь по карте. Обыкновенный заснеженный перелесок тянется из Польши в Германию. Немецкая деревня отличается от польской однообразными, аккуратными рядами домиков с красными черепичными крышами и… непривычной пустынностью. На улицах, во дворах и домах — ии души. Двери домов распахнуты настежь. Всюду валяется брошенная впопыхах хозяйственная утварь, бумаги… «Нацистская пропаганда забила мозги им, — отмечаю про себя. — Бежали, бросив все на произвол судьбы».

Впереди что-то горит. Оттуда доносятся звуки боя — первого боя, который ведут наши танкисты на земле врага. Во мне поднимается чувство радостного удовлетворения. «Все-таки дотянулись мы до тебя, нацистский рейх! Теперь конец смрадного существования фашизма недалек».


В первых числах февраля мы сосредоточились в небольшом немецком городке Зонненберге, примерно в десяти километрах восточнее Одера. В это время Передовые части 8-й гвардейской и 5-й ударной армий вели упорные бои по расширению плацдарма, захваченного на западном берегу Одера под Кюстрином, и на овладение городом Кюстрин (Костшин).

Один из стрелковых корпусов 8-й гвардейской армии со средствами усиления в эти же дни штурмовал блокированную цитадель в Познани.

Зонненберг на время стал нашим выжидательным районом, где предстояло привести в порядок боевую материальную часть, пополнить все виды запасов и подготовиться к выполнению новой боевой задачи. Эта задача нам пока была неизвестна, но мы понимали, что дело идет к штурму Берлина: ведь на этом участке от Одера до Берлина всего примерно шестьдесят километров. Неподалеку от нас расположился штаб инженерно-штурмовой бригады.

В Зонненберге все дома целы, но нет ни одного жителя. Ядовитое жало пропаганды Геббельса сыграло свою роль: они бежали на запад от «ужасов красных варваров». Однако вокруг бродили группы фашистских вояк. Мы их вылавливали и обезоруживали.

Отступавшие фашисты оставили для нас немало мин-«сюрприэов», мин-ловушек и мин с механическими и химическими взрывателями. Мы наталкивались на них на каждом шагу. Лежат, например, посреди дороги карманные часы. Тронешь — грозит взрыв. У стены брошен отличный велосипед. Возьми и кати… Эта неосмотрительность может стоить тебе жизни. На обочине валяются пистолет-автомат и коробка консервов. Прежде, чем подобрать их с земли, десять раз убедись, нет ли тут западни. Поостерегись входить в дом без предварительного обследования: за дверью может притаиться мина. И еще множество других коварных ловушек успели понаставить гитлеровцы.

Они судили по себе. Думали, наши бойцы станут хватать находки без разбору. Да не тут-то было. Не падки советские воины на фашистские «сюрпризы». Наши люди вели себя очень бдительно. Отовсюду шли сигналы о подозрительных предметах, обнаруженных в разных местах.

Командование штурмовой инженерно-саперной бригады мобилизовало саперов, не занятых в боях на Одере и в штурме познанской цитадели, на расчистку от мин всей тыловой полосы 8-й гвардейской армии. Полку тральщиков тоже была поставлена задача нейтрализовать мины всюду, где они только могут обнаруживаться в нашем районе: на ближайших дорогах, опушках леса, в лощинах, дефиле и других местах. Траление здесь отпадало. Надо было заниматься поиском мин.

Чтобы решить эту задачу, требовалось тщательно изучить мины-«сюрпризы» и способы их обезвреживания. Для этого мы еще и еще раз организовывали занятия. И не только с саперным взводом, но и с разведчиками, связистами, ремонтниками, шоферами, танкистами, тем более, что у нас были и новички. Проводил занятия майор Загозин. Трофейных мин в его распоряжении было достаточно. Кроме того, устройство мин он объяснял на рисунках, которые тут же сам и набрасывал. Худощавый, стройный, подтянутый, он объяснял умело и доходчиво.

— Вот перед вами одна из мин-ловушек, — показывал Загозин какую-нибудь банку, вроде консервной. — Внутри нее взведена сильная боевая пружина, как изображено здесь на рисунке, — он показывал только что сделанный рисунок. — Сдерживает пружину вот эта чека-засов с крючком на конце. От крючка тянется тонкая бечевка, а на ее конце — фашистский «сюрприз». Возьмешь такую приманку, дернешь шнурок, а чека-засов высвободит пружину. Пружина сорвется и хлопнет по капсюлю, а капсюль взорвет мину. Такой капсюль с пружиной называется механическим взрывателем, взрывателем натяжного действия. Как его обезвредить? Тихонько, не прикасаясь к самому «сюрпризу», перерезать ножницами бечевку-шнурок. Опасность натяжения миновала. Чека остается па месте. Мина не сработает. Вы ставите рядом флажок. Саперы затем определят, извлекаемая эта мина или неизвлекаемая. Бывают такие мины-недотроги. Обрежешь у нее шнурок, а там еще два взрывателя: один в днище, другой в боку. От взрывателя тянутся бечевки в землю. На концах бечевок привязаны палочки. Когда станешь мину тащить, натянутся веревки, словно длинные корни, увязнувшие в земле. Выскочат из взрывателей чеки-задвижки, рванется мина в руках. С такой миной саперы долго не возятся. Риск слишком велик. Кладут сверху небольшую шашку и взрывают. Пусть взрываются вместе и шашка и мина!

Майор помолчал, пытливо посмотрел на каждого. Важно было, чтобы все поняли, запомнили.

— Мы говорим о взрывателях натяжного действия. Но есть механические взрыватели и нажимного действия. Пример — вот эти знакомые вам противотанковые «блины». — Загозин показал мину с алюминиевым корпусом, похожую на сковородку с крышкой. — Внутри такой мины — плавленый тол. В каждой крышке — отверстие. Туда, словно пробка, ввинчивается взрыватель нажимного действия. В нем нет никакой пружины. Если поднят над капсюлем стальной колышек — значит, ударник заперт на гвоздик-чеку. К верхней части колышка приделана площадка — педаль. Такие мины и подрывает наш трал. Давит он нажимом на гвоздик. Тот не выдерживает и ломается. Ударник срывается и бьет по капсюлю. Взрывается под тралом мина. Вот так и спасаем от подрыва и свой танк, и тот, что идет за нами следом.

Теперь о химических взрывателях замедленного действия. Ни провод, торчащий наружу, ни бечевка, ни педаль не выдают мину замедленного действия. Как она устроена? Взводится до отказа пружина механического взрывателя и подвязывается проволочкой, чтобы не сорвалась. Внутрь наливают едкую жидкость — кислоту, в которой медленно растворяется проволока, словно кусок сахара в чае. С каждым часом проволока утончается. Наконец она не выдерживает напора пружины и лопается, как подгнившая бечевка. Пружина бьет по капсюлю — происходит взрыв. Будьте внимательны! Такие химические взрыватели встречались и могут встречаться в хлебе, в чайниках, в термосах. Здесь самим ничего не надо делать. Заподозрили что-то неладное — сразу докладывайте мне или командиру саперного взвода…


Принятые нами меры помогли быстро очистить от мин весь отведенный для полка район Зонненберга и его окрестностей. Люди отнеслись к выполнению задачи с высокой ответственностью и поэтому все обошлось без потерь.

Среди многих других неотложных дел танкисты не забывали в этот период заниматься изучением трофейного оружия: «шмайсеров», «парабеллумов», пулеметов и 88-миллиметровых пушек.

Как-то утром, в домик, где размещался штаб полка, зашли командир саперного взвода лейтенант Симаков и командир взвода разведки старший лейтенант Молчанов. В руках Симакова — металлическая труба. В нее вставлена кумулятивная мина в виде двух усеченных конусов, сложенных основаниями. Фаустпатрон!

— Где это вы откопали? — заинтересовался Лукин, находившийся вместе со мною в штабе.

Оказывается, разведчики обнаружили брошенный гитлеровцами склад боеприпасов, где хранилось больше сотни фаустпатронов. Симаков и Молчанов самостоятельно разобрались в устройстве «фауста» и предложили ознакомить с ним всех и обучить правилам стрельбы.

— Что ж, дело нужное, — поддержал Лукин. — Завтра и начнем. Очередность установим такую: сперва заниматься с офицерами управления, потом — с саперами и разведчиками, после этого — с танкистами. А пока подучите нас с начальником штаба.

В тот день мы с Николаем Михайловичем детально освоили «секретное» оружие «третьего рейха». Позднее и личный состав всех подразделений научился уверенно владеть этим противотанковым средством ближнего боя.

Гитлеровцы возлагали на фаустпатроны большие надежды. Действительно, кумулятивная мина «фауста» пробивала броню в 150–200 миллиметров. Однако дальность его действия составляла всего 50—100 метров.

Мы предполагали использовать фаустпатроны прежде всего против долговременных огневых точек и различных прочных укрытий противника. В дальнейшем наши разведчики и саперы успешно использовали трофейные фаустпатроны в уличных боях в Берлине. Одного выстрела в амбразуру или в окно было достаточно, чтобы заставить замолчать вражескую огневую точку. Двумя-тремя выстрелами проделывался пролом в каменной или тонкой бетонной стене.

В эти дни особенно много и напряженно трудились наши ремонтники. Они тщательно проверяли и выверяли все агрегаты и системы танков, ремонтировали, регулировали и полностью отлаживали их. Одновременно заменяли поврежденные рамы, диски и «шпоры» тралов. Словом, стремились привести машины и специальную боевую технику, что называется, в первозданный вид.

Вообще, хочу отметить, что служба ремонта и восстановления в полку была поставлена надежно. Люди там подобрались хорошо подготовленные, старательные, инициативные, изобретательные, умевшие работать в любой обстановке дружно, четко и технически грамотно. А для такой части специального назначения, как наша, это было особенно важно.

Душой этой службы был командир ремонтного взвода старший техник-лейтенант Мемет Османович Османов, татарин по национальности, в прошлом механик МТС. Было ему тогда примерно тридцать три года. Ходил он обычно вразвалку, слегка припадая на правую ногу, но почти никогда не сидел на месте. В наступлении он передвигался на ремонтной летучке следом за танками, чтобы в любой момент прийти на помощь экипажу подбитой или остановившейся по неисправности машины. В районах сбора или выжидательных районах, таких как Зонненберг, Османов со своими помощниками с утра до позднего вечера «мудрствовал» над каждым танком и тралом. От внимательного, острого взгляда его прищуренных серых глаз не могли ускользнуть ни одна неполадка, ни одна трещина или надлом. И если из трансмиссии боевой машины виднелись чьи-то сапоги, то чаще всего это были сапоги Мемета, а сам он, как говорят, с головой погружался в недра механизмов.

Помню, летом 1943 года, вскоре после того как полк впервые получил на вооружение спецтехнику, Османов сконструировал и смонтировал на трех «студебеккерах» подъемные краны-лебедки, которые значительно облегчили экипажам, да и самим ремонтникам погрузку и выгрузку тралов, сборку и прицепку к танкам. Так эта трудная проблема была успешно решена благодаря изобретательности Османова, его опыту и настойчивости в доведении до конца начатого дела.

И позднее я не раз убеждался в том, насколько Османов был знающим свое дело человеком.

Коммунист с довоенным стажем, Османов отличался высоко развитым чувством ответственности. Таким он был на фронте, пройдя с нами боевой путь от Сталинграда до Берлина, таким же остался и после демобилизации. Работая в послевоенные годы техником-механиком на одном из автотранспортных предприятий города Андижана в Узбекской ССР, он пользовался большим уважением в коллективе, активно участвовал в общественной жизни, неоднократно отмечался грамотами и премиями. Как ответственный секретарь БРИЗ, Османов внес основной вклад в завоевание предприятием первого места по области и второго места по республике в эстафете-конкурсе на лучшую работу по изобретательству и рационализации, а сам как активнейший рационализатор и изобретатель занял второе место в республике по своей отрасли и удостоился премии. Все годы, вплоть до своей смерти в 1979 году, Мемет Османович продолжал оставаться во всем и всегда настоящим коммунистом.

В ремонтном взводе он вырастил многих первоклассных специалистов. Самыми «непромокаемыми», как он говорил, его помощниками в особо сложных случаях были младшие сержанты Иван Мосин и Кузьма Ершов.

Мосин — рослый, грузный, наделенный недюжинной силой тракторист из-под Пензы, выполнял функции механика-регулировщика и пользовался хорошей славой среди экипажей.

Ершов был маленького роста, кругленький, светловолосый, краснощекий, очень подвижный. Его, как электрика, все в полку называли «богом искры». И не без оснований: он умел быстро и точно обнаружить повреждение в системе электрооборудования танка и надежно восстановить цепь, по которой снова пробегала найденная «искра».


Напомню, что фронтовой быт танкистов был крайне суров. Для танкиста боевая машина на переднем крае — и крепость и дом. Порою даже умыться не удавалось по нескольку дней подряд. А если выпадал час-другой отдыха, то каждый из экипажа отдыхал на своем сидении. И непременно поочередно: ни на секунду нельзя забывать о готовности к бою.

Тем более отрадно было нашим воинам воспользоваться условиями, которые появились для них в выжидательном районе. Здесь и стрижка, и ежедневное бритье, и нормальное умывание по утрам и вечерам с чисткой зубов, и еженедельная баня со сменой белья, и медосмотры, стирка и глажка обмундирования, и даже художественная самодеятельность. Концерт художественной самодеятельности, по согласованию со штабом и замполитом майором Богатыревым, организовал полковой врач капитан медицинской службы Нагибин. И организовал неплохо, с разнообразными номерами, в которых участвовали солдаты и сержанты подразделений. Особенным успехом пользовалась исполненная самим Нагибиным песенка из утесовского репертуара о том, как «барон фон дер Пшик забыл про русский штык, а штык бить баронов не отвык». Концерт очень понравился танкистам, и они долго потом вспоминали добрым словом Нагибина как его организатора.

ПОСЛЕДНИЙ ШТУРМ

В результате успешно осуществленного прорыва на Висле войска 1-го Белорусского фронта, развивая наступление, прошли с боями пятьсот семьдесят километров и к началу февраля достигли Одера, где захватили с ходу несколько плацдармов на западном берегу. Кюстринский плацдарм считался главным. Отсюда было кратчайшее расстояние для удара на Берлин.

Готовясь к штурму Берлина, мы хорошо знали, что придется взламывать очень сильную оборону, что местность давала много преимуществ противнику. Реки Одер, Шпрее, каналы Одер-Шпрее, Хаупт, Тельтов и другие, межозерные дефиле, лесные массивы, крупные города и населенные пункты с каменными постройками давали возможность противнику создать густую сеть глубоко эшелонированных мощных укреплений и затрудняли действия наших танков. Немецко-фашистское командование стремилось использовать эти преимущества и принимало все меры, чтобы сорвать наступление советских войск и не допустить их выхода к Берлину.

Оборона фашистов была здесь глубокой и тщательно подготовленной в инженерном отношении. О ней в нашем полку имелись довольно подробные разведывательные данные.

Одерский оборонительный рубеж состоял из трех полос обороны. Берлинский укрепленный район включал три кольцевых оборонительных обвода. Сам Берлин был превращен в своеобразную гигантскую крепость, где почти каждое здание представляло собой опорный пункт, а кварталы — узлы сопротивления. На улицах были построены баррикады, на перекрестках и площадях подготовлены огневые позиции для артиллерии и, прежде всего, противотанковой. В городе насчитывалось более четырехсот железобетонных сооружений. Все оборонительные рубежи были плотно заняты войсками. С Зееловских высот, которыми нам предстояло овладеть, противник мог просматривать всю приодерскую равнину под Кюстрином.

Перед передним краем своей главной полосы на Одере гитлеровцы заблаговременно создали сплошные минно-взрывные заграждения.

Бее это и должны были протаранить и сокрушить наши войска, сосредоточенные на кюстринском плацдарме.

С этого плацдарма 16 апреля 1945 года войска 1-го Белорусского фронта начали Берлинскую наступательную операцию — завершающую битву войны, последний штурм последней цитадели фашизма.

В ней довелось участвовать и нашему полку.

Как и перед каждым наступлением, танкисты полка несколько дней подряд были заняты интенсивной подготовкой, тем более, что это было особое наступление — финал войны.

Каждый из нас понимал важность той роли, которую он призван был сыграть в этом последнем наступлении, и каждый понимал свою ответственность.

Занятия на макете, где был воспроизведен Одерский оборонительный рубеж, а также оборонительные обводы Берлина, многократные рекогносцировки на местности со всеми категориями офицеров и экипажами танков-тральщиков, изучение новейших немецких противотанковых мин и особенностей их траления, тщательная проверка готовности боевых машин и тралов, увязка тесного взаимодействия с саперами, танковыми частями и пехотой — все это безустанно, днем и ночью, Лукин и я отрабатывали с личным составом на кюстринском плацдарме.

Политико-воспитательная работа, проводившаяся в подразделениях нашими политработниками, парторгами и комсоргами, была направлена на то, чтобы довести до сознания каждого солдата, сержанта и офицера значение той исторической задачи, которую ему предстояло выполнить в наступлении на берлинском направлении.


14 апреля, за два дня до начала генерального наступления на Берлин, на направлении главного удара была проведена разведка боем на широком фронте. Были привлечены усиленные передовые батальоны стрелковых дивизий первого эшелона, один батальон 2-й штурмовой инженерно-саперной бригады и рота тральщиков капитана Старокожева.

Главная задача, которую должна была решить разведка боем — выявить огневую систему врага на переднем крае и в ближайшей глубине обороны с тем, чтобы в период артиллерийской подготовки подавить его основные огневые средства. Требовалось также установить наличие и глубину минных полей, прикрывавших главную полосу.

К этому времени наш полк из Зонненберга в полном составе выдвинулся на кюстринский плацдарм.

После короткого артиллерийского налета передовые стрелковые батальоны, а также тральщики с приданными саперами решительно атаковали противника на своих направлениях.

Гитлеровское командование восприняло это как начало наступления советских войск на Берлин и спешно выдвинуло из глубины свои резервы. Завязался ожесточенный бой. Открыла огонь немецкая противотанковая артиллерия. По тральщикам в упор начали бить из своих 88-миллиметровых пушек «тигры» и «фердинанды», тщательно замаскированные в окопах у подножия Зееловских высот.

В разгар боя наши артиллерийские наблюдатели быстро засекли все выявленные огневые точки врага.

Тральщикам удалось проделать два прохода в минных заграждениях перед передним краем противника и вклиниться в его оборону на глубину до двух километров. Была нарушена целостность вражеской оборонительной позиции и дезорганизована система его огня.

Но и рота тральщиков понесла серьезные потерн. Огнем «тигров» были выведены из строя три боевые машины. Погибло семь человек из состава экипажей. Все танкисты тяжело переживали эту потерю и поклялись отомстить врагу за смерть товарищей.

15 апреля Лукин собрал личный состав и зачитал только что полученное обращение Военного совета 1-го Белорусского фронта ко всем бойцам, сержантам, офицерам и генералам фронта. Командир полка читал с подъемом, не торопясь, чтобы каждый полнее и глубже уяснил смысл предстоящих событий:

«Боевые друзья! Наша Родина и весь советский народ приказали войскам нашего фронта разбить противника на ближних подступах к Берлину, захватить столицу фашистской Германии Берлин и водрузить над нею Знамя Победы!

Пришло время нанести врагу последний удар и навсегда избавить нашу Родину от угрозы войны со стороны немецко-фашистских разбойников.

Пришло время вызволить из фашистской неволи еще томящихся там наших отцов и матерей, братьев и сестер, жен и детей наших.

Дорогие товарищи!

Войска нашего фронта прошли за время Великой Отечественной войны тяжелый, но славный путь, боевые знамена наших частей и соединений овеяны славой побед, одержанных над врагом на Дону и под Курском, на Днепре и в Белоруссии, под Варшавой и в Померании, на Украине и на Одере.

Славой наших побед, потом и своей кровью завоевали мы право штурмовать Берлин и первыми войти в него, первыми произнести грозные слова сурового приговора нашего народа гитлеровским захватчикам.

Мы призываем вас выполнить эту задачу с присущей вам воинской доблестью, честью и славой. Стремительным ударом и героическим штурмом мы возьмем Берлин, ибо не впервые русским войскам брать Берлин.

От вас, товарищи, зависит стремительным ударом преодолеть последние оборонительные рубежи врага и ворваться в Берлин.

За нашу Советскую Родину — вперед, на Берлин!

Смерть немецким захватчикам!»

— Будем в Берлине! — резко взмахнув танкошлемом, произнес механик-водитель старший сержант Фонов.

— Бу-у-дем! — мгновенно прокатилось по рядам танкистов.


Исходные позиции танки-тральщики заняли с вечера 15 апреля. Им предстояло наступать впереди боевых порядков стрелковых частей и танков непосредственной поддержки пехоты первого эшелона, форсировать минные поля, проложить в них проходы и обеспечить продвижение по этим проходам танков и артиллерии.

И вот, в 5 часов 16 апреля мощный залп огромной массы орудий и минометов возвестил о начале битвы за Берлин, завершающей битвы войны.

Артиллерийская подготовка длилась 30 минут. Это было поистине феерическое зрелище: десятки тысяч зарниц в районах огневых позиций и огни разрывов в стане врага. Особенно сильное впечатление производили не прерывающиеся ни на секунду залпы «катюш», словно гигантскими светящимися ножами разрезавшие темноту.

Обрушили на врага свои сокрушительные удары и ночные бомбардировщики. Казалось, что там, по ту сторону узкой полоски ничейной земли, ничего не должно уцелеть, кроме искореженных кусков металла да разбитых железобетонных перекрытий. Но мы знали: враг стойкий и изворотливый. Он быстро уходит из зоны огня в надежные укрытия с тем, чтобы потом снова занять свои позиции. Он глубоко закапывался в землю, укрывая свои «тигры», «пантеры» и «Фердинанды» в окопах и за развалинами бетонных сооружений или на обратных скатах высот. Он готов драться с упорством обреченного, ибо знает приказ Гитлера: «Всякий отступающий будет расстрелян на месте, будь то солдат, офицер или генерал». И потребуется еще немало усилий и жертв, чтобы выбить гитлеровцев из их опорных пунктов, из их оборонительных позиций.

Перед фронтом атаки в лучах ослепительного света клубился сплошной смерч огня, дыма и пыли. Где-то там, в этом смерче, чуть правее основной дороги, затерялся фольварк Ной-Тухебанд. А южнее — Альт-Тухебанд. В полосе между этими фольварками должна была наступать вторая рота тральщиков капитана Антипова, а в ее составе — взвод лейтенанта Василия Лухтана. Остальные подразделения полка шли левее.

Но вот предрассветную тьму и туман прорезали два мощных вертикальных прожекторных луча. По этому сигналу из глубины плацдарма одновременно направили в сторону врага слепящий поток света множество прожекторов.

Лейтенант Василий Лухтан стоял в открытом люке башни своей боевой машины и вглядывался вперед. Сибиряк богатырского сложения с белесыми бровями, невозмутимый, осмотрительный и бесстрашный, он прошел с нами долгий путь от Днепра. Был башнером, командиром танка. А теперь стал взводным. Многое он видел, но даже и его поразила эта стихия огня, которая ночью казалась еще более грозной, чем днем.

— Вперед1 — скомандовал взводу лейтенант и сразу же двинул свой танк.

Одновременно ринулись в атаку все тральщики, и это радовало.

Миновав первую траншею нашей пехоты, лейтенант Лухтан развернул взвод, и тральщики пошли в боевой линии, прощупывая «шпорами» ничейную землю перед вражеским передним краем. Разрывы снарядов нашей артиллерии передвинулись дальше, в глубину обороны.

— Огонь! — подал новую команду Лухтан командирам танков лейтенантам Михайлину и Костину, и сам послал несколько осколочных снарядов.

«Перенесла огонь артиллерия — увеличивай скорость и бей перед собой метров на шестьсот, хотя и не видишь цели. Важно не дать фрицу поднять головы», — так наставлял перед боем полковник Лукин, так действовал командир взвода.

Его слух уловил несколько глухих взрывов слева. «Похоже, мои хлопцы начали работу», — догадался он. Вскоре прогремел один, затем второй взрыв под его тралом. Танк опустился в обрушенную вражескую траншею.

— Давай, давай, Саша, обороты! — крикнул он по танковому переговорному устройству механику-водителю сержанту Коровину.

Взревел двигатель. Танк с тралом начал медленно взбираться по рыхлой противоположной стороне траншеи.

«Должно быть, минное поле кончилось. Но все равно дорогу надо проверить до самого Ной-Тухебанда и дальше до Зеелова», — решил командир взвода.

А по броне танка уже начали барабанить осколки снарядов: это заговорили пушки противника.

— Бить по вспышкам1 — передал Лухтан командирам машин и тут же сам «успокоил» двумя снарядами засеченную огневую точку.

Лухтан знал, что за его боевыми машинами идут след в след наступающие линейные танки, пехота и саперы и что первая траншея противника уже целиком в наших руках. Иначе и не могло быть. Тем более, командир роты только что подтвердил по рации прежнюю задачу.

Вскоре осталась позади вторая траншея, а затем и третья. Это означало, что первая позиция противника прорвана.

На востоке небо постепенно становилось серым.

Огонь немецкой артиллерии усилился. Тяжелые снаряды все плотнее ложились у дороги, по которой продвигался тральщик Лухтана.

«Стреляют из-за высоты от фольварка», — сделал вывод командир.

— Жми на Тухебанд, а там перебросишь катушки, — зазвучал в наушниках голос командира роты капитана Антипова.

«Перебросить катушки» — значило перевести тралы в походное положение, поскольку минное поле пройдено.

— Вас понял, выполняю. Поддержите огоньком.

У Ной-Тухебанда лейтенант успел засечь три противотанковых орудия противника. Он прикрыл люк башни и выпустил в направлении вражеской батареи красную ракету. Целеуказание было принято, и по фольварку ударили сосредоточенным огнем все боевые машины роты, а с ними и наступавшие следом линейные танки. Не отрываясь от прицела, бил е ходу и сам Лухтан.

Когда тральщик вплотную подошел к Ной-Тухебанду, там огонь был уже подавлен, и наши автоматчики принялись очищать фольварк от остатков вражеской пехоты. Остановив машину у стены разбитого дома, лейтенант вывел экипаж из машины, чтобы перевести трал за корму.

Подошли и остальные тральщики роты. Танкисты, черные от порохового дыма, с капельками пота на лицах, но бодрые и веселые от сознания успешно выполненного первого и самого ответственного этапа боевой задачи, четко и дружно работали у своих машин.

— Эй, Василий! — старался перекрыть грохот боя стоявший у своего танка старший лейтенант Гузенко. — А в Зеелов я тебя не пущу! Вот увидишь. Надо же совесть иметь!

— Что, ключ от Берлина хочешь первым захватить? — поддержал шутку Василий Лухтан.

— Ну, ключ не ключ, а все-таки городок…

— Давай, давай, Гриша, не теряйся!

А через Ной-Тухебанд к Зееловским высотам уже шли линейные танки непосредственной поддержки пехоты. Вскоре к ним присоединились и танки-тральщики.

Проведя через минное поле войска первого эшелона, они теперь продолжали наступление как обычные танки Т-34.

А удалось ли обеспечить прорыв обороны тральщикам полка, действовавшим на других участках?

Все танковые роты поставленную боевую задачу выполнили полностью, проделав 5 сплошных проходов в минных полях на всю глубину вражеской обороны. При этом экипажи танков-тральщиков проявили мужество, смелость, боевое мастерство и высокую дисциплинированность. Такая оценка была получена от командиров тех частей и соединений, на острие атаки которых шли тральщики.

Несмотря на сильный артиллерийский и минометный огонь вражеской обороны, тральщики совместно с пехотой первыми вышли к Зееловским высотам, создав благоприятные условия для ввода в прорыв крупных танковых соединений.

В целом полк обеспечил преодоление с ходу минных полей нашими войсками. Но чем ближе подходили танки и пехота к Зееловским высотам, тем сильнее становилось огневое сопротивление врага.

Особенно упорно гитлеровцы дрались за рубеж на канале Хаупт, который проходил по приодерской долине, огибая подножие Зееловских высот. Вешние воды сделали канал непроходимым для наших боевых машин. Пока саперы наводили переправы, танки стояли на месте. Возможность какого-либо маневра исключалась: дороги забиты, двигаться же напрямик по болотистой пойме гибельно.

Помогла наша авиация. Доминируя в воздухе, она успешно подавляла вражескую артиллерию на противоположном берегу канала и в глубине обороны. Эго дало возможность первому эшелону наступающих во второй половине дня преодолеть канал и начать штурм Зееловских высот.

Я тут же организовал перемещение нашего НП вперед из окопа на плацдарм в небольшую промоину па обрыве. Таким образом мы использовали мертвое пространство при обстреле вражеской артиллерией и были ближе к тральщикам.

Несмотря па интенсивный огонь наших танков, артиллерии и удары бомбардировочной авиации, захватить высоты с ходу не удалось.

Противник упорно оборонял этот сплошной гористый кряж, обращенный в нашу сторону своим обрывистым, почти отвесным боком. Контратаки врага следовали одна за другой. Бой продолжался всю ночь, и лишь к рассвету следующего дня войска первого эшелона завершили прорыв главной полосы обороны противника и вышли ко второй его полосе, зацепившись за Зееловские высоты.

Новый день боя начался короткой, но мощной артиллерийской подготовкой и походил на начало наступательной операции. С еще большей силой разгорелось ожесточенное сражение. Для стрельбы по нашим танкам прямой наводкой гитлеровцы использовали не только 88-миллиметровые зенитные пушки, но и тяжелые 155-миллиметровые орудия. Если учесть, что в этой местности танки могли наступать только вдоль основных полевых дорог, почти не имея возможности развернуться в боевой порядок, то станет ясно, насколько тяжело было «прогрызать» оборону врага.

Несмотря на это, натиск наших войск не ослабевал. К вечеру, не выдержав удара советских танков и пехоты, противник начал отходить к третьей полосе обороны. Зееловский рубеж вместе с местечком Зееловом был взят нашими войсками. В числе первых в Зеелов ворвались взводы тральщиков Гузенко и Лухтана. Теперь на очереди был Мюнхеберг — важнейший узел сопротивления врага на пути к Берлину. К нему войска 8-й гвардейской армии, в составе которых находились и наши тральщики, подошли к рассвету 19 апреля.

166-й инженерно-танковый полк, сосредоточившийся в лесу севернее города, получил задачу: вместе со стрелковым полком 47-й стрелковой дивизии атаковать Мюнхеберг, нанося удар с фланга и тыла. Одновременно другие части изготовились для атаки с востока и юго-востока.

Взлетела ракета — и атака началась. Как только танки и сопровождавшие их автоматчики достигли окраины Мюнхеберга, сразу же завязались ожесточенные уличные бои. Противник продолжал оказывать отчаянное сопротивление.

Здесь, как и затем в Берлине, тральщики действовали в составе штурмовых отрядов. Продвигаясь вместе с автоматчиками от квартала к кварталу, они планомерно уничтожали огневые точки противника и укрывшихся фаустников.

Гузенко, наступая со своим отрядом с северо-запада, решил предварительно зайти в тыл немцам и провести несколько дерзких бросков к центру города. Пробившись к основной дороге Мюнхеберг — Берлин, он повернул свою танковую группу с запада строго на восток, на полном ходу проскочил квартал, открыл внезапный огонь на перекрестке улиц и уничтожил миномет с расчетом. Среди окопавшихся неподалеку гитлеровцев сразу возникло замешательство. Не давая им опомниться, Гузенко сделал бросок и снова открыл пушечный огонь на следующем перекрестке, создавая видимость окружения. Потом повторил этот маневр еще раз. У гитлеровцев началась паника. Дружной атакой главных сил нашей пехоты разгром противника на этом участке был завершен.

После падения Мюнхеберга сопротивление врага несколько ослабло. Однако впереди ожидали новые оборонительные рубежи, для преодоления которых требовалось немало наших усилий.

В моем личном архиве хранится текст письменного отзыва командования 47-й гвардейской стрелковой дивизии, в полосе которой действовали наши тральщики при прорыве зееловского рубежа обороны. Позволю себе процитировать этот документ, поскольку он коротко, но исчерпывающе характеризует боевую работу танковых минных тральщиков, а также подтверждает и дополняет мой рассказ:


«166-й инженерно-танковый Киевский Краснознаменный полк минных тральщиков с 14 по 19.4.45 г. находился в оперативном подчинении командира 4 гв ск на период боев по прорыву обороны противника с плацдарма на р. Одер западнее г. Кюстрин.

В полосе наступления 47-й гвардейской стрелковой дивизии действовала одна рота тральщиков, в задачу которой входило проделывание проходов в возможных минных полях противника на переднем крае и в глубине его обороны.

Рота тральщиков, наступая в общем направлении на Ной-Тухебанд, Зеелов, шла впереди линейных танков и самоходных артустановок, обеспечивая относительно беспрепятственное продвижение их вперед.

Действуя смело и решительно, уничтожая живую силу и огневые средства противника, тральщики 166-го инженерно-танкового Киевского Краснознаменного полка обеспечили тактический успех частям и соединениям линейных танков и способствовали продвижению нашей пехоты.

Тральщики первыми вошли в Зеелов и продолжали преследование противника до западной окраины с. Дидерсдорф.

В ходе боев по прорыву обороны противника в полосе наступления дивизии с 14 по 19.4.45 г. рота нанесла следующие потери противнику:

уничтожено: солдат и офицеров — до 100, танков — 1, птор — 11, минометов — 7, пулеметов — 9, автомашин — 2, повозок с боеприпасами — 4, блиндажей — 6.

Вывод: танки-тральщики успешно справились с поставленной боевой задачей, прорвав совместно с пехотой и саперными подразделениями долговременную оборону противника на рубеже Ной-Тухебанд и осуществив совместно с линейными танками дальнейшее преследование противника.

Командир 47-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии генерал-майор Шугаев.

Начальник штаба гвардии полковник Ионов».


День за днем, сбивая противника то с одной, то с другой занимаемых позиций, наступавшие все ближе подходили к столице фашистской Германии. 22 апреля части 8-й гвардейской армии овладели пригородами Дальвиц, Шенейхе, Фихтенау, Райсдорф, Фридрихсхаген, Вендешлос.

Залитые весенним солнцем цветущие сады пригородов казались каким-то случайным оазисом среди огня и дыма сражения, среди воронок от бомб и снарядов.

В ночь на 23 апреля в районе Кёпеника был захвачен неповрежденный мост через Шпрее, по которому двинулись наши танки. Противник пытался сорвать переправу сильным заградительным огнем, но нашей артиллерии удалось накрыть позиции его минометов и штурмовых орудий.

После перехода через Шпрее подразделения полка танков-тральщиков были распределены по штурмовым отрядам и группам для ведения уличных боев. Вместе с ними находились и офицеры нашего штаба. Я был при второй танковой роте, где наиболее активно действовали в составе штурмовых отрядов взводы лейтенанта Лухтана и Гузенко. Мы все уже имели на руках план Берлина, полученный из штаба армии. Это помогло нам не путаться в названиях бесчисленных «штрассе». Крупные здания н отдельные кварталы в плане были помечены и обозначены единым термином: «объект №…». Так, рейхстаг был объектом № 105, имперская канцелярия — № 106…

Да, мы в Берлине! Сбылось то, о чем мечтали еще под Сталинградом! Мы пришли, чтобы раз и навсегда разрубить свастику!

Казалось, каждому теперь было ясно, что наступил конец и дальнейшее сопротивление — преступно, ведет к излишнему кровопролитию. Однако тупое повиновение приказам гитлеровских бонз и слепой фанатизм обреченных не знали границ. На домах белой краской по-русски было написано: «Берлин останется немецким!» Кто-то из наших добавил: «Правильно, но без фашистов!»

В бою за Кёпеник продвижению танков лейтенанта Лухтана мешало штурмовое орудие. Тогда офицер приказал группе автоматчиков обезвредить его. Воины незаметно подползли с тыла к находившемуся в укрытии вражескому расчету и огнем из автоматов и трофейного фаустпатрона вывели орудие из строя. Затем они проникли в один из домов и на третьем этаже уничтожили пулеметную точку и двух фаустников. Путь для движения штурмового отряда был открыт.

На рассвете следующего дня командир роты капитан Антипов приказал Лухтану и Гузенко действовать совместно.

— Так вот, орлы, — вызвав их, начал Антипов. — Ровно через 30 минут вы будете наступать вдоль Варшауштрассе. По правой стороне — взвод Гузенко, по левой — Лухтана. Идти, прижимаясь ближе к домам, и взаимно прикрывать друг друга огнем. В случае стрельбы из окон или подъездов — сразу бить туда осколочным. Из укрытий фашистов будут выкуривать наши автоматчики. Ясно?

— Ясно! — ответили командиры взводов.

— С каждым из вас будет по шесть саперов и по два ранцевых огнеметчика, — добавил я. — Они помогут в ликвидации засад.

Когда шли к своим танкам, Гузенко сказал:

— Ну и названия тут! Не разбери — поймешь. У нас ведь, скажем, улица — улица и есть. А тут — и штрассе, и аллее, и плац…

— Ничего, — отозвался Лухтан, — разберемся. Вот покончим с Гитлером и еще погуляем по этим плацам и штрассам. А пока надо эсэсовцев из нор выковыривать.

Кто тогда мог знать, что, пройдя всю войну, Гузенко погибнет вскоре после дня Победы во время разминирования бывшего рубежа обороны гитлеровцев под Франкфуртом-на-Одере? Неосмотрительный соскок с тапка на заминированном участке — и конец…

Но тогда, в дни уличных боев в Берлине, «тридцатьчетверки» Гузенко и Лухтана, как и все боевые машины полка, упорно пробивались вперед и вперед, от дома к дому, от квартала к кварталу. Вокруг стояли грохот артиллерийско-минометной стрельбы, треск пулеметных и автоматных очередей. Многие дома горели, стены рушились.

В поле и в лесу линия фронта обозначается высотами, оврагами, рощицами. Здесь же, в городе, нет никакой видимой линии фронта. Здесь каждое здание— крепость. Очаг сопротивления врага, его огневая точка могли встретиться внезапно, в любой момент. Командир штурмового отряда видел лишь дом, который во что бы то ни стало должен быть взят, боец — вражескую амбразуру, куда он не имеет права не добросить гранату, экипаж танка — перекресток, который надо проскочить, невзирая на огонь противотанковой пушки.

Всех в те дни объединяло только одно страстное и могучее желание — приблизить Победу.

Вот, наблюдая в прицел, Гузенко видит: идущий в головном дозоре танк лейтенанта Ильченко пытался с ходу пересечь перекресток улиц. Но затаившаяся где-то за углом слева вражеская противотанковая пушка подожгла машину. Миновав перекресток и прикрывшись стеной дома, экипаж принялся тушить пожар, но уже без командира: он погиб. Эта потеря вызвала у нас острую боль, перемешанную с яростью.

— Григорий, надо уничтожить пушку во что бы то ни стало! — приказывает ротный лейтенанту Гузенко.

— Раздавим подлюгу! — отзывается тот, останавливая свой танк в трех метрах от перекрестка. Он сразу прикинул: идти вперед нельзя. Головная машина уже поплатилась за это. Группа Лухтана тоже не могла помочь огнем: она ушла дальше. Для наших автоматчиков и саперов не было скрытых подступов, чтобы подобраться к вражескому расчету.

Гузенко опустился к сидению механика-водителя.

— Сергей! — приподнял он танкошлем на голове механика Шабаева, чтобы тот лучше слышал. — Надо обмануть этих гадов! Давай так: ты подтянешь машину к углу и сразу дашь обороты. В общем, газанешь с выключенным сцеплением. Пусть думают, что мы на полном ходу проскочить хотим. А им надо дать выстрелить с упреждением. Как только выстрелят — крути за угол и прямо на пушку. Команды не жди. Зарядить мы им не дадим — раздавим. Понял?

— Понял, товарищ командир, — улыбнулся Шабаев.

Едва Гузенко занял свое место, как заревел мотор танка. Через перекресток просвистел снаряд. «Тридцатьчетверка» тут же повернула за угол и на полном ходу двинулась на пушку. Лишь только Гузенко успел выпустить очередь из пулемета, как под левой гусеницей раздался скрежет металла, танк качнуло и… вражеской пушки больше не существовало.

Штурмовая группа двинулась дальше, а машину погибшего Ильченко взяли на свое попечение ремонтники полка.

На одной из улиц в районе Иоганнесталя под грудой камней был искусно замаскирован вражеский артиллерийский дот. Его огонь мешал продвижению танков обеих штурмовых групп. Узкие проходы среди развалин также прикрывались пулеметами и фаустниками.

— Сергей, ты заметил, где находится дот? У правого или левого края развалин? — спросил Гузенко механика-водителя, пока танк стоял, прикрытый стеной полуразрушенного дома.

— Нет, не заметил, товарищ командир. Они ведь хитрят: выстрел сделают и — молчок.

— Вот и я не заметил. А может, рванем, а?

— Куда? На развалины? — удивился Сергей.

— Да нет! Мимо. Может, не зацепит, если иа максимальной. А наши — хоп — и засекут. Ну как?

— Рискованно больно…

— Так ты же ас или кто? Дашь с места в карьер— и порядок!

— Попытка — не пытка. Командуйте. Жду.

Гузенко договорился с Лухтаном: всем наблюдать за развалинами. Как только ударит вражеское орудие— танковыми пушками разбить амбразуру с места, а потом саперам подорвать дот.

— Ну, Сережа, пора! — сказал Гузенко механику и, приняв доклад о готовности, скомандовал:

— Вперед! Жми на всю катушку!

Танк рванулся из своего укрытия и на полной скорости устремился вперед, оставляя за кормой черное облако газов.

И сразу же из амбразуры дота коротко сверкнул выстрел. Снаряд сорвал задний подкрылок и прошел мимо кормы танка. Теперь, находясь вне зоны обстрела, Гузенко дал несколько пулеметных очередей по фаустникам. Одновременно танковые пушки Лухтана ударили по амбразуре. Огонь вражеского дота был подавлен. В узкие проходы между развалинами бросились наши автоматчики и вмиг очистили их от фаустников. Смелый маневр Гузенко удался.

В последующие дни все роты 166-го отдельного инженерно-танкового полка, действуя в составе штурмовых отрядов и групп, продолжали вести упорные бои в районе Иоганнесталя, Силезского вокзала и Александерплаца.

…Утро 1 мая. Город в огне. На сером от пыли и пепла небе бледно-желтое пятно солнца зловеще проглядывает сквозь темные облака дыма, тускло освещая руины большого города. Канонада орудийных залпов, разрывы снарядов и мин сотрясают тяжелый влажный воздух. С каждым часом железное кольцо советских войск все сильнее и сильнее сжимает Берлин. Советские танки и пехота от Силезского вокзала пробиваются на Александерплац.

Танковые экипажи смотрят в оба: на каждом шагу их подстерегают фаустники. Они бьют и: развалин, из амбразур и полуподвалов, с верхних этажей, с крыш и колоколен, даже из тех окон, откуда вывешивй'ются белые полотнища. Наши разведчики, автоматчики и' саперы уничтожают их всюду, где только обнаруживают, расчищая путь танкам.

…Утро 2 мая. Тишина, ни единого выстрела. Спокойное пасмурное небо как будто на отдыхе. Склонившись над планом Берлина, мы с Лукиным уточняем положение своих танков, решаем, в какие роты нам идти. Вдруг вбежал командир взвода связи лейтенант Веденкин и радостно выдохнул: «Капитуляция! Они капитулировали!»

И хотя мы ждали этой вести, она все же оказалась неожиданной.

— Кто сообщил? — недоверчиво спросил Лукин.

— Штаб армии.

Все трое обнимаем друг друга, поздравляем с победой.

— Передайте командирам рот, — едва справляясь с волнением, приказал Николай Михайлович лейтенанту. — А я — к Воронову, — сказал он мне и тут же укатил на «виллисе» к командиру штурмовой бригады — нашему непосредственному начальнику.

Я проверил у связистов точность поступившего сообщения, и затем оно было передано всем подразделениям. После этого взглянул еще раз на план Берлина, на топографическую карту. Потом сложил карту и, прежде чем убрать ее в полевую сумку, не выдержал, изумился: «А ведь последняя!.. Даже не верится…»

— Ну, вот и все! — не у одного из нас со вздохом облегчения вырвалась в те минуты эта фраза. Она означала, что победно окончен невероятно тяжелый четырехлетний ратный труд советского воина.

Закономерный финал! Агрессор получил по in слугам.

В памяти сам собою всплывает 1941 год, то время, когда бронированные армии гитлеровцев вплотную подошли к Москве. Захлебываясь от восторга, корреспонденты берлинских газет писали в первых числах декабря того сурового года: «С помощью хорошего бинокля мы уже можем рассмотреть центральные районы советской столицы». Ровно через день после этого Советская Армия, начав свое первое контрнаступление, погнала фашистов на запад.

И вот мы в Берлине. Смотрим не в бинокль, а в упор на огромное здание рейхстага с замурованными окнами, закоптелыми стенами, разбитыми потолками. Второй раз пришли сюда русские люди наказывать высокомерие, надменность и алчность. В свое время немецкий король Фридрих тоже пытался проглотить Россию. Тогда русские казаки жестоко проучили короля и, выбив его из столицы, поили в Шпрее своих коней. А теперь по берегу Шпрее ходят советские танкисты, набирая в ведра воду для своих машин. Лица у всех почернели, осунулись от усталости. Может быть, еще никогда не были так тяжелы бои, как в дни штурма фашистской столицы. Здесь не только маневрировать — порой невозможно было просто развернуть машину на улицах с разрушенными зданиями и баррикадами из рельсов и камней. Здесь все дома и заграждения были напичканы фаустниками. Но наши штурмовые отряды и группы сумели смести все со своего пути.

Русская речь звучала в эти дни на всех улицах поверженной фашистской столицы. Тысячи пленных солдат и офицеров из побитого фашистского воинства под конвоем плетутся по Александерплацу, а навстречу с песней «Москва моя» идут стрелковые батальоны советской гвардии. У рейхстага с усталыми, но счастливыми лицами толпятся танкисты и самоходчики. На ближайшей площади на фоне памятника кайзеру Вильгельму I, который сидит на позеленевшем от времени бронзовом коне, фотографируются советские офицеры. Памятник, как и здание напротив, «Кайзершлосс» (императорский замок), черно-серый, грузный. Эти мрачные, гнетущие сооружения импонировали фашистам, их фанатичной мечте о мировом господстве. Теперь они, еще недавно мнившие себя господами всего человечества, лопатами сгребали битые кирпичи с улиц, расчищая проходы.

Так был наказан фашизм, самая человеконенавистническая идеология. Так восторжествовала справедливость.

В тот же день, 2 мая, командиры подразделений и офицеры штаба во главе с Лукиным побывали в разбитом и еще горевшем рейхстаге. На одной из колонн Петренко иаписал мелОм: «От Сталинграда до Берлина. Иван Петренко».

Потом на Унтер-ден-Линден наша группа подъехала к высокому памятнику — «Колонне победы». Эта колонна была воздвигнута кайзером в честь победы над Францией в войне 1870 года. По крутой железной винтовой лестнице пришлось долго подниматься на верхнюю площадку. Там Гузенко, взобравшись на мои плечи, нацарапал танковым ножом на граните: «Наша победа! Танкисты Лукина. Май 1945».

Да, наши танкисты заслужили право оставить здесь свои автографы. Ведь они всегда шли первыми.

Первыми принимали на себя удар минной грозы.

Первыми крушили инженерные заграждения оборонительных полос.

Первыми встречали огонь противотанковых орудий.

Первыми шли в бой без тралов, если этого требовала обстановка.

Были потери. Тяжелые потери. Но жертвы не пропали даром. Победа завоевана. Враг повержен.

Из дневника капитана медицинской службы М. И. Нагибина:.

«Наши танкисты ворвались в город со стороны рабочей окраины. Пригородные дачи крупной берлинской бюрократии, пышная зелень садов резко сменяются неприглядной картиной трущоб. Там влачили жалкое существование русские, французские, польские военнопленные, с утра до поздней ночи работая на военных предприятиях.

Химический завод… Русские девушки, попавшие сюда на каторгу, рассказывают, что газом отравилось много иностранных рабочих.

Рабочее общежитие… Серые бараки полны зловония от химических отбросов, грязи, пыли. Польский рабочий показал нам, чем питались они на фашистской каторге: он вытащил из ящика кость конской ноги с подковой на копыте. Конина, падаль были блюдом счастливцев. От жидкой похлебки, которая была настоящей отравой, многие умирали.

Рабочая окраина… Жалкие трущобы обреченных на смерть людей разных национальностей, из последних сил гнувших спину на «избранную арийскую расу», на гитлеровцев»…

В середине мая стало известно, что за успешные боевые действия в Берлинской операции наш полк награжден орденом Суворова второй степени.

Так в Берлине и закончил свой трудный, но славный боевой путь 166-й Киевский Краснознаменный ордена Суворова отдельный инженерно-танковый полк, первый полк танков-тральщиков Красной Армии.

С той самой поры мне запомнились строки из стихотворения фронтового поэта Бориса Палийчука:


Для тех, кто сокрушал границы,
Теперь возмездие пришло.
Свершилось то, что не свершиться
Во имя правды не могло.

«ВЕТЕР МИРА КОЛЫШЕТ ЗНАМЕНА ПОБЕД»…

Больше сорока лет назад расстался я с боевым знаменем своего полка. Начиная с майских дней сорок пятого, красные полотнища всех фронтовых частей наполнял уже ветер мира — мира, добытого нашей победой. И мы, однополчане, боевые побратимы, глубоко осознавали, что всеми силами должны служить миру, который достался нам такой дорогой ценой. Послевоенные пути-дороги развели нас по разным концам нашей необъятной Отчизны. Но оставалась нерушимой наша фронтовая спайка, оставалось твердым решение самоотверженным трудом крепить мир, крепить могущество нашей любимой Родины.

Как же сложились судьбы моих однополчан в мирный период?

По окончании войны многие из офицеров, сержантов и солдат, с которыми я воевал, демобилизовались, перешли работать в народное хозяйство, а многие остались в рядах Вооруженных Сил.

В конце мая 1945 года я выехал в Москву для продолжения учебы в Военной академии бронетанковых и механизированных войск Красной Армии. Затем в течение многих лет служил в танковых войсках.

Нелегко было расставаться со своей частью, в составе которой довелось пройти весь ее боевой путь. Нелегко было расставаться с ее замечательными людьми, моими боевыми товарищами, с ее славным командиром. Все дальнейшие годы я ни на минуту не забывал ни свой полк, ни своих однополчан. А, начиная с 1965 года, когда уже по состоянию здоровья находился в запасе, стал усиленно собирать и систематизировать материалы о ратных делах танкистов первого полка тральщиков, что и привело в конце концов к написанию этой книги.

Книга эта прежде всего — дань памяти павшим, перед которыми мы вечно будем в неоплатном долгу.

Наш командир Николай Михайлович Лукин принял командование гвардейской танковой бригадой, которая вскоре стала полком. Затем он занимал в армии ряд командных должностей. Уйдя в запас в 1960 году, поселился вместе с семьей в Ульяновске, где в свое время закончил танковое училище.

Все свои силы и умение Николай Михайлович отдал воспитанию подрастающего поколения. Он много лет руководил школой юных техников при Ульяновском Дворце пионеров, постоянно общался со школьниками, пионерами, комсомольцами, допризывной молодежью, молодыми воинами Советской Армии, передавая им, как эстафету, неугасимый огонь героических традиций танкистов — фронтовиков. Он был неизменным организатором и самым активным участником всех послевоенных встреч наших ветеранов в Киеве.

На фронте мы всегда знали: если 166-й полк образцово справлялся с боевыми задачами и считался одним из лучших, то это прежде всего было заслугой нашего командира, сумевшего сплотить танкистов в дружную боевую семью, готовую в любой момент к любым испытаниям. В нем счастливо сочетались военный талант, мужество и бесстрашие в боевой обстановке с отеческой заботой о людях, житейской мудростыо и большим доверием к подчиненным. Его в полку не просто любили, ему были преданы, в него верили, за ним шли. И теперь, еще и еще раз оглядываясь назад с вершины прожитых лет, делаю вывод: для меня было поистине подарком судьбы шагать в годы войны рядом с таким командиром и человеком, постоянно общаться с ним, учиться у него, делить с ним все тяготы тех огневых дней и ночей. Ему никогда не изменяла верность фронтовой дружбе. Невзирая на возраст и недуги, он твердо намеревался поехать на очередную встречу однополчан в Москву в дни празднования 40-летия Победы.

Но 9 февраля 1985 года Николай Михайлович Лукин скоропостижно скончался. Это была тяжелая утрата для наших ветеранов. В памяти каждого из нас светлый образ нашего командира останется навсегда.

Неумолимая смерть вырвала из наших рядов в послевоенные годы многих боевых товарищей, отдававших все силы честному и беззаветному служению Родине.

Герой Советского Союза Адам Захарович Петушков после войны закончил две военные академии, стал полковником, занимал ответственные посты в Советских Вооруженных Силах. Умер в 1976 году. Похоронен в Киеве, на военном кладбище.

Василий Иванович Цетенко служил в армии до 1956 года. Демобилизовался в звании полковника. В течение многих лет был директором одного из киевских профессионально-технических училищ. Всегда поддерживал прочную связь с боевыми побратимами. Его не стало в 1984 году.

Ушли из жизни Николай Михайлович Егоров, Мсмет Османович Османов, Михаил Андреевич Баран, Александр Константинович Крейндлин.

А ныне здравствующие однополчане в меру сил трудятся в различных сферах народного хозяйства или ведут общественную работу, занимаются военно-патриотическим и интернациональным воспитанием молодежи.

Герой Советского Союза Павел /Михайлович Мугалев за изобретение трала ПТ-3, которым были оснащены наши танки, и широкое его боевое применение на фронтах Великой Отечественной войны в 1946 году был удостоен звания лауреата Государственной премии СССР. В последующие годы работал в научном танковом комитете Управления бронетанковых войск Советской Армии.

Человек пытливой творческой мысли, он многое сделал для совершенствования грозной боевой техники страны Советов. Несмотря на то, что ему идет уже девятый десяток лет, он продолжает напряженную творческую жизнь и ведет постоянную работу по героико-патриотическому воспитанию юной смены. Его хорошо знают школьники и пионеры Житомирской средней школы № 5, которую ои закончил. Он — шеф и частый гость этой школы, лучший друг и наставник ее пионерской дружины.

В дни 40-летия Победы Павел Михайлович Мугалев открыл музей боевой славы в Московской средней школе № 715. Музей посвящен 2-й Рогачевской штурмовой инженерно-саперной бригаде, в ием представлен специальным стендом 166-й полк.

Ветераны 166-го Киевского Краснознаменного ордена Суворова отдельного инженерно-танкового полка в своей послевоенной жизни умножили боевую славу славой, добытой в труде. Среди них: Андрей Денисович Бобылев, Борис Владимирович Барабаш, Иван Гаврилович Петренко, Сергей Александрович Попков, Петр Никитович Михайлин, Владимир Петрович Крупно, Михаил Иванович Нагибин, Георгий Петрович Антипов, Николай Федорович Брусов, Валентин Иванович Юшкевич и другие.

Убеленные сединой, но не стареющие сердцами однополчане не забыли дней и ночей, пройденных в огне, посвятили свою деятельность воспитанию молодежи в духе постоянной готовности к защите государственных интересов нашей социалистической Родины, чтобы никогда на земле не бушевало пламя войны.

Стали традицией встречи боевых друзей в дни празднования годовщин освобождения Киева от немецко-фашистских захватчиков, на празднике Победы в Москве.

Не так давно в Киевской средней школе № 223 в торжественной обстановке был открыт музей Боевой Славы нашего полка. Ветераны приняли самое активное участие в его создании, представили много различных экспонатов, ведут вместе с пионерами широкую поисковую работу.

В канун празднования 40-летия Победы советского народа в Великой Отечественной войне мы, ветераны полка, испытали ни с чем не сравнимую радость новой, совершенно неожиданной для нас встречи со своим боевым знаменем.

…В зале раздается команда:

— Для встречи боевого знамени 166-го Киевского Краснознаменного ордена Суворова отдельного инженерно-танкового полка прошу встать!

— Знамя внести!

— Равнение на знамя!

Звучит торжественный марш. Гулко чеканит шаг знаменная группа. Она проходит через зал с развевающимся красным полотнищем. На нем, вышитые шелком, сияют крупные золотые буквы: «За нашу Советскую Родину!» Вдоль древка свисают красная и голубая с белыми полосками орденские ленты.

Знамя нашего родного полка!.. Оно снова с нами через 40 лет после Победы! Смотрю на знамя, и память мгновенно переносит в годы войны…

Мы не забыли тяжкую пору, когда красные флажки тревожно замирали на географических картах у подмосковных деревень, у берегов Допа, под Сталинградом, возле хребтов Кавказа.

Но наступили минуты великого торжества советского народа — борца и труженика: конец апреля — начало мая сорок пятого. Все новые победные знамена вспыхивали в черном сердце гитлеровской столицы! Здесь было и наше знамя. Мы пронесли его к Силезскому вокзалу, а затем к Бранденбургским воротам. 9 мая, располагаясь в одном из районов поверженного Берлина, мы установили развернутое знамя на правом фланге строя полка и произвели по моей команде победный салют из танковых орудий холостыми выстрелами. И вот теперь встреча в Киеве… Какое это радостное и до глубины души волнующее событие!

Рядом со мной стоят мои друзья-однополчане Борис Владимирович Барабаш и Валентин Иванович Юшкевич. В эти дни мы участвовали в общесоюзной героико-патриотической эстафете комсомола «Равнение на Знамена Победы». Она проводилась в честь 40-летия Победы советского народа в Великой Отечественной войне.

Пятьсот боевых стягов войсковых соединений и частей, доставленных из Центрального музея Советских Вооруженных Сил, совершали в весенние месяцы 1985 года эстафету по предприятиям, организациям, шахтам, совхозам, колхозам, воинским частям, учебным заведениям и школам страны.

В Киеве — четыре знамени, в том числе наше. Оно уже побывало во многих коллективах Ленинского и Зализнычного районов города. Теперь — Днепровский район.

Принимаю боевую реликвию у знаменосца и передаю первому секретарю райкома комсомола:

— Боевое Знамя вручается Днепровской районной комсомольской организации города Киева для продолжения эстафеты «Равнение на Знамена Победы». Желаю успеха!

На сцене рядом со знаменем замирает в стойке «смирно» почетный караул.

Все сидящие в зале участники собрания комсомольского актива района не отрывают глаз от полотнища. Для каждого из них — это живое веяние героической истории нашей Родины, символ беспримерного подвига советского народа. Это — неразрывная связь времен и поколений.

Затем знамя побывало в лучших трудовых комсомольско-молодежных коллективах, в бригадах и цехах Дарницкого шелкового комбината, производственного объединения «Хпмволокно», завода химикатов, ремзавода, в профессионально-технических училищах и средних школах района, удостоенных этой чести за образцовую постановку героико-патриотической работы.

Ткачиха жаккардового цеха Дарницкого шелкового комбината секретарь комсомольской организации Лидия Лобан от имени молодежи комбината заявила:

— Принимая эстафету Боевого Знамени и став на почетную Вахту памяти, мы, молодые шелковики, покажем образцы ударного труда, дисциплины и организованности, сделаем все, чтобы быть достойными подвигов старших поколений советских людей.

Комсомольско-молодежная бригада объединения «Химволокно», которую возглавил Василий Антонюк, решила зачислить в свой состав Героя Советского Союза Д. С. Нагуманова, а деньги, заработанные на счет героя, перечислить в фонд строительства мемориала Победы в Москве. Лучшим производственникам было предоставлено право сфотографироваться при развернутом знамени полка.

Мне выпала почетная миссия сопровождать нашу боевую реликвию в ходе эстафеты в Киеве. Я рассказывал о славном боевом пути полка, его людях, их ратных делах, о подвигах героев. О том, что мы всегда помним боевых товарищей, живых и павших, с кем вместе присягали под знаменем и вместе шли огненными дорогами к победе. Я снова и снова пропускал через свое сердце войну. Я как бы отрывал частицы своего сердца, незримо передавая их своим юным слушателям.

— Под этим знаменем мы клялись сражаться с врагом смело и бесстрашно, не жалея своей крови и самой жизни. Под этим знаменем мы перед боями принимали наших воинов в партию и комсомол. Под этим знаменем мы уходили в атаку. Под этим знаменем мы пришли в поверженный Берлин. В одной из песен, — продолжал я, — есть слова: «Ветер мира колышет знамена Побед, обагренные кровью знамена…» То, что ныне идет уже пятое десятилетие, в течение которого наши знамена наполняет только ветер мира, — это тоже победа, победа Коммунистической партии, советского народа, народов братских стран социалистического содружества, всех наших друзей на земле в борьбе за мир, за предотвращение термоядерной катастрофы. И сегодня, проводя встречу с одним из знамен победы, мы, ветераны, обращаемся к вам, молодым:

Будьте всегда настоящими патриотами, беспредельно преданными делу коммунистической партии, своему народу, своей Социалистической Родине!

Будьте всегда верны славным революционным, боевым и трудовым традициям коммунистической партии и советского народа!

Всегда держите равнение на знамена Победы!


Пусть знамена сквозь года
К новым нас зовут свершеньям.
Не прервется никогда
Эстафета поколений!

Автор выражает глубокую признательность и сердечную благодарность за помощь, дружеские советы и предоставленные материалы генерал-лейтенанту танковых войск в отставке Ивану Петровичу Колбасюку, генерал-майору танковых войск в отставке Андрею Григорьевичу Прядко, полковнику в отставке Михаилу Борисовичу Вейсману и своим однополчанам Герою Советского Союза Павлу Михайловичу Мугалеву, Ивану Гавриловичу Петренко, Борису Владимировичу Барабашу, Андрею Денисовичу Бобылеву, Михаилу Ивановичу Нагибину, Владимиру Петровичу Крупко, Петру Никитовичу Михайлину, Сергею Александровичу Попкову, Фариту Низамовичу Шайхутдинову, Мирону Ефимовичу Гринбергу, Владимиру Архиповичу Бондаренко, Григорию Ильичу Павлову, Петру Ивановичу Кондратьеву, Валентину Ивановичу Юшкевичу, Николаю Федоровичу Брусову, Андрею Михайловичу Неудаченко и другим товарищам.

Примечания

1

Еременко А. И. Сталинград: Записки командующего фронтом. М., 1961. С. 376.

(обратно)

2

Меллентин Ф. Танковые сражения 1939–1945 гг. М., 1957. С. 171.

(обратно)

3

Центральный архив Министерства обороны СССР. Ф. 201. Оп. 384. Д. 64. Л. 22 (Далее: ЦАМО).

(обратно)

4

Штеменко С. М. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 1. М., 1968. С. 181.

(обратно)

5

ЦАМО СССР. Ф. 315. Оп. 4440. Д. 124. Л. 69.

(обратно)

6

ЦАМО СССР. Ф. 166 ИТП. Оп. 184690. Д. 6. Л. 7.

(обратно)

7

Ховарт Дэвид. Утро в Нормандии. М., 1965. С. 109, 110.

(обратно)

8

Там же. С. 120, 121.

(обратно)

9

Чуйков В. И. От Сталинграда до Берлина. М., 1980. С. 446.

(обратно)

10

Белявский В. А. Стрелы скрестились на Шпрее. М., 1973. С. 196.

(обратно)

11

Чуйков В. И. От Сталинграда до Берлина. С. 510.

(обратно)

12

Бакшеева Г. Танки идут на мины. М., 1974. С. 112–113.

(обратно)

13

ЦАМО СССР. Ф. 30383. Оп. 1. Д. 53. Л. 4–5.

(обратно)

Оглавление

  • ОТ АВТОРА
  • МОЙ ПОЛК — МОЯ СЕМЬЯ
  • ПОД СТАЛИНГРАДОМ
  • СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ
  • НА ДНЕПРОВСКИХ РУБЕЖАХ
  • ЗА НАШ КИЕВ
  • В СОСТАВЕ ШТУРМОВОЙ ИНЖЕНЕРНО-САПЕРНОЙ
  • К ЗАПАДНОМУ БУГУ
  • НА ПОЛЬСКОЙ ЗЕМЛЕ
  • В ОСОБОМ ЭШЕЛОНЕ
  • ПОСЛЕДНИЙ ШТУРМ
  • «ВЕТЕР МИРА КОЛЫШЕТ ЗНАМЕНА ПОБЕД»…
  • *** Примечания ***