КулЛиб электронная библиотека 

Избранные произведения в одном томе [Евгений Лукин] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Евгений ЛУКИН Избранные произведения в одном томе


ЛЫЦК, БАКЛУЖИНО, СУСЛОВ (цикл)

Cоперниками Лыцк и Баклужино чувствовали себя с незапамятных времен. Хаживали бесперечь стенка на стенку, а то и учиняли прелютые дрекольные бои, доходящие во дни гражданских распрей до сабельных. Однако уже за годы первых пятилеток грамотность населения заметно возросла, кулачных и прочих физических расправ стало поменьше, сведение счетов приняло форму доносительства в письменном виде, а там и вовсе переродилось в социалистическое соревнование…

Теперь же, после распада Сусловской области, противостояние двух бывших районов, а ныне — держав, обрело четко выраженный идеологический характер. Если в Лыцке к власти пришли православные коммунисты, то на выборах в Баклужино победу одержало общественно-политическое движение «Колдуны за демократию».

Пятеро в лодке, не считая Седьмых (повесть, соавтор Л. Лукина)

Небольшая ошибка в протоколе гребной регаты отправляет в далекое прошлое шестерых жителей Баклужино. Итак, 1237 год, начало татаро-монгольского завоевания Киевской Руси.

Часть I Туманно утро красное, туманно

Глава 1

— Ты что? — свистящим шепотом спросил замдиректора по быту Чертослепов, и глаза у него стали, как дыры. — Хочешь, чтобы мы из-за тебя соцсоревнование прогадили?

Мячиком подскочив в кресле, он вылетел из-за стола и остановился перед ответственным за культмассовую работу Афанасием Филимошиным. Тот попытался съежиться, но это ему, как всегда, не удалось — велик был Афанасий. Плечищи — былинные, голова — с пивной котел. По такой голове не промахнешься.

— Что? С воображением плохо? — продолжал допытываться стремительный Чертослепов. — Фантазия кончилась?

Афанасий вздохнул и потупился. С воображением у него действительно было плохо. А фантазии, как следовало из лежащего на столе списка, хватило лишь на пять мероприятий.

— Пиши! — скомандовал замдиректора и пробежался по кабинету.

Афанасий с завистью смотрел на его лысеющую голову. В этой голове несомненно кипел бурун мероприятий с красивыми интригующими названиями.

— Гребная регата, — остановившись, выговорил Чертослепов поистине безупречное звукосочетание. — Пиши! Шестнадцатое число. Гребная регата… Ну что ты пишешь, Афоня? Не грибная, а гребная. Гребля, а не грибы. Понимаешь, гребля!.. Охвачено… — Замдиректора прикинул. — Охвачено пять сотрудников. А именно… — Он вернулся в кресло и продолжал диктовать оттуда: — Пиши экипаж…

«Экипаж…» — старательно выводил Афанасий, наморщив большой бесполезный лоб.

— Пиши себя. Меня пиши…

Афанасий, приотворив рот от удивления, уставился на начальника.

— Пиши-пиши… Врио завРИО Намазов, зам по снабжению Шерхебель и… Кто же пятый? Четверо гребут, пятый на руле… Ах да! Электрик! Жена говорила, чтобы обязательно была гитара… Тебе что-нибудь неясно, Афоня?

— Так ведь… — ошарашенно проговорил Афанасий. — Какой же из Шерхебеля гребец?

Замдиректора Чертослепов оперся локтями на стол и положил хитрый остренький подбородок на сплетенные пальцы.

— Афоня, — с нежностью промолвил он, глядя на ответственного за культмассовую работу. — Ну что же тебе все разжевывать надо, Афоня?.. Не будет Шерхебель грести. И никто не будет. Просто шестнадцатого у моей жены день рождения, дошло? И Намазова с Шерхебелем я уже пригласил… Ну снабженец он, Афоня! — с болью в голосе проговорил вдруг замдиректора. — Ну куда ж без него, сам подумай!..

— А грести? — тупо спросил Афанасий.

— А грести мы будем официально.

…С отчаянным выражением лица покидал Афанасий кабинет замдиректора. Жизнь была сложна. Очень сложна. Не для Афанасия.

Глава 2

Ох, это слово «официально»! Стоит его произнести — и начинается какая-то мистика… Короче, в тот самый миг, когда приказ об освобождении от работы шестнадцатого числа пятерых работников НИИ приобрел статус официального документа, в кабинете Чертослепова открылась дверь, и в помещение ступил крупный мужчина с озабоченным, хотя и безукоризненно выбритым лицом. Затем из плаща цвета беж выпорхнула бабочка удостоверения и, раскинув крылышки, замерла на секунду перед озадаченным Чертослеповым.

— Капитан Седьмых, — сдержанно представился вошедший.

— Прошу вас, садитесь, — запоздало воссиял радушной улыбкой замдиректора.

Капитан сел и, помолчав, раскрыл блокнот.

— А где вы собираетесь достать плавсредство? — задумчиво поинтересовался он.

Иностранный агент после такого вопроса раскололся бы немедленно. Замдиректора лишь понимающе наклонил лысеющую голову.

— Этот вопрос мы как раз решаем, — заверил он со всей серьезностью. — Скорее всего, мы арендуем шлюпку у одного из спортивных обществ. Конкретно этим займется член экипажа Шерхебель — он наш снабженец…

Капитан кивнул и записал в блокноте: «Шерхебель — спортивное общество — шлюпка».

— Давно тренируетесь?

Замдиректора стыдливо потупился.

— Базы нет, — застенчиво признался он. — Урывками, знаете, от случая к случаю, на голом энтузиазме…

Капитан помрачнел. «Энтузиазм! — записал он. — Базы — нет?».

— И маршрут уже разработан?

Чертослепов нашелся и здесь.

— В общих чертах, — сказал он. — Мы думаем пройти на веслах от Центральной набережной до пристани Баклужино.

— То есть вниз по течению? — уточнил капитан.

— Да, конечно… Вверх было бы несколько затруднительно. Согласитесь, гребцы мы начинающие…

— А кто командор?

Не моргнув глазам, Чертослепов объявил командором себя. И ведь не лгал, ибо ситуация была такова, что любая ложь автоматически становилась правдой в момент произнесения.

— Что вы можете сказать о гребце Намазове?

— Надежный гребец, — осторожно отозвался Чертослепов.

— У него в самом деле нет родственников в Иране?

Замдиректора похолодел.

— Я… — промямлил он, — могу справиться в отделе кадров…

— Не надо, — сказал капитан. — Я только что оттуда. — Он спрятал блокнот и поднялся. — Ну что ж. Счастливого вам плавания.

И замдиректора понял наконец, в какую неприятную историю он угодил.

— Товарищ капитан, — пролепетал он, устремляясь за уходящим гостем. — А нельзя узнать, почему… мм… вас так заинтересовало…

Капитан Седьмых обернулся.

— Потому что Волга, — негромко произнес, — впадает в Каспийское море.

Дверь за ним закрылась. Замдиректора добрел до стола и хватил воды прямо из графина. И замдиректора можно было понять. Ему предстояло созвать дорогих гостей и объявить для начала, что шестнадцатого числа придется вам, товарищи, в некотором смысле грести. И даже не в некотором, а в прямом.

Глава 3

Электрик Альбастров (первая гитара НИИ) с большим интересом следил за развитием скандала.

— Почему грести? — брызжа слюной, кричал Шерхебель. — Что значит — грести? Я не могу грести — у меня повышенная кислотность!

Врио завРИО Намазов — чернобровый полнеющий красавец — пребывал в остолбенении. Время от времени его правая рука вздергивалась на уровень бывшей талии и совершала там судорожное хватательное движение.

— Я достану лодку! — кричал Шерхебель. — Я пароход с колесами достану! И что? И я же и должен грести?

— Кто составлял список? — горлом проклокотал Намазов. Под ответственным за культмассовую работу Филимошиным предательски хрустнули клееные сочленения стула, и все медленно повернулись к Афанасию.

— Товарищи! — поспешно проговорил замдиректора и встал, опершись костяшками пальцев на край стола. — Я прошу вас отнестись к делу достаточно серьезно. Сверху поступила указка: усилить пропаганду гребного спорта. И это не прихоть ни чья, не каприз — это начало долгосрочной кампании под общим девизом «Выгребаем к здоровью». И там… — Чертослепов вознес глаза к потолку, — настаивают, чтобы экипаж на три пятых состоял из головки НИИ. С этой целью нам было предложено представить список трех наиболее перспективных руководителей. Каковой список мы и представили.

Он замолчал и строго оглядел присутствующих. Электрик Альбастров цинично улыбался. Шерхебель с Намазовым были приятно ошеломлены. Что касается Афанасия Филимошина, то он завороженно кивал, с восторгом глядя на Чертослепова. Вот теперь он понимал все.

— А раньше ты об этом сказать не мог? — укоризненно молвил Намазов.

— Не мог, — стремительно садясь, ответил Чертослепов и опять не солгал. Как, интересно, он мог бы сказать об этом раньше, если минуту назад он и сам этого не знал.

— А что? — повеселев, проговорил Шерхебель. — Отчалим утречком, выгребем за косу, запустим мотор…

Замдиректора пришел в ужас.

— Мотор? Какой мотор?

Шерхебель удивился.

— Могу достать японский, — сообщил он. — Такой, знаете, водомет: с одной стороны дыра, с другой — отверстие. Никто даже и не подумает…

— Никаких моторов, — процедил замдиректора, глядя снабженцу в глаза. Если уж гребное устройство вызвало у капитана Седьмых определенные сомнения, то что говорить об устройстве с мотором!

— Но отрапортовать в письменном виде! — вскричал Намазов. — И немедля, сейчас!..

Тут же и отрапортовали. В том смысле, что, мол, и впредь готовы служить пропаганде гребного спорта. Чертослепов не возражал. Бумага представлялась ему совершенно безвредной. В крайнем случае, в верхах недоуменно пожмут плечами.

Поэтому, когда машинистка принесла ему перепечатанный рапорт, он дал ему ход, не читая. А зря. То ли загляделась на кого-то машинистка, то ли заговорилась, но только, печатая время прибытия гребного устройства к пристани Баклужино, она отбила совершенно нелепую цифру — 1237. Тот самый год, когда победоносные тумены Батыя форсировали великую реку Итиль.

И в этом-то страшном виде, снабженная подписью директора, печатью и порядковым номером, бумага пошла в верха.

Глава 4

Впоследствии электрик Альбастров будет клясться и целовать крест на том, что видел капитана Седьмых в толпе машущих платочками, но никто ему, конечно, не поверит.

Истово, хотя и вразброд шлепали весла. В осенней волжской воде шуршали и брякали льдышки, именуемые шугой.

— Раз-два, взяли!.. — вполголоса, интимно приговаривал Шерхебель. — Выгребем за косу, а там нас возьмут на буксир из рыбнадзора, я уже с ними договорился…

Командор Чертослепов уронил мотнувшиеся в уключинах весла и схватился за сердце.

— Вы с ума сошли! — зашипел на него Намазов. — Гребите, на нас смотрят!..

С превеликим трудом они перегребли стрежень и, заслоненные от города песчаной косой, в изнеможении бросили весла.

— Черт с тобой… — слабым голосом проговорил одумавшийся к тому времени Чертослепов. — Где он, этот твой буксир?

— Йех! — изумленно пробасил Афанасий, единственный не задохнувшийся член экипажа. — Впереди-то что делается!

Все оглянулись. Навстречу лодке и навстречу течению по левому рукаву великой реки вздымался, громоздился и наплывал знаменитый волжский туман. Берега подернуло мутью, впереди клубилось сплошное молоко.

— Кранты вашему буксиру! — бестактный, как и все электрики, подытожил Альбастров. — В такую погоду не то что рыбнадзор — браконьера на стрежень не выгонишь!

— Так а я могу грести! — обрадованно предложил Афанасий.

Он в самом деле взялся за весла и десятком богатырских гребков окончательно загнал лодку в туман.

— Афоня, прекрати! — закричал Чертослепов. — Не дай бог перевернемся!

Вдоль бортов шуршала шуга, вокруг беззвучно вздувались и опадали белые полупрозрачные холмы. Слева туман напоминал кисею, справа — простыню.

— Как бы нам Баклужино не просмотреть… — озабоченно пробормотал Шерхебель. — Унесет в Каспий…

Командор Чертослепов издал странный звук — словно его ударили под дых. В многослойной марле тумана ему померещилось нежное бежевое пятно, и воображение командора мгновенно дорисовало страшную картину: по воде, аки посуху, пристально поглядывая на гребное устройство, шествует с блокнотом наготове капитан Седьмых… Но такого, конечно, быть никак не могло, и дальнейшие события покажут это со всей очевидностью.

— Хватит рассиживаться, товарищи! — нервно приказал Чертослепов. — Выгребаем к берегу!

— К какому берегу? Где вы видите берег?

— А вот выгребем — тогда и увидим!

Кисея слева становилась все прозрачнее, и вскоре там проглянула полоска земли.

— Странно, — всматриваясь, сказал Намазов. — Конная милиция. Откуда? Вроде бы не сезон…

— Кого-то ловят, наверное, — предположил Шерхебель.

— Да прекратите вы ваши шуточки! — взвизгнул Чертослепов — и осекся. Кисея взметнулась, явив с исключительной резкостью берег и остановившихся при виде лодки всадников. Кривые сабли, кожаные панцири, хворостяные щиты… Темные, косо подпертые крепкими скулами глаза с интересом смотрели на приближающееся гребное устройство.

Глава 5

Туман над великой рекой Итиль истаял. Не знающий поражений полководец, несколько скособочась (последствия давнего ранения в позвоночник), сидел в высоком седле и одним глазом следил за ходом переправы. Другого у него не было — вытек лет двадцать назад от сабельного удара. Правая рука полководца с перерубленным еще в юности сухожилием была скрючена и не разгибалась.

Прибежал толмач и доложил, что захватили какую-то странную ладью с какими-то странными гребцами. Привести? Не знающий поражений полководец утвердительно наклонил неоднократно пробитую в боях голову.

Пленников заставили проползти до полководца на коленях. Руки у членов экипажа были связаны за спиной сыромятными ремнями, а рты заткнуты их же собственными головными уборами.

Полководец шевельнул обрубком мизинца, и толмач, поколебавшись, с кого начать, выдернул кляп изо рта Намазова.

— Мин татарча! Мин татарча! — отчаянно закричал врио завРИО, резко подаваясь головой к копытам отпрянувшего иноходца.

Татары удивленно уставились на пленника, потом — вопросительно — на предводителя.

— Помощником толмача, — определил тот, презрительно скривив рваную сызмальства пасть.

Дрожащего Намазова развязали, подняли на ноги и в знак милости набросили ему на плечи совсем худой халатишко.

Затем решили выслушать Чертослепова.

— Граждане каскадеры! — в бешенстве завопил замдиректора, безуспешно пытаясь подняться с колен. — Имейте в виду, даром вам это не пройдет! Вы все на этом погорите!

Озадаченный толмач снова заправил кляп в рот Чертослепова и почесал в затылке. Услышанное сильно напоминало непереводимую игру слов. Он все-таки попробовал перевести и, видимо, сделал это не лучшим образом, ибо единственный глаз полководца свирепо вытаращился, а сабельный шрам поперек лица налился кровью.

— Кто? Я погорю? — прохрипел полководец, оскалив остатки зубов, оставшиеся после прямого попадания из пращи. — Это вы у меня в два счета погорите, морды славянские!

Воины спешились и побежали за хворостом. Лодку бросили в хворост, пленников — в лодку. Галопом прискакал татарин с факелом, и костер задымил. Однако дрова были сырые, разгорались плохо.

— Выньте у них кляпы, и пусть раздувают огонь сами! — приказал полководец.

Но садистское это распоряжение так и не было выполнено, потому что со дна гребного устройства поднялся вдруг представительный хмурый мужчина в бежевом плаще. Татары, издав вопль изумления и ужаса, попятились. Перед тем, как бросить лодку в хворост, они обшарили ее тщательнейшим образом. Спрятаться там было негде.

— Я, собственно… — ни на кого не глядя, недовольно проговорил мужчина, — оказался здесь по чистой случайности… Прилег, знаете, вздремнуть под скамьей, ну и не заметил, как лодка отчалила…

Он перенес ногу через борт, и татары, суеверно перешептываясь, расступились. Отойдя подальше, капитан Седьмых (ибо это был он) оглянулся и, отыскав в толпе Намазова, уже успевшего нахлобучить рваную татарскую шапчонку, неодобрительно покачал головой.

Часть II Бысть некая зима

Глава 6

Нагрянул декабрь. Батый осадил Рязань. Помилованных до особого распоряжения пленников возили за войском на большом сером верблюде в четырех связанных попарно корзинах. Подобно большинству изувеченных жизнью людей не знающий поражений полководец любил всевозможные отклонения от нормы.

Над татарским лагерем пушил декабрьский снежок. Замдиректора Чертослепов — обросший, оборванный — сидел на корточках и отогревал связанными руками посиневшую лысину.

— Хорошо хоть руки спереди связывать стали, — без радости заметил он.

Ему не ответили. Было очень холодно.

— Смотрите, Намазов идет, — сказал Шерхебель и, вынув что-то из-за пазухи, сунул в снег.

Судя по всему, помощник толмача вышел на прогулку. На нем уже был крепкий, хотя и залатанный местами полосатый халат, под растоптанными, но вполне справными сапогами весело поскрипывал снежок.

— Товарищ Намазов! — вполголоса окликнул замдиректора. — Будьте добры, подойдите на минутку!

Помощник толмача опасливо покосился на узников и, сердито пробормотав: «Моя твоя не понимай…», — поспешил повернуться к ним спиной.

— Мерзавец! — процедил Альбастров.

С ним согласились.

— Честно вам скажу, — уныло проговорил Чертослепов, — никогда мне не нравился этот Намазов. Правду говорят: яблочко от яблони…

— А что это вы всех под одну гребенку? — ощетинился вдруг электрик.

Чертослепов с Шерхебелем удивленно взглянули на Альбастрова, и наконец-то бросилась им в глаза черная клочковатая бородка, а заодно и висячие усики, и легкая, едва намеченная скуластость.

Первым опомнился Шерхебель.

— Мать? — понимающе спросил он.

— Бабка, — буркнул Альбастров.

— Господи Иисусе Христе!.. — не то вздохнул, не то простонал Чертослепов.

Положение его было ужасно. Один из членов вверенного ему экипажа оказался ренегатом, другой…

— Товарищи! — в отчаянии сказал Чертослепов. — Мы допустили серьезную ошибку. Нам необходимо было сразу осудить поведение Намазова. Но еще не поздно, товарищи. Я предлагаю провести такой, знаете, негромкий митинг и открытым голосованием выразить свое возмущение. Что же касается товарища Альбастрова, скрывшего важные анкетные данные…

— Ну ты козел!.. — изумился электрик, и тут — совершенно некстати — мимо узников проехал не знающий поражений полководец.

— Эй ты! — заорал Альбастров, приподнявшись, насколько позволяли сыромятные путы. — В гробу я тебя видал вместе с твоим Чингисханом!

Полководец остановился и приказал толмачу перевести.

— Вы — идиот! — взвыл Чертослепов, безуспешно пытаясь схватиться за голову. — Я же сказал: негромкий! Негромкий митинг!..

А толмач уже вовсю переводил.

— Товарищ Субудай! — взмолился замдиректора. — Да не обращайте вы внимания! Мало ли кто какую глупость не подумав ляпнет!..

Толмач перевел и это. Не знающий поражений полководец раздул единственную целую ноздрю и, каркнув что-то поврежденными связками, поехал дальше. Толмач, сопровождаемый пятью воинами, подбежал к пленным.

— Айда, пошли! — вне себя напустился он на Чертослепова. — Почему худо говоришь? Почему говоришь, что Субудай-багатур не достоин лежать с великим Чингизом? Какой он тебе товарищ? Айда, мало-мало наказывать будем!

Глава 7

— Я его что, за язык тянул? — чувствительный, как и все гитаристы, переживал Альбастров. — Мало ему вчерашнего?..

За юртами нежно свистел бич и звонко вопил Чертослепов. Чистые, не отягощенные мыслью звуки.

— И как это его опять угораздило? Вроде умный мужик…

— Это там он был умный… — утешил Шерхебель.

Припорошенный снежком Афанасий сидел неподвижно, как глыба, и в широко раскрытых глазах его стыло недоумение. Временами казалось, что у него просто забыли выдернуть кляп, — молчал вот уже который день.

— Ой! — страдальчески сказал Шерхебель, быстро что-то на себе перепрятывая. — Слушайте, это к нам…

Альбастров поднялся и посмотрел. Со стороны леска, хрустя настом, к узникам направлялся капитан Седьмых. При виде его татарский сторож в вязаной шапочке «Адидас» вдруг застеснялся чего-то и робко отступил за ствол березы.

Электрик осклабился и еще издали предъявил капитану связанные руки. Капитан одобрительно посмотрел на электрика, но подошел не к нему, а к Шерхебелю, давно уже всем своим видом изъявлявшего готовность правдиво и не раздумывая отвечать на вопросы.

— Да, кстати, — как бы невзначай поинтересовался капитан, извлекая из незапятнанного плаща цвета беж уже знакомый читателю блокнот. — Не от Намазова ли, случайно, исходила сама идея мероприятия?

— Слушайте, что решает Намазов? — отвечал Шерхебель, преданно глядя в глаза капитану. — Идея была спущена сверху.

«Сверху? — записал капитан, впервые приподнимая бровь. — Не снизу?»

— Расскажите подробнее, — мягко попросил он.

Шерхебель рассказал. Безукоризненно выбритое лицо капитана становилось все задумчивее.

— А где сейчас находится ваш командор?

— Занят, знаете… — несколько замявшись, сказал Шерхебель.

Капитан Седьмых оглянулся, прислушался.

— Ну что ж… — с пониманием молвил он. — Побеседуем, когда освободится…

Закрыл блокнот и, хрустя настом, пошел в сторону леска.

Из-за ствола березы выглянула вязаная шапочка «Адидас». Шерхебель облегченно вздохнул и снова что-то на себе перепрятал.

— Да что вы там все время рассовываете? — не выдержал электрик.

— А! — Шерхебель пренебрежительно шевельнул пальцами связанных рук. — Так, чепуха, выменял на расческу, теперь жалею…

Припрятанный предмет он, однако, не показал. Что именно Шерхебель выменял на расческу, так и осталось тайной.

Потом принесли стонущего Чертослепова.

— А тут без вас капитан приходил, — сказал Альбастров. — Про вас спрашивал.

Чертослепов немедленно перестал стонать.

— Спрашивал? А что конкретно?

Ему передали весь разговор с капитаном Седьмых.

— А когда вернется, не сказал? — встревожась, спросил Чертослепов.

Электрик хотел ответить, но его перебили.

— Я все понял… — Это впервые за много дней заговорил Афанасий Филимошин. Потрясенные узники повернулись к нему.

— Что ты понял, Афоня?

Большое лицо Афанасия было угрюмо.

— Это не киноартисты, — глухо сообщил он.

Глава 8

Замдиректора Чертослепову приснилось, что кто-то развязывает ему руки.

— Нет… — всхлипывая, забормотал он. — Не хотел… Клянусь вам, не хотел… Пропаганда гребного спорта…

— Вставай! — тихо и властно сказали ему.

Чертослепов очнулся. Снежную равнину заливал лунный свет. Рядом, заслоняя звезды, возвышалась массивная грозная тень.

— Афоня? — не веря, спросил Чертослепов. — Ты почему развязался? Ты что затеял? Ты куда?..

— В Рязань, — мрачно произнесла тень. — Наших бьют…

Похолодеть замдиректора не мог при всем желании, поэтому его бросило в жар.

— Афанасий… — оробев, пролепетал он. — Но ведь если мы совершим побег, капитан может подумать, что мы пытаемся скрыться… Я… Я запрещаю!..

— Эх ты!.. — низко, с укоризной прозвучало из лунной выси, глыбастая тень повернулась и ушла в Рязань, косолапо проламывая наст.

В панике Чертослепов разбудил остальных. Электрик Альбастров спросонья моргал криво смерзшимися глазенками и ничего не мог понять. Зато Шерхебель отреагировал мгновенно. Сноровисто распустив зубами сыромятные узы, он принялся выхватывать что-то из-под снега и совать за пазуху.

— Товарищ Шерхебель! — видя такую расторопность, шепотом завопил замдиректора. — Я призываю вас к порядку! Без санкции капитана…

— Слушайте, какой капитан? — огрызнулся через плечо Шерхебель. — Тут человек сбежал! Вы понимаете, что они нас всех поубивают с утра к своему шайтану?..

— Матерь Божья Пресвятая Богородица!.. — простонал Шерхебель.

Пошатываясь, они встали на ноги и осмотрелись.

Неподалеку лежала колода, к которой татары привязывали серого верблюда с четырьмя корзинами. Тут же выяснилось, что перед тем, как разбудить замдиректора, Афанасий отвязал верблюда и побил колодой весь татарский караул.

Путь из лагеря был свободен.

Босые, они бежали по лунному вскрикивающему насту, и дыхание их взрывалось в морозном воздухе.

— Ну и куда теперь? — с хрустом падая в наст, спросил Альбастров.

— Товарищи! — чуть не плача, проговорил Чертослепов. — Не забывайте, что капитан впоследствии обязательно представит характеристику на каждого из нас. Поэтому в данной ситуации, я считаю, выход у нас один: идти в Рязань и как можно лучше проявить себя там в борьбе с татаро-монгольскими захватчиками.

— Точно! — сказал Альбастров и лизнул снег.

— Вы что, с ума сошли? — с любопытством спросил Шерхебель. — Рязань! Ничего себе шуточки! Вы историю учили вообще?

Альбастров вдруг тяжело задышал и, поднявшись с наста, угрожающе двинулся на Шерхебеля.

— Христа — распял? — прямо спросил он.

— Слушайте, прекратите! — взвизгнул Шерхебель. — Даже если и распял! Вы лучше посмотрите, что делают ваши родственнички по женской линии! Что они творят с нашей матушкой Россией!

Альбастров, ухваченный за локти Чертослеповым, рвался к Шерхебелю и кричал:

— Это еще выяснить надо, как мы сюда попали! Небось в Хазарский каганат метил, да промахнулся малость!..

— Товарищ Альбастров! — умолял замдиректора. — Ну нехристь же, ну что с него взять! Ну не поймет он нас с вами!..

На том и расстались. Чертослепов с Альбастровым пошли в Рязань, а куда пошел Шерхебель — сказать трудно. Налетела метель и скрыла все следы.

Глава 9

Продираясь сквозь колючую проволоку пурги, они шли в Рязань. Однако на полпути в электрике Альбастрове вдруг заговорила татарская кровь. И чем ближе к Рязани подходили они, тем громче она говорила. Наконец гитарист-электрик сел на пенек и объявил, что не сдвинется с места, пока его русские и татарские эритроциты не придут к соглашению.

Чертослепов расценил это как измену и, проорав сквозь пургу: «Басурман!..», — пошел в Рязань один. Каким образом он вышел к Суздалю — до сих пор представляется загадкой.

— Прииде народ, Гедеоном из таратара выпущенный, — во всеуслышание проповедовал он на суздальском торгу. — Рязань возжег, и с вами то же будет! Лишь объединением всея Руси…

— Эва! Сказанул! — возражали ему. — С кем единиться-то? С рязанцами? Да с ними биться идешь — меча не бери, ремешок бери сыромятный.

— Братие! — возопил Чертослепов. — Не верьте сему! Рязанцы такие же человеки суть, яко мы с вами!

— Вот сволок! — изумился проезжавший мимо суздальский воевода и велел, ободрав бесстыжего юродивого кнутом, бросить в подвал и уморить голодом.

Все было исполнено в точности, только вот голодом Чертослепова уморить не успели. Меньше чем через месяц Суздаль действительно постигла судьба Рязани. Победители-татары извлекли сильно исхудавшего замдиректора из-под обломков терема и, ободрав вдругорядь кнутом, вышибли к шайтану из Суздаля.

А электрик Альбастров болтался тем временем, как ведро в проруби. Зов предков накатывал на него то по женской линии, то по мужской, толкая то в Рязань, то из Рязани. Будь у электрика хоть какие-нибудь средства, он бы от такой жизни немедленно запил.

И средства, конечно, нашлись. На опушке леса он подобрал брошенные каким-то беженцем гусли и перестроил их на шестиструнку. С этого момента на память Альбастрова полагаться уже нельзя. Где был, что делал?.. Говорят, шастал по княжеству, пел жалостливо по-русски и воинственно по-татарски. Русские за это поили медом, татары — айраном.

А через неделю пришла к нему белая горячка в ржавой, лопнувшей под мышками кольчуге и с тяжеленной палицей в руках.

— Сидишь? — грозно спросила она. — На гусельках играешь?

— Афанасий… — расслабленно улыбаясь, молвил опустившийся электрик. — Друг…

— Друг, да не вдруг, — сурово отвечал Афанасий Филимошин, ибо это был он. — Вставай, пошли в Рязань!

— Ребята… — Надо полагать, Афанасий в глазах Альбастрова раздвоился как минимум. — Ну не могу я в Рязань… Афанасий, скажи им…

— А вот скажет тебе моя палица железная! — снова собираясь воедино, рек Афанасий, и электрик, мгновенно протрезвев, встал и пошел, куда велено.

Глава 10

Однажды в конце февраля на заснеженную поляну посреди дремучего леса вышел человек в иноческом одеянии. Снял клобук — и оказался Шерхебелем.

За два месяца зам по снабжению странно изменился: в талии вроде бы пополнел, а лицом исхудал. Подобравшись к дуплистому дубу, он огляделся и полез было за пазуху, как вдруг насторожился и снова нахлобучил клобук.

Затрещали, зазвенели хрустальные февральские кусты, и на поляну — бывают же такие совпадения! — ворвался совершенно обезумевший Чертослепов. Пониже спины у него торчали две небрежно оперенные стрелы. Во мгновении ока замдиректора проскочил поляну и упал без чувств к ногам Шерхебеля.

Кусты затрещали вновь, и из зарослей возникли трое разъяренных русичей с шелепугами подорожными в руках.

— Где?! — разевая мохнатую пасть, взревел один.

— Помер, как видите, — со вздохом сказал Шерхебель, указывая на распростертое тело.

— Вот жалость-то!.. — огорчился другой. — Зря, выходит, бежали… Ну хоть благослови, святый отче!

Шерхебель благословил, и русичи, сокрушенно покачивая кудлатыми головами, исчезли в февральской чаще. Шерхебель наклонился над лежащим и осторожно выдернул обе стрелы.

— Интернационализм проповедовали? — сочувственно осведомился он. — Или построение социализма в одном отдельно взятом удельном княжестве?

Чертослепов вздрогнул, присмотрелся и, морщась, сел.

— Зря вы в такой одежде, — недружелюбно заметил он. — Вот пришьют нам из-за вас религиозную пропаганду… И как это вам не холодно?

— Ну если на вас навертеть пять слоев парчи, — охотно объяснил Шерхебель, — то вам тоже не будет холодно.

— Мародер… — безнадежно сказал Чертослепов.

— Почему мародер? — Шерхебель пожал острыми монашьими плечами. — Почему обязательно мародер? Честный обмен и немножко спасательных работ…

В третий раз затрещали кусты, и на изрядно уже истоптанную поляну косолапо ступил Афанасий Филимошин, неся на закорках бесчувственное тело Альбастрова.

— Будя, — пробасил он, сваливая мычащего электрика под зазвеневший, как люстра, куст. — Была Рязань, да угольки остались…

— Что с ним? — отрывисто спросил Чертослепов, со страхом глядя на сизое мурло Альбастрова.

— Не замай, — мрачнея, посоветовал Афанасий. — Командира у него убило. Евпатия Коловрата. Какой командир был!..

— С тех самых пор и пьет? — понимающе спросил приметливый Шерхебель.

— С тех самых пор… — удрученно подтвердил Афанасий.

Электрик Альбастров пошевелился и разлепил глаза.

— Опять все в сборе… — с отвращением проговорил он. — Прямо как по повестке…

И вновь уронил тяжелую всклокоченную голову, даже не осознав, сколь глубокую мысль он только что высказал.

За ледяным переплетом мелких веток обозначилось нежное бежевое пятно, и, мелодично звякнув парой сосулек, на поляну вышел безукоризненно выбритый капитан Седьмых. Поприветствовал всех неспешным кивком и направился прямиком к Чертослепову.

— Постарайтесь вспомнить, — сосредоточенно произнес он. — Не по протекции ли Намазова была принята на работу машинистка, перепечатавшая ваш отчет о мероприятии?

Лицо Чертослепова почернело, как на иконе.

— Не вем, чесо глаголеши, — малодушно отводя глаза, пробормотал он. — Се аз многогрешный…

— Ну не надо, не надо, — хмурясь, прервал его капитан. — Минуту назад вы великолепно владели современным русским.

— По моей протекции… — с надрывом признался Чертослепов и обессиленно уронил голову на грудь.

— Вам знаком этот документ?

Чертослепов обреченно взглянул.

— Да, — сказал он. — Знаком.

— Ознакомьтесь внимательней, — холодно молвил капитан и, оставив бумагу в слабой руке Чертослепова, двинулся в неизвестном направлении.

Нежное бежевое пятно растаяло в ледяных зарослях февральского леса.

Глава 11

— Ему снабженцем работать, а не капитаном, — с некоторой завистью проговорил Шерхебель, глядя в ту сторону, куда ушел Седьмых. — Смотрите, это же наш рапорт в верха! Где он его здесь мог достать?

Действительно, в неверных пальцах Чертослепова трепетал тот самый злополучный документ, с которого все и началось.

— О Господи!.. — простонал вдруг замдиректора, зажмуриваясь. Он, наконец, заметил роковую ошибку машинистки.

— В каком смысле — Господи? — тут же спросил любопытный Шерхебель, отбирая у Чертослепова бумагу. — А? — фальцетом вскричал он через некоторое время. — Что такое?!

Пошатываясь, подошел очнувшийся Альбастров и тоже сунулся сизым мурлом в документ.

— Грамота, — небрежно объяснил он. — Аз, буки, веди… глаголь, добро…

— Нет, вы только послушайте! — В возбуждении снабженец ухватил электрика за короткий рукав крупнокольчатой байданы. — «Обязуемся выгрести к пристани Баклужино в десять ноль-ноль, шестнадцатого, одиннадцатого, тысяча двести тридцать седьмого». Печать, подпись директора… А? Ничего себе? И куда мы еще, по-вашему, могли приплыть с таким документом?

— Что?! — мигом протрезвев, заорал электрик. — А ну дай сюда!

Он выхватил бумагу из рук Шерхебеля и вонзился в текст. Чертослепов затрепетал и начал потихоньку отползать. Но Альбастров уже выходил из столбняка.

— А-а… — зловеще протянул он. — Так вот, значит, по чьей милости нас угораздило…

Он отдал документ Шерхебелю и, не найдя ничего в переметной суме, принялся хлопать себя по всему, что заменяло в тринадцатом веке карманы.

— Куда ж она к шайтану запропастилась?.. — бормотал он, не спуская глаз с замдиректора. — Была же…

— Кто?

— Удавка… А, вот она!

Шерхебель попятился.

— Слушайте, а надо ли? — упавшим голосом спросил он, глядя, как Альбастров, пробуя сыромятный арканчик на разрыв, делает шаг к замдиректора.

— Людишки… — презрительно пробасил Афанасий, и все смолкло на поляне. — Кричат, копошатся…

В лопнувшей под мышками кольчуге, в тяжелом побитом шлеме, чужой стоял Афанасий, незнакомый. С брезгливым любопытством разглядывал он из-под нависших бровей обмерших членов экипажа и говорил негромко сам с собой:

— Из-за бумажки удавить готовы… Пойду я… А то осерчаю, не дай Бог…

Нагнулся, подобрал свою железную палицу и пошел прочь, проламывая остекленелые дебри.

Не смея поднять глаза, Альбастров смотал удавку и сунул в переметную суму.

— Слушайте, что вы там сидите? — сказал Шерхебель Чертослепову. — Идите сюда, надо посоветоваться. Ведь капитан, наверное, не зря оставил нам эту бумагу…

— Точно! — вскричал Альбастров. — Исправить дату, найти лодку…

— Ничего не выйдет, — все еще обижаясь, буркнул Чертослепов. — Это будет подделка документа. Вот если бы здесь был наш директор…

— А заодно и печать, — пробормотал Шерхебель. — Слушайте, а что если обратиться к местной администрации?

— Ох!.. — страдальчески скривился замдиректора, берясь за поясницу. — Знаю я эту местную администрацию…

— А я все же попробую, — задумчиво сказал Шерхебель, свивая документ в трубку.

Часть III Из-за острова на стрежень

Глава 12

Не любили татары этот лесок, ох, не любили. Обитал там, по слухам, призрак урусутского богатыря Афанасия, хотя откуда ползли такие слухи — шайтан их знает. Особенно если учесть, что видевшие призрак татары ничего уже рассказать не могли.

Сам Афанасий, конечно, понятия не имел об этой мрачной легенде, но к весне стал замечать, что местность в последние дни как-то обезлюдела. Чтобы найти живую душу, приходилось шагать до самой дороги, а поскольку бороды у всех в это время года еще покрыты инеем, то Афанасий требовал, чтобы живая душа скинула шапку. Блондинов отпускал.

Поэтому, встретив однажды посреди леска, чуть ли не у самой землянки, брюнета в дорогом восточном халате, Афанасий был крепко озадачен.

— Эх, товарищ Филимошин, товарищ Филимошин!.. — с проникновенной укоризной молвил ему брюнет. — Да разве ж можно так обращаться с доспехами! Вы обомлеете, если я скажу, сколько сейчас такой доспех стоит…

На Афанасии была сияющая, хотя и побитая, потускневшая местами, броня персидской выковки.

— Доспех-то? — хмурясь, переспросил он. — С доспехом — беда… Скольких я, царствие им небесное, из кольчужек повытряс, пока нужный размер нашел!.. Ну заходи, что ли…

Шерхебель (ибо это был он) пролез вслед за Афанасием в землянку и тут же принялся рассказывать.

— Ну, я вам скажу, двор у хана Батыя! — говорил он. — Это взяточник на взяточнике! Две трети сбережений — как не было… Хану — дай, — начал он загибать пальцы, — женам его — дай, тысячникам — дай… Сотникам! Скажите, какая персона — сотник!.. Ну да Бог с ними! Главное: дело наше решено положительно…

— Дело? — непонимающе сдвигая брови, снова переспросил Афанасий.

Ликующий Шерхебель вылез из дорогого халата и, отмотав с себя два слоя дефицитной парчи, извлек уже знакомый читателю рапорт о том, что гребное устройство непременно достигнет пристани Баклужино в такое-то время. Дата прибытия была исправлена. Чуть ниже располагалась ровная строка арабской вязи и две печати: красная и синяя.

— «Исправленному верить. Хан Батый», — сияя, перевел Шерхебель.

Афанасий задумчиво его разглядывал.

— А ну-ка прищурься! — потребовал он вдруг.

— Не буду! — разом побледнев, сказал Шерхебель.

— Смышлен… — Афанасий одобрительно кивнул. — Если б ты еще и прищурился, я б тебя сейчас по маковку в землю вбил!.. Грамотку-то покажи-ка поближе…

Шерхебель показал.

— Это что ж, он сам так красиво пишет? — сурово спросил Афанасий.

— Ой, что вы! — Шерхебель даже рукой замахал. — Сам Батый никогда ничего не пишет — у него на это канцелярия есть. Между нами, он, по-моему, неграмотный. В общем, все как везде…

— А печатей-то наляпал…

— Красная — для внутренних документов, синяя — для зарубежных, — пояснил Шерхебель. — Так что я уж на всякий случай обе…

Тут снаружи раздался нестройный аккорд, и щемящий надтреснутый голос запел с надрывом:

— Ах, умру я, умру… Пахаронют миня-а…

Шерхебель удивился. Афанасий пригорюнился. Из левого глаза его выкатилась крупная богатырская слеза.

— Входи, бедолага… — прочувствованно пробасил Афанасий.

Вошел трясущийся Альбастров. Из-под надетой внакидку ношеной лисьей шубейки, только что, видать, пожалованной с боярского, а то и с княжьего плеча, глядело ветхое рубище да посвечивал из прорехи чудом не пропитый за зиму крест.

— Хорошие новости, товарищ Альбастров! — снова воссияв, приветствовал певца Шерхебель.

Электрик был настроен мрачно, долго отмахивался и не верил ничему. Наконец взял документ и обмер над ним минуты на две. Потом поднял от бумаги дикие татарские глаза.

— Афанасий! — по-разбойничьи звонко и зловеще завопил он. — А не погулять ли нам, Афанасий, по Волге-матушке?

— И то… — подумав, пророкотал тот. — Засиделся я тут…

— Отбить у татар нашу лодку, — возбужденно излагал Шерхебель. — Разыскать Чертослепова…

— И Намазова… — с недоброй улыбкой добавил электрик.

Глава 13

Отгрохотал ледоход на великой реке Итиль. Намазов — в дорогом, почти как у Шерхебеля, халате и в сафьяновых, шитых бисером сапожках с загнутыми носками — прогуливался по берегу. На голове у Намазова была роскошная лисья шапка, которую он время от времени снимал и с уважением разглядывал.

Его только что назначили толмачом.

Где ж ему было заметить на радостях, что под полутораметровым обрывчиком покачивается отбитое вчера у татар гребное устройство, а на земле коварно развернут сыромятный арканчик электрика Альбастрова.

Долгожданный шаг, мощный рывок — и свежеиспеченного толмача как бы сдуло с обрыва. Он лежал в гребном устройстве, изо всех сил прижимая к груди лисью шапку.

— Что вы делаете, товарищи! — в панике вскричал он, мигом припомнив русскую речь.

— Режем! — коротко отвечал Альбастров, доставая засапожный клинок.

Шерхебель схватил электрика за руку.

— Вы что, с ума сошли? Вы его зарежете, а мне опять идти к Батыю и уточнять состав экипажа?

Электрик злобно сплюнул за борт и вернул клинок в рваное голенище.

— Я вот смотрю… — раздумчиво пробасил вдруг Афанасий, глядя из-под руки вдоль берега. — Это не замдиректора нашего там на кол сажают?

Зрение не обмануло Афанасия. В полутора перестрелах от гребного устройства на кол сажали именно Чертослепова. Вообще-то татары не практиковали подобный род казни, но, видно, чем-то их достал неугомонный замдиректора.

Самоотверженными гребками экипаж гнал лодку к месту события.

— Иди! — процедил Альбастров, уставив жало засапожного клинка в позвоночник Намазову. — И чтоб без командора не возвращался! А сбежишь — под землей сыщу!

— Внимание и повиновение! — закричал по-своему Намазов, выбираясь на песок.

Татары, узнав толмача, многозначительно переглянулись. Размахивая широкими рукавами, Намазов заторопился к ним. Шайтан его знает, что он им там наврал, но только татары подумали-подумали и с сожалением сняли Чертослепова с кола.

Тем бы все и кончилось, если бы замдиректора сам все не испортил. Очутившись на земле, он мигом подхватил портки и бегом припустился к лодке. Татары уразумели, что дело нечисто, и кинулись вдогонку. Намазов добежал благополучно, а Чертослепов запутался в портках, упал, был настигнут и вновь водворен на кол.

— Товарищи! — страшно закричал Намазов. — Там наш начальник!

Итээровцы выхватили клинки. Натиск их был настолько внезапен, что им в самом деле на какое-то время удалось отбить своего командора. Однако татары быстро опомнились и, умело орудуя кривыми саблями, прижали экипаж к лодке, и Чертослепов в третий раз оказался на колу.

Бой продолжал один Афанасий, упоенно гвоздивший наседавших татар своей железной палицей.

— Товарищ Филимошин! — надсаживался Шерхебель — единственный, кто не принял участия в атаке. — Погодите, что я вам скажу! Прекратите это побоище! Сейчас я все улажу!..

Наконец Афанасий умаялся и, отмахиваясь, полез в лодку. Шерхебель тут же выскочил на берег и предъявил татарам овальную золотую пластину. Испуганно охнув, татары попрятали сабли в ножны и побежали снимать Чертослепова. В руках Шерхебеля была пайцза — что-то вроде верительной грамоты самого Батыя.

— Ты где ее взял, хазарин? — потрясенно спросил Альбастров в то время, как татары бережно укладывали замдиректора в лодку.

— Да прихватил на всякий случай… — небрежно отвечал Шерхебель. — Знаете, печать печатью…

— Капитана… — еле слышно произнес Чертослепов. — Главное: капитана не забудьте…

— Капитана? — удивился Шерхебель. — А при чем тут вообще капитан? Вот у меня в руках документ, покажите мне там одного капитана!..

Глава 14

Разогнанная дружными мощными гребками, лодка шла сквозь века. В зыбких полупрозрачных сугробах межвременного тумана длинной тенью скользнул навстречу острогрудый челн Степана Разина. Сам Стенька стоял на коленях у борта и напряженно высматривал что-то в зеленоватой волжской воде.

— Утопла, кажись… — донесся до путников его расстроенный, приглушенный туманом голос, и видение кануло.

Вдоль бортов шуршали и побрякивали льдышки — то ли шуга, то ли последние обломки ледохода.

Без десяти десять лодка вырвалась из тумана как раз напротив дебаркадера с надписью «Баклужино». Пристань была полна народу. Присевший у руля на корточки Чертослепов мог видеть, как по мере приближения вытаращиваются глаза и отваливаются челюсти встречающих.

Что и говорить, экипаж выглядел живописно! Далече, как глава на церкви, сиял шлем Афанасия, пламенела лисья шапка Намазова. Рубища и парча просились на полотно.

На самом краю дебаркадера, подтянутый, безукоризненно выбритый, в неизменном своем бежевом плаще, стоял майор Седьмых, а рядом еще один товарищ в штатском. Пожалуй, эти двое были единственными на пристани, для кого внешний вид гребцов неожиданностью не явился.

До дебаркадера оставались считанные метры, когда, рискуя опрокинуть лодку, вскочил Шерхебель.

— Товарищ майор! — закричал он. — Я имею сделать заявление!

Путаясь в полах дорогого восточного халата, он первым вскарабкался на пристань.

— Товарищ майор! — так, чтобы слышали все встречающие, обратился он. — Во время заезда мне в руки попала ценная коллекция золотых вещей тринадцатого века. Я хотел бы в вашем присутствии сдать их государству.

С каждым его словом физиономия второго товарища в штатском вытягивалась все сильнее и сильнее.

Майор Седьмых улыбнулся и ободряюще потрепал Шерхебеля по роскошному парчовому плечу. Затем — уже без улыбки — снова повернулся к гребному устройству.

— Гражданин Намазов?..

Эпилог

Машинистку уволили.

Над Намазовым хотели устроить показательный процесс, но ничего не вышло — истек срок давности преступления.

Электрик Альбастров до сих пор лечится от алкоголизма.

Что же касается Шерхебеля, то, блистательно обведя вокруг пальца представителя таможни (ибо незнакомец на дебаркадере был именно представителем таможни), он получил причитающиеся ему по закону двадцать пять процентов с найденного клада и открыл кооператив.

Замдиректора по быту Чертослепов ушел на пенсию по инвалидности. А недавно реставраторы в Эрмитаже расчистили уникальную икону тринадцатого века, названную пока условно «Неизвестный мученик с житием». В квадратиках, располагающихся по периметру иконы, изображены моменты из биографии неизвестного мученика. В первом квадратике его сжигают в каком-то челноке, далее он показан связанным среди сугробов. Далее его бичуют сначала татары, потом — судя по одежде — русские язычники. В квадратике номер семнадцать его пытается удавить арканом некий разбойник весьма неопределенной национальности. Последние три картинки совершенно одинаковы: они изображают неизвестного мученика посаженным на кол. Озадаченные реставраторы выдвинули довольно остроумную гипотезу, что иконописец, неправильно рассчитав количество квадратиков, был вынужден трижды повторить последний сюжет. И везде над головой мученика витает некий ангел с огненным мечом и крыльями бежевого цвета. На самой иконе мученик представлен в виде изможденного человека в лохмотьях, с лысеющей головой и редкой рыжеватой растительностью на остреньком подбородке.

А Афанасия Филимошина вскоре после мероприятия вызвали в военкомат и вручили там неслыханную медаль «За оборону Рязани», что, кстати, было отражено в местной прессе под заголовком «Награда нашла героя».

И это отрадно, товарищи!

Там, за Ахероном (повесть)

И Я говорю вам: приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители.

Лука, 16:9
«Оставь надежду, всяк сюда входящий!» Эти вселяющие ужас слова на вратах Ада — первое, что суждено увидеть душам грешников на том свете. Потом суровый перевозчик Харон загонит души в ладью и доставит на тот берег реки мертвых. Там, за Ахероном, вечный мрак, оттуда нет возврата… И тем не менее, герой новой повести Евгения Лукина ухитряется совершить побег из Ада и прожить еще одну короткую, полную опасностей жизнь.

Глава 1

Лепорелло:

— Да! Дон Гуана мудрено признать!

Таких, как он, такая бездна!


Дон Гуан:

— Шутишь?

Да кто ж меня узнает?

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
На хозрасчёте
Во втором круге было ветрено. Как всегда. Насыщенный угольной пылью ревущий воздух норовил повалить тяжелую тачку и, врываясь в многочисленные прорехи ватника, леденил душу.

Душа, она ведь тоже, как и тело, способна испытывать и боль, и холод. Разница лишь в одном: душа бессмертна.

Обглоданная ветром скала заслонила низкую сложенную из камня вышку, и дон Жуан остановился. Навстречу ему порожняком — в тряпье, в бушлатах — брела вереница погибших душ. Подперев свою тачку булыжником, дон Жуан отпустил рукоятки и, надвинув поплотнее рваный треух, стал поджидать Фрола.

Фрол Скобеев был, как всегда, не в духе.

— В горние выси мать! — злобно сказал он, тоже останавливаясь. — Сколько было баб у Владимира Святого? А? Семьсот! И все-таки он — Святой, а я — здесь! Эх, начальнички…

За четыреста лет дружбы с Фролом дон Жуан изучил русский язык в совершенстве. Но в этот раз Скобеев загнул нечто настолько сложное, что дон Жуан его просто не понял. Что-то связанное с Великим Постом и посохом патриарха Гермогена.

— За что страдаем, Ваня? — надрывно продолжал Фрол. — Ну сам скажи: много сюда нашего брата пригнали в последнее время? Да вообще никого! Плюют теперь на это дело, Ваня! За грех не считают! Так за что же я почти пятерик отмотал?!

Над обглоданной ветром скалой появилось ехидное шерстистое рыло охранника. Правое ухо — надорвано, рог — отшиблен.

— Эй! Развратнички! — позвал он. — Притомились, тудыть вашу? Перекур устроили?

— Обижаешь, начальник, — хрипло отозвался дон Жуан. — Портянку перемотать остановился…

Свою легендарную гордость он утратил четыреста лет назад.

— Сбегу я, Ваня, — сказал сквозь зубы Фрол, снова берясь за рукоятки своей тачки. — Ей-черт, сбегу!

Размышляя над этими несуразными словами, дон Жуан довез тачку до третьего круга. Холодный, рвущий душу ветер остался позади. Его сменил тяжелый дождь с градом. Крупная ледяная дробь разлеталась под ногами. Тачку занесло. Грешники третьего круга перегрузили уголь на салазки и покатили под уклон — в глубь жерла. Там, в четвертом круге, грузный мокрый уголь свалят на корявые плоты — и вплавь по мутному и тепловатому уже мелководью Стикса, — на тот берег, туда, где над чугунными мечетями города Дит встает мартеновское зарево нижнего Ада.

— Запомни пригорочек, Ваня, — со странным блеском в глазах зашептал Фрол, когда их тачки снова встретились. — Пригорочек, а? За которым мы в прошлый раз остановились! За ним ведь низинка, Ваня! И с вышки она не просматривается…

— Да ты повредился! — перебил его дон Жуан. — Бежать? Куда? В Лимб? В первый круг? Заложат, Фрол! В Лимбе — да чтоб не заложили!..

— Зачем же в Лимб? — И шалая, опасная улыбка осветила внезапно лицо Фрола. — Можно и дальше…

— Дальше — Ахерон, — холодно напомнил дон Жуан — и вдруг понял: — Ты что затеял, Фрол? Там, за Ахероном, — жизнь! А мы с тобой тени, кореш! Тени!

— Я все продумал, Ваня, — сказал Фрол. — Тебе одному говорю: у них в первом круге есть каптерка. Сам слышал — начальник охраны и этот, с обломанным рогом, беседовали… Они же, когда на дело идут, в «гражданку» переодеваются, Ваня! И у них там есть каптерка! Тела, понимаешь? Новенькие! На выбор!

— Но ведь она же, наверное, охраняется! — ошеломленно сказал дон Жуан. — И там же еще Харон!..

— ЗАКОНЧИТЬ РАБОТУ! — оглушительно произнес кто-то в черном клубящемся небе. — У КОГО В ТАЧКАХ УГОЛЬ — ДОСТАВИТЬ ДО МЕСТА И ПОРОЖНЯКОМ ВОЗВРАЩАТЬСЯ В КАРЬЕР. ОБЩЕЕ ПОСТРОЕНИЕ.

— Что-то новенькое… — пробормотал дон Жуан.


Их выстроили буквой П, и в квадратную пустоту центра шагнул начальник охраны с каким-то пергаментом в когтях.

— В связи с приближающимся тысячелетием крещения Руси Владимиром… — начал он.

— Амнистия! — ахнули в строю.

Дон Жуан слушал равнодушно. Ему амнистия не светила ни в каком случае. Как и все прочие во втором круге, он проходил по седьмому смертному греху, только вот пункт у него был довольно редкий. Разврат, отягощенный сознательным потрясением основ. Кроме того, выкликаемые перед строем фамилии были все без исключения славянские.

— Скобеев Фрол!..

Дон Жуан не сразу понял, что произошло.

— Ваня… — растерянно произнес Фрол, но его уже извлекли из общей массы. Он робко подался обратно, но был удержан.

— Ваня… — повторил он — и вдруг заплакал.

Дон Жуан стоял неподвижно.

Колонна амнистированных по команде повернулась нале-во и двинулась в направлении третьего круга. Через Стигийские топи, через город Дит, через Каину, через Джудекку — к Чистилищу.

В последний раз мелькнуло бледное большеглазое лицо Фрола.

— ПРИСТУПИТЬ К РАБОТЕ! — громыхнуло над головами.

— Сучий потрох! — отчаянно выкрикнул дон Жуан в бешено клубящийся зенит. Очередной шквал подхватил его крик, смял, лишил смысла и, смешав с угольной пылью, унес во тьму.

Глава 2

Монах:

— Мы красотою женской,

Отшельники, прельщаться не должны,

Но лгать грешно: не может и угодник

В ее красе чудесной не признаться.

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
В «Гражданке»
Сверзившись в низину вместе с тачкой, дон Жуан припал к земле и замер. Если расчет Фрола верен, то его падения никто не заметит. А заметят? Ну, виноват, начальник, оступился, слетел с тачкой в овражек…

Вроде обошлось.

Дон Жуан стянул с головы треух и вытер лоб. Жест совершенно бессмысленный — души не потеют.

Тачку он решил бросить, не маскируя. Угольная пыль проела древесину почти насквозь: что земля, что тачка — цвет один.

Пригибаясь, дон Жуан добрался до конца Фроловой низинки и, дождавшись, когда охранник на вышке отвернется, вскочил и побежал. Ветер здесь был сильнее, чем в рабочей зоне. Сразу же за бугром сбило с ног, и пришлось продолжить путь ползком…

Обрыв, по которому беглецу предстояло вскарабкаться в Лимб, был адски крут. Правда, на противоположной стороне круга есть удобный пологий спуск, но лучше держаться от него подальше. Дон Жуан имел уже один раз дело с Миносом, и этого раза ему вполне хватило.

Первая попытка была неудачна. Ватник и стеганые штаны сыграли роль паруса, и дона Жуана просто сдуло с кручи. Он сорвал с себя тряпье и, полез снова — нагая душа меж камнем и грубым, как камень, ветром.

В конце концов он выполз на край обрыва и некоторое время лежал, боясь пошевелиться, оглушенный внезапной тишиной. В это не верилось, и все же он достиг Лимба.

Странные души населяли первый круг Ада. Мучить их было не за что, а в Рай тоже не отправишь, ибо жили они до Рождества Христова и об истинной вере понятия не имели. Так и слонялись, оглашая сумрак жалобами и вздохами.

Сквасить печальную рожу, став неотличимым от них, и, стеная, выйти к Ахерону — труда не составит. Вопрос — что делать дальше? Каптерка наверняка охраняется. Если она вообще существует… Эх, Фрола бы сюда!

Дон Жуан поднялся и, стеная, побрел сквозь неподвижные сумерки круга скорби.

К Ахерону он вышел неподалеку от переправы. Над рекою мертвых стоял туман — слепой, как бельмы. В страшной высоте из него проступали огромные знаки сумрачного цвета:

!ЙИЩЯДОХВ АДЮС КЯСВ,УДЖЕДАН ЬВАТСО

Чуть левее переправы располагалось неприметное приземистое здание из дикого камня. Каптерка?

Подобравшись к зияющему проему входа, дон Жуан осторожно заглянул внутрь. На каменном полу грудой лежали пыльные тела. В глубине помещения белела какая-то массивная фигура. Присмотревшись, дон Жуан с содроганием узнал в ней статую командора, в которой его приходили брать.

Одноглазый каптенармус сидел сгорбясь у подслеповатого слюдяного окошка и со свирепой сосредоточенностью крутил, ломал и вывертывал невиданный доном Жуаном предмет, представляющий из себя яркий мозаичный кубик небольшого размера.

Тут на берегу грянули крики, и дон Жуан отпрянул от проема. Каптенармус досадливо качнул рогами, но головы не поднял.

Дело было вот в чем: Харон только что перевез на эту сторону очередную партию теней. Нагие души, стуча зубами и прикрываясь с непривычки, выбрались из ладьи. Все, кроме одной. Она забилась на корму, истошно крича, что это ошибка, что анонимки написаны не ее рукой, что простым сличением почерков… Скверно выругавшись, Харон огрел душу веслом — и, выскочив на берег, душа, вереща, припустилась вдоль Ахерона — в туман.

— Куда? — взревел Харон и, подъяв весло, кинулся вдогонку.

Вот он — шанс!

Не теряя ни секунды, дон Жуан натянул первое попавшееся тело и вылетел из каптерки. Сердце, запущенное с ходу на полные обороты, прыгало и давало перебои. Протаранив толпу брызнувших врассыпную теней, он уперся в тяжелый нос ладьи и оттолкнулся ногами от берега. У него еще хватило сил перевалиться через борт, после чего сознание покинуло дона Жуана.

Покачиваясь, ладья выплыла на середину Ахерона и растворилась в блеклом тумане. Там ее подхватило течение и, развернув, увлекло в одну из не упомянутых Данте и тем не менее многочисленных проток.


Разговор, вырвавший дона Жуана из забытья, велся на родном языке Фрола Скобеева. Говорили об обнаженных женщинах.

Он открыл глаза и тут же зажмурил их — после четырехсот лет мрака солнце показалось ему особенно ярким. Шумела вода. Он лежал на палубе, и над ним склонялись загорелые лица людей. Над бортом покачивалась на шлюп-балке ладья Харона.

— Как вы себя чувствуете? — Судя по всему, к нему обращался капитан корабля.

— Спасибо… Хорошо… — услышал дон Жуан свой слабый голос. Услышал — и ужаснулся. Понимая уже, что случилось непоправимое, он рывком поднял край простыни, которой был прикрыт, и легкая ткань выскользнула из его внезапно ослабевших пальцев.

Там, в каптерке, он впопыхах напялил женское тело! Молодое. Красивое. И все-таки женское.

— Кто вы такая? Как вас зовут?

Но дон Жуан уже взял себя в руки.

— Жанна, — глухо сказал он. — Жанна… — и чуть было не добавил «Тенорьо».

— Гермоген, — выговорил он наконец, вспомнив наиболее заковыристое ругательство Фрола. — Жанна Гермоген.

Глава 3

Дон Гуан:

— Ах, наконец

Достигли мы…

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
По этапу
В восьмом круге амнистированных построили под обрывом и после поверки передали новому конвоиру — черному крылатому бесу по кличке Тормошило, созданию мрачному и настроенному откровенно садистски.

— Кто отстанет или с ноги собьется, — сразу же предупредил он, — буду кунать на пятом мосту! Шагом… арш!

Колонна голых чумазых душ двинулась вдоль скальной стены. Бушлатики на амнистированных сгорели еще на марше через город Дит, где из каменных гробниц с воем рвалось прозрачное высокотемпературное пламя.

Мрачный Тормошило подождал, когда колонна пройдет мимо полностью, затем с треском развернул нетопырьи крылья и, перехватив поудобнее черный от смолы багор, прянул ввысь.

Фрол Скобеев шел, не сбиваясь с ноги, правильно держа дистанцию и все более утверждаясь в мысли, что второй круг, в котором он отмотал без малого пятерик, — далеко не самое жуткое место в преисподней. А навстречу этапу уже лезли из мрака глыбастые чугунные скалы Злых Щелей.

Додумались начальнички: православных — в Чистилище! Что хотят — то творят…

— Эх, Ваня… — тихонько вздохнул Фрол.

— Разговорчики! — немедленно проскрежетало над головой, и шорох перепончатых крыльев унесся к хвосту колонны.


Вскоре они достигли обещанного пятого моста. Внизу побулькивала черно-зеркальная смола, из которой то здесь то там всплывал взяточник и тут же опрометью уходил на дно, страшась угодить под багор какого-нибудь беса-загребалы. Тянуло жаром.

— Стой! — взвизгнуло сверху. Колонна стала.

— Ты что же, нарочно надо мной издеваешься? — истерически вопил Тормошило. — Ты уже который раз споткнулся, гад?

Затрещали крылья, мелькнул острый крюк багра, и сосед Фрола, подхваченный под плечо, взмыл из строя. Трепеща перепонками, Тормошило завис над черно-зеркальной гладью и дважды макнул провинившегося в смолу.

— В строй!

Черная, как негр, душа, подвывая от боли, вскарабкалась на мост и заняла свое место.

— Продолжать движение! — с ненавистью скомандовал Тормошило и спланировал на основание одной из опор, где, свесив копыта, сидел еще один бес-загребала по кличке Собачий Зуд.

— Зря ты… — равнодушно заметил он опустившемуся рядом Тормошиле. — Амнистированных все-таки в смолу кунать не положено. Смотри, нагорит…

— С ними иначе нельзя, — отвечал ему нервный Тормошило. — Им поблажку дай — роги отвернут в два счета… А что, Хвостач здесь?

— В город полетел, — отозвался Собачий Зуд, притапливая багром высунувшуюся из смолы грешную голову. — Насчет дегтя…

Тормошило насупился.

— Скурвился Хвостач, — мрачно сообщил он. — Как тогда начальником поставили — так и скурвился…

Собачий Зуд притопил еще одного грешника и с любопытством поглядел на товарища.

— А что у вас с ним вышло-то?

— Да не с ним! — с досадой сказал Тормошило. — Третьего дня дежурю в реанимации… Ну из-за этого… Да ты его знаешь! Там взяток одних… Все никак помереть не может!

— Ну-ну!

— Ну вот, стою, жду, багорик наготове… И вдруг — фрр! — влетают…

— Кто?

— Да эти… пернатые… с Чистилища! Один зеленый, с первого уступа, а второй, не знаю, с седьмого, что ли?.. Блестящий такой, надраенный… О, говорят, а ты что тут делаешь? — Как что, говорю, грешника жду. — Ты что, говорят, угорел? Грешника от праведника отличить не можешь? — Это где вам тут праведник, спрашиваю, это он, что ли, праведник? Вы на душу его посмотрите: копоти клок — и то чище!.. А они, представляешь, в рыло мне смеются: ладно, говорят, отмоем… А? Ничего себе?

— Д-да… — Собачий Зуд покрутил головой.

— Ну я разозлился, врезал одному багром промеж крыл… Короче, я — на них телегу, а они — на меня…

Собачий Зуд слушал, сочувственно причмокивая и не замечая даже, что во вверенном ему квадрате из смолы торчат уже голов десять с приоткрытыми от любопытства ртами.

— Ну а душа-то кому пошла?

— Да никому пока… — расстроенно отозвался Тормошило. — Опять откачали… Может, ему мученик какой родственником приходится, откуда я знаю!.. Нет, но ты понял, что творят? Начальнички…

— А Хвостач, значит, связываться не захотел?

Тормошило открыл было рот, но тут сверху послышался треск крыльев и звонкий поцелуй пары копыт о каменное покрытие моста. Головы грешников мгновенно спрятались в смолу.

— О! — Скривившись, Тормошило кивнул рогом. — Легок на помине. Сейчас начнет орать, почему колонна без присмотра…

Над гранитной кромкой показалось ликующее рыло Хвостача.

— Эй, загребалы! — позвал он. — Посмеяться хотите?

— Ну? — осторожно молвил Собачий Зуд.

— У Харона ладью угнали! — распялив в восторге клыкастую пасть, сообщил Хвостач. — Ох и начнется сейчас!.. — Ударил крыльями и понесся ласточкой к следующей опоре.

Загребалы ошарашенно переглянулись. Первым опомнился Собачий Зуд.

— Бардак… — безнадежно изронил он и притопил со вздохом очередного не в меру любопытного взяточника.

Глава 4

Лепорелло:

— Проклятое житье. Да долго ль будет

Мне с ним возиться? Право, сил уж нет.

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
Командированные
Грязный отвратительный буксир, впряженный в допотопную ржавую баржу, стоя, можно сказать, на месте, с тупым упорством рыл зеленоватую волжскую воду. Злобился и ворчал бурун. На баке над распростертым телом товарища стояли и беседовали два матроса. Один — коренастый, насупленный, весь поросший густым проволочным волосом. Другой — румяный красавец с придурковатым, навсегда осклабившимся лицом.

— Ишь! — злобно цедил коренастый, с завистью глядя на привольно раскинувшееся тело. — Залил зенки с утра — и хоть бы хны ему!

— Да тебе-то что?

— Мне — ничего. А тому, кто на его место придет, думаешь, сладко будет с циррозом печени? Надо ж немного и о других думать!

— Мнится: ангельские речи слышу, — глумливо заметил румяный. — А сам-то что ж ревизоршу багром закогтил? Всех ведь, считай, подставил!

Коренастый насупился, закряхтел.

— Не устоял, — сокрушенно, со вздохом признался он. — Да и домой что-то потянуло…

Капитан (громила с длинным равнодушным лицом), возложив татуированную длань на штурвал, нехотя доцеживал сигарету. Гладкие волны, как в обмороке, отваливались от мерзкого судна.

Ничто, казалось, не предвещало грозы, когда из безоблачного неба пала с шелестом разящая черная молния. Ударом ветра развернуло линялый флаг и сохнущее на снастях белье. Матросы остолбенели. На палубе, распялив кожистые крылья и злорадно скаля клыки, стояло адское создание с шерстистым уродливым ликом.

— Отцепляй, в превыспреннюю, баржу! — гаркнуло оно капитану, ударив в настил черным от смолы багром.

Спящий на баке матрос приподнял всклокоченную голову, поглядел заплывшим глазом — и снова заснул. То ли крылатый бес был ему уже знаком по белой горячке, то ли матросик принял его спросонья за кого-нибудь из команды.

На обветренных скулах капитана обозначились желваки. Двумя пальцами он изъял изо рта окурок и, выщелкнув его за борт, процедил:

— Борода, штурвал прими…

И, не сводя с адского творения неприязненных глаз, спустился по железной лесенке на палубу. Безбоязненно приблизился почти вплотную.

— Что за дела, Хвостач? — угрожающе выговорил он, подавая звук несколько в нос. — Там ты меня доставал, здесь достаешь… Что за дела?

— Баржу отцепляй, — ласково повторил гость из бездны.

Сняв с красного щита по противопожарной принадлежности, подошли оба матроса. Борода (кстати, не то чтобы гладко выбритый, но уж во всяком случае не бородатый) с нездоровым любопытством следил за ними из-за штурвала.

— А ты мне здесь кто? Начальник? — не менее ласково осведомился капитан. — Баржу ему отцепляй! Да в этой барже одних бушлатов на весь второй круг! Сдам только Харону и каптенармусу. Под расписку.

— Да не отсвечивай ты, Хвостач! — хмурясь, проворчал коренастый. — Вон с берега уже пялятся! За рубку зайди.

Вчетвером они отошли за рубку.

— Ну в чем дело?

— Побег, — сказал Хвостач. — У Харона кто-то ладью угнал. В общем так: руби концы — и полным ходом на Баклужино. Может, он еще из протоки не выплыл…

— Так кто бежал-то?

— А я знаю! Если бы Харон сразу спохватился! А то гонял два дня веслом какую-то душу по берегу — делать ему больше нечего!..

Кто-то присвистнул.

— Два дня? Так это ладью уже наверняка в Волгу вынесло…

— Значит, всю Волгу обшарь, но найди!

— А сам-то чего ж? — осклабившись сильней обычного, осведомился румяный. — На крыльях-то чать сподручней…

— Посоветуй мне, посоветуй! — огрызнулся Хвостач. — Придумал: на крыльях! Средь бела дня!

— А что ж на палубе стоял, светился, раз такой осторожный?

— Ну хватит! Поговорили! Отцепляйте баржу!

— Да пошел ты!.. — лениво сказал капитан. — Вот вернемся в Злые Щели — там и покомандуешь.

— А что ж ты думаешь? — злобно сказал Хвостач, прожигая его взглядом. — И покомандую. Попомни, Забияка: ты у меня в Злых Щелях из обходов вылезать не будешь!

Прянул в воздух и стремительным шуршащим зигзагом ушел в зенит. Черной молнии подобный. Плеснуло сохнущее на снастях белье.

— Настучит… — со вздохом обронил Борода.

Запрокинув равнодушное лицо, капитан смотрел в небо. Смотрел, не щурясь. Зрачки — с иголочное острие.

— Начальнички, — проворчал он наконец и, сплюнув за борт, снова полез в рубку. — Один одно командует, другой — другое… Не знаешь уже, кого слушать.

— Это точно, — отозвался румяный матрос, вешая топорик на пожарный щит.

Борода, уступивший штурвал капитану, заржал.

— Сижу это я раз в одном бесноватом, — начал он, спускаясь по лесенке на палубу, — и приходят эти… заклинатели. Штук семь. «Именем, — говорят, — того Иисуса, Которого Павел проповедует, приказываем тебе выйти из этого человека». А я им и говорю: «Иисуса знаю, Павла знаю, а вы кто такие?» Как дал им, как дал! Они от меня два квартала нагишом драли!

— И что тебе потом было?

— А ничего не было. Похвалили даже. — Борода ощерился и махнул рукой. — Так что, может, и сейчас прокатит…

Не прокатило.


И получаса не прошло, как с ясного неба на палубу метнулись, шурша, уже две молнии — одна черная, другая — ослепительно зеленая.

Ангел в изумрудных одеждах с ужасным от гнева лицом шагнул к попятившимся матросам. Огненный меч в его деснице сиял, как язык ацетиленовой горелки.

— Пр-роклятый род! — возгласил он громоподобно. — Во что еще бить вас за гордыню вашу? Уже и грешники бегут из преисподней! Уже и собственным начальникам отказываетесь повиноваться!.. — Он передохнул и приказал сухо и коротко: — Баржу отцепить. Полным ходом в протоку.

— Я им говорю, мол, так и так, побег, мол… — робким баском объяснял из-за крыла Хвостач.

— Так бушлаты же… — начал было оправдываться капитан. — Люди свечки ставили, панихиды заказывали…

— Бушлаты?! — С пылающим от гнева лицом ангел в зеленых одеждах стремительно прошествовал на корму и одним ударом огненного меча перерубил трос.

Глава 5

Лепорелло:

— Ого! Вот как! Молва о Дон Гуане

И в мирный монастырь проникла даже,

Отшельники хвалы ему поют.

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
На приёме
— Прошу вас, владыко, садитесь…

Архиерей сел. С торжественностью несколько неуместной (дело происходило в кабинете начальника милиции) он воздел пухлые руки и, сняв клобук, бережно поместил его на край стола. Остался в черной шапочке.

Генерал хмурился и в глаза не глядел. В негустую и рыжеватую его шевелюру с флангов врубались две глубокие залысины, норовя повторить знаменитый маневр Ганнибала.

— Про баржу слышали? — отрывисто спросил он наконец.

С несчастным видом владыка развел мягкие ладони.

— Обрубили трос, — сдавленно сообщил генерал. — Баржу снесло на косу. А местные жители, не будь дураки, вскрыли пломбы и принялись расхищать бушлаты. Если прокуратура (а она уже занимается этим делом) копнет достаточно глубоко, то с полковником Непалимым придется расстаться… Как прикажете дальше работать, владыко? С кем работать прикажете?

— Сказано: аще и страждете правды ради… — начал было архиерей.

— Правды ради? — Генерал желчно усмехнулся. — Утром Склизский прибегал — каяться. Бушлаты-то отгружал именно он… И если бы только правды ради!

Архиерей ошеломленно схватился за наперсный крест.

— Вы хотите сказать?..

— Вот именно. — Голос генерала был исполнен горечи. — Под прикрытием богоугодного дела гнал ценности на ту сторону. Вместе с бушлатами. Отсылал на хранение каптенармусу, с которым, как сам признался, связан уже давно…

— Господи помилуй! — В страхе архиерей осенил себя крестным знамением. — Вот уж воистину: яко несть праведен никтоже…

— Праведен! — сказал генерал. — Покажите мне одного праведника, который бы мог разом списать столько бушлатов! Вы же знаете, что в прокуратуре сплошь сидят наши с вами противники, и если всплывет хоть одна зашитая в бушлаты ценность, нам останется уповать лишь на вмешательство Петра Петровича. Склизский — ладно, а вот Непалимого жалко…

Генерал вздохнул.

— А на будущее, владыко… — сказал он, потирая левую залысину. — Простите великодушно, но что-то с вашими речниками надо делать. Так дальше нельзя. Взять хотя бы тот случай с ревизоршей… Уму непостижимо: багром! Женщину! Интеллигентную! Пожилую!.. А у нее, между прочим, национальность! Сначала демократы здание пикетировали, потом патриоты с плакатом! «Одолжи багор, матросик!» Ну вот как его теперь отмазывать прикажете?

— Так ведь контингент-то какой!.. — беспомощно проговорил архиерей. — Одно слово: бесы. Да и ревизорша, между нами, взяточница. А у него, как на грех, багор был в руках. По привычке зацепил, без умысла…

— Послушайте, владыко, — взмолился генерал. — Ну присоветуйте вы там, я не знаю, чтобы хоть меняли этих речников время от времени…

— Так ведь и так меняют! Меняют что ни рейс!

— Простите?.. — Помаргивая рыжеватыми ресницами, генерал непонимающе смотрел на служителя культа. — Как же меняют, если люди одни и те же?

— Люди — да. А бесы в них — каждый раз новые. Я же и говорю: контингент такой… Что у вас, что у нас… Но вот с баржей — здесь их вины, поверьте, нет. Приказали трос обрубить — они и обрубили.

— Приказали? — пораженно переспросил генерал. — Зачем?

Перед тем, как ответить, архиерей боязливо оглянулся на дверь кабинета. Дверь была плотно прикрыта.

— Великий грешник бежал из обители скорби, — тихо и страшно выговорил он.

Генерал откинулся на спинку стула. Рыжеватая бровь изумленно взмыла.

— Как?.. ОТТУДА?

Архиерей скорбно кивнул, и в этот миг грянул телефон. Генерал уставился на аппарат, словно видел подобное устройство впервые. Затем снял трубку.

— Слушаю, — отрывисто известил он. — Сволокли с косы?.. Что?! — Лицо его внезапно осунулось. — Когда?.. Час назад?.. — На глубоких генеральских залысинах проступила испарина. — Срочно выясни, где в этот момент находились речники… Ну а какие же еще? Конечно, наши!

Он бросил трубку. Владыка смотрел на генерала, широко раскрыв глаза.

— Час назад теплоход «Богдан Сабинин» таранил баржу с бушлатами, — несколько севшим голосом сообщил тот. — Оба судна затонули.

— Свят-свят-свят! — только и смог выговорить архиерей.

Глава 6

Второй гость:

— Какие звуки! Сколько в них души!

А чьи слова, Лаура?

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
В подвале
То ли здесь, во сне, то ли там, наяву, кто-то тихо и нежно произнес его имя. Вздрогнув, дон Жуан открыл глаза — и сразу попал в липкую душную черноту четвертого круга. Сердце прянуло испуганно… Но нет, это был не Ад — в Аду никто никогда не спит. Это был всего лишь подвал — точное подобие Стигийских топей близ раскаленных стен адского города Дит. Справа из темноты давили влажным теплом невидимые ржавые трубы. В углу, наполняя тесное подземелье удушливым паром, бил слабый родник кипятка.

Шел третий день бегства с борта теплохода «Богдан Сабинин». Что-то подсказывало дону Жуану, что судно, принявшее на борт ладью Харона, недолго продержится на плаву.

В итоге — подвал. А тихий нежный оклик ему приснился, не иначе… Дон Жуан со вздохом опустился на ветхое влажное ложе из пакли и тряпья, но тут голос возник снова:

На заре морозной
Под шестой березой
За углом у церкви
Ждите, Дон-Жуан…
Он не сразу понял, что это стихи. Резко приподнялся на локте и вдруг плотно, страшно — как будто не себе, а кому-то другому — зажал рот ладонью. А голос продолжал:

Но, увы, клянусь вам
Женихом и жизнью…
Она — улыбалась. Даже не видя ее лица, он знал, что, произнося это, она улыбается — нежно и беспомощно. Неслышно, как во сне, он поднялся с пола и двинулся к лестнице, ведущей из подвала в подъезд.

Застенок подъезда был освещен мохнатой от пыли скляницей. Без лязга приоткрыв дверь из сваренных накрест железных прутьев, дон Жуан шагнул наружу.

На каменной коробке подъемной клети теснились глубоко вырубленные непристойности и выражения, дону Жуану вовсе не знакомые. Богохульства, надо полагать… В подвале журчал и шипел кипяток, откуда-то сверху сквозь перекрытия приглушенно гремела дикарская музыка, а девичий голос на промежуточной площадке все ронял и ронял тихие, пронзающие душу слова:

Так вот и жила бы,
Да боюсь — состарюсь,
Да и вам, красавец,
Край мой ни к чему…
Он решился и выглянул. Короткая лестница с обкусанными ступенями упиралась в обширную нишу высотой чуть больше человеческого роста. Скляница там была разбита, и ниша тонула в полумраке. Задняя стена ее представляла собой ряд квадратных и как бы слившихся воедино окон с треснувшими, а то и вовсе вылетевшими стеклами.

Девушка сидела на низком подоконнике. Зеленоватый свет фонаря, проникавший с улицы, гладил ее чуть запрокинутое лицо, показавшееся дону Жуану невероятно красивым.

Ах, в дохе медвежьей
И узнать вас трудно, —
Если бы не губы
Ваши, Дон-Жуан…
Голос смолк. И тут на подоконнике шевельнулась еще одна тень, которой дон Жуан поначалу просто не заметил.

— Не, Аньк, я над тобой прикалываюсь, — проскрипел ленивый юношеский басок. — Донжуан-донжуан!.. Читаешь всякую…

Фраза осталась незаконченной. Низкий и страстный женский голос перебил говорящего.

— Еще! — то ли потребовал, то ли взмолился он.

Парочка, расположившаяся на подоконнике, вздрогнула и уставилась вниз. Там, на первой ступеньке, прислонясь к стене пролета, ведущего в подвал, маячил женский силуэт. На молодых людей были устремлены исполненные мрачной красоты пылающие темные глаза. Парочка переглянулась озадаченно.

— Ну я тащусь! — скрипнул наконец басок, и его обладатель, всматриваясь, подался чуть вперед — из тени в полусвет. Дона Жуана передернуло от омерзения. Молодой человек был мордаст, глазенки имел наглые и нетрезвые, что же до прически, то раньше так стригли одних только каторжан и умалишенных: затылок и виски оголены, зато на макушке стоит дыбом некое мочало.

— Тебе тут что, тетенька, концерт по заявкам, да? — издевательски осведомился он, и рука дона Жуана дернулась в поисках эфеса. Четыреста лет не совершала она этого жеста… Однако взамен рукоятки пальцы обнаружили упругое женское бедро. Его собственное.

Столь жуткого мгновения ему еще переживать не приходилось.

— Простите… — пробормотал он, опуская глаза. — Простите ради Бога…

Он повернулся и побрел: нет, не в подвал — на улицу, прочь, как можно дальше от этого подъезда, от этого дома…

— Э, так ты из бомжей? — в радостном изумлении скрипнул басок. — Да ты хоть знаешь, сучка, в чей подъезд зашла? Стишков ей! Давай-давай вали отсюда, пока в ментовку не сдали!

Дон Жуан был настолько убит, что безропотно снес бы любое оскорбление. Слово «сучка» тоже не слишком его уязвило — во втором круге за четыреста лет он еще и не такого наслушался. Но то, что грязное слово было произнесено в присутствии девушки, только что читавшей стихи о нем… Он стремительно повернулся на пятке и легко взбежал по лестнице.

Пощечина треснула, как выстрел.

Глава 7

Дон Гуан:

— Когда за Эскурьялом мы сошлись,

Наткнулся мне на шпагу он и замер,

Как на булавке стрекоза…

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
Бой
Пощечина треснула, как выстрел, и мордастого отбросило к мусоропроводу. Секунду он очумело смотрел на взбесившуюся красавицу бродяжку, затем лицо его исказилось злобой, и, изрыгнув матерное ругательство, юный кабальеро кинулся на обидчицу, занося крепкий увесистый кулак.

Дона Жуана не удивило и не смутило, что на женщину (хотя бы и после пощечины!) поднимают руку, поскольку в гневе он начисто забыл, в чьем теле находится. Грациозным движением пропустив нападающего мимо, он проводил его еще одной затрещиной, от которой тот вкололся в выщербленную стену напротив.

Это уже было серьезно.

— Ах ты!.. — взвизгнул мордастый и вдруг, ни слова не прибавив, кинулся вверх по лестнице — то ли за оружием, то ли за подмогой.

Дон Жуан порывисто повернулся к девушке, оцепеневшей от изумления и испуга.

— Чьи это стихи? — спросил он, но тут адская музыка громыхнула во всю мочь, почти заглушив его вопрос, — это соперник рванул наверху дверь своей квартиры.

— Бегите! — умоляюще шепнула девушка не в силах отвести глаз от странной незнакомки. — Там вечеринка! У него отец — полковник милиции!

Словно в подтверждение ее слов музыка наверху оборвалась, несколько здоровенных глоток взревели угрожающе, загрохотали отбрасываемые пинками стулья — и по лестнице лавиной покатился топот.

Первым добежал полковничий сынок (остальные, видимо, задержались, увязнув в дверях).

— Ну, сука! — с пеной у рта пообещал он. — Я ж тебя сейчас на дрова поломаю!

И с фырчанием крутнул двумя палками, связанными короткой веревкой. Дон Жуан оглянулся. На подоконнике лежал недлинный железный прут, которыми, похоже, был усеян весь этот мир. Пальцы сомкнулись на рубчатом металле. Мордастый же, увидев чумазую бродяжку в фехтовальной позиции и с арматуриной в руке, споткнулся, зацепил «чаками» за перила и с отскока звучно влепил себе деревяшкой по колену. Взвыл и бросился наутек. Дон Жуан с наслаждением отянул его железным прутом по упитанной спине, но тут на верхней площадке показалась подмога — человек пять юнцов с каторжными стрижками.

— Вы — прелесть, — с улыбкой сказал дон Жуан девушке и, не выпуская из рук оружия, шагнул в разбитое окно. Он знал, что там, снаружи, вдоль всего здания пролегает какая-то труба, по которой, придерживаясь за стену, вполне можно добраться до плоской крыши пристройки.


Дверь подъезда распахнули с такой силой, что чуть не сорвали пружину. Под фонарем заметались вздыбленные двухцветные макушки.

— Где она, зараза?

— Да вон же, вон! По трубе идет!

Кто-то нагнулся, подбирая что-то с тротуара, и четвертинка кирпича взорвалась осколками в локте от дона Жуана. Но пристройка была уже совсем рядом. На глазах у преследователей хулиганка с неженской ловкостью вскарабкалась на крышу магазина и, пригнувшись, исчезла за парапетом.

— Колян! Давай к складу! Там по воротам залезть можно!

Дон Жуан огляделся. Под ногами была ровная, шероховатая, как наждак, поверхность, густо усеянная битым стеклом и всякой дрянью. Не распрямляясь, он пробежал вдоль ряда низких балконов до угла, и крыша магазина распахнулась перед ним — огромная, как обугленные пустыни седьмого круга. Изнанка неоновой рекламы напоминала груду тлеющих углей, которую кто-то разгреб и разровнял по кромке вдоль всего здания.

В это время из-за дальнего угла на крышу выскочила человеческая фигурка — надо полагать, взобравшийся по воротам Колян. За ней — другая.

Не теряя ни секунды, дон Жуан перемахнул облицованное грубыми изразцами ограждение угловой лоджии. Дверь, ведущая внутрь дома, была открыта, и в ней шевелилась портьера.

— То есть не-мед-ленно! — гремел за портьерой властный мужской голос. — Да, по моему адресу! Да! Усиленный наряд!.. Что? Насколько опасна?.. Да она моего сына изуродовала!..

И со страхом, похожим на восторг, дон Жуан понял, что попал в квартиру полковника — ту самую, где агонизировала сорванная им вечеринка.

Спрыгивать на крышу было теперь просто неразумно. Разумнее было затаиться. Портьеру шевелило сквозняком — следовательно, сообразил он, входная дверь распахнута настежь…

— Вот она! — истошно завопили на крыше. — Вон, на лоджии!

Дон Жуан отбросил портьеру и, не выпуская из рук железного прута, шагнул в комнату. Человек, только что кричавший в телефон страшные слова, с лязгом бросил трубку, вскинул голову и остолбенел.

Это был крупный склонный к полноте волоокий мужчина лет сорока — в шлепанцах, в брюках с красной полоской и в майке.

— Вы?.. — как бы не веря своим глазам, проговорил он. — Это вы?..

Краска сбежала с его лица. Бледный — в синеватых прожилках — полковник милиции с ужасом смотрел на странную гостью.

И дону Жуану показалось, что полковник сейчас пошатнется и грузно рухнет поперек ковра.

Но тут в комнату с топотом ворвался полковничий сынок, теперь более мордастый слева, нежели справа.

— Па! Она на балконе!.. — заорал было он — и умолк.

Полковник зажмурился, застонал и вдруг, развернувшись, отвесил сыну оплеуху — куда более увесистую, чем первые две.

— Сопляк! — снова наливаясь кровью, гаркнул он. — Вон отсюда! Все вон! Тунеядцы! Короеды! Вы на кого руку подняли!..

На лоджии кто-то ойкнул и спрыгнул, видать, на крышу. Полковник плотно прикрыл дверь за вылетевшим из комнаты отпрыском и снова повернулся к гостье. Крупные губы его тряслись.

— Накажу… — истово говорил он. — Примерно накажу… Только ради Бога… Это недоразумение… Ради Бога…

— Да я, собственно, не в претензии, — преодолев наконец оторопь, промолвил дон Жуан. — Конечно же, недоразумение…

Глава 8

Дона Анна:

— Вы сущий демон. Сколько бедных женщин

Вы погубили?

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
Наутро
Утро за нежными апельсиновыми шторами рычало, как Цербер. Коротко вскрикивал металл. Иногда, сотрясая воздух, под окном проползало нечто невообразимо громадное.

По ту сторону двери кто-то скрипнул паркетиной и испуганно замер. Дон Жуан усмехнулся. Закинув руки за голову, он лежал на чистых тончайших простынях и с выражением вежливого изумления на посвежевшем лице думал о вчерашних событиях.

Получалось, что тело, которое он присвоил, уже уходило за Ахерон и не раз… Но полковник, каков полковник! Принимать у себя дома гостей с того света… На безумца вроде не похож, да и душу дьяволу явно не продавал, поскольку живет небогато…

А ведь принимал постоянно. Не зря же ноги сами принесли дона Жуана именно к этому дому, именно в этот подъезд…

Дон Жуан откинул плед и в который раз с отчаянием оглядел свое новое тело.

В дверь постучали, и осмотр пришлось прервать.

— Я слышу, вы уже проснулись, дорогая? — произнес мелодичный женский голос. — Доброе утро!

Обворожительно улыбаясь, в комнату вошла пепельная блондинка в чем-то кружевном и дьявольски обольстительном. Жена полковника, и скорее всего вторая. Уж больно молода, чтобы быть матерью мордастого кабальеро… Вчера за ужином она, помнится, вела себя как-то странно… Да и сейчас тоже… Дверь вот зачем-то прикрыла…

— Ну как спалось на новом месте?

Слова прозвучали излишне любезно и отчетливо. Видимо, кто-то стоял и подслушивал в коридоре.

— О, благодарю вас! Превосходно!

Блондинка присела на край постели и уставила на дона Жуана синие с поволокой глаза. Мысленно застонав, он попробовал обмануть себя рассуждением, что вот приходилось же ему переодеваться в свое время и монахом, и простолюдином… Однако в глубине души дон Жуан прекрасно сознавал, что сравнение — лживо. Трижды лживо! Ах если бы тогда, в каптерке, у него нашлась одна-единственная минута — осмотреться, выбрать…

— Что? Никакой надежды? — умоляюще шепнула блондинка.

— Как же без надежды? — пересохшим ртом отвечал дон Жуан, не в силах отвести взгляда от ее свежих, чуть подкрашенных губ. — Надежда есть всегда!

О чем идет речь, он, естественно, не понимал, да и, честно сказать, к пониманию не стремился. Когда говоришь с женщиной, смысл не важен — важна интонация.

— Я — про кору, — уточнила она.

— Я — тоже…

Синие влажные глаза просияли безумной радостью, и в следующий миг к изумлению дона Жуана нетерпеливые ласковые руки обвили его шею.

— Значит, все-таки любишь?.. — услышал он прерывистый шепот.

В горние выси мать! А тело-то у него, оказывается, с прошлым! Да еще с каким!..

В смятении он оглянулся на дверь.

— А… муж?

— Пусть скажет спасибо за баржу… — хрипло отвечала блондинка, бесцеремонно внедряя руку дона Жуана в кружева своего декольте.

«Какая еще в преисподнюю баржа?» — хотел вскричать он, но рот его уже был опечатан нежными горячими губами.

Ай да тело! Ай да погуляло!..


Волоокий дородный полковник маялся в коридоре. При параде и даже при каких-то регалиях. Увидев выходящих из спальни дам, резко обрел выправку.

— Спасибо вам за баржу, — прочувствованно выговорил он. — Только вот… — Чело его внезапно омрачилось. — Уж больно глубина там небольшая. Неровен час поднимут. С баржей-то с одной, может, возиться бы и не стали, но вот теплоход…

— «Богдан Сабинин»? — в озарении спросил его дон Жуан.

— Ну да… Таранил который…

Чуяло его сердце! Стало быть, ладья Харона тоже на дне.

— Даже проплывать над ними, — тихо и внятно вымолвил дон Жуан, глядя в выпуклые, как у испуганного жеребца, глаза, — и то никому бы не посоветовал.

— Слава Богу… — Полковник облегченно вздохнул, но тут же встревожился вновь. — Потом с корой… — беспомощно проговорил он. — Вы ведь в прошлый раз сказали, она полсотни заварок выдерживает…

Супруга его томно оправила пепельные волосы и возвела глаза к потолку. Розовые губы чуть приоткрылись, явив влажный жемчуг зубов. Интересно, сколько ей лет? Двадцать пять? Двадцать? Ах, полковник, полковник! Ну, сам виноват…

— Полсотни, говорите? — рассеянно переспросил дон Жуан.

Полковника прошиб пот.

— Это я округлил, — разом охрипнув, поспешил исправиться он. — На самом деле, конечно, около сорока… Но все равно, заваркой больше — заваркой меньше… Как вы полагаете?

— Полагаю, да, — серьезно ответил дон Жуан — и вокрес полковник.

— Завтрак на столе! — радостно брякнул он, потирая большие ладони. — Прошу.


То ли за четыреста лет научились лучше готовить, то ли дон Жуан давно не пробовал ничего иного, кроме скрипящей на зубах угольной пыли, но завтрак показался ему превосходным. Стоило потянуться за чем-либо, как асимметрично мордастый пасынок (ну не сын же он ей в конце-то концов!), видимо, извлекший из вчерашнего все возможные уроки, вскакивал и, чуть ли не пришаркнув ножкой, подавал желаемое. Весьма способный юноша, с легким омерзением отметил дон Жуан. Далеко пойдет…

— Грибочки, рекомендую, — приговаривал полковник. — А там, Бог даст, и шашлычком из осетринки попотчуем. Петр Петрович-то вот-вот нагрянет… — Полковник приостановился и дерзнул всмотреться в надменное смуглое лицо гостьи. — Так что, подзаправимся — и к генералу. Ждет с нетерпением.

— Генерал? — Дон Жуан насторожился. Ко всяким там генералам, командорам и прочим гроссмейстерам он питал давнюю неприязнь. Были на то причины.

Глава 9

Первый гость:

— Клянусь тебе, Лаура, никогда

С таким ты совершенством не играла.

Как роль свою ты верно поняла!

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
У генерала
— Вовремя, вовремя… — Сухонький, чтобы не сказать — тщедушный, генерал милиции вышел из-за стола, чтобы самолично усадить гостью в кресло — то самое, в котором сиживал недавно владыка. — И с инфарктом — тоже вовремя. Вы даже представить не можете, как вы нас выручили с этим инфарктом… Добрались, надеюсь без приключений?

Дон Жуан лукаво покосился на затрепетавшего полковника.

— Благодарю вас, превосходно… — На доне Жуане был светло-серый английский костюм и французские туфельки на спокойном каблуке — все из гардероба полковницы.

Генерал тем временем вернулся за стол и, лучась приветом, стал смотреть на гостью. Глаза его однако были тревожны.

Странное лицо, подумалось дону Жуану. Лоб, нос, глаза — несомненно принадлежали мудрецу, аналитику и — чем черт не шутит! — аристократу. Рот и нижняя челюсть наводили на мысль о пропащих обитателях Злых Щелей.

— Ну, как там Петр Петрович? — осведомился наконец генерал.

— О-о! Петр Петрович!.. — молвил дон Жуан с многозначительной улыбкой.

Генерал понимающе наклонил прекрасной лепки голову. По обеим глубоким залысинам скользнули блики.

— Да, — признал он. — Что да — то да. Так вот, возвращаясь к инфаркту… Работа, должен признать, безукоризненная. Но с баржей, воля ваша… того… переборщили. Нет, я прекрасно вас понимаю. Бушлаты — на дне. Тот, кто списывал, суду уже не подлежит. Полковник Непалимый, сами видите, по гроб жизни вам благодарен…

Дородный красавец полковник растроганно шевельнул собольими бровями. Генерал вздохнул.

— Но теплоход-то зачем? — продолжал он, морщась и потирая залысину. — Шума теперь — на всю страну. Утром соболезнование от правительства передавали, назначают комиссию, опять же водолазы вызваны… Но это, я надеюсь, вы сами уладите. — Он замолчал, покряхтел. — Теперь насчет коры…

— Да что, собственно, кора? — сказал дон Жуан. — Заваркой больше, заваркой меньше…

Генерал вздрогнул. Полез в боковой карман, достал платок и, не спуская с дона Жуана зеленоватых настороженных глаз, медленно промакнул обе залысины.

— Так-то оно так, — внезапно осипнув, проговорил он. — Однако после кончины очередного нашего… — Генерал кашлянул. — Словом, кое у кого возникли подозрения, что речь уже шла не о двух-трех, но о десятках заварок… Кусок коры взяли на экспертизу. — Глава милиции вздернул рыжеватую бровь и смерил полковника глазом. — Федор Прокофьич, распорядись насчет кофе.

— Сию минуту. — Полковник повернулся и скрылся за дверью.

Генерал дождался, пока она закроется, и подался через стол к дону Жуану.

— Кора оказалась дубовой, — сообщил он сдавленным шепотом.

— Да что вы!.. — тихонько ахнул Дон Жуан и откинулся на спинку кресла.

— А вы не знали? — с подозрением спросил генерал.

— Я же только что прибыл… ла, — напомнил дон Жуан, мысленно проклиная родной язык Фрола Скобеева, в котором глаголы прошедшего времени черт их знает почему имели еще и обыкновение изменяться по родам.

— А… Ну да… — Генерал покивал. — Представьте себе, оказалась дубовой… Теперь будут проверять всю цепочку и начнут наверняка с нас. Но вы-то, я надеюсь, подтвердите, что на нашем участке подмены быть не могло… — Он запнулся и снова уставился на гостью. — Простите… Это ведь, наверное, не вы у нас были в прошлый раз?

Времени на колебания не оставалось.

— Разумеется, нет, — ровным голосом отвечал дон Жуан, хотя сердце у самого проехало по ребрам, как по стиральной доске.

Генерал не на шутку встревожился.

— А ваш предшественник? Он согласится подтвердить — как считаете?

— Какие могут быть разговоры!

Дверь приоткрылась, послышался знакомый бархатный баритон: «Не надо, я сам», — и в кабинет вошел полковник с подносиком, на котором дымились две чашки кофе.

— Ну и слава Богу! — Генерал заметно повеселел. — Стало быть, с корой тоже уладили… Что же касается розыска… — Он сочувственно прищурился и покачал головой. — Должен сказать прямо: трудная задача. Трудная. Ну посудите сами: мужчина, предположительно молодой, внешность неизвестна, развратник…

Дон Жуан вздрогнул и пристально посмотрел на генерала.

— Да таких сейчас полстраны! — проникновенно объяснил тот. — Ну положим, испанский акцент. Положим. Я, правда, не уверен, что обычный оперуполномоченный сумеет отличить испанский акцент шестнадцатого века, скажем, от современного армянского… Сам я пока вижу лишь одну зацепку: что ему делать в России? Как это у Марины Ивановны?.. «Но, увы, клянусь вам женихом и жизнью, что в моей отчизне…» М-да… Стало быть, попробует выбраться на историческую родину и, не зная наших порядков, наделает глупостей… Что с вами? Обожглись? Ну что ж ты, Федор Прокофьич, такой горячий кофе принес!..

— Марина Ивановна? — переспросил дон Жуан, дрогнувшей рукой ставя чашку на стол. — А кто это, Марина Ивановна?

— Просто к слову пришлось, — пояснил несколько озадаченный генерал. — Поэтесса. Покончила жизнь самоубийством…

«Значит, сейчас в седьмом круге, — машинально подумал дон Жуан. — Жаль, разминулись…»

Глава 10

Дон Гуан:

— Что за люди,

Что за земля! А небо?.. Точный дым.

А женщины?

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
С прогулки
К вечеру он вышел на разведку. Чудовищный город вздымал к залапанному дымами небу прямоугольные каменные гробницы — каждая склепов на триста, не меньше. Заходящее солнце тлело и плавилось в стеклах. Трамвай визжал на повороте, как сто тысяч тачек с углем.

Похоже, пока дон Жуан горбатился во втором круге, мир приблизился к гибели почти вплотную. Все эти дьявольские прелести: тесные, как испанский сапог, автомобили, трамваи и особенно грохочущие зловонные мотоциклы — неопровержимо свидетельствовали о том, что Ад пустил глубокие корни далеко за Ахерон. Непонятно, куда эти четыреста лет смотрела инквизиция, как она допустила такое и чем вообще сейчас занимается. Скажем, те же генерал с полковником…

И все-таки уж лучше это, чем угольные карьеры второго круга.

— Прошу прощения, — с истинно кастильской любезностью обратился дон Жуан к хорошенькой прохожей. — Будьте столь добры, растолкуйте, если это вас не затруднит, какой дорогой мне лучше… — Он смолк, видя на лице женщины оторопь, граничащую с отупением.

— Набережная где? — спросил он тогда бесцеремонно и коротко — в лучших традициях второго круга.

Лицо прохожей прояснилось.

— А вон, через стройку!

С женщинами тоже было не все в порядке. Какие-то озабоченные, куда-то спешащие. Кругом — изжеванные буднями лица, обнаженные локти и колени так и мелькают, но вот почему-то не очаровывает эта нагота. Даже уже и не завораживает.

Дон Жуан сердито посмотрел вслед прохожей, потом повернулся, куда было сказано. Если окружающий мир лишь слегка напоминал преисподнюю, то стройка являла собой точное ее подобие. Вдобавок среди припудренных ядовитой пылью обломков стоял прямоугольный чан, в котором лениво побулькивала черно-зеркальная смола.

Чтобы не попасть в клубы липкого, ползущего из топки дыма, дон Жуан решил обойти смоляной чан справа.

— Эй, кореш! — негромко окликнули его на полпути мяукающим голоском.

Дон Жуан оглянулся — и отпрянул. На краю чана сидел полупрозрачный чертенок.

— Чего шарахаешься? — хихикнул он. — Шепни генералу, что с водолазами все улажено, понял?

Ужаснувшись, дон Жуан кинулся к чану и, ухватив бесенка за шиворот, с маху швырнул его в смолу. Отскочил, огляделся, ища рубчатый железный прут.

Черный как смоль бесенок с воплем вылетел из чана. Взорвавшись вороненой дробью брызг, отряхнулся по-кошачьи и злобно уставился на обидчика.

— Ты чего?.. — взвизгнул он. — Ты!.. Ты на кого работаешь?

Дон Жуан подобрал арматурину и метнул наотмашь. Бесенок с воплем нырнул в смолу.

Дон Жуан повернулся и сломя голову кинулся прочь.


«Двум смертям не бывать», — повторял он про себя, нажимая седьмую кнопку подъемной клети. Однако, если вдуматься, то вся его история была прямым опровержением этой любимой поговорки Фрола Скобеева.

Вдобавок чертенок его даже и не выслеживал — напротив, явно принял за кого-то своего. Зря он его так, в смолу-то… Хотя, с другой стороны, уж больно неожиданно все получилось.

Выйдя на седьмом этаже, дон Жуан достал из сумочки крохотный зубчатый ключик и открыл дверь. Эх, где она, тисненая кордовская кожа на стенах, бело-голубые мавританские изразцы в патио, прохладные даже в самый жаркий полдень, и мягкий, огромный, занимающий полгостиной эстрадо! Ну да после подвала и голая кровать без резьбы покажется Раем.

На столе брошены были документы, полученные им прямо в кабинете генерала. Дон Жуан раскрыл паспорт, посмотрел с тоской на миниатюрный портрет жгучей красавицы брюнетки. «Жанна Львовна Гермоген, русская…» — прочел он, с трудом разбирая кириллицу.

В Испанию или, как выразился генерал, на историческую родину пробираться пока не стоит. Кстати, не исключено, что там его тоже разыскивают. Вряд ли Ахерон впадает в одну только Волгу…

Послышалось мелодичное кваканье, и дон Жуан огляделся. А, понятно… Он снял телефонную трубку, припоминая, каким концом ее прикладывал к уху полковник, когда вызывал усиленный наряд. Вспомнив, приложил.

— Жанна Львовна? — радостно осведомился взволнованный знакомый баритон.

— Да, это я.

— Сразу две новости! И обе приятные. Во-первых, Петр Петрович завтра прибывает… Из Москвы… Ну, это вы, наверное, уже и сами знаете.

— А вторая?

— Чупрынов застрелился! — благоговейно вымолвил полковник.

Чупрынов? Это еще кто такой? Впрочем, какая разница…

— И что же тут приятного?

— Как… — Полковник даже слегка растерялся. — Так ведь проверки-то теперь не будет! Выяснилось, это он кору подменил! А еще министр…

Кора. Опять кора… Такое впечатление, что все повредились рассудком.

— У меня тоже для вас новость, — вспомнив чертенка, сказал дон Жуан. — Передайте генералу, что с водолазами улажено.

В трубке обомлели.

— По-нял, — перехваченным горлом выговорил полковник. — Спасибо… Спасибо, Жанна Львовна! Бегу докладывать.

Трубка разразилась короткими гудками. Дон Жуан посмотрел на нее, пожал плечом и осторожно положил на рычажки. Однако стоило отойти от стола на пару шагов, как из прихожей послышался шепелявый щебет устройства, заменявшего здесь дверной молоток.

Дон Жуан встрепенулся. Это могла быть жена полковника. Роскошная пепельная блондинка обещала зайти за вещами и поговорить о чем-то крайне важном. Не иначе, о коре… Не сразу справившись от волнения с дверным замком, дон Жуан открыл. На пороге стояла и растерянно улыбалась невзрачная русенькая девушка, вдобавок одетая как-то больно уж по-мужски.

— Здравствуйте, — робко произнесла она, не спуская испуганных серых глаз со смуглой рослой красавицы, чем-то напоминающей Кармен.

— Здравствуйте, — удивленно отозвался дон Жуан. — Прошу вас…

Он провел гостью в комнату и предложил ей кресло. Совершенно точно, раньше он ее нигде не видел… Может, от генерала посыльная?

— Я не знаю, что со мной происходит, — отчаянным надломленным голосом начала она. — Я запретила себе думать о вас. Вы мне снитесь с того самого дня. Я вас боюсь. Вы колдунья, вы что-то со мной сделали… От вас исходит такое… такое… Я все про вас узнала!

— Вот как? — Дон Жуан был весьма озадачен. — И что же вы обо мне узнали?

— Ничего хорошего! — бросила она, уставив на него сердитые серые глаза. — Мне все про вас рассказали. И что вы с матерью Гарика, и все-все… Вы ужасная женщина… Вы… Вы с мафией связаны!.. А я вот все равно взяла и пришла…

— Простите… Но кто вы?

Гостья тихонько ахнула и прижала к губам кончики пальцев.

— Вы меня не узнаете?

Он виновато развел руками.

— На заре морозной… под шестой березой… — жалобно начала она.

— Вы?

Дон Жуан попятился. Посмотрел на свои тонкие смуглые руки, на едва прикрытую грудь…

— Нет! — хрипло сказал он, в ужасе глядя на гостью. — Ради Бога… Не надо… Нет…

Глава 11

Лаура:

— А далеко на севере — в Париже —

Быть может, небо тучами покрыто,

Холодный дождь идет и ветер дует.

А нам какое дело?

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
На лоне
Неправдоподобно синяя Волга распластывалась чуть ли не до горизонта. По сравнению с ней Ахерон показался бы мутным ручейком, и только, пожалуй, Стикс в том месте, где он разливается на мелководье, мог соперничать с этой огромной рекой.

— В прошлый раз… — галантно поигрывая мышцами и стараясь не распускать живот, говорил волоокий полковник, — Петр Петрович в Подмосковье пикник заказал. И все равно без нас не обошлись. Отправили мы им туда пьяного осетра…

— Пьяного осетра? — переспросил дон Жуан. Они прогуливались по теплому песку, настолько чистому, что он даже привизгивал, если шаркнуть по нему босой подошвой. В синем небе сияло и кудрявилось одинокое аккуратненькое облачко. Погоду, казалось, специально готовили к приезду высокого гостя. Кстати, впоследствии дон Жуан узнал, что так оно и было.

— Пьяного, — радостно подтвердил полковник. — Старая милицейская хитрость. Поишь осетра водкой — и в самолет. Трезвый бы он до Москвы три раза сдох, а пьяный — ничего, живехонький… А то еще под видом покрышек от «Жигулей». Свертываешь осетра в кольцо, замораживаешь, пакуешь — и опять же в самолет. Колесо колесом, никто даже и не подумает…

Лицо его внезапно исказилось ужасом; живот, оставшись без присмотра, выкатился.

— Струна! — плачуще закричал полковник. — Ты что ж смотришь? Ты погляди, что у тебя на пляже делается!

По сырой полосе песка, оттискивая полиграфически четкие следы, нагло прогуливалась взъерошенная серая ворона.

Заботливо промытая ночным дождем зелень взбурлила, и из нее по пояс возник ополоумевший сержант милиции. Размахнулся и метнул в пернатую нечисть резиновой палкой — точь-в-точь как дон Жуан в чертенка арматуриной.

— Карраха! — выругалась ворона по-испански и улетела. Следы замыли.

— Слава Богу, успели, — с облегчением выдохнул полковник. — А вон и Петр Петрович с генералом…

Белоснежная милицейская «молния», выпрыгивая вся из воды от служебного рвения, летела к ним на подводных крыльях. Сбросила скорость, осела и плавно уткнулась в заранее углубленную, чтобы крылышек не поломать, бухточку. Скинули дюралевый трапик, и, любезно поддерживаемый под локоток тщедушным генералом, на берег сошел Петр Петрович — бодрый, обаятельный старичок.

— Лавливал, голубчик, лавливал, — благосклонно поглядывая на генерала, говорил он. — Помню, на Гениссаретском озере с Божьей помощью столько однажды рыбы поймал, что, вы не поверите, лодка тонуть начала. Но осетр — это, конечно, да… Осетр есть осетр.

На трех мангалах, источая ароматный дымок, готовились шашлыки из только что пойманной рыбины.

— Пойма Волги, Петр Петрович, — заискивающе улыбаясь и заглядывая в глаза, отвечал генерал. — Райский уголок.

Петр Петрович приостановился, с удовольствием вдыхая терпкий и упоительно вкусный запах. Одобрительно поглядел на ящики дорогого французского коньяка.

— Ну это вы, голубчик, не подумавши, — ласково пожурил он. — Рай… Ну что… Рай — оно, конечно, да… Однако ж наверное скучно в Раю все время-то, как вы полагаете?

Дон Жуан усмехнулся. Просто поразительно, с какой легкостью берутся рассуждать люди о таких вещах, как Рай и Ад. Им-то откуда знать, каково там!

— Нет, голубчик, кое-чего в Раю вы при всем желании не отыщете, — продолжал журчать живой старичок. — Шашлычка того же из осетринки, а? Из свежей, животрепещущей, можно сказать. Коньячка вам опять же там никто не нальет, нет, не нальет, даже и не рассчитывайте… И бесполо все, знаете, бесполо… А тут вот и прекрасные э-э… — И Петр Петрович плавно повел сухой дланью в сторону смуглой рослой красавицы в бикини.

Взгляды их встретились, и дон Жуан чуть не лишился чувств. Мудрые старческие глаза Петра Петровича были пугающе глубоки. Дон Жуан словно оборвался в пропасть. Захотелось изогнуться конвульсивно, пытаясь ухватиться за края, остановить падение…

Петр Петрович поспешно, чтобы не сказать — испуганно, отвернулся.

— Да, кстати… — озабоченно молвил он и, в свою очередь подхватив генерала под локоток, увлек прочь. Встревоженно шушукаясь, оба скрылись в зарослях тальника.

Все еще чувствуя предобморочную слабость, дон Жуан потрясенно глядел им вслед. Оставалось лишь гадать, кто же он — этот Петр Петрович. Должно быть, после смерти такой человек высоко вознесется, а если уж падет — то, будьте уверены, на самое дно преисподней. Глаза-то, глаза!.. Полковник сказал: из Москвы… Ох, из Москвы ли?..

Сзади под чьими-то осторожными шагами скрипнул песок. Дон Жуан хотел обернуться, но в следующий миг его крепко схватили за руки, и на лицо плотно упала многослойная марля, пропитанная какой-то дурманящей мерзостью.


Очнувшись, он первым делом изучил застенок. Всюду камень, нигде ни окна, ни отдушины. Единственный выход — железная дверь с глазком. Должно быть, подземелье.

Итак, его опознали… Конечно же, не из какой он не из Москвы, этот Петр Петрович, а прямиком из-за Ахерона… Мог бы и раньше догадаться!

Да, но если дон Жуан опознан, зачем его посадили в подземелье? Не проще ли было изъять тело, а самого вернуть во второй круг? Или даже не во второй, а много глубже — за побег и угон ладьи…

Что тут можно предположить? Либо хотят изъять тело в особо торжественной обстановке, что весьма сомнительно, либо… Либо его опять приняли за кого-то другого. Ошибся же тогда чертенок…

Утешив себя такой надеждой, дон Жуан поднялся с жесткой койки и еще раз осмотрел камеру. Отсюда и не убежишь, пожалуй… Ишь как все законопатили!..

Счет времени он потерял очень быстро. Освещение не менялось. Приносившие еду охранники на вопросы не отвечали. Наверное, прошло уже несколько дней, когда в коридоре послышались возбужденные голоса, и сердце оборвалось испуганно: это за ним.

Лязгнула, отворяясь, железная дверь, и в камеру вошли двое. В коридоре маячило ошеломленное рыло охранника.

— А? Застенки! — ликующе вскричал вошедший помоложе, и простер руку к дону Жуану. — Самые настоящие застенки! Полюбуйтесь! Держать женщину в подвале, даже обвинения не предъявив! Как вам это понравится?

Тот, что постарше, хмурился и покряхтывал.

— Почему вы знаете, что не предъявив?

— Потому что уверен! — с достоинством отозвался первый и вновь повернулся к дону Жуану. — Скажите, вам было предъявлено какое-либо обвинение?

— Нет, — с удивлением на них глядя, отозвался тот. — Генерал…

— Ге-не-рал? — Тот, что помоложе, запрокинул лицо и расхохотался сатанински. Оборвал смех, осунулся, стал суров. — Недолго ему теперь ходить в генералах. За все свои злоупотребления он ответит перед народом. Хватит! Пора ломать систему!

Глава 12

Дона Анна:

— Так это дон Гуан?


Дон Гуан:

— Не правда ли — он был описан вам

Злодеем, извергом…

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
Под следствием
— Стало быть, никого из этих людей, — склонив упрямую лобастую голову, цедил следователь, — вы не знаете и даже никогда не встречали… Вы присмотритесь, присмотритесь!

Дон Жуан присмотрелся. Совершенно определенно, этих четверых он не встречал ни разу, а если уж совсем честно, то предпочел бы и дальше не встречать. Один — какой-то всклокоченный, с заплывшим глазом, другой — коренастый, волосатый, насупленный, третий — румяный придурковато осклабившийся красавец, четвертый — громила с татуированными лапами… И, воля ваша, а веяло от всех четверых неким неясным ужасом.

— Стало быть, не видели, — помрачнев, подытожил следователь. — Ладно, уведите…

Незнакомцев увели.

— Смотрю я на вас — и диву даюсь, — играя желваками, продолжал он. — Почему вы, собственно, так уверены в своей безнаказанности? Да, генерал волевым решением поместил вас в подвал, и генерал за это ответит. Как и за многое другое. Вы хотите здесь сыграть роль жертвы? Но в подвал, согласитесь, могли попасть и сообщники генерала, что-то с ним не поделившие. Вы улавливаете мою мысль?

Дон Жуан был вынужден признать, что улавливает.

— Кто такой Петр Петрович? — отрывисто спросил следователь.

— Понятия не имею.

— Имеете!

Дон Жуан смолчал. Так и не дождавшись ответа, следователь устало вздохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте по-другому. Ваше последнее появление. Как всегда, вы возникаете неизвестно откуда, и генерал принимает вас с распростертыми объятьями. Совершенно незаконно он снабжает вас документами на имя гражданки… — Следователь неспешно раскрыл и полистал паспорт. — Гермоген… — Запнулся, словно подивившись неслыханной фамилии, затем вновь нахмурился и кинул паспорт на стол. — Поселяет вас в ведомственной квартире, снабжает роскошными туалетами… С чего бы это, Жанна Львовна? Вы уж позвольте, я буду пока вас так называть. В прошлый раз ваше имя-отчество, помнится, звучало несколько по-другому — это когда вы прибыли в город с бригадой речников, которых теперь даже узнавать отказываетесь…

«Значит, на зону… — угрюмо думал дон Жуан. — Кажется, здесь это тоже так называется… Ну что ж, не пропаду. Бегут и с зоны…»

— А куда кору дели? — с неожиданной теплотой в голосе полюбопытствовал следователь.

О Господи! И этот туда же!

— Какую еще кору?

Следователь крякнул и прошелся по кабинету. Косолапо, вразвалку, склонив голову и сжав кулаки. Мерзкая походка. Как будто тачку катит. С углем. Остановился, повернул к дону Жуану усталое брезгливое лицо.

— Ту самую, что в прошлый раз вы давали заваривать гражданке Непалимой, вашей давней любовнице. — Следователя передернуло от омерзения. — Ваше счастье, что нынешнее наше законодательство гуманно до безобразия. Будь моя воля, я бы вас, лесбиянок…

Он скрипнул зубами и, протянув руку, медленно сжал кулак.

— Нет, ну это что ж такое делается! — с искренним возмущением заговорил он. — Педерастов за растление малолеток — сажают, а этим, розовеньким, даже и статью не подберешь! Нету! Ну, ничего… — зловеще пробормотал он и, подойдя вразвалку к столу, принялся ворошить какие-то бумаги. — Ничего-о… Найдется и на вас статья, Жанна Львовна. Я понима-аю, вам нужно было выручить ваших дружков с буксира… Вот и выручили. И думали, небось, все концы — в воду? Ан нет, Жанна Львовна! Вы что же, полагаете, с «Богдана Сабинина» никто не спасся после того, как вы проникли в рубку и таранили баржу теплоходом? Шланги водолазам, надо полагать, тоже вы обрезали?

— Нахалку шьешь, начальник! — хрипло проговорил дон Жуан.

Лицо следователя изумленно просветлело.

— Ну вот… — вздымая брови, тихо и счастливо вымолвил он. — Вот и высветился кусочек биографии… Отбывали? Когда? Где? По какой?

«Да чего я, собственно, боюсь-то?» — с раздражением подумал дон Жуан.

— Во втором, — презрительно глядя в глаза следователю, выговорил он. — По седьмому смертному.

Несколько секунд следователь стоял неподвижно, потом у него внезапно подвихнулись колени. Сел. По выпуклому лбу побежала струйка пота.

— В горние выси мать! — Голос его упал до шепота. — Ванька?..

— Фрол?!


— Проходи, садись, — буркнул Фрол Скобеев, прикрывая дверь. — Хоромы у меня, как видишь, небогатые, ну да ладно… Погоди-ка!.. — добавил он и замер, прислушиваясь.

Похлопал по шторам, посмотрел с подозрением на стол. Наклонился, сунул руку. Под столом что-то пискнуло и забилось.

— Ага… — сказал он с удовлетворением и выпрямился, держа за шкирку извивающегося полупрозрачного чертенка.

— Чего хватаешь? Чего хватаешь? — вопила тварь, стреляя слюдяными копытцами.

Насупившись, Фрол скрылся за дверью туалета. Загрохотала вода в унитазе.

— Достали, шестерки, — мрачно пожаловался он, вернувшись. — Ну так кто первый рассказывать-то будет?

Глава 13

Лепорелло:

— А завтра же до короля дойдет,

Что дон Гуан из ссылки самовольно

В Мадрит явился…

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
Рассказ Фрола
Уступ пылал. Рассыпавшись цепью, грешные сладострастием души истово шлепали в ногу сквозь заросли алого пламени. Пламя, впрочем, было так себе, с адским не сравнить, и обжигало не больней крапивы.

— Раз, два, три!.. — взволнованным шепотом скомандовали с правого фланга.

Фрол Скобеев с отвращением набрал полную грудь раскаленного воздуха.

— В телку лезет Паси-фая! — грянула речевка. Прокричав эту загадочную дурь вместе со всеми, Фрол не удержался и сплюнул. Плевок зашипел и испарился на лету.

— Гоморра и Со-дом! — жизнерадостно громыхнуло навстречу, и из пламени возникла еще одна цепь кающихся. Далее обеим шеренгам надлежало обняться в умилении, затем разомкнуть объятья и, совершив поворот через левое плечо, маршировать обратно.

Встречная душа с собачьей улыбкой уже простерла руки к Фролу, когда тот, быстро оглядевшись по сторонам, ткнул ее кулаком под дых и добавил коленом.

— У, к-козел!.. — прошипел он безо всякого умиления.

Грешников из встречной шеренги Фрол не терпел. Особенно этого, о котором поговаривали, что он и здесь сожительствует с одним из ангелов. Ну и стучит, конечно…

Выкрикивая речевку за речевкой, кающиеся домаршировали до конца уступа. Внезапно заросли розового пламени раздвинулись, и перед Фролом возник светлый ангел с широкой улыбкой оптимиста. В деснице его сиял меч.

— Грешник Скобеев?

— Так точно… — оробев, отвечал Фрол. Ангел был тот самый. О котором поговаривали.

Они вышли из пламени и двинулись к высеченному в скале ветвисто треснувшему порталу. Трещина эта появилась относительно недавно — когда в Чистилище на полном ходу сослепу врезался «Титаник».

Войдя внутрь, Скобеев опешил. Навстречу им, качнув рогами, поднялся начальник охраны второго круга. «А этому-то здесь какого дьявола надо?» — озадаченно подумал Фрол.

— Огорчаете, огорчаете вы нас, грешник Скобеев, — ласково заговорил ангел, прикрывая дверь и ставя меч в угол. — Создается такое впечатление, что в Рай вы не торопитесь. Вчера изрекли богохульство, сегодня вот плюнули… Вам, может быть, неизвестно, что за каждое нарушение накидывается еще сотня лет сверх срока? Впрочем, об этом потом…

Цокая копытами по мрамору пола, подошел начальник охраны.

— Кореш-то твой, — с каким-то извращенным удовлетворением сообщил он, — сорвался…

Ничем не выдав волнения, Фрол равнодушно почесал вырезанную на лбу латинскую литеру «P».

— У меня корешей много…

— На пару когти рвать думали? — Хлестнув себя хвостом по ногам, глава охраны повысил голос.

— Чернуху лепишь, начальник, — угрюмо возразил Фрол.

— Ну что за выражения… — поморщился улыбчивый ангел. — Какая чернуха, о чем вы? Просто мы полагали, что вас заинтересует это известие. Но раз оно показалось вам скучным… Вы свободны, грешник Скобеев. Можете маршировать дальше — вплоть до Страшного Суда. А мы поищем другого кандидата…

— На что кандидата? — не понял Фрол.

— А вот это уже проблеск интереса, — бодро заметил ангел. — Грешник Скобеев! Скажите, как вы отнесетесь к тому, чтобы вернуться в мир и прожить там еще одну жизнь?

Ответом было тупое молчание.

— Мы предоставим вам в пользование тело, — продолжал ангел. — Хорошее тело, лет двадцати-тридцати…

В глазах Фрола забрезжило понимание.

— Ваньку, что ли, сыскать? — криво усмехнувшись, спросил он.

— Ванька — это… — Ангел посмотрел на начальника охраны. Тот утвердительно склонил рога. — Да, неплохо бы…

— А убегу?

— Куда? — удивился ангел. — Куда вы от нас убежите, грешник Скобеев? Лет через пятьдесят вы так или иначе скончаетесь и опять попадете к нам.

— А Ванька, выходит, не попадет?

— Да что ваш Ванька! — с неожиданной досадой бросил ангел. — Тут уже не в Ваньке дело… Хотя, конечно, угнать ладью Харона — это, знаете ли… скандал. До самых верхов скандал. — Он помолчал, хмурясь. — Короче, после побега вашего дружка в каптерку нагрянули с ревизией и вскрыли недостачу тел, умышленную небрежность в записях, ну, и еще кое-что… Вы понимаете, что это значит? Это значит, что через Ахерон постоянно шла контрабанда, что мы имеем дело с преступной организацией, пустившей разветвленные корни и на том, и на этом свете. Харон и бывший каптенармус сейчас находятся под следствием по обвинению в халатности. Пока. Согласитесь, что на фоне таких фактов выходка вашего друга при всей ее дерзости несколько меркнет… Словом, если вам удастся выполнить хотя бы часть того, о чем мы вас попросим, — грешите хоть до конца дней своих. В любом случае Рай вам будет обеспечен. Вам что-нибудь неясно?

— Почему я? — хмуро спросил Фрол.

— Резонный вопрос. — Ангел вновь заулыбался. — Почему именно вы… А вы нам подходите, грешник Скобеев. Взять хотя бы прижизненную вашу биографию. Ту интрижку со стольником Нардиным-Нащокиным вы, помнится, провернули очень даже профессионально. Да и после кончины показали себя весьма сообразительной личностью. Ну чего уж там, давайте честно, между нами… Ведь план-то побега — целиком ваш?

Глава 14

Дон Гуан:

— Только б

Не встретился мне сам король. А впрочем

Я никого в Мадрите не боюсь.

А. С. Пушкин «Каменный гость»
Снова вместе
— Ну ладно, с телом — понятно, — озадаченно проговорил дон Жуан. — Но как ты в следователи-то попал?

Фрол усмехнулся. Тело ему досталось крепкое, кряжистое и, надо полагать, весьма расторопное. Но главное, конечно, мужское.

— В Москве документ выдали. Все честь по чести: следователь Фрол Скобеев. Да нас тут целая комиссия работает.

— И все из-за Ахерона?

— А ты думал!

Дон Жуан лишь головой покрутил.

— Слушай, а я ведь тебя и впрямь за судейского принял. Ловко ты…

— Наблатыкался, — ворчливо пояснил Фрол. — Да и не впервой мне… Хаживал по приказным делам, хаживал… — Он помрачнел, крякнул, поглядел сочувственно. — Тебя-то как угораздило?

— Впопыхах! — Смуглая красавица сердито сверкнула глазами. — Не трави душу. Скажи лучше, кто такой Петр Петрович.

Перед тем как ответить, Фрол вновь озабоченно оглядел комнату — не прячется ли где еще один чертенок.

— Да не Петрович, — подаваясь вперед, жутко просипел он. — Не Петрович! А просто Петр. Он же Симон. Он же Кифа… За взятки в Рай пускает, понял? Ключарь долбаный!

Плеснув обильными волосами, дон Жуан откинулся на спинку стула.

— Опомнись, Фрол! — еле выговорил он. — Какие в Раю взятки? Чем?

— Чем? — Фрол прищурился. — А пикничками на лоне природы? С шашлычком, с коньячком, с девочками, а? Вечное блаженство, оно тоже, знаешь, иногда надоедает, встряхнуться хочется… Ты думаешь, генерал зря перед ним в пыль стелется? Царствие небесное зарабатывает, шестерка! Ну он у меня заработает!..

Дон Жуан с ужасом глядел на друга.

— Фрол! Ты сошел с ума! Ты думай, под кого копаешь! Да Петр трижды Христа предал — и то с рук сошло!..

— Тише ты! — шикнул Фрол. — Я, что ли, копаю?

— А кто?

— Ну, натурально, Павел! — возбужденно блестя глазами, зашептал Фрол. — У них еще с тех самых пор разборки идут… Про перестройку слышал, конечно?

— Про что?

Фрол даже растерялся.

— Ну, знаешь… — вымолвил он. — Я смотрю, ты тут только и делал, что с полковницей своей забавлялся да с той малолеткой…

— Анну не трогай! — с угрозой перебил дон Жуан.

— Ты еще за шпагу схватись, — сказал Фрол. — Перестройка его из подвала освободила, а он о ней даже и не слышал… Ваня! Милый! Пойми! Все, что творится в этом мире, — это лишь слабый отзвук того, что делается там…

Дон Жуан озадаченно посмотрел на потолок, куда указывал крепкий короткий палец Фрола.

— Нашествия всякие, усобицы, смуты, партии-хартии… — Скобеев презрительно скривил лицо и чуть не сплюнул. — А это все та же разборка продолжается, понял? Взять хоть Россию. В нынешнем правительстве раскол — почему? Одни — за Петра, другие — за Павла. Просто некоторые сами об этом не знают…

— Позволь! Я слышал, они сплошь неверующие…

— Ваня… — укоризненно молвил Фрол. — Да не будь же ты таким наивным! Грешник ты, ангел, верующий, неверующий — кому сейчас какая разница!.. За кого ты? — вот вопрос. На кого работаешь? Ты что же, до сих пор полагаешь, что идет борьба добра со злом? Рая с Адом? Это же одна контора, Ваня! Ты сам четыреста лет уголь таскал — вроде было время поумнеть! Ты слушай… Шишку в правительстве держали сторонники Петра. Ну, и он, конечно, старался, чтобы протянули старички подольше, корой снабжал…

— Да что за кора такая? — не выдержав, вскричал дон Жуан. — Только и слышу: кора, кора…

— Кора древа жизни, чего ж тут не понять? Из Эдема.

— А почему не плоды?

— Плоды! — Фрол хохотнул. — Плоды все пересчитаны. С плодами — строго… Весло у Харона — видел? Имей в виду, рукоятка — долбленая. Вот в нем он, собака старая, и переправлял кусочки коры на этот берег, понял? Пока баржу не пустили. А с баржей тоже история… Люди за умерших свечки ставят, панихиды заказывают. Стало быть, надо как-то участь грешников облегчить. А как? Муки-то в Аду — вечные!..

— Про бушлаты можешь не рассказывать, — предупредил дон Жуан. — Сидел, знаю.

— Ну вот… А идея была — Петра. Насчет бушлатов. И нам во втором круге малость потеплее, и ему с бригадой речников кору переправлять сподручней…

— А, это те четверо?

— Ну да. Хотя вообще-то пятеро… Подпили однажды матросики всей бригадой — да и подписали договор с похмелья. Пять душ — за ящик водки. Дурачки… — Фрол сокрушенно покачал головой. — В тела, конечно, понасажали бесов — и пошло-поехало: туда — с бушлатами, обратно — с корой. И все правительство только на этой коре и держалось — жили черт знает по скольку… Одного не учли — народ-то все умнее становится! Сам смотри, какая цепочка: матросики передают кусок коры начальнику речпорта, тот — полковнику, полковник — генералу… Ну и так далее. А у всех, обрати внимание, жены. Взять хоть эту твою полковницу. Сколько ей лет, как полагаешь?

— Двадцать два… Двадцать пять…

— А за сорок не хочешь? Вот и считай: одна себе заварила, другая заварила, пятая, десятая… И приходит кора в Кремль уже вываренная. Солома соломой… И как начали они все там мереть! Один за другим. А сторонники Павла (до этого-то они тихие были), видя такое дело, тоже зевать не стали… И вопрос сейчас: кто кого?.. Самого Петра, ты прав, нам не свалить, но шестерок его — под корень, Ваня! Под корень! Вообще, все, что было, — все под корень! Это и есть перестройка.

Дон Жуан с любопытством его разглядывал.

— Ну допустим, — осторожно сказал он. — Но тебе-то самому от всего от этого что за выгода?

— Погоди, — сказал Фрол и встал. — Погоди, дай сначала выпьем да закусим…

Глава 15

Дон Гуан:

— …он человек разумный

И, верно, присмирел с тех пор, как умер.

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
На пару
На столе воздвиглась хрустальная ладья с осетровой икрой, из которой торчал затейливый черенок большой серебряной ложки.

— Что пить будешь? — спросил Фрол.

— А что у тебя есть?

— А все!

— Ну вот… — Дон Жуан улыбнулся. — А говорил, живешь небогато…

— А то богато, что ли? — возразил Фрол, оглядывая комнату, обставленную с наивной трогательной роскошью. — Вот тезка твой, тот — да, тот — живет… Все жулье, что было на крючке у генерала, теперь у него на крючке. Ну, кое-какие крохи и мне, видишь, перепадают…

— Что еще за тезка?

— Так я же тебе говорил: мы сюда из Москвы целой комиссией нагрянули… А старшим следователем у нас — Ванька Каин…

— А, это из седьмого круга?

— Ну да. Седьмой круг, первый пояс… Сыщик — дай Боже, не нам чета. Малюта еще просился, но тому, видишь, отказ вышел. Не те, говорят, времена… Не знаю, как насчет времен… — Фрол открыл резной поставец и, озадаченно нахмурясь, осмотрел заморские зелейные скляницы, — но народишко у нас, гляжу, прежний… Только что словечек нахватался да одежку сменил. Кого ни возьми — либо шпынь ненадобный, либо вовсе жулик… Вот, — сказал он с некоторым сомнением, выбирая замысловатой формы бутыль. — Романея… Владыка принес, архиерей тутошний. С генералом в пополаме работал, теперь вот, видишь, отмазывается. Ну, посмотрим…

Сосредоточенно сопя, разлил розоватое зелье в два кудрявых хрустальных кубка. Сел. Отхлебнул. В недоумении пошевелил бровями.

— Слабовато, — посетовал он. — Не иначе водой развел, плут. В подвал его посадить, что ли?..

Помолчал, повесив голову, потом вдруг раздул ноздри и, ахнув кубок залпом, со стуком поставил на стол.

— Какая выгода, спрашиваешь? — Налег широкой грудью на край стола и яростно распахнул глаза, наконец-то став хоть немного похожим на себя прежнего. — Ваня! Я почти пятерик отмотал! Я больше не хочу таскать уголь! Обрыдло, Ваня… В конце-то концов, могу я себе устроить нормальную вечную жизнь?

Он схватил бутылку за горлышко и снова набурлил себе полный кубок.

— Рай, стало быть, зарабатываешь… — задумчиво молвил дон Жуан. — Скажем, поймал ты меня, а они тебе за это — вечное блаженство?

Фрол поперхнулся.

— Не поймал… — с недовольным видом поправил он. — А нашел! Нашел и предложил вместе работать на Павла. И ты, имей в виду, согласился!

— А вот этого я что-то не припомню, — спокойно заметил дон Жуан, тоже пригубив вина, кстати сказать, весьма недурного.

— Да в превыспреннюю твою растак!.. — Фрол вскочил и неистово огляделся, ища, по славянскому обычаю, что разбить. Не найдя ничего подходящего, махнул рукой и снова сел. — Ну, может, хватит, Ваня, а? Хватит шпажонкой-то трясти? С девочки на девочку перепрыгивать — хватит?.. Не те сейчас времена, Ваня, не те! Пропадешь один! Вот те крест, пропадешь!..

— Фрол, — с жалостью глядя на друга, отвечал дон Жуан. — Ну продадут же! Кому ты поверил? Ты же их не первую сотню лет знаешь! Своих — да… Своих за шиворот в Рай тащить будут… Сам говорил: сколько баб было у Владимира Святого!..

— Не-ет… — Фрол даже отстранился слегка. В глазах — испуг. — Не должны… С чего им нас продавать? Да и кому? Петру, что ли?

— А вот увидишь! — Смуглая красавица зловеще усмехнулась и залпом осушила свой кубок. — Чуть что не так — все на нас свалят, а сами чистенькими окажутся, попомни мои слова! И ангел этот твой, и начальник охраны…

Фрол тяжко уставился на хрустальную ладью с икрой. В сомнении пожевал губами.

— А с чего ты взял, что будет не так? — спросил он вдруг и тут же повеселел. — Брось, Вань! Все будет как надо… Да тебе, между нами, и податься-то некуда… У Петра шестерок много. И все, кстати, думают, что ты давно уже на Павла работаешь…

— Это почему же?

— Почему! — Фрол ухмыльнулся. — А ладью у Харона кто угнал? Я, что ли?.. Ревизия в каптерку из-за кого нагрянула?.. Нет, Ваня, нет, друг ты мой сердешный, дорожка у нас теперь одна…

Он снова потянулся к заморской склянице.

— Фрол, а мне?.. — проскулил кто-то у порога.

Дон Жуан взглянул. В дверном проеме переминался с копытца на копытце давешний полупрозрачный чертенок.

— Пшел вон! — не оборачиваясь, сказал Фрол. — Вот хвост на кулак намотаю…

Чертенок понурился. Видно было, что его раздирают какие-то сомнения.

— Я передумал, — надувшись, пробубнил он. — Я на вас работаю…

— Работничек… — сказал Фрол. — Сам уже не знает, на кого стучать!

— А то расскажу, о чем вы тут столковывались! — пригрозил чертенок.

— Кому ты расскажешь? Я ж всех посадил!

— За Ахероном расскажу, — пискнул чертенок.

Фрол Скобеев наконец обернулся.

— Ты зачем, сукин кот, водолазам шланги перегрыз? А?! Двурушник поганый!.. Ладно, иди лакай…

Все еще хмурясь, Фрол налил вина в хрустальную миску и поставил на пол. Чертенок заурчал и, приблизившись дробным галопцем, припал к посудине. Сноровисто замелькал розовый кошачий язычок.

Глава 16

Дона Анна:

— Нет, нет. Я вас заранее прощаю,

Но знать желаю…

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
Тут и там
Пустых зелейных скляниц на столе заметно приумножилось. Смуглая, побледневшая от выпитого красавица с ослепительной, хотя и несколько застывшей усмешкой разливала коньяк по стаканчикам.

— Ба! — сказала она, стремительно, по-мужски сыграв бровями. — Да я смотрю, у тебя целая библиотека… Вот не думал, что ты у нас еще и книжник!

— Как же без книг-то? — разлокотясь во всю ширь столешницы, хрипловато отвечал слегка уже охмелевший Фрол. — Розыск чиним по-старому, а словечки — новые… Мне без них — никак…

— «В круге первом», — склонив голову набок, с удивлением прочел дон Жуан на одном из корешков. — В Лимбе, что ли?

— В каком в Лимбе!.. — Фрол скривился. — Тут, Вань, видишь какое дело: пока мы с тобой уголек катали, на земле с дура ума тоже чуть было царствие Божие не построили. Насчет Рая, правда, врать не буду, но Ад у них вышел — как настоящий… — Фрол ухмыльнулся и лихо погасил стаканчик. — Н-но, — добавил он с презрительно-злорадной гримасой, — не их рылом мышей ловить! Тоже мне Ад! Помучался-помучался — и в ящик… Нет, ты поди до Страшного Суда в пламени помаршируй… или с тачкой во втором круге побегай… — Он зачерпнул серебряной ложкой остатки икры — и вдруг тяжко задумался. — Но кто ж все-таки баржу теплоходом таранил, а? Этот тоже говорит: не топил…

Оба взглянули на крестообразно распластавшегося возле миски чертенка. Было в нем теперь что-то от охотничьего трофея.

— Да он бы и сам утонул, Фрол… С ладьей Харона на борту долго не проплаваешь…

— Так-то оно так… — вздохнул Фрол Скобеев. — Но, однако же, не в берег, заметь, врезался, не в мост какой-нибудь, а именно в баржу с бушлатами… Нет, Ваня, нет, милый… — Фрол помотал головой и пальцем, причем в разные стороны. — Нутром чую, рука Петра… Не теплоход они топили, а именно баржу. Ты что ж думаешь: в ней одни бушлаты плыли?.. Не знаю, как у вас в Испании, а у нас так: своровать — полдела, ты еще спрятать сумей… И прячут. Так прячут, что ни одна ищейка не найдет. В каптерке за Ахероном, понял?..

— Каптерка — ладно… — заламывая красиво вычерченную бровь, прервал его дон Жуан. — Но от меня-то вам какая польза? Я ведь не ты — по приказным делам не хаживал…

— Ишь, б-бела кость… — пробормотал Фрол и вдруг ляпнул ладонью по столу, заставив хрусталь и серебро подпрыгнуть. — Чего задаешься-то? — плачуще закричал он. — Я, если на то пошло, тоже дворянин! И ничего — кручусь…

Смолк, насупился по-медвежьи.

— Думаешь, у Петра одни дурачки собрались? — пожаловался он. — Ты посмотри, как работают! По рукам и по ногам меня связали! Баржа — на дне. Матросиков колоть — сам понимаешь, без толку: все из Злых Щелей, сами кого хочешь расколют… А главный воротила, тот, что бушлаты списывал и брильянты в них зашивал, — они ему, представляешь, инфаркт устроили… А без его показаний я ни генерала, ни полковника за жабры не возьму, можешь ты это понять?

— Пока нет, — сказал дон Жуан.

— Так помер же человек!

— Помер… Мало ли что помер! Что ж теперь и допросить его нельзя?

Фрол моргнул раз, другой — и вдруг изумленно уставился на дона Жуана. Хмель — как отшибло. Пошатываясь, поднялся на ноги.

— А ну хватит спать! — гаркнул он, сгребая за шиворот жалобно замычавшего чертенка. — Чтобы одна нога здесь, другая — за Ахероном…

Оборвал фразу и вновь уставил на дона Жуана таинственно просиявшие глаза.

— Допросят — там… — Выдохнул он, ткнув чертенком в люстру. — А на пушку я их буду брать — здесь! — Шваркнул тварь об пол. — В-ваня!.. Дай я тебя… — Полез было через стол лобызаться, но, наткнувшись на бешеный взгляд, попятился и тяжко плюхнулся на стул. — Ваня… Прости дурака… Забыл… Ей-черт, забыл…


Невиданное нежное сияние омыло глыбастые скалы Злых Щелей, огладило торчащие из смолы головы с круглыми дырами ртов. Но никто не когтил нарушителей — бесы-загребалы и сами стояли, запрокинув завороженные рыла. Светлый ангел Божий снижался над пятым мостом. За ним, почтительно приотстав, черной тенью следовал Хвостач.

— Багор! — коротко приказал ангел, ступая на каменное покрытие и складывая белоснежные крылья.

Смола оглушительно взбурлила и вновь стала зеркально-гладкой.

Не боясь испачкаться, ангел принял страшное орудие из услужливых когтей Хвостача и, присев на корточки, погрузил багор в смолу почти на всю длину древка. Потыкал, пошарил и, удовлетворенно кивнув, умело выкинул на камни скорченную черную душу. Та вскочила, дернулась шмыгнуть обратно, но мост уже был оцеплен загребалами.

Ангел не глядя отдал багор Хвостачу. Видно было, как с ладоней небесного посланника, не в силах противиться свету истины, исчезают смоляные пятна.

— Нет, ты понял?.. — расстроенно шепнул Тормошило Собачьему Зуду.

— А чего?..

— Да душа-то — та самая… Из-за которой у меня тогда разборка вышла… Неужели заберут? Ну, такого еще не было…

— Да нет… — рассудительно прошептал Собачий Зуд. — Ангел-то — другой… Вроде, из наших…

— Могли и сговориться, — буркнул Тормошило.

Ангел взял затравленно озирающуюся душу под смоляной локоток и отвел в сторонку. Приподняв левое крыло, извлек из-под мышки нездешнюю с виду бумагу.

— Ознакомьтесь, грешник Склизский…

Осторожно, чтобы не закапать смолой документ, душа приблизила лицо к бумаге. Прочла и, спрятав руки за спину, решительно замотала головой.

— Вас что-нибудь не устраивает? — ласково осведомился ангел.

— Тут двадцать первое, — тыча смоляным пальцем в дату, хрипло сказала душа. — А я скончался двадцать второго… Не подпишу.

— Вам так дороги ваши сообщники? — задушевно спросил ангел. — Напели, небось, про вечное блаженство, а сами подстроили инфаркт, опустили в смолу…

Душа нахохлилась и пробормотала что-то вроде:

— Дальше не определят…

— Это верно, — согласился ангел. — Определить вас дальше Злых Щелей никто не имеет права. Вы не предатель, вы — всего-навсего мздоимец. А вот ближе…

Душа медленно подняла голову и недоверчиво воззрилась на ангела.

— Все дело в мотивации ваших поступков, — пояснил тот. — Мне вот, например, кажется, что взятки вы брали вовсе не из любви ко взяткам как таковым, а исключительно из жадности. Можно даже сказать, из скупости. А скупцы, как вам известно, обретаются в третьем круге. Тоже, конечно, далеко не Эдем: дождь, град… Но не смола же!

Душа для виду покочевряжилась еще немного — и попросила перо для подписи…


Сначала воспарил ангел, потом канул в черное небо и недовольный Хвостач, унося грешника Склизского в сторону третьего круга.

— Ну что хотят — то творят! — Тормошило сплюнул и в сердцах ударил багром по каменному покрытию.

Глава 17

Дон Гуан (целуя ей руки):

— И вы о жизни бедного Гуана

Заботитесь!

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
На прицеле
Автоматная очередь наискось вспорола лобовое стекло, и ослепленный шофер что было сил нажал на тормоза. Завизжали покрышки, машину занесло и ударило багажником о придорожный столб.

Фрол сидел рядом с шофером, дон Жуан — на заднем сиденье, и выбрасываться пришлось вправо, на мостовую, прямо под автоматы лихих людей. Катясь по асфальту, дон Жуан успел узнать в одном из них мордастого кабальеро, которого он вытянул когда-то вдоль спины арматуриной. Второй ему был незнаком.

Затем в промежутке между убийцами засквозило зыбкое сияние, быстро принявшее очертания светлого ангела. Дон Жуан видел, как различимый лишь его привычному глазу ангел раскинул руки и, взявшись за стволы, резко вывернул их вверх и в стороны. Обе очереди ушли в стену. Душегубы ошалело уставились на бьющиеся, вставшие дыбом у них в руках автоматы, что-то, видно, сообразили и, бросив оружие, кинулись наутек.

Сзади страшно ухнула машина, обращаясь в косматый воющий факел — наподобие тех, что бродят, стеная, в восьмом круге.

— Ты видел? — ликующе заорал Фрол, вскакивая с асфальта. — Ангела — видел?

Лицо его было посечено осколками.

— А чему ты радуешься? — буркнул дон Жуан, держась за разбитое колено.

Но Фрол его даже и не услышал.

— Вот это мы их достали, Ваня! — в полном восторге захлебывался он. — Вот это мы им разворошили муравейничек! Убийц подослали — надо же!

— Имей в виду, мордастого я знаю, — сказал дон Жуан.

— Да кто ж его, дурака, не знает? Ты второго бойся! Небритого. Знаешь это кто? Борода, десятник из Злых Щелей! Речник с буксира. Четверых-то я заарестовал, а этот ушел, черт перепончатый!.. В общем, Ваня, считай: царствие небесное мы себе уже обеспечили… Ангел-то, а? Как он им стволы развел!..

— Ладно, — сказал дон Жуан, сгибая и разгибая ногу. — Пойду я.

— Куда?

— С Анной попрощаться. А то, знаешь, ангел этот твой… Сегодня успел стволы развести, завтра не успеет…

Он повернулся и захромал прочь, огибая воющее пламя.

— Вань! — окликнул его Фрол.

Дон Жуан обернулся.

— Слушай… — Окровавленная физия Фрола была несколько глумлива. — А у тебя с этой малолеткой… Неужто ничего и не было? Так все стишки и читаете?..

Дон Жуан оскорбленно выпрямился и похромал дальше.

Фрол только головой покачал, глядя ему вослед. Потом вздохнул завистливо и пошел посмотреть, что там с шофером.


Пустынный скверик так вкрадчиво шевелил листвой, что за каждым деревом невольно мерещился душегуб с автоматом. За чугунным плетением невысокой ограды шумела улица.

— Почему в последний раз? — испуганно спрашивала русенькая сероглазая Анна. — Тебя снова хотят арестовать?.. Слушай, Жанна, у тебя платье порвано… И здесь тоже…

Смуглая рослая красавица пристально оглядывала ограду. Стрелять по ним удобнее всего было именно оттуда, с улицы.

— Зря я тебя сюда вызвал, — процедила она наконец. — Со мной сейчас гулять опасно…

— Не вызвал, а вызвала… — машинально поправила Анна. — А почему опасно?

Смуглая красавица не ответила и, прихрамывая, двинулась дальше.

— Слушай, Анна… А прочти-ка ты что-нибудь напоследок!

— О дон Жуане? — беспомощно спросила она, тоже невольно начиная озираться.

Дон Жуан остановился, всмотрелся с улыбкой в ее маленькое, почти некрасивое личико. Глаза, одни глаза…

— Я смотрю, ты много о нем знаешь… А скажи: слышала ты что-нибудь о таком Фроле Скобееве?

Анна удивилась.

— Да, конечно. Это следователь из Москвы. Но его, говорят, скоро самого посадят…

— Да нет, я о другом… У вас в России лет четыреста назад жил дворянин Фрол Скобеев…

Анна мучительно наморщила лоб.

— Не помнишь? А ходок был известный. Стольничью дочь соблазнил. Тоже, кстати сказать, Анной звали… О нем даже повесть осталась. Так и называется — «Повесть о Фроле Скобееве»…

— Ой… — виновато сказала Анна. — Что-то слышала…

— Странный вы, ей-богу, народ, — молвил он задумчиво. — Чужих — знаете, своих — нет… Так что ты хотела прочесть?

— Это из Бодлера, — словно оправдываясь, сказала Анна. Помолчала, опустив голову, и замирающим, как от страха, голосом начала:

Едва лишь дон Жуан, придя к реке загробной
И свой обол швырнув, перешагнул в челнок…
Строки ошеломили. Скверик исчез. Снова заклубился белесый туман над рекою мертвых, надвинулось вплотную шерстистое рыло Харона, зазмеился вкруг злобных очей красный пламень, мелькнуло занесенное весло…

А голос звучал:

…За ними женщины в волнах темно-зеленых,
Влача отвислые нагие телеса,
Протяжным воем жертв, закланью обреченных,
Будили черные, как уголь, небеса…
И распахнулись впереди угольные карьеры второго круга, встали обглоданные ветром скалы, закрутились черные вихри…

Анна увлеклась. Негромкий надломленный голос забирал все выше:

…И рыцарь каменный, как прежде гнева полный,
Взрезал речную гладь рулем, а близ него,
На шпагу опершись, герой смотрел на волны,
Не удостаивая взглядом никого…
Анна умолкла и вопросительно посмотрела на подругу. Та стояла неподвижно. В ослепших, отверстых глазах ее клубилась жуткая угольная мгла.

— Жанна!..

Смуглая рослая красавица прерывисто вздохнула, но глаза все еще оставались незрячими.

— Жанна, что с тобой?

— Не так… — поразил Анну хриплый сдавленный шепот. — Все не так… Шпага… Какая шпага после шмона?.. Нас в этот челнок веслом загоняли, Анна…

Она попятилась и в ужасе всмотрелась в искаженное страданием надменное смуглое лицо.

— Ты —?..

Ответом была жалкая судорожная усмешка.

— Я… Прости… Так вышло…

За низкой оградой сквера заливисто заржали тормоза, хлопнула автомобильная дверца, и над чугунным плетением возникло заплатанное матерчатыми наклейками лицо Фрола.

— Ага! — сказал Скобеев и, перемахнув ограду, беглым шагом пересек газон. — Время вышло, свидание кончено! Давай в машину, Ваня! Ох, и кашу мы с тобой заварили…

Глава 18

Лепорелло:

— Всех бы их,

Развратников, в один мешок да в море.

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
На воздусях
— Гони сразу в аэропорт! — плюхнувшись на сиденье, приказал Фрол шоферу, чье круглое лицо тоже обильно было залатано пластырем. — Ну ты как чувствовал! — бросил он через плечо дону Жуану. — Проститься хоть успел?

Машина рванула с места. Не отвечая, дон Жуан припал к темному заднему стеклу, пытаясь разглядеть напоследок растерянное бледное лицо Анны.

— И как ее вообще занесло в этот мир? — печально молвил он.

— Как занесло, так и вынесет, — сердито ответил Фрол. — Все там будем… В общем так, Ваня: в Москву летим…

— Позволь… Что нам там понадобилось?

— Нам — ничего. Мы понадобились… Слишком крепко хвост Петру Петровичу прищемили, понял? Думаешь, у нас у одних лапа в Москве? Там до сих пор его шестерок — полный Кремль!.. Да и тут их тоже хватает. В один день целый чемодан ябед настрочили, веришь? И взятки-то я беру, и по морде бью…

— А что, не бьешь?

— Н-ну… случается иногда. Они, что ли, не бьют?.. На Каина Ваньку вон на восемнадцати листах телегу толкнули! А тут еще речники эти!..

— Это в которых бесы?

Фрол обернулся и, укоризненно посмотрев на дона Жуана, шевельнул глазом в сторону водителя. Дескать, что же ты при посторонних-то…

— Пришло, короче, распоряжение, — буркнул он. — Всех погрузить в один самолет — и в Москву на доследование…

Машина выбралась на прямое шоссе и, наращивая скорость, ринулась к аэропорту.


Салон самолета заполнялся быстро. Дон Жуан лишь успевал крутить головой. Похоже, здесь решили собраться все, кого он узнал в этом мире: тщедушный рыжеватый генерал, дородный волоокий полковник (оба в штатском), испуганная пепельная блондинка — жена полковника… Были, впрочем, и личности, дону Жуану вовсе не знакомые — то и дело осеняющий себя крестным знамением архиерей и еще какой-то мрачный, широкоплечий, о котором Фрол шепнул, что это и есть старший следователь Иван Каин.

Потом ввели под руки четверых речников. С ними явно творилось что-то странное. Идиотически гмыкая и норовя оползти на пол, они хватали что ни попадя и роняли слюну. Дон Жуан встретился взглядом с татуированным громилой и содрогнулся, увидев безумие в глазах речника.

— Что с ними? — шепнул он.

— А ты не понял? — мрачно ответил Скобеев. — Подловили меня с этими речниками! Взяли да и отозвали из них бесов. Тело — здесь, а души в нем — нет, вот так! Ни бесовской, ни человеческой… Открываем утром камеру, а они сидят пузыри пускают… Ну а на меня, конечно, поклеп: дескать, накачал барбитуратами до полной дурости…

— Чем накачал?

— А!.. — Фрол раздраженно дернул щекой и умолк.

Последними в салон впустили мордастого кабальеро и пятого речника, судя по поведению, все еще одержимого бесом по кличке Борода. Каждый был скован за руку с большим угрюмым милиционером.

Вообще, как заметил дон Жуан, представители власти в большинстве своем хмурились. Подследственные же, напротив, глядели с надеждой, а то и злорадно усмехались втихомолку.

Больше, видимо, ждать было некого. Люк закрыли. Самолет вздрогнул и двинулся, влекомый тягачом, к взлетной полосе.


Как выяснилось, Фрол тоже летел впервые. В прошлый раз комиссия добиралась из Москвы поездом.

— Черт его знает… — ворчал он, то и дело привставая и силясь заглянуть в круглое окошко. — Не то летим, не то на месте стоим… Что там снаружи-то?

Дон Жуан (он сидел у иллюминатора) выглянул. Снаружи синело небо, громоздились облачные сугробы и колебалось серебристое крыло. Ныли турбины.

— Рай, — сообщил он. — Четвертое небо пролетаем.

— Да иди ты к бесу! — обиделся Фрол. — Смотри, дошутишься…

И тут в проходе между парами кресел словно взорвалась слепящая молния. По отпрянувшим лицам пассажиров скользнули изумрудные и алмазные блики. Два разъяренных космокрылых ангела возникли в салоне. Голоса их были подобны грому.

— Кто ни при чем? Ты ни при чем? — орал ангел в растрепанных изумрудных одеждах. — А тот? Вон тот, у окошка?..

Он ухватил второго за взъерошенное лучезарное крыло и поволок по проходу — туда, где, обомлев, вжимались затылками в спинки кресел дон Жуан и Фрол.

— Вот это! Это! Это!.. — остервенело тыча перстом в грудь дона Жуана, изумрудный зашелся в крике. — Вот это кто здесь сидит?! Почему он здесь?..

— Который? Этот? — заорал в ответ светлый ангел, тоже воззрившись на дона Жуана. — Да он же… Он же сам бежал! Из второго круга! Угнал у Харона ладью — и бежал!..

— Ах сам?.. — задохнулся изумрудный. — Ладно!.. А этот? Вот этот, этот, рядом! Он сейчас в Чистилище, на седьмом уступе маршировать должен! Что он здесь делает?..

Светлый ангел открыл было рот, но, видно, ответить ему было нечего, потому что он вдруг обернулся в раздражении и обрушился на пассажиров, чей визг и вправду мог отвлечь кого угодно.

— Да перестаньте визжать! — грянул он. — Все равно самолет сейчас войдет случайно в зону маневров и будет по ошибке сбит противовоздушной ракетой!..

Визг на секунду прервался, затем взвился вновь — громче прежнего. Прикованный к потерявшему сознание милиционеру Борода приподнялся на сиденье и с ухмылкой оглядел обезумевший салон.

— Так а чего я сижу тогда? — весьма развязно спросил он у ангела в зеленых одеждах.

Далее из небритого речника, никого уже не стесняясь, выбрался и с наслаждением распрямил нетопырьи крылья черный бес, чье рыло и впрямь было на редкость косматым — даже по меркам Злых Щелей.

— В общем, пошел я… — сказал он и махнул прямо сквозь переборку — наружу.

Небритый речник загыгыкал и уставил на беснующихся пассажиров невинные круглые глаза идиота.

Дон Жуан и Фрол медленно повернулись друг к другу.

— Ну что, Ваня… — беспомощно вымолвил Фрол. — Бог даст, на том свете свидимся…

Глава 19

Лепорелло:

— … что тогда, скажите,

Он с вами сделает?


Дон Гуан:

— Пошлет назад.

Уж верно, головы мне не отрубят.

А. С. Пушкин, «Каменный гость»
Тот свет
Над рекою мертвых стоял туман — слепой, как бельмы. В страшной высоте из него проступали огромные знаки сумрачного цвета:

ОСТАВЬ НАДЕЖДУ, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ!

Нигде ни души. Видимо, Харон только что отчалил. Нагие жертвы авиационной катастрофы, стуча зубами и прикрываясь с непривычки, жались друг к другу и в ужасе перечитывали грозную надпись. То и дело кто-нибудь, тоскливо оскалясь, вставал на цыпочки и тщетно пытался различить противоположный берег. Кто-то рыдал. Кто-то и вовсе выл.

На Фрола Скобеева было жутко смотреть. Вне себя он метался по склону и потрясал кулаками.

— Продали! — бешено кричал он. — Ваня, ты был прав! Продали, в горние выси мать! За медный грошик продали!..

Дон Жуан, которому смерть вернула прежний — мужской — облик, стоял отдельно от всех. Губы его беззвучно шевелились. «На заре морозной… под шестой березой…»

— Жанна Львовна… — робко позвал кто-то. — Это ведь вы, Жанна Львовна?..

Дон Жуан обернулся. Перед ним стояла изможденная невзрачная душа с жалобными собачьими глазами, в которой он с трудом признал полковника Непалимого.

— Вы, я гляжу, на второй срок… — с заискивающей улыбкой проговорила душа полковника. — А не знаете… сколько дадут?

— Всем поровну! — злобно ощерился через плечо Фрол Скобеев.

Душа вздрогнула и со страхом уставилась на Фрола.

— Я… понимаю… — сказала она. — А… куда?..

Так и не дождавшись ответа, понурилась и побрела обратно, в толпу, где уже заранее слышались плач и скрежет зубовный.

— По какому ж мы теперь греху с тобой проходим? — процедил Фрол, всматриваясь с ненавистью в блеклый туман над темными водами. — У тебя — побег, да еще и угон ладьи… Мне, наверное, тоже побег пришьют, чтобы отмазаться… Оскорбление божества?

Дон Жуан прикинул.

— Седьмой круг, третий пояс?.. Позволь, а в чем оскорбление?

— Ну как… Бог тебе судил быть в Аду, а ты бежал. Стало быть…

Оба замолчали подавлено. В третьем поясе седьмого круга располагалась раскаленная песчаная пустыня, на которую вечно ниспадали хлопья палящего пламени…

— Да еще, может быть, сеянье раздора навесят, — расстроенно добавил Фрол.

— Между кем и кем?

— Между Петром и Павлом, понятно! А это уже, Ваня, прости, девятый ров восьмого круга. Расчленят — и ходи срастайся. А срастешься — по новой…

— Не трави душу, Фрол, — попросил дон Жуан. — В Коцит не вморозят — и на том спасибо!

— А почему нет? С них станется… А то и вовсе влепят вышку по совокупности деяний — и вперед, в пасть к Дьяволу!

— Да полно тебе чепуху-то молоть! — уже прикрикнул на него дон Жуан. — Что ж они, Иуду вынут, а тебя вставят?

Берег, между тем, заполнялся ждущими переправы тенями. Слышались рыдания и злобная брань. Потом подвалила еще одна толпа — тоже, видно, жертвы какой-нибудь катастрофы…

Харон запаздывал. Как всегда.


За Ахероном их построили, пересчитали и повели колонной сквозь неподвижные сумерки Лимба. Местность была пустынна. Обитатели круга скорби страшились приближаться к этапу. А то, не дай Бог, загребут по ошибке, и ничего потом не докажешь…

Фрол и дон Жуан шли рядом.

— Не обратил внимания: у Харона ладья новая или все-таки старую подняли? — хмуро спросил дон Жуан. Не то чтобы это его и впрямь интересовало — просто хотелось отвлечься от дурных предчувствий.

— Новая, — буркнул Фрол. — Старая вся изрезана была. Именами. Я там тоже, помню, кой-чего в прошлый раз нацарапал…

Колонна брела, оглашая сумрак стонами и всхлипами. В присутствии рогатых конвоиров выть уже никто не решался, поэтому вести разговор пока можно было без опаски — не таясь, но и не напрягая голоса.

— Знаешь, что еще пришить могут? — озабоченно сказал Фрол. — Подделку естества. Восьмой круг, девятый ров…

— Что в лоб — что по лбу… — Дон Жуан криво усмехнулся.

Дорога пошла под уклон. Недвижный до этого воздух дрогнул, заметались, затрепетали знобящие ветерки. Сумрак впереди проваливался в непроглядную угольную тьму.

Достигнув скалы, на которой, оскалив страшный рот, грешников ждал Минос, колонна заколебалась и расплылась в толпу. Наученные горьким опытом первого срока дон Жуан и Фрол сунулись было вперед, пока злобный судия еще не утомился и не пошел лепить Коцит всем без разбору. Но тот одним движением длинного, как бич, хвоста отодвинул обоих в сторону.

— Плохо дело… — пробормотал Фрол. — Напослед оставляет…

По земной привычке лихорадочно облизнул навсегда пересохшие губы и огляделся.

— Слушай, а где архиерей? — спросил он вдруг. — И в ладье я его тоже не видел…

— В Раю, надо полагать, — нехотя отозвался дон Жуан. — Будь у нас такая лапа, как у него…

Минос уже трудился вовсю. Наугад выхватывал очередную душу, ставил рядом с собой на скалу и, невнимательно выслушав, хлестко, с маху обвивал ее хвостом. Количество витков соответствовало порядковому номеру круга. Затем следовал мощный бросок — и душа, вскрикнув от ужаса, улетала во тьму. Толпа таяла на глазах.

— Ого!.. — испуганно бормотал Фрол. — Глянь, генерала в Злые Щели засобачили! Хотя сам виноват… Эх, а полковника-то!..

Вскоре впадина под судейской скалой опустела. Фрол и дон Жуан остались одни. Минос подцепил хвостом обоих сразу, что уже само по себе было нехорошим предзнаменованием: преступный сговор — как минимум…

Гибкий мощный хвост взвился, рассекая воздух, и опоясал их первым витком, безжалостно вмяв друг в друга. раз… Второй виток. Два… Обмерли, ожидая третьего.

Третьего витка не последовало. Не смея верить, покосились на Миноса.

Тот опасливо поворочал глазами и повел хвостом, приблизив грешников вплотную к оскаленной пасти.

— Значит так, парни… — хрипло прошептал он, стараясь не шевелить губами. — Поработали хорошо, но больше пока ничего для вас сделать не можем… И так шуму много… Потаскаете до времени уголек — а там видно будет…

Хвост развернулся, как пружина, и оба полетели во тьму.


— Так это что же?.. — кряхтя после удара оземь, проговорил Фрол. — Выходит, Минос тоже на Павла работает?..

— Выходит, так… — болезненно морщась, откликнулся дон Жуан.

Оба поднялись на ноги. Хлестнул страшный с отвычки насыщенный угольной пылью ветер. Ожгло стужей. Вокруг чернели и разверзались карьеры второго круга. Навстречу порожняком — в тряпье, в бушлатах — брела вереница погибших душ.

— До времени… — недовольно повторил Фрол слова Миноса. — До какого это до времени?

Не отвечая, дон Жуан обхватил руками мерзнущие плечи.

— Слушай, зябко без бушлатика-то… — пожаловался он.

— Одолжат, — сквозь зубы отозвался Фрол, вытаскивая из общей груды тачку полегче и покрепче. — Попросим — одолжат. Мы ж с тобой, считай, по второй ходке…

Юность кудесника (сборник рассказов «Баклужинские истории»)

А вы на земле проживёте,
Как черви слепые живут:
Ни сказок о вас не расскажут,
Ни песен о вас не споют!
Максим Горький
Выйдя из тюрьмы, Глеб Портнягин становится учеником известного колдуна Ефрема Нехорошева. В ходе обучения Глеб научится выходить в астрал, находить общий язык с барабашками, снимать сглаз и порчу, а также освоит множество других колдовских штучек. Но самым важным будет полученный Глебом бесценный жизненный опыт…

Глушилка

И тут я включаю свой аппарат! Они в страхе, в ужасе, как перепуганные овцы!

Рэй Брэдбери
— Вот такая ты падла… — ворчливо упрекнул заказчика старый колдун Ефрем Нехорошев, выслушав до конца его горестную историю. — Не любишь, значит, когда народ душой отдыхает?

Выходя из запоя, он всегда бывал грубоват в общении, но хамил настолько добродушно, что на него почти не обижались.

А тут попался такой клиент — спичку не поднеси. Дёрганый, руки бессмысленно перепархивают с места на место, острый кадык выставлен жертвенно и вызывающе, как у гугенота в канун Варфоломеевской ночи: нате, режьте!

— Я, между прочим, тоже народ! — завёлся он с пол-оборота. — И еще неизвестно, кого больше: таких, как я, или…

Чародей взгоготнул.

— Больше, меньше… — лениво молвил он. — Кто громче — тот и народ, понял?

Гость стиснул зубы. Скулы и впалые бледные щёки его пошли пятнами. На мгновение показалось даже, что встанет сейчас и хлопнет дверью.

Не встал. Сдержался.

— Ладно! — бросил он. — Будь по-вашему. Такая я падла… Но в принципе-то их заткнуть можно вообще?

— Да можно… — хмуро отозвался ведун, чувствуя, что не отвяжется клиент, ох, не отвяжется. А бить кудесы с похмелья Нехорошев страсть как не любил. — Всё можно… Почему ж нельзя? Наложу на тебя заклятие…

— На меня?!

— Ну не на себя же! Чик-пок — и все дела. И не будешь ты их больше слышать…

Пару секунд посетитель пребывал в оцепенении.

— Ну нет, — сказал он наконец. — Я зачем дачу покупал? Чтобы в мёртвой тишине сидеть?.. А скворцы? А лягушки?.. Опять же здороваться надо, если сосед окликнет…

— Так я ж тебя не совсем оглушу… — поморщившись, успокоил кудесник. — Лягушек будешь слышать, скворцов… соседей… если поздороваются…

Заказчик метнул быстрый недоверчивый взгляд на колдуна и погрузился в тревожное раздумье.

— Хм… Я-то думал, вы на других заклятие наложите… — с сомнением пробормотал он. — Или уж сразу на всю территорию…

— На территорию — дорогонько станет, — заметил старый чудодей.

Помолчали, соображая. На мониторе, свесив сонную морду на пыльный, слепой, чуть ли не паутиной подёрнутый экран, распростёрся лохматый котяра, но не чёрный, как можно было бы предположить, а белый с серыми пятнами. Зверюга, видимо, линял, потому что ковёр в захламлённой комнатёнке чародея являл собой подобие плохо убранного хлопкового поля.

— Одного не понимаю, — пожаловался клиент. — Зачем они с собой динамики на природу тащат? Неужели в городе не наслушались? С соседями тоже повезло… Справа Дмитро Карабастов, слева Валерка Прокопьев, а дачные участки узенькие, ленточками нарезанные, чтобы у каждого выход к озеру был…

Хозяин комнатёнки делал вид, что слушает, даже временами кивал с сочувствием, сам же прикидывал, как бы это ему схитрить и обойтись каким-нибудь колдовством подешевле да попроще, чтобы особо мозги не напрягать. Муторно было Ефрему, маятно. А на порог заказчику тоже не укажешь — примета плохая.

— И вот как врубят они с двух сторон!.. — простонал клиент.

Кот на мониторе со скукой раззявил розовую пасть и, потянувшись, извернулся до кончика хвоста. Клиентов он видывал всяких.

— Ну хорошо, не можешь ты без грохота в ушах, — с надрывом продолжал гость. — Ну и купи себе дебильник с наушниками! Но зачем же всю округу-то глушить?..

При слове «глушить» старый чародей встрепенулся, мутные глазёнки вспыхнули. Стало быть, осенило.

— Во! — вскричал он. — Точно! Поди купи дебильник… простенький, без наворотов…

— Вы что, издеваетесь?! — Клиент всё-таки вскочил.

— Ты знай слушай! Луна сейчас в первой четверти, так? Выйдешь сегодня из дому ровно в полночь, дебильник держи за пазухой. И следи, чтобы месяц всё время был за левым плечом. Потом поплюй на четыре стороны и проводки с наушничками, слышь, пооборви… Прям под корешок, не стесняясь. Только, смотри, не вздумай выбросить — я из них потом на дебильнике наузы навяжу, понял?

— Что-что навяжете?

— Наузы. Узлы такие с наговором… И начнёт он у тебя работать как глушилка. Дёшево и сердито! Гектар покроет запросто, а тебе ведь больше и не надо, верно? Сколько у тебя там участок? Соток шесть?..

* * *
Высадившись из дребезжащего разболтанного автобусика на конечной остановке «Хуливы хутора», Егор Надточий обогнул селение и двинулся дубравой в направлении дачного посёлка. Кончался апрель. С корявых веток в изобилии свисали светло-зелёные червячки на взблёскивающих исчезающе-тонких шелковинках, и Егору то и дело приходилось между ними лавировать.

Он шёл, не пряча язвительной улыбки, и время от времени оглаживал глубокий карман шорт, где таился зачарованный дебильник с наузами из проводков. Проще говоря, глушилка. Постановщик помех. Нужды в нем пока не было: ни приёмника окрест, ни телевизора. Обирая сухие веточки, сердито потявкивал невидимый дятел — надо полагать, не та личинка пошла. Справа в промежутках между стволами пошевеливала серым расплавом листвы осиновая роща, слева синело небо да пучилось плотное белокочанное облако.

«Ох, попрыгаете вы у меня, господа… — предвкушал Егор, проныривая под очередным светло-зелёным червячком. — Ох и попрыгаете…»

Прямо по курсу воссияли заливные луга, и тут же, отразившись от водной глади, ясный женский голос из отдалённого динамика ликующе объявил: «А теперь в исполнении казачьего хора послушайте песню на слова поэта Гийома Аполлинера «Под мостом Мирабо тихо Сена текёть…»»

Впереди заголосили, задишканили — с гиканьем, топотом и присвистом. Егор содрогнулся.

Вскоре показались первые дачи. Аудиодуэль Карабастова и Прокопьева была слышна издали. От взрывов тяжелого рока вдребезги разлетался среброголосый хор мальчиков из неблагополучных семей, а на противоположном конце посёлка кто-то оглушительно пел навзрыд «Очи чёрные», причем врал, как даже цыган не соврёт, продавая лошадь.

Пожалуй, пора… Егор достал дебильник и развернул бумажку, на которой вдохновенно всклокоченным почерком старого чародея Ефрема Нехорошева начертан был текст пускового заговора. Старательно произнёс всё до последнего словечка — и с выражением крайнего злорадства на остром, как штевень, лице утопил помеченную магическим крестиком кнопку.

Не подведи, колдун, сделай милость…

И колдун не подвёл. Уже в следующий миг все динамики в округе разразились по волшебству мерзким прерывистым воем. Будь Егор Надточий постарше лет этак на пятьдесят, он бы, конечно, узнал это беспощадное тупое взрёвывание, сквозь которое с переменным успехом пытались когда-то пробиться «Голос Америки», «Свобода» и прочие вражьи радиостанции, призванные сеять сомнения в честных и простых сердцах советских граждан.

— Ну, посмотрим, посмотрим, надолго ли вас хватит… — глумливо молвил Егор, отправляя глушилку в карман шорт.

Насмерть перепуганная жуткими звуками, от которых, казалось, вибрировал уже весь посёлок, метнулась с истошным карканьем встрёпанная ворона, но дачники — народ упрямый — всё никак не могли поверить, что это всерьёз и надолго.

Ничего-ничего. Ещё минут пять-десять — и кинутся они, родимые, в город — чинить аппаратуру. А в городе им скажут: в чём проблема-то? Всё исправно, всё работает…

За штакетником, опершись натруженными руками на бульбу штыковой лопаты, высился Дмитро Карабастов и с тяжким недоумением слушал завывания, рвущиеся из утробы стоящего перед ним на табуретке радиоприёмника.

— Здорово, сосед! — осторожно окликнул Егор.

Дмитро покосился на него из-под насупленной брови.

— Здорово, здорово… — мрачно отозвался он, после чего вновь озадаченно уставился на бесноватый приёмник. — Что хотят, то творят! Ты такое когда-нибудь слышал?

Думая лишь о том, как бы нечаянно себя не выдать, Егор Надточий приподнял плечи и испуганно затряс головой.

— Нет, не понимаю я современной музыки, — удручённо признался Дмитро. — Раньше какие песни были! Раздольные, задушевные… А это что такое? Ни слов, ни мелодии — рёв один…

Покряхтел и, безнадёжно махнув рукой, прибавил громкость.

Тридцать три головы молодецкие

— Попробуй меня, Фроим, — ответил Беня, — и перестанем размазывать белую кашу по чистому столу.

Исаак Бабель
Как и подобает истому интеллигенту, во дни безденежья Аркадий Залуженцев принимался угрюмо размышлять об ограблении банка. Примерно с тем же успехом какой-нибудь матёрый взломщик, оказавшись на мели, мог задуматься вдруг: а не защитить ли ему диссертацию?

Кстати сказать, диссертацию Аркадий так и не защитил. Тема подвела. «Алиментарный маразм в сказочном дискурсе: креативный фактор становления национального архетипа». Собственно, само-то исследование образа Иванушки-дурачка в свете детского недоедания никого не смутило, однако в название темы вкрались ненароком несколько общеупотребительных слов, что в глазах учёной комиссии граничило с разглашением военно-промышленных секретов.

Над парковой скамьёй пошевеливалась листва. За витиеватой чугунной оградкой белели пузатенькие колонны учреждения, на взлом которого мысленно замахивался Аркадий Залуженцев. Вернее, уже и не замахивался…

Придя сюда, он совершил ошибку. Он убил мечту. Как было славно, давши волю воображению, расправляться в домашних условиях с архетипами сейфов, и как надменно, неприступно смотрела сквозь вычурные завитки чугунного литья твердыня банка в натуре! Затосковавшему Аркадию мигом вспомнилось, что ремеслом грабителя он, ясное дело, не владеет, духом — робок, телом — саранча сушёная.

Во всём, конечно, виноваты были родители, по старинке, а может, по скупости подарившие дошколёнку Аркашику взамен компьютера набор кубиков с буквами и оставившие малыша наедине с запылённой дедовской библиотекой. Видно, не попалось им ни разу на глаза предостережение Лескова, позже повторённое Честертоном, что самостоятельное чтение — занятие опасное. Оба классика, правда, говорили исключительно о Библии, но сказанное ими вполне приложимо и к любой другой книге. Действительно, без объяснений наставника постоянно рискуешь понять всё так, как написано.

Низкий поклон тем, кто приводит нас к единомыслию, то есть к одной мысли на всех, но за каждым, сами знаете, не уследишь. На секунду представьте, зажмурясь, в каком удручающем виде оттиснется наше славное прошлое в головёнке малолетнего читателя, которого забыли предупредить о том, что «Война и мир» — патриотическое произведение, а Наташа Ростова — положительная героиня!

Хорошо ещё, подобные особи в большинстве своём отягощены моралью и легко становятся жертвой общества, а не наоборот. От дурной привычки докапываться до сути прочитанного мозг их сморщился, пошёл извилинами. А ведь был как яблочко наливное…

Мимо скамейки проколыхалась дама с нашлёпкой тренажёра на правом виске. Вот вам прямо противоположный пример! Последнее слово техники: гоняет импульс по обоим полушариям, избавляя от необходимости думать самому. Этакий оздоровительный массаж, чтобы клетки не отмирали. Удобная штука, а по нашим временам — просто необходимая, учитывая возросшую мощь динамиков, в результате чего каждый сплошь и рядом испытывает примерно ту же нагрузку на череп, что и профессиональный боксёр в бою за титул. Какие уж тут, к чёрту, мысли!

«Зря я здесь расселся, — тревожно подумалось Аркадию. — У них же там, перед банком, наверное, и камеры слежения есть…»

— Снаружи только две, — негромко сообщили поблизости.

Там, где прочие вздрагивают, Залуженцев обмирал. Обмер он и теперь. Потом дерзнул скосить глаз и увидел, что на дальнем конце скамьи сидит и тоже искоса поглядывает на него коротко стриженный юноша крепкого сложения. Должно быть, подсел, когда Аркадий смотрел вослед даме с нашлёпкой.

— Вы, простите… о чём?.. — с запинкой осведомился захваченный врасплох злоумышленник.

— Ну… очи чёрные… — пояснил неожиданный сосед. — Их там две штуки на входе. Но они только за тротуаром следят…

После этих поистине убийственных слов Аркадий был уже не властен над собственным лицом. Субъектов с подобным выражением надлежит немедленно брать в наручники. Что собеседник каким-то образом проник в его мысли, Залуженцева скорее ужаснуло, чем удивило: молодой человек наверняка имел отношение к органам, а от них, как известно, всего можно ждать. Подобно многим культурным людям Аркадий с негодованием отвергал бытовые суеверия, но в инфернальную сущность спецслужб верил истово и безоглядно.

— Но вы же… не подумали, надеюсь… — с нервным смехом проговорил уличённый, — что я всерьёз собрался…

Юноша встал, однако для того лишь, чтобы подсесть поближе.

— «Воздух» кончился? — участливо спросил он вполголоса.

Воздух и впрямь кончался, накатывало удушье. Аркадий был уверен, что сейчас из-за тёмно-зелёных плотных шпалер по обе стороны аллеи поднимутся ещё несколько рослых парней с такими же выдающимися подбородками — и начнётся задержание…

— А на пару дельце слепить? — еле расслышал он следующий интимно заданный вопрос.

Ответил не сразу. Со стороны могло показаться даже, что Аркадий Залуженцев всерьёз обдумывает внезапное предложение. На самом деле услышанное только ещё укладывалось в сознании.

Уложилось.

— Нет… — торопливо произнёс Аркадий. — Я… э-э… я — волк-одиночка, я… И потом, знаете, — соврал он, — банки — не моя специальность…

Или не соврал? Пожалуй, что не соврал… В любом случае был чертовски польщён. За равного приняли.

Юноша посмотрел на него с изумлением.

— Слышь! — одёрнул он. — Волк-одиночка! Пробки перегорели?.. — Обиделся, помолчал. — Короче, так… Тайничок один вскрыть надо… за городом.

— Чей тайничок? — заискивающе спросил пристыжённый отповедью Залуженцев.

— Да хрен его знает чей… Ничей пока.

— Что-нибудь ценное?

— Не-ет… Так, чепуха. На статью не тянет…

Кажется, Аркадия сманивали в чёрные археологи. Кстати, кладоискательство было во дни безденежья вторым его бзиком. Как-то раз он даже пробовал овладеть начатками лозоходства, предпочитая, правда, более наукообразный термин — биолокация. Добром это, ясное дело, не кончилось: согласно самоучителю, следовало предварительно прогреть Муладхару-чакру путём ритмичного втягивания в себя ануса. Ну и перестарался от волнения — пришлось потом к проктологу идти…

— А в одиночку — никак?

— В одиночку — никак. Напарник нужен. Даю сто баксов.

— А в чём, простите, будет заключаться…

— Копать.

— Много? — деловито уточнил Аркадий.

— Аршин. Там уже раз десять копали…

— М-м… — усомнился вербуемый. — Копать — копали, а до тайника не добрались?

— Меня не было, — сухо пояснил странный юноша.

— Простите… — спохватился Аркадий. — А с кем я вообще говорю? Вы сами по себе или на кого-то работаете?

Собеседник поглядел многозначительно и таинственно. А может, просто выбирал, на который вопрос ответить.

— На одного колдуна, — с достоинством изронил он.

Оторопелое молчание длилось секунды две.

— Э-э… В смысле — на экстрасенса?

— Можно и так…

Ну вот и прояснилась чертовщина с чтением мыслей! Аркадий Залуженцев перевёл дух. Честно сказать, колдунов, гадалок и прочих там нигромантов он не жаловал, подозревая в них откровенных мошенников, хотя под напором общественного мнения и признавал с неохотой, что встречаются иногда среди этой публики подлинные самородки.

— И-и… давно вы на него…

— Недавно.

— Тогда ещё один вопрос, — решительно сказал Аркадий. — Землекоп я, сами видите… неопытный… Тем не менее обратились вы именно ко мне. Просто к первому встречному или…

Юноша усмехнулся.

— Или, — ласково молвил он. — К кому попало я бы не обратился…

* * *
Так уж складывалась у Глеба Портнягина жизнь, что древнее искусство врать без вранья он волей-неволей освоил ещё в отрочестве. На первый взгляд, ничего мудрёного. Основное правило: отвечай честно и прямо, но только о чём спросили, ни слова сверх того не прибавляя. И собеседник неминуемо начнёт обманывать сам себя своими же вопросами.

Высший пилотаж подобной диалектики приведён, конечно, в третьей главе Книги Бытия, где искуситель лжёт с помощью истины, а Творец изрекает истину в виде лжи.

Назвавшись представителем колдуна, Глеб Портнягин опять-таки не погрешил против правды ни на йоту. Действительно, сегодня утром он ходил проситься в ученики к самому Ефрему Нехорошеву — и пережил при этом лёгкое потрясение, когда, достигши промежуточной площадки между четвёртым и пятым этажами, увидел, как из двери нужной ему квартиры выносят вперёд ногами кого-то завёрнутого в дерюжку.

«Опоздал», — просквозила горестная мысль.

Впрочем, на похоронную команду выносившие не очень-то и походили: кто в лабораторном халате, кто в костюме и при галстуке. Физии у всех, следует заметить, были малость ошарашенные. Потом дерюжка нечаянно оползла — и глазам содрогнувшегося Глеба явились стальные хромированные ступни. Из квартиры кудесника вытаскивали всамделишного робота. Ну надо же!

Отступив к стене, Портнягин пропустил скорбную процессию. Затем взбежал по лестнице, постучал в незапертую дверь — и, не дождавшись отзыва, рискнул войти. Старый колдун Ефрем Нехорошев в халате и шлёпанцах сутулился у стола на табурете.

— Вот химики-то, прости Господи! — посетовал он в сердцах, нисколько не удивившись появлению малознакомого юноши.

— А что такое? — не понял тот.

— Умудрились: три закона роботехники выдумали, — сокрушённо покачивая кудлатой головой, известил престарелый чародей. — И, главное, сами же теперь удивляются, почему не работает…

— Три закона… чего?

— Да я бы их уже за один первый закон всех поувольнял, четырёхглазых! — распаляясь, продолжал кудесник. — Вот послушай: оказывается, робот не имеет права своим действием или бездействием причинить вред человеку! А теперь прикинь: выходит робот на площадь, а там спецназовцы несанкционированный митинг дубинками разгоняют. Да у него сразу все мозги спекутся, у робота…

— Н-ну… запросто, — моргнув, согласился Глеб.

— А второй закон того хлеще: робот обязан выполнять приказы человека, если они (ты слушай, слушай!) не противоречат первому закону… А? Ни хрена себе? Да как же она будет работать, железяка ваша, если каждый приказ — либо во вред себе, либо ближнему своему!

— А, скажем, яму выкопать? — не удержавшись, поддел чародея Портнягин.

— Кому? — угрюмо уточнил тот.

Глеб посмотрел на него с уважением.

— А третий закон?

— Ну, третий ладно, третий куда ни шло… — вынужден был признать колдун. — Робот должен заботиться о собственной безопасности. Но опять же! Через первые-то два не перепрыгнешь… Они б ещё в гранатомёт эти свои законы встроили!

— И что ты им посоветовал? — не упустив случая перейти на «ты», полюбопытствовал Портнягин.

— А ну-ка марш под койку! — сурово насупив кудлатые брови, повелел хозяин кому-то незримому, ползком подбирающемуся к пришельцу. — Я т-тебе!.. — Выждал, пока невидимка вернётся под кровать, и снова покосился на Глеба. — А что тут советовать? Как мы законы соблюдаем — так и роботы пускай… А иначе… — Спохватился, нахмурился. — Погоди! Ты кто?

— Вот… пришёл… — как мог объяснил Портнягин.

— И чего надо? Отворожить, приворожить?

То ли с похмелья был колдун, то ли всегда такой.

В двух словах Глеб изложил цель визита.

— В ученики? — слегка привизгнув от изумления, переспросил Ефрем Нехорошев. — Ко мне? А не круто берёшь, паренёк?

— Круто! — с вызовом согласился Глеб. — А ты что? Одних лохов колдовать учишь?

Услышав дерзкий ответ, кудесник расстроился, почесал лохматую бровь и, уныло поразмыслив, кивнул на свободный табурет. Ладно, мол, присаживайся. Куда ж от тебя такого денешься!

Неприбранная комнатёнка была напоена одуряющими запахами сеновала, источник которых обнаружился в углу, где, теребимые струёй воздуха от напольного вентилятора, сохли связки трав. Ещё в глаза лезли теснящиеся на самодельном стеллаже ветхие корешки древних книг, а из мебели — замшелая зловещая плаха, которой явно чего-то недоставало. Глеб огляделся. Тронутого ржавчиной палаческого топора он нигде не приметил, зато обратил внимание, что у вентилятора отсутствует шнур и, кажется, мотор.

— Ну и чего это ради тебя вдруг в колдуны понесло? — ворчливо осведомился хозяин. — Думаешь, жизнь сладкая пойдёт? Нет, мил человек. Каторжная пойдёт жизнь… — Замолчал, всмотрелся. — А-а… — понимающе протянул он. — Ну, ясно… По какой, говоришь, статье срок отбывал?

Глеб молча достал и предъявил справку о досрочном освобождении. Специфика документа, похоже, ничуть не смутила старого чародея. Многие известнейшие маги начинали именно с правонарушений. Собственно, оно и понятно: кто преступает законы общества, тот и с законами природы, скорее всего, чикаться не станет. Сами кудесники, естественно, с этим ни за что не согласятся — напротив, будут клятвенно уверять, что действуют в согласии с мирозданием… словом, повторят примерно то же, что говорили на суде, прося о снисхождении.

— Ладно, — разочарованно молвил колдун, возвращая справку. — Устрою я тебе екзамент… — умышленно исковеркал он умное зарубежное слово.

— Экзамен? — насторожился Глеб.

— А ты как хотел? Ко мне, брат, в ученики попасть не просто. Вот слушай: есть за городом тайничок… Где — не скажу, сам по записи прочтёшь… Только не вслух, уразумел?

— А что так секретно?

— А то так секретно, что подслушать могут. И клад тут же на аршин в землю уйдёт! А тот, кто подслушал, другому скажет — это, считай, ещё на аршин… Понял, в чём клюква?

— Ага… — сообразил Глеб. — Рыл-рыл, ничего не вырыл, а потом доказывай, что не разболтал?

Старый колдун Ефрем Нехорошев долго, внимательно смотрел на юношу.

— Нет, ты-то вроде не разболтаешь… — произнёс он, словно бы помыслил вслух. — Только ведь с тайничком этим ещё одна загвоздка…

* * *
По лестнице Портнягин спускался в глубокой задумчивости. Не иначе хочет от него отделаться старикан. «Поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что…» Хотя с заданием сказочного самодержца Глеб как раз справился бы играючи. Ещё в раннем детстве он, помнится, искренне удивлялся, зачем богатыри отправлялись на край света, разные чудеса искали. Делов-то! Принеси какую-нибудь фигню помельче — и пусть попробует царь-батюшка угадает, где ты весь день шлялся и что у тебя в кулаке зажато!

Достигнув городского парка, испытуемый присел на скамью, достал полученную от колдуна бумагу, именуемую записью, и внимательнейшим образом перечёл. Тайничок был заныкан неподалёку от точки слияния Чумахлинки с Ворожейкой. Земли те издавна почитались гиблыми, аномальными. Сгинули там две археологические экспедиции, а в 1991 году, если не врут, ушёл под воду целый населённый пункт. До сих пор в безветренные дни со дна озера красные флаги просвечивают и пение чудится.

Будучи воспитан бабушкой, Глеб сызмальства наслушался от неё всяческих страстей о тех краях. «Бегать на Колдушку» настрого запрещалось, поэтому, само собой разумеется, гибельную местность он излазал пацаном вдоль и поперёк — до последнего овражка.

Дурман-бугор… Не было там никакого Дурман-бугра! Может, раньше так назывался, а потом переназвали?..

Ладно. Бугор по записи найдём, а вот с самим тайничком что делать? Условия, поставленные старым хрычом, были просты, как три закона роботехники, и так же, как они, неисполнимы.

Ночь в канун Ивана Купала случилась неделю назад — значит, вариант с цветком папоротника отпадает. Не ждать же в самом деле следующего раза! Другой вариант, если верить колдуну, был равен самоубийству. Третий прямиком приводил в объятия одной из самых неприятных статей уголовного кодекса, не говоря уже о неминуемых угрызениях совести.

Кто-то сел на ту же скамейку. Портнягин на всякий случай убрал запись в карман, недовольно посмотрел на соседа — и заинтересовался. Это была весьма примечательная личность хрупкого, чтобы не сказать, ломкого телосложения, и она грезила наяву. Присутствия Глеба подсевший не заметил, отрешённый взгляд его пронизал вычурную чугунную оградку и принялся ласкать пузатенькие колонны банка. Щёки чудика впали, кожа облегла скулы.

Как всегда, жизнь сама подсказала Портнягину искомое решение. Теперь оставалось лишь удостовериться, что рядом с ним сидит именно тот, кто ему нужен. Вскоре незнакомец поник, приуныл, на устах его застыла растерянная улыбка завязавшего алкоголика. Затем начал бредить вслух.

— У них же там, перед банком, наверное, и камеры слежения есть… — боязливо пробормотал он.

Пора было приступать к разговору.

— Снаружи только две, — сказал Портнягин.

* * *
Заброшенная железнодорожная ветка, проложенная чуть ли не Павкой Корчагиным в незапамятные времена, пребывала в жутком состоянии, но, как ни странно, ещё использовалась кем-то по назначению. В поросшем бурьяном тупике стояла грузовая платформа, и возле этого тронутого ржавчиной и мазутом многоколёсного чудища мало-помалу собирался с утречка народ. Кто с удочками, кто с металлодетектором. Многие в накомарниках.

Не увидев среди них своего работодателя, Аркадий хотел прикинуться случайным прохожим и пройти мимо, однако идти здесь было некуда. Разве что обратно. Потоптавшись, он как бы невзначай сместился к переднему рылу платформы, тупо уставившемуся в простёганную редким ковылём зелёную с подпалинами степь. У подклиненного тормозным башмаком колеса притулились на корточках двое с миноискателями.

— Арисаки? — лениво переспрашивал один. — Откуда? Первуха сюда не достала…

— Зато гражданка достала, — так же лениво возражал другой. — Марабуты погуляли… Забыл?

— Ну, от марабутов моськи, в основном…

Залуженцев ощутил тревогу и неуверенность. Сегодня он проснулся среди ночи, осенённый догадкой. Конечно, не для земляных работ пригласили его в подельники! Главная причина, как ни странно, заключалась в теме диссертации. Фольклор! Древние клады всегда окутаны легендами и преданиями. Таинственному юноше, скупо назвавшемуся Глебом, наверняка нужен был консультант.

Не в силах более уснуть, Аркадий встал, включил свет и принялся листать специальную литературу. Чего-чего только не скрывали земные недра к северу от Ворожейки! По слухам, был там даже прикопан заряженный шайтан-травой «калаш», заключавший в себе смерть якобы живого до сих пор Арби Бараева…

Увлёкшись, читал до утра.

И вот теперь, нечаянно подслушав степенную беседу чёрных копателей, Аркадий Залуженцев внезапно усомнился в собственной компетентности. «Первуха» и «гражданка», допустим, в переводе не нуждались. Зато смущали загадочные «марабуты». (Заметим в скобках, что жаргонное словечко всего-навсего подразумевало бойцов Красногвардейского полка имени товарища Марабу.)

Как бы от нечего делать он отступил на шаг-другой и, независимо выставив хрупкий кадык, со скучающим видом принялся обозревать транспортное средство. Вряд ли оно было самодвижущимся. Значит, будут к чему-нибудь цеплять. К чему?

Аркадий оглянулся на уходящие вдаль рельсы. Из-за древних холмов и курганов могло появиться всё что угодно: от воловьей упряжки до паровоза братьев Черепановых. Такой она, верно, была, эта степь, ещё в те времена, когда, уклоняясь от воинской службы, рубили большой палец взамен указательного, а схрон называли мечом-кладенцом.

— Если делать нечего, лезь сюда, поможешь… — прозвучало сверху.

Залуженцев обернулся. На краю платформы стоял и вытирал ветошкой почерневшие ладони крепыш в местами выгоревшей, местами промасленной спецовке.

Отказать было как-то неловко. По короткой металлической лесенке Аркадий поднялся на борт. В передней части платформы высился в человеческий рост чудовищный маховик, сработанный явно не в заводских условиях. Полый обод, сваренный из толстого листового железа, делился переборками на восемь отсеков. Одна боковая заслонка была снята, глубокая пазуха зияла пустотой.

— Давай-ка вместе…

Вдвоём они подняли тяжёлый мешок (на ощупь — с песком) и бережно поместили в отверстую нишу.

— Главное — отцентровать как следует, — доверительно сообщил крепыш, с бряцанием надевая заслонку дырками на торчащие болты.

Аркадий вежливо с ним согласился и, пока тот затягивал гайки, обошёл страшилище кругом, с преувеличенным уважением трогая червеобразные сварочные швы. С той стороны у маховика обнаружился шкив с ремённой передачей, уходящей через прорубленное днище прямиком на одну из осей. Не веря глазам, Залуженцев присмотрелся и приметил ещё одно диво: сквозь приваренное к ободу ухо был продет дворницкий лом, весь в рубцах, с косо стёртым жалом. Чтобы, значит, само не завелось. А на станине криво чернела охальная безграмотная надпись, сделанная кем-то, видать, из пассажиров: «Перпетуй мобиль».

— Так это что… двигатель? — с запинкой спросил Аркадий.

— Двигатель, двигатель… — дружелюбно отозвался крепыш, поднимаясь с корточек и пряча ключ.

— Вечный?!

— Да если бы вечный! То подшипник полетит, то ремень…

— А законы термодинамики вы в школе учили?!

Вопрос был выкрикнут, что называется, петушьим горлом. Не сдержался Аркадий. И зря. Едва лишь отзвучала его мерзкая фистула, как изумлённо-угрожающая тишина поразила поросший бурьяном тупичок. Разговоры смолкли. Все повернулись к платформе — и послышался быстрый шорох падающих противокомарных сеток.

Спустя минуту вокруг запоздало онемевшего Залуженцева уже сплотилась свора зеленомордых чудовищ, только что бывших мирными рыбаками и копателями. Единственное обнажённое лицо принадлежало крепышу в спецовке, но теперь оно стало таким беспощадным, что лучше бы его тоже не видеть.

— Какие законы, командир? — выговорил крепыш, не разжимая зубов. — Раз не запрещено, значит, разрешено…

— Я о физических законах… — пискнул Аркадий.

— Физических? — задохнулись от злости под одним из накомарников. — А то мы не знаем, как они там в академиях своих законы принимают! Куда хочу, туда ворочу! Сколько лет чёрными дырами людям голову морочили! Купленые все…

— Да из нефтяной компании он! По морде видно!

— Спят и видят, как бы нас на шланг посадить!

— Давно бензозаправки не горели?

— Короче, так… — постановил крепыш. — Дизель я на свою телегу не поставлю. И соляру вашу поганую брать не стану. Так и передай своему боссу, понял? А натравит опять отморозков — будет как в прошлый раз…

— Не-е… — благодушно пробасили в толпе. — Хуже будет…

— Даже хуже, — согласился крепыш, бывший, очевидно, не только механиком, но и владельцем платформы.

— Тёмную гаду! — кровожадно рявкнули из задних рядов.

И принять бы Аркадию безвинные муки, но тут некто решительный протолкнулся к центру событий и оказался Глебом.

— Чего шумишь, Андрон? — недовольно сказал он крепышу. — Это напарник мой…

— Ну и напарники у тебя… — подивились в толпе.

* * *
Древняя железнодорожная ветка пролегала прихотливо, извилисто. Встречный ветерок то потрёпывал двусмысленно по щеке, то учинял форменный мордобой. За бортом платформы ворочалась степь, проплывали откосы. Когда-то в советские времена они были фигурно высажены рыжими бархатцами, бледно-розовой петуньей, прочими цветами, при должном уходе образующими идеологически выверенные лозунги, а кое-где и портреты вождей. Теперь же, лишённые пригляда, буквы утратили очертания, разбрелись самосевом по округе, некоторые сложились в непристойные слова.

Скамеек на платформе не было: сидели на рюкзаках, ведёрках и проволочно-матерчатых рыбацких стульчиках. Угнездившийся в углу Аркадий Залуженцев имел несчастный вид и время от времени бросал затравленные взгляды на исправно ухающий и погрохатывающий маховик, разгонявшийся подчас до такой скорости, что его приходилось подтормаживать всё тем же дворницким инструментом, вытирая из обода снопы бенгальских искр. Страшная это штука — идеологическая ломка. Будучи искренне убеждён, что лишь глубоко безнравственный человек способен утверждать, будто угол падения не равен углу отражения, Аркадий даже выключал в сердцах телевизор, если передавали что-нибудь сильно эзотерическое. Можно себе представить, насколько угнетало его теперь зрелище «перпетуй мобиля» в действии. К счастью, вспомнилось, что местность, по которой они ехали, издавна слывёт аномальной зоной, — и мировоззрение, слава богу, стало полегоньку восстанавливаться.

О недавней перепалке было забыто. Не унимался один лишь плюгавенький морщинистый рыбачок, да и тот, судя по всему, ершился забавы ради. Людей смешил.

— Начальники хреновы! — удавалось иногда разобрать сквозь шум. — Того нельзя, этого нельзя… Термодинамику придумали, язви их в душу… Обратную сторону Луны до сих пор от народа скрывают… А? Что? Неправда?..

Слушателей у него было немного. Прочие рыбаки, люди серьёзные, не склонные к философии и зубоскальству, давно толковали о насущном: верно ли, например, что на Слиянке жерех хвостом бьёт? Копатели осели особым кружком, и разговор у них тоже шёл особый:

— Можно и не снимать… Только потом сам пожалеешь! Вон Сосноха… Слыхал про Сосноху?.. Чугунную пушку отрыл, старинную, серебром набитую! Аж монеты в слиток слежались… Взять — взял, а заклятия не снял. А менты, они ж это дело за милю чуют! Тут же всё конфисковали, Сосноха до сих пор адвокатов кормит…

Чем дальше, тем разболтаннее становился путь. Раскатившуюся под уклон платформу шатало, подбрасывало, грозило снести с рельс.

— Штормит, блин… — снисходительно изронил коренастый Андрон, опускаясь на корточки рядом с Аркадием. — Да не горюй ты, слышь? Все мы жертвы школьных учебников. Ну вечный двигатель, ну… Что ж теперь, застрелиться и не жить? Пифагор тоже вон только перед смертью и признался: подогнал, мол…

— Что подогнал? — испугался Аркадий.

— Известно что. Сумму квадратов катетов под квадрат гипотенузы… Ты кто по образованию-то будешь?

— Филолог, — сдавленно ответил Аркадий. — Язык, литература… История…

— Ну, тебе легче… — поразмыслив, утешил Андрон. — Не то что физикам. Ты-то людские ошибки изучаешь, а они-то — Божьи… — Изрёкши глубокую эту мысль, владелец платформы крякнул, помолчал. — Далеко собрались?

Оба посмотрели в противоположный угол, где сосредоточенный Глеб выпытывал что-то втихаря у чёрных следопытов.

— Не знаю, не сказал…

Похоже, ответ сильно озадачил Андрона.

— Погоди! Я думал, ты его в проводники взял…

— Не я его… он меня… То есть не в проводники, конечно…

— Он — тебя? — Квадратное лицо владельца платформы отяжелело, снова стало беспощадным. — Нанял, что ли?

— Ну, в общем… да. Копать…

— Много заплатил?

— Не заплатил ещё… заплатит… Сто баксов.

Андрон с сожалением посмотрел на него, поднялся, помрачнел и, ни слова не прибавив, двинулся, по-моряцки приволакивая ноги, к чересчур разогнавшемуся маховику.

* * *
Тормозили долго, с душераздирающим визгом. Физии у всех стали как у китайцев. Пока «перпетуй мобиль» окончательно остановили и стреножили, сточенное наискосок остриё лома разогрелось до вишнёвого свечения и стёрлось по меньшей мере ещё сантиметра на полтора.

В ушах отзвенело не сразу. Высаживались с перебранкой.

— Андрон! Ты когда нормальный тормоз заведёшь?

— Не замай его! А то ещё плату за проезд поднимет…

Такое впечатление, что за вычетом железнодорожного тупичка пейзаж ничуть не изменился. Единственное отличие: в просвете между пологими песчаными буграми посверкивало озерцо. «И стоило переться в такую даль!» — невольно подумалось Аркадию.

Разбрестись не спешили: проверяли снаряжение, амуницию, досказывали байку, меняли «палец» в «клюке». Проще говоря: батарейку в металлодетекторе.

— Слышь, Харлам! Может, и нам тоже с ними на Чумахлинку?

— А! Хрен на́ хрен менять — только время терять…

Раздался звук пощёчины, одним комаром стало меньше.

— Начинается… — пробормотал кто-то из копателей, спешно опуская зелёную вуаль. — А всё Стенька Разин! Просили его комара заклясть — не заклял…

— Правильно сделал! — огрызнулся кто-то из рыболовов. — Это вам, кротам, всё едино! А Стенька умный был, так и сказал: «Дураки вы! Сами же без рыбы насидитесь…»

Наконец с платформы спрыгнул Глеб. Видимо, задерживаться было вообще в обычае юноши. С плеча его, напоминая размерами опавший монгольфьер, свисал пустой рюкзак. Если это под будущую находку, сколько же там копать?

— Пошли, — сказал он, вручая напарнику сапёрную лопатку.

Оба кладоискателя двинулись было по направлению к темнеющей невдалеке дубраве, но были окликнуты Андроном.

— Эй! Филолог! Как тебя?.. Сдай назад! Забыл кое-что…

Вроде бы забывать Аркадию было нечего, но раз говорят «забыл», значит, забыл. Пожал плечами, извинился перед насупившимся Глебом и трусцой вернулся к платформе. Вскарабкался по железной лесенке, вопросительно посмотрел на монументального Андрона. Тот медленно, с думой на челе вытирал ладони всё той же ветошкой и ничего возвращать не спешил.

— А ну-ка честно! — негромко потребовал он. — На Дурман-бугор идёте?

— Понятия не имею, — честно сказал Аркадий.

— А ты знаешь, что там две экспедиции пропали? — зловеще осведомился эксплуататор вечного двигателя. — Клад-то — заговорённый… На тридцать три головы, между прочим! Молодецких, самолучших… И никто не знает, сколько их ещё положить осталось… Лишняя она у тебя, что ли?

— И вы в это верите? — с любопытством спросил Аркадий.

Но Андрон так на него посмотрел, что мировоззрение вновь дало трещину. А тут ещё со стороны озерца пришёл пронзительный вибрирующий вопль. То ли резали кого, то ли учили плавать.

— Короче, мой тебе совет: деньги — верни…

— Да я не брал пока!

— Тогда совсем просто. Скажи: передумал…

— Н-но… он же на меня рассчитывает… договорились… Да что вы беспокоитесь, ей-богу! Мы же вдвоём идём… Глеб вроде человек опытный… местный…

— В том-то и дело… — мрачно прогудел Андрон.

* * *
Родившемуся в аномальной зоне обидно слышать, когда её так величают. Вросши корнями в энергетически неблагополучную почву, сердцем к ней прикипев, он вам может за малую родину и рыло начистить. Поймите же наконец: вы для него тоже аномальны!

Говорят, привычка — вторая натура, из чего неумолимо следует, что натура — это первая привычка. Однако натурой мы называем не только склад характера, но и окружающую нас природу. Взять любой клочок земли, объявить аномальной зоной — и он, будьте уверены, тут же станет таковой. Почему? Потому что нам об этом сказали.

И не случайно многие авторы сравнивают наземный транспорт с машиной времени: чем дальше уезжаешь от города, тем глубже погружаешься в прошлое. А в прошлом не только моральные нормы — там и физические законы иные. Кто не верит, пусть полистает учёные труды средневековых схоластов!

Зная с детства Колдушку как свои пять пальцев, Глеб Портнягин не видел в ней ничего необычного. Вечный двигатель? Делов-то! Пацанами они здесь и не такое мастерили. Другое дело — Аркадий Залуженцев, чьё детство прошло в иной аномальной зоне, именуемой культурным обществом. Для него тут почти всё было в диковинку.

— Это — Дурман-бугор? — поражённо спросил он.

Увиденное напоминало старую воронку от тяжёлой авиабомбы. Точнее — от нескольких авиабомб, старавшихся попасть вопреки поговорке в воронку от первой.

— Сколько бы ни рыться, — проворчал Глеб, сбрасывая пустой рюкзак на плотную, поросшую травой обваловку. Чувствовалось, давненько никто не тревожил эти ямины шанцевым инструментом.

— И много тут экспедиций пропало? — как бы невзначай поинтересовался будущий землекоп, втайне рассчитывая смутить напарника своей осведомлённостью.

Расчёты не оправдались.

— Если не врут, то две…

— А причины?

— Я ж говорю: меня не было, — равнодушно отозвался самоуверенный юноша, высматривая что-то на дне и сверяясь отнюдь не с пергаментом, но с половинкой тетрадного листка.

— А всё-таки! — не отставал Аркадий.

— По записи выходит: там… — задумчиво молвил подельник, указав на самую глубокую выемку. — Ну что?.. Раньше сядешь — раньше выйдешь. Лезь…

Обречённому на заклание стало весело и жутко.

— А сам-то что ж? — подначил он.

— Мне нельзя, — коротко объяснил Глеб.

— А мне?

— Тебе — можно.

«Да он же просто суеверный! — осенило Залуженцева. — Ну правильно, на колдуна работает…»

Вот оно, оказывается, в чём дело! Действительно, человек с предрассудками, копнув разок на Дурман-бугре, может и от разрыва сердца помереть. Или помешаться. У Аркадия же критический склад ума… Да, но археологи-то, по слухам, тоже сгинули!

— Что случилось с первой экспедицией? — не сумев унять внезапную дрожь в голосе, спросил Залуженцев.

— Да разное говорят. Давно это было…

— Ещё при Советском Союзе?

— Конечно…

То есть все атеисты. Ощупанный страхом, Аркадий заглянул в котлованчик. Обычно он любил шокировать знакомых дам пренебрежением к приметам, гаданиям и прочей чертовщине, например, не упускал случая публично пересечь след чёрной кошки, даже если ради этого приходилось слегка менять маршрут. Высказывания его также отличались по нашим временам безумной отвагой. Зябко молвить, астрологию отвергал! Впрочем, понимая, что таким образом легко заработать репутацию нигилиста и циника, Аркадий после каждой своей особо отчаянной выходки вовремя спохватывался и, воздев указательный палец, изрекал торопливо: «Нет, всё-таки что-то есть…» После чего производил перстом пару-тройку многозначительных колебаний.

Но это там, в городе.

«Я ни во что не верю… Я ни во что не верю…» — спускаясь бочком по местами оползающему, местами закременелому склону, мысленно твердил он.

Как заклинание.

Достигнув дна, обессилел, опёрся на будущее орудие труда. Потом взглянул вверх. Рослый Глеб стоял на травянистом бугорке, как грех над душой. «Убийца», — тоскливо подумал Аркадий и, решившись, вонзил лопату в грунт.

Что-то звякнуло.

— Есть!.. — хрипло выдохнул он, сам ещё не веря, что вот так, мгновенно, с первого штыка…

* * *
— Оно? — с надеждой спросил Залуженцев, выбираясь на обваловку и протягивая Глебу металлический развинчивающийся цилиндр, в каких обычно секретчики хранят печать воинской части.

Озадаченный работодатель принял находку, отряхнул от земли, с сомнением осмотрел. На древний клад железяка не походила нисколько. Вдобавок на боку у неё обнаружилось загадочное, но явно современное клеймо «Опромет».

Снова развернул полученную от колдуна запись и углубился в дебри всклокоченного почерка.

— Больше там в яме ничего не было?

Аркадий почувствовал себя виноватым.

— Ничего…

— А глубоко лежало?

— Нет, не очень… Да на поверхности почти!

Всё ещё не зная, как ему отнестись к такой добыче, Глеб взвесил цилиндр на ладони. Затем крякнул, убрал запись и извлёк взамен стодолларовую купюру.

Щёки Аркадия стыдливо потеплели. Почему-то это происходило каждый раз, когда ему выпадал случай принимать гонорар или даже зарплату. Проделанная работа немедленно показалась ему пустяковой, а пережитые страхи — смехотворными.

— Я м-могу ещё слазать… посмотреть… — в избытке чувств предложил он, пряча нажитое лёгким, хотя и праведным трудом. — Вдруг не то!

— Или не то… — процедил Глеб, — или наколол он меня, что клад на аршин в землю уйдёт…

О сладостное осознание превосходства! Аркадий приосанился.

— Ну а чего бы вы ожидали? — мягко, но свысока пристыдил он. — Какой-то, простите, колдун…

— Ничего себе «какой-то»! — оскорбился Глеб. — К нему вон роботов на консультацию носят… Во фишка будет, если и с головами наколол! — с кривоватой усмешкой заключил он. — И не проверишь ведь… Нычка-то уже вынута!

При упоминании о головах Аркадия метнуло в противоположную крайность: мигом вспомнилась вся глубина унижения, пережитого на дне котлованчика, — и горло перехватило от злости.

— А если бы я не вернулся? — скрипуче спросил он.

— А куда бы ты из ямы делся? — не понял Глеб.

И Аркадий сорвался вновь.

— Только не пытайтесь меня убедить, будто сами не верите, что Дурман-бугор заклят! — в тихом бешенстве заговорил он. — На тридцать три головы! Молодецких, самолучших… Мне об этом Андрон сказал!

— Всяко бывает… — уклончиво отозвался Глеб, явно прикидывая, развинтить цилиндр самому или пусть колдун развинчивает. — Может и заклят… Это, знаешь, как с тремя законами роботехники…

— Да не можете вы в это не верить!.. — плачуще выкрикнул Аркадий. — Что ж вы меня, на всякий случай туда посылали?

— Ну а вдруг!

Залуженцев обомлел. С таким цинизмом ему ещё сталкиваться не приходилось ни разу.

— И вы… — пролепетал он. — Вы вот так, спокойно… могли…

Глеб с недоумением взглянул на невменяемого подельника — и сообразил наконец, о чём идёт речь.

— Слышь, ты! — изумлённо оборвал он. — Самолучший! Ты когда последний раз в зеркало смотрелся? Клады-то не от лохов, а от крутых заклинают! Тоже мне, молодец выискался…

И пока Аркадий Залуженцев моргал, столбенея от новой обиды, Глеб Портнягин решительно развинтил цилиндр. Внутри оказалась вторая половинка листа, на которой печатными буквами было выведено одно-единственное слово: «Годен».

— Вот же падла старая! — с искренним восхищением выдохнул Глеб.

Снова сунул записку в цилиндр и, свинтив, непочтительно кинул его в просторный, как монгольфьер, рюкзак.

Астральная история

Ментал, астрал и… забыл.

Борис Завгородний
Утро последней субботы каждого месяца старый колдун Ефрем Нехорошев встречал в неизменно дурном настроении, а с обеда, по обыкновению, уходил в запой. Колдуны вообще не любят работать за спасибо, и не потому что жадные. Просто заклинания даром не действуют — хоть копеечку, а заплати. Однако с властями тоже не поспоришь: согласно закону о благотворительности, четыре часа в пользу неимущих велено отдавать безвозмездно.

— Много их там? — недружелюбно осведомился Ефрем, усаживаясь на выкаченную в середину комнаты замшелую плаху. Можно было, конечно, обойтись и простой табуреткой, но плаха производила на ходоков очень сильное впечатление. По легенде, на ней четвертовали когда-то известного баклужинского звездомола и суеплёта Рафлю, стрелявшего из пищали по чудотворному образу. — Ну-ка, глянь поди…

Тот, к кому обращались, рослый плечистый юноша с лицом, дышавшим суровой уголовной красотой, приоткрыл дверь и выглянул в прихожую.

— Как всегда, — сухо известил он. — Битком.

Звали юношу Глеб Портнягин. Месяц назад старый чародей приметил его на проспекте, где тот продавал астральные мечи, точнее — рукоятки от них, поскольку само-то лезвие хрен увидишь и хрен ощупаешь. Вместо сертификата юный прощелыга нагло предъявил справку о досрочном освобождении, но, узнав, что перед ним сам Ефрем Нехорошев, оробел, исполнился уважения, а через пару дней пришёл проситься в ученики.

— Битком — это плохо… — вздохнул колдун. — Ну ладно, запускай по одному.

Первый ходок нисколько не походил на неимущего.

— Мне тут типа акции хотели впарить… — начал было он.

— Читать умеешь? — холодно прервал его Ефрем.

— Не по-нял…

— Ну, выйди прочти, что на двери написано…

Тот заморгал, но подчинился.

— «Деловых, политических и мелкобытовых вопросов не задавать…» — с запинкой доложил он, вернувшись. — А какие ж тогда задавать?

— О высоком о чём-нибудь… о вечном…

При мысли о вечном посетителя прошибла такая оторопь, что надбровья наехали на глаза, а нижняя губа отвисла самым кретиническим образом. Казалось, лицо его проваливается в глубь веков: неандерталец — питекантроп — австралопитек… Нечеловеческим усилием он заставил себя встряхнуться, вновь обретя более или менее современные черты.

— А-а… типа подумать можно?

— Это запросто… Только за дверью. Следующий!

Следующий, пожалуй, был и впрямь неимущ: дикорастущая борода, сандалии на босу немыту ногу, жёваные брючата, неглаженая рубаха навыпуск. Жена ушла, с работы выгнали, пенсии не предвидится. Малый джентльменский набор.

— Будет ли разгадана тайна этрусской письменности? — с трепетом осведомился он.

— Нет.

Поражённый категоричностью ответа ходок вздернул всклокоченную бороду и недоверчиво воззрился на кудесника.

— Не было у них письменности, — вынужден был пояснить тот. — Стыдились они этого, стеснялись… Народы-то вокруг грамотные, культурные! Ну вот и писали твои этруски белиберду всякую греческими буквами: дескать, тоже, мол, не лыком шиты… Ещё вопросы есть?.. Давай следующего, Глеб…

И пока рослый ученик чародея, придерживая за плечи, выпроваживал ошарашенного любителя криптоистории, сам чародей с тоской покосился в угол, где под связками сохнущих дурманных трав таился початый ящик водки.

— Я насчёт Тунгусского метеорита… — испуганно предупредил розоволикий лысеющий блондинчик.

— Понято, — кивнул Ефрем. — Значит, так… В латиноамериканской пустыне Наска выложены из камней рисунки… причём такие огромные, что смотреть нужно с самолета… или, скажем, с орбиты…

— Простите, а при чём тут…

— Ты не перебивай, ты слушай… Рисунки эти на самом деле мишени. Тунгусский метеорит — промах. Сейчас перезаряжают… Следующий!

Тут в прихожей случилась некая суматоха, давка, толкотня — и дверь распахнулась, явив в проеме того самого посетителя, которому типа хотели акции впарить. Надумал, значит…

— В чём смысл жизни? — выпалил он с порога.

— Чьей?

— Моей!

— Отсутствует. Следующий…

* * *
В установленные законом четыре часа, конечно же, не уложились. Заветных вопросов у населения за месяц накопилось с избытком.

— Всё, что ли? — обессиленно спросил Ефрем. — Глянь, никого больше не осталось?

В распахнутую настежь форточку дышал горячим ртом баклужинский июль. Лопасти напольного вентилятора секли воздух с сабельным свистом. Мотор у вентилятора сгорел года два назад, шнур был вырван под корень, так что теперь устройство приводилось в действие зациклившимся барабашкой. Или, как ещё принято говорить, вечным двигателем первого рода.

Услышав, что ходоки закончились, старый колдун кряхтя поднялся с плахи и пересел на стоящий у стола табурет.

— Да ладно тебе! — сказал он с досадой Глебу, тут же повалившему исторический древесный обрубок с целью откатить его на место. — Водки лучше налей…

Сделав вид, что не расслышал, юноша доставил плаху в дальний угол, где снова воздвиг её на попа.

— Оглох? — Кудесник повысил голос.

— Может, не надо, а, Ефрем? — отважился ученик.

Старый колдун Ефрем Нехорошев нахохлился, засопел.

— «Не надо…» — ворчливо передразнил он. — А как иначе-то? Думаешь, легко всё ведать? Вот погоди, узнаешь с моё — тоже запьёшь…

Бормоча что-то камерное, юноша в сердцах смел пучки нечай-травы на пол и переставил початый ящик к ногам учителя. Колдун извлёк бутылку, подбросил на ладошке, звучно её, родимую, чмокнул и со стуком поставил перед собой.

— Кто-то меня сегодня обещал в астрал взять… — тихонько напомнил Глеб.

— Оно тебе интересно? — со скукой осведомился чародей.

— А то!

— Это поначалу, — утешил колдун, протягивая руку к зелью. — Надоест еще…

Необходимо было что-то предпринять. Если свинтит первую пробку — потом уже не остановишь.

— Ефрем, — помявшись, решился Глеб. — А ведь тебя никто за язык не тянул…

Готовая сомкнуться на горлышке пятерня застыла и медленно опустилась на стол. Кудесник изумлённо обернулся к своему досрочно освобождённому ученичку, но, встретив непреклонный, исполненный правоты взгляд, расстроился и обмяк.

— Ну не падла ли ты после этого?.. — вопросил он плаксиво.

— Нет, — жёстко отвечал ему Глеб Портнягин. — Не падла. Взялся учить — учи.

* * *
Покинуть свою материальную оболочку для старого колдуна Ефрема Нехорошева было раз плюнуть. Сказывалась многолетняя практика — астральное тело выскакивало из физического, как смазанное. Зависнув над столом, оно с тоской покосилось на невскрытую бутылку водки и с нетерпеливым видом принялось поджидать Глеба, которому с непривычки приходилось туго. Накатывал страх, имели место эффекты проваливания и скручивания, а также обычный в таких случаях крупноразмашистый тремор.

Наконец колдуну это надоело, и он просто вынул ученика из тела, взявши за руку. Астральная сущность, естественно, потащила за собой эфирную и ментальную, так что пришлось их отцеплять и заталкивать обратно. Учи Ефрем Нехорошев детишек плавать, он бы просто спихивал их в бассейн.

Ошеломлённый внезапным да еще и насильственным переходом в иную реальность, Глеб расплылся было серебристым облачком, но тут же волевой судорогой собрал себя воедино, после чего уставился во все астральные глаза на собственное тело, простёртое под ним на половичке.

Захламлённая комнатёнка чародея преобразилась: разбросанные как попало предметы заняли предназначенные им места, некоторые исчезли вовсе, а в лопастях вентилятора стал различим зыбкий от проворства барабашка, упоённо пытающийся поймать себя за пятку. Над исторической плахой, подъедая отрицательную энергию, красиво роились угланчики. Из-под койки угрюмо выглядывала учёная хыка, натасканная на непрошеных посетителей.

Внимание Глеба привлек затаившийся у мышиной норки лохматый полупрозрачный котяра. Удивившись, ученик чародея обернулся и обнаружил, что сам Калиостро (так звали кота) преспокойно дрыхнет на пыльном мониторе. Стало быть, охотилась только его астральная сущность, надеясь, очевидно, что душа какой-нибудь придремавшей мышки тоже рискнёт выйти на прогулку.

— Ну и как оно? — отдался в сознании Глеба звучный, отдалённо знакомый голос.

Тут только догадался он взглянуть на учителя и увидел, что за руку его держит отнюдь не старик, а почти ровесник — парень лет двадцати двух с насмешливым, ладно вылепленным лицом. Разумеется, Глеб знал, что сильные души не стареют, но одно дело знать — другое убедиться воочию.

Далее произошло нечто и вовсе странное. Две устрашающих размеров амёбы (а может, и медузы), возникшие вдруг за плечом помолодевшего Ефрема, стремительно обрели человекообразность и тоже взялись за руки. Колдун оглянулся.

— Брысь! — прицыкнул он — и призраки сгинули.

— Кто это?

— Страшки́, — пренебрежительно молвил учитель. — Шлёндают тут, обезьянничают… Ну что? Пойдём прогуляемся?

Не разнимая рук, они выплыли на улицу прямо сквозь стену — и Глеб ощутил лёгкий приступ головокружения. Всё двоилось: люди, здания. Присмотревшись, он понял, в чём дело: материальный мир не совпадал с духовным. На очертания уродливой коробки кинотеатра накладывались изысканные контуры первоначального архитектурного проекта, искажённого затем строителями. Астральные тела прохожих сплошь и рядом не вписывались в физические, а те — в ментальные. Вокруг некоторых особей что-то клубилось, но не угланчики — помельче, посуетливее.

— Вирусы, — объяснил Ефрем. — В астрале их тоже полно. Ты к таким лучше не приближайся. Подцепишь болезнь…

— Какую еще болезнь? — всполошился Глеб.

— Какую-какую! Душевную! Депрессию, шизофрению… В космос выйти не желаешь?

— А можно?..

Вместо ответа Ефрем усмехнулся и скользнул ввысь, увлекая за собой оробевшего ученика.

Вопреки репутации, космос оказался скорее радужным, нежели чёрным. Виртуальные частицы, которых в вакууме, как известно, до чёртовой матери, разом вышли из небытия. Мироздание пылало и переливалось. Кроме того, оно еще и звучало — величественно, органно, — ужасом и восторгом наполняя юную душу Глеба Портнягина. Тревогу он почувствовал всего раз, когда мимо просквозил ощетинившийся ракетными и лазерными установками серый фотонный крейсер. «Бей землян — спасай Галактику!» — было выведено огромными корявыми буквами на его борту.

— А это откуда?

— Из будущего, надо полагать, — уклончиво отозвался учитель и добавил, как бы извиняясь: — Тут ещё и не такое увидишь…

По-прежнему сцепив руки, они медленно плыли немыслимым туннелем, а впереди подобно полярному сиянию колебалась Мембрана, отделяющая астрал от Царства Небесного.

— А давно я здесь не был… — задумчиво молвил Ефрем. — Даже что-то и в запой уходить расхотелось… А ты хитрый, Глеб! Ох, хитрый… Знал ведь, чем поманить!

Крайне лестный упрёк впечатления не произвёл — Глеб был слишком счастлив, чтобы осознать его в полной мере.

Однако всё хорошее рано или поздно кончается.

— Пожалуй, для первого раза достаточно, — определил кудесник. Крякнул, отвел глаза. — Слышь… — сказал он, явно испытывая сильнейшую неловкость. — Сейчас вернёмся — ты ящик этот куда-нибудь с глаз долой… от греха подальше…

Во мгновение ока проделав обратный путь, они проникли сквозь стену в знакомую комнатёнку, где, поражённые увиденным, оцепенело зависли под потолком.

Телесная оболочка Глеба по-прежнему смирно лежала на половичке. Что же касается физического тела старого колдуна, то, опрометчиво оставленное без присмотра, оно сидело у стола на табурете — и тупо допивало водку.

Хирургия

Я ускользнул от Эскулапа
Худой, обритый — но живой…
А. С. Пушкин
Даже приобретя кое-какую оргтехнику, старый колдун Ефрем Нехорошев привычкам своим не изменил и замка во входную дверь не врезал. Трудно было представить себе отморозка, который бы рискнул ради подержанного компьютера подвергнуться нападению учёной хыки, тем более что прецеденты уже имелись.

Глеба Портнягина тварь давно признала своим, поэтому дверь в квартиру колдуна юноша открывал без боязни. На этот раз он застал хозяина жилплощади в позиции любопытного прохожего, припавшего глазом к щёлке в заборе, что выглядело несколько нелепо, ибо заборов в помещении, понятное дело, не наблюдалось. Стараясь ступать потише, Глеб прошел в кухню, где открыл дверцу холодильника и сунул внутрь пластиковый пакет с приворотным корешком, выкопанным полчаса назад у ворот городского парка.

Вернувшись в комнату, присел на табурет и стал ждать. Происходящее не составляло для него тайны: старый чародей опять провертел дырку в действительности и теперь напряжённо высматривал что-то в одном из тонких миров. Минут через пять юноша заскучал, и взгляд его перекочевал на пыльного Калиостро, дрыхнущего на пыльном мониторе. Еще через пару минут лохматый котяра задергался во сне, затрепетал и сладострастно распустил когти. Возможно, его астральной сущности посчастливилось-таки подкараулить неосторожную мышкину душу. Колдун тем временем вздохнул, выпрямился и, загладив невидимую дырку подушечкой большого пальца, сокрушённо покачал головой.

— Ефрем, — позвал Глеб. — А почему ты никогда компьютер не включаешь? Кота будить не хочешь?

Старый чародей покосился на него и не ответил.

— Может, ты и в интернет ни разу не выходил?

Колдун пожевал губами.

— Интернет… — недовольно повторил он. — Ну был я там… однажды… Баловство! Тот же астрал, только понарошку…

— А там? — Глеб кивнул в ту сторону, где несколько секунд назад, по идее, зияла дырка для подсматривания в иной мир.

Ефрем Нехорошев, пришаркивая, достиг стола и мешковато опустился на свободный табурет.

— А там всё взаправду, — задумчиво молвил он. — Настолько взаправду, что напиться впору…

— Э! Э! — всполошился Глеб. — Ты это брось! До понедельника же обещал: ни капли…

— Да помню… — безрадостно откликнулся кудесник.

Мог ли предполагать Глеб Портнягин, отбывая срок за взлом продовольственного склада, что, освободившись, станет заботливой строгой нянькой престарелого колдуна!

— Ну чего стряслось-то? — с ленивой насмешкой осведомился он. — Опять человечество на грани катастрофы?

— Считай, что уже за гранью, — сдавленно сказал чародей. — Оперировать решили…

— Кого?

— Нас, Глебушка, нас… Вырежут, к чёртовой бабушке, до последнего метастаза…

— Ты прям как про опухоль, — заметил Глеб.

— А мы и есть опухоль, — последовал угрюмый ответ. — Раковая опухоль в потрохах мироздания. Одну планету доедаем, другие на очереди. Так-то вот…

Глебу стало обидно за человечество.

— А я тогда кто? — воинственно спросил он.

— А ты раковая клеточка…

— Ага, клеточка! — возмутился Глеб. — Клеточки на месте сидят! А мы на иномарках гоняем, видики смотрим…

— На выборы ходим… — жёлчно присовокупил колдун. — В том-то, брат, вся и штука, что каждая опухоль мнит себя цивилизацией. Помню, — со скорбной гримасой продолжал он, — пришёл ко мне однажды хворый — порчу снять. Оказалось: саркома… Заглянул я к нему в опухоль, а у них там, Глеб, такая философия развилась — Канту не снилось…

— Где? — ошалело переспросил ученик.

— В саркоме! — злобно выговорил кудесник.

— У кого?

— У клеточек, ясное дело!

— И… чем всё кончилось?

— Погнал к хирургу, — нехотя отозвался Ефрем. — Что было дальше — не знаю. Наверно, оттяпал он ему эту хренотень… со всей философией… за компанию…

Слова наставника прозвучали убедительно и зловеще. Всё же Глеб нашел в себе силы осклабиться:

— Не жалко было?

— Жалко, — опечалившись, признался колдун. — Дефиниции мне у них шибко нравились… А куда денешься? Вот и нас теперь тоже… — Стукнул кулаком по колену, гневно ухнул нутром. — И ведь говорили, говорили придуркам: кончайте размножаться — заметят… Куда там! В Европе — ещё ладно: у христиан души одноразовые, сильно не расплодишься. А на Востоке-то — реинкарнация! Вот и достукались… Куда ни глянь — НЛО так и роятся! А это ведь, Глеб, медицинские зонды: исследуют они нас, кое-кого даже вон на анализ берут… перед операцией…

И столько послышалось в его голосе отчаяния, что юноше и впрямь стало не по себе.

— Вырежут… — оторопело повторил он. — И… куда мы потом? В Царство Небесное?

— Жди! Разлетелся! — бросил в сердцах кудесник. — Всё вырежут, понял? И астрал, и Царство Небесное! Я ж сказал: до последнего метастаза!

Вот теперь, похоже, Глеб испугался всерьёз.

— Когда начнут? — еле выпершил он.

Ефрем Нехорошев уклончиво повел бровью.

— Уже инструменты готовят…

Глеб вскочил.

— Да сиди ты! — буркнул колдун. — Это по ихним меркам — уже. А по нашим… — Задумался, прикинул. — Миллениума полтора еще протянем…

Дрыхнущий на мониторе Калиостро шевельнулся, приоткрыл циничные светло-зеленые глаза и укоризненно взглянул на остолбеневшего Глеба, как бы желая сказать: «Ну а ты что, первый день с ним знаком, что ли?»

* * *
До встречи с Ефремом Глеб Портнягин неизменно предпочитал мимолётное вечному — и был, пожалуй, прав, поскольку вечное, в отличие от мимолётного, никуда, согласитесь, не денется.

Выяснив, что конец света отодвигается за грань разумения, он мигом воспрянул духом и двинулся в кухню — похвастаться самостоятельно добытым приворотным корешком. Однако общение с кудесником даром не проходит: приоткрыв уже дверцу холодильника, юноша помедлил, недоумённо сдвинул брови. Вырежут. Чепуха какая-то! Вот так просто возьмут и вырежут?

Он захлопнул дверцу и пошёл обратно. Старый колдун Ефрем Нехорошев по-прежнему горестно цепенел на табурете.

— А эти! — с вызовом сказал Глеб. — Ну, которые нас резать собрались… Может, они сами опухоль!

— Да наверняка… — безразлично ответил чародей.

— Так может, их раньше, чем нас, оттяпают!

Кудесник вздохнул.

— Во-первых, вряд ли. У тех, в ком они завелись, время ещё медленней идет… А во-вторых, нам-то какая разница?

Юноша подумал и тоже сел.

— Козлы! — расстроенно сказал он. — Чуть что — сразу под нож! А лечить не пытались?

— Ещё как пытались! Чума, оспа, сифилис… теперь вот СПИД…

— А говорили, чума — это кара Божья…

Колдун раздражённо дернул бровью:

— Да там уже не разберёшь: где лечение, где самолечение… В Царстве-то Небесном тоже забеспокоились! Сначала просто промывали…

— Чем?

— Водой! Кстати, подействовало… поначалу… Потом опять рецидив. Решили прижигание попробовать — два города прижгли: Содом и Гоморру… Нет чтобы сразу! Не помогло, короче… Растёт опухоль и растёт! Христа прислали. Апостолы — те сразу поняли, к чему он клонит: лучше не жениться. Чтобы, значит, людишек зря не плодить…

— Эх… — прервал его с чувством Глеб. — Да разве можно с таким народом по-хорошему!

— По-всякому пытались, Глебушка, по-всякому… Гитлер, Сталин, Пол Пот… Тоже ведь добра хотели — человечество уменьшить, чтобы ни одна сволочь нас в микроскоп не углядела… Ничего не помогает… — Колдун пригорюнился, подпёр кулаком щёку. — Живучие мы, Глебушка… — Он опустил свободную руку почти до уровня пола и меланхолически принялся оглаживать что-то плоское и незримое. Надо полагать, учёная хыка, почувствовав, что у хозяина дурное настроение, рискнула выбраться из-под кровати и теперь, неслышно поскуливая, путалась в ногах.

* * *
Глеб ворочался на узком ученическом топчанчике, ежеминутно проваливаясь то ли в сон, то ли прямиком в не вырезанный ещё астрал. Мерещились ему (а может, и не мерещились, может, действительно каким-то образом воспринимались) стальные отсветы огромных ланцетов и оглушительный, как армагеддон, шорох сдираемого с лезвий целлофана.

Понятно теперь, почему человечество одиноко во Вселенной: чуть какая цивилизация разовьется — чик! — и оттяпают, пока метастазы в космос не пустила. А выживают только маленькие, неприметные — вроде жировичков…

Внезапно ученик чародея обмер и, широко раскрыв глаза, уставился в низкий неровный потолок. Сонливости — как не бывало. Предельно простая, всё объясняющая мысль вторглась в сознание юноши: а что если никакой дырки между мирами не было и Ефрем просто морочит ему голову, раскалывая на выпивку?

Уже в следующий миг, словно бы подтверждая его подозрение, под дверью обозначилась тусклая полоска света. Клянчить идёт. Глеб запустил руку под топчан и, нашарив конфискованный с позволения наставника ящик, на всякий случай пересчитал горлышки на ощупь. Но нет, шаркающих шагов не последовало — и Глебу стало стыдно. Конечно, измученный воздержанием Ефрем готов на многое, но шутить столь ужасными вещами он вроде бы не должен.

Значит, всё-таки правда… Не одолев нахлынувшей тоски, Глеб поднялся с топчанчика и босиком покинул свой закуток. Как он и ожидал, старый колдун Ефрем Нехорошев опять стоял, припавши глазом к невидимой дырке в невидимом заборе.

— Ну что там, Ефрем?..

Кудесник обернулся, явив взамен привычной насмешливо-страдальческой физии нечто очумелое, рассыпанное на отдельные черты и тщетно пытающееся собраться воедино.

— Слышь… — растерянно известил он. — Операцию-то… того… отменили…

— Врёшь!.. — просипел Глеб перехваченным горлом.

Механически затерев ладошкой незримую дырку, колдун хмыкнул, поскрёб в затылке.

— Так это обмыть надо… — обессиленно выдохнул Глеб.

Ефрем встрепенулся, потом насупился и, взвесив предложение на внутренних весах, бесшабашно махнул рукой:

— Тащи!

Глеб метнулся в свой чуланчик и спустя секунду возник вновь, свинчивая пробку на ходу. Разлили, чокнулись, выпили.

— А точно отменили? — жадно спросил ученик.

— Да точно, точно… Инструменты на место кладут!

— Кладут! Мало ли что кладут! Может, сроки перенесли?

Колдун усмехнулся.

— Поздно уже резать, — развязно пояснил он. — Выяснилось: запущенные мы, Глебушка, неоперабельные. Так что, глядишь, внуки твои еще к звёздам слетают…

Наперекор стихиям

Человек не может выиграть у природы.

Человек не может сыграть с природой вничью.

Человек не может не проиграть природе.

Законы термодинамики в популярном изложении
С учениками старый колдун Ефрем Нехорошев не церемонился, и редко кто из них выдерживал больше месяца такой жизни: либо спивались, либо сбегали. Один лишь Глеб Портнягин обещал стать небывалым доселе исключением. Смышлёный, упрямый, чем-то он напоминал самого Ефрема: никогда нельзя было с полной уверенностью предсказать, что сей отрок отмочит в следующий момент.

Утреннюю приборку помещения Глеб начал с того, что, ухватив за шкирку астральную сущность Калиостро, натыкал её носом в астральную лужицу, происхождение которой было очевидно и сомнений не вызывало. Далее, запихнув котяру в его дрыхнущую на пыльном мониторе материальную оболочку (немедленно проснувшуюся и заоравшую), юноша привёл в порядок энергетику, размёл по углам мелкую потустороннюю живность и, возвратившись в своё физическое тело, бодро спрыгнул с топчанчика.

Вскоре поднялся и сам Ефрем. Хотя вряд ли он спал — скорее тоже шастал по тонким мирам (в противном случае его бы неминуемо разбудил оскорблённый кошачий вопль). Кудесник сел на койке, окинул прищуренным оком прибранную комнатёнку и, одобрительно хмыкнув, покрутил носом, внимая плывущим из кухни умопомрачительным ресторанным запахам. Глеб варил пшёнку.

Дело в том, что ученик чародея изобрёл оригинальный способ экономить на еде: зайдя в супермаркет и убедившись в отсутствии поблизости цыганок или, скажем, каких-нибудь духовидцев, которых в Баклужино пруд пруди, он попросту изымал астральную сущность из наиболее аппетитного лангета, с тем чтобы позже вложить её в пшённую кашу. Ефрем, разумеется, догадывался, в чём суть, но предпочитал смотреть сквозь пальцы на проделки бойкого ученичка.

Впрочем, ничто не ново под луной. Вы и сами наверняка не раз удивлялись тому, что свежий, полчаса назад купленный эскалоп оказывается на вкус не лучше картона. Видимо, нехитрый этот приёмчик использовался не одним поколением кудесников, так что в патенте Глебу скорее всего отказали бы. Не случайно ведь, пытаясь однажды тем же способом обезвкусить потребляемую Ефремом водку, хитроумный ученик чародея никакой астральной сущности в ней не обнаружил. Профаны такую водку называют палёной.

Пока завтракали, Глеб бросал на Ефрема осторожные взгляды, явно что-то прикидывая. Кажется, кудесник пребывал в добром расположении духа, и этим надлежало воспользоваться. Покончив с трапезой, он удалился в комнату. Глеб последовал за ним, прихватив пакет с приворотным корешком и неразборчиво исписанный листок, смахивающий слегка на аптечный рецепт. Вообще следует заметить, что в смысле запутляканности почерка врачи и колдуны вполне достойны друг друга.

— Слышь, Ефрем… — застенчиво начал Глеб. — Я тут один спелл кастанул. Вернее, не кастанул еще…

— Что-о?! — вскипел чародей, оборачиваясь. — Ты где этой гадости нахватался? Я т-те такой спелл кастану — астрала не взвидишь!

Иноязычных словес он на дух не переносил.

— Родной речи мало? — гремел Ефрем. — Чтобы я больше от тебя такого не слышал! «Марихуа-ана», — язвительно передразнил он кого-то. — Ну почему попросту не сказать: иван-да-марья?..

Здесь, конечно, старый колдун перегнул. Да, наплыв чужеземных речений — бедствие, но оно вызвано необходимостью смягчить выражения. Отсутствие иносказаний подчас смерти подобно. В том же Баклужино жулика, к примеру, могут побить штакетником, а на дилера как-то рука не поднимется, хотя это в общем-то синонимы. Опять же слово «главарь» куда понятнее нам и роднее, чем «президент», однако никто в здравом уме, будь он хоть трижды патриот, такой замены не потребует.

Тем не менее бушевал Ефрем долго и громко. И всё это время Глеб Портнягин, терпеливо переминаясь, стоял перед ним в позе царевича Алексея с известной картины Ге.

Наконец гроза пошла на убыль.

— Так какой ты там спелл кастовать собрался? — ядовито осведомился кудесник.

Глеб шмыгнул носом и развернул бумажку.

— Тут это… пенитенциарная магия…

— Петиционная, что ли? — брюзгливо переспросил Ефрем.

— Ага, — торопливо исправился Глеб. — Петиционная…

— А корешок зачем?

— Н-ну… на всякий случай.

— Положь обратно, — буркнул старый чародей и, пока юноша выполнял приказ, углубился в тезисы. — Ну и что ты тут наворотил? — накинулся он на вернувшегося ученика. — Мало я тебе хрено́в за клептокинез выписал?

Глеб зарделся, потупился. Действительно, за клептокинез ему в прошлый раз влетело по первое число.

— Нет, ну я ж теперь по-честному… — возразил он обиженным баском. — Выиграет сусловский «Ливерпуль» у нашей «Албасты» — курить брошу…

Чародей с жалостью глядел на юношу.

— Заруби себе на носу, — проникновенно молвил он. — В профессиональный футбол лучше не лезть. Там уже всё схвачено. Там такие колдуны работают — не тебе чета… И второе: никогда не ставь условий. Курить он бросит! Этого, знаешь, ни одна стихия не любит…

— А если наоборот? — поспешно предложил Глеб. — Курить брошу прямо сейчас, а взамен попрошу… — Он взглянул на кислую физию учителя и, смешавшись, умолк.

— Да пойми ты… — мученически кротко принялся втолковывать кудесник. — Вот обращаешься ты к стихии. А что такое стихия? Ту же растительность возьми… У каждой травинки свой трепет, свой колотун. Слабенький, правда, но… Травинка к травинке, трепет к трепету — и, глядишь, рождается из общей дрожи — что? Правильно, единая душа. Коллективное бессознательное. Юнга читал?.. А теперь прикинь, сколько у нас травы. А деревьев! А мхов, а лишайников всяких! И этой стихии ты ставишь какие-то условия? Да она — природе ровесница! Что ей твое курево? Тьфу!..

Юноша мрачнел на глазах.

— Значит, не надо, говоришь?..

— Да почему ж не надо? — удивился Ефрем. — Надо! Я ведь тебя, упёртого, знаю: пока шишек не набьёшь, не успокоишься. Решил с куревом завязать? Завязывай. Оно и для здоровья полезней… Только учти, просьбой на бумажке тут не обойдёшься. Такое положено вслух колдовать и под музыку… — Он не глядя ткнул пальцем в угол, где валялся изрядно пропылившийся туттут — местная разновидность тамтама, только чуть поглуше. — И определись, к какой стихии будешь обращаться. А то ведь у каждой свой ритм — в него ещё попади попробуй…

— И попробую! — буркнул Глеб.

— Попробуй-попробуй… Когда, говоришь, матч?

— На той неделе.

— Вот на той неделе и посмеёмся…

* * *
Понятно, что неделя выдалась шумная. Ритмические упражнения Глеба достали даже Калиостро — котяра покинул налёжанный монитор и ушел в форточку. Угрюмая хыка отступила в чёрные подкроватные глубины, где, вполне возможно, таился лаз в иное измерение. Потом начал запинаться вентилятор — барабашка то и дело сбивался с такта. Один лишь Ефрем Нехорошев, казалось, был доволен происходящим и веселился от души, глядя на серьёзного старательного ученика.

— Слышь, Глеб! — поддразнивал он. — А ты знаешь вообще, откуда слово «спорт» взялось?

— Из Англии…

— Хрен там — из Англии! От нашего слова «спортить». Был мужик — как мужик, землю пахал, а спортили — смотришь: полоска сорняком поросла, а ему и горя мало — знай себе мячик пинает… Ну чего уставился? Барабань, барабань, не отвлекайся давай…

Старый колдун ошибался редко. То ли мяч оказался слишком круглым, то ли Глеб обратился за помощью не к той стихии, то ли в дело из вредности вмешался сам Ефрем, но столичный «Ливерпуль» продул баклужинской «Албасте» с крупным счётом.

— Ну что? — возликовал чародей, когда компьютер выдал результат матча. — Уразумел, дитятко? Природу, брат, не наколешь! Стихия, она и есть стихия: куда хочу, туда ворочу… Выслушать — выслушала, а всё назло сделала!

— Зато курить бросил! — огрызнулся Глеб, старательно избегая охального взгляда колдуна.

— А! Ну, если с этой стороны, тогда конечно… Вроде как закодировался, да? А «Ливерпуль»-то твой всё ж припух!

— Почему мой?

— Так ты ж за него просил!

Тут Глеб повернулся наконец к Ефрему, и обнаружилось, что физиономия у воспитанника, вопреки ожиданиям, самая довольная.

— Просил за «Ливер», — ухмыльнувшись, согласился он. — А ставил на «Албасту». Система…

Пираты обоих полушарий

Не ложися на краю…

Колыбельная
Всю ночь снилась какая-то дрянь. Сначала Портнягин гонялся за кем-то с оружием в руках, потом, когда у него кончился боезапас, кто-то стал гоняться за ним и под утро прикончил самым унизительным образом, воткнув канцелярскую кнопку в позвоночник. Было не больно, но очень обидно. Портнягин лежал ничком у подножия дурацкого серо-зелёного баобаба, обездвиженный, с кнопкой в спине, знал, что убит, и задыхался от бессильной злости.

С этим чувством он и проснулся. Поёживаясь от неловкости, поднялся, убрал постель, накрыл узкий топчанчик позитивно заряженным байковым одеялом, если и похожим на тюремное, то лишь с виду. Запомнившийся клочками сон по-прежнему вызывал раздражение. Во-первых, не надо было спрыгивать с дерева. Сидел бы и сидел себе в листве. Во-вторых, дура-напарница. Чёрт её знает, откуда она такая взялась! Тётенька лет сорока в ярком демаскирующем пончо, вдобавок унизанная гремучими цепочками, браслетами, кольцами. Мечта снайпера. В течение всего сновидения незнакомка путалась под ногами, бренчала, отсвечивала и заслоняла собой сектор обстрела. Если бы не она, хрен бы его загнали на баобаб!

Ощущая себя разбитым физически и духовно, ученик чародея выбрался из своего чуланчика и, убедившись, что старый колдун Ефрем Нехорошев ещё почивать изволят, побрёл к двери совмещённого санузла. Ну вот с чего бы такое могло присниться? В компьютерные бродилки-стрелялки Глеб не играл уже месяца два. Некогда было…

Почистил зубы — почисть чакры. Но для начала, как советует наставник, неплохо бы проверить себя на предмет порчи или сглаза. Портнягин взял со стеклянной полочки стакан, налил в него с горкой святой воды из графинчика, сосредоточился и чиркнул спичкой. Разумеется, от себя, ибо чиркать к себе — как говорят, великий грех, да и глаз выжечь можно. Вовремя перехватил спичку за спёкшуюся горячую головку, выждал, пока хвостик сгорит дотла, бросил в воду. Хрупкий древесноугольный червячок стал торчком, затем внезапно взял и утонул.

Так…

Портнягин нахмурился и, отставив стакан, затеплил тонкую церковную свечу. Слабое потрескивание фитилька свидетельствовало отнюдь не о качестве продукции, как подумал бы какой-нибудь отпетый материалист, но о локальном нарушении работы одной или нескольких чакр (сглаз). Тонкий шлейф копоти говорил о наличии посторонней программы (порча). И то и другое прослеживалось, правда, в лёгкой форме, и тем не менее результат озадачивал. Вчера вечером всё было в порядке. Получалось, что Глеб нахватался отрицаловки во сне.

Надо будет с Ефремом потолковать… когда тот продерёт ясны очи. А пока — что ж — займёмся самолечением.

Как известно даже малым детям, энергетическую чистку надлежит проводить по нисходящей, начиная с верхней чакры. Портнягин поднял над макушкой горящую свечу и принялся совершать ею троекратные круговые движения по часовой стрелке. Треск и копоть не прекратились, и обряд пришлось повторить. Сверху и спереди это сделать легко. А вот чиститься со спины — всё равно что одному в бане мыться: и руки коротки, и некого попросить об одолжении. Того гляди лопатку прижжёшь…

Когда наконец ученик чародея добился духовной чистоты, то есть ровного горения фитилька, ощущение разбитости частично исчезло, однако усталость уходить всё ещё не желала. Тогда подхарчимся энергией. Портнягин сел на табуретку и, держа свечку перед собой, сделал первый вдох, представляя, как тепло и свет входят в самую серёдку его закапанной воском макушки. При выдохе прогонял волну вниз, к ногам.

Ну вот, уже гораздо лучше. Теперь главное — уберечь и сохранить достигнутое. Упражнение довольно простое: не вставая с табуретки, мысленно намечаем светящуюся точку над темечком и мысленно же запускаем её на манер орбитальной станции по спирали от головы до пят и обратно, постепенно убыстряя вращение, пока не получится непроницаемый кокон. Ефрем говорил, что со временем привыкаешь ставить такую защиту моментально, автоматом — при малейшем подозрительном шорохе в астрале.

* * *
Совмещённый санузел ученик колдуна покидал совершенно другим человеком. Как будто заново родился.

Ефрем ещё дрых без задних ног. Портнягин подошёл к самодельному стеллажу с эзотерической литературой, провёл пальцем по корешкам сонников. Наиболее соблазнительно выглядели два ископаемых фолианта с застёжками, но их-то Глеб как раз решил не трогать. Во-первых, там всё наверняка на древнерусском, а во-вторых, вряд ли нашим пращурам являлись во снах канцелярские кнопки. Поколебавшись, выбрал относительно новое издание и переместился с ним за стол. В списке статей «баобаба» не обнаружилось, и Портнягин решил попытать удачи со словом «дерево».

Ага, есть! «Дерево, основной частью которого следует считать ствол, является символом мужских половых органов». Нет, пожалуй, ствола у приснившегося баобаба, можно сказать, не было вообще — так, ветви одни, мощные, правда, развилистые. Ну-ка, дальше… «Если мужчина видит во сне какое-нибудь дерево, то это говорит об его интересе к гомосексуализму».

Портнягин выпрямился, стиснул зубы, потом медленно закрыл книгу и, взглянув на обложку, на всякий случай запомнил фамилию автора.

Справившись с неприязнью, открыл снова. «Мужчина, сидящий под деревом…» Фигня! «Если Вы сажаете дерево…» «Если Вы рубите дерево…» Тоже фигня… А! Вот! «Увидеть во сне экзотические деревья в ходе увлекательного путешествия — к тому, что все горести и печали быстро забудутся». Что ж, неплохо… «Если во сне Вы залезли на дерево, то Вас ожидает блестящая карьера». Ну, это мы и сами знаем… Так! Вот он, наш случай: «Если во сне Вы упали с дерева и сильно ударились, то, несмотря на все Ваши попытки, Вам не удастся довести до конца задуманное. Возможно, Вы потеряете работу».

А он сильно ударился? Помнится, удара не было вообще. Да и не упал он вовсе, а сам спрыгнул, поскользнулся просто… Посмотрим-ка «незнакомку».

«Встреча с незнакомцами может являться признаком как добра, так и зла. Всё зависит от того, какое впечатление на Вас производит внешность этих людей».

Портнягин пожал плечами. Внешность у нечаянной напарницы была не добрая, не злая, а самая что ни есть дурацкая. Да и поведение не лучше… Едем дальше. Убийство. «Если во сне Вас пытаются убить — будьте предельно осторожны на улице и бдительны за рулём…» Такое впечатление, что сонник составляли бывшие менты.

Та-ак… А что у нас с «канцелярской кнопкой»? Ого! Довольно много. «Видеть во сне канцелярскую кнопку предвещает разумное решение в спорном вопросе. Сесть на неё — в голову придёт оригинальная идея, осуществление которой может принести известность и достаток».

Вот и думай теперь…

— Доброе утро, Глебушка… Сновидения толкуешь?

Насмешливый голос наставника застал по обыкновению Глеба врасплох. Старый колдун Ефрем Нехорошев в шлёпанцах и в халате уже стоял посреди комнаты. Бодр, свеж, даже, кажется, умыт. Когда успел? И койка прибрана…

— Неужто единорог пригрезился? — вкрадчиво, с елейным благоговением осведомился старикан. — Белой масти, небось?

— Да так, — хмуро отвечал Глеб, захлопывая книжку. — Фигня всякая…

* * *
Только-только учитель с учеником успели позавтракать, как послышался первый стук в дверь.

— Ранняя пташка, — заметил Ефрем. — Ну, встреть поди…

Глеб Портнягин вышёл в прихожую, открыл. На пороге стояла дама лет сорока, облачённая в яркое демаскирующее пончо. Мечта снайпера. При виде открывшего пришедшая отшатнулась с громким бренчанием, поскольку руки её, шея и, как вскоре выяснилось, лодыжки были сплошь унизаны браслетами, цепочками и кольцами. Пару мгновений оба, не веря глазам, смотрели друг на друга.

— Простите… — жалобно выговорила она, хлопая накладными ресницами. — Мы с вами раньше нигде?.. Откуда-то мне ваше лицо…

— Ваше мне… тоже… — растерянно отозвался он. — Откуда-то…

— Вы… не художник?..

— Н-нет…

— И-и… к театру никакого отношения?..

— Нет, — придя в себя, решительно сказал Портнягин. — Вы, наверно, к Ефрему Нехорошеву?

Обоих можно было понять: заикнёшься, что видел собеседника во сне, — тот, пожалуй, заподозрит тебя в попытке завязать с порога неуставные отношения.

Огласив комнатёнку дребезгом бронзовых висюлек, так и не оправившаяся от неожиданности гостья проследовала к предложенному ей креслу и, севши, почти полностью накрыла его обширным, как парашют, пончо.

— Я — Ирина Расстригина… — представилась она с лёгким недоумением, будто уже и в собственном имени усомнясь. — Завлит драмтеатра имени доктора Калигари… — Не выдержав, снова повернулась к Портнягину. — Нет, но… просто поразительно… Одно лицо!

— У кого? — мигом заинтересовался Ефрем.

— Да вот у вашего… м-м…

— Мой ученик, — веско изронил кудесник. — Глеб Портнягин. Неужто кто похожий нашёлся?

— Приснился… — вынуждена была расколоться она.

— Ишь, озорник! А подробнее?

— Мы… переехали… — то ли объяснила, то ли напомнила Ирина Расстригина. — И в первую ночь… такой сон странный…

— На новом месте приснись жених невесте? — со скабрёзной ухмылкой предположил старый циник.

Гостья вспыхнула.

— Во-первых, я замужем, — известила она свысока. — Если на то пошло, даже и не во-первых…

— А во-вторых?

— А во-вторых, не склонна к педофилии!

Ишь ты! А жальце-то у неё — востренькое. Хотя… В театре работает — там без этого не выживешь.

— Так, — сказал Ефрем, усмехнувшись в бородёнку. — Сон, говоришь, странный… А что странного-то? Нормальный сон в руку. Увидела молодого парня, пришла, а он тут как тут…

— Странного — много, — холодно возразила Ирина Расстригина, неприятно поражённая склонностью кудесника к простонародному юмору. — Утром позвонила Зине… нашей костюмерше… начала рассказывать… Она говорит: да что ты?!

— Так… — насупился колдун. — То же самое приснилось?

— Да!

— И тоже переезжала?

— Н-нет… Насколько я знаю, нет.

— Другие какие перемены…

— У Зины? Вообще-то копают под неё… в последнее время… Собственно, не под неё, а под директора, но это всё равно…

— Ну, копают — подо всех копают… А ещё что странного? Кроме Глеба, конечно…

— Во сне или наяву?

— Во сне, матушка, во сне…

— Жанр, — с брезгливой гримаской произнесла заведующая литературной частью. — Даже не детектив… Экшн. Причём самого вульгарного пошиба… Всю ночь беготня, стрельба… В руках у меня почему-то пистолет… или револьвер… Честно сказать, я не очень их различаю…

— Нет, ну разница-то есть, — мягко заметил старый чародей.

— Знаю, — сказала она. — Уже смотрела… Пистолет — знак несчастий, газовый, понятно, к слезам, револьвер — печальное расставание…

Кажется, ученик колдуна и завлит драмтеатра имени Калигари, не сговариваясь, пользовались одним и тем же сонником. Кстати, а из чего сам-то Глеб ночью палил? Из чего-то с прикладом… оскорбительно допотопного… вроде бы даже однозарядного… С «калашом» он бы их всех сделал!

Портнягин покосился на учителя и внезапно уразумел, что дело-то, кажется, нешуточное. Нехороший огонёк теплился в желтоватых глазёнках старого колдуна.

— Много народу поубивала?

— Да какой из меня стрелок!

— Наяву — никакой. А во сне — это ещё как посмотреть… Вспоминай давай!

— Кажется, никого… Мазала всё время…

— Как одета была?

— Как сейчас… — испуганно отозвалась мечта снайпера. Беседа всё более напоминала допрос с пристрастием.

— А он? — Ефрем, не глядя, кивнул на Портнягина.

— Чуть не прикончил! — не устояв, нажаловалась она. — Палил над самым ухом. Вообще вёл себя… — Ирина Расстригина смерила Глеба неприязненным взглядом, — …не по-джентльменски… Использовал как прикрытие!

— Ай-яй-яй… — машинально съязвил колдун. Морщинистое лицо его, однако, весельем не светилось. — И как? Помогло?

— В смысле?

— Ну… многих он положил? Из-за прикрытия…

— Понятия не имею! Не до того было…

— А подружка твоя?

— Какая подружка?

— Костюмерша…

— Ну, не то чтобы подружка… Её танком переехало.

— Бэтээром, — имел неосторожность вслух уточнить Глеб.

Брякнули украшения. Учитель и гостья смотрели на Портнягина с нездоровым любопытством.

— Женщинам танки снятся довольно редко, — вынужден был пояснить он и, видимо, не соврал. Вопреки общему мнению, соврать не так-то просто. Для этого прежде всего надо знать правду, а многие ли её знают? Портнягин, например, не знал.

— Это верно… — подумав, согласился колдун и снова повернулся к сновидице. — Картина в целом ясная, — утешил он. — В театре у вас интрига на полном ходу… Так?

— Естественно! — с царственным достоинством подтвердила Ирина Расстригина.

— Зину твою, костюмершу, скорее всего, уволят…

— За что?

— Ну если броневичком переехало… Найдут, за что!

— А избежать… никак?

— Надо будет, сама придёт… Ты о себе, о себе, матушка, думай! Отстреливалась — хорошо. Ни разу не попала — плохо. А на Глебушку не серчай. Он ведь тебя, получается, защищал. Как мог, так и защищал…

— Но я пока не просила о защите!

— А куда ж ты, дурашка, денешься? — ласково сказал Ефрем. — Сон-то — вещий. Сама, чай, по адресу пришла…

* * *
Плотно закрыв входную дверь за гостьей из ночного кошмара, Портнягин вернулся в комнату, где был встречен неистовым взглядом наставника.

— Совсем обнаглели! — проскрежетал старый колдун Ефрем Нехорошев. Встал с табурета и заходил взад-вперёд, чего с ним до сей поры, кажется, ещё не случалось, как бы сильно он ни был выведен из себя.

— Кто обнаглел? — не понял Глеб.

— Да такие же, как ты, обормоты! — выписал учитель мимоходом чертей ни в чём не повинному воспитаннику. — Нахватаются вершков — и ну дурака валять! Сонтехники хреновы… — Остановился, уставился. — Про броневичок откуда узнал? И тебе то же самое приснилось?

— Ну да… Что? Вправду вещий сон?

— Вещий он там… — пробурчал кудесник, снова опускаясь на табурет. — Зловещий… Одно из двух, — малость успокоясь, заключил он. — Либо нюх потеряли… Ну, не знали просто, что ты — мой ученик… Либо отмёрзли вконец, никого уже в грош не ставят… Ох, дождутся они у меня, ох, допрыгаются!

— Да кто они-то?

Как и подобает истинному колдуну, ответил Ефрем не сразу. Сначала вымотал душу долгим сердитым молчанием, потом наконец соизволил снизойти.

— Человек спит, а мозг работает, — бросил он. — На кого?

— Как это на кого? — опешил Глеб. — Сам по себе…

Кудесник усмехнулся.

— Сам по себе, — с горечью повторил он. — Чисто дети малые! Используют черепушку вашу как хотят, а вам, лохам, и невдомёк! Сам по себе…

— Кто использует?

— Хакеры, — сказал как сплюнул Ефрем. — Пираты… Ну чего разморгался? В астрале, чтоб ты знал, хакерство ещё сильней, чем в Интернете твоём… Всю ночь на обоих ваших полушариях в игрушки играют, а вы думаете, что сны вам снятся!

— Кто играет? — недобро прищурясь, процедил Глеб Портнягин.

— Я ж говорю: недоучки всякие вроде тебя… В астрал по ночам хоть не выходи! Понапутают энергетических шнуров своих… от мозга к мозгу…

— А колдуны?

— Ну… ты колдунов-то с подколдовками не равняй! — одёрнул ученика Ефрем. — Колдуны — народ серьёзный. Только по крупному заказу спящим мозги ломают. Должника во сне припугнуть… или там сведения какие выудить…

— Погоди… А сонники?

— А сонники — сонниками… Приснилось — нехай толкуют! Пожар — к потопу, потоп — к пожару. Фрейду, например, в своё время за это дело большие деньги плочены были…

— Слышь, — ошеломлённо вымолвил Портнягин, присаживаясь на свободный табурет и пытаясь собраться с мыслями. — Это что ж выходит? Это выходит, они нас, гады, вчера в одну сеть замкнули?.. Меня, Ирину эту Расстригину, Зинку её… костюмершу… Троих?

— Да наверно поболе, чем троих. Обычно игроки мозгов пятнадцать вместе цепляют… Скажем, приснился тебе незнакомый город. А он из другой памяти выдернут! «Железо»-то у нас… — Старый колдун Ефрем Нехорошев выразительно постучал себя полусогнутым пальцем повыше виска. — …не чета компьютеру — ёмкое. Вот только программы хреновенькие… — посетовал он.

— А уберечься как?

— Обыкновенно. Защиту поставить. Дело нехитрое… На порчу себя утром проверял?

— Проверял.

— И что?

— Чиститься пришлось…

— То есть ещё и вирусов астральных занесли, — крякнул Ефрем. — Ш-шалопаи!

По мере прояснения ситуации настроение Глеба стремительно улучшалось. Если виновные — его ровесники, разобраться с ними труда не составит.

— Выходит, ты Ирине этой лапшу на уши вешал? — с ухмылкой уличил он наставника.

— Это почему же? — вскинулся тот. — Что я не так сказал?

— Ну… что сон вещий…

— Конечно, вещий. Думаешь, кто теперь её умную голову по ночам охранять будет? Ты и будешь.

— А я умею?

— Научу. Какие твои годы!

* * *
Сон Ирины Расстригиной был глубок, но беспокоен. Оба полушария работали на всю катушку. Портнягин обошёл кругом чудовищный баобаб, поглядел ввысь, хмыкнул. Согласно соннику, если женщине пригрезится хотя бы одно-единственное хиленькое деревцо, то, стало быть, она не удовлетворена сексуально.

А тут такой баобабище!

Впрочем, нет худа без добра. Зато из листвы хорошо отстреливаться…

В остальном местность представляла собой плоскую пустыню в стиле Дали с колоссальным, полым, полуразрушенным бюстом какого-то исторического лица на горизонте. Истолковать сей артефакт самостоятельно Портнягин бы не рискнул. Ещё неподалёку громоздился фанерный крашеный сундук, из-под крышки которого выглядывал красный обшлаг с золотыми пуговицами. Должно быть, клочок сна костюмерши Зины.

— Опаньки! — озадаченно вымолвили сзади.

Глеб обернулся и увидел двоих вооружённых молодых людей, одного из которых он, помнится, где-то уже встречал наяву.

— Так это вы, падлы, позавчера в моём сне шарились? — зловеще осведомился ученик чародея. — А если на Ворожейке встречу?

Те переглянулись.

— Ошибочка вышла, Глеб, — заискивающе сказал полузнакомый. — Подцепились не глядя, ну и…

— Второго раза не будет! — истово заверил другой.

— Не будет, — кивнул Портнягин. — И здесь тоже ничего не будет. Ни бродилок, ни стрелялок. Это нашего клиента сон.

— Какие дела? — с готовностью вскричал полузнакомый, округлив от искренности глаза. — Что ж мы, не понимаем? Раз сонтехника вызвали… Под охраной, так под охраной. Тем более Поликарпыча клиентура…

Несмотря на упоминание отчества старого колдуна, обоих явно страшила не столько астральная разборка с Ефремом Нехорошевым, сколько физическая с Глебом Портнягиным.

— Так мы пойдём… — как бы прося позволения, сказал один — и корсары мозговых извилин попятились, собираясь, судя по всему, сгинуть с глаз долой.

— А ну-ка тормозни! — последовал негромкий оклик.

Оба замерли.

— Канцелярскую кнопку — прощаю… — угрюмо оповестил Портнягин. Чувствовалось, однако, что продолжение ещё последует. Запала тишина. Глеб почесал вздёрнутую бровь — и вдруг махнул рукой. — А, ладно! — решился он. — Пока под охрану не взял… Может, сыгранём разок?

Шутик

С кем ты мне изменяешь, память?

Великий Нгуен
Глеб Портнягин был свято убеждён в том, что свою ученическую тетрадку в приметной клетчатой обложке он бросил по обыкновению на край тумбочки. Теперь её там не наблюдалось.

Многие полагают, будто забывчивость — следствие скверной памяти. Они ошибаются. Забывчивость прежде всего проистекает из неуверенности в себе. Допустим, лезет человек за бумажником и обнаруживает в кармане пустоту.

«Куда же я его дел?» — холодеет один.

«Спёрли!» — мысленно ахает второй.

И даже если потом выяснится, что спёрли-то как раз у первого, а второй по рассеянности сунул кошелёк не туда, сути это нисколько не меняет. Нашёлся в другом кармане? Ну, значит, спёрли, а потом испугались и снова подбросили. Версия, понятно, сомнительная, но, когда речь заходит о собственной правоте, тут уж, согласитесь, не до правдоподобия.

Думаете, почему женщина отлично помнит то, о чём мужчина впервые слышит? Именно поэтому!

Так вот, склеротиком себя Глеб никогда не считал. С младых ногтей, заметив пропажу какой-либо личной вещи, он брал ближних в оборот — и рано ли, поздно ли, но утраченное ему приносили. В крайнем случае, возмещали стоимость.

Сложность, однако, заключалась в том, что, кроме самого Глеба, в узкий, снабжённый бойницеобразным оконцем чуланчик, где он обитал на правах ученика, никто с утра не входил — во всяком случае, из материально оформленных сущностей. Волей-неволей пришлось выдвинуть ящичек, потом открыть дверцу тумбочки и, не найдя в её недрах искомого, испить чашу унижения до дна — заглянуть под топчан.

Под топчаном имелось всё что душе угодно, включая початый ящик водки, принятый позавчера на хранение у склонного к запоям наставника. Не было только тетрадки.

В задумчивости юноша покинул тесное своё обиталище и проследовал в комнатёнку, загромождённую древней мебелью и не менее древней утварью. Старый колдун Ефрем Нехорошев сидел у застеленного газеткой стола, одетый по-домашнему, и сооружал нечто напоминающее лорнет с закопченным стёклышком. Мастерил по заказу. Покосился из-под всклокоченной брови на вошедшего и снова сосредоточился на рукоделии.

— Ефрем, — сердито сказал Глеб. — Ты мою тетрадку брал?

Чародей восторженно хрюкнул. Вообще был смешлив.

— Брал, как же, брал! — с язвительной готовностью подхватил он. — Ошибки исправить… Вдруг запятая где не там стоит!

Срезал, что называется. Продолжать дознание не имело смысла. Даже если и вправду брал, попробуй уличи! Память способнейшего из учеников неизменно пасует перед памятью учителя уже в силу возможной выволочки.

Вторым внимание Глеба привлёк распластавшийся на мониторе серо-белый кот Калиостро. Дрых он там чуть ли не со вчерашнего вечера, что, впрочем, ни о чём ещё не говорило, поскольку алиби у кошек нет и быть не может — в связи с их способностью находиться одновременно в нескольких местах. Специальная литература полна историй о котах с двумя, а то и с тремя хозяевами. Проникнуть в запертое помещение для этих тварей тоже не проблема. Однако с лохматой серо-белой бестией Глеб чуть ли не в первый день своего ученичества заключил пакт о ненападении. Допустим даже, что котяра, рискуя испортить отношения, уволок тетрадку из вредности, но ведь не дальше чуланчика! Сквозь дверь он бы её никак не протащил… А чуланчик Глеб только что обыскал.

Ладно, положим, материальные сущности отмазались. А что с нематериальными? Учёная хыка отваживается выходить из-под койки на долгую прогулку только в безлунные ночи при выключенном свете. Днём её вылазки редки, мгновенны и обязательно связаны с изгнанием нежеланного посетителя, дай ему Бог здоровья, если, конечно, получится. Однако с утра в дом кудесника никто самовольно не вламывался, а тетрадка лежала себе на тумбочке. Стало быть, и на хыку стрелки не переведёшь…

Оставался всего один подозреваемый.

Портнягин приблизился к яростно вращающемуся напольному вентилятору, лишённому шнура и мотора.

— Ефрем, — снова позвал учителя ученик. — А он всё время его крутит или как?

— Барабашка-то? — откликнулся тот, склонив над столом редеющие нечёсаные патлы. — Всё время… Никак сам себя, бедолага, не ухватит. Проворный…

— И с чего его так зациклило?

— А с чего вас перед игровыми автоматами циклит? — с ухмылкой отвечал колдун. — Вот и его с того же… Азарт, Глебушка, азарт! Вся разница: вам-то, слышь, то поспать надо, то поесть, то на работу сходить… А ему ж ничего такого не требуется. Энергетика… — Ефрем выпрямил хребеток, приставил собранный лорнет к правому глазу, посмотрел на дребезжащий подпрыгивающий ветряк и, судя по гримасе, остался доволен изделием. — Поди взгляни…

Глеб подошёл, взглянул. Обычно старикан запрещал ему баловаться приборами астрального видения: сам, дескать, духовное зрение развивай! Вообще держал в ежовых рукавицах… Но тут, конечно, случай был особый: своей работой — да не похвастаться?

Физический мир сквозь закопченное стёклышко был почти не виден. Зато явственно проступил астрал: в частности, увлечённый ловлей собственной пятки барабашка, заодно приводящий в движение лопасти вентилятора. Строго говоря, барабашки четвероруки, но так уж принято выражаться: за пятку, мол, себя ловит.

— Да, круто подсел пацан… — заметил Глеб, возвращая хитроумное, хотя и простенькое устройство. — А домовые к тебе не заглядывают?

— Гоняю я их… — с кислой миной промолвил Ефрем. — Зверушки ничего, забавные, но линяют. И ладно бы физически, а то ведь весь эфирный слой от них в пуху…

— Значит, забредают иногда, раз гоняешь?

— А что это ты вдруг про них?

— Тетрадка у меня пропала! — досадливо напомнил Глеб. — Вот думаю теперь, кто взял…

— А чего тут думать? — удивился колдун. — Если нечисть какая спрятала, вежливенько попроси вернуть. А не вернёт — матом обругай, они этого сильно не любят, особенно домовые…

* * *
С лёгкой руки репортёров, введённых в заблуждение недобросовестными свидетелями, принято считать барабашек городской разновидностью домового. Когда подобную нелепость повторяет обыватель, его трудно за это винить, но когда то же самое слышишь от человека, имеющего дерзость называть себя специалистом, право, досада берёт. Невозможно даже вообразить более далёкое от истины утверждение, однако оно уже становится расхожим.

Дальше, как говорится, ехать некуда!

И стоит ли удивляться уровню профессиональной подготовки, если рынок заполонили проходимцы и самоучки, овладевавшие азами ремесла по одноразовым (и, как правило, уже использованным!) учебникам магии, а то и вовсе по комиксам. Будучи прямым наследником заборной живописи, данный вид бумажной продукции, несмотря на отчаянную борьбу министерства просвещения с грамотностью, у нас до сих пор приживается неохотно. И слава Богу! Вся эта эзотерика в картинках и оккультные книжки-раскраски способны лишь ввести потребителя в заблуждение, поскольку астральная фауна представлена в них с вопиющими ошибками.

Между тем достаточно сравнить носопырку домового с дрыхальцем барабашки, чтобы уяснить, до какой степени несходно их строение. То же касается и остальных органалей. Далее. Барабашка — исключительно потустороннее существо, способное, правда, перемещать физические предметы. Домовой, напротив, одинаково хорошо чувствует себя по обе стороны незримой грани, отделяющей грубоматериальный мир от тонкоматериального. Обычно он является нам в виде обаятельного пушистого зверька, но может принять и облик морщинистого карлика в ношеной национальной одежде. И наконец, главное: домовые в отличие от барабашек владеют членораздельной речью.

Происходя от разных корней, принадлежа к заведомо нескрещивающимся видам (барабашки вообще почкуются), и те и другие тем не менее делят один ареал и зачастую ведут себя очень похоже, что, видимо, и послужило причиной досадной путаницы.

* * *
— Шутик, Шутик, поиграй и отдай! — вежливо попросил Глеб Портнягин, сильно подозревая, что без мата тут всё-таки не обойтись.

Потом вспомнил, что под приглядом ни барабашка, ни тем более домовой никогда ничего не возвратят, и отвернулся. Выждав с полминуты, украдкой покосился на тумбочку. Там, как и предполагалось, было по-прежнему пусто. Глеб набрал уже воздуху, собираясь приступить ко второму, решающему этапу убеждения, когда заметил вдруг торчащий из-под подушки клетчатый уголок тетради.

Ну то-то же…

Кто бы это, интересно, проказничал?

Созерцать потустороннее, не покидая при этом бренной своей оболочки, Портнягин ещё не умел, так что застукать незримого озорника можно было всего двумя способами. Первый: временно позаимствовать собранный Ефремом приборчик. Второй: возлечь, как полагается, на топчан, отрешиться, сосредоточиться — и выйти в астрал целиком. Посомневавшись, Глеб остановился на втором варианте, поскольку первый был чреват нешуточной разборкой.

Лёг на спину, изгнал мысли — и вскоре ощутил дрожь, сопровождаемую примерно тем же дребезжащим звуком, что издавал разгоняемый зациклившимся барабашкой напольный вентилятор, только гораздо громче, словно вертушку вставили прямиком в череп. Затем ученик чародея почувствовал, как тело его (астральное, разумеется) всплывает над топчаном. Предметы налились тусклым светом неопределённого оттенка, из стены справа вынырнула стайка полупрозрачных удлинённых клочков позитивной энергии и, торопливо пересёкши тесное помещение, сгинула в той стене, что слева. Продолговатики.

Внезапно Глеба с необоримой неспешностью развернуло и поставило торчмя, хотя сам он ничего подобного делать не собирался. На секунду стало страшновато, однако вскоре Портнягин сообразил, что астральное тело просто-напросто выполняет установку, неосознанно данную хозяином перед вылазкой в тонкие миры. А установка была: выйти на виновного. Наконец невидимая сила уткнула Глеба лицом в простенок между углом и дверью. Всмотревшись, он различил контуры некрупного барабашки, припавшего к эфирной притолоке. Хватательный рефлекс в отличие от логического мышления в астрале не утрачивается — напротив, обостряется, и, прежде чем ученик колдуна успел оценить собственные действия, его пятерня, не дожидаясь приказа, сграбастала прозрачный загривочек твари, сопротивления, кстати, не оказавшей.

Поначалу Глебу почудилось, что барабашка — тот самый, из вентилятора. Хотя их ещё поди различи! Да и Ефрем недавно сказал, что если зациклился, то навсегда… Или опять пошутил?

Пройдя с неожиданной добычей прямо сквозь хлипкую гипсолитовую переборку, Портнягин вновь очутился в комнате, но учитель был там уже не один. Клиент пожаловал.

Старый колдун бросил неприязненный взгляд на физически незримого питомца, однако смолчал и знака удалиться не подал. Поэтому Глеб счёл себя вправе подождать конца визита, так сказать, инкогнито. Вентилятор трясся и дребезжал, как всегда.

— Ну, что тебе тут можно посоветовать… — неторопливо вещал Ефрем. — Лестница у тебя в особняке как закручена? По часовой стрелке или против?

Клиент был исполнен почтения.

— Если поднимаешься — против… — отвечал он как на духу.

— Вот! — Старый колдун многозначительно понял палец. — Потому-то у тебя с делами порядок, а дома нелады… Ты ж, Господи прости, в офис-то свой из особняка, получается, по часовой стрелке идёшь, а домой-то возвращаешься — наоборот! Вишь, незадача какая… — Ефрем задумался. Клиент смотрел на него с надеждой. — Слышь! — вскричал осенённый чародей. — А ты возьми и вторую лестницу пристрой! Чтобы, значит, и подыматься так же, как спускаешься, по часовой… Или накладно?

— Что вы, что вы! Какое «накладно»! Да я ради семьи…

— Вот и славно… Теперь паркет. — Колдун опечалился, помотал бородёнкой. — С паркетом — бяда-а…

— А что такое? — всполошился клиент.

— Ну как… Ежели, не дай Бог, хоронить кого, гроб-то положено вдоль половицы ставить! Иначе повымрут все! А как ты его на паркете вдоль половицы поставишь? Крути, не крути — всё поперёк получается!

— И как же тогда? А то линолеум, знаете… несолидно…

— Значит, обычай такой: купи новые тапки, отдай у церкви и, помянув усопшего, скажи: «Нам в разные стороны».

— Вслух?

— Можно и про себя…

Чужой барабашка понуро свисал из ухватистой пятерни Глеба без единой попытки вырваться и лишь иногда вяло поджимал четырёхпалые ручонки. Странно. Ефрем предупреждал: брыкучие, хрен удержишь… Может, больной? Как бы от него ещё инфекцию какую-нибудь астральную не подцепить…

Тем временем владелец особняка расплатился, откланялся и в задумчивости отбыл. Лестницу пристраивать пошёл. Или тапки покупать. Старый колдун с интересом повернулся к энергетической ипостаси ученика.

— Гляди-ка! — одобрительно заметил он. — И впрямь поймал… А чего это он у тебя квёлый такой?

— Да я вот тоже думаю: вдруг заразный… — озабоченно отозвался Глеб.

— Покажи-ка поближе…

Портнягин подплыл к Ефрему, предъявил задержанного.

— Не-е… — приглядевшись, успокоил наставник. — Зараза тут ни при чём. Это, видать, тяпнул его кто-то… Лапка-то, а? Ай-яй-яй-яй…

Действительно, задняя хватательная конечность потустороннего существа была заметно тоньше, прозрачнее других и вдобавок рахитично скрючена.

— И кто же это нас так тяпнул? — задумчиво продолжал Ефрем. — А-а… Понятно. На хыку нарвался, — сообщил он Глебу. — Может, даже и на нашу…

— А разве хыки негативку хавают? — усомнился ученик.

— С голодухи? Запросто!

— И что с ним теперь делать?

— Ну не наказывать же! — резонно молвил колдун. — И так вон досталось задохлику… Тетрадку, небось, из последних силёнок прятал… Сразу вернул или материть пришлось?

— Сразу.

— Ну вот видишь… Отпусти. Может, ещё оклемается…

* * *
Снова преодолев гипсолитовую перегородку, Глеб Портнягин, колеблясь в обоих смыслах этого слова, завис посреди чуланчика. Отпускать пойманных на месте преступления барабашек ему ещё не доводилось. Просто разжать кулак: ступай, дескать, на все шесть сторон? А ну как не захочет? Ну как останется и опять что-нибудь заныкает?

Однажды Ефрем в присутствии Глеба выхватил из воздуха нечто недоступное глазу и кинул ко всем чертям сквозь стену. Кстати, а вдруг не сквозь? Вдруг именно об стену? Точнее — об эфирный её эквивалент…

Живодёром Портнягин никогда не был. Пусть даже наставник уничтожил в тот раз нечто зловредное, но сейчас-то случай другой… В сомнении Глеб подплыл к внешней капитальной стене и, бережно просунув руку с барабашкой во двор, растопырил пальцы.

Ныне отпущаеши…

Физическое тело Портнягина лежало навзничь на топчанчике и, прикрыв веки, с блаженным идиотизмом улыбалось в потолок. Каждый раз после выхода в астрал, вновь одеваясь, как говорят староверы, в ризы кожаные, Глеб неизменно испытывал неловкость за свою бренную оболочку, хотя прикид у него, конечно, был — позавидуешь: рост, размер, покрой. Да и качество — дай Бог каждому!

И вот тем не менее…

Совсем уже собравшись вернуться в наш суетный мир, ученик чародея внезапно уловил лёгкое движение в изголовье топчанчика. Вернувшийся со двора барабашка пытался ослабевшей, но всё ещё шаловливой ручонкой запихнуть уголок тетради под подушку. Прятал.

Решительно облачась в грубую материю, Глеб покинул чуланчик.

— Ефрем! — хмуро молвил он, снова появляясь в комнате. — Может, подкормить его сначала? Пропадёт же…

— А что ж? — согласился покладистый чародей, снимая очки и кладя на стол чёрную книгу. — Подкорми…

— Как?

— А посади вон на плаху…

Оба посмотрели в угол, где стоял набрякший негативной энергетикой замшелый плоский пень, на котором, согласно легенде, простился когда-то с жизнью известный Рафля.

— В самый раз для барабашки, — заверил Ефрем. — Заодно угланчиками подхарчится… Вон их сколько! Роем ходят…

Действительно, даже не навострившийся ещё глаз ученика и то различал слабое поползновение стеклистых пузырьков над трухлявым древесным обрубком.

— Это с тех пор отрицаловка не выдохлась? — недоверчиво хмыкнул Глеб.

— Подновляем помаленьку… — не стал запираться колдун. — Да и начальный заряд сильный был… Мало что казнили, ещё и надсмеялись! Рафле-то, слышь, стрелецкий полковник предложил: выбирай, мол, сам, что тебе отрубить…

— А он?

— Отрубите меня, говорит, ваша милость, всего сразу.

— Ловко! — восхитился Глеб.

— Чего ловко-то? — насупился колдун. — Всё равно четвертовали… Ироды! Ну давай тащи сюда инвалида своего…

* * *
В отличие от тамтама, туттут требует длительного нагрева — и всё равно звучит глуховато. Плотно задрапировав застеклённую бойницу байковым одеялом, Портнягин расположился на коврике в позе астраханского лотоса, зажёг свечи, спиртовку и, сунув руку под топчан, не обнаружил там инструмента.

— Шутик, Шутик, поиграй и отдай! — процедил он, нечеловеческим усилием воли смирив соблазн сразу же прибегнуть к матерному ритуалу.

Выждав, взял одну из свечей, посветил под дощатое ложе. Нету.

Встал, включил лампочку. Туттут преспокойно лежал на топчане. И Глеб Портнягин заматерился всуе.

Дверь чуланчика приоткрылась.

— Воюешь? — насмешливо полюбопытствовал старый чародей, окидывая зорким оком спиртовку, свечи, туттут, задрапированное оконце, магические знаки на полу, меловой круг и лежащую посередине финку с наборной рукоятью.

— А чо она! — в остервенении проговорил Портнягин.

— Она? — опешил колдун. — Барабашка? Они ж бесполые!

— Его счастье! — проскрежетал доведённый, видать, до белого каления ученик. — Оторвать нечего, а то бы…

— Опять спрятал что-нибудь?

— Всю медитацию мне сломал! — Глеб задул свечи, погасил спиртовку, сорвал одеяло с окна. — Весь расслабон…

— А чего ты хотел-то? Финку, что ли, на остриё поднять?

— Ну!

— Так вроде уже…

Портнягин обернулся. Холодное оружие стояло отвесно в центре мелового круга — и даже не покачивалось.

— Брысь! — рявкнул Глеб.

Финка упала со стуком.

— Вот ведь дёрнуло меня… — гневно отфыркиваясь, ученик чародея швырнул одеяло на топчан. — Пожалел дистрофика… Нет, но за неделю так обнаглеть, а? Подыхал ведь… А теперь, глянь, отъелся на наших угланчиках — щёки из-за спины видать!

— Щёки? — прыснул колдун. — Откуда?.. Не щёки это, Глебушка, это у них ощущалки такие. Два пузыря, как у лягушки: надует — и всё ими чувствует. Да-а, братец ты мой, — с удовольствием продолжал он. — Прикормил калачом — не отбить кирпичом. Так-то вот… Ну да не кручинься. Шутик твой вроде из перелётных. До октября пошкодит, а там и на юг махнёт… в горячие точки…

— До октября?! — ужаснулся Портнягин. — Да я его в святой воде утоплю до октября! Своими руками!.. — Устыдился, поднял с пола нож, положил на тумбочку. — Может, отнести подальше в астрал да оставить? — понизив голос, озабоченно предложил он.

— Попробуй, — одобрил колдун.

Бородёнка у Ефрема Нехорошева произрастала реденько, поэтому спрятать в ней ухмылку было крайне затруднительно.

* * *
Неизвестно, привёл ли Глеб свою угрозу в исполнение, но, судя по его день ото дня мрачнеющей физиономии, привёл и не однажды — разумеется, каждый раз при возвращении обнаруживая в чуланчике всё того же Шутика, успевшего вернуться раньше.

Старый колдун Ефрем Нехорошев (сам забавник не хуже барабашки) с наслаждением истинного ценителя наблюдал за развитием непростых отношений воспитанника и приёмыша. Его-то вся эта история, можно сказать, не коснулась. Учёная хыка быстро поняла, что Шутик свой, однако тот, умудрённый горьким опытом, в комнату кудесника по-прежнему даже и дрыхальца сунуть не смел, предпочитая бедокурить в тесных пределах Глебовых владений.

Так продолжалось около недели. А потом что-то вдруг изменилось. Старый колдун почуял это сразу. Портнягин уже никого не сулил утопить в святой воде, да и сдавленного мата за гипсолитовой переборкой больше не слышалось.

— Помирились, что ли?

— А чего ссориться? — невозмутимо отвечал Глеб. — Нормальная зверушка…

— Не прячет больше ничего?

— Ну так возвращает же…

Наставник мудро ограничился кивком. И правильно сделал. Загадочной молчаливости Глеба хватило ненадолго.

— Знаешь, Ефрем… — признался он ни с того ни с сего. — А память-то у меня, оказывается, хреновенькая была…

Признание прозвучало неожиданно, поскольку самокритичностью Портнягин не отличался никогда.

— Ну-ка, ну-ка… — с живым интересом поворачиваясь к ученику, подбодрил колдун.

— Достал он меня, — честно сознался Глеб. — Аж зажлобило! Дай, думаю, и я над ним приколюсь. Говорю: «Шутик, Шутик, поиграй и отдай…» А всё на месте, ничего не пропадало, прикинь…

— Та-ак… И что?

— Поворачиваюсь, смотрю: лежит на тумбочке сотик — месяц назад на проспекте спёрли… Я опять: «Шутик, Шутик, поиграй и отдай!» Приносит цепочку — мне её однажды на Чумахлинке друганы утопить помогли. И началось… Вот не поверишь: что пацаном посеял — всё нашлось. Прямо в чуланчике!

— Я гляжу, богатый ты был пацан, — заметил наставник, кивнув на украсившие запястье Глеба дорогие наручные часы. — Неужто бабушка подарила?

Портнягин замялся.

— Вот насчёт «Ролекса»… — удручённо молвил он. — Насчёт «Ролекса», Ефрем, чепуха какая-то получается… Ну не было его у меня, не помню! Может, кто другой потерял?..

Первый отворот

Трах-тарарах! Ты будешь знать,
Как с девочкой чужой гулять!..
А. Блок
От рождения Глеб Портнягин был ангельски незлобив. Однако упрямые надбровья и глубоко вырезанная переносица в сочетании с архитектурным завитком подбородка придавали ему вызывающий вид. Пришлось вырасти драчуном.

Помнится, старый колдун Ефрем Нехорошев, впервые увидев на проспекте юного проходимца, торгующего грубо вытесанными рукоятками астральных мечей, сразу подумал, что хорошо бы иметь такого на подхвате. Пусть даже в смысле магии он окажется бездарен — слабому полу нравятся надменные плечистые задиры. А женская клиентура, надо сказать, всю жизнь была зубной болью старого знахаря.

Ставши учеником чародея, Глеб Портнягин оправдал надежды полностью. Дамы в его присутствии замолкали и, какую бы глупость он ни сморозил, внимали с трепетом. Крайняя молодость кудесника не только не вызывала у них сомнений — напротив, завораживала, чему вдобавок сильно способствовала скупость мимики, усвоенная Глебом ещё в пору предварительного заключения.

— Перекрасить ауру? — со сдержанным недоумением спрашивал он. — Зачем?

— Под цвет глаз, — лепетала посетительница.

— Да она у вас и так под цвет глаз…

Из угла слышалось одобрительное покряхтыванье старого чародея. Сам бы Ефрем до такого ответа не додумался. В крайнем случае порекомендовал бы контактные линзы под цвет ауры.

Дама изумлённо распахивала глаза:

— Разве? А мне говорили…

— Кто? — всё так же равнодушно вопрошал Глеб.

— Ну… — Дама кокетливо поводила плечиком. — Один знакомый…

— Колдун?

— Не совсем… Народный целитель. Восточная стоматология.

— Фламенко, что ли? Который подзатыльниками зубы удаляет?

— Д-да…

— Ну, это и мы умеем… — со скукой ронял Глеб. — Короче, выделывается ваш знакомый. Классная аура! «Маренго». Последний писк. Чего ему не нравится?

Посетительница менялась в лице и, забыв об изначальной цели визита, переводила разговор на приворотные зелья.

Если же затруднение действительно требовало вмешательства специалиста, Ефрем Нехорошев вылезал из угла и принимался за дело сам, а ученик отступал за плечо наставника, где мог стоять часами, постигая азы ремесла.

— На душе тяжело, — слезливо жаловалась матрона лет сорока.

— А ты, матушка, когда последний раз взвешивалась? — с обычным своим грубоватым добродушием интересовался Ефрем.

— Каждое утро на весы становлюсь…

На морщинистом челе знахаря изображалась лёгкая досада.

— Да я не про тело… — ворчливо отзывался он и, не оборачиваясь, подавал знак ученику.

Вдвоём они усаживали посетительницу поудобнее, затем, погрузив в гипнотический сон, вынимали из неё справненькую стыдливо хихикающую душу и водружали на чашу безмена, собранного из астральных сущностей церковной утвари и косой перекладины могильного креста.

— Что-то не так? — с тревогой спрашивала матрона, придя в себя после процедуры.

— Избыточный вес у тебя, матушка… — сокрушённо сообщал ей старый колдун. — Ну а как ты хотела? Душа должна быть тонкой, звонкой, прозрачной. Плоский живот и всё такое… На диету пора садиться… — И, видя испуг на обширном личике, предостерегающе вскидывал морщинистую длань. — Знаю, трудно! А куда денешься? Долг подружке верни, прелюбодеяния сократи в два раза, лжесвидетельствовать прекращай… Так-то вот!

— А кроме диеты? — скулила несчастная.

— Н-ну, можно ещё с утра духовную гимнастику попробовать. Скажем, врага своего попрощать… Поначалу разиков этак семь, не больше, а то, знаешь, с непривычки и душу надсадить недолго… Да я тебе все упражнения на бумажку выпишу…

Текст, конечно, можно было бы вывести и на принтере, однако имидж требовал написания вручную. Промурыжив посетительницу ещё минут десять, Ефрем вручал ей нечто слегка напоминающее клочок пушкинского черновика, после чего вновь передавал бразды питомцу и удалялся на прямоугольный балкончик чуть просторнее посылочного ящика. На углу железных перил гнездились солнечные часы, древнее устройство, изготовленное безымянным волхвом незадолго до Крещения Руси. Врали они безбожно. Недовольно фыркнув, колдун ногтем переводил тень от стерженька на полделения и возвращался в комнату, где его ждала неизбежная разборка с Портнягиным.

— Ты меня чему учишь? — заходился Глеб, спровадивший к тому времени клиентшу. — Колдовать? Или мозги тёлкам пудрить? Так это я и раньше мог! Что ж мне, всю жизнь на подхвате торчать?

«Въедливый… — дивился про себя Ефрем. — Того и гляди по уху смажет! Может, и впрямь из него что получится…»

Тем не менее доверить воспитаннику первую женскую судьбу он рискнул лишь к началу августа.

* * *
Она вошла без стука и столь стремительно, что Глеб едва успел ухватить за шкирку учёную хыку, алчно устремившуюся из подкроватных недр к незваной гостье.

— Ефрем Нехорошев… — задыхаясь, произнесла вошедшая. — …здесь живёт?

Со стола запоздало упала вилка.

— Значит, так… — с гаденькой улыбкой изрёк старый колдун, переводя честные пуленепробиваемые глазёнки с посетительницы на ученика и обратно. — Нехорошев — это я, только женщины, матушка, того… не по моей части… Вот специалист, прошу любить и жаловать…

У Глеба стало холодно в животе, он разжал пальцы — и хыка, обиженно ворча, убралась восвояси. Нагнулся, подобрал вилку, положил на стол. Этого дня он ждал два долгих месяца.

— Нет, позвольте… — возмущённо начала гостья — и примолкла. Перед ней стоял рослый юноша с неподвижным суровым лицом и загадочно бесстрастными глазами. Это подкупало.

— А я пока пойду прогуляюсь… — тихонько примолвил Ефрем.

Гостья была сухощава, стремительна в движениях и тверда на ощупь. Во всяком случае, локоток, за который Глеб галантно её поддержал, помогая усесться в кресло, по прочности не уступал чугуну. Такое чувство, что Бог сотворил эту даму из ребра батареи парового отопления.

Закурила и принялась рассказывать, время от времени яростно выбрасывая дым из ноздрей. Она — предприниматель. Он — кобелина. Завёл кого-то на стороне. Известно даже, кого именно. Требуется отсушить, а когда приползёт обратно, она с ним, козлом, разведётся.

С задумчивым видом Глеб выслушал историю до конца, затем спросил имя, данное при крещении, и, подойдя к образу Миколы Угодника, затеплил свечу за здравие рабы Божьей Домны. Убедившись в отсутствии копоти, треска и обильных восковых слёз, задул огонёк, вернулся к столу.

— Да, — молвил он. — Дело не в вас. Дело в нём.

— Дело в ней! — сверкнула глазами раба Божья Домна, с размаху гася окурок в пододвинутой пепельнице.

— Фотографии с вами?

— Да. На дискете.

— Ну давайте посмотрим…

На устаревшем громоздком мониторе, разумеется, почивал серо-белый Калиостро, в данный момент сильно смахивавший на лохматый свалявшийся треух. Впрочем, ничего удивительного: сон его был глубок, а в спокойном состоянии астральная сущность кота, как известно, имеет форму шапки.

Прогонять зверя не стали. Включили компьютер, просмотрели фотографии. Кобелина представлял собою нечто затюканное и одутловатое. В разлучнице же Глеб без особого удивления узнал Танюху Пенскую, чьё бескорыстное мужелюбие давно уже вошло на Лысой горе в поговорку. Если эта особа хотела морально уничтожить мужчину, то бросала ему в лицо, что он-де застёгнут на все пуговицы, — и, право, не стоило пояснять, о каких пуговицах речь.

— Понятно… — процедил Глеб. — Капнула месячной крови в вино и дала ему выпить…

Это был обычный Танюхин приём, за что ей не раз влетало от потерпевших, как только о проделке становилось известно.

Обнадёжив и проводив железную леди до порога, Глеб не в силах сдержать волнения вышел на балкончик. С болезненной гримасой потирая предплечье, ушибленное невзначай о жёсткий бюст гостьи, выглянул во двор. Вскоре из дверей подъезда показалась раба Божья Домна и, с доминошным стуком выставляя каблуки на асфальт, направилась к сверкающему, как антрацит, джипу. Отбыла.

Возвратясь к монитору, Глеб ещё раз всмотрелся в одутловатые черты неправедного мужа, затем в избытке чувств погладил по башке спящего Калиостро — и ласковая ладонь была немедленно исхлёстана кошачьими ушами.

* * *
Кончалась первая неделя августа. Илья Пророк уже совершил с особым цинизмом свой антиобщественный поступок, и вода в озёрах заметно похолодела. Продравшись сквозь заросли богохульника, Глеб разулся, подсучил штанины повыше и, зайдя в пруд по колено, приступил к сбору свежих ингредиентов.

Вчерашняя попытка отвадить кобелину от Танюхи обернулась очередным пролётом. Хлопнув в ресторане «Мёртвый якорь» стопку водки с отворотным зельем (спасибо Алке Зельцер, работавшей там официанткой!), негодяй двинулся отнюдь не домой, но опять-таки к известной особе, у которой и заночевал. Одно из двух: либо сваренное Портнягиным пойло отличалось замедленным действием, либо усохший и сморщенный корешок, извлечённый из холодильника, успел утратить отталкивающие свойства. Как хотите, а слова остудного заговора («…как кошка с собакой, как хохлы с москалями…») Глеб перепутать не мог!

Неделю назад он начал с того, что попробовал вправить мозги изменщику, воздействуя на него через фотографию. Молодым людям вообще свойственно переоценивать свои возможности. Естественно, успеха попытка не возымела, поскольку требовала куда более высокой квалификации.

Ничуть не обескураженный первой неудачей, Глеб решил перейти к средствам попроще и понадёжнее: нашептал на медвежье сало, которым раба Божья Домна следующей ночью тайно смазала преступный орган неверного супруга — и вновь безрезультатно.

После такого облома акции Глеба Портнягина заметно упали. Железная леди стала поглядывать на него несколько вопросительно, а Ефрем — с откровенной ехидцей. Не иначе ждал, что вот-вот запаникует ученичок, кинется к наставнику за советом, а то и за помощью. Ну, жди-жди…

Портнягин выбрался на осклизлый отлогий берег и призадумался. В отличие от артистов цирка, повторяющих на публике один и тот же трюк, пока не получится, он исповедовал прямо противоположный принцип: в случае провала немедленно пробовать что-либо другое. Беда, однако, заключалась в том, что колдовской его арсенал был пока ещё крайне скуден. Хотя… Если не удалось отворожить кобелину от Танюхи, почему бы не попытаться приворожить его к Божьей рабе Домне? Тоже ведь вариант…

Портнягин бросил пластиковый пакет с водяной растительностью под вербу и, наскоро вытерев ступни, принялся обуваться.

* * *
— Ну и как оно? — полюбопытствовал старый колдун Ефрем Нехорошев, завидев в дверном проёме озабоченную физию Глеба.

— Всё по плану, — заверил ученик, выхватывая из шкафчика крохотный пузырёк тёмного стекла и вновь устремляясь к выходу.

Подопечного своего он обнаружил за столиком летнего кафе, где тот собирался побаловаться пивком. Задуманное было выполнено дерзко и молниеносно: на пару секунд отведя жертве глаза, Глеб мимоходом выплеснул содержимое склянки в высокий пластиковый стакан. Подопытный мотнул плешью, стряхивая внезапную одурь, и, проморгавшись, поднёс одноразовую посудину к губам. Глоток… второй… третий… Затем поперхнулся, вскочил и ринулся к стойке — выяснять, что за отраву ему налили.

Пока скандалист препирался с барменом, возле столика возник местный алкаш с землистым, раскромсанным морщинами рылом и, не кочевряжась, проглотил остаток осквернённого пива.

Дальнейшее достойно удивления. Судя по всему, зелье на кобелину, как и в прошлый раз, ни малейшего воздействия не оказало. Зато причастившийся пойла бомж спустя полчаса уже шастал вокруг особняка железной леди, хрипло исполняя некое подобие серенады, и даже начертал на воротах пронзённое сердце, за что был нещадно травлен бультерьером.

Что предположить? Или раба Божья Домна достала супруга до такой степени, что его теперь не проймёшь ничем, или кобелина умнее, чем кажется, и заранее принял меры. Скажем, опоясался лыком по голому телу. Ещё, говорят, против колдовских штучек хорошо помогают крапива, плакун и радиоактивная трава чернобыльник. Но лыко надёжнее.

Самое печальное, что в запасе у Портнягина оставалось одно-единственное чародейство, вдобавок не имеющее прямого отношения к вопросам любви и верности, а именно — заклясть порог.

Глеб поймал такси и велел ехать на Лысую гору.

* * *
Фонари во дворе, как водится, не горели. Бледная, в синяках, луна бессмысленно пялилась на плотные кусты по обе стороны Танюхиного подъезда и на исковерканные конструкции, бывшие когда-то детской игровой площадкой.

Конечно, Глебу Портнягину без крайней нужды не стоило бы появляться после захода солнца в этом районе, однако в том-то и дело, что нужда давно уже стала крайней. Бог с ней с гордостью — на кону стояла карьера колдуна в целом.

Три ступеньки плоского порожка Глеб постарался заклясть как положено. Ловушка представляла собой род энергетического капкана: ступившему в неё грозил мгновенный пробой позитива на землю — и, как следствие, необоримый страх. Разум отказывался вообразить придурка, который, вляпавшись однажды в подобную жуть, рискнёт это повторить!

Время от времени из лунного полумрака к подъезду устремлялась серая тень — и обязательно вздрагивала, коснувшись подошвой первой ступени. Капкан был именной, настроенный на конкретного человека, и тем не менее отрицаловкой от него шибало крепко. Недаром же подвыпившие подростки перекочевали сегодня всей тусовкой в противоположный конец двора!

К половине двенадцатого показался конкретный человек. Шёл, подлец, и, насколько можно было судить, улыбался. Не дойдя до подъезда пяти шагов, внезапно прикипел к асфальту, и на одутловатых чертах обозначилась тревога. Почуял, значит. Поколебавшись с минуту, опасливо подобрался поближе. Занёс ногу — и снова опустил. Неужто догадается обойти?

Есть! Наступил! Приглушённый вопль — и гуляку отбросило от крыльца. Сейчас побежит… Нет. Вернулся и… Глеб глазам своим не поверил: с обезумевшим лицом, подскуливая от ужаса, кобелина тем не менее одолевал уже третью ступеньку. То ли Танюхины чары оказались сильнее, то ли впрямь лыком опоясался…

Одолел. И тогда из непроглядной черноты подъезда навстречу ему шагнул огромный Портнягин. Он был страшен.

— Падла!.. — широко, по-львиному разевая пасть, неистово исторг он. — Да я ж тебя сейчас… в гроб! в рог! в Святую Троицу!.. Ещё раз встречу у Танюхиного дома…

Ах, как удирал кобелина! Как он, пакостник, улепётывал! Несмотря на многочисленные синяки, кривая луна светила достаточно ярко, давая Глебу полную возможность насладиться отрадным зрелищем.

— Ноги вырву!.. — кровожадно досылал он вослед. — Спички вставлю!.. Глаз натяну!..

Выдохся. Умолк. И в тот же самый миг мягкие женские руки обняли его сзади за шею. Портнягин похолодел.

— Глебушка… — услышал он хрипловатый вкрадчивый голос Танюхи Пенской. — Глупенький… Ревнивый… Да у меня же с ним ничего и не было…

Глеб вырвался — и побежал.

Ответное чувство

Любимая!
Меня вы не любили.
С. Есенин
— Значит, жизненные, говоришь, неурядицы, — скроив то ли сочувственную, то ли скептическую гримасу, молвил старый колдун Ефрем Нехорошев. — А у кого их, мил человек, нету?

— Но не до такой же степени! — возрыдал клиент. — Погубит она меня, живьём съест! Уже, можно сказать, погубила…

В глазах его стоял ужас. Во весь рост.

Ученик чародея Глеб Портнягин (он сидел за столом и мастерил куколку из воска) прервал на миг творческий процесс и окинул гостя оценивающим взглядом искоса. Опять страдалец. Явно жертвенная натура. В каждом движении — мольба, надлом, немой упрёк. Вдобавок внешность самая смехотворная: крысиная мордочка, стёсанный подбородочек, усики щетинкой. Такого — да чтоб не погубить?

Глеб усмехнулся и, взглянув на календарик, решительно изваял и прилепил к восковому тулову детородный орган. Как известно, для изготовления мужских фигурок наиболее благоприятные дни — понедельник и четверг, для женских — среда и пятница. Пару дней назад к Ефрему Нехорошеву обратилась за помощью молодая супружеская пара, причём порознь, не сговариваясь, и каждый умолял, чтобы дражайшая половина как-нибудь случайно не пронюхала об этом его (её) визите. Причина обычная: блудливы были оба, как Соломон, и ревнивы, как Иегова.

Ефрем посоветовал самое простое: вшить в трусы партнёра волосок (можно даже без заговора), ну и, понятное дело, помочиться через обручальное кольцо. Ни то, ни другое не сработало. Прибегнуть же к такому сильному средству, как «завязка», молодожёны не рискнули, честно предупреждённые о том, что данный вид порчи в большинстве случаев ведёт к импотенции у мужчин и фригидности у женщин.

Оставалось одно: изготовить так называемый вольт.

Ни муж, ни жена художественными способностями не обладали, поэтому лепкой пришлось заняться Глебу. Поскольку выпала эта радость на понедельник, куколку он, естественно, ваял мужскую. Потом обманутой супруге предстояло впечатать в воск обрезки ногтей и волос любимого человека, окунуть фигурку в воду с капелькой собственной крови, наречь при зажжённых свечах именем изменника, завернуть заготовку в тёмную натуральную ткань — и, выждав сутки, завязать на восковых гениталиях свой волосок со словами: «Со мною стой, а с чужой лежмя лежи!»

Что касается куколок женского пола, то, как с ними поступать в таких случаях, Портнягин не представлял, но надеялся услышать об этом послезавтра, когда Ефрем будет с пояснениями вручать молодому рогоносцу восковое изделие номер два.

А пока он трудился праксителем (почему-то Глеб был уверен, что это не имя, а профессия), старый колдун неспешно разбирался с очередным клиентом.

— И как же это она тебя, Митрич, погубила? — без особого интереса выспрашивал он.

— Известно как, — с тоской отвечал крысоподобный Митрич. — Разорила вчистую, вот-вот квартиру отберёт…

— Стерва… — одобрительно заметил колдун.

— Не то слово! — округляя глаза, шёпотом подхватил клиент.

— Другую себе найти не пробовал?

Бедняга вздрогнул и, ощерившись по-суслячьи, оглянулся на распахнутую в прихожую дверь. Сильно, видать, был замордован совместной жизнью.

— Да вы что? — испуганно сказал он. — Тут же перед людьми опозорит! А то и посадит… Были уже случаи, были!

— А-а… — сообразил кудесник. — Так ты у неё, выходит, ещё и не первый?

Митрич уставился, заморгал.

— Н-ну… д-да… А как же! Конечно…

Колдун покряхтел, поскрёб ногтями впалый старческий висок, покосился на ученика.

— Чует моё сердце, Глебушка, — с прискорбием известил он, — лепить тебе третью куколку… — Снова повернулся к страдальцу. — Сам-то её любишь? Или одна только злоба осталась?

На крысиной мордочке отразилось отчаяние. Плечи просителя бессильно опали.

— В том-то и дело, что люблю, — со слезой признался он. — До сих пор. Несмотря ни на что… Я ж её, суку, защищал! Умереть был за неё готов! Да и сейчас тоже… Всю жизнь ей отдал!

— Даже так? — мрачнея, пробормотал Ефрем.

— Не знает уже, как меня ещё унизить, — взахлёб продолжал жаловаться Митрич. — Снюхалась с какими-то… прости Господи, мерзавцами… жуликами, карьеристами…

— Стало быть, выгоду имеет, — вздохнул колдун.

— Да нет там никакой выгоды! — взвыл клиент. — Обирают они её, дурёху, обирают! А случись что-нибудь, не дай Бог, за грош ведь продадут! За медный грошик… Но даже не в этом дело! Всё бы простил! Равнодушие меня убивает, равнодушие её…

— Короче! — прервал колдун начинающуюся истерику. — Что надо? Приворожить?

— Да! — истово выдохнул несчастный, уставив на Ефрема исполненные надежды глаза. — Неужели получится?

— Ну а почему ж нет? — невозмутимо отозвался старый чародей. — Фотографию принёс?

— Вот… — На Божий свет из внутреннего кармана явился незапечатанный конверт.

— А зовут как?

Почему-то этот вполне естественный вопрос привёл Митрича в замешательство.

— Т-то есть… что значит…

— Ну, кого присушивать будем?

— А я разве не сказал?

— Нет. С самого начала твердишь: она, она… А кто она?

— Родина… — с запинкой выговорил тот.

Колдун поморщился.

— Фамилия мне не нужна. Имя давай.

Клиент растерялся окончательно.

— Ну так… Какое тут имя? Отчизна…

Несколько мгновений старый чародей недоверчиво смотрел на сконфуженного, часто помаргивающего гостя. Потом молча забрал у него конверт, извлёк фотографию. Снимок был, несомненно, взят из Интернета, распечатан на принтере, а сделан со спутника.

— Так… — приходя в себя, проговорил Ефрем Нехорошев. — По лестнице сам спустишься или Глеба попросить, чтоб помог?

* * *
По лестнице клиент предпочёл спуститься сам.

— По-моему, псих, — искренне поделился Глеб. — Во даёт! Отчизну ему приворожи…

Колдун был хмур и задумчив. Не стоило, конечно, вот так напрямую выдворять клиента — примета плохая.

— Мало ли извращенцев… — проворчал он. — Есенина взять. Тоже ведь: «Я люблю Родину! Я очень люблю Родину…» Хотя этот-то на всё кидался: что шевелится, что не шевелится. Дерева стоячего не пропускал. «Так и хочется к сердцу прижать обнажённые груди берёз…»

— Ну… к сердцу же… — вступился за любимого поэта отбывавший срок Портнягин.

— А дальше-то? — огрызнулся колдун. — «Так и хочется руки сомкнуть над древесными бёдрами ив…» Это уж не к сердцу, это к чему другому. Ежели по науке: дендрофил, выходит…

Раз и навсегда нацепив личину полуграмотной запойной деревенщины, Ефрем Нехорошев тем не менее подчас забывался и заставал собеседника врасплох неслыханным заморским словцом. А Глебу, между прочим, за малейшую иностранщину чертей выписывал.

— Слышь… — решился он наконец. — Ты этого болезного поди всё-таки верни. Куколку потом долепишь. А то нехорошо выгонять-то…

Портнягин выглянул в окно. Узкая понурая спина обманутого Родиной клиента обнаружилась почти у самой арки. Ученик чародея легко вскочил на хлипкий подоконник и, отворив форточку, гаркнул.

— Идёт, — сообщил он пару секунд спустя, с той же лёгкостью спрыгивая на пол.

Можно было, конечно, сколдовать «зазыв», то есть упереться раскинутыми руками в косяки входной двери и пробормотать простенький приманивающий заговор, но, во-первых, срабатывает это не сразу, во-вторых, далеко не всегда получается.

— А что? — с весёлым вызовом сказал юноша. — Возьми да приворожи! Глядишь, Президентом станет…

— Нашим? — язвительно переспросил ядовитый старикашка. — Не уверен. Шут его знает, что у него там за страна сфотографирована и откуда он родом вообще! Больно морда не здешняя. Присушишь к нему ненароком какой-нибудь Израиль… или Татарстан… Отвечай потом… на международном уровне!

— А! Так, значит, присушить всё-таки можно?

— Ох, не ведаю, Глебушка, не пробовал. Политики не люблю. С ней ведь, с политикой, только свяжись… не развяжешься…

— Да-а… — покручивая головой, протянул Портнягин. — А я, главное, слушаю — удивляюсь: где это он такую бабу позорную откопал? А он — вон чего…

В прихожей нежно заныла с опаской приотворяемая входная дверь, и слегка задыхающийся голос вернувшегося Митрича (лестницу он, надо полагать, одолевал бегом) спросил не без робости:

— Можно?

— Проходи, садись… — насупив кудлатые брови, отрывисто велел колдун. И, выждав, пока патриот-рогоносец примет в облезлом гостевом кресле исполненную почтения позу, прямо приступил к делу: — Может, не будем державу трогать, а? Тебе чего по жизни-то надо? Деньжонок там, льготишку какую-никакую… чтобы квартиру за долги не отобрали… Что ещё?

— Н-ничего…

Чародей бросил сердитый взгляд на откровенно скалящегося Глеба — и тот счёл за лучшее снова убраться за стол, где взял уже готовую куколку и, осмотрев для виду, решил, что и так сойдёт.

— Ну давай я тебе амулетишко на удачу вырежу, — чуть ли не заискивающе предложил гостю Ефрем.

Тот усомнился, отупел лицом:

— Э-э… талисман?

— Нет. Талисман — это так, пустышка. Носишь его при себе и веришь, будто помогает. А вот амулет — это, брат, штука серьёзная, умственная… Его ещё не всякий мастер изготовит. Амулет тебе и удары судьбы смягчит, и от злых людей обережёт…

Митрич колебался. Глядя со стороны, можно было подумать, что ему предлагают уступить право первородства за чечевичную похлёбку. Затем крысиное личико отвердело, преобразилось, стало едва ли не вдохновенным. С такими лицами восходят на эшафот. Во имя идеи.

— Нет! — выдохнул он, преодолев соблазн до конца. — Дело принципа, понимаете? Тут же не в личной удаче вопрос… Это моя держава! Я её люблю! Бескорыстно, учтите! Но почему безответно? Должна же быть какая-то справедливость…

Ефрем Нехорошев зарычал, вскочил с табурета и, запахнув халат, заходил из угла в угол, провожаемый боязливым взглядом клиента.

— Эх!.. — с досадой вскричал колдун, резко поворачиваясь к креслу. — Голова твоя два уха! Любит он бескорыстно! Потому вы так, дурики, и зовётесь: лю-би-те-ли! Ты в котором веке живёшь? В двадцатом или в двадцать первом? Сейчас век профессионалов! Во всём! От веры до патриотизма… Знаешь хоть, чем профессионал от дилетанта отличается? Нет? Да тем, что ничего бесплатно не делает! Уразумел?..

Митрич пришибленно молчал и только вжимался спиной в засаленную обивку кресла, почему-то подбирая при этом ноги. Старый колдун Ефрем Нехорошев во гневе был страшен.

— Тебе сколько лет? — гремел он. — Молчи! Сам вижу, что сорок два! Так если ты сорок два года за Родиной ухаживал, а уломать не смог, какая тебе тут присушка поможет?..

— Н-ну… с женщинами-то… говорят, помогает… — отважился перетрусивший до дрожи проситель.

— Сравнил! С женщинами!.. — Чародей приостановился, поостыл. — Да по правде сказать, и с женщинами раз на раз не приходится… — удручённо признался он. — Ты пойми: с помощью приворота настоящей большой любви не добьёшься. Ну, вызовешь половое влечение, ну… Брось ты это дело, Митрич! Давай амулет вырежу, а? Удача улыбнётся, денежки водиться будут…

— Нет, — поёжившись, выговорил упрямец.

— Ну ты ж смотри! — всплеснул обтёрханными рукавами Ефрем. — И откуда вас таких упёртых берут? Так и тянет под статью, так и тянет… Это ж чёрные технологии — то, что ты хочешь! — Сел на табурет, перевёл дух, подумал. — Так, короче, — угрюмо приговорил он. — Фотографий ты мне не показывал, имён не называл. Называл он какие-нибудь имена? — повернулся колдун к ученику.

Глеб Портнягин молча помотал головой.

— И вообще мы с тобой не встречались, — осипшим голосом подытожил Ефрем. — Не был ты у меня и даже не знаешь, в какую здесь сторону дверь открывается…

— Почему? — не понял Митрич.

— Потому что молва пойдёт! Поди разбери, что с тобой после этого приворота стрясётся… Хорошо, если не сработает! А ну как в откат сыграет — что тогда? А? Тогда, мил человек, всё колдовство на твою же задницу и воротится! А кто присоветовал? Ефрем Нехорошев присоветовал… Короче, я тебя предупредил, а дальше живи как знаешь. Заговор на присушку — дам. Про ритуал — расскажу. А уж как ты там из воска будешь страну лепить и на каком ей месте волос навязывать — дело твоё!

* * *
О том, что Митрича отдали под суд, Ефрем и Глеб узнали из газет неделю спустя. Само по себе уклонение от коммунальных платежей, пусть даже и злостное, вряд ли привлекло бы внимание прессы, но, оказывая сопротивление властям, выселяемый, как сообщалось в заметке, укусил пристава — и, видно, хорошо укусил, раз того пришлось госпитализировать.

— Доигрался хрен с бритвой… — угрюмо прокомментировал прочитанное старый чародей. — Допривораживался…

— Может, совпадение? — усомнился ученик. — Его ж так и так выселять собирались…

— Совпадений не бывает, — буркнул колдун.

Расположение духа у обоих было подавленное. Вроде бы и винить себя не за что, а всё равно скверная история. Скверная. Да и погодишка за окном собиралась под стать настроению: серенькая, слякотная. Впрочем, согласно симпатической магии, вполне могло случиться и так, что настроение передалось погоде.

— Что-то я никак не въеду, — с недоумением сказал Глеб. — Почему под суд? Откат, что ли, вышел?

— Хорошо, коль откат… — недобро усмехнулся колдун.

— А что ещё? — опешил ученик.

Ответить Ефрем не успел. Энергетика в помещении дрогнула, помутилась, затем некто бесноватый рванул входную дверь — и в тесную захламлённую комнатку, всхлипывая, ворвалась особа юных лет. Присмотревшись, учитель и ученик узнали в ней прекрасную половину той самой супружеской четы, для которой Глеб неделю назад слепил на предмет приворота пару восковых куколок.

Видимо, ворвавшейся стоило больших трудов не разрыдаться раньше времени, не расплескать отчаяние зря. Едва добежала. Упала в кресло и дала наконец волю слезам, благо водостойкая косметика позволяла такую роскошь.

— И кто же это нас так обидел? — полюбопытствовал старый колдун.

Портнягин прикинул, какое примерно время потребуется Ефрему для приведения гостьи в чувство, и ушёл на кухню мыть посуду. Расчёт оказался верным. К его возвращению слёзы успели иссякнуть — и потерпевшая взахлёб рассказывала об очередной проделке своего, как она выражалась, урода комнатного, накрытого ею в момент измены орального характера.

— Значит, что-то ты, матушка, с обрядом напутала, — сокрушённо молвил Ефрем. — Ну-ка, давай по порядку… Крови в воду капнула?

— Да-а…

— Имя на груди куколки ножом чертила?

— Да-а… Во-от…

В доказательство из сумочки был выхвачен и развёрнут кусок тёмной натуральной ткани. Действительно, торс восковой фигурки украшала глубоко вырезанная надпись: «Гарик».

— А свечей сколько зажгла?

— Пя-ать…

Колдун задумался.

— А повтори-ка, что говорила, когда волос завязывала!

Гостья наморщила лобик и слегка гнусавым от слёз голоском сбивчиво произнесла магическую фразу.

— Дурында ты, прости Господи, — отечески ласково упрекнул её Ефрем. — Язык у тебя, что ли, с подбоем? Чётко надо слова выговаривать. «Лежмя лежи», а не «лижмя лижи». Колданула, называется, на свою голову!

После этих роковых слов молодая особа сама обратилась в подобие восковой фигуры.

— Ой, а как же теперь… — пролепетала она.

— Переколдовывать будем, — развёл руками старый чародей.

* * *
Обговорив условия, гостью отпустили восвояси. Свёрточек из тёмной натуральной ткани отправился в нижний выдвижной ящик комода. Глеб поставил на спиртовку жестяную миску, бросил в неё три свечи — материал для новой куколки — и повернулся к Ефрему.

— Ну ясно, — всё понял он. — Тоже, наверно, оговорился… когда привораживал.

Старый колдун пронзительно взглянул на ученика из-под косматой брови.

— Ты про Митрича?

— Ну да…

— Складно у тебя выходит, — жёлчно позавидовал Ефрем. — Не откат, так оговорка… Нет, Глебушка! С Митричем сложнее. Хотя, с другой стороны, может, и проще. Думается мне: за что боролся, на то и напоролся. Я ж его предупреждал, я ж ему говорил: приворотом любви не добьёшься. А добьёшься только полового влечения…

— Ну!

— Ну вот и поимела…

— Так она ж женского рода!

— А это смотря какие он слова в заговоре употребил, — тонко заметил старикан. — Родина-то, по Фрейду, вагинальная символика, а Отечество-то — фаллическая…

Двадцать пятая

Когда цензор одну половину фразы вымарывал, а в остальную половину, в видах округления, вставлял: «О ты, пространством бесконечный!» — даже и в то время я понимал. Отсеку, бывало, одно слово, другое от себя прибавлю — и понимаю.

М. Е. Салтыков-Щедрин
Астральные течения существуют повсюду. В сельской местности и на газонах их направление легко проследить по протоптанным в траве стёжкам. Зрелище народного гулянья, отснятое на видеокамеру с вертолёта, позволяет запечатлеть процесс в движении. В городах астральные потоки обычно устремляются параллельно электрическим проводам, иногда лишь перекидываясь с одной стороны улицы на другую и побуждая пешехода перейти проезжую часть в неположенном месте. Сотрудники милиции прекрасно знают расположение таких аномалий и пасут нарушителей именно там.

Человек, спешащий по делам, подобен океанскому лайнеру — с тупым упорством следует он заданным курсом, почти не подвергаясь боковому сносу, разве что притрёт его разок в толкучке к стене дома или, напротив, выжмет на ту же проезжую часть. А вот человек, вышедший на прогулку, скорее уподобляется дрейфующему айсбергу — плывёт себе, влекомый незримыми струями, пока в него не впишется сдуру какой-нибудь спешащий по делам «Титаник».

Астраловорот, издавна сложившийся вокруг памятника жертвам инквизиции, обычно подхватывал гуляющего и, помотав его по площади, либо утыкал физией в стеклянную дверь кафе «Старый барабашка», либо проносил мимо — прямиком в ворота сквера, где течение утрачивало силу и прогуливающемуся ничего больше не оставалось, как, малость поколебавшись, плавно осесть на одну из садовых скамеек.

Примерно в такой ситуации оказалась юная женщина с несчастным личиком, приостановившаяся посреди промытого ночным дождём сквера. Асфальт был влажен, листва дышала свежестью, но лавки, судя по тому, что везде уже кто-нибудь да сидел, успели просохнуть. Залётный ветерок (физический, не астральный) тронул мелкие прозрачные лужицы — и по лбу молодой особы тоже пробежала лёгкая рябь морщинок.

Затем бровки пришелицы слегка вздёрнулись — очевидно, узнала в одном из отдыхающих своего знакомого. На ближней к ней скамье сидел, откинувшись, рослый молодой человек — то ли сильно призадумавшийся, то ли хвативший какой-то дряни: глаза у юноши были студенистые, незрячие, хотя ушных затычек с проводками, обычно сопутствующих такому состоянию, не наблюдалось.

— Глеб? — неуверенно окликнула молодая особа.

Несколько мгновений сидящий продолжал пребывать в неподвижности, затем глаза его разом утратили стеклянный блеск, осмыслились, навелись на резкость.

— А! Олька! — обрадовался он. — Присаживайся. Будь как дома.

— С тобой всё в порядке?

— Не обращай внимания, — успокоил юноша. — Так… Чуток потренировался в астрал выходить…

— Ах, да, — припоминая, медленно проговорила она. — Ты же, говорят, теперь ученик колдуна… — Подумала и опустилась на скамью рядом с тем, кого звали Глебом.

— И не просто колдуна, — многозначительно добавил тот. — А самого Ефрема Нехорошева.

— Серьёзно? — Она задумалась на секунду. — Надо было мне сразу к вам обратиться…

— Случилось что-нибудь?

Ответила Ольга не сразу. По лбу её, вновь совпав с порывом ветерка, пробежала тревожная рябь морщинок.

— Игорька моего отсушили, — призналась она. — Охладел, на сторону смотрит…

Лицо её собеседника стало суровым. Любовь у Игорька с Олей длилась с восьмого класса, и посягнувший на их союз посягал тем самым на школьные воспоминания Глеба.

— А к кому обращалась?

Ольга назвала фамилию специалиста. Фамилия была, конечно же, известна ученику чародея. Не столь громкая, как у Ефрема Нехорошева, но всё равно владелец её заслуживал уважения: профессионал, не шушера какая-нибудь с проспекта.

— И что сказал?

Пожала плечиком:

— Сказал, что никакой отсушки не было. Всё, видно, само собой вышло…

— Так не бывает, — убеждённо возразил Глеб. — Под порогом смотрели? — Не дожидаясь ответа, достал из нагрудного кармана крохотный пластиковый пакетик с необычайно длинной иголкой внутри и предъявил его бывшей однокласснице. — Тоже до развода дело доходило, — сообщил он. — А позавчера, видишь, что у них в тряпке нашёл?

Ольга безрадостно осмотрела пакетик с иглой, оказавшейся, впрочем, двумя иглами, примотанными одна к другой посредством ниточки.

— Нет, — сказала она. — Под порогом у нас всё чисто…

— Почтовый ящик проверяла?

— Н-нет… А разве?..

— Это в прошлом веке в основном под порог подкидывали! — сумрачно поведал Глеб. — Сейчас больше в ящики суют. Халявные календарики, газеты, предвыборные плакатики всякие, пепел, шприцы — и всё, учти, заговорённое… На прошлой неделе одному с Божемойки бумажку подложили. В виде бланка с печатью. Так пацан под суд загремел… Компьютер есть?

— А как же!

— Имей в виду: через спам тоже порча лезет… Ты, как какую рекламку по электронной почте получишь, сразу смотри: удваиваются в первых строчках буквы или не удваиваются. Если удваиваются — убивай, не читая…

— Молодые люди! — вмешался в их беседу чей-то неестественно жизнерадостный голос. — Вы уже определились, за кого будете голосовать?

Взглянули. Перед скамьёй, лучась щербатой улыбкой, переминался мужичок бомжеватого вида с кипой ярких глянцевых листовок политического характера, от которых так и разило негативной энергетикой. Ученик чародея нахмурился и, создав большую шарообразную мыслеформу: «Ползи отсюда! Видишь, разговариваем?», — послал ее бестактному разносчику порчи.

— Понял, — озадаченно произнёс тот и, обратив улыбку к следующей скамейке, двинулся охмурять другую жертву.

— А сама что думаешь? — продолжал допытываться Глеб.

— Вот, — сказала несчастная Оля, извлекая из сумочки книгу с вооружённым мужчиной на обложке. — Ты же знаешь, он всегда про шпионов читать любил. Как подарили ему на день рождения этот шестнадцатитомник, так всё у нас и разладилось…

— Кто подарил?

— Машка! Почему я и заподозрила…

Глеб осторожно принял в руки полиграфическое изделие, оглядел корешок, обрез, прочёл имя автора, заголовок. Роман Романов. «Приказано долго жить».

— Колдун смотрел?

— Смотрел… Говорит, книга — как книга.

Глеб и сам уже видел, что книга — как книга. Не в пример листовкам, отрицательной энергетики маловато.

— Он её даже как-то там по вьетнамскому гороскопу проверял… — робко добавила Оля.

Ученик чародея презрительно скривил рот.

— Вьетнамцы! — выговорил он. — Кота от кролика отличить не могут, а туда же, гороскопы составляют… — Взвесил книгу в руке, задумчиво двинул бровью. — Ты мне её не дашь — Ефрему показать?

— Господи! Да конечно же!

— А если я её… это… распотрошу немножко?

— Да хоть совсем сожги! Лишь бы толк был…

* * *
Вернувшись с прогулки, старый колдун Ефрем Нехорошев застал ученика за несколько необычным занятием: склонясь над освобождённым от всего лишнего столом, Глеб Портнягин завершал ликвидацию книги Романа Романова «Приказано долго жить» как единого целого. В данный момент он водил магнитом над разъятым на слои корешком, пытаясь обнаружить заговорённую иголку.

Пользуясь таким случаем, серо-белый кот Калиостро оккупировал монитор, где, расположившись со всеми удобствами, приводил себя в порядок: астральная его сущность сосредоточенно выкусывала флюиды — физическая слепо копировала движения астральной.

— Смежную специальность осваиваешь? — осведомился со смешком колдун. — В переплётчики податься решил?

Кот вскинул голову, но, сообразив, что обращаются не к нему, фыркнул и вернулся к прерванному занятию.

— Да вот, — с досадой бросил Глеб, откладывая магнит, — второй час бьюсь — нигде ничего…

Заинтересовавшись, старый чародей приблизился к столу, взял двойной книжный листок, повертел, хмыкнул.

— Ну правильно. Нигде ничего… А что должно быть?

— Подружку встретил, — хмуро пояснил Глеб. — Мужа у неё через эту книжку отворожили. Получил шестнадцать томов в подарок — ну и…

— А-а… — Колдун поднёс лист поближе, всмотрелся попристальней. Изучал долго. — Подружку Олей зовут? — внезапно спросил он.

— Да…

— А разлучницу — Машей?

— Откуда знаешь?

Сухие старческие губы сложились в довольную полуулыбку.

— Прямого колдовства здесь нету… — известил Ефрем. — А без чёрных технологий не обошлось. На, прочти…

— Где?

— Всю страницу. С начала до конца.

Глеб пробежал глазами текст. Нормальный триллер. Пять выстрелов. Два трупа.

— И что?

— Ещё раз читай! — осерчал колдун. — Только внимательней, слышь?

Глеб прочёл ещё раз. Пять выстрелов. Два трупа.

— Да что ж вы за народ такой? — начал уже закипать Ефрем. — Давай тогда вслух!

Глеб пожал плечами и стал читать вслух. Если старый колдун выходил из себя, лучше ему было не перечить. На мониторе занервничал серо-белый Калиостро, очень не любивший, когда люди начинают говорить чужими голосами.

— «Услышав шорох, — заунывно оглашал ученик чародея, — Сникерс молниеносно повернулся на триста шестьдесят градусов и вскинул оружие…»

Осёкся. Заморгал.

— Ну! — нетерпеливо прикрикнул Ефрем.

— «Брось свою Ольку, — не веря, с запинкой прочёл Глеб. — Уйди к Маше…» Что это?

— Двадцать пятая строка… — угрюмо сообщил кудесник. — Страшная штука. Вроде двадцать пятого кадра, только хуже, опаснее. В некоторых странах даже закон против неё приняли. В электронном виде эту пакость ещё как-то, говорят, вылавливают, а уж в бумажном — и пробовать бесполезно… Сколько, говоришь, ему томов подарили?

— Шестнадцать…

— Все шестнадцать — в огонь!

— Погоди! — опомнился Глеб. — А сам-то ты как её углядел? Эту двадцать пятую строку!

Старый чародей хмыкнул, приосанился.

— Думаешь, колдовство? — самодовольно переспросил он. — Экстрасенсорика всякая?.. Нет, Глебушка, нет. Просто в мои времена принято было всё подряд читать. Это теперь книжки не жуя глотают, да ещё и на курсы скорочтения записываются, а мы-то по старинке — каждую строчку, каждое слово. Так-то вот…

— Каждое слово?! — Портнягин ужаснулся. — Как в школе на уроке?

— Во-во…

— Замучишься же!

— Ну вот тем не менее… — Кудесник усмехнулся снисходительно и снова стал серьёзен. — Это что! Рассказывали мне: дескать, когда-то давным-давно при советской власти люди между строк читать умели!

— Как это? — обомлел Глеб.

— Сам не знаю, Глебушка, сам не знаю… Не иначе в ментальные слои проникать могли. Физически сло́ва в строчке нет, а ментально — присутствует. Такие, говорят, чудеса творили! Положат перед человеком чистую страницу — так он, представляешь, сам всё за автора возьмёт и домыслит…

Проклятьем заклеймённый

Тени убитых являются,
Целая рать — не сочтёшь.
Н. Некрасов
Лето кончалось великой сушью. Пойма Чумахлинки жаждуще глядела в безоблачное небо глубоко запавшими озерцами. По обмелевшему ерику шлёпала днищем допотопная «казанка», толкаемая столь же допотопным подвесным «вихрем». В отличие от какого-нибудь там, скажем, сияющего белизной гидроцикла, обшарпанная дюралька цвета тины вполне естественно вписывалась в окружающую природу и казалась близкой роднёй серому от пыли татарнику и мохноногим ивам. Мохноногость их была отнюдь не видовым отличием, а скорее плодом излишней доверчивости: во время разлива стволы оказались целиком под водой и на радостях выбросили путаницу нитевидных корешков — теперь высохшую и омертвевшую.

Местные дачники сваливали в протоку что попало: от проржавевшей сетки-рабицы до битого кирпича и стеклотары. Обитающий в двигателе моторыжка (нечисть бывалая, многое повидавшая) поначалу сильно беспокоился за вертикальный вал. В то время как во всём цивилизованном мире эта деталь традиционно представляет собой стержень круглого сечения, в «вихре» она, по строгим законам безумия, склёпана из двух стальных полос. Скрутить её в сверло, ударив гребным винтом о неровности дна, — раз плюнуть. Будь на месте моторыжки заморский гремлин, он давно бы уже принял меры, учинив тревожный стук изнутри или что-нибудь ещё в том же духе. Однако в «вихре» никакой гремлин не выживет. Судите сами: непомерно огромный выхлопной патрубок свисает неприличнейшим образом, вода в редуктор проникает с лёгкостью, при откидывании мотора топливо вечно проливается в поддон. А перегрев поршней, а пригорание колец, а неразъёмная тяга реверса…

Но даже если бы выжил! Местного жителя на голый стук в моторе не возьмёшь. Обложит мультиэтажно — пожалуй, не зарадуешься. Мат, он ведь на любой энергетике отзывается крайне болезненно, даже на привычных к загибам моторыжках. Что уж там говорить об изнеженных продвинутыми технологиями гремлинах!

Впрочем, вскоре чумазая лопоухая нечисть ощутила с удивлением, что ей кто-то помогает. Некая сила вовремя налегала на румпель, облегчая поворот, сгоняла избыточное тепло с толстостенных чугунных цилиндров. Хозяин — вне подозрений. Значит, пассажир.

Так оно и было. Ученик старого колдуна Ефрема Нехорошева Глеб Портнягин сам чувствовал, что путешествие может прерваться в любую секунду, и в меру своих пока ещё скромных возможностей всячески старался этого избежать.

— Значит, думаешь, прокляли вас? — расспрашивал он между делом владельца лодки — худющего, сизого от загара парня, вся одежда которого состояла из закатанных до колен камуфлированных штанов и лыжной шапочки.

— Ну! — отозвался тот, блеснув зубом из жёлтого металла. — В позапрошлом году Пашок дядь Славу спалил — ну а тот, видать, обиделся… Взял и проклял.

— Как?

— Как ещё проклинают? Обыкновенно. Вернулся весной с города, гля-а: от дома головешки одни…

— Он что, ваш дядя Слава, в городе зимует?

— Городской… Укроп Помидорыч… Дядь Сёмин дом у наследников за полсотни баксов купил — под дачу. Ну вот… Перезимовал, приехал, гля-а: а там зола одна… Мы тоже собрались: вся деревня, все пятеро. Баб Маня, баб Варя, дед Никодим, мы с Пашком. Смотрим, как горевать будет…

— И Пашок с вами?

— Йех! А как же! Зря поджигал, что ли?

— Поджигал-то зачем?

Юное испитое лицо приняло несколько озадаченное выражение.

— Ну… — промолвил в затруднении кормчий. — Зима же… тоска, тоси-боси…

Внезапно дюральку занесло и неумолимо повлекло кормой на рукотворный риф, придурковато скалящийся обломками силикатного кирпича. Лишь совместными усилиями рулевого, пассажира и моторыжки удара удалось избежать. Странно. Течения практически нет, нечисть в ериках обычно тихая, незадиристая. Хотя всяко бывает. Выплеснул кто-нибудь из местных в протоку пару вёдер барды — вот и закуролесил водяной дедушка, лодки ворочать принялся…

— Как же он вас проклинал? — вернулся к начатому разговору Глеб.

— Как-как! Запросто… Как! Зачерпнул золы и сдул с ладошки на все четыре стороны…

— Говорил при этом что-нибудь?

— Не-е… Повернулся да пошёл. Больше мы его здесь не видели. Может, где в другой деревне дом купил…

— А какой он из себя?

— Лысый, бородатый… На Льва Толстого похож.

Портнягин задумался. В какой-то степени все пожилые колдуны похожи на классиков с бородами. Не на Льва Толстого — так на Некрасова… Колдун дядя Слава. Живёт в городе. Кто бы это мог быть?

— Так. Проклял. И что?

— Ну и началось… Месяца не прошло — Пашок на мотоцикле в столб вмазался, ногу размозжил…

— Выжил хоть?

— Выжил… Ногу только выше колена оттяпали. Ничего. Научился с одной ногой на мотоцикле гонять… И что ж ты думаешь? На следующий год опять в столб вмазался! Вторую оттяпали…

— И как же он теперь?

— Руками заводит…

Бережок слева стал помаленьку понижаться, потом разом упал ниже уровня глаз. По ту сторону распахнулась, сверкнула Чумахлинка. Над самой её поверхностью летел дикий гусь. Вернее, даже не летел, а словно бы стелился прыжками, отталкиваясь от воды кончиками маховых перьев. Туловища у него, как и у всех диких гусей, считай что не было: голова, шея, крылья, лапы, хвост — и всё.

Кормчий проводил птицу взглядом, сплюнул за борт и неожиданно запел, хрипловато, но с чувством:

А я остай-юся с тобой-ёй,
роднай-я навек сторона!
Не нужно мне солнце чужой-ёй-ёй…
— А остальные? — прервал его Глеб.

— И остальным досталось, — беспечно отвечал певец. — Баб Варю отнесли, дедка тоже скоро отнесём…

— Плох?

— Да не то чтобы плох… Знак ему был.

— Что за знак?

— Бадик он баб Варин взял… Ну, когда хоронили, на память там, тоси-боси… Опёрся на него разок — бадик хруп! На три части, прикинь… Такие вот дела. И денег — ни копья…

— А с пожара, говоришь, полтора года уже прошло… И ничего хорошего?

Теперь задумался кормчий.

— А знаешь, нет, — признался он вдруг. — Месяца два назад прям счастье попёрло: бабке с дедком пособие принесли, Пашуньке за инвалидность тоже чой-то там накинули, я на рыбе подзаработал. А потом опять всё по новой…

Портнягин понимающе кивнул. Как ни странно, причина кратковременного улучшения жизни в баклужинской глубинке была известна ему лучше, чем кому-либо другому. Именно два месяца назад к его учителю Ефрему Нехорошеву заявился крупный бизнесмен, которому два других не менее крупных бизнесмена задолжали настолько сильно, что не хотели отдавать. Старый чародей посоветовал правдоискателю взять несколько монеток, закопать на сутки в землю, затем подержать под струёй воды, обсушить феном и прокалить на огне, причём каждый из этих обрядов начинать с приговора: «Моё — мне, чужое — обратно хозяину (рабу Божьему такому-то)». Бизнесмен оказался человеком нетерпеливым и решил рабов Божьих не перечислять, имён их не называть, а заклясть всех скопом.

Опасная это штука, безадресное заклинание! За какие-нибудь сутки всё, что было наварено в течение многих лет, вернулось изначальным владельцам, и воротила разорился вчистую, оставшись со смехотворно малой суммой, с которой, собственно, и начинал когда-то первые свои махинации. Вне себя банкрот кинулся разбираться с колдуном, но был перехвачен представителями силовых структур, поскольку без денег ты даже правосудию не страшен.

Стало быть, кое-что из разлетевшихся капиталов перепало по заклинанию и обитателям деревеньки, проклятой таинственным дядей Славой, похожим на Льва Толстого…

Ученик колдуна шевельнул ноздрями, поморщился. Чем дальше продвигалась лодка, тем отчётливее становилось зловоние.

— Что ж вы так ерик загадили? — упрекнул он.

— Мы, что ли? — огрызнулся хозяин лодки. — Сюда вон тот буржуин канализацию провёл…

Глеб обернулся. Покатый холм на правом берегу был увенчан особняком из красного декоративного кирпича под зелёной чешуйчатой крышей. Наивная пышность архитектуры в сочетании с кричащими красками вызывала в памяти картинки из детских книжек.

Протока обогнула холм и двинулась прочь от Чумахлинки.

* * *
Издали деревня Потёмкинская и впрямь напоминала действующий населённый пункт. Однако стоило подойти поближе, как впечатление это утрачивалось. Три жилых дома. Остальное раскулачивали помаленьку. Нетрудно представить, сколь горестное чувство испытал бы основатель деревни, в честь которого она, согласно преданию, была наречена, взглянув на хрупкую ржавчину крыш, просевшие подстенки, серые лишаистые доски разломанного забора…

Провожая ученика в командировку, старый колдун Ефрем Нехорошев выразился так: «Если вправду проклятье, шумни — приеду. А нет — сам справишься…» Что местность энергетически неблагополучна, сомнению не подлежало. Оставалось выяснить, почему.

Откуда-то взялись кряжистая баб Маня и скрюченный дед Никодим. Поздоровались, уставили в землю батожки (по-здешнему — бадики) и стали упорно смотреть на Глеба. Безногого поджигателя нигде не наблюдалось. Не иначе опять гонял по округе на мотоцикле. Столб искал.

Портнягин нахмурился, отвёл глаза. Старики смотрели на него без надежды и без упрёка, почти равнодушно. Всяких видывали. Наезжали сюда журналисты, депутаты, врачи, поп с кадилом… Теперь вот колдун пожаловал. А пару лет назад так даже микробиологи нагрянули — после того как пресса шум подняла: дескать, напустили на глубинку стратегический вирус — потому и вымирает… Придумают же! Биологическое оружие по международному соглашению давным-давно уничтожено: целую неделю, говорят, на загородной свалке колбы с микробами били.

— Ну и где это пепелище? — нарушил молчание Глеб.

— Дядь Славино? — уточнил судовладелец, которого, кстати, звали Ромкой.

— У вас их много, что ли?

— А то! Каждую зиму горим…

Пожарище представляло собой островок старой перемешанной с пылью золы, из которой местами выглядывал чёрный щербатый фундамент и всякая ржавь, не пригодившаяся даже соседям. Тушить, очевидно, никто не пытался, так что дом горел в своё удовольствие. Дотла. Портнягин обошёл кругом давнее место происшествия, поднял хрупкое зёрнышко древесного угля, растёр в пальцах.

— Короче, так, — обрадовал он сельчан. — Никакой вас дядя Слава не проклинал.

И, похоже, скорее огорчил, чем обрадовал. Получалось, что беды их вроде как беспричинны и не на ком даже сердце сорвать.

— Да брось… — обиженно возразил Ромка.

— Точно говорю. Если бы проклял, тут бы энергетика совсем другая была. И астральный каркас дома сохранился бы… А его нет.

— Сам видел, как он золу с ладошки сдувал!

— Испачкал — и сдул. Что ж ему, в золе ходить?

И, пока сизый от загара судовладелец недоверчиво оглядывал пустоту над остатками кирпичной кладки, словно бы пытаясь различить астральный каркас (во-первых, незримый, во-вторых, не сохранившийся), рослый ученик колдуна призадумался вновь. С одной стороны, такое развитие событий его устраивало. С другой, всё надо было начинать сызнова.

Порча и сглаз отпадают. И то, и другое — результат зависти. Вообразить чудика, завидующего обитателям Потёмкинской, Глеб не смог бы при всём желании. Можно, конечно, допустить, что когда-то при царе Горохе селянам и впрямь жилось вольготно, однако, простите, с момента трагической гибели того царя любая порча неминуемо должна была выдохнуться. Не говоря уже о сглазе.

Одержание? Глеб покосился на Ромку. Различить сидящего в человеке беса и для матёрых-то колдунов дело хитрое. Поди пойми, добровольно он водку хлещет или кто-нибудь у него там внутри завёлся и подзуживает… Кстати, бытует мнение, будто по нынешним временам, если даже и вселится лукавый в жителя глубинки, то долго в нём не продержится. Как гремлин в «вихре».

— Кладбище у вас далеко?

— А вон, за взгорком…

По дороге Ромка, должно быть, желая развлечь гостя, принялся подробно рассказывать, как однажды, изрядно подвыпивши, шёл он домой, упал, поднялся, снова упал… Внезапно прервал повествование, недоумённо свёл брови. Дескать, а суть-то в чём? Потом сокрушённо крякнул — и всё-таки решил досказать…

Кладбище выглядело немногим лучше самой деревни. Степью огороженное, не имело оно и той символической естественной границы (канавки, тропинки), отделяющей обычно мир мёртвых от мира живых. Глеб, например, перехода не заметил вообще.

На относительно свежей могилке, сердито подпёрши энергетическим кулачком энергетическую щёку, неподвижно сидела эфирная оболочка недавно похороненной баб Вари. Уяснив, что идут не к ней, спесиво отвернулась. Поперёк бугорка лежал эфирный двойник бадика — надо понимать, того самого, что разломился на три части в руках деда Никодима. Это она, значит, астральную суть из палки забрала, ну и деревяшка, понятно, мигом стала хрупкая, трухлявая… С норовом, видать, была усопшая. Впрочем, оболочки, ни в коем случае не являясь душами, обычно заимствуют у покойного оставшиеся, то есть наименее приятные черты характера. Именно поэтому крайне редко можно услышать что-либо доброе о кладбищенских привидениях.

Кстати…

Портнягин окинул спутников цепким внимательным взглядом. Баб Маня и дед Никодим култыхали потихоньку следом, сами как эфирные оболочки. Сизый Ромка стянул с забубённой башки лыжную шапочку, обнажив интимно белый лоб. Нет. Не видят они баб Варю. Слишком солнце яркое. В сумерках — другое дело…

Собственно, можно было возвращаться. Как это ни странно, но пепелище и кладбище оказались в астральном смысле наиболее благополучными уголками здешних мест.

Так откуда же, чёрт возьми, прёт всё это энергетическое отрицалово, весь этот потусторонний негатив — спаивая людей, разваливая дома?

Придётся побродить по округе…

* * *
Старый колдун Ефрем Нехорошев слыл личностью непредсказуемой: олигарха с охраной мог полчаса промурыжить в прихожей, а какого-нибудь бродяжку встретить у порога и самолично усадить в кресло. Могло, впрочем, случиться и наоборот. Что именно выкинет учитель, Глеб сказать бы заранее не решился.

Сегодня утром он, например, поспорить был готов, что визит сизого от загара юного деревенского забулдыги не продлится и пяти минут, однако вскоре, к удивлению своему, услышал бесцеремонное обращение «дядь Ефрем» и в который раз осознал свою неправоту. Оба — и хозяин, и гость — были, представьте, почти земляки. Даже общие знакомые у них отыскались! Словом, прошибла старика ностальгия, а крайним, как всегда, оказался Портнягин.

— И впрямь съездил бы ты к ним, Глебушка… — умильно попросил размякший чародей. — Чует моё сердце, колданули деревеньку-то…

— Может, в астральном виде сначала… — попытался выкрутиться тот. — Самому-то мне зачем ездить?

Ефрем насупился.

— Нет, — порешил он сурово. — В астральном — это вроде как неуважение получается к людям… Вроде как подсматриваешь тишком. Ты уж давай открыто, как есть…

И вот теперь Глеб Портнягин бродил в окрестностях деревни Потёмкинской, прикидывая напряжённость негативной энергетики и поругивая втихомолку старого путаника.

Внезапно он ухватил краем глаза некое движение воздуха шагах в двадцати от себя. Замер, всмотрелся. Там, не касаясь ступнями пологого склона, поросшего бирюзовым полынком, и опираясь на тот же бадик, брела едва различимая в солнечном свете эфирная оболочка усопшей баб Вари. С трудом передвигая ноги и слегка наклонившись вперёд, она словно бы продавливала впалой грудью встречный ветер, хотя день стоял тихий, жаркий.

Куда это она, интересно, с кладбища нацелилась?

Странно. Если верить такому общепризнанному авторитету, как Ледбитер, оболочки не могут удаляться от могилы больше, чем на пару ярдов. А тут уже добрых полтора километра. Может, это и не оболочка вовсе? Может, чья-нибудь мыслеформа? Портнягин подошёл поближе. Нет, всё-таки оболочка. Вроде бы…

Он сделал ещё один шаг — и сразу угодил в сильнейший негативный поток, тот самый, что с такими усилиями одолевала эфирная копия покойницы. На душе сразу стало скверно, захотелось вдруг напиться, набить кому-нибудь морду, основать свою фирму и перехватить всю клиентуру учителя… Вот оно что! Энергоотвод. Какая-то падла накапливала где-то поблизости отрицаловку и канализировала её в сторону деревни.

Содрогаясь от мерзких ощущений, Глеб ринулся против течения. Быстро оторвался от баб Вари и, взбежав на пригорок, увидел то, что ожидал увидеть: красный пятиэтажный особняк под зелёной чешуйчатой крышей.

* * *
Неустанно браня учёную братию за бездуховность, многие известные мистики тем не менее не раз уже проговаривались сгоряча, что циничный, безбожный закон Ломоносова-Лавуазье, оказывается, вовсю действует в астрале. Да, господа! Даже если не трогать учение о карме, наслушаешься оккультистов — и волей-неволей придёшь к выводу, что зло не возникает само собой и не исчезает бесследно, а мы с вами в меру сил лишь перепихиваем его друг другу.

Негодяй, наивно полагающий, будто он творит зло, в действительности обуян гордыней, ибо лицензия на данный род деятельности выдана Творцом одному только дьяволу, который негодяя и попутал. Остроумна догадка, будто именно враг рода человеческого умышленно поддерживает уровень мирового зла на должной отметке, но это, повторяю, не более чем догадка.

Взять обычную целительскую практику. Больному предлагают приобрести дорогостоящую игрушку или что-нибудь из бижутерии, затем с помощью колдовского ритуала, сопровождаемого заговором, а то и молитвой, пересаживают хворь в купленный предмет и велят оставить на тротуаре. Вещица красивая — кто-нибудь да поднимет. В итоге подбросивший выздоровел, нашедший заболел, но количество зла на душу населения, согласитесь, осталось прежним!

Собственно говоря, что такое бизнес (в широком, конечно, понимании слова), если не ряд магических обрядов и манипуляций, переводящих стрелки на ближнего твоего?

Каждому ребёнку известно: основываешь ли ты фирму, обживаешь ли особняк — перво-наперво зови попа с кадилом. Освятил — считай, все напасти выгнал. Правда, недалеко и ненадолго, вроде как пыль сухим веником поднял: глядь — осела гуще прежнего. Почему гуще? Да потому что любое место, где денежка плодится и размножается, обречено стать накопителем негативной энергетики. Но не сворачивать же из-за этого дело! Стало быть, умный человек заблаговременно должен позаботиться о том, куда сбрасывать отрицательные эмоции и прочую дрянь. Вспомним римлян. Не зря слыли они лучшими градостроителями древности: сначала прокладывали канализацию, а там уж дома возводили.

Схему Глеб выявил довольно быстро. От особняка до овражка оба слива шли вместе, потом разбегались: материальное дерьмо — в ерик, духовное — в деревню. Должно быть, проектировщики прикинули, что так и так пропадать глубинке. Строго судить их за это не следовало: они же наверняка ни разу в глаза не видели ни баб Маню, ни деда Никодима, ни запойного Ромку, ни обезноженного поджигателя. А когда вредишь неизвестно кому, это всё равно что никому не вредишь…

Портнягин выбрался из незримого стока астральных нечистот и снова почувствовал себя человеком. А почувствовав, нахмурился.

Ладно. Схему выявил. И что дальше? Перекрыть энергоотвод? Знать бы ещё для начала, как это делается! Кроме того, частная собственность. Посягнёшь — влетит от наставника. Да и не только от него, пожалуй. Вон она какая, собственность-то, в пять этажей! Собаки, охрана, сигнализация, может, даже колдун обслуживает… по вызову…

Так и не решив, что ему конкретно предпринять, ученик чародея двинулся к синеющей неподалёку полосе асфальта, проложенной, надо думать, от железных узорчатых ворот особняка до самой магистрали. В любом случае звонить Ефрему не стоило. Отругает — Бог с ним. Хуже, если велит вернуться в город и приедет разбираться лично. Такого унижения Глеб Портнягин допустить не мог: легкомыслие и безалаберность сочетались в нём с самомнением и упрямством, что, как известно, даёт в итоге гармоничную личность.

Выбравшись на асфальт, он первым делом обобрал репьи с левой штанины и уже собирался взяться за правую, когда рядом притормозила скромная серенькая иномарка чумахлинской сборки и весёлый знакомый голос произнёс:

— Ну где бы мы ещё с тобой встретились!

Из-за наполовину опущенного тёмного стекла выглянула румяная улыбающаяся физия Игната Фастунова.

Действительно, где бы ещё? Встреча, неожиданная сама по себе, представлялась вовсе подозрительной, если вспомнить, что бывший одноклассник Портнягина — тоже ученик колдуна. Конкурента и нигроманта с неуловимо белогвардейской фамилией Кудесов. Хотя это могло быть и псевдонимом…

— Ну я — понятно, — всё так же весело продолжал питомец чёрного мага. — А ты-то как сюда попал?

— Водным путём, — не стал лукавить Портнягин.

— По ерику? — содрогнулся Игнат. — Бр-р… И что же тебя подвигло?

— Не видишь? Травы собираю… — невозмутимо отозвался Глеб. Нагнулся и открепил от штанины ещё два репья. — А ты домой? — Он выпрямился и посмотрел на особняк.

Это был хороший удар. В подначках оба изощрялись ещё со школьной скамьи, причём с прискорбием следует признать, что в большинстве поединков верх брал Игнат.

— Обижаешь! — с готовностью откликнулся он. — Что это за дом — в пять этажей? Строить — так строить!

В салоне кто-то крякнул.

— Вообще-то мы… а-а… сначала как бы в семь этажей хотели, да… — прозвучало из тёмного чрева иномарки.

Игнат залился румянцем.

— Это я чтоб не сглазить, — шмыгнув носом, пояснил он тому, кто сидел за рулём.

— А ваш… а-а… коллега… как бы тоже — да? — по очистным сооружениям? — поинтересовался незримый водитель, бывший, надо полагать, ещё и владельцем пятиэтажника.

— Сущностям, — поправил Игнат. — Сооружения — это у вас тут. А у нас в астрале — сущности.

— Так, может, он тоже… а-а… примет участие?.. Я бы заплатил…

— Только в качестве консультанта, — поспешно сказал Портнягин.

Грешно было упускать такой случай. Заодно посмотрим, как работает поднаторевший в колдовском ремесле Игнат, ума наберёмся… Дело в том, что в отличие от своего бывшего одноклассника, сразу подавшегося в ученье, Глеб вынужден был сначала отдать долг государству, отбыв полтора года в местах не столь отдалённых.

* * *
Удивительно, но изнутри особняк казался больше, чем снаружи. Сначала хотелось сравнить его с городом, потом — со страной, и наконец — с отдельно взятым мирозданием. Лестницы, лестницы, этажи, подвалы, котельная, два лифта… И куда ни загляни, всюду чувствуется заботливая рука дизайнера: в меру навороченная обстановка, комфорт, чистота. Даже те отсеки, которым отделка только ещё предстояла (скажем, нижний уровень двухъярусного подвала, где намеревались оборудовать тир), не выглядели устрашающе, как это часто бывает с незавершёнкой. Возможно, причина тут заключалась в том, что планы владельцев уже воплотились ментально и стали почти зримыми.

Но главное, конечно, астральный микроклимат. Если не вспоминать о напастях, одолевавших деревню Потёмкинскую, работу неизвестного экстрасенса следовало признать шедевром. Переступив порог, ты не просто попадал из жары в прохладу, ты попадал из отрицательной энергетики страны в положительную энергетику особняка.

Приятное впечатление производили и хозяева. Холёный упитанный Кирсан Устинович вёл себя с мягким барственным достоинством, ничуть не напоминая хамоватого нувориша. Правильная речь: никаких «типа», никаких «бля» — всего три связки, три вполне интеллигентных слова-паразита: величественное «а-а…», осторожное «как бы» и исполненное лёгкого сомнения «да».

— Вот, прошу любить и жаловать, моя… а-а… как бы супруга, да?..

Осанистая Полина Леопольдовна отнеслась к молодым колдунам также вполне благосклонно.

— Ну-с, так что у нас тут? — вежливо отклонив предложение испить чайку, взялся за дело улыбчивый Игнат.

Вместо ответа хозяйка побледнела, попятилась, округлила глаза.

— Вот! — выдохнула она, указывая дрогнувшей рукой куда-то в угол.

Мужчины обернулись. В гостиную прямо сквозь евростену вторглась уже знакомая Глебу эфирная оболочка усопшей баб Вари, легко различимая невооружённым глазом, поскольку еврошторы на евроокнах были задёрнуты. Добралась, странница. Неслышно ворча и опираясь на заветный бадик, престарелая покойница пересекла гостиную и ушла в стену напротив.

— Из родственников кто-нибудь? — проводив призрак ошалелым взглядом, спросил Игнат.

— Нет, — отрывисто ответил Кирсан Устинович. — Все архивы подняли, все фотографии… Не было у нас таких.

— Та-ак… — протянул румяный ученик нигроманта. — А ещё кто-нибудь наведывается?

— Ещё… — Полина Леопольдовна всхлипнула, прижала к губам платочек. Владелец особняка сделал постное лицо, мягко ступая, подошёл к супруге, успокаивающе тронул за плечико. — Ещё… — кое-как совладав с собой, продолжала она, — ноги по лестницам бегают… Представляете, ноги! Муж не видел — я видела… Одна выше колена отрублена, другая — чуть ниже…

— Ясно, — неожиданно бодрым голосом объявил Игнат. — С вашего позволения, мы тут с коллегой уединимся на минутку… Маленький, так сказать, консилиум. Не возражаете?

Хозяева не возражали, и коллеги удалились в соседнюю комнату.

— А ну колись давай, — страшным шёпотом приказал Игнат. — Твоя работа?

— Нет, — честно ответил Глеб.

— Не свисти! Я ж на тебя смотрел, когда она про ноги рассказывала… Чьи ноги?

— Пашкины, — сказал Глеб. — Одну в позапрошлом году ампутировали (выше колена которая), другую чуть позже…

— А бабка с палкой кто?

— Баб Варя. Эту вроде совсем недавно схоронили.

— А, так ты, значит, в деревне был… — мрачнея, проговорил Игнат. — Слушай, как же они сюда попадают? Особняк охранной чертой обведён, заклинания на каждом углу…

— Через очистные сущности, — любезно растолковал Портнягин. — Не путать с сооружениями…

— Ч-чёрт! — зардевшись, вымолвил Игнат. — Про канализацию-то я не подумал… — Вновь повеселел, повернулся к другу детства, с насмешливым сочувствием заглянул в глаза. — Значит, так… — огласил он своё решение. — Когда в следующий раз пересечёмся, я у тебя с дороги ухожу-ухожу-ухожу, лады? А сейчас, звиняй, Грицко, не тот случай… Ну сам прикинь! В деревеньку тебя Поликарпыч загнал не иначе с похмелья… Заплатят тебе… Да смешно говорить, сколько тебе там заплатят! А Устиныч — давний наш клиент…

— Стоп! — перебил Портнягин. — Так это, значит, вы с учителем энергоотвод ладили?

— Скажи, классная работа! — нарочито просиял Игнат Фастунов. Не менее нарочито погрустнел, развёл большие белые ладони. — Жаль, что не наша…

— А чья?

— Да был тут один иностранный подданный… из Питера, что ли… — нехотя признался Игнат. — Купил в деревне дом — под летнюю лабораторию, алхимией заняться хотел, кабалистикой. Потом вроде раздумал, уехал…

— На Льва Толстого похож?

— Не знаю, не видел. Но специалист, говорят, классный. А мы со стариком — так, обслуживаем иногда. Чужих лавров нам не надо — своих девать некуда… Ты не телись, не телись! Решайся давай! У меня там клиенты ждут.

Портнягин пожал плечами. Что тут было решать? По всем понятиям следовало отступить без боя.

— Ладно, — сказал он. — Будем считать: должок за тобой.

— Не заржавеет! — просиял белозубой улыбкой Игнат.

И они вернулись в гостиную.

— Полина Леопольдовна! А ночью? Ночью к вам никто не являлся? Ну, может, во снах…

Выяснилось, что являлись, и неоднократно. Троих хозяйка обрисовала словесно. Глеб слушал и мысленно кивал, узнавая Ромку, деда Никодима, баб Маню… Всё верно. Живым душам тоже тепла хочется, вот и поднимаются они, пока тело спит, ночами по энергоотводу, преодолевая встречный поток, чуя астральным нутром, что у истоков их ждёт огромный сияющий сгусток благополучия…

— Значит, дела у нас такие, — решительно подвёл черту Игнат. — Отстойник переполнен, напор ослабел, вот и попёрло оттуда всякое. Что тут можно посоветовать? По-хорошему, конечно, переделывать систему надо. Но это, сами понимаете, не к нам…

И Глеб невольно восхитился умением Игната не потревожить как-нибудь ненароком совесть клиента. Молодой чернокнижник подобрал слова настолько деликатно, что можно было подумать, будто речь идёт о чём-то неодушевлённом.

— Переделывать… а-а… в каком смысле? — слегка обеспокоился Кирсан Устинович.

— Вообще-то это не совсем моя специальность, — уклончиво молвил Игнат. — Насколько я знаю, необходима чистка отстойника, восстановление поглощающего материала…

— Иными… а-а… словами… как бы сменить, да?.. население деревни?..

Видно было, что такая формулировка покоробила Фастунова.

— Как бы да, — ответил он почти сердито. — А пока… Ну что я могу? Могу поставить на сток астральную решётку…

— А-а… смысл? Это же как бы… ещё уменьшит напор…

— Уменьшит, — согласился Игнат. — Зато к вам никто из отстойника не проникнет. Я же говорю: временная мера. По большому счёту, она вас не спасает… Кирсан Устинович! Полина Леопольдовна! Может, вы пока в город съездите, развеетесь? Или на природе погуляете…

— А-а… почему вдруг?

— Да понимаете… На время работ сброс придётся прервать… Начнёт накапливаться отрицательная энергетика. Неуютно здесь будет. Мягко говоря…

— Надолго это? — озабоченно спросила Полина Леопольдовна.

— Часа на два. Решётку я думаю поставить подальше от дома, где-нибудь у овражка…

— Ну, два часа — это как бы… а-а… не страшно… — успокоил свысока хозяин. — Нервы у нас крепкие, выдержим, да…

* * *
Ритуал отключения энергоканала показался Глебу откровенно невразумительным. Да и сопровождающие заклинания — тоже. Насколько же всё-таки разные школы у разных колдунов!

Как и предостерегал Игнат, стоило прервать сброс, настроение немедленно упало, в голову полезли грязные мысли, а за евростеной, на которой вдруг нестерпимо захотелось намалевать непристойное слово, послышался визгливый женский голос, несомненно, принадлежавший милейшей Полине Леопольдовне:

— Да откуда я знаю, чьи это были ноги!.. Сам небось заказал кого-нибудь, а я виновата?..

— Да?.. — рычал в ответ интеллигентнейший Кирсан Устинович. — А ночью кто к тебе приходил, а?.. С золотым зубом!..

Что-то упало и разбилось.

— Предупреждал ведь козлов, — процедил Игнат. — Ещё и подерутся, вот увидишь! Тут сейчас как в отстойнике будет. Пошли отсюда…

Молодые колдуны — чёрный и белый — спустились по лестнице и, выйдя на обрамлённое голубыми елями крыльцо, приостановились у левого пылающего сусальным золотом чугунного льва. За узорной оградой дрожала, как отражение в воде, рыжая августовская степь.

— Знаешь, — сказал Игнат, тревожно глядя, как шофёр, которому велено было доставить их до овражка, пинает в беспричинной злобе ни в чём не повинную покрышку. — Как бы нам с тобой в кювет не загреметь! Давай-ка лучше пешком. Тут ведь недалеко…

И они пошли пешком.

— Слабаки! — презрительно сплюнув, заметил Глеб. — Морда — зверская, мышцы — накачаны, а энергетический кокон — как у трёхлетнего пацана. Чуть негативкой накрыло — сразу в истерику!

— Шофёр?

— Не только… — Портнягин помолчал, покряхтел. — Что-то жалко мне деревенских… — признался он. — Наяву жизни нет, а теперь и во снах не будет… Да и покойникам…

Знал, что подставляется, но ничего с собой поделать не мог. Расплаты, однако, не последовало. Игнату тоже было не до шуток.

— Мы же вроде договорились, — хмуро напомнил он. — Пригласят в следующий раз в деревню, тогда хоть плугом её опахивай, хоть головнёй обноси! А сегодня работаю я… — Однако через пару шагов взорвался сам: — Придурки! — изрыгнул он. — Ну почему не сделать всё по уму? Как положено!

— А как положено? — спросил Глеб.

Над пыльным тополем вились какие-то птахи. Воздух вибрировал от их криков и, казалось, делался ещё жарче.

— Население ему смени! — ядовито выговорил Игнат. — Там населения уже скоро не останется! Вот повымрут все, сопьются — и что дальше? Твой же отстойник — ну так позаботься о нём! Работой людей обеспечь, отстроиться помоги… А!

Махнул рукой и умолк. В угрюмом молчании друзья достигли овражка, когда сзади послышалась приглушённая расстоянием и тем не менее отчётливая автоматная очередь. Оба обернулись и замерли.

Особняк — горел.

— Ну… тут уж я ни при чём… — обретя дар речи, в искреннем возмущении вымолвил Игнат и повернулся к Глебу, словно бы приглашая его в свидетели.

Подобрав уголки рта в жестоком подобии улыбки, тот молча смотрел на рвущееся из окошек пламя. Наконец очнулся.

— Слышь… — напомнил он не без ехидства. — А должок-то всё-таки за тобой…

Прометей прикопанный

Древний хаос потревожим.
Мы ведь можем, можем, можем.
Сергей Городецкий
Странное дело: в любом более или менее престижном районе города, где многоэтажники воюют с особняками за передел территории, а аршин земли стоит дороже, чем на кладбище, обязательно отыщется утонувший в бурьяне и вроде бы никому не нужный пустырь, этакий затерянный мир, реликтовый клочок того, что в доисторические времёна именовали частным сектором. Из желтоватого облака тростниковых метёлок выдаётся мусорный курган, чем-то напоминая «Апофеоз войны» художника Верещагина, а чуть поодаль торчит углом серый, как наждак, перехлёстнутый ветхими рейками рубероид крыши. Оказывается, кроме бродячих котов и бомжей, здесь ещё обитает хомо доместикус — человек прописанный.

В течение полувека кто только не точил зубы на этот пустырь, намереваясь заложить там супермаркет, а то и небоскрёб! Да и сам хомо доместикус спал и видел, что назначат домишко на слом, а его переселят в какую-никакую однокомнатку, пусть без огорода, зато с удобствами.

Но каждый раз обязательно что-нибудь да мешало. То претенденты друг друга перестреляют, то власть сменится. На самом деле причина, конечно, глубже: заведомо лежит на домишке обережное заклятие — и поди различи, само оно образовалось или же кто с умыслом зачаровал.

Если с умыслом, то надобно первым делом взять лопату и, освятивши её в церкви, проверить, не прикопан ли где в огороде котёл с золотыми десятками. Прикопан — значит и переезжать не стоит: район престижный, прямой резон отстроиться на месте. Не прикопан — стало быть, заклятие, скорее всего, самородное. Тут, хочешь не хочешь, вызывай специалиста, а уж тот смекнёт, что к чему.

О самородных заклятиях споры идут не первый век. Некоторые обскуранты (есть они и среди колдунов) отрицают в принципе возможность такого явления, однако сегодня в продвинутом обществе подобные взгляды лучше не оглашать. Принято думать, что добрые две трети совпадений и случайностей в нашей с вами жизни вызваны не злонамеренными, а именно самородными чарами. Простейший пример: расположение звёзд на небе. Их ведь никто нарочно там не расставлял! Хотя нам от этого, разумеется, не легче.

Или вот додумались делать лапшу в виде букв. Интересно, отдаёт ли себе хоть кто-нибудь отчёт, сколько стихийно сложившихся заговоров, какую неведомую кабалистику он каждый раз зачёрпывает ложкой и, как это ни грустно, поглощает и переваривает вместе с куриным бульоном?

К самородным обычно относят и неумышленные заклятия: чередуя различные действия, человек нет-нет да и совершит нечаянно какой-нибудь колдовской обряд. Скажем, встанет с левой ноги или водку не до дна выпьет. Последствия общеизвестны.

Устраняются напасти такого рода, как правило, легко, хотя существуют и здесь свои тонкости. К примеру, первое средство от сглаза (постучать по дереву) известно каждому, однако далеко не все знают, что разные породы дерева по-разному отзываются на стук. Допустим, по древесностружечной плите стучать бесполезно, а по ясеню и авокадо, имейте в виду, просто опасно. Так откликнется, что мало не покажется.

К сожалению, многочисленные проходимцы, выдающие себя за гадалок и знахарей, весьма успешно пользуются нашей неосведомлённостью. Наплетёт с три короба о напущенной соседом порче, а порча-то вся в том, что чистку зубов надлежит начинать не справа налево, а слева направо — как пишем.

Что же касается неуязвимого для гири и бульдозера домика, то тут закавыка, понятно, посерьёзнее, ситуация наверняка запущенная: поспорить можно, что, придя по вызову, обнаружишь целый колтун самородных и неумышленных заклятий. За год не распутлякаешь. Впрочем попадаются иногда такие спецы — в любой путанице нужную ниточку отыщут. В позапрошлом, дай Бог памяти, году обратилось семейство с Новостройки к одному колдуну. Та же история: сорок лет сноса ждут — не дождутся. Того и гляди домишко сам развалится безо всякой гири. Случай, что говорить, трудный. Но, правда, и колдун был известный — Ефрем Нехорошев. Старичок уже, капризный, идти никуда не хочет. Семейство в слёзы. Уговорили, на частнике привезли. Походил он по двору, посмотрел. Видит: по проволоке цепная шавка бегает, надрывается. От конуры до крыльца. «А собачку вашу, — спрашивает, — как зовут?» — «Мальчиком», — отвечают. «А прежнюю как звали?» — «И прежнюю Мальчиком». — «Ага, — говорит. — Тогда дождитесь, как эта издохнет, а следующую Дружком назовите. Или Шариком». — «И всё?!» — «И всё».

С тем и отбыл.

На следующий день собачка, понятно, сдохла. Взяли щеночка, назвали Шариком. И что ж вы думаете! Месяца не прошло — предлагают переселиться, ордер приносят на квартиру улучшенной планировки — в новом доме, в строящемся. А обратись страдальцы наши к кому другому — ещё неизвестно, что вышло бы.

Переехать, правда, так и не переехали: лопнула фирма, только фундамент заложить успела. А хибарку-то снесли уже. Семейство в суд. Так до сих пор и судятся. Живут где-то у родственников… А нефиг было псину травить! Кудесник же ясно сказал: «Дождитесь, пока издохнет». А они на радостях не утерпели, видать…

Хуже всего, что история в газеты попала. Естественно, один умник решил провернуть то же самое своими силами. Трёх собачонок, изверг, извёл — ясное дело, без толку. Чародей выискался! А там, между нами, всего-то и надо было, что воробья из-под конька крыши выгнать.

* * *
Обитатели пустыря, о котором пойдёт речь, поступили проще: не ходя ни к каким колдунам, сдали свою реликтовую жилплощадь приезжему квартиранту, а сами подались куда-то на заработки. Они бы её, может быть, и совсем продали, но законы не обойдёшь — заклятье не позволит.

Жилец оказался тихий, за периметр пустыря выходил только в магазины, причём чаще в хозяйственные, чем в продовольственные. Если не копался в огороде, то сидел целыми днями у окошка и мастерил что-то невразумительное. По слухам, чёрный ящик с красной кнопкой.

И как-то сразу не по-хорошему зашевелился бурьян вокруг отданной внаём халупы. Сгинули куда-то бомжи и бродячие кошки, зачастили к серой дощатой калитке почтальоны, коммивояжёры, работники социальной сферы, мелкая предвыборная сволочь. Узенькая прерывистая стёжка углубилась, расширилась, достигла статуса народной тропы. Что вынюхивали — непонятно. Потом нагрянул спецназ. Обложили пустырь, изготовились к захвату, как вдруг заколебались и, не дождавшись внятного приказа, рассеялись. Не иначе опять обережные чары сработали: как ни крути, а угроза домику при штурме возникала прямая. Спецназ — он ведь покруче бульдозера будет. В бульдозере хотя бы подствольный гранатомёт не предусмотрен.

Возможно, в загадочном квартиранте заподозрили террориста-рационализатора. Мигрант, вдобавок выходец из Царицына, этого извечного рассадника злых гениев. Недаром же именно там, стоило всё позволить, были придуманы и вечный двигатель, и машина времени, и усечённая финансовая пирамида. Собственно, их и раньше придумывали, но как-то, знаете, по-доброму, ради общего блага.

Если вникнуть, самородок-изобретатель — тоже в каком-то роде стихийно сложившееся заклятие. Не учили его, не воспитывали — до всего самодуром дошёл. Ну книжки читал, ну фильмы смотрел, так ведь в произведениях искусства неумышленных чар, пожалуй, больше, чем в жизни. Взять литературу. Метафора (это вам любой колдун скажет) строится по законам симпатической магии, а стало быть, запросто может сработать как заклинание, особенно при декламации. Посмотрите на любителей поэзии! Посмотрите на этих романтических мымр в очках и кривобоких узкоплечих недомерков, половина из которых ещё и заикается. Порченые поголовно!

Кинематограф — и вовсе чума. Вот запретили двадцать пятый кадр — а проку? В результате фильмы теперь сплошь монтируют из одних двадцать пятых кадров — и попробуй что-нибудь докажи!

То ли дело при советской власти! В ту пору каждая метафора тщательно проверялась и обезвреживалась цензурой. Не обходилось, конечно, без перегибов: шили образ там, где его и в помине не было. Допытывались, например, кого ты имел в виду, написав «листья падают». А ведь имел кого-то… Поди теперь вспомни!

Где вы, безмятежные времена, когда образ психопата-учёного был неведом самородкам из захолустья — тем самым самородкам, по поводу которых ещё Салтыков-Щедрин брюзжал, будто они употребляют все свои способности или на то, чтобы изобретать изобрётенное, или на то, чтобы разрешать неразрешимое! Стоило идиллически прозрачному пруду социалистического искусства замутиться, провинциальные кулибины, поражённые чёрной магией Голливуда, призадумались: а нужно ли вообще осчастливливать человечество? Может, действительно, проще взорвать его к едрене фене?

И, как только в очередной раз кому-либо из них удавалось разрешить неразрешимое, подобная возможность представлялась.

* * *
Достигнув вершины бугра оземленелых обломков, Глеб Портнягин осторожно раздвинул бурьян. За дощатым, серым от дождей забором виднелся в меру ухоженный огородишко. Помидоры на грядках надували бледно-зелёные щёки. Вообще чувствовалось, что нынешний жилец тяпкой владеет неплохо. Сам он, кстати говоря, в данный момент, пригнувшись, подкрадывался к беспечно розовеющему плоду, причём делал это по науке, заходя против ветра. Если верить современным ботаникам, срываемый помидор с помощью запаха информирует собратьев о своей беде — и те, обороняясь, начинают накапливать нитраты.

Глеб усмехнулся. Ботаники — они и есть ботаники. Конечно, растения общаются между собой, но только не с помощью запахов, а с помощью флюидов, которым совершенно всё равно, куда в этом грубоматериальном мире дует ветер.

Глубоко утонувшее в пухлой белёной стене окошко смотрело прямо на Портнягина. Два нижних стекла были чёрные, пыльные, верхнее от старости подёрнулось радужной поволокой. Попасть в него отсюда камушком — раз плюнуть. Случись такое — тугой, намертво затянувшийся узел самородных заклятий, оберегающих дом от сноса, начнёт помаленьку распускаться — и, глядишь, недельки через две развяжется окончательно. Разумеется, Глеб Портнягин, самостоятельно это стёклышко нипочём бы не вычислил — ученику, тем более только начинающему постигать азы колдовства, подобная задача явно не по зубам. Про зачарованное окошко ему рассказал наставник — старый колдун Ефрем Нехорошев, побывавший здесь вчера в астральном виде и самолично всё исследовавший.

Зная склонность своего ученика к волевым, а то и вовсе хулиганским решениям, выбивать стекло он запретил ему категорически, потому как возможен откат, то есть переход порчи на того, кто неумело её снимает. По уровню опасности подобные операции подчас сопоставимы с ликвидацией взрывного устройства, так что недоучке в это дело лучше не лезть.

— Заклятие-то обережное, — с недоумением напомнил Глеб. — Какая ж тут опасность?

— От иного оберега, — угрюмо отвечал ему наставник, — сам в прорубь сиганёшь. Заключённых тоже вон на зоне оберегают. Пуще глаза. Я ж тебе про ту семейку с Новостройки — рассказывал?

Как именно оберегают заключённых на зоне, Глеб знал не понаслышке. История с невинно убиенным Мальчиком также была хорошо известна Портнягину.

— А пацанёнка с рогаткой подговорить? Сам же сказал: порча только на тех переходит, кто о ней знает…

— Не суетись, торопыга, — насупив кудлатые брови, осадил прыткого питомца Ефрем Нехорошев. — Нехай усё идёть своим чередом…

Если помните, Андрей Болконский в романе графа Толстого, желая выразить пренебрежение, произносил русские слова с французским акцентом. Старый колдун Ефрем Нехорошев в подобных случаях переходил на суржик.

— А без меня оно своим чередом идти не может? — прямо спросил Глеб.

— Может.

— Зачем тогда посылаешь?

— А чтоб самому не ехать, — невозмутимо отвечал колдун. — Честно тебе, Глебушка, скажу: не люблю я с этим народом якшаться. Не люб-лю…

— С каким ещё народом?

— Увидишь…

…Портнягин с сожалением бросил ещё один взгляд на тускло-радужное стекло и, вздохнув, двинулся в обратный путь.

* * *
Узкая, извилисто сбегающая с курганчика тропка вывела Глеба на крепко утоптанную поляну под сенью одичавшей сливы общественного пользования. С четырёх сторон высился бурьян. Посередине чернело пепелище, из которого выдавался клыком полусгоревший обуглившийся пень. На земле какое-то тряпьё, пара разнокалиберных деревянных ящиков для сидения. На меньшем выжжены в столбик раскалённой проволокой три слова: «Матрос», «Партизан» и «Железняк». Видимо, клички прежних обитателей здешних мест.

Нынешняя компания в интерьер решительно не вписывалась: двое мужчин, оба в костюмах, при галстуках. Чуть поодаль, опершись на снайперскую винтовку, хранила презрительное молчание костлявая блондинка в белых колготках, белой блузке и шортах защитного цвета. Блёклые рыбьи глаза, подбородок — как у таранного броненосца.

— А где поп? — негромко спросил Портнягин (от серого дощатого забора их по прямой отделяло метров тридцать, не больше).

— Кадить пошёл, — любезно сообщил тот, что пониже ростом, милый улыбчивый интеллигент. И всё-то в нём было прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Вот только о руках трудно что-либо сказать — руки он почему-то всё время держал в карманах.

— Что-то я его во дворе не видел, — заметил Глеб.

— Ну, значит, не дошёл ещё…

Из-за бугра послышался стук по дереву, лязг цепи, надрывный лай, потом заглушаемые захлёбывающимся рычанием голоса. Улыбчивый интеллигент оглядел собравшихся на поляне.

— Малый джентльменский набор, — сказал он. — Кстати, Поликрат Поликратыч, а почему я здесь не вижу криминалитета? Репутацию бережёте?

— Тупые они, — угрюмо отозвался дородный Поликрат Поликратыч. Лицо у него было обширное, озабоченное. Официальное. — Нюансов не ловят. Прикопают без намёка, а я отвечай потом…

— Прометей прикопанный, — с удовольствием изрёк его рафинированный собеседник. — И какие же требования выдвигает этот ваш самородок?

— Никаких.

— Как? Вообще?

— Вообще.

— Так может, он не психопат-учёный, а просто психопат? В этот его ящик с кнопкой кто-нибудь заглядывал?

— Да все кому не лень! Сам обычно хвастаться ведёт…

— И что там внутри?

— В принципе вообще… физик один смотрел — говорит: бред сивой кобылы.

— Тогда, простите, из-за чего весь сыр-бор?

Официальное лицо закряхтело, достало носовой платок и, расстелив, с омерзением присело на ящик с тремя кликухами.

— Физик, — повторило оно тоскливо. — Мало ли что физик! В Царицыне вон Чернобров машину времени изобрёл. Тоже вроде бред, но… работает же!

На поляне тревожно задумались. Любой самородок опасен в первую очередь своей непредсказуемостью. Не имея ни малейшего понятия о существующей в научных кругах конъюнктуре, он по простодушию вторгается в такие области познания, куда серьёзные исследователи давно уже договорились не соваться ни при каких обстоятельствах.

Хотя встречаются отморозки и среди профессионалов. До сих пор памятен скандал, учинённый в начале двадцатого столетия известным авиахулиганом Сикорским. Знал же, знал, что мотор в аэроплане принято ставить точно по центру! Вот расчёты, вот формулы, вот наконец честное слово академика: поставишь сбоку — закружится самолёт и упадёт. И что ж вы думаете? Назло всем четыре мотора на крыльях укрепил. Мало того: в полёте из озорства половину с одной стороны взял и выключил. А народ-то внизу — стоит смотрит! Видят: не крутится, не падает — летит себе и летит. Пришлось из-за него, баламута, всю аэродинамику переписывать…

— Тогда уж скорее Пандора, чем Прометей, — неожиданно промолвил интеллигент. — Тем более ящик у него…

Вынул руку из кармана и рассеянно взглянул на часы. Рука оказалась под стать облику, изящная, с ухоженными ногтями, но почему-то этот простой жест сильно взволновал представительного Поликрата Поликратыча. Официальное лицо поспешно встало с дощатой тары и отступило подальше, словно гранату из кармана вынули.

— А вы что молчите, молодой человек? — нервно спросило оно Глеба — явно для того, чтобы как-то оправдать странную свою ретираду.

— А что такое?

— Ну вот физик говорит: бред сивой кобылы. А вы что скажете? Вы же… э… без пяти минут специалист… Есть там колдовство? В принципе вообще…

Ученик чародея внутренне приосанился.

— Колдовство есть везде…

— Нет, я в смысле… в самом приборе.

— Так, чепуха, — равнодушно изронил Глеб.

Поликрат Поликратыч остался недоволен его ответом.

— А почему ваш руководитель сам не прибыл? — несколько раздражённо спросил он. — Нет, вы поймите, я вообще в принципе против вас ничего не имею, но… возраст, опыт… Всё-таки не кто-нибудь — исполнительная власть просит выступить в качестве эксперта. Мне кажется, Ефрем Поликарпович мог бы отнестись к такому предложению и повнимательней…

— Хворает, — скупо отмерил информацию Глеб Портнягин.

— А позвонить ему нельзя? В принципе вообще…

— Можно. Сам сказал: ежели что стрясётся — звони.

— Ипсэ диксит, — непонятно прокомментировал интеллигент, задумчиво разглядывая произрастающий на сливовой ветке мужской рваный носок.

— Ну так позвоните! — приглушённо, учитывая опасную близость объекта, рявкнул Поликрат Поликратыч.

— Разве что-нибудь стряслось? — не понял Глеб.

— А когда стрясётся, поздно будет! — Не совладав с чувствами, официальное лицо опрометчиво повысило голос. За бугром немедленно загремела цепь, грянул заполошный лай и, кажется, лязгнула щеколда. — А, чтоб тебя! — Поликрат Поликратыч замолчал, успокоился и снова обратился к Портнягину, взяв тоном ниже. — А на доме? Вы вроде говорили: на нём заклятье лежит…

— Лежит, — согласился тот.

— А если снять?

— Тогда через полмесяца дом под снос пойдёт.

— И что?

— Н-ну… тут уж не до изобретений станет.

— Мысль, между прочим, здравая, — заметил интеллигент.

— Здравая она! — вполголоса вспылил Поликрат Поликратыч. — Этот придурок за полмесяца триста раз кнопку нажать надумает! — посопел, прикинул. — И потом, — добавил он как бы про себя, — это ж всё и без колдовства можно решить… Прислать бульдозер…

— Попробуйте, — хладнокровно согласился Портнягин. — Спецназ, по-моему, уже вызывали.

К представителям власти, тем более исполнительной, он испытывал после отсидки стойкую неприязнь.

Костлявая блондинка слегка изменила позу.

— Кадс леший тур ходит бля? — надменно осведомилась она, не поймёшь на каком языке. Возможно, даже на русском.

Все повернулись в ту сторону, куда теперь был устремлён её таранный подбородок. Вскоре там зашуршали, закачались тростники — и на поляну вышел поп с ещё дымящимся кадилом.

— Заодно исповедал, — старательно окая, с удовлетворением оповестил он и небрежно передёрнул затвор. На утоптанную землю посыпались остатки курящегося ладана.

— Выяснили что-нибудь? — кинулся к пришедшему Поликрат Поликратыч.

Священнослужитель ухмыльнулся.

— Тайна исповеди, сын мой, — несколько глумливо напомнил он. — Тайна исповеди.

— Не морочьте голову, капитан! Вы такой же поп, как я дьяконесса!

— Так ведь тайна исповеди, она ж не только в церкви соблюдается, — резонно возразил тот. — В нашей конторе с этим делом, пожалуй, ещё и построже будет. — Нахмурился, принялся разоблачаться. — Значит, так, — известил он, отставляя кадило на освободившийся ящик. — Если нажать на красную кнопку, мир погрузится в хаос. Ну, это и без исповеди было известно…

На поляне задумались вновь. Портнягин попытался представить всемирный хаос, не смог, но на всякий случай содрогнулся. Уж больно зловеще звучало.

— А кстати, зачем? — снова вмешался интеллигент.

— Что зачем?

— Зачем ему погружать мир в хаос?

— Да он сам ещё не решил. Колеблется. То ли ради добра, то ли…

— Потому и не нажимает?

Капитан упаковал рясу и кадило в спортивную сумку, чиркнул «молнией».

— Нет, — сказал он, вздохнув. — Просто ящик у него пока до ума не доведён. На целую планету мощности не хватит. Даже город целиком не накроет…

— Хм… Стало быть, для нас разницы — никакой?

— Для нас — никакой. — Капитан вскинул сумку на плечо и двинулся в сторону тропки.

— Вы куда? — всполошился Поликрат Поликратыч.

— На службу. Задание выполнено. А мне ещё сегодня маньяка брать.

— Ну что за бардак! — с горечью вымолвило официальное лицо, когда тростники вновь сомкнулись за сотрудником органов. — Тут весь город навернуться может, а он какого-то маньяка шугать пошёл!

— Вообще-то у меня тоже дел полно… — подал голос Портнягин.

— Ну уж нет! — вскинулся представитель власти. — Этак все разбегутся!

— Да что ж вы так сердечко-то своё золотое надрываете, Поликрат Поликратыч! — посетовал интеллигент. — Успокойтесь. В нерадивости вас не упрекнёшь: рукопашника вызвали, колдуна вызвали, чудь эту белоглазую… Велено вам было держать руку на пульсе? Вот и держите дальше! Всё идёт по плану: снайпер не стреляет, колдун не колдует…

Услышав про чудь белоглазую, костлявая блондинка медленно повернула голову и брезгливо оглядела говорящего.

— Не пойму только, чем вам так дорог этот псих? — проникновенно продолжал интеллигент. — Этот ваш Прометей прикопанный! Что вы с ним церемонитесь? Кнопка есть? Есть. Значит, часть взрывного устройства. Раз часть взрывного устройства — значит террорист. Ну что мне вас, учить, что ли?

— «Ястребы» наши сусловские не позволят, — расстроенно признался Поликрат Поликратыч, снова присаживаясь на ту же тару с тремя кликухами. — Попробуй тронь — такой шум поднимут…

— А «ястребам» он зачем?

— Ну как зачем! Вдруг в самом деле заработает ящик… Тогда будет чем глобалистов пугнуть… если сунутся…

— Так в первую очередь нас же самих накроет!

— Н-ну… — закряхтев, отвечал Поликрат Поликратыч. — Считается, что нам вроде меньше терять…

— Ох, братья вы мои по разуму! — язвительно вымолвил интеллигент. — Да примите вы его службу, в какой-нибудь, я не знаю, исследовательский институт! Положите жалование, лабораторию оборудуйте…

— А вот этого уже оппозиция не допустит, — хмуро отозвался Поликрат Поликратыч.

— Тьфу на вас! — сказал интеллигент. — Мне, что ли, тоже на разведку сходить?

И, не дожидаясь разрешения, скрылся в высокорослом бурьяне, по-прежнему держа руки в карманах. Со стороны можно было подумать, что у него там с каждого бока по пистолету.

— Кто он такой? — спросил Портнягин. Своей бесцеремонной манерой разговаривать с властями, интеллигент ему очень понравился.

— Кто-кто! — буркнул Поликрат Поликратыч. — Незлобин.

— Сам?! — не поверил Глеб и ошалело уставился вослед живой легенде.

Из-за бугра вновь послышался стук в калитку, но на этот раз собака почему-то даже не пикнула.

* * *
О Родионе Незлобине Портнягин много слышал, но никак не предполагал встретиться с ним, так сказать, вживе. Тем более при подобных обстоятельствах.

Удивительна судьба этого человека. Удивительна и в чём-то даже назидательна. Хлипкий студентик с философского факультета обитал в самом криминальном районе Баклужино. Местное хулиганьё повадилось каждый день встречать его в подворотне и бить морду на удачу. Суеверие, конечно, дикое, но отморозки искренне полагали, что после зубодробительного обряда им обязательно улыбнётся счастье.

И вот однажды кто-то из сокурсников, желая, очевидно, подшутить над бедолагой, подарил ему по случаю свежей мордобоины самоучитель какого-то ещё неслыханного в здешних местах восточного единоборства, отпечатанный в Японии, да ещё и иероглифами. Наивный Родион принял книжку чуть ли не со слезами благодарности и с тем же усердием, с каким корпел над диалогами Платона, взялся за древнее боевое искусство, поскольку иного выхода не видел.

Языка он, ясное дело, не знал, но тексты были обильно снабжены рисунками, правда, очень схематичными, так что приходилось напрягать не только мышцы, но и извилины. Вот, например, картинка: один человечек изображён присевшим на корточки, второй стоит перед ним и держит сидящего за подбородок. Поясняющих стрелок нет. Что куда вывихивать — непонятно. А главная загадка: каким образом противник оказался на корточках?

Компьютерная программа-переводчик скорее усложнила дело, нежели упростила. На монитор выползала такая жутковатая бредятина, что оторопь брала. Наконец спустя полгода студентик решил для пробы оказать лёгкое сопротивление нападающим. Неизвестно, кто был больше потрясён случившимся: сам Родион Незлобин или его жертвы. Во всяком случае, наутро все они, за исключением сильно травмированных, явились к нему с изъявлениями добрых чувств и признанием своей глубочайшей неправоты.

Но наверное сильнее всех оторопел, услышав о происшествии, шутник-сокурсник, ибо подаренная им книжка была пособием по возвращению к жизни извлечённых из воды утопающих.

После такого казуса иной на месте Родиона Незлобина по меньшей бы мере смутился, однако ежедневные мордобои в подворотне и чтение античных авторов выковали в нём философский ум. К тому времени он и сам уже пришёл к выводу, что успеха можно достичь лишь в результате досадной ошибки. Было бы, согласитесь, грешно упустить столь драгоценную возможность.

Став пятикратным чемпионом Суслова в боях без правил, Незлобин решил, что этого вполне достаточно, и перешёл на тренерскую работу, причём учениками его были в основном приезжие японцы, которые, как известно, тоже не лыком шиты и ни за что не упустят шанса воскресить какое-нибудь своё древнее боевое искусство, будь то дзюдо (в прошлом — род массажа) или, допустим, каратэ (в старину — способ выбивания циновок).

* * *
Пятикратный чемпион вернулся довольно быстро, причём вид у него был крайне смущённый.

— Что?! — ахнул, отшатнувшись, представитель исполнительной власти.

Родион Незлобин хотел беспомощно развести руками, но, поскольку руки у него по-прежнему располагались в карманах, ограничился тем, что беспомощно развёл локти.

— Казните, Поликрат Поликратыч, — покаялся он всё с той же обезоруживающей улыбкой. — Виноват…

Поликрат Поликратыч, взявшись за приостановившееся сердце, обречённо ждал продолжения.

— Как-то всё само собой вышло, — с неловкостью признался Незлобин. — Хотел он мне руку пожать, а я машинально…

— Жив?!

— Жив-то жив… А в сознание пришёл — к ящику своему кинулся… Пришлось привязать.

— Как?!

— Шнуром от удлинителя. К стулу. Вы уж строго не судите, Поликрат Поликратыч…

Представитель исполнительной власти очумело оглядел присутствующих.

— Все свободны, — хрипло бросил он, но тут же спохватился. — Нет, только вы, госпожа Скучайте! А вы… — Поликрат Поликратыч повернулся к Глебу, — срочно звоните своему руководителю! Хворает он там, не хворает… Пусть едет. Машину — пришлём.

Ученик чародея выхватил сотовый телефон.

Старый колдун Ефрем Нехорошев откликнулся не сразу.

— Ну и что у нас там плохого? — мрачно осведомился он.

— Психа к стулу привязали, — отрапортовал Глеб.

— И что?

— Теперь тебя ждут. Машина уже едет.

— У, грыжа мудяная! — заругался кудесник.

Значит, прибудет.

«Белая колготка», как её мысленно окрестил Глеб, с прибалтийской обстоятельностью разбирала и укладывала в бархатные ниши специального кофра непригодившийся огнестрельный инструмент.

* * *
Логово учёного психопата, на взгляд Портнягина, мало чем отличалось от жилища старого колдуна Ефрема Нехорошева: такое же захламлённое, с паутиной по углам, кругом разбросаны какие-то совершенно невразумительные предметы. Сам жилец ёрзал, примотанный к шаткому стулу, пытаясь его своим ёрзаньем развалить. Рот жильца был заткнут каким-то, видать, подобранным с пола артефактом. Чёрный ящик располагался на подоконнике в аккурат под тем самым стёклышком радужного отлива, что вот уже столько лет хранило домишко от сноса.

Четверо мужчин остановились перед частично обездвиженным самородком.

— Развяжите, — приказал колдун.

Трое встревоженно переглянулись.

— Так ведь он же… в отместку… — ужаснулся Поликрат Поликратыч. — Кнопку нажмёт!

— Нехай жмёт, — равнодушно позволил Ефрем.

— А-а… — сообразил Незлобин. — То есть всё-таки…

С уважением поглядел на колдуна и принялся отматывать узника от стула. Стоило последнему витку электропровода упасть на пол, освобождённый Прометей стремглав бросился к чёрному ящику и утвердил палец на красной кнопке. Потом спохватился, воткнул вилку в розетку и лишь после этого выдернул кляп изо рта.

— Всем покинуть помещение, — сиплым голосом выдвинул он первое условие. — Иначе…

— Пошли, пошли отсюда… — миролюбиво заворковал старый колдун, подталкивая остальных к выходу. На пороге оглянулся. — А ты, милок, не серчай… — успокоил он тяжело дышащего самородка. — Это ограбление. Просто видим: взять у тебя нечего — ну и…

Во дворе раззявившая было пасть шавка увидела Незлобина и, поджав хвост, юркнула в конуру. Не залаяла она и после того, как серая дощатая калитка закрылась со стуком за незваными гостями. Пёс его знает — вдруг вернётся!

— Спасибо вам! — обессиленно выдохнул Поликрат Поликратыч и, повернувшись к старичку колдуну, принялся с благодарностью трясти его хрупкую ручонку. — Какой вы всё-таки психолог…

— Это ты о чём? — подозрительно осведомился тот.

— Ну как же! Я-то грешным делом думал: нажмёт сейчас, не дай Бог… — Представитель власти содрогнулся и с ужасом оглядел курган обломков и заросли бурьяна, видимо, представляя, как всё это погружается в бездну мирового хаоса.

— Позвольте, — озадаченно сказал Незлобин. — То есть вы тем не менее полагаете, что установка действующая?

— Нешто я знаю? — благодушно усмехнулся Ефрем Нехорошев. — Может, и действующая…

На вершине бугра колдун с учеником, приотстав, задержались.

— Сам-то не боишься? — вполголоса спросил Портнягин.

— Чего?

— Ну… хаоса там…

— Эх, милай! — развеселившись, отвечал старый колдун Ефрем Нехорошев. — Нашёл, чем пужать! Да по сравнению с нашим бардаком ихний хаос — это почти порядок!

Глеб ошарашенно оглянулся на тусклое радужное стекло в окошке домика.

— Тогда, может, вернуться да самим кнопку нажать? — неуверенно подначил он.

— И думать не моги, — сурово оборвал наставник. — Сколько раз повторять: всё должно идти своим чередом… И потом, знаешь, Глебушка, — признался он вдруг с неловкостью. — Как ни крути, а чужой он, хаос-то, пришлый. А к бардаку вроде привыкли уже, можно сказать, душой прикипели…

Числа

Раз-два-три-четыре-пять…
Фёдор Миллер
Цифры, составляющие дату рождения Глеба Портнягина, в сумме давали семёрку, что уже само по себе свидетельствовало о нешуточных магических способностях. Трудно сказать, как бы сложилась судьба юноши, родись он в стране с иным летосчислением, однако, живя в Баклужино, Глеб просто не мог не стать учеником колдуна, даже если бы сильно постарался.

А старался он сильно. Рос хулиганом, взломал в порядке самоутверждения продовольственный склад, угодил за решётку, и быть бы ему — чем чёрт не шутит! — вором в законе, когда бы не магическая цифра семь. Кстати, о взломе. Ни за какие коврижки не приблизился бы Глеб Портнягин к железной складской двери, овладей он предварительно хотя бы начатками астрологии, потому что в тот погожий апрельский вечер все светила беззвучным хором отчаянно и тщетно кричали ему с небосклона: «Не надо, Глеб! Ну его на фиг, этот продовольственный склад!»

И как бы там ни ёрничал Гераклит, говоря, что «многознание никому не прибавляло ума, в чём легко убедиться на примере Пифагора», прозорлив был великий геометр: миром действительно правят числа. Другое дело, что не всегда понятно, чем они при этом руководствуются. Почему, например, с жалобами на плохое качество колдовства клиенты шли гуртом к старому чародею Ефрему Нехорошеву именно во вторник, когда тяжёлыми днями в народе считаются понедельник и пятница?

Ещё с вечера Глеб Портнягин прикинул на клочке бумаги, что его ждёт завтра: сложил цифры грядущего вторника с собственной семёркой — и в сумме ничего хорошего не получил. Проще, конечно, было подбить итог на калькуляторе, но вычислительная техника при всей её точности меняет качество знаков, что неминуемо ведёт к ошибочным выводам. Поэтому строгая традиция требует карандаша и бумаги. По схожим причинам истинные колдуны, воздействуя на расстоянии, никогда не пользуются цифровыми фотографиями.

Так или иначе, но результат Портнягина решительно не устроил — и, перевернув листок, юный чародей начал расчёты сызнова, умышленно прибегнув к более сложному способу. К счастью, нумерология распадается на несколько школ, каждая из которых достойна равного уважения. Так что выбор целиком зависит от вас. Первый метод исчисления основывается на переводе в цифровые величины текста священных книг, второй — на геометрии Великой Пирамиды в Гизе, третий — на измерениях мавзолея В. И. Ленина на Красной площади, в пропорциях которого, как недавно установили оккультисты, тоже таится глубокий мистический смысл. Есть и другие способы, но эти три — самые распространённые.

Перепробовав всё, что знал, и ухлопав на нелюбимую арифметику добрых полчаса, упрямый ученик колдуна добился-таки относительно благоприятного ответа и, спалив бумагу на свечке, смешал растёртый в ступке пепел с молотым кофе, каковой затем и употребил — на ночь глядя.

* * *
Утро следующего дня началось вполне терпимо, согласно расчётам. Обиженных клиентов набежало немного, и, что самое ценное, ни одна их претензия не касалась впрямую Глеба Портнягина. Последний челобитчик, как водится, оказался стервознее всех. С виду было ему лет двадцать пять, не больше. Хрящеватый кадык, глаза маньяка. И голос — бабий, вредный.

— Погоди-ка, — сразу же прервал его Ефрем. — Ты откуда взялся такой? Мы ж с тобой не встречались ни разу…

— Ну да! — воинственно отвечал ему на повышенных тонах молодой скандалист. — Лично — ни разу! Зато я с вашего сайта полгода не вылезал!

Портнягин сидел у окна и запитывал положительной энергией крепко подсевший амулет. При слове «сайт» отложил резную деревяшку на подоконник и с надменным изумлением повернулся к жалобщику. За дела компьютерные и сетевые он отвечал персонально.

— И что? — не понял колдун.

— А у вас там приметы на сайте! Целый список! Как будущую жену выбирать! По имени, по гороскопу, по морде…

— Ну правильно…

— Да как же правильно, если я по ним такую стерву выбрал?

— Например! Хоть одну примету назови…

— «Нельзя жениться в мае, иначе век маяться». Ещё и пословицу привели: «Рад бы жениться, да май не велит»!

— А ты когда женился?

— В марте!

— А кто в марте — тому век материться…

— Не было этого на сайте!!!

— Было. И не шуми, а то проверим! Ещё какие приметы?

— Ну вот хотя бы… «Кто щекотлив, тот и ревнив». Щекотал-щекотал её до свадьбы — ни разу ведь не хихикнула, мымра, зубами только скрипела! А чуть обвенчались — каждый день скандалы закатывает!

Старый чародей восторженно уставил желтоватые глазёнки на потерпевшего — и захихикал сам.

— А после свадьбы щекотать не пробовал?

— Вы что, прикалываетесь? — взвизгнул гость.

— Мудёр… — с наслаждением выговорил Ефрем. — Ох, мудёр… Если ты на Глебушкином сайте ума набирался, думаешь, невеста твоя глупее тебя, что ли, была? Наверняка тоже там паслась… Все приметы срисовала. И про щекотку…

Скандалист поперхнулся, но быстро пришёл в себя.

— Щекотку? Допустим! — снова ринулся он на приступ. — А цвет глаз?

— На контактные линзы не проверял? — задумчиво спросил колдун.

— Ах, контактные… — задохнулся тот. — Ловко у вас всё получается! А с паспортом как быть? Имя, дата рождения, место рождения… Что ж она, и гороскоп срисовала? Или с поддельным паспортом замуж выходила? Мы же с ней по Зодиаку подходим идеально! По таблице по вашей…

— Ну так имя тем более сменить недолго…

— Имя? Допустим! А дату? Цифры-то не обманешь!..

— Эх-ма! — шлёпнул себя по коленям старый чародей. — Ты где живёшь, мил человек? В Африке или в Суслово? Который уже год как позволили, а тебе всё невдомёк…

И обмяк скандалист. Вспомнил. Действительно, несколько лет назад был принят закон, разрешающий менять не только неблагозвучные имена и фамилии, но и неблагозвучные даты рождения, если они оскорбляют религиозное, национальное или партийное достоинство владельца. Скажем, демократ, а родился седьмого ноября. Или, положим, смотришься на тридцать, а в паспорте все сорок пять.

Поражённый внезапно открывшейся истиной склочник онемел и пару секунд сидел неподвижно. Наконец судорожно передёрнул хрящеватым своим кадыком, встал и походкой зомби направился к дверям. Следующего жалобщика старый колдун Ефрем Нехорошев не дождался. Кончились.

— А знаешь, Глебушка, — умиротворённо молвил он. — Пойду-ка я прогуляюсь. Уж больно погода хорошая. Да и утомил он меня что-то…

— А если кто опять нагрянет? — встревожился ученик. — Кому их принимать, мне, что ли?

— Тебе, Глебушка, тебе… — ласково подтвердил кудесник. — На кого ж ещё свалить-то? Только на тебя…

— Эх, ничего себе, кармическая сила! — пробормотал Портнягин.

В глубине души он был даже польщён — столь высокое доверие оказывалось ему впервые, хотя заговаривать зубы обиженке — удовольствие, честно признаться, ниже среднего.

* * *
Оставшись один, Глеб оторвал четвертушку ксероксного листа и, не увидев на краю стола позитивно заряженного карандашного огрызка, стиснул кулаки, огляделся. Прикормленный барабашка опять позволял себе лишнее.

— Шутик, блин-н!.. — неистово взвыл Портнягин, а когда снова повернулся к столу, там уже лежал пыльный «паркер» с золотым жалом, подобранный бог знает на какой обочине. Стало быть, в исчезновении карандаша проказливый барабашка не был повинен ни сном ни духом — принёс с перепугу первое подвернувшееся под астральную хваталку.

Что ж, кто-то теряет, кто-то находит… Убедившись, что предмет роскоши, оброненный неким состоятельным лохом, не содержит порчи, ученик колдуна обтёр пыль и, водрузив колпачок на место, отправил «паркер» в задний или, как его ещё называют, чужой карман.

(А огрызок карандаша обнаружился за ухом. За правым, естественно. Заложишь за левое — добра не жди…)

Итак, вооружась заговорённым стилом, Портнягин сверился с дорогими, тоже, кстати, добытыми Шутиком часами и склонился к столу, желая попрактиковаться всё в той же нумерологии. Для начала смекнул в столбик, долго ли будет отсутствовать Ефрем. Получилось: недолго. Тогда он решил подсчитать, предвидятся ли посетители и, если да, то сильно ли достанут…

— Я смотрю, у вас и дверь нараспашку… — прозвучал в прихожей приятный девичий голос.

Ну вот, можно уже не подсчитывать.

— Минутку… — попросил Глеб и на всякий случай проверил, что творится под койкой. Там было всё спокойно. Натасканная на незваных гостей учёная хыка и маленький перелётный барабашка Шутик мирно дрыхли в дальнем углу, уютно свернувшись в единый энергетический клубок. Гляди-ка, подружились! А ведь мерещилось поначалу, что смертоубийства не миновать. Славно, славно…

— Прошу! — крикнул Портнягин. — Входите…

Вопреки ожиданиям, из прихожей возникла отнюдь не ровесница, но дама лет тридцати-пятидесяти. Уточнить навскидку возраст Портнягин бы не рискнул, однако не было сомнений, что вошедшая принадлежит к тем редким натурам, имеющим возмутительную для подружек манеру хорошеть с годами.

Наука физиогномика часто сталкивается с загадочным явлением: прямой зависимостью между образом жизни и чертами лица. Пустишься во все тяжкие — тут же увеличивается нижнее веко. Исполнишься теплоты и сердечности — нос принимает луковичные очертания. Чуть добьёшься успеха — выпячиваются губы. Простейший пример: классическое пропорциональное ухо свидетельствует о счастливом детстве, однако, стоит детству стать несчастным, как уши делаются бесформенными, бледными, а то и вовсе рваными. Известно также, что, чем выше они расположены, тем значительнее уровень интеллекта. В некоторых университетах, по слухам, даже собираются заменить выпускные экзамены замерами с помощью системы антропометрических линеек.

С точки зрения эзотерики, всё объясняется просто: изменяясь, душа преображает тело. Так, отмечены были удивительные случаи, когда раскаявшийся матёрый преступник перерождался целиком не только внутренне, но и внешне: вплоть до отпечатков пальцев.

Короче, как поучал не раз в подпитии старый охальник Ефрем Нехорошев, девичье лицо — всё равно что голая болванка. Нет в нём завершённости. Вот покроется лет через двадцать художественной резьбой — тогда уже можно судить…

В лице вошедшей завершённость присутствовала. Мало того, такое впечатление, что, убери с него морщины, всё испортишь.

Достигнув середины комнаты, гостья приостановилась.

— Как здорово… — заворожённо произнесла она, оглядывая лежащий в живописном беспорядке колдовской инвентарь.

Привыкши иметь дело с озабоченной осунувшейся клиентурой, Портнягин слегка был сбит с толку. Пришелица же тем временем приблизилась к древнему трюмо, с уважением огладила облупившийся тёмно-красный лак рамы. Трюмо это, между прочим, запросто фиксировало неотраженцев, то есть субъектов, способных, изгнав все мысли до единой, стать невидимыми в зеркале. В любом, кроме этого. И посторонним его трогать не стоило.

— А вам — сюда? — прямо спросил Портнягин.

Обернулась, уставила на Глеба тёмные весёлые глаза.

— Колдун здесь живёт?

— Здесь…

— Значит, сюда.

— Ну… присаживайтесь тогда…

— Спасибо, я, с вашего позволения… — И она прямой наводкой нацелилась на подоконник, где лежал подзаряженный амулет. — Какая деревяшка интересная…

— Если вы присядете, — терпеливо пояснил ученик чародея, — мне легче будет работать. Вот, кстати, кресло…

— Да?.. — с сожалением отозвалась она и, взглянув ещё раз на амулет, двинулась, куда было велено. — Понимаете, — с прежней беззаботностью продолжала гостья, опускаясь в кресло. — По Зодиаку я — Рыба…

Рыба? Вообще-то Рыбы в незнакомом месте ведут себя по-другому. Либо теряются от робости, либо от робости хамят. А такая вот непринуждённость им, мягко говоря, не свойственна.

— Меня зовут Глеб, — с намёком представился Портнягин, сам наслаждаясь собственной вежливостью.

— Ой, да какая разница, как кого зовут! — сказала она.

Что ж, анонимность — неотъемлемое право клиента.

— Слушаю вас, — вдумчиво подбодрил ученик колдуна.

— Так вот… муж у меня — Овен…

— А-а!.. — с интонациями Ефрема Нехорошева радостно возопил Глеб. — Так чего ж вы, матушка, хотите? Это ж полная несовместимость… Овен — знак Огня. Рыба — знак Воды. Либо вы его потушите, либо он вас высушит…

— Ну да, ну да… — с готовностью покивала она. — И свадьба у нас была в пятницу… тринадцатого…

— Как же это вас угораздило? — с сочувствием и в то же время с укоризной покачал головой Портнягин.

— Да так уж вышло. Остальные-то дни расхватаны были… И это ещё, я вам скажу, не всё!

— А что ещё?

— Оба свидетеля — разведённые, кольцо уронила… — принялась перечислять странная гостья. — Дорогу нам все кому не лень переходили, каблук сломала, смотрелась в зеркало — впереди меня подружка влезла… Всё-таки какая деревяшечка симпатичная! — снова поразилась она лежащему на подоконнике амулету.

— Вот такую деревяшечку, — назидательно молвил Глеб, — перед обручением надо было заказать. А не сейчас…

Приведённых предзнаменований хватило бы на десять свадеб с лихвой. Однако Портнягина смущала ребяческая беспечность неудачницы. Минутку-минутку… Ребяческая? Глеб присмотрелся — и обратил внимание, что верхняя губа дамы имеет младенческую припухлость. Согласно физиогномике, пришелица просто забыла повзрослеть. Именно этот феномен специалисты и называют секретом вечной молодости («вечной», разумеется, не от слова «вечность», а от слова «век»). Ничего сверхъестественного: впади в детство, минуя зрелость, — вот и весь секрет!

Тогда, конечно, поведение её становится понятным. Возможно, попала под сочетание Луны с этим… как его?.. Ладно, потом посмотрим! Попала, короче…

— Да Бог с ними с приметами, — легкомысленно отмахнулась она. — Вы мне вот что лучше скажите… Есть же, говорят, у супругов критические годы, когда браки чаще всего распадаются… То ли пять, то ли семь лет…

— А как же, — солидно проговорил молодой колдун. — Целые науки этим занимаются: астрология, нумерология… Оп-паньки, — выдохнул он вдруг, сообразив. — Вы который год замужем?

— Двенадцатый.

— И-и…

— Вполне счастлива.

— Как? Вообще? — всполошился Глеб.

— Ну да «вообще»! Долгов — выше крыши, детишки тоже — те ещё оторвы, хлопот с ними полон рот. С мужем только повезло. Если не врёт, то и ему со мной…

— Но если у вас в супружеской жизни и так всё хорошо, — с искренним недоумением спросил Портнягин, — зачем было к колдуну идти?

Честно говоря, внутренне он уже начинал закипать. Мало того что припёрлась неизвестно зачем, ещё и на мировоззрение посягает! На секунду даже мелькнула мысль: порчу, что ли, на неё навести — чтоб знала?

— Да понимаете… — замялась она. — Странно как-то, согласитесь, всё получается. Кругом люди как люди, а мы… Смотрю: в газете ваша рекламка с адресом. Как раз шла мимо… Вот и подумала… Вдруг вы объясните!

— Так… — пробормотал ученик чародея, тщетно потирая лоб. — Может, в паспорте ошибка? — с надеждой спросил он, припомнив разговор Ефрема со склочным молодым человеком. — Или нарочно дату поменяли…

— А смысл?

Да, действительно… Одно дело, когда подгоняешь свой гороскоп под гороскоп жениха (или там невесты), и совсем другое, когда наоборот.

В этом состоянии крайней озадаченности и застал воспитанника старый колдун Ефрем Нехорошев, вернувшийся с недолгой, в полном соответствии с нумерологией, прогулки.

— Трудный случай? — как всегда с подковыркой осведомился он, смерив гостью взглядом и поприветствовав кивком.

— Да вот ни приметы на неё, ни числа не действуют, — пожаловался Глеб. — Двенадцать лет с мужем живёт — и хоть бы хны!

— А тебе сколько, матушка, лет?

— Пятьдесят два.

— Так чего ж ты хочешь? Кто после сорока в брак вступил — хоть гороскопы на него не составляй! Весь цикл напрочь отшибает. Не у всех, конечно, но случается, случается…

— Вроде климакса что-то? — дерзко спросила гостья.

Шутка Ефрему понравилась. Смеялся долго.

* * *
— А правда, — с недоумением сказал Глеб, когда, проводив неуязвимую для чисел и знамений посетительницу, оба подсели к столу побаловаться кофейком. — Почему так? До сорока действует, а после сорока — хрен…

— Да понимаешь, Глебушка… — закряхтел старый колдун. — С возрастом-то люди умнеют… иногда… А как поумнел — считай, фраер порченый, ничем его не проймёшь: ни планидами, ни приметами… На всё ему наплевать, для него счастье, вишь, главное… Это если, конечно, поумнел… — Отпил крохотный глоток, посмаковал. — Не ждал, что так скоро вернусь?

— Ну как не ждал? — с гордостью отвечал ему Портнягин. — Вычислил…

Чашка старого чародея со стуком опустилась на блюдце.

— Расчёт покажь… — внезапно потребовал Ефрем.

Портнягин подал исчёрканную четвертушку ксероксного листа. Колдун насупил брови, надел очки.

— Математик… — сказал он спустя малое время, как клеймо приложил. — Лобачевский… Семь и восемь у тебя четырнадцать получается?

— Где? — вскинулся Глеб.

— Да вот… А я, главное, не пойму: что это меня раньше времени домой потянуло? Ты с числами-то осторожнее в следующий раз!

Портнягин схватил заговорённый огрызок карандаша и кинулся пересчитывать. Спустя минуту поднял очумелые глаза.

— Не понял! Расчёт неправильный, а всё равно сработал?

— А ты думал? Как ошибёшься — так оно всё и выйдет. Что в жизни, что в колдовстве…

— Погоди! — спохватился Портнягин. — А как же у этого… у клиента у твоего… Жена паспортные данные сменила, а всё равно стерва!

— Стало быть, и старый паспорт где-нибудь прячет… — пояснил колдун. — На всякий случай…

— Так их же уничтожают!

— Значит, запасной был. А то сам не знаешь, как это делается! Соврала, что потеряла. Новый выдали. Ну а с ним уже дату рожденья менять пошла…

Духоборец

Мудрость — убежище философа от ума.

Фридрих Ницше
Портнягина выручило исключительно то, что его астральное тело не стало дожидаться физического. Попробуй ученик чародея вскочить с топчанчика, так сказать, в полной экипировке, никакая бы реакция не спасла. Ну сами прикиньте: пока мозг отдаст команду, пока она добежит по нервам до мышц, пока те соблаговолят сократиться… Вообще главное неудобство нашего земного бытия заключается именно в том, что сначала приходится думать, а уж потом действовать. В астрале же, как известно, данные процессы происходят одновременно, а то и вовсе в обратной последовательности.

Тем не менее в первые секунды схватки Глебу мало бы кто позавидовал. Лишь по наитию он ухитрился перехватить в кромешной черноте руку (если это, конечно, была рука), вооружённую скальпелем (если это, конечно, был скальпель), и нанести удар коленом по предполагаемым астральным гениталиям. Разумеется, Портнягин знал, что половые признаки в астрале свидетельствуют только о косности нашего восприятия, но, как было сказано выше, время в тонких мирах слишком дорого, чтобы тратить его на мыслительную деятельность. В следующий миг Глеб уже катился в обнимку с нападающим по тесному чуланчику, пытаясь как можно крепче приложить гада затылком об эфирную оболочку пола. Если это, конечно, был затылок.

На ощупь ночной визитёр оказался невелик, но чертовски силён и такое ощущение, что четверорук, вроде барабашки. Удержать его Глебу не удалось — вырвался, отморозок! Оказавшись на ногах, Портнягин, не глядя, выстрелил растопыренную пятерню к тумбочке, где лежала раритетная сделанная лагерным умельцем финка с наборной рукоятью, — и шансы уравнялись. По легенде, ножичком этим ещё в советские времена успели отправить на тот свет человек шесть, так что его астральные свойства нисколько не уступали физическим.

Далее юный чародей сообразил наконец включить духовное зрение, однако, прежде чем ему удалось разглядеть противника, тот шарахнулся прочь — и сгинул.

Сквозь узкое бойницеподобное окно в торцовой стенке чуланчика точился жидкий лунный свет. Лежащие на тумбочке наручные часы показывали пятнадцать минут второго. На топчанчике тихо посапывало физическое тело Глеба Портнягина. На секунду учеником чародея овладело праведное желание поднять себя пинком в рёбра: спишь, козёл? А тут вон что делается! Не целясь, он кинул грешную душу финки туда, где лежала её материальная оболочка, заранее уверенный в том, что родственные сущности найдут друг друга.

Затем в тесноте чуланчика возник парнишка лет двадцати двух с ладно вылепленным насмешливым лицом — в данный момент, правда, несколько встревоженным.

— Где ж ты гулял? — с упреком сказал ему Глеб. — Меня тут чуть скальпелем не пописа́ли…

Не отвечая, паренёк (именно так выглядело неветшающее астральное тело старого колдуна Ефрема Нехорошева) зорко оглядел помещеньице — и, нагнувшись, поднял оброненный ночным гостем эфирный дубликат медицинского скальпеля.

— Где гулял, говоришь? — рассеянно переспросил он, сосредоточив внимание на кромке лезвия. — Далеко. Отсюда не видать… Ну, что не видать, полбеды, — сварливо прибавил он, — а вот что туда шнура не хватает…

В виду имелся энергетический «шнур», соединяющий тонкое тело с физическим, но Глеба сейчас больше занимало его собственное приключение.

— Хорошо ещё финка под руку подвернулась… — обиженно бросил он.

— Это ты правильно, — машинально одобрил Ефрем, продолжая изучать лезвие. — Ножа духи опасаются. Ножа, сабли, заточки… Да и живые души тоже. Покажут иному бритву в переулке — из него и душа вон… с перепугу…

— Душа — ладно! — сердито сказал Глеб. — А этот-то чего испугался? Материального тела нет: порежешь — тут же срастётся…

— Срастётся, — кивнул Ефрем, опуская скальпель. — Только всё равно ведь больно, когда режут… И когда протыкают — не слаще… — Оборвал фразу, озадаченно крутнул головой. — Давай-ка оденемся да поговорим, — скорее приказал, нежели предложил он. — Дело серьёзное…

Глеб тихонько ругнулся, подплыл к своему спящему без задних ног молодому организму, но, видимо, сказалась общая взбудораженность — «нырком» войти в тело не удалось. Раздосадованный, он применил тогда методику «влезания в рукава» — и тоже тщетно. Наконец невидимые руки наставника взяли его сзади за поясницу и довольно бесцеремонно подправили коленом.

* * *
Когда Портнягин, напялив на хорошо развитую физическую оболочку тренировочные брюки и тенниску, появился в комнатёнке учителя, тот уже варил кофе на лабораторной спиртовке, употреблявшейся обычно для приготовления небольших доз выворотного зелья.

— А чего пустой? — спросил он. — Бутылку неси.

— Ты ж в завязке, — напомнил Глеб.

— Я-то в завязке, — равнодушно откликнулся наставник, колдуя над джезвой. Измождённое морщинистое лицо его выглядело сумрачней обычного. Подобно многим достигшим преклонных лет Ефрем Нехорошев являл собою разительный контраст с собственным астральным телом. — А вот тебе сейчас надо бы стакашку принять…

— За слабонервного держишь?

— Нервы тут ни при чём, — назидательно изрёк старый колдун, снимая с огня готовый убежать кофе и бросая в него пару крохотных заговорённых кристалликов, отчего возбухшая шапкой коричневая пена съёжилась и спешно уползла обратно, в горловину джезвы. — А мозги оглушить не вредно…

Хода его мысли Портнягин не уловил.

Подсели к столу. Глеб ждал, что старый колдун примется выспрашивать о ночной драке, но тот молчал и лишь как-то странно поглядывал на питомца. За окном под единственным во дворе исправным фонарём подобно рождественскому снегу кружились мохнатые мотыльки да пара неприкаянных душ с соседнего кладбища.

— Ну и чего он на меня прыгнул? — не выдержал наконец ученик чародея. — Со скальпелем, главное…

— А ты побольше умничай, — невпопад, как показалось Глебу, ответил учитель, поднося выщербленный край чашки к сероватым сухим губам и по-прежнему не сводя заинтригованно прищуренных глаз с воспитанника. Как и все колдуны, Ефрем Нехорошев в разговоре любил заезжать околицей, ответ из него приходилось вытаскивать клещами, поэтому Портнягин счёл за лучшее промолчать.

Решение оказалось правильным. Произведя пару осторожных глотков, кудесник отставил чашку.

— А не помнишь, — промолвил он без видимой связи с чем бы то ни было, — на сколько процентов человек свои мозги грузит?

— Н-ну… одни говорят, на полпроцента, другие — на пятнадцать… По-разному говорят.

— А дети — на сколько?

Про детей Глеб не знал ничего.

— А дети все гениальны, — объявил колдун. — До пяти, до шести лет гениальны, а в школу пойдут — тупеют… Почему так?

— Ты ещё спроси, почему в армии тупеют! — буркнул Глеб.

Кудесник воззрился вновь.

— Ишь ты! — сказал он. — Верно подметил… Так вот послушай, Глебушка: годам к пяти прилетает к человеку мелкая потусторонняя погань — и чик его скальпелем по мозгам! В астрале, конечно, не здесь… И всю гениальность — как корова языком слизнула!

— Скальпелем? — встрепенулся Глеб. — Так это я…

— С ней, с ней, — покивал Ефрем. — С этой самой поганью…

— А не поздновато она спохватилась? — съязвил Портнягин.

— Может, и поздновато… «Розу мира» читал?

— Читал.

— Демона великодержавной государственности помнишь?

— М-м… Да. Помню.

— Ну так вот это мелкая его разновидность…

— Мелкая… — Глеб поиграл желваками. — Опустить бы его, мелкого… чисто духовно…

Колдун крякнул, насупился.

— Ты горячку-то не пори, — сурово одёрнул он. — Привык там у себя на зоне! Он же не совсем нас идиотами делает. Так, слегка, чтобы жить было можно…

— Лохами, что ли?

— Слышь! — осерчал колдун. — Да коли на то пошло, одни только лохи и задумываются. Остальные — прикидывают.

Портнягин прикинул. В чём-то наставник был прав. Взять хотя бы роденовского «Мыслителя». Если отбросить восторги искусствоведов и взглянуть на это изваяние спроста, то первым чувством неизбежно будет сожаление: эк тебя скрючило, болезного! Собственно, оно и понятно: от хорошей жизни человек в подобное состояние не впадёт.

— Но разум-то нам зачем-то дан…

— Разум, — ядовито повторил Ефрем. — Вот именно что раз-ум! Скажем, распоп — кто такой? Поп, которого из церкви попёрли. А разгильдяй? Купец, которого из гильдии выгнали. А разум?.. — Глеб молчал, и пришлось кудеснику завершить мысль самому: — А разум, Глебушка, это ум, который из ума выжил. Философия всякая…

— Всё равно, — упрямо сказал Портнягин. — Раз мозги повреждены — значит, хрен чего в жизни добьёшься!

— Наоборот, — с загадочным видом изронил колдун. Поднялся, кряхтя, и двинулся к стеллажу, где выстроились напоказ всевозможные «Рафли», «Аристотелевы врата», «Астроумие», «Острология», Блаватская, Парацельс и прочая эзотерика. Вытащил какой-то стержень и с натугой сдвинул в сторону весь внешний ряд полок, за которым, к удивлению Глеба, обнаружилась тайная — и неплохая! — библиотечка русской и зарубежной классики. — Вот, — глуховато произнёс кудесник, разнимая на нужной закладке томик Салтыкова-Щедрина. — «Как ни загадочным кажется успех ограниченных людей, — зачитал он, — тем не менее, это факт, против реальности которого не поспоришь». — Томик отправился на место, а взамен в сухой руке чернокнижника возник тёмно-красный кирпич, на обложке которого блеснуло золотом: «Монтень». И тоже весь в закладках. — Та-ак… — молвил Ефрем, находя нужную страницу. — «Посмотрите, кто в наших городах наиболее могуществен и лучше всего делает свое дело, — и вы найдёте, что обычно это бывают наименее способные люди». — Ничего не прибавив, вернул всё в исходное положение и снова подсел к столу.

— Ладно, — процедил Портнягин. — Твоя правда. Одни придурки наверх выбираются… А демону-то это зачем?

— Эх, ничего себе! — сказал колдун. — Если все гениями вырастут, на ком государство держаться будет? А?.. Навернись оно — демону тоже несладко придётся. Он же патриотическими чувствами питается!

Портнягин пришибленно молчал.

— Нет, бывают, понятно, и у него промашки, — поспешил добавить колдун. — Скажем, летит эта погань и видит, что дитё — того… умственно отсталое. Чего попусту скальпелем махать? Ну и летит себе дальше… А ребёныш-то целеньким остался! Глядишь, под старость Эйнштейном станет. Или Державиным. Сколько их таких, что в детстве тупыми считались! — Ефрем снова поднёс остывший кофе к губам — и снова отставил. — Или того хлеще! Возьмёт и полноценного зевнёт. Ну тут, конечно, скандал: парню уже за двадцать, а он всё ещё гений! Хотя с этими разговор короткий: долго им жить не дают… Или под дуэль подведут, или так из астрала жахнут, что психом навеки сделают…

— Погоди-погоди… — ошеломлённо прервал Портнягин. — Ты к чему это клонишь?

Колдун понимающе взглянул на ученика и ухмыльнулся.

— Не-ет, Глебушка, нет… Об этом даже и не думай. Будь уверен, скальпелем тебя чикнули вовремя… — Согнал ухмылку, помрачнел. — Но, оказывается, не до конца, — сказал он, как узлом завязал.

— А тебя? — ревниво спросил Глеб.

— А вот меня как раз прозевали вчистую.

— А как же ты живой до сих пор? Да и не псих вроде… когда трезвый…

Колдун самодовольно крякнул, потянулся за чашкой.

— Вот ты меня всё за пьянку коришь, — упрекнул он, разглядывая кофейную гущу, — а ведь только ею и спасся. Как ни прилетят — я в умате! Или с похмелья… Ну и летят себе дальше.

* * *
Нечто смутное, прозрачно-белёсое припало снаружи к пыльному чёрному стеклу, тихонько заскребло, заскулило.

— За скальпелем вернулся, — обеспокоенно известил Ефрем. — Ну-ка быстро в чуланчик! И чтобы полный стакан — до дна и залпом!

— Не хочу.

Колдун отшатнулся в изумлении и широко раскрыл страшные византийские глаза.

— Глеб! — сдавленно прикрикнул он, треснув по столу узкой резной ладошкой. — Не вводи в грех! Станешь придурком — выгоню на хрен!..

— Сказал — не буду.

— У, навязался ты на мою голову! — Бурля от гнева, кудесник схватил щепотью что-то невидимое и торопливо заковылял к форточке. Должно быть, хотел таким образом отвести опасность от ученика. Проникни астральная погань в дом и цапни эфирный дубликат скальпеля прямо со стола, вряд ли бы устояла она перед соблазном чикнуть мимоходом Портнягина по мозгам. — На, держи! — крикнул колдун и выбросил незримый инструмент в пыльную августовскую ночь.

Глеб с любопытством следил за происходящим.

— Слышь, — поддел он, когда Ефрем, тяжело дыша, опустился на табурет. — Сам-то чего ж не боишься к нему подходить? Ты ж сейчас — как стёклышко… и голова работает — дай Бог каждому…

— Мало ли что как стёклышко! — огрызнулся тот. — У меня одних остаточных эманаций на четверых хватит… А вот ты, Глеб, попомни моё слово, доиграешься! Героя он передо мной корчить будет! Девка я тебе, что ли?..

Однако Портнягин что-то уже прикидывал, поэтому отповедь цели не достигла.

— А этот демонёнок… — внезапно спросил Глеб. — Как его там?..

— Великодержавной государственности, — с недовольным видом напомнил колдун.

— Ага… Значит, чикнул он меня в детстве, но не до конца… Теперь, значит, решил ошибку исправить. А чего ж до сих пор клювом щёлкал?

— Времена были другие, — со вздохом объяснил колдун. — А нынче-то, глянь, Суслово по швам трещит, вот-вот на районы развалится. Почуяли демонята, что последние их деньки приходят, всполошились. Я ведь почему за тебя волнуюсь: не дай Бог полоснёт наотмашь, не примериваясь… — Ефрем помолчал и добавил уныло: — Начал народ умнеть — считай, конец державе. Это, брат, давно известно… Либо варвары придут и завоюют (они ж тупые, варвары-то!), либо сами от великого ума революцию учиним…

— А с чего он вдруг умнеть начал?

— Народ-то?.. Да они же и прошляпили — с кем ты сейчас в чуланчике барахтался… Возьми, к примеру, Советский Союз. При Сталине, говорят, чуть задумался — к стенке тебя! А демонята видят, что и без них прекрасно обходятся — ну и разбаловались. Какой, думают, смысл?.. И вдруг — бабах! Указ! Мыслить разрешили! А мозги-то у народа не обезврежены! И пошло государство вразнос. Если бы не зарубежные шампуни — и Россия бы вместе с Союзом тогда же накрылась, в девяносто первом…

— При чём тут шампуни? — ошалело спросил Портнягин.

— А это, Глебушка, кто-то, видать, в верхах сообразил: из-за границы моющие средства ввозить. Свои-то тогда в дефиците были. А наш человек как устроен? Перестал в затылке скрести — значит, и задумываться перестал…

* * *
Зыбкая тень заслонила на секунду тусклую лампочку на кривоватом шнуре — и старый колдун, оборвав фразу, вскочил на ноги с нестарческой резвостью. Стукнул об пол опрокинутый табурет.

— Вернулся! — В голосе Ефрема звучал неподдельный страх. Руки чародея судорожно шарили по столу в поисках хоть какого-то острого предмета, которых так боятся духи и демоны. — Говорил я тебе? Бегом за водкой! Бегом! А я его пока…

Портнягин не пошевелился.

— Бегом, я сказал!.. — надрывался кудесник. Внезапно замолчал, огляделся недоверчиво. — Улетел, что ли?..

Никаких теней в комнате больше не сквозило.

— Я ж сам видел, как он скальпелем замахнулся… — ошарашенно пробормотал Ефрем. Резко повернулся к Портнягину, с опаской всмотрелся в глаза. — Э! Ты как?..

— Нормально, — довольно бодро откликнулся тот. — Да всё в порядке, Ефрем. Ты ж меня предупредил…

— О чём?

— Н-ну… Что дурачком надо прикинуться.

Безнадёжно скривив рот, кудесник глядел на ученика с откровенным сожалением.

— Морду, что ль, дурацкую скроить? Этим ты его, мил человек, не наколешь. Он в мысли смотрит!

— Так и я про мысли, а не про морду…

Ефрем запнулся.

— Н-ну, если на время… — с сомнением промычал он. — Но ты ж не знаешь, когда к тебе в следующий раз прилетят!

— Почему на время? Вообще.

Колдун остолбенел.

— Вообще?! Да это всё равно, что дураком стать!

— Ну не скажи, — с достоинством возразил Глеб Портнягин. — Дурак — он и есть дурак. А тут думаешь для виду по-дурацки, а делаешь-то всё по уму…

Венец всему

Пробовал честно жить, пробовал, теперь надо попробовать иначе…

Ф. Достоевский
Ну что ты тут прикажешь делать! Портнягин сбросил с плеча рюкзак с наговорённым горохом и присел на корточки, разглядывая чёткие оттиски узких шин, коих на перекрестии песчаных тропинок насчитывалось ровно три. Наверняка их оставил здесь грузовой мотороллер, излюбленный транспорт юных хуторян, — мерзкое, оглушительное, всепроникающее устройство с кузовом чуть больше чемодана, куда, однако, при случае помещается восемнадцать человек. Только что на деревья они на нём не въезжают…

И ещё велосипеды. В детстве ученик старого колдуна Ефрема Нехорошева сам любил гонять на велике, теперь же видеть не мог без содрогания этот насекомый механизм. «Народу, — как учили в школе, — пределы не поставлены». А посади его на два колеса с педалями — тогда и вовсе караул.

Сорвали, короче, обряд, аборигены хреновы, испортили тропинку… Теперь изволь переться чуть ли не до самых Колдобышей, если и там стёжку не раздолбали.

Предстоящее Глебу колдовство относилось к разряду трудноисполнимых и получалось исключительно с голодухи. Шёл тринадцатый день строгого поста (хлеб, вода, отварная рыба), так что раздражительность Портнягина была вполне объяснима и даже простительна.

Единственное, что утешало: по словам Ефрема, подобные подвиги предстояли ученику не чаще, чем раз в полгода. Настоящий венец безбрачия, хотя и считается не менее модной напастью, чем родовое проклятие, в действительности явление крайне редкое и в чистом виде практически не встречается.

Но дамам-то этого не растолкуешь. Идут и идут. И у каждой венец безбрачия. Бабе тридцать с хвостиком, двое детей, никак второй раз замуж не выскочит — представляете, и она туда же! Венец, говорит, пришёл… Ты ж не девственница, дура! Какой венец?

Потом, конечно, выясняется, что перепутала с печатью одиночества. Ну, это порча не столь серьёзная. Выявить с помощью обычных гадальных карт — раз плюнуть. Выпали при раскладе три дамы и пустой (пиковый) валет — значит, кто-то тебя, голубушку, того… запечатлел. Снимается печать одиночества тоже относительно легко. Всего-то делов: купить живую курицу (холостяку, естественно, петуха), принести специалисту, а дальше уже дело техники. В полночь связываем квочке ноги, кладём на стол, накрываем новым платком и водим над ней зажжённой свечкой, приговаривая: «Как этой птице не кричать — так и снимется печать…» Назавтра до зари выносим цыпу из дому и продаём за копейку любому бомжу. Есть, конечно, и другие способы, но этот самый простой…

Или того хлеще: замужняя припрётся. Супруг для неё, видите ли, не в счёт!

А вот истинный венец безбрачия снимать — замучишься. Мало того что паечка двенадцать дней — хуже, чем на зоне, изволь отыскать три пеших перекрёстка. Пеших! Где ты их в наши дни найдёшь? Два квартала в центре, правда, объявили прогулочным сектором, бордюрчиком огородили, однако, во-первых, пацанва там всё равно рассекает на роликах и на скейтах, а во-вторых, попробуй рассыпь посреди улицы дюжину горстей гороха! Тут же и загребут.

Но как же они всё-таки на мотороллере-то сюда проскочили?

Глеб Портнягин вскинул рюкзак на плечо и направился по той тропке, что вела в сребролистую осиновую рощицу, выезд из которой он пару недель назад заклял самолично. Вот оно, это неодолимое для колеса место. Должна была здесь лежать заговорённая дощечка с торчащими для верности остриями гвоздей. Нету. Возможно, грибники наступили и выкинули, а потом уже мотороллер проехал…

Внезапно в густом кустарнике кто-то невидимый устрашающе зашуршал и вроде бы даже заворочался по-медвежьи. Казалось, что из зарослей намеревается вылезти некое доисторическое чудовище. Всего-навсего куры. Ни медведь, ни динозавр — никто не способен поднять столько шума в буреломе, сколько его может произвести немногочисленная куриная банда, внезапно обнаружившая харч.

А бомжам за копейку вас давно не продавали, пернатые?

Зла не хватает!

Ладно, попытаем счастья возле Колдобышей.

* * *
Говорят, в языках северных народов существует до двадцати и более слов, обозначающих снег. Вот и у нас тоже. Согласно словарю Даля: сапожник — наклюкался, портной — настегался, музыкант — наканифолился, немец — насвистался, лакей — нализался, барин — налимонился, солдат — употребил. Будучи склонен ко всем вышеперечисленным действиям, старый колдун Ефрем Нехорошев посты превозмогал с трудом. Поэтому венцов безбрачия у него за полгода накопилось ни много ни мало — пять штук. Три женских, два мужеских. И все их сейчас предстояло снять оголодавшему Глебу Портнягину. Разом. На хапок. Хотя и поимённо.

«Адам, я тебе невесту дам, — бормотал ученик колдуна, разбрасывая на перекрестии не осквернённых колесом тропок второй килограмм наговорённого гороха. — Иди не в ад, а в благословенный сад. Иди к Еве, там на святом Древе…»

И по мере его бормотания где-то в городе с некой рабы Божьей Агнии, которую Глеб даже и в глаза ни разу не видел, неслышно спадало родовое проклятье, обрекавшее несчастную на невнимание мужчин и вечный перед ними страх. Проще сказать, происходила духовная дефлорация, за которой вскоре должна была последовать и дефлорация телесная. В полном соответствии с древней максимой Герметизма: «Как наверху, так и внизу».

Портнягин бросил двенадцатую горсть, причитающуюся рабе Божьей Агнии, и приостановился. Тут главное со счёта не сбиться. Дальше — перебор. Наградишь невзначай нимфоманией — красней потом. Ефрем говорит, были такие случаи: сняли венец безбрачия — пошла по рукам. С жалобами, правда, никто потом не обращался, ни она, ни партнёры её, но всё равно… неловко, неприятно…

Нет, не умеем мы правильно распорядиться своей ущербностью. Казалось бы, ну что тут сложного? Не дал тебе Бог ума — живи чувствами, не дал чувств — живи умом. Не дал ни того ни другого — ещё лучше: просто живи! Мы же вместо этого учиняем борьбу с собственными недостатками, совершенно бессмысленную, как и всякая борьба, а после неимоверных лишений и мук получаем в итоге те же недостатки, только вывернутые наизнанку.

Если вдуматься, что есть порок? Неверно использованное достоинство. Работай Чикатило следователем — ох, несладко пришлось бы преступному миру! Или, допустим, тот же венец безбрачия. Да тебе с ним в монастыре цены не будет! Ну так ступай в монашки — куда ты замуж прёшься? Иные вон и рады бы в рай, да грехи не пускают.

* * *
Всякий пост хорош уже тем, что когда-нибудь кончается. Оказавшись в черте города, Глеб Портнягин разом вознаградил себя за все двенадцать с половиной дней. Путь его пролегал причудливым зигзагом — от мангала к мангалу.

Сытый, довольный до благодушия, нисколько не напоминающий того нервного молодого человека, что разбрасывал горстями горох возле Колдобышей, входил ученик чародея в тесную загромождённую колдовским инвентарём однокомнатку. Наставника он застал за работой: склонясь над широкой узловатой ладонью клиента, старый чародей Ефрем Нехорошев сосредоточенно вникал в её замысловатую картографию.

— Да-а… — говорил он, соболезнующе кивая бородёнкой. — Четырёхугольничек-то у нас… того… подгулял… великоват, к бугру Юпитера расширяется… да и линия жизни у нас, значит, без островка… Старомодная ручка-то… Трудненько сейчас с такой, трудненько…

Стараясь не шуметь, Портнягин бросил опустевший рюкзак в кладовку и подошёл поближе. Среди баклужинских колдунов Ефрем считался одним из опытнейших рукоглядцев. Был случай (это уже при Глебе), когда к чародею ворвался крутой клиент со свежим следом пощёчины на левой стороне лица. И Ефрем, всего раз взглянув мельком на красноватый оттиск, безошибочно вычислил оставшийся срок жизни неизвестного ему владельца ладони.

Что тут говорить? Высший пилотаж!

Сам Портнягин был ещё не слишком искушён в благородном искусстве хиромантии. Рука нынешнего гостя сказала бы ему примерно столько же, сколько лицо: широкое, простое и в то же время несколько сумрачное, с глубоковато упрятанными глазами.

— В «Ладошку» не обращался? — спросил Ефрем.

— Нет, — ответил клиент.

Глеб пренебрежительно усмехнулся.

Фирма с интимным ласковым названием «Ладошка» с точки зрения серьёзного колдуна интереса не представляла: за умеренную плату там под местным наркозом перекраивали линию судьбы неудачникам и наращивали бугор Марса тем, кому лень было самому наколотить его в спортзале о макивару. Казалось бы, примерно с тем же успехом какой-нибудь курносый мужичонка мог решиться на пластическую операцию по удлинению носа в надежде укрупнить себе первичные половые признаки, поскольку, согласно народной примете, одно другому соответствует. Тем не менее люди в «Ладошку» шли и даже не слишком потом раскаивались.

Объяснялось всё просто: почувствовав себя счастливцем, человек начинал жить по-другому и зачастую добивался успеха. Ничего особо волшебного в этом нет. Ещё в древние времёна было замечено, что, скажем, стоит женщине усложнить причёску, как характер её тоже усложняется. А тут не причёска — тут ладонь.

— И не ходи, — сказал Ефрем. — Не помогут. Случай не тот.

— Значит, всё-таки венец? — обречённо спросил клиент.

Портнягин насторожился.

— И ещё какой… — вздохнул старый чародей.

— Но снять-то — можно?

— Да можно… Всё можно… Дело, правда, непростое, прямо тебе скажу, недешёвое… Так что прикинь, подумай. Только не тяни, слышь! В твоём возрасте лучше это надолго не откладывать… Будь ласков, Глебушка, проводи…

Из прихожей Портнягин вернулся, клокоча.

— Опять наколол? — обратился он вне себя к Ефрему. — С венцом безбрачия… Ничего себе редкое явление! Это, что ли, мне по новой на диету садиться, пеший перекрёсток искать?

— Раз венец, значит обязательно безбрачия? — хмыкнул тот.

— А какой ещё?

— Венцов, Глебушка, — снисходительно пояснил колдун, — в нашем деле столько, что вешалки не хватит. Вот, скажем, венец честности…

— Эх, ничего себе! — ужаснулся Портнягин. — Даже и такое бывает?

— А ты думал! Знаешь, как люди маются? Ходит дурак дураком, пальцем на него показывают, обидные слова на заборах пишут. Лох, дескать… А он-то, может быть, и не виноват ни в чём. Порченый! Либо венец честности на нём, либо венец порядочности…

— Так это ж одно и то же!

— А вот не скажи, не скажи… Бывает, что и непорядочный, а честный.

— То есть как?

— А так, что сам честно признаётся: грешен-де, непорядочен. Словом, заруби, Глебушка, на носу: разные это порчи. Разные… И убираются они тоже по-разному.

— Например? — жадно спросил Глеб.

— Если, скажем, венец честности, как у этого Коли, инкассатора… ну, которого ты сейчас проводил… там чепуха: заказываешь ему на часочек сауну, причём так подгадываешь, чтобы и до него, и после него криминалитет купался… Наговариваешь воду в трёх бассейнах. Помылся порченый в каждом по очереди — пускай оботрётся новым полотенцем. А полотенце это надо отнести за город и бросить на лох серебристый… Ну, знаешь, деревцо такое кустистое… полынного цвета…

— Знаю, — сказал Глеб. — Воду как наговаривать?

— Обыкновенно. «Божья вода Вован, кликуха моя Колян. Лоха с себя смываю, крутой прикид надеваю. Ключ и замок».

— А венец порядочности?

— Ну, там малость посложнее. Улику нужно какую-никакую у следствия уворовать. Или там с ментами договориться, чтобы продали… Небольшую, желательно.

— Это просто, — заверил Глеб. — Дальше!

— Улику растереть в порошок — и пускай порченый его семь дней в вино себе подсыпает. Лучше в кагор. А наговор такой: «Пётр соборовался, народ собрался; глядят и ждут, когда понятые придут. Приведи, Пётр, и мне мою долю. Аминь. Аминь. Аминь».

— Поститься надо?

— Не обязательно. Обычно и так выходит. Правда, там другая закавыка: вещдок могут и подложный продать, с них станется. Пьёт-пьёт клиент кагор с порошком, а порча как была — так и есть. Поэтому, когда покупаешь, гляди на энергетику. Да и это тоже не всегда помогает. Какую вещь из ментовки ни возьми — любая отрицательно заряжена… Поди разбери…

К сожалению, беседа их была прервана на самом интересном месте. Кто-то деликатно постучал во входную дверь, затем осторожно её приоткрыл и не менее деликатно осведомился:

— Можно?

— Можно, можно… — ворчливо откликнулся старый колдун.

В дверном проёме прихожей показался долговязый детина с беспощадной челюстью и умоляющими о пощаде глазами.

— Вы Ефрем Нехорошев?

— Да вроде бы… Садись, мил человек…

Потёртое гостевое кресло оказалось для гостя маловато. Верзила поёрзал, не зная, куда деть колени и локти.

— Помогите! — бросив конечности как попало, слёзно попросил он. — Был у одной бабки, она меня к вам направила… Испортили тебя, говорит, милок, ещё в детстве. Ты-то, говорит, думал: воспитание, а оказывается: порча…

— Так…

— Сил уже моих больше нет! Вроде Богом не обижен, всё при мне, с тринадцати лет пулевой стрельбой увлекаюсь, работу хорошую предлагают…

— И в чём трудность?

— Клиентов жалко! — с надрывом признался бедняга. — Рука не поднимается! А вы, говорят, венец милосердия снимаете…

Понарошку

Что на того сердиться, кто нас не боится?

В. И. Даль
— Ну? И что ты тут в моё отсутствие понатворил?

Каждый раз, выходя из очередного запоя, старый колдун Ефрем Нехорошев начинал новую жизнь непременно с этой страдальчески-насмешливой фразы.

— Да много чего… — с недовольным видом отозвался Глеб Портнягин, подавая учителю рассол, тайно и без особой надежды заговорённый им на внушение неприязни к спиртному. — Отсушки-присушки, порчи всякие… У тётеньки одной молоток для отбивных со стола упал…

— И что?

— За отмазкой прибежала… Решила: силовые структуры придут…

— А серьёзное что-нибудь было?

— Было, — доложил Глеб. — Сейчас принесу…

Он прошёл в свой чуланчик и, взяв с тумбочки ученическую тетрадку, открыл на странице, заложенной листиком слепынь-травы. В памяти компьютера эти данные держать не стоило — базу могли взломать. Пробормотал заклятье, от которого написанное делается видимым, и пробежал глазами кудрявые строчки. Даже залюбовался слегка. Почерк колдуна должен быть либо корявым, либо вычурным, но ни в коем случае не каллиграфическим — клиенты уважать перестанут.

Жалко — итога подбить не успел. А с другой стороны, кто ж знал, что Ефрем опомнится так скоро!

Глеб смежил веки и вроде бы погрузился в раздумье. На самом деле вышел на минуту в астрал, где быстренько всё подсчитал в уме. Принадлежа к поколению, не заставшему ужасов зубрёжки и педагогической муштры, он не помнил, сколько будет семью восемь. Но это в нашей обычной реальности. Иное дело — тонкоматериальные слои. Будь ты последний двоечник, вычислить там квадратуру круга — раз плюнуть! Единственная сложность: вернувшись в земную оболочку, ты не сможешь восстановить ход собственных рассуждений. Поэтому не надо подтрунивать над фанатами тонких миров, не стоит дразнить их астралопитеками и менталозаврами, как это иногда случается. Да, в общении с нами они подчас туповаты и лишены чувства юмора. Зато они умны в астрале.

Возвратясь в физическое тело, Портнягин вписал в тетрадку итоговую цифру и направился к учителю.

— Вот, — сказал он, ткнув пальцем в нужную строчку.

Конечно, можно было бы, не прибегая к записям, растолковать всё на словах, но лишний раз содрогать воздух именами — плохая примета. Рискуешь спугнуть удачу.

Старый колдун Ефрем Нехорошев вчитался, насупился.

— Это какого ты Эгрегора Жругровича колдовать собираешься? — грозно спросил он, выгибая бровь. — Владельца «Валгаллы»?

— Да… — ответил Глеб, неприятно удивлённый тем, что наставник произнёс заветное имя-отчество вслух.

Кудесник достал клетчатый платок и со скрежетом высморкался.

— Задаток взял? — скрипуче осведомился он.

— Взял.

— Верни, — сказал колдун, пряча платок.

Секунды три Глеб пребывал в остолбенении.

— Почему? — спросил он наконец, упрямо склонив лоб.

— Атеист… — вяло выговорил Ефрем. На большее его не хватило.

— Какая разница? — возмутился Глеб. — Атеист он там, не атеист… Всё равно ж астральное тело есть! И энергетический кокон!

Пришлось колдуну собраться с силами.

— Это ты просто не связывался ещё с атеистами, — морщась, пояснил он. — У них у всех такой кокон, что никаким заклятьем не прошибёшь — ни во что не верят! И у шибко грамотных — тоже… Ты Забылина почитай на досуге. Знаешь, что пишет? «Порча не действует на образованных людей…» Так-то вот… — Передохнул, продолжил: — Помню, гипнотизировал это я по молодости лет одну корректоршу… И чувствую: что-то не то… Вроде всё правильно делаю, пассы у неё перед глазами произвожу… «Не бойся, — говорю, — мы играемся… играемся…» Так и не загипнотизировал… Оказывается, по ихним дурацким правилам такого слова вообще не бывает! «Играем» — есть, а «играемся» — нет. Как её такую загипнотизируешь? Вот то-то и оно! Умные больно…

Обиделся — и умолк.

Действительно, колдуны не всемогущи. К примеру, избавиться от орфографических ошибок им практически не удаётся никогда. Наличие рядом твердолобого скептика зачастую напрочь лишает их магической силы. Известно, что вера с горчичное зерно способна сдвинуть гору. К сожалению, справедливо и другое: неверие столь же скромных размеров способно приковать гору к месту. Хотя, может, оно и к лучшему. Если все уверуют и начнут горами двигать — это что будет?

— Погоди! — внезапно сообразил Портнягин. — Какой же он к чёрту атеист? В церковь ходит, свечки ставит, через левое плечо плюёт! На Лигу Колдунов недавно что-то там пожертвовал…

— Притворяется…

— Зачем? Так бы прямо и сказал: атеист!

— Ага! — съязвил колдун. — Тогда уж сразу — антихрист. С такой репутацией, слышь, у него весь бизнес прахом пойдёт! У атеистов, чтоб ты знал, даже киллеры в последнее время заказов не принимают… Да я и сам случайно выяснил, что он неверующий… — Взял со стола банку с заговорённым рассолом, приложился. — Хреново заговариваешь… — ворчливо заметил он, отправляя ёмкость на место. — Ну, и что ты там сделать подрядился?

— А, ерунда! — сказал Глеб. — Напротив «Валгаллы» нищий стоит, а этот Эгрегор Жругрович, как в офис направляется, каждый раз ему подаёт. Короче, мо́рок надо завтра навести небольшой. Чтоб подал не из правого кармана, а из левого…

— Ничего себе ерунда! А что у него в левом кармане?

— Не знаю, — честно сказал Глеб. — Расписка, наверно, какая-нибудь…

* * *
Осень только подбиралась к Баклужино. Дни стояли тёплые, пыльная листва ещё и не думала редеть. Свернув с Соловьиной на Обережную, Глеб достиг проспекта и приостановился в раздумье.

Аванс отдавать не хотелось.

Дело было не в жадности — упрямство заело.

Между тем время близилось к перерыву, а офис «Валгаллы» располагался неподалёку — в каких-нибудь двух кварталах. Вскоре Глеб очутился у ступеней парадного входа, где имел возможность лицезреть владельца фирмы, отбывающего на обед. Прислонив своё физическое тело плечом к фонарному столбу, юноша вышел в астрал и как бы невзначай ощупал энергетическую оболочку бизнесмена. Да. Правильно предупреждал учитель. Сейф, а не кокон.

Чёрт его знает, кто он был по национальности, этот Эгрегор Жругрович! Остряки утверждали: великожмот. Морда, во всяком случае, откровенно кочевничья: широкие медные скулы, припухшие полуприкрытые веки, над вывернутой чуток верхней губой — щетинка усов.

Странно, что фамилию он при этом носил исконно баклужинскую — Двоеглазов. Согласно историческим исследованиям, именно здесь, в среднем течении речки Ворожейки, обитало когда-то скифское племя аримаспов, о которых Геродот сообщает, будто в детстве они выкалывали себе левый глаз, дабы сподручнее было целиться из лука. Отступникам давали презрительные клички и за людей не считали. Отсюда и фамилия.

Ещё об Эгрегоре Жругровиче поговаривали, что в молодости он занимался поставками план-травы, но вовремя сообразил бросить это опасное дело и переключиться на фармацевтику.

Угнетённый увиденным и ощупанным, Портнягин повернулся и побрёл восвояси, причём не по проспекту, а дворами. Кажется, задаток придётся всё-таки вернуть. То, что не заколдуешь такого, — полбеды. Главная беда в том, что хрен такого чем запугаешь…

— Пошли! — потребовал внезапно звонкий голосок, и цепкая ручонка ухватила Глеба за указательный палец.

От неожиданности ученик чародея попробовал упереться, но девчушка лет четырёх уже тащила его к песочнице, над деревянным порожком которой торчали три чумазые встревоженные физии. До игровой площадки оставалось шагов десять, когда все трое, похватав совочки, лопатки и ведёрки, опрометью кинулись кто куда.

— Чего это они? — не понял Глеб.

— Я сказала, ты им уши надерёшь! — победно сообщило бойкое дитя, пальца по-прежнему не выпуская.

— Нормально… — только и смог пробормотать Глеб. — А играть ты теперь с кем будешь?

— С тобой!

Портнягин внимательно посмотрел на девочку. Совершенно точно, он видел её впервые. Такие дети не забываются. Энергетика у неё была уникальная. Столь возбуждённого и взбаламученного биополя ученику чародея встречать ещё не доводилось.

— А во что?

— Полетели! — завопила она в ответ, вскидывая ручонки.

— Куда?

— Вон туда! На крышу!

Глеб улыбнулся:

— Я не умею…

— А ты понарошку!

Понарошку?.. На Портнягина пало озарение. Возможно, толчком был совет, сию минуту прозвеневший из детских уст, но, скорее всего, приключилась индукция, взвихрившая энергетику самого Глеба. В любом случае, он уже догадывался, что ему следует предпринять.

— Как тебя зовут, девочка? — поражённо спросил он.

— Ника!

— А кто твои папа с мамой?

— Невыразиновы!

— А живёшь ты где?

— У тебя на башке! — чеканной рифмой ответило удивительное создание.

* * *
Кабинет Эгрегора Жругровича, вопреки ожиданиям, был невелик, но обставлен со вкусом.

— Вы ко мне, наверное, от Лиги Колдунов, — медлительно заговорил владелец «Валгаллы», приглашающе шевельнув пальцами в сторону кресла.

Портнягин сел.

— Нет, — сказал он. — От себя лично.

Широкоскулое медное лицо пребывало в состоянии всё той же неподвижной задумчивости. Возможно, именно с такими лицами золотоордынские ханы принимали когда-то удельных князей. Ну надо же! Настоящий живой атеист! Ничего не боится: ни порчи, ни сглаза, ни грома небесного. Портнягин глядел и не знал: завидовать этой державной невозмутимости или же всё-таки не стоит. Неуязвимость — она ведь тоже наверняка имеет свои неудобства. Допустим, живи Ахилл в наши дни, аппендикс ему бы пришлось удалять через пятку.

— Говорите.

— Колдовать вас будут. Завтра утром, возле офиса.

Известие было воспринято с видимым равнодушием.

— Чего хотят?

— Хотят, чтобы вы подали милостыню не из правого, а из левого кармана.

— А кто колдует?

— Я.

Принимая факт, Эгрегор Жругрович наклонил широкий лоб.

— Колдуй, — как-то очень естественно перейдя на «ты», милостиво разрешил он.

Глеб Портнягин позволил себе горько усмехнуться.

— Эгрегор Жругрович, — сказал он. — Ну вы же знаете, что заколдовать я вас не смогу. И никто не сможет.

Выражение неподвижного лица не изменилось, но глаза стали заметно внимательнее. Момент для заветного, заранее обдуманного вранья — назрел, и упустить его было бы непростительно.

— Эгрегор Жругрович! Дело-то ведь не в том, что там у вас должно завестись в левом кармане. Кстати, нищий не в курсе, он тут вообще ни при чём… Вас на другом ловят. Все колдовские операции заверят нотариально, а сам процесс отснимут на видеокамеру. Им важно доказать, что вы не верите в колдовство, понимаете? А там, глядишь, под шумок и в безбожии обвинят… — Портнягин сделал изрядную паузу, однако владелец «Валгаллы» ею не воспользовался. Пришлось продолжить, изо всех сил стараясь не сбиться на заискивающий тон: — Я вот думаю: если вы завтра понарошку сделаете вид, что заколдованы…

Глеб не договорил и умолк. Пауза тянулась и тянулась. Эгрегор Жругрович взвешивал предложение.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Подам из левого… Заказчиков, конечно, не назовёшь?

— Не назову, — с облегчением подтвердил Глеб.

— И не надо, — после краткого раздумья, постановил Эгрегор Жругрович. — Аванс от них получил?

— Получил.

— Какими купюрами?

— Разными, — несколько удивившись, ответил Глеб.

— Самая мелкая какая?

— Десять баксов.

— Давай сюда.

— Эгрегор Жругрович, — укоризненно молвил Глеб, доставая бумажник и находя нужную купюру. — Если вы хотите через эту десятку навести на них порчу, могли бы и меня попросить. На стороне-то зачем заказывать?

Жёсткая щетинка усов над несколько вывернутой верхней губой едва заметно шевельнулась.

— Да что заказывать? — сказал владелец «Валгаллы». — Сам наведу. Порча — дело нехитрое.

От неожиданности Портнягин поперхнулся.

— Как же вы её наведёте, — малость опомнившись, выговорил он, — если в колдовство не верите?

— Верю, не верю… — последовал эпически неспешный ответ. — Какая разница! Главное, чтоб они верили.

Кувырок без возврата

Надо в лесу найти срубленный гладко пень, воткнуть с приговором нож и перекувырнуться через него — станешь оборотнем; если же кто унесёт нож, то останешься таким навек…

Народное средство
— Что это? — холодно спросил Перверзев, покосившись с неприязнью на пододвигаемый к нему конверт.

— Ну… с вами же в прошлый раз вроде договорились… — напомнил посетитель, глядя в глаза.

— Ни о чём я ни с кем не договаривался…

— Нет, не впрямую, конечно… — уточнил податель конверта. — Но намёк-то был…

— И намёка никакого не было! — упёрся Перверзев. — Я вас, молодой человек, вообще впервые вижу…

Происходящее не нуждалось в истолковании и втайне возмущало начальника господнадзора до глубины души. За полтора года пребывания на этом посту он, как ему казалось, приучил всех челобитчиков к мысли, что взяток здесь не берут. Получается, не всех.

Да и сам облик посетителя, по правде сказать, симпатии ему не внушал. Касьян Перверзев гордился своей наружностью. Был он молод, представителен, подтянут, полагая, что настоящий чиновник должен быть безупречен не только внутренне, но и внешне. Приходилось, однако, признать, что сидящий по ту сторону стола юноша выглядел моложе, представительнее, держался с не меньшим достоинством, смотрел прямо, честно и, судя по всему, тоже не числил за собой ни единого греха.

— Конечно, впервые, — спокойно согласился он. — В прошлый раз тут был мой учитель… Ефрем Нехорошев.

— А-а… — откидываясь на спинку широкого кресла, предвкушающе протянул чиновник. — Вот оно что… Продлить лицензию желаете?

— Да. Через три месяца кончается.

— А знаете, молодой человек, насколько я помню, претензий к вашему учителю за последний год у нас накопилось… э… более чем достаточно… — Начальник господнадзора потянулся к открытому ноутбуку, тронул клавиатуру, с нежностью вгляделся в возникшие на экране данные и, растягивая удовольствие, горестно покивал. — Ну вот видите, — как бы извиняясь, обратился он к просителю. — Жалоба от коллектива целого учреждения. Пенсионерка, уборщица. Бабулька, как они её называют… Трижды подливала воду из кружки на порог рабочего кабинета, топталась вокруг лужи, что-то бормотала… Когда поймали за этим занятием, убежала, на следующий день уволилась. А у сотрудников неприятности, выговоры посыпались, увольнения. Естественно, обратились к нам. А как бы вы поступили на их месте?

Посетитель удивлённо посмотрел на хозяина кабинета.

— Воткнул бы нож в порог… — со сдержанным недоумением ответил он. — С наговором. «Железо холодное, оборони дом от рабы Божьей бабульки, от слова и от дела, отныне и навсегда». Повторил бы три раза, вынул нож. Всего-то делов… А мы тут с Ефремом при чём?

— Дело в том, что за неделю до этих событий, — любезно информировал Перверзев, — бабулька хвастала, будто была на приёме у самого Ефрема Нехорошева. Грозила, что теперь у неё все попрыгают…

— Могла и соврать, — резонно возразил юноша. — Но даже если была! Скажем, продали кому-то молоток, а он этим молотком взял и соседа пришиб. Что ж теперь — того, кто продавал, к суду привлекать? Или того, кто изготовил?

Аргумент был выстроен довольно грамотно, однако логика — логикой, а жизнь — жизнью. Всяк пойманный тобою на противоречии имеет право обвинить тебя в казуистике.

— Это демагогия, — улыбнулся чиновник. — Забирайте ваш конверт… уж не знаю, что в нём содержится…

— Я тоже, — утешил юноша.

— Что ж, это мудро, — одобрил Перверзев. — Короче, берите его, пока я не пригласил свидетелей, и идите, молодой человек, идите, идите… Разговаривать я намерен только с самим Ефремом Поликарповичем.

Посетитель встал, с невозмутимым видом забрал конверт и, не сказав ни слова, двинулся к дверям. Начальник господнадзора ощутил некую растерянность. Вроде бы и выставил, а радости никакой. Ведь ни для кого не секрет, что чиновники, хотя бы и безупречные, питаются отрицательными эмоциями посетителей. Поэтому для них главное не сам отказ, но ответные чувства, возникающие в том, кому отказано.

В данном случае ответных чувств как-то не улавливалось.

* * *
Помнится, когда Глеб Портнягин входил в кабинет, приёмная была пуста. Теперь же в ней, кроме секретарши, находились двое: на одном из металлических стульев, выпрямив спину, терпеливо ждала своей очереди худощавая девушка с неподвижным горбоносым лицом индейского вождя, на другом вальяжно расположился дородный породистый мужчина с седеющей львиной гривой, в котором Портнягин узнал известного баклужинского нигроманта Платона Кудесова.

— Как? — дружески поинтересовался нигромант.

— Никак, — известил вышедший. — Ефрема требует.

— Да-а… — негромко, но раскатисто промолвил старший собрат по ремеслу. — Узнаю Поликарпыча. Водкой не пои — дай ученика подставить…

— Что ж вы? — забеспокоилась девушка. — Заходите!

— Только после вас, — галантно пророкотал Платон Кудесов и, дождавшись, когда горбоносая скроется за дверью, доверительно обратился к Портнягину. — Молодая, неопытная… Не знает ещё, что второй по счёту лучше не соваться…

— Провидица какая-нибудь? — спросил Глеб, тоже посмотрев на светлый натуральный шпон двери.

— Да так… В городской библиотеке комнату арендовала, порчу куриными яйцами выкачивала. А желтки, дурашка, сливала в общественный туалет. У персонала, понятно, проблемы со здоровьем начались. Накатали телегу, теперь вот неприятности у девчоночки…

— Знакомая история… Как там Игнат?

— Игнат-то? Ничего… Пока не жалуюсь. Смышлёный парень. О тебе часто рассказывает… Вы ж с ним в одном классе учились?

— Х-ха! Даже за одной партой сидели…

— Тесен астрал, — глубокомысленно заметил маститый чернокнижник. — А всё-таки, прости старика, зверь твой Ефрем… Нет чтобы самому сюда сходить — тебя послал! Не чаешь уже, наверно, как от него сбежать…

— Это он не чает, как от меня сбежать, — хмуро огрызнулся Глеб.

— Ну-ну… — развеселившись, сказал Платон Кудесов. — А сейчас что делать думаешь? Поликарпыч-то страсть не любит, когда ученики помощи просят…

— Не стану я ничего просить, — буркнул Глеб. — Сам что-нибудь соображу…

Дверь кабинета медленно открылась, и в проёме возникла всё та же худощавая девушка с лицом индейского вождя. Скальп был на месте, но в остановившихся глазах просительницы стыло отчаянье. Из блёклой кожаной сумочки сиротливо торчал уголок конверта.

* * *
«Что может быть покладистее, уживчее и готовнее хорошего, доброго взяточника?» — воскликнул когда-то Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин и был совершенно прав. Чиновник, не подверженный мздоимству, существо решительно невыносимое. Как говаривал другой титан нашей словесности, ему обязательно нужно «отмстить вам за своё ничтожество». Вот он приходит домой со службы, выедаемый изнутри чувством собственной неполноценности, — и кажется озлобленному клерку, что уже и родня глядит на него с немым укором: лопух ты, лопух! И чего, спрашивается, день деньской штаны в кабинете просиживаешь? Все люди как люди, а ты…

Касьян Парамонович Перверзев был не таков, хотя одному Богу известно, каких сил ему стоило подчас сохранять самообладание даже в общении с близкими и родными.

— А знаешь, Глаша, — удручённо признался он дома за чаем. — Мне сегодня опять на работе взятку предлагали… И не одну…

Супруга сделала сочувственное лицо, ободряюще огладила усталую руку мужа.

— Причём нагло так, в конверте… — Перверзев ссутулился, вздохнул и отложил серебряную ложечку на фарфоровое блюдце.

— Много? — соболезнующе спросила Глафира.

— Не знаю, не смотрел… Просто указал на дверь.

— Правильно сделал, — решительно сказала она. — Наверняка ментовка подослала. Купюры, небось, меченые, во всех пуговицах скрытые камеры понапрятаны! Вчера вон по телевизору…

— Да не в том дело… — тихонько застонал Касьян. — За кого ж они меня все принимают… Ну почему так, Глаша, почему?

— Потому что ума у людей нет, — грубовато отвечала Глафира. — Не понимают, что карьера дороже. Засиделся ты что-то, Касьянушка, в господнадзоре, — спохватившись, ласково добавила она. — Пора уже и в госнадзор перебираться…

— Эх… — с тоской молвил Касьян. — И ты тоже, Глаша, думаешь, что я ради карьеры…

Скорбно улыбнувшись, встал из-за чайного столика красного дерева и устремил светлый печальный взор в стрельчатое готическое окно особняка, где нежно синело небо ранней осени и алела кленовая ветвь.

— Съездить прошвырнуться? — уныло помыслил он вслух.

* * *
Остановив иномарку на опушке, Перверзев выбрался наружу и, захлопнув дверцу, полной грудью вдохнул насыщенный грибной прелью воздух. Проверил противоугонку и, застегнув тёмную замшевую куртку, побрёл среди ясеней, нарочно шурша палой листвой.

Благодать. Если бы не эти одиночные вылазки на природу — с ума сойти недолго. Вскоре ясени кончились, пошла дубрава. Потом меж стволами блеснула вода. Свет предзакатного солнца, отражаясь в озёрной глади, ложился на песчаный бережок, размывая тени, делая их прозрачными.

Самое начало сентября. Дубы ещё не начали желтеть, но их листья уже стали жёсткими, как бы жестяными, подёрнулись белёсым налётом. Если смотреть со стороны солнца, кроны — будто кованые.

Песчаная дорожка вильнула и вывела Перверзева на пологий бугорок, увенчанный гладко срубленным пнём. Вернее, не срубленным, а срезанным мотопилой, что, впрочем, тоже годилось для предстоящего ритуала. Сердце толкнуло в рёбра, замерло, заколотилось. Касьян приостановился, пристально оглядел округу. Глушь. Безлюдье. Достал из кармана куртки ножик, приблизился к пню и, что-то пробормотав, с маху снайперски вонзил лезвие в самый центр годовых колец.

Ещё раз огляделся. Никого.

Ну, с Богом…

Начальник господнадзора отступил на шаг, примериваясь, затем вдруг кинулся головой вперёд. Кувырнувшись, оказался на четвереньках. Есть! Вышло! С первого раза…

Поднялся, отряхнул замшу и направился к озерцу. Нечаянный свидетель, окажись он, не дай Бог, поблизости, неминуемо поразился бы, как странно изменилась походка Перверзева. Это уже был не праздный соглядатай природы, беспечно шуршащий листвой и умиляющийся размывам теней на песчаном бережку, нет, теперь сквозь дубраву неслышным кошачьим шагом пробирался хищник, почуявший жертву. Ноздри его чутко подрагивали.

Подкравшись к старой дуплистой вербе, зверь, бывший недавно Касьяном Перверзевым, запустил цепкую пятерню в трухлявое древесное чрево — и на беспощадном, словно бы исхудавшем лице обозначилась жестокая волчья улыбка.

Извлечённый из глубокого дупла свёрточек был куда толще и туже того жалкого конверта, что пытался всучить ему утром безымянный, хотя и представительный юноша. Что ж, с чёрного мага и спрос больше. Тем паче с такого прожжённого нигроманта, как Платон Кудесов.

Чиновник-оборотень сунул свёрточек в карман и двинулся обратным путём, цинично размышляя, брал или не брал взятки Вронский, когда, женившись на Анне Карениной, ушёл с военной службы и подался в дела судейские. Положив за правило, что ответственный работник должен предпочитать классику модной литературе, роман Льва Толстого Перверзев перечёл в прошлом году, но так и не понял, откуда взялись у нищего отставного офицерика средства на роскошное поместье с паровыми молотилками и прочими прибамбасами. Ну не на алименты же!

А вот кого было жаль Касьяну, так самого Каренина…

Но это тогда, в бытность человеком. Монстрам, как известно, жалость неведома.

Оборотень в замшевой куртке добрался до увенчанного пнём пологого бугорка — и обмер, не веря глазам.

Ножа не было.

На отнимающихся ногах приблизился вплотную, тронул пальцем узкую дырку, оставшуюся от глубоко всаженного лезвия. Осязание подтвердило страшную истину: нету. Выпасть нож никак не мог, и всё-таки Перверзев кинулся на четвереньки, принялся щупать путаницу сухих травинок вокруг пня. Внезапно обессилел и со стоном впечатал лоб в сухую твёрдую почву.

Случилось то, чего он боялся всегда. Шёл мимо грибник, увидел нож… Где теперь искать этого грибника?

Никогда, никогда не сможет отныне Касьян Перверзев почувствовать себя честным человеком, никогда не осмелится открыто взглянуть в глаза жены Глафиры и маленького Максимилиана!

Назад дороги нет. Завтра он придёт на службу и, не в силах вернуть себе прежний облик, начнёт брать прямо на рабочем месте. Его разоблачат через неделю, через две… Сначала поползут слухи, потом сигналы… Подошлют посетителя с конвертом и со скрытой камерой в каждой пуговице…

Перверзев вскинул к небу обезумевший лик — и тоскливый волчий вой огласил собирающуюся желтеть дубраву.

* * *
— Волк? Откуда? — удивилась худощавая девушка с неподвижным горбоносым лицом индейского вождя, оглянувшись на блескучие, словно бы выкованные из металла кроны дубов, из-за которых донёсся странный вопль.

Портнягин усмехнулся и продолжил орудовать сапёрной лопаткой, с помощью которой, кстати, каких-нибудь несколько месяцев назад был извлечён клад, заговорённый на тридцать три головы молодецкие.

— Оттуда, — уклончиво молвил он, меряя глубину ямки. Два штыка. То есть примерно аршин. — Хорош! — определил он. — Грузи…

— А вдруг он и впрямь волколак?

— Нет никаких волколаков… — бросил Глеб, вонзая лопатку в землю.

— То есть, я хотела сказать, волкодлак…

— И волкодлаков нет. Вот водколаки есть. Алкаши заклятые. Страшная, между прочим, порча. Бывает, за неделю человек сгорает. А народ недослышал, видать: решил, что они в волков перекидываются. Мне это всё Ефрем растолковал, а уж он-то знает… Грузи давай!

Молодая колдунья присела на корточки и, достав из внутреннего кармана тесной джинсовой жилетки краденый нож, кинула его с наговором на земляное дно. Глеб взял ржавый жестяной лист, на который он, копая, выкладывал грунт, и принялся засыпать и утрамбовывать. Когда аккуратно вырезанный квадрат дёрна лёг на прежнее своё место, от содеянного не осталось и следа.

Со стороны дубравы снова послышался тягучий вой.

— А вот раньше надо было базлать, — проворчал Портнягин, отбрасывая железный лист подальше, к оврагу. — Волк позорный…

И сообщники, бормоча что-то эзотерическое, двинулись по часовой стрелке вокруг схрона. Заклинали от нечаянной находки.

Возмездие

Мне отмщение, и Аз воздам.

Последнее тепло, последний выдох лета. Ещё пара дней — и размокропогодится по полной программе. Ну а пока что сквер шуршит напоследок серо-жёлтыми клеёнчатыми обносками тополей. На платанах листья покоробились, высохли до звонкой коричневой хрупкости: достаточно лёгкого ветерка — обрываются на асфальт и, сбиваясь в стайки, ползают по дорожкам, будто крабы. Ничего удивительного: известно, что душа этих членистоногих имеет привычку переселяться именно в лист платана. Отсюда и повадки…

На первый взгляд кадыкастый наголо стриженный подросток в кожаной куртке второго бы взгляда не удостоился. Шёл себе вразвалочку по центральной аллее, иногда лишь косясь через неширокое плечо и производя губами призывный звук, каким обычно подзывают выведенную на прогулку собаку.

Однако ни собаки, ни какого-либо другого животного нигде не наблюдалось — и вскоре навстречу прохожему поднялся со скамейки упитанный детина, тоже стриженный и тоже в кожаной куртке. Тугая мордень его изображала живейший интерес.

— Слышь, земляк! — радостно спросил он. — Ты кому это чмокаешь?

Улыбающаяся осеннему солнышку дама в просторном бежевом плаще, давно уже расположившаяся на противоположной скамье, повернула голову, прислушалась.

— Кому-кому! — дерзко отвечал кадыкастый тинейджер. — Кому надо, тому и чмокаю!

Ответ был, мягко говоря, безрассуден. Бритоголовых и мордастых так срезать не стоит. Особенно если сам ты малоросл, субтилен и прогуливаешься в одиночестве. Но, по счастью, вопрошавший детина оказался на удивление миролюбив.

— Не, правда… — изнемогая от любопытства, продолжал дознаваться он. — Кому?

Подросток покосился на даму, тут же навострившую уши, после чего невнятно и таинственно что-то сообщил мордастому. Тот с готовностью ухмыльнулся.

— Кончай грузить! — огласил он во всеуслышание и повернулся к даме, как бы приглашая её в свидетели. — Во даёт! Барабашку он выгуливает!

— А ты что, в барабашек не веришь? — подначил подросток.

— Верить-то — верю, но… Они ж не приручаются!

— Ну, это смотря кто приручает.

Детина моргнул. Действительно, поведение тинейджера наводило на мысль, что чувствует он себя в полной безопасности — подобно человеку, за которым следует угрюмая тварь голубых кровей, прошедшая натаску у дипломированного инструктора.

— Да ладно тебе туфту гнать! — уже с меньшей уверенностью возразил мордастый — и тут же быстро спросил: — А что она у тебя умеет? Полтергейст умеет?

— Да это они все умеют. Хрен отучишь! Как критические дни у неё — с нарезки срывается, нипочём не удержишь…

— Критические дни? — усомнился мордастый.

— А как же! — с достоинством ответствовал хозяин незримой нечисти. — Энергетика — она, хоть и бесполая, а тоже от луны зависит. Флюиды…

— И как ты с ней тогда?

— Ну, как почувствую, что занервничала, — к соседям запускаю… — Подросток засмеялся. — Прикол! — лыбясь, сообщил он. — У них там шкафы пляшут, вода с потолка льётся… Они бегом к колдуну. Приходит колдун, а критические дни уже кончились, нет барабашки…

— А в промежутках?

— А в промежутках — без проблем. Ножками стульев стучать любит, паркетом скрипеть. А так — тихая…

— Мухи не обидит?

— Какой мухи! Ты чего? Мухи от барабашек, знаешь, как разлетаются! Мухи, комары…

Дама в бежевом плаще, заворожённо хлопая ресницами, медленно поднялась со скамьи и уже сделала первый робкий шажок к разговаривающим, как вдруг мордастый детина охнул и с ошеломлённым видом схватился за мясистое ухо.

— Цыц! — вскинулся подросток, подаваясь вперёд и пытаясь ухватить нечто невидимое. — Я т-тебе! Кто разрешал?

— Эх, ничего себе… — выдохнул детина, всё ещё держась за поражённый орган. — Это она, что ли?

— А то кто же! — Подросток грозил кому-то в кроне платана, откуда то ли в связи с порывом ветерка, то ли по какой иной причине с сухим шорохом сошёл лёгкий обвал листвы. — Иди сюда! Резко иди сюда, я сказал!

— Да, больно щиплется… — ошарашенно пожаловался мордастый.

— Не стыдно? — укорял тем временем хозяин своего незримого питомца, который, если верить взгляду подростка, юлил, метался туда-сюда, а временами и вовсе взмывал на двухметровую высоту. — Видишь же: стоим разговариваем, никто никого не трогает… Ревнивые они, — сообщил он, как бы извиняясь. — Чуть заговоришься с кем — или ущипнёт, как сейчас, или шнурки начнёт развязывать…

— А если бы кто кого тронул? — замирающим голосом спросила дама, успевшая приблизиться к ним почти вплотную. Наивные голубенькие глаза её были широко распахнуты.

Собеседники обернулись.

— Ну, если бы тронул, тогда другое дело, — охотно пояснил подросток. — Скажешь «взять» — истреплет не хуже овчарки…

— Слышь, друг… — покряхтев, решился мордастый. — А она у тебя не продаётся?

— Опа! — вместо ответа ликующе выпалил тинейджер, ловко хватая нечто увёртливое и с видимым трудом подтаскивая к себе. — Будешь ещё шкодить? — грозно обратился он к отбрыкивающейся пустоте, встряхнув её при этом, судя по хватке, за шкирку. — Смотри у меня… — Разжал руку и снова повернулся к детине. — Барабашки не продаются, — спесиво изрёк он.

— Ещё как продаются! — тут же уличил его мордастый. — У меня друган на той неделе пролетел. Сотню баксов выложил, а она в тот же день сбежала…

Подросток пренебрежительно усмехнулся:

— Это он на жуликов нарвался, друган твой, — пояснил он с видом знатока. — Их сейчас таких, знаешь, сколько развелось! Вот возьму я, допустим, у тебя сейчас сотню баксов, скажу: бери, твоя барабашка. Так ведь она «купи-продай» не понимает! Тут же обратно и прибежит. Обмен — другое дело. Хотя, знаешь, с обменом тоже обуть могут. Ритуал неправильно проведут или совсем без ритуала впарят…

— Ты смотри! — подивился детина. — Выходит, и тут кидалы работают?

— Вовсю, — подтвердил словоохотливый подросток. — И ладно бы ещё колдуны шустрили! А то ведь ни одного заклинания не знает, а туда же…

— Позвольте, — ошеломлённо перебила дама. — Но, если жулики, вы говорите, не колдуны, то откуда же у них власть над барабашками?

— А где вы здесь видите барабашку? — запальчиво повернулся к ней подросток. — Пальцем покажите! Нет здесь никакой барабашки. С чего вы взяли, что она тут есть? Может, это я прикалываюсь, мозги вам пудрю… Вот так вас и обувают, — назидательно закончил он, обращаясь то ли к даме, то ли к детине.

Тот моргал.

— Не-е… — протянул он наконец, расплываясь в понимающей ухмылке и осторожно берясь двумя пальцами за мясистую мочку. — Как это нету! А кто ж меня тогда за ухо цапнул?

По скверу пробежал ветерок.

— Ой!.. — испуганно сказала дама — и поёжилась. — По-моему, она меня по шее погладила…

— Рука — тёплая пушистая? — деловито уточнил подросток. — Или голая холодная?

— Тёплая пушистая… Это к добру?

— К добру, — заверил тот. — Если тёплая пушистая, значит, нравитесь вы ей… А вообще-то барабашки чужих не любят…

Мордастый засопел, ревниво покосился на даму.

— А сам-то ты кто? — подозрительно спросил он кадыкастого собеседника. — Колдун?

Тот замялся. Видно было, что очень бы ему хотелось назваться колдуном, да порядочность не позволяет.

— Ученик, — признался он со вздохом после краткой внутренней борьбы.

— Ага… — соображая, промолвил детина. — А меняют их на что?

— Тоже на энергетику на какую-нибудь… на амулеты…

— А на чисто конкретное? На золотишко там…

— Или на золотишко, — согласился подросток. — Благородные металлы — это они понимают. А купюры… Им ведь, барабашкам, что бакс, что водочная наклейка… А зачем тебе?

Губастая мордень приняла мечтательное выражение.

— Ну вот, скажем, разборка… — начал детина и снова схватился за ухо. — Завязывай, да? — взвыл он, яростно отмахиваясь наугад, как от слепня.

Вдвоём с хозяином они кое-как отогнали шаловливую энергетику и продолжили беседу. Всё ещё потирая многострадальную мочку, мордастый полез свободной пятернёй за горловину рубашки — сгрёб и предъявил толстенную золотую цепь.

— Столько хватит?

Подросток поскучнел.

— Да дело ж не в количестве, — уклончиво проговорил он. — Тут и крупинки достаточно, лишь бы проба высокая была…

— Проба — высокая! — истово заверил мордастый.

— Да и не в пробе дело… — Подросток жалобно наморщил узкий лоб. — Ну не стану я меняться! Я её уже неделю натаскиваю…

— Другую натаскаешь! Трудно, что ли?

— А то нет? Сам же говорил: приручаются плохо…

Однако противостоять мордастому было сложно.

— Ну, край как нужна, земляк… — ныл детина. — Не нужна была бы — не просил…

— Да не пойдёт она к тебе! — нашёлся тинейджер. — Раз щипаться начала — ни за что не пойдёт…

— А ритуал? — с надеждой вспомнил тот.

— И ритуал никакой не поможет. Вот к ней, — указал хозяин на даму, — пойдёт запросто! Потому что погладила… мохнатой лапой…

Дама вновь широко раскрыла глаза. На пухленьком личике её обозначилось приятное удивление. Облизнула губки, скривилась от нерешительности. Так в итоге и не устояла. Уж больно велик был соблазн.

— Только, знаете… — пролепетала она, свинчивая с мизинца тоненькое колечко. — Этого же, наверное, мало…

Хмурый подросток с досады чуть не плюнул. Хотел от одного покупателя отбиться, а в итоге нарвался на второго.

— Да я ж сказал уже: не в этом дело… — буркнул он, нехотя принимая крохотное ювелирное изделие и выискивая пробу. — На количество металла барабашки не смотрят. Они на качество смотрят.

— Слышь, земляк… — Детина уже чуть не плакал, видя, что чаемое приобретение на глазах уплывает из рук.

— Ну а что «земляк»? — огрызнулся тот. — Я ж её на тебя не науськивал, правда? Сама хозяйку выбрала…

До этого мгновения всё шло как по нотам, а вот слово «хозяйка» прозвучало явно преждевременно. Дама насторожилась.

— Позвольте, — встрепенулась она, не сводя глаз со своего колечка в чужих руках. — А если всё-таки убежит?

— Вряд ли, — успокоил подросток. — А убежит — вернём. Учитель мой — Ефрем Нехорошев, человек известный… Адрес я вам сейчас напишу… — С этими словами он подбросил колечко на ладони — и замер с полуоткрытым ртом.

Ювелирное изделие испарилось на лету.

Не веря, повернулся к даме.

Дамы не было. Надо полагать, исчезла одновременно с колечком.

— Не крути башкой — шея отломится, — надменно посоветовали неподалёку.

В опасной близости от жуликов возвышался сумрачный юноша атлетического сложения. Хуже этой встречи оба обладателя кожаных курток и стриженных голов мало что могли себе представить. Перед ними стоял Глеб Портнягин, в прошлом хулиган и гроза Ворожейки, а ныне ученик старого колдуна Ефрема Нехорошева, на которого имел дерзость сослаться младший из кидал.

— Что, Капитон? — недобро поглядывая на мордастого, полюбопытствовал питомец чародея. — Пустоту на золотишко меняем?

— А-а?.. — Мордастый Капитон очумело оглянулся туда, где несколько секунд назад располагалась почти уже облапошенная дамочка в бежевом плаще.

— А это фантом называется… — любезно пояснил пришелец. — Как видишь, кое-что уже умеем.

Здесь он, конечно, малость прихвастнул. Соорудить столь достоверный призрак Глебу Портнягину при всей его одарённости было бы не под силу. Даму с колечком, разумеется, сотворил старый колдун Ефрем Нехорошев, которому тоже надоело, что вот уже который раз подряд его подставляют какие-то мазурики, продавая от имени известного кудесника липовых барабашек.

— Сначала на Тихих Омутах лохов шелушили, — задумчиво продолжал ученик чародея, — а теперь до Ворожейки добрались? Третий день вас, гадов, караулю…

Тут наконец кадыкастого бритоголового подельника осенило — и, распугивая крабовидную листву, лжевладелец лжебарабашки опрометью кинулся к выходу из сквера. Погони не последовало — мстителя интересовал только сам Капитон Недоступин, тоже личность достаточно известная. Во всяком случае, на Тихих Омутах.

— Я ж тебе за учителя, — надвигаясь на прощелыгу, с нежностью известил Глеб, — астральную пасть порву — будешь потом чуть что к травматологу бегать… Из-за таких, как ты, люди колдунам верить перестают. Материалистами становятся…

Вес у противников был приблизительно равный, но, сойдись они на ринге, ставки делались бы исключительно на плечистого рослого Глеба. Однако мордастый проходимец и не помышлял о бегстве: судорожно расстегнув кожаную куртку, извлёк грубо вытесанную деревяшку странной формы — этакий эфес без лезвия — и злорадно осклабился.

— А на астральный меч ты давно не нарывался? — с вызовом осведомился он, занося руку.

Глеб Портнягин самоубийственно шагнул вперёд — и Капитон торопливо взмахнул незримым клинком. По идее, астральный меч должен был развалить надвое тонкоматериальное тело Глеба, что в большинстве случаев ведёт к немедленной потере сознания. Но ничего подобного не произошло. Портнягин лишь усмехнулся. Возможно, он заранее предвидел подобный поворот событий и пододел что-нибудь заговорённое. В отчаянии Капитон повторил удар. В ответ неумолимая ухватистая пятерня Глеба рванула мазурика за толстую золотую цепуру — и началось торжество справедливости.

* * *
Дождавшись, пока мерзавец — сначала ползком, потом на карачках, потом заплетающимся шагом и наконец грузной прихрамывающей трусцой — покинет сквер, ученик чародея нагнулся и поднял с асфальта грубо вытесанную рукоять астрального меча.

Изделие было ему хорошо знакомо. Полгода назад, выйдя на свободу и даже не помышляя ещё о том, чтобы стать учеником Ефрема Нехорошева, он сам выстругал эту штуковину в надежде сбыть на проспекте какому-нибудь лоху. Чёрт его знает, у кого перекупил её потом мордастый Капитон!

Несколько мгновений Портнягин растроганно смотрел на деревяшку, потом улыбнулся и спрятал во внутренний карман куртки. На память.

Гонка за черепахой

Зачем, глупец, хочешь ты распутать узел, который, даже запутанный, доставляет нам столько хлопот?

Аристипп
— Присаживайтесь, — предложил Глеб. Слово «садитесь» его отучили употреблять ещё в местах не столь отдалённых.

Клиент колебался.

— Простите, — рискнул он, — а вы в самом деле Ефрем Нехорошев? Мне казалось, он старше…

— Нет, — нахмурившись, прервал его Глеб. — Ефрем Нехорошев сейчас на прогулке, будет через полчаса. А я — его ученик. Портнягин моя фамилия. Глеб Портнягин.

— Так может, я тоже через полчаса…

— Как хотите. Но за полчаса могут ещё люди подойти…

Клиент колебался. Похоже, был он из тех субъектов, которым проще удавиться, нежели самостоятельно принять самое пустяковое решение. Плохо. Нерешительность в мелочах обычно отзывается исступлённой непреклонностью в так называемых серьёзных вопросах. А с иными вопросами к колдунам, как известно, не ходят. Только с серьёзными.

— Если отсушить кого, — наудачу закинул крючок ученик чародея, — это бы я и без него смог…

— Отсушить? — Посетитель тревожно задумался. — Да, пожалуй… Только, видите ли…

— Присаживайтесь, — повторил Глеб.

Клиент с оглядкой опустился в кресло. На первый взгляд, ничего особенного: средних лет, среднего роста, среднего класса… А присмотришься: горестный изгиб рта, судорожно собранные брови. Волокна ауры вместо того, чтобы стоять, как положено, дыбом, образуя лучистый ореол, всклокочены, запутляканы. Трудный случай.

— Так кого надо отсушить?

— Понимаете… Речь не о человеке. Речь о проблеме.

— Что за проблема?

— Апория Зенона.

— М-м… Напомните.

Посетитель взглянул на невежду едва ли не с брезгливостью.

— По-моему, об этом даже в школьных учебниках написано… — холодно заметил он. Однако, видя что выражение лица Глеба осталось отрешённо-задумчивым, сообразил и устыдился: — Ах, вон вы о чём! Я, конечно, имею в виду самую известную его апорию… «Ахиллес и черепаха».

— А вы всё-таки своими словами.

— Хорошо, — отрывисто согласился гость. — Ахиллес, самый быстроногий из людей, гонится за черепахой. Очень быстро достигает той точки, где черепаха была, когда он за ней побежал. Но за это время черепаха успевает уползти вперёд на какое-то расстояние. Он пробегает и его. Однако черепаха опять успевает чуть-чуть уползти вперёд. И так до бесконечности. В итоге выходит, что Ахиллес никогда не догонит черепаху.

Портнягин понимающе кивал. Примерно год назад рецидивист Озимый, прозванный так за то, что в силу неведомых фатальных обстоятельств сажали его исключительно осенью, выспорил у Глеба в камере пять ирисок с помощью именно этого прикола. Вот, значит, как это называется… Апория Зенона.

— А разгадка? — не удержавшись, полюбопытствовал ученик колдуна.

— Никакой! — с отвращением отозвался клиент. — В том-то и дело, что задача составлена логически безупречно. Ахиллес действительно никогда не догонит черепаху.

— Ага, — помедлив, несколько озадаченно промолвил Глеб. — Ну, давайте я её вам из головы вышибу — и все дела. Заклинание есть такое, специальное, чтоб забыть…

— И остальные три апории? — ядовито осведомился гость. — И всю логику впридачу?

— Нет, ну всю логику-то…

— Всю! Всю! — закричал клиент, придя в сильнейшее беспокойство. — До последнего силлогизма! — Отчаялся, уронил плечи. — Можно я с самого начала?.. — обессиленно попросил он.

— Давай… — ошалело разрешил Глеб, перейдя от растерянности на «ты».

— С детства меня это бесило, — признался посетитель. — Ну как это — черепаху он догнать не может! Подрос я, в книжки полез. А там чёрным по белому: «Апории Зенона ярко иллюстрируют противоречивость движения…» Какую, к чёрту, противоречивость? Невозможность движения они иллюстрируют! Невозможность! Ладно. Стал глубже копать… И что оказалось? Якобы весь фокус в том, что расстояние может делиться до бесконечности, а время — нет…

— Ну как это? — усомнился Глеб. — А на минуты, на секунды…

— Прошлое и будущее — да! — запальчиво возразил гость. — Но они существуют только в нашей памяти и в нашем воображении. А настоящее — это квант времени! Как его делить, если он квант?

— Кофе сварить? — с сочувствием глядя на клиента, спросил Портнягин.

— Бог с ним с кофе! Подростком уже был… Хорошо, думаю, раз за столько тысяч лет никто эту белиберду опровергнуть не сумел — значит, сам опровергну. Представил себе прямую линию, по которой они бегут, Ахиллес с черепахой… Прямая состоит из бесконечного числа точек. Так?

— Н-ну… допустим.

— Начал мысленно приставлять точку к точке, чтобы прямую линию построить… — Гость умолк. Кажется, у него сел голос.

— Ну! — подбодрил Глеб.

— Ничего не вышло…

— Как не вышло? Почему?

Гость молчал. Глаза его были скорбны.

— Точка не имеет диаметра, — меланхолически пояснил он наконец. — Сколько их одну к другой ни прилаживай — всё равно получится точка. А линии не получится…

— Нет, ну, имеет, наверное… — попытался утешить Глеб. — Маленький просто…

Посетитель резко вздохнул, взял себя в руки.

— Нет, — решительно сказал он. — Если есть диаметр, то это уже не точка. Это шар… На плоскости — круг.

Портнягин подумал и зажёг спиртовку.

— Я всё-таки кофе сварю, — решил он. — Ты говори, говори.

Гость не услышал. На сардонически искривлённых устах его наметилось какое-то подобие простой человеческой улыбки.

— И вот представьте себе пацана, — задумчиво начал он, — самостоятельно открывшего, что расстояний не бывает. А раз так, то и пространства нет. Помню, ходил я одурелый по городу и сознавал, что город-то мне, скорее всего, мерещится. Ох, жутко… А тут ещё мысль о собственной гениальности — ба-бах! — по неокрепшей детской черепушке. Протяжённость опроверг, вы подумайте! Зенона переплюнул… — Клиент вздохнул. — А пару лет спустя попал мне в руки томик Пьера Бейля (семнадцатый, между прочим, век). И вот читаю: «Даже наименее проницательный ум при небольшом усилии может с очевидностью уразуметь, что…» Дальше моё доказательство и ещё два доказательства в довесок… Вот тебе и гений! Вот тебе и переплюнул! — Гость невесело посмеялся, покрутил головой. — Ну я что? Поступил, как все: махнул рукой и стал жить дальше. Но злобу на Зенона всё же затаил, затаил… Анекдот про него придумал, даже в газете напечатал: «Однажды Зенон Элеат пытался догнать черепаху, не смог — и долго потом оправдывался». Не опроверг — так хоть позубоскалю… Спасибо, — машинально поблагодарил он, принимая чашечку кофе и заметно мрачнея. — А теперь вдруг опять накрыло… на старости лет…

— Н-ну… мало ли всяких приколов… — осторожно сказал Глеб. — Зачем же так расстраиваться?

Клиент обжёг губы и, расплескав кофе, отставил чашку.

— Да не прикол это! Не прикол! Знаете, какие умы об эту задачку расшибались? Договорились уже до того, что тело может находиться одновременно в двух местах, — и всё равно не опровергли! Лев Толстой в «Войне и мире»…

— В «Войне и мире»?

— В «Войне и мире»!.. Целую страничку потратил на этот, как он облыжно выразился, «софизм»! Тоже не сладил — пригрозил, правда, что в будущем учёные разберутся. Бесконечно малые величины освоят — и тут же разберутся! Каких ему ещё бесконечно малых величин? Что может быть меньше воображаемой точки? Из всех возражений одно только возражение Диогена чего-то стоит! Помните? «Движенья нет, сказал мудрец брадатый. Другой смолчал и стал пред ним ходить…»

— Н-ну… правильно, в общем…

— Правильно-то — правильно… — Клиент малость подостыл. Кофе — тоже. — А что этим Диоген доказал? Только то, что логика и здравый смысл противоречат друг другу! Что мышление противоречит практике! Так это было и без него ясно…

* * *
Вернувшийся с прогулки старый колдун Ефрем Нехорошев нарочито медленно раздевался в прихожей и, посмеиваясь, слушал доносящиеся из комнаты вопли гостя и увещевания Глеба.

Разделся. Вошёл, потирая сухие морщинистые руки.

— Чего шумишь? — окинув пронзительным оком посетителя, проворчал он. — Апории Зенона ему, вишь, не нравятся! Может, тебе ещё пифагоровы штаны под клёш перекроить?

Присмиревший при виде хозяина клиент встал, поздоровался и даже догадался представиться. Георгий Никандрович.

— Так тебе чего надо-то? — добродушно осведомился Ефрем. — Забыть или понять?

— Понять… — окончательно оробев, выдохнул тот. — Если можно…

— Вот вроде ты, Никандрыч, мужик начитанный, — с упрёком молвил старый чародей. — А в Писание заглядываешь редко… Так или нет?

— Позвольте! — не понял гость. — Где Писание, и где Зенон?

— Рядышком, Никандрыч, рядышком… Когда Ева с Адамом плод с древа познания съели, Бог как поступил?

— Из рая их изгнал.

— Так. А ещё?

— Проклял обоих.

— Хрен там обоих! — с обычной своей грубоватой бесцеремонностью возразил колдун. — Еву — да, покарал. Рожай, дескать, в муках. А за Адама Он землю проклял. Землю! Так и сказал: «Проклята земля за тебя». Думаешь, Он её просто неплодородной сделал? Не-ет, Никандрыч, нет! Тут всё тоньше… Ежели ты слопал плод с древа познания, проклинай тебя, не проклинай, а разумом ты уподобился Богу и никак уже этого не поправишь… И что тогда остаётся? Землю проклясть! То есть мир исказить, уразумел?.. Разум-то наш под райскую жизнь заточен, а живём хрен знает где, да ещё удивляемся, почему это в квадрате диагональ на сторону без остатка не делится!

Колдун выдержал паузу, поглядел на одинаково ошарашенные физии обоих слушателей и, кажется, остался удовлетворён увиденным.

— Во-от… — сказал он. — А когда помрёшь и, даст Бог, попадёшь в Царство Небесное, сам убедишься: нипочём твой Ахиллес в нормальных условиях черепаху не догонит. Да ему там и на ум не вспрянет за черепахами гоняться…

— А если не даст? — внезапно спросил Георгий Никандрыч.

— Кто?

— Бог.

— А-а, вон ты о чём… — сообразил Ефрем. — Если не даст, то плохо. В преисподней, говорят, даже дважды два трём с чем-то равняется…

Разгладившееся было чело вновь страдальчески наморщилось. Колдун и ученик ждали, пока окоченевший в раздумье Никандрыч подаст признаки жизни. Наконец мыслительная судорога отпустила клиента. Отмяк.

— Я бы всё же просил вас отворожить от меня… — несколько деревянным голосом начал он.

— Эва! — всхохотнул кудесник. — Апорию отворожить? Она ж не живая!

— Ну меня от неё! А то, знаете, пока помрёшь…

— Тоже непросто, — сокрушённо признался Ефрем. — Апория — не баба, сам, чай, понимаешь… — Метнул на клиента пытливый взгляд из-под косматой брови. — Никандрыч, а ты женат?

— Да. Но она, знаете, равнодушна ко всем этим проблемам…

— Не ревнует?

— К кому? К апориям?

— Так это поди пойми, кого ты там на стороне завёл: апорию или ещё кого…

— Нет. Привыкла.

Старый колдун Ефрем Нехорошев насупился, глубокомысленно выпятил губы.

— Ладно, — обнадёжил он. — Попробуем.

* * *
Осень вступала в свои права. Глеб стоял у тусклого окна и с помощью духовного зрения наблюдал, как на крыше дома напротив сбиваются в небольшую стаю мелкие перелётные барабашки…

— Ефрем, — позвал он, обернувшись. — Ты в самом деле решил Никандрыча обратно к жене приворожить?

— Слышь, — лениво отозвался учитель. — Запомни: если мужик на чём свихнулся, его уже ни отворожить, ни приворожить. Отвлечь — ещё куда ни шло…

— И как же ты его хочешь отвлечь?

— Уже, считай, отвлёк. Я на него пятнашку напустил.

— Что-что напустил?

— А это, Глебушка, такая энергетическая сущность, маленькая, губастенькая… Я в неё тюбик помады зарядил. Так что придёт наш Никандрыч домой весь в поцелуях. Недели полторы ему точно не до апорий будет… — Старый колдун Ефрем Нехорошев покосился на Глеба и лукаво ему подмигнул. — А там ещё что-нибудь придумаем…

Точка сборки

Где событья нашей жизни,
Кроме насморка и блох?
Саша Чёрный
Дверь подъезда, очевидно, была ровесницей блочной пятиэтажки и добрых чувств не вызывала. Разве что какой-нибудь реставратор старинных икон, давно помешавшийся от постоянного общения с прекрасным, пожалуй, остолбенел бы в благоговении, представив, сколько слоёв краски можно со сладострастной последовательностью снять с этой двери, погружаясь всё глубже и глубже в прошлое, пока наконец не доберёшься до сероватого левкаса хрущёвских времён.

Однако в данный момент Лариса Кирилловна не имела ни малейшего желания оценивать увиденное с исторической или хотя бы с эстетической точки зрения. «Не тот адрес дали…» — удручённо подумала она при одном лишь взгляде на парадное.

Кто может жить в таком подъезде? Мигранты-нелегалы. Но уж никак не личность, известная всему Баклужино — от Божемойки до Тихих Омутов!

Потянув сыгравшую на двух шурупах дверную ручку, Лариса Кирилловна всё же рискнула войти. Стены и отчасти потолок неблагоуханного помещения были густо заплетены рисунками и надписями антиобщественного содержания. Если верить номерам на увечных почтовых ящиках, нужная ей квартира находилась на пятом этаже. Лифта хрущёвке, естественно, не полагалось.

Убедившись окончательно в своей ошибке, Лариса Кирилловна ощутила сильнейшую досаду и, вздохнув, двинулась тем не менее по лестнице (со второго пролёта — брезгливо опираясь на перекрученное железо перил). Во время передышки на каком-то из этажей она обратила внимание, что воздух стал чуть свежее, панели почти очистились от рисунков, да и света прибавилось. Это показалось ей добрым предзнаменованием.

Наверху без щелчка открылась и закрылась певучая дверь, посыпались быстрые шаги. Лариса Кирилловна отступила к стене. Вскоре мимо неё сбежал по ступенькам скромно одетый мужчина средних лет. Судя по состоянию плаща, брюк, обуви, причёски — женат, но не первый год. Весь в мыслях, он даже не заметил, что кто-то даёт ему дорогу. Внезапно Лариса Кирилловна обомлела: на левой щеке незнакомца пылал свежий оттиск поцелуя, исполненный вульгарно-алой помадой чумахлинского производства.

«Вот стерва…» — чуть было не позавидовала она, как вдруг поняла, почему обомлела. Мужчина только что был окинут взглядом с головы до ног и обратно. Как же ей сразу не бросилась в глаза такая яркая скандальная подробность? Впору предположить, что след поцелуя возник в ту долю мгновения, когда Лариса Кирилловна бегло оценивала степень ухоженности туфель незнакомца.

Несколько сбитая с толку, она достигла пятого этажа и остановилась перед странной дверью, где взамен замочной скважины красовался приколоченный обойными гвоздями фанерный ромбик, а у порога лежал опрятный и словно бы отутюженный квадрат мешковины. Оглянувшись, Лариса Кирилловна удостоверилась, что коврики, брошенные перед тремя прочими дверьми, носят отчётливые следы вытирания ног. А на эту тряпку будто и наступить боялись.

— Ну и долго она там вошкаться будет? — раздражённо продребезжал старческий тенорок. — Открой ей, Глеб…

С тем же напевным скрипом, что звучал минуту назад, дверь отворилась. Лариса Кирилловна вскинула глаза — и беззвучно застонала при мысли о невозможности помолодеть лет на пятнадцать (если совсем откровенно, то на двадцать пять). На пороге стоял рослый юноша с отрешённым строгим лицом, показавшимся от неожиданности поразительно красивым.

Всё-таки ошиблась. В парикмахерской, давая адрес, говорили, что колдун далеко не молод. Скорее дряхл.

— Простите… — пробормотала Лариса Кирилловна. — Я, кажется, не туда…

Юноша смотрел на неё как бы издалека.

— Туда, — негромко заверил он. — Проходите…

Повернулся и ушёл в глубь квартиры, видимо, не сомневаясь, что гостья последует за ним. Решившись, она переступила девственно чистую мешковину и, пройдя ободранным коридорчиком с деревянной лавкой вдоль стены, растерянно приостановилась. В смысле опрятности комнатёнка была под стать прихожей. Глаза разбежались от невероятного количества вещей, подлежащих немедленной отправке либо в музей, либо в мусорный бак.

Сидящий у требующего скатерти стола сухощавый старичок в потёртом лоснящемся халате и таких же шлёпанцах одарил вошедшую пронзительным взглядом из-под косматой брови, потом, однако, смягчился, кивнул. Должно быть, сам колдун. Редкая бородёнка, нечёсанные патлы… А молодой, надо полагать, — помощник. Подколдовок.

— Располагайтесь, — сказал молодой и, выждав, пока посетительница преодолеет неприязнь к предложенному ей облезлому засаленному креслу, продолжил: — Слушаю вас…

— Помогите мне вспомнить! — вырвалось у неё.

Колдуны переглянулись.

— О чём? — спросил молодой.

— Зачем? — спросил старый.

* * *
Такое впечатление, что простенькой своей просьбой Лариса Кирилловна всерьёз озадачила обоих. Поначалу суровый Ефрем Поликарпович (так звали колдуна) вроде бы вознамерился препоручить гостью рослому красавцу Глебу, но уже после первых минут беседы нахмурился, пододвинул табурет поближе — и стал внимательно слушать.

— Нечего вспомнить? — недоверчиво переспрашивал Глеб. — Как это нечего?

— Так, — безвольно распустив рот, отвечала она. — То ли жила, то ли нет…

— А мужа с сыном?

Пойманная врасплох Лариса Кирилловна нервно рассмеялась.

— О них забудешь! — сгоряча подхватила она. — Домой приду — сидят, как две болячки. Один ноет, другой права качает… — И осеклась, сообразив, что о семейном положении ею не было сказано ещё ни слова. Он что же… в мыслях читает? Смотри-ка, такой молодой… С виду и не подумаешь…

— То есть помнить помните, а вспоминать не хочется, так?

— Так, — с неохотой призналась она.

— А мнемозаначек — много?

— Чего-чего много?

— Н-ну… мнемозаначек… — И рослый красавец в затруднении оглянулся на учителя.

— Тайных воспоминаний, — с недовольным видом перевёл тот. — Безгрешное ворошить — это, знаешь, и удавиться недолго. А вот как насчёт грехов? Тоже без удовольствия вспоминаешь?

Лариса Кирилловна тревожно задумалась. С грехами у неё было не густо: замуж выходила девушкой, мужа любила, изменила ему впервые не со зла, а из чистого любопытства, желая уразуметь, чем один мужчина отличается от другого. Особой разницы не ощутила — и с тех пор, если ей и доводилось изменять, делала это скорее с чувством лёгкого недоумения, нежели с удовольствием.

— А ну-ка припомни что-нибудь навскидку, — отечески грубовато потребовал вдруг колдун.

Лариса Кирилловна растерялась:

— Из тайного?

— Можно и из явного…

— Ну вот… Сняли мы в мае дачный домик за Чумахлинкой… — поколебавшись, начала безрадостно перечислять она. — Природа, озёра… Шашлыки… Хорошее было мясо — на Центральном рынке брала… Сожгли. А ночью — лягушки. До утра спать не давали…

Умолкла. Уголки крашеного рта безнадёжно обвисли.

— Ну? — с мягкой укоризной вставил Глеб. — Даже лягушек помните…

— Лягушек-то помню! А остальное?

— Что остальное?

— Ну… — Она беспомощно оглядела напоминающую склад комнату. — Начнёшь жизнь перебирать — страшно становится. Думаешь: неужели вот только это и было? И ничего больше? — Округлые плечи её обессиленно обмякли. — Может, сглазили меня, что всё хорошее из памяти ушло…

— Редкий случай… — вполголоса заметил колдун — и ученик взглянул на него с удивлением. — А давай-ка мы тебя, матушка, того… в гипноз погрузим…

При слове «гипноз» Лариса Кирилловна ощутила щипок беспокойства. Живописная древность чародея и притягательная юность помощника внезапно предстали перед ней в другом свете. Нет, в парикмахерской вряд ли дали бы адрес жуликов, но туда ли она пришла?

— Простите… — торопливо заговорила гостья — единственно с тем, чтобы оттянуть внушающий опасение момент. — Тут по лестнице мужчина спускался… с поцелуем… Он не от вас шёл?

— Как? Уже? — И назвавшийся колдуном ухмыльнулся столь бесстыдно, что беспокойство немедленно переросло в панику. — Прыткая «пятнашка» попалась, — самодовольно сообщил он сообщнику. — Прямо в подъезде разукрасила… И много поцелуев? — Последний вопрос вновь был обращён к Ларисе Кирилловне.

— Один. На щеке…

— А-а… — несколько разочарованно протянул Ефрем Поликарпович, если это, конечно, были его настоящие имя и отчество. — Ну ничего. Пока домой дойдёт — штук пятнадцать нахватает… во все места…

— За что вы его так? — ужаснулась она.

Старый злодей скроил траурную физиономию, ханжески развёл ладошки.

— Ради его блага, матушка, исключительно ради его блага… Тебе вспомнить приспичило, а ему забыть. Ну вот покажется он сейчас супружнице на глаза — мигом всё лишнее и забудет… Давай-ка устраивайся поудобнее…

— А лицензия у вас есть? — взволнованно перебила она, приподнимаясь. — На гипноз!

— А я что, сказал «гипноз»? — всполошился главарь. — Не-ет… Какой гипноз? Так, магнетизм… — С кряхтением поднялся, запахнул свой невероятно заношенный халат и, приблизившись, склонился над креслом. Строго взглянул в глаза, забубнил какое-то жуткое слово и принялся водить раскрытой рукой по кругу перед лицом отпрянувшей жертвы, с каждым витком всё ближе и ближе, после чего внезапно ухватил её за нос.

Но жертва этого уже не почувствовала.

* * *
Лариса Кирилловна беспокоилась зря. Адрес ей дали правильный, и ничего она не перепутала. И старый колдун Ефрем Нехорошев, и ученик его Глеб Портнягин были именно теми, за кого себя выдавали.

— Ну? — повернулся к питомцу старый колдун. — Специалист по женскому полу! Что скажешь?

— А что говорить? — отозвался тот, наблюдая, как наставник обходит кресло, ощупывая энергетический кокон погружённой в забытьё женщины. — Дать ей склероз-травы — и порядок. Забыл, что забыл, — всё равно что вспомнил. Только, слышь, Ефрем… — озабоченно добавил он. — Деньги с неё лучше сразу взять, а то долги в первую очередь из башки вылетают…

— Ишь, прыткий какой! — усмехнулся чародей. — Ну, положим, стёр ты ей память. А толку? Вернётся домой — там эти два её оглоеда. Один ноет, другой права качает. И пошло всё по-старому…

Глеб подумал.

— Так, может, на неё тоже «пятнашку» напустить? Заявится с засосами — прошлая жизнь раем покажется…

— Так-то оно так, да муж у неё — рохля. Сам, чай, слышал…

— Мужа заколдовать, — предложил Глеб. — Чтоб ревновал…

— Тогда уж и весь свет впридачу. Тех же лягушек, чтоб спать не мешали! Она ж не только с мужиком своим общается… Ага, — удовлетворённо отметил Ефрем, нащупав что-то незримое за спинкой кресла. — Вот оно…

Глеб подошёл посмотреть, что делает учитель. Непонятное он что-то делал — разминал округлое затвердение воздуха. Словно бы лепил невидимый снежок.

— В самом деле хочешь ей память вернуть?

Колдун даже приостановился. Не ожидал он такой наивности от воспитанника.

— Угорел? — с любопытством осведомился он. — А ну как клиент ненароком государственную тайну вспомнит! Нет, Глебушка, память вернуть — это не к нам. Это в прокуратуру… — Стряхнул незримые капли с кончиков пальцев и вновь повернулся к креслу. — Так что, если кто без меня с такой просьбой пристанет, смело гони в шею. Насмотрятся западных фильмов, — ворчливо продолжал старикан, — а потом, чуть мозги отшибёт кому, он тут же, глядишь, губёнки и раскатает: «А вдруг я раньше олигархом был… или там наследником престола?..» А того не смыслит, что престолов-то на всех шибанутых не напасёшься…

Старый ворчун был, как всегда, неопровержим. Известно ведь, что черепно-мозговая травма в наших условиях чревата восстановлением памяти, а восстановление памяти — напротив, черепно-мозговой травмой.

— Непуганые, — сокрушённо пояснил он, возвращаясь к прерванному занятию. — Был у меня знакомый, тоже колдун. И сварил он однажды зелье. На пять секунд восстанавливает память в полном объёме… Решил испытать на себе, подвижник хренов! И такое, видать, припомнил, что уже на третьей секунде в окошко сиганул… Так-то вот.

— А сейчас ты что делаешь? — решился прервать ученик приступ старческой болтливости.

— Точку сборки подтягиваю, — хмуро поведал кудесник, сильно не любивший, когда его перебивают.

— Ты мне о ней ничего не говорил, — ревниво заметил Глеб.

— Так мы ж с тобой за Кастанеду всерьёз-то ещё не брались… — буркнул Ефрем. Помолчал, смягчился. — Точка сборки — это, Глебушка, такая светящаяся блямбочка с абрикосину… Да… И находится она, чтоб ты знал, вот здесь, позади правой лопатки. Ну, вроде дырки в энергетическом коконе. Вернее — лупы…

— Понятно, — процедил Глеб, приглядываясь. — А я думаю: глюки у меня, что ли? За каждой аурой вроде как правый «поворот» помигивает…

— Похоже… — кивнул колдун.

— И для чего она, точка эта?

— Главные мировые линии в пучок сводит… Ну, энергетические волокна — видел, чай, в астрале? Вот их она и того… и фокусирует. Картину мира создаёт, соображаешь? Скажем, хватил кого обморок — глядь: аура, как была, так и осталась, а точка сборки погасла. Почему? Сознание потерял. Какая уж тут, к лешему, картина мироздания, ежели всё черно…

— Прямо так с ней и рождаемся? — не отставал Глеб.

— Не-ет… Ну ты сам прикинь! Младенчик — он же на свет-то появляется голенький, розовый, беспомощный… Ни ходить не умеет, ни говорить… Даже воровать! Всему учить приходится… Учат-учат — и, глядишь, начинает у него потихонечку завязываться на энергетическом коконе эта самая, понимаешь ли, светящаяся блямбочка. Слабенькая ещё, непрочная… Почему, например, малых детей можно только по заднице шлёпать? — увлёкшись, снова принялся вещать старый колдун. — А вот как раз чтобы точку сборки ненароком не сдвинуть. А почему предки наши беглых да каторжан по спине секли? Да потому что точка-то у таких уже со сдвигом! А от битья она помаленьку на место возвращаться начинает… и становится человек снова частью общества… С памятью-то, вишь, у Ларисы, свет, Кирилловны всё в порядке, а вот точка сборки…

— Из кокона выскочила?

— Нет. Если выскочит, в другой мир попадёшь. Не выскочила. Разболталась слегка, расслабилась… С возрастом такое почти завсегда. Потому и кажется всё вокруг бессмысленным да нелепым. Положим, так оно и есть, но бабе-то от этого не легче…

Въедливость ученика подчас радовала, подчас раздражала старого колдуна. Впрочем, Ефрема Поликарпыча ещё поди пойми: ворчит — стало быть, всё идёт как надо, но если, не дай Бог, развеселился, держи ухо востро.

Вот и сейчас с притворным недовольством ожидал он очередного вопроса настырного юноши. Не дождался. Питомец тужился осмыслить услышанное.

Что ж, тоже дело.

* * *
Несмотря на крайнюю молодость Глеба Портнягина, мир вокруг него рушился по меньшей мере трижды — и приходилось собирать всё заново. Каждый раз какой-то детали не хватало или обнаруживались лишние, да и новая конструкция зачастую оказывалась неудачной, как, скажем, случилось пару лет назад, когда дружок Никодим подбил Глеба грабануть продовольственный склад, где обоих и накрыл участковый с выразительной фамилией Лютый.

Мироздание пришлось собирать из осколков уже в камере.

Разумеется, все эти ощущения личного характера наверняка не имели ни малейшего касательства к Карлосу Кастанеде, но само словосочетание «точка сборки» очаровало Глеба своим звучанием. Ученик чародея подошёл к стеллажу с эзотерической литературой и, отыскав полку, целиком посвящённую Кастанеде и его присным, достал наугад первую попавшуюся книжку. Раскрыл, листнул.

Пока он погружался в бездну премудрости, Ефрем Нехорошев нянькал и тетёшкал незримо светящуюся блямбочку. Наконец притомился и присел отдохнуть на табурет.

— Эх, ничего себе! — не смог удержаться Глеб. — Ты послушай, что пишут! «Нужно заметить, что человек благодаря разуму и речи сильнее прочих тварей фиксирует свою точку сборки, — огласил он. — У человека она не только собирает излучения, но и с целью получения большей чёткости восприятия ещё и убирает все «лишние» излучения…»

— Правильно пишут, — устало одобрил старый кудесник. — Коряво, но правильно… И что?

— «Характерен пример затерянного в горах первобытного племени, над которым дважды в день в течение многих лет с рёвом проносились пассажирские самолёты, — взахлёб продолжал зачитывать Глеб. — Когда племя обнаружили наконец антропологи, то их больше всего поразило то, что дикари ни разу не видели и не слышали никаких «железных птиц»! С точки зрения дикарей самолёты не имели отношения к человеческому миру, и дикарские точки сборки отбрасывали все излучения, связанные с…» — Тут он уловил краем глаза, что учитель давно уже внимает ему с саркастической улыбкой, — и запнулся. — Врут?

— Да не то чтобы врут… Не договаривают. Там покруче заваруха была: съело племя двух антропологов. Ну, американцы, понятное дело, давай их за это бомбить. Так, представляешь, дикари-то и бомбёжки не заметили!

Портнягин стоял неподвижно. Подхваченный мощным мыслеворотом, он не противился ему, но, как рекомендовано, потихоньку выплывал по спирали.

Не заметили бомбёжки… Это что ж получается? Посадить такого людоеда годика на полтора — тоже в упор не заметит?

— А жертвы? — осторожно спросил он. — Были?

— Ну а как же! Бомбы-то — рвались…

— Так что ж они, туземцы, слепые, что ли?

— Да не слепые! — всё более раздражаясь, отвечал колдун. — Не слепые… Просто точка сборки у них другая, не такая, как у нас. Видят: помирают люди, не поймёшь, с чего. Решили: болезнь заразная…

— Придурки, — подвёл итог Глеб, захлопывая книгу.

— Да? — вскипел колдун. — А мы чем лучше? Нас вон который век бомбят, а мы всё думаем, что от старости помираем!

— Кто бомбит? — не поверил Глеб.

— А я знаю? Инопланетяне какие-нибудь…

— Что ж они, одних стариков бомбят? — ошалело спросил Глеб.

— Всех подряд, — угрюмо известил кудесник. — Просто молодые — они ж прыткие, на месте не стоят, хрен попадёшь… Вечно ты со всякой ерундой не ко времени! Давай ставь книжку на место! Клиент просыпается…

* * *
Разъяв веки, Лариса Кирилловна увидела склонившееся к ней участливое морщинистое лицо Ефрема Поликарповича. Поискала глазами Глеба. Рослый ученик чародея стоял, отвернувшись к тусклому окну, и с ошеломлённым, как ей показалось, видом разминал костяшками пальцев правый висок. Что-то изменилось и в самом помещении. Теперь оно напоминало скорее лавку древностей, нежели захламлённый, плохо охраняемый склад.

— Ну как? — дружелюбно осведомился колдун. — Ничего не всплыло?

И Лариса Кирилловна почувствовала вдруг, что задыхается от счастья.

— Всплыло… — выдохнула она.

— Ну-ну! — подбодрил Ефрем Поликарпович.

— Как было чудно, как чудно… — заговорила словно бы в сладостном бреду Лариса Кирилловна. — Сняли мы в мае дачный домик за Чумахлинкой… Природа, озёра… Шашлыки… — Вспомнив о шашлыках, прыснула. — Хорошее было мясо, на Центральном рынке брала… — сообщила она, смеясь от души. — Сожгли!..

— Бывает, — утешил колдун, но Лариса Кирилловна его не услышала.

— А ночью — лягушки… — в упоении заключила она. — До утра спать не давали…

Разочарованный странник

Люди, люди! Порождение крокодилов!

Фридрих Шиллер
Сизоватое осеннее утро застало старого колдуна Ефрема Нехорошева на отлогих берегах Ворожейки. В городах астральная обстановка в последнее время, как правило, неблагоприятна, поэтому потустороннюю живность лучше всего изучать на природе. Собственно, сам-то Ефрем в этом особой нужды не испытывал, а вот ученику его Глебу Портнягину давно уже приспела пора ознакомиться с энергетической фауной, столь полезной в кудесническом деле.

Ночь выдалась ясная, без облачка. Время от времени с угольно-чёрного неба срывалась падучая звёзда, извещая о новой потере в рядах баклужинского населения, да кувыркались в смоляной воде шаловливые лунаврики — речные стихиали лунных бликов.

В крохотной лужице посреди тропинки незримо залёг в ожидании беспечного прохожего матёрый склизень. Увлёкшись наблюдением за этой примитивной, но каверзной формой нежити, учитель и ученик не заметили, как подкрался рассвет. Восход солнца прекрасен сам по себе, а уж в астрале — тем более. Достаточно лишь перечислить мелодичные названия лобызающих друг друга светлых стихиалей… Хотя, с другой стороны, стоит ли? «Придут времена, — предвидел Даниил Андреев, — когда каждый школьник старшего возраста будет знать эти имена столь же твердо, как теперь знает он названия латиноамериканских республик или провинций Китая». Пророчество сбылось: и с тем, и с другим, и с третьим нынешние учащиеся знакомы примерно одинаково.

Астральная вылазка на природу была, однако, прервана самым бесцеремонным образом: далеко-далеко, за пятнадцать километров от подёрнутых дымкой зеркальных плёсов Ворожейки, в дверь квартиры Ефрема постучали — и пришлось срочно вернуться в сидящие друг против друга на табуретах физические тела.

Стук повторился — отрывистый, нетерпеливый.

— Ишь, прижало… — проницательно заметил старый колдун Ефрем Нехорошев и ожидающе посмотрел на ученика.

— Открыто! — приподнимаясь, крикнул Глеб.

В прихожей показался мешковатый крупный мужчина с исполненными ужаса глазами. С первых шагов стало заметно, что физическое тело болтается на нём, как на вешалке. Единственной астральной сущностью, выдающейся за пределы материальной оболочки вошедшего, были различимые лишь колдовским зрением рога — вернее, самые их кончики, кокетливо торчащие из густой рыжеватой шевелюры. Поначалу Портнягин встревожился, но, приглядевшись внимательней, уразумел, что состав остреньких торчушек не имеет ничего общего с негативной энергетической псевдоплотью бесов. Обычный астральный нарост, результат супружеской неверности.

— И где ж ты такой прикид оторвал?.. — ворчливо поинтересовался старый кудесник, пока Глеб направлял плохо соображавшего клиента к ветхому залоснившемуся креслу для посетителей.

С давних времён людская молва нарекла колдунов выпивохами и скаредами. Первое, может быть, и справедливо, а вот второе… Конечно, взглянув на убогую обстановку в хрущёвской однокомнатке, пятая часть которой откушена самодельным чуланчиком, на все эти облезлые шкафчики, на трещины и колупаны полировки, на выщербленные чашки с отбитыми ручками и сопоставив увиденное с платой, взимаемой за чародейство, любой клиент вправе заподозрить кудесника в крайней скупости. Ему и в голову не придёт, что упорное нежелание выбрасывать старые вещи и покупать новые может иметь совершенно иные корни: любой предмет обихода, если им пользуются изо дня в день, рано или поздно помимо эфирной оболочки обретает ещё и астральную сущность. Проще говоря, душу. Согласитесь, нужно быть последним материалистом, чтобы его теперь выбросить!

Поэтому, случись вам прийти на приём к колдуну в евроотремонтированный офис с новёхонькой мебелью, с наворотами и прибамбасами, знайте, что не колдун перед вами, а проходимец — вроде тех, что продают на проспекте рукоятки астральных мечей. Если же он начнёт вкручивать, будто, переезжая, вселил души старых предметов в новые, — пусть лучше расскажет об этом своей бабушке!

* * *
— Та-ак… — по-снайперски прищуривая левый глаз, зловеще молвил Ефрем. — Не сиделось, говоришь, в реальности… В тонкие миры потянуло… Ну, и как же это тебя угораздило?

Гость попытался ответить, но не смог. Чужое тело слушалось плохо.

— Придержи-ка ему голову, Глеб… — Кудесник встал. Шаркая, приблизился к креслу — и одним ловким движением совместил бедолаге астральную челюсть с физической.

— Спасибо… — хрипло вытолкнул тот, выкатывая на старого чародея влажные безумные глаза.

И тут же расшумелся, раскричался. Судя по интонациям, голос у него изначально был визгливый, бабий, а тут, налагаясь на чужие связки, обрёл вдобавок пренеприятнейшие взрыкивающие обертоны.

— Аферисты!.. — бушевал потерпевший. — Они что, думают, им это с рук сойдёт?.. Всех пересажаю!..

Так орал, что снова челюсть выскочила.

— По делу будешь говорить или как? — со скукой осведомился старый колдун.

Клиент судорожно покивал — и акцию повторили. В помещении вновь сделалось шумно, однако теперь невнятные угрозы в адрес неизвестных аферистов стали хотя бы чередоваться с обрывками сути, ничего интересного, впрочем, не представлявшими. Очередная история астральщика-самоучки, начитавшегося книг о внетелесных путешествиях и не устоявшего перед соблазном. Дури этой Глеб за три месяца своего ученичества успел наслушаться вдоволь («…и вот, представьте, парю под потолком и думаю: «А кто это там внизу спит в постели с моей женой?»»).

— Короче, — теряя терпение, проскрежетал Ефрем. — Кого сажать собрался?

— То есть как «кого»? — взвился посетитель (имени своего он, кстати, так и не назвал). — Как «кого»? «Тур-Астрал»!..

— А это что такое?

— Фирма. Коллективные экскурсии…

— Не слыхал, — сухо известил Ефрем.

— Иду по улице… — захлёбывался клиент. — Гляжу: рекламка на столбе приклеена… Ж-жулики!.. Пришёл по адресу, деньги заплатил… Действительно, экскурсия в астрал… Набралось ещё человек пять… Сели вдоль стенки…

— Раньше из них кого-нибудь видел?

— Н-нет. Все незнакомые… М-мерзавцы!.. Взялись за руки, вышли в астрал… К Альфе Центавра слетали… А на обратном пути я… как бы это… замешкался немножко… Возвращаюсь — все уже разошлись, одно тело у стенки сидит… Гляжу: не моё!.. Я говорю: «Вы что мне подсовываете?..» А она…

— Кто «она»?

— Хозяйка фирмы… Х-хамка!.. «А я, — говорит, — при чём? Берите что осталось!»

Старый колдун вскинул узкую морщинистую длань — и возмущённый посетитель заставил себя замолчать. Далось ему это непросто. Челюсти он стиснул успешно, но глазами продолжал ворочать по-прежнему.

— Глеб, — попросил чародей. — Посмотри-ка «Тур-Астрал». Что за фирма?..

Кудесник ещё не договорил, а под столом уже соткался из ничего серо-белый кот Калиостро. Скользнул к компьютеру и, вспрыгнув на монитор, сделал вид, что лежит там со вчерашнего вечера.

Портнягин подсел к клавиатуре, убрал кошачий хвост с экрана.

— Нет в Баклужино такой фирмы, — сообщил он через некоторое время.

— Или «Астрал-Тур»… — подал сдавленный голос клиент. — П-прохиндеи…

Не оказалось в Баклужино и «Астрал-Тура».

— В ментовку обращался? — спросил Ефрем.

— А что ментовка? — вновь взорвался клиент. — «Мы, — говорят, — только тела сажаем, а с душами со своими сами разбирайтесь!..» К-козлы!..

Зарождающаяся тирада была прервана разухабистой мелодийкой, изливавшейся, казалось, из чрева пострадавшего. Тот смутился, умолк, извлёк трубку сотового телефона — и, поспешно отключив, спрятал.

Колдун нахмурился.

— Чей сотик?

— Н-ну… не мой, конечно… — Клиент занервничал. — Его…

— Так, может, там и документы во внутреннем кармане?..

— Н-ну… да, документы…

В комнате стало тихо.

— Слышь, мужик… — с изумлённой угрозой в голосе начал Ефрем.

— Почему вы так со мной разговариваете?!

— А как с тобой разговаривать? Ты ж не представился… Значит, аферисты?.. Тело тебе подменили, да?.. Это где ж ты видел афериста, чтоб он на память сотик с документами оставлял?

Клиент замялся.

— В документах и адрес, небось, указан… — неумолимо продолжал Ефрем. — Ходил туда?

— Н-нет…

— Почему?

— Видеть этого жулика не хочу! — нашёлся клиент.

— Глеб, — позвал Ефрем. — Проводи его… на хрен!

— Может, хыку задействовать? — предложил Портнягин — и тут же из-под кровати раздалось предвкушающее урчание, различимое, впрочем, лишь внутренним колдовским слухом.

— Позвольте!.. — вскинулся посетитель. — Что значит «проводи»? Что значит «на хрен»? Я пришёл к вам как к специалистам… И прошу вернуть меня в моё тело…

— Тогда давай ври по новой. Только не так нагло…

— То есть как это «ври»? Что вы себе…

— Глеб!..

Клиент обмяк, смирился и, собравшись с силами, приступил ко второй по счёту исповеди. От первой она отличалась меньшим количеством брани, а главное, признанием в том, что чужое тело-то присвоил, оказывается, он, клиент. Разумеется, без злого умысла, по чистой рассеянности («У меня всегда головокружение после астрала!.. В конце концов там люди были — могли подсказать!.. Уже два квартала прошёл — чувствую, как-то великовато оно на мне сидит… Посмотрелся в витрину: «Мам-ма моя!..» Я бегом назад! Все уже разошлись… И этот тоже… А она… Х-хамка!.. Как накинется на меня, как накинется! «Почему, — кричит, — я из-за вас должна выслушивать от людей…» А я ей, выходит, не человек?! Н-наглячка!..»).

— А он, стало быть, в твоём теле ушёл? — уточнил Ефрем.

— В моём… Так ругался, говорят, так ругался…

— Ну, это уже слегка похоже на правду… — смягчился старый чародей. — Значит, что надо-то? Поменять вас местами, так? Но чтобы ты с ним при этом не встретился… Верно?

— А-а… сможете?

— Отчего ж не смочь? Есть такая штука, «шнур» называется. Связывает астральное тело с физическим. Во-от… Сейчас оба ваших «шнура» идут рядышком, сильно растянутые… А я знаю одно такое средство, чтобы они разом сократились. Тебя тогда выдернет из этого тела в твоё, а того — наоборот. Будто на резинке. Средство, правда, жёсткое, но быстрое… Как? Согласен?

— Конечно! Называйте любую цену…

— А когда расплачиваться думаешь?

Вопрос был с подковыркой. Допустим, вернулся он, поганец, в своё тело. И как его потом заставишь раскошелиться?

— Могу дать расписку…

— На чьё имя?

— Ну не на моё же! — с достоинством отвечал посетитель. — В конце концов, я для него, для урода, стараюсь…

— Ефрем! — не выдержав, вмешался Глеб. — Хыка не кормлена! Дай я…

— Погодь, — остановил его колдун и снова повернулся к клиенту. — Деньги вперёд. У меня, мил человек, правило такое.

Трудно сказать, была ли мефистофельская улыбка, искривившая тому уста, умышленной или же проистекла из неумения владеть мышцами чужого лица.

— Без проблем, — надменно изронил он, доставая кредитную карточку.

— Деньги, я сказал, — напомнил Ефрем. — То есть купюры.

— А! Так это мы мигом… — И, поднявшись с помощью Глеба из кресла, безымянный гость неловко понёс большое непривычное тело в сторону прихожей.

* * *
— Ну как? — сварливо осведомился Ефрем, когда посетитель скрылся за дверью. — Не жалеешь ещё, что в колдуны подался?

Портнягин с удивлением посмотрел на учителя и не ответил.

— Я ведь, ты понимаешь, — доверительно молвил тот, — сразу враньё почуял. Доводилось, небось, в чужих ботинках с пьянки уходить? В тесные по ошибке нипочём не влезешь, а в просторные — запросто. Вот так же и с телами… Тому бедолаге, с которым он обменялся, сейчас потрудней, небось, чем ему… — Колдун поднялся, запахнул халат и, приблизившись к тусклому окну, выглянул во двор. — И ведь всю жизнь одно и то же, одно и то же! — посетовал он. — Идут и идут… Одному на тёщу хворь наведи, другому — чтоб начальник ногу сломал. С подвывихом. И хоть бы кто-нибудь ближнему своему добра пожелал… А этот гусь как тебе нравится?

— Зря ты на него хыку науськать не дал, — заметил Глеб.

— Тоже нельзя… — вздохнул Ефрем. — Клиента выгнать — это удачи потом не видать. А раз не выгнал — значит, хоть что-то с него, а возьми. Иначе колдовство не сработает. — Усмехнулся с горечью. — Что ж он, интересно, в этом теле натворить успел, если с хозяином встречи боится?

— Думаешь, натворил?

— А то нет! Видал, как он лихо чужими денежками швыряется? Да и норов мерзкий. Все у него виноваты, один он прав. Недаром ему жена рожки-то нарастила… Э, да что толковать…

— Я вот не пойму, чего он в ментовку попёрся, — сказал Глеб. — Почему не сразу к нам?

— Да врёт, скорее всего. Нигде он не был. А того мужика, чьё тело, мне, знаешь, жалко… Попал, как курва в ощупь… Хотя тоже, наверно, хорош гусь!

Глеб неожиданно засмеялся.

— Приходит вчера одна, плачет, — поделился он. — Оказывается, подруга у неё похудела. Во беда-то! Спрашивает: как сделать, чтобы та снова толстой стала… Я говорю: «А вы на воду нашепчите. «С гуся вода, с подружки худоба…»» — Видя, что его не слушают, Портнягин заскучал и сделал шажок в направлении кухни. — Может, пока он до банкомата ковыляет, я завтрак сварганю?

Кудесник не ответил.

— В астрал лезут… — продолжал тосковать он вслух. — Зачем? Опять ведь счёты друг с другом сводить… Вот ты в интернете своём смотрел: сколько народу ночами бестелесно гуляет? А в высших сферах, сам видел, почти пусто. Куда все делись? Либо за соседями шпионят, либо врагам кошмарные сны подстраивают…

— Ну лезут-то поначалу не из-за этого, — осклабившись, заметил Глеб. — У нас тут скукота: стихии, орбиты, горизонты… То ли дело в астрале! Стихиали, орбитали, горизонтали…

Зубоскальство успеха не имело. Если уж Ефрем Нехорошев впадал в мерихлюндию, то развлечь его было нелегко.

— Короче, разочаровался ты в людях, Ефрем, — без особой надежды поддел напоследок Глеб.

— Эх, если бы только в людях, Глебушка… — стонуще отозвался старый колдун. — Вселенная меня разочаровала…

* * *
Очевидно, за время пути до банкомата и обратно пожелавший остаться неизвестным клиент успел малость притереться к бренной оболочке с чужого астрального плеча — во всяком случае, в прихожую он уже не ввалился, а вплыл. Физическое тело с виду нисколько, впрочем, не уменьшилось. Значит, душа раздалась.

— Прошу, — сказал он, шлёпая на стол изрядную пачку банкнот.

Старый колдун крякнул, подтянул деньги поближе и, отсчитав несколько бумажек, оттолкнул остаток клиенту.

— Не понял, — поразился тот. — Это всё вам!

— Лишнего не беру, — пояснил Ефрем и поджал губы.

Безымянный поганец недоверчиво смотрел на чародея. Потом вдруг обиделся:

— Это мне опять вниз-вверх по лестнице?

— Зачем?

— Н-ну… припрятать. Не ему же оставлять… лоху!..

— Только вниз! — отрубил колдун. — Вверх тебе незачем. Ну чего глядишь? Здесь я колдовать не стану. Сам посуди: вернётся он в своё тело — и кого доставать начнёт? Тебя, что ли? Ты уже к тому времени далеко будешь… Пошли на улицу!

Втроём они спустились по лестнице, пересекли двор и остановились возле осыпанной серо-жёлтыми листьями скамейки.

— Здесь, — определил Ефрем. — Иди прячь…

Клиент скрылся в арке.

— Да-а… — протянул кудесник, присаживаясь. — А хорошо было, Глебушка, на Ворожейке. Ни тебе выхлопов, ни уродов этих… Склизень-то, а? Давненько я таких здоровых не встречал…

Они успели поговорить о склизнях и о лунавриках, когда в арке раздалось буханье неумело бегущих ног. Урод приближался.

— Готово!.. — радостно выдохнул он, плюхаясь на скамью. — Нет! Погодите… — Большими неловкими пальцами прицепил напоказ к пуговице пиджака хромированный значок, надо думать, только что отломленный от капота «мерседеса». — Теперь давайте!.. — И зажмурился, предвкушая.

Выглянув на минуту в астрал, Глеб видел, как учитель, паря над сдвоенным и перекрученным энергетическим каналом, проделал какие-то пассы, после чего пространство между ладонями колдуна неуловимо передёрнулось и оба «шнура» исчезли. Надо же как просто!

Несколько мгновений клиент сидел недвижно. Затем изумлённо заломил бровь, ощупал грудную клетку, рискнул приоткрыть глаза — и вдруг разразился басовитым, раскатистым смехом.

Да, это уже был совсем другой человек.

— Вот это он влетел!.. — хохотал бывший клиент. — Вот это я его обул!..

— Чему смеёмся, милай? — с придурковатой деревенской лукавинкой полюбопытствовал Ефрем.

Сидящий вскочил и в избытке чувств сгрёб незнакомого старикашку за плечики.

— Не поймёшь ты меня, отец!.. — ликующе взревел он. — К нему ж сейчас… К нему туда сейчас… — Выкаченные глаза увлажнились, обессмыслились от счастья, и бывший клиент выдохнул с нежностью: — Ментовка приедет… брать…

В арке снова послышался топот. Во двор с улицы вбежали два колоссальных бритоголовых юноши с глазницами, как щели блиндажей.

— Кто?.. — страшно прохрипел один из них.

В следующий миг оба слегка отшатнулись, узрев надетый на пуговицу пиджака фирменный значок, — и медленно двинулись к ещё не отсмеявшемуся бывшему клиенту.

— Пойдём, Глебушка, — с грустью промолвил старый колдун, трогая ученика за локоть. — А то ещё в свидетели загребут… Выпить не хочешь?

Привет с того света

Неужели князь Талейран умер? Любопытно узнать, зачем ему это понадобилось.

Мнение современников
Мелкий октябрьский дождик тронул латаные-перелатаные асфальты Божемойки и уполз к южной окраине Баклужино, недавно вновь обретшей своё историческое название — Отравка. Рослый молодой человек с надменными глазами и рельефно изваянной нижней челюстью, направляющийся в ту же сторону, остановился внезапно посреди тротуара, словно бы обнаружив на пути обширную лужу значительной глубины. Никакой лужи впереди, однако, не наблюдалось, и тем не менее прохожий после краткого раздумья предпочёл обогнуть невидимое препятствие со стороны проезжей части, где тут же столкнулся с бодрым сухощавым слепцом пенсионного возраста.

— Глухой, что ли? — сердито проскрипел тот. — Не слышишь, куда идёшь?

— Прости, отец. Засмотрелся.

— Засмотрелся… — с досадой повторил слепой. — Только и дел у вас, что смотреть! Всю жизнь просмо́трите…

— Да ведь осень, отец… — добродушно оправдывался виновный. — Знаешь, какая вокруг красота? Клёны — точно уголья…

Слепец презрительно фыркнул.

— А вот этого не надо! — сказал он, как отрубил. — С глюками своими разбирайтесь сами!

И ушёл, околачивая палочкой бордюр тротуара.

Из-за угла вывернулась счастливая молодая мамаша, ведущая за руку отпрыска лет четырёх. Мальчонка восторженно таращил глаза и шумно палил в белый свет из воображаемого пистолета. Не замедляя ни шага, ни припрыжки, оба миновали незримую зону, только что обойдённую рослым юношей, — и личико мамаши злобно заострилось.

— Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты себя вёл на улице прилично!.. — ни с того ни с сего визгливо запричитала она.

Послышался треск подзатыльника. Детская мордашка собралась в кулачок — и вдруг распахнулась, как чемодан. Разинув квадратный рот, обиженный отпрыск завопил на всю Божемойку.

Стоящий у бордюра юноша крякнул, покачал головой. «Стану Президентом, — подумалось ему, — заведу такую службу, чтобы флажками эти места огораживали».

На глубине нескольких метров под асфальтом струились стигийские воды забранного в трубы притока Ворожейки, именем которого и был назван весь район. Подобные стоки всегда являются накопителями различной мерзости: посюсторонней и потусторонней. Время от времени огромный медлительный пузырь отрицательной энергии всплывал оттуда сквозь грунт и, достигнув поверхности, растекался незримым пятном, куда, как видим, лучше было не ступать.

Молодой человек усмехнулся несуразной мысли относительно будущего президентства и двинулся дальше. Миновав длинное приземистое строение цвета удавленника, свернул во двор и направился к шестиэтажке из белого кирпича, на стенах которой проступали влажные пятна неуловимо географических очертаний.

* * *
При виде юноши физиономии у хозяев несколько вытянулись.

— Простите… Вы кто?

— Глеб Портнягин, — с достоинством представился пришедший. — Ученик Ефрема Нехорошева.

— А что же сам Ефрем Поликарпыч? — несколько оскорблённо поинтересовался глава семьи. — Мы вообще-то его ждали…

— Он только на дому принимает, — сказал юноша. — Ноги-то уже не те. А транспорта терпеть не может…

Хозяин и хозяйка обменялись скорбными взглядами. Она — рыхлая брюнеточка со вздёрнутыми бровками и плаксивым ротиком. Он — пепельный блондинчик насекомого телосложения, дёрганый, нервный: руки бессмысленно перепархивают с места на место, на впалых щеках то и дело загорается и гаснет чахоточный румянец.

— Ну, показывайте, что у вас… — прервал молчание Глеб.

Поколебавшись напоследок, его пригласили в зал, где под обнажённой стеной возлежал рухнувший ковёр. Сама стена была обезображена поверху тремя рядами конических ямок от вырванных крюков. Три ступени прогресса. Всё выше, выше, выше — и каждый раз оземь.

— Третий раз падает, — трагически сообщила хозяйка.

— А ещё что? — Глеб огляделся.

— По-вашему, этого мало? — вспыхнул хозяин.

— По-нашему, мало, — машинально отозвался ученик Ефрема Нехорошева и двинулся к серванту, приметив за стеклом странный предмет — дешёвенький плейер с оборванными наушниками, причём оба проводка, обмотанные вокруг пластикового корпуса, бугрились сложными узлами, явно заговорёнными, а главное, очень знакомыми по манере вязки. Кажется, Ефрема работа. — Ещё какие-то необычные явления были? — без особого интереса продолжал выспрашивать он, отодвигая стекло и беря зачарованный плейер в руки. — Ну там удары, хлопки, возгорание обоев, полёты мебели…

— Спасибо, нам и ковра достаточно!

Так и не уяснив толком назначения магической штучки, Глеб Портнягин мысленно пожал плечами и, отправив дебильник на место, вернулся к поверженному ковру. Присел на корточки, осмотрел, колупнул штукатурку. Негативная энергетика, разумеется, присутствовала, но это вполне естественно. Иначе бы и ковёр не упал.

— Кошка в доме есть?

— Нет.

— Зря. А собака?

— Что вы!

— Тараканы?

— Какие тараканы? — вспылила хозяйка. — Тараканов я сразу вывела!

— Обычно при полтергейсте домашние животные сильно беспокоятся, — задумчиво пояснил Глеб. — А тараканы сбегают. Был у нас один клиент — так он нарочно полтергейст заказывал, лишь бы от них избавиться… Скандалите часто?

— Позвольте!.. — с ледяным бешенством начал хозяин.

Глеб Портнягин утомлённо поглядел на него снизу вверх.

— Я ж не из любопытства спрашиваю, — укоризненно напомнил он, поднимаясь с корточек.

— Редко! — отрезал блондинчик. — Можно сказать, вообще не скандалим!

— Тогда это, скорей всего, не полтергейст.

— А что же?!

— Ничего. Наверно, штукатурка рыхлая. Крюки в стенку вбивать глубже надо… Надписи какие-нибудь под ковром появлялись?

— Ой! — сказала вдруг хозяйка, берясь за выпуклые щёчки.

Ноги её подогнулись. Поддерживаемая с двух сторон, она кое-как достигла дивана, на который и была усажена.

— Была, — испуганно глядя то на мужа, то на Портнягина, выговорила она. — Была надпись. Я её замыла… Я думала, это он ещё до того, как…

— Почерк — его? — упавшим голосом осведомился муж.

— Его…

— Так, — хмурясь, сказал Портнягин. — О ком речь вообще?

Хозяин всполошился, увлёк Глеба под локоток в дальний конец комнаты.

— Понимаете, — опасливо оглядываясь на супругу, зашептал он. — Эта квартира досталась нам в наследство. От дяди. Её дяди… Вреднющий, между нами, старикашка. Своих детей не было, так он на племянницах отыгрывался. На ней, в основном, на Леточке… Гадости подстраивать — о-бо-жал!

— Ну например?

— Ну например, она вокруг него увивается, не знает, как любовь свою к нему выразить, а он вместо благодарности лезет в карман и достаёт портативный детектор лжи. Давит кнопочку, на табло, естественно, загорается: «Врёт!» Леточка, понятно, в слёзы… Так вы представляете, что оказалось?.. Оказалось, никакой это не детектор! Он его сам сделал: батарейка, лампочка, кнопочка и окошко со словом «Врёт!» Но она-то этого не знала…

— Хм… — уважительно промолвил Портнягин и оглядел стену попристальнее. То, что он принял поначалу за эфирный оттиск левой передней конечности крупного барабашки, обернулось следом руки покойника. Плохо дело. Если умерший продолжает считать себя хозяином жилплощади, изгнать его из родных стен практически невозможно. Привидения в замках, бывает, веками живут. — А что за надпись?

— Э-э, Леточка…

Хозяйка по-прежнему пребывала в прострации: глаза — вовнутрь. Спустя секунду услышала, что к ней обращаются, уставилась в ужасе:

— Что? Что? Что?..

— Содержание надписи не помните? — спросил Портнягин.

Личико её мученически перекривилось.

— Да их там две было. Одна: «А что сейчас будет!», — другая: «Привет с того света!» Ох, чуяло моё сердце… — застонала она, раскачиваясь. — Тогда ещё чуяло! Умирает, а глаза у самого — хитры-ые…

— Да, вы знаете… — снова подхватывая Глеба под локоток, озабоченно зашептал муж. — Как-то подозрительно он умирал… Прощения попросил. Сказал, что не раз добром вспомянём… «Добром»! — Глава семьи содрогнулся.

— Так, может, вам с ним просто не ссориться? — осторожно предложил Портнягин. — Не хочет, чтобы ковёр на этой стенке висел — на другую повесьте…

Хозяин свернул губы в трубочку и занялся осмотром ногтей правой руки. Его супруга одарила бестактного гостя испепеляюще-изумлённым взглядом. Слёзы мгновенно просохли.

— А куда ещё вешать? — воинственно спросила она. — Не на противоположную же!

* * *
Слегка закляв стенку и пообещав доложить обо всём Ефрему Поликарпычу, Глеб Портнягин с облегчением сбежал по лестнице во двор и приостановился у подъезда.

Вперевалку пробирающийся дворами «джип» внезапно врубил динамики и разразился мерзким прерывистым воем. Глеб поморщился. Чума сезона. Стиль «Глушилка». Ни слов, ни мелодии — рёв один. Вроде бы молодой ещё, а современная музыка почему-то уже раздражать начинает…

В архитектурном смысле Божемойка представляла собой очаровательное смешение эпох: пышность сталинского ампира подчёркивалась спартанской лаконичностью хрущёвского кубизма и мирно соседствовала с буйной эклектикой новорусских особняков. С удовольствием проделав обратный путь пешком, ученик чародея взбежал на пятый этаж и, толкнув незапертую дверь квартиры Ефрема Нехорошева, сразу услышал нытьё очередного клиента.

— Ну что ж это такое? — горестно дребезжал тенорок. — Вот говорят: чтобы деньги были, надо подлецом стать… Вроде и подлец — а денег всё нет…

— Э, милый! — весело отвечал ему старый колдун. — Стать подлецом — чепуха! Тут ещё талант нужен…

— И тут? — ужаснулся клиент.

— А ты думал! Знаешь вообще, что такое талант? Откуда само слово взялось?

— Д-деньги такие были…

— «Деньги»!.. Полторы тысячи сребреников по тогдашнему курсу. Пятьдесят раз Христа продать! Сумел — значит, талант. Весь бизнес на этом основан, вся политика…

Обменявшись с Ефремом приветственным кивком, Глеб прошёл на кухню, где, смешав в определённой пропорции порошок грубого и тонкого помола, сварил себе кофейку. Вызвал в памяти рухнувший ковёр, обнажённую стену с отпечатком руки в эфирном слое и сделал первый глоток. Допив, привычным движением трижды взболтнул гущу по часовой стрелке, опрокинул на блюдце, затем досчитал до семи и взглянул, что там осталось в чашке. Сбоку от бывшей ручки (вся посуда в доме Ефрема была битая, зато с безупречной энергетикой) лепилось пятно орнитологического характера. При желании в нём можно было признать ворона (несчастье в доме), голубя (чистую, честную душу — чью, интересно?), лебедя (внезапные деньги), орла (победу после трудной борьбы) и даже, извините, петуха (как ни странно, хорошие известия). Впрочем, гадание на кофейной гуще считается простеньким и не слишком достоверным. Многие сейчас предпочитают осведомляться о будущем тем же способом, но по сивушным маслам чумахлинского первача.

Вскоре в дверном проёме показался спровадивший посетителя Ефрем — в шлёпанцах, в халате и с неизменной своей страдальческой улыбочкой на старческих устах.

— Ну и как мой другалёк Егорка Надточий? — полюбопытствовал он. — Что там у него стряслось?

— А ты его давно знаешь?

— Да так… Сколдовал ему разок с похмелья, теперь сам жалею. Да и он, наверно, тоже…

Видя, что учитель в добром расположении духа, Глеб представил ему дело в юмористических тонах, особенно подробно расписав историю с липовым детектором лжи.

Вопреки ожиданиям колдун не засмеялся. Даже не улыбнулся.

— Чем же тебе это не детектор? — задумчиво изрёк он. — Детектор. Причём самый точный, на все случаи жизни… И ведь как просто, а? Лампочка, кнопочка… Дядя-то, видать, и впрямь не дурак…

Беседу была прервана сигналом мобильника.

— Говорите, — разрешил Портнягин. С нарочитым равнодушием выслушал чей-то длинный и, надо полагать, взволнованный монолог. — Четвёртый раз ковёр упал, — негромко сообщил он Ефрему. — Вместе со штукатуркой…

— Вот же настырная баба! — подивился тот.

— Хорошо, попробую уговорить, — сказал Глеб в трубку. — Очень просят, чтобы ты приехал, — пояснил он, снова обращаясь к учителю. — Сейчас машину пришлют…

* * *
Да, зрелище было не для слабонервных. Кто не знает, тот наверняка решил бы, что в квартире недавно имел место террористический акт. Тонкая известковая пыль в сочетании с запахом корвалола вызывала спазм в горле. Хозяйка рыдала на припудренном диване. Глава семьи, тоже изрядно припорошённый, стоял, словно бы отшатнувшись от всего сразу. Так, наверное, мог выглядеть аристократ, впервые схлопотавший по мордасам.

— Одним ударом всю штукатурку сорвать… — с уважением пробормотал Глеб. — Уметь надо.

— Чего там уметь-то? — ворчливо отозвался старый чародей. — Квантовый вакуум при спонтанных выбросах и не такое творит… Ага! — перебил он сам себя — и, осторожно ступая по хрустким обломкам, подобрался поближе к стене. — Тут ещё письмецо…

«Дура!!!!!!» — начертано было косметическим карандашом на обнажившемся белом кирпиче. С шестью восклицательными знаками.

— Ну это просто хамство! — расстроенно сказал глава семьи. — Ещё и Леточкин карандаш испортил…

— Та-ак… — протянул Ефрем. — Сначала, стало быть, ковёр сбрасывал, потом штукатурку… Слышь, Егорка! — повернулся он к хозяину квартиры. — Инструмент в доме есть?

— Есть, — с недоумением отозвался тот. — А-а…

— Тащи сюда зубило и молоток.

— Да, но зачем?

— Делай, что велено.

Оскорблённо пожимая плечиками, Егор Надточий удалился и вскоре вернулся с молотком и зубилом.

— Ну-ка, Глебушка, — попросил старый колдун. — Ты у нас тут самый здоровый. Выбей-ка этот кирпич к едрене фене!

Хозяйка, прервав истерику, поднялась с дивана. Тоже подошла посмотреть.

С недовольным видом Портнягин принял орудия труда и, стараясь по возможности уберечь обувь, ступил на погребённый под строительным мусором ковёр. К его удивлению, молоток почти не понадобился, украшенный обидной надписью кирпич вынулся сам, стоило поддеть его сбоку зубилом. Извлечённая из тайника пластиковая упаковка была туго набита зелёными банкнотами.

— Однако, баксы… — глубокомысленно заметил Ефрем, передавая находку хозяйке.

Супружескую чету хватил столбняк.

— Ш-што это значит? — зашипев, как пробитый шланг, выдавил наконец Егор Надточий.

— То и значит. Сказал: добром вспомянёте — ну и вот…

При этих словах старого чародея хозяйка побледнела, попятилась — и, судорожно прижав тугую пластиковую упаковку к груди, осела на диван.

— Боже! — в страхе выдохнула она. — Он ведь это неспроста! Значит, опять какую-то гадость готовит…

* * *
Поплутав по осенённым алыми клёнами дворам, такси выбралось на латаные-перелатаные асфальты Божемойки.

— А дядя-то, оказывается, добряк, — заметил Глеб. — Сколько там было? Штук пятьдесят?

Колдун зыркнул искоса, помолчал.

— Скорей шутник, чем добряк… — покашливая, уточнил он. — Но умён, умён, ничего не скажешь… А ты, Глеб, всё это давай на ус мотай! Главное, запомни: когда от тебя каверзы ждут, начни делать добро — свихнутся ведь с перепугу…

Седьмой кол из плетня супостата

Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом…
М. Ю. Лермонтов
Второй день подряд то накрапывало, то моросило. Физические капли бились о крышу, астральные пролетали здание насквозь чуть ли не до фундамента. Души мокли, настроение было соответственное.

— Это где ж тебе так физию русифицировали? — ворчливо полюбопытствовал старый колдун Ефрем Нехорошев, присматриваясь к переплюснутым чертам ученика. Правый глаз Глеба Портнягина был объят траурным фингалом. Левый и вовсе заволокло.

— На митинге, — мрачно ответствовал воспитанник.

— Ишь ты! — подивился колдун. — На митинге! Никак в политику потянуло?

Ведя отшельнически-запойный образ жизни, он настороженно относился к любому общественному начинанию, справедливо подозревая в нём напущенную кем-то порчу.

— Да не в политику… — с досадой отозвался Глеб. — Друган у меня… бывший… Склад с ним брали…

— Та-ак… И что?

— Ну, иду проспектом, а там митинг. Потом смотрю — вроде оратор знакомый. Пригляделся — он. Хотел я ему рыло о динамик поправить…

— Другану-то?

— Таких друганов!.. — вскипел Глеб. — Думаешь, из-за кого нас тогда на складе ментовка повязала? Полтора года по его милости отмотал!.. — Насупился, приостыл. — Ну вот всем митингом меня и…

— Суров ты, однако… — Старый знахарь, кряхтя, поднялся с табурета, изучил повреждения. — Дай-ка заговорю…

Нахмурился, зашептал. Глеб прислушивался в надежде запомнить слова заговора, но больно уж тихо и быстро бормотал Ефрем. Однажды только проступило из общей невнятицы что-то вроде: «у киски заболи, у собачки заболи…» — а дальше опять пошло неразборчиво.

Обработав последнюю травму, чародей аккуратно наложил на неё заклятие, после чего напутственно чиркнул Глеба кончиками пальцев по маковке. То ли подзатыльником ободрил, то ли астральную слякоть с души стряхнул.

— Слышь, Ефрем, — помолчав, спросил ученик. — А тебе по молодости лет с толпой махаться случалось?

Ответил колдун не сразу — присел на табурет, призадумался. Брюзгливо скомканное лицо разгладилось, подобрело. Юность Ефрема прошла на хуторке, расположенном аккурат меж двух недружественных колхозов. Корни вражды уползали в седую древность. Надо полагать, животноводы так и не смогли простить земледельцам убийства Авеля, поэтому драки молодежь обоих хозяйств по праздникам учиняла грандиозные.

— Да-а… — выдохнул наконец чародей, и воспоминание осветило его смягчившиеся черты. — Метелились почём зря! Теперь уже не то… Совсем не то… Поймали это мы, помню, одного с «Красного бугая». Там мальчонка-то — с хре́нову душу… — И дальше — пристанывая от уважения: — Как вертелся! Четверо за ноги, за руки держали! Куртка в руках осталась — сам ушёл! Друг по дружке попали, по нему — ни разу…

— И тебе, небось, доставалось? — как-то больно уж неспроста продолжал допытываться Глеб.

— А то! Таких однажды плюх с двух сторон наловил — уши поплыли! И ещё, прикинь, назавтра встретить обещались…

— Ну! А ты?

— А я — что я? Сколдовать решил. Пришибут ведь, думаю…

— Оберег, что ли, сделал? — с сомнением спросил Глеб.

— Скажешь тоже! — Чародей усмехнулся. — Мне ведь не просто уцелеть — мне ещё плюхи им вернуть хотелось! Я ж говорю: молодой был. Обидчивый. Сварил, короче, ататуй…

— Кого-кого?

— Зелье такое, — пояснил колдун. — Ататуй называется… А оберег — нет. Ататуй с оберегом не ладят. Тут надо либо то, либо это…

— Ну! И как же ты его варил?

Колдун озадачился, заморгал:

— Погоди, что ж я брал-то?.. А! Седьмой кол из плетня супостата…

— Ты ж говоришь, тебя толпой били…

— Нет, ну не у всех, ясное дело, колы дёргать! Только у главаря. Причем брать не абы когда, а сразу по первой звезде — и чем быстрее, тем лучше…

— Это понятно… Считать от угла или от калитки?

— Без разницы. Я от угла считал…

— А если, допустим, штакетник у него?

— Ну, значит, седьмую штакетину выломить.

— Погоди-погоди! А варить-то её как?

— Да не варить! — Колдун взхохотнул глумливо. — Из дровины этой костерок складывают, а на него уже шлем ставят…

— Опа… — тихонько выдохнул Глеб. — Что за шлем?

— Лучше всего, конечно, рыцарский — со дна Чудского озера, но таких теперь не добыть. Во-первых, заграница, во-вторых, ржавь, а в-третьих, там сразу после побоища лёд ещё не сошел, а волхвы да колдуны всё уже повыгребли. Потому сейчас ничего и не находят — даже с металлоискателем… Ну а замена какая тут может быть? Солдатская каска. Или пожарная. Но с трагически погибшего!

— Ага… — пробормотал Глеб, явно размышляя, где достать подобную посуду. — И что туда класть?

Чародей возвёл глаза к потолку, подставив лицо незримым астральным каплям, и принялся перечислять. В рецепт входили и лапка жабы, и пепел повестки из прокуратуры, и одолень-трава, и хрен-трава, и укроп-трава… много чего входило!

— Во-от… Помешивать непременно посолонь…

— Это как?

— По часовой стрелке… Пальцем убийцы.

— Отрубленным?!

— Ну а каким же!

— Да где ж его взять?

— Н-ну… В морге попросить можно…

Глеб прикинул — и повеселел. Не надолго. На миг.

— Так это что ж потом? — содрогнувшись, спохватился он. — Самому, что ли, пить?!

* * *
Гитлеровскую каску с выразительной осколочной пробоиной в районе виска Глеб выменял на пузырёк отворотного зелья у вахтёра краеведческого музея. Вопреки ожиданиям, на диво легко удалось приобрести и палец убийцы. Сотрудница морга, смешливая деваха, с которой воспитанник колдуна учился когда-то в параллельных классах, выслушав просьбу, прыснула и спросила:

— Тебе сколько?

Думал, шутит. Выяснилось — ничего подобного: не далее как вчера некий вспыльчивый пенсионер, обидевшись за что-то на паспортный стол, заявился туда с толовой шашкой. Пол-очереди уложил и себя за компанию. Так что пальцев хватало.

В итоге, как это ни странно, самым сложным и рискованным предприятием оказалось изъять седьмую от угла штакетину из забора Никодима Людского (так звали бывшего друга, а ныне заклятого врага Глеба Портнягина). Собственно, само-то изъятие тоже особого труда не составило — серая от дождей рейка держалась всего на одном гвозде. А вот убегать пришлось быстро.

Вернувшись с добычей, Глеб застал Ефрема непривычно тихим и благостным. По сморщенным устам старого колдуна бродила мечтательная улыбка: не иначе всё ещё вспоминал боевую юность.

— Да, кстати, — встрепенувшись, сказал он. — Знаешь, что я ещё тогда в варево клал? Сушёного шершня, в ступке растёртого…

Благо, стояла осень, и с дохлыми сухими шершнями в Баклужино было особенно хорошо. Зелье Глеб на всякий случай варил при лунном свете, чтобы крепче вышло. По чёрно-серому пустырю, прилегающему к кладбищенской стене, шмыгали тени, собиралась к малому костерку выродившаяся нечисть городской окраины. Помешивая варево посолонь привязанным к прутику пальцем престарелого убийцы, юный чародей угрюмо шевелил ноздрями и ещё сильнее ненавидел бывшего другана, из-за которого ему придётся потом всё это выпить. До дна и залпом.

К двум часам остуженное зелье ататуй было слито в особую склянку. Оставалось выяснить время следующего митинга — и, задержав дыхание, произвести первый глоток.

Лишь бы обратно не полезло!

* * *
Минуло два дня. На улице похолодало. Старый колдун Ефрем Нехорошев сидел на табурете и прикидывал, как бы это половчее приспособить зациклившегося барабашку в перегоревшем электрокамине, когда хлопнула дверь — и на пороге живым укором возник Глеб. Лицо его выглядело разбитым.

Учитель и ученик молча смотрели друг на друга.

— Ну? Как?

— А то не видно? — злобно процедил юноша.

Старый колдун озадаченно почмокал губами.

— Крепко досталось?

Ответа не последовало.

— Но хоть помогло чуток? — с надеждой спросил Ефрем.

— Какое там «помогло»! — взорвался Глеб. — Вообще не сработало…

Чародей опечалился, покивал.

— Вот и у меня тоже… — сокрушённо признался он. — Ох, помню, и вломили мне тогда! Еле ноги унёс…

И тихая ностальгическая улыбка вновь тронула сухие сморщенные губы старого колдуна.

Отчёт в гробу

Так, значит, за эту вот строчку,
За жалкую каплю чернил…
Александр Галич
Осенний всплеск активности в тонких мирах, как всегда, прибавил работы баклужинским колдунам и знахарям. Клиент шёл густо и самый неожиданный. Такие подчас попадались экземпляры — любо-дорого взглянуть! Некий чудило приплёлся с жалобой на фантомные головные боли и очень обиделся на Глеба Портнягина, когда тот попытался растолковать, что это всего-навсего мигрень — следствие полученного в астрале подзатыльника. Другой требовал вызвать с того света дух какого-нибудь настоящего участника Сталинградской битвы с тем, чтобы проверить утверждение академика Фоменко, будто сержант Павлов и фельдмаршал Паулюс — одно и то же лицо.

Обращались за помощью и жертвы чёрной магии. Так, видный чиновник, фамилия которого до сих пор на слуху, имел неосторожность принять взятку без молитвы, сочтя приношение мелким и не стоящим внимания, после чего ночами его повадились мучить бесы, искусно подделываясь под совесть. Такого клиента старый колдун Ефрем Нехорошев, понятно, воспитаннику не доверил, однако на результат это не повлияло — спустя два дня чиновник отправился на пикник в осиновую рощу и там удавился. Позже выяснилось, что взятая им купюра была когда-то частью суммы, выплаченной Баклужинскому краеведческому музею неизвестным нумизматом за серебряную тетрадрахму времён императора Тиберия. Возможно, одну из тех тридцати.

К счастью, о предсмертном визите покойного к Ефрему журналисты не пронюхали — и скандал обошёл старого кудесника стороной.

Но сильнее всех, конечно, донимали так называемые «самострельщики» — лица, пытающиеся овладеть волшбой по книжкам и без должной подготовки. Запомнился браконьер, решивший шутки ради выяснить, чем жена занималась в его отсутствие: завернул, недоумок, совиное сердце в суконный плат, приложил к левому боку спящей супруги — и услышал такое, что опрометью кинулся к колдунам, умоляя отшибить ему память, а иначе он за себя не ручается. Глеб опрометчиво исполнил просьбу вольного стрелка, после чего тот, естественно, отказался платить. И в самом деле — за что?

— Ну… не смертельно… — утешил Ефрем питомца. — Ежели всё забыл — значит, снова попробует…

Так оно и вышло. На сей раз Портнягин, наученный опытом, совершенно справедливо заломил двойную цену, потребовал деньги вперёд и вместе с памятью напрочь отшиб клиенту охоту к подобным экспериментам. Словом, в конечном итоге оплошность юного чародея особых последствий не имела, хотя и стоила жизни ещё одной сове — птице, занесённой, между прочим, в национальную Красную книгу.

* * *
Внезапно глухой осенней ночью что-то разбудило Глеба. Юноша вскочил с узкого своего топчанчика и даже не понял сразу, в каком он сейчас теле: физическом или астральном. Спросонья такое случается довольно часто. Топчанчик был пуст, но это ещё ни о чём не говорило — физическое тело могло выйти на автопилоте в туалет. Линолеум весьма натурально холодил босые подошвы. Дверной косяк на ощупь тоже представился Портнягину вполне вещественным, что опять-таки ничего не доказывало, поскольку энергетические оболочки эфирного слоя очень точно копируют форму реальных предметов и внешне мало чем от них отличаются.

Так и не определившись, озадаченный Глеб выбрался из чуланчика. Ефрем спал. Форточка была открыта. Бело-серого пригорка на мониторе не наблюдалось — видимо, Калиостро отбыл на крышу, где по настроению мог обитать неделями, питаясь святым духом, — проще сказать, ловил голубей.

Затем внутреннего слуха коснулось еле уловимое одобрительное похрюкивание. Приблизившись на цыпочках к койке учителя, Портнягин присел и осторожно заглянул в бездонные подкроватные глубины. Так и есть! Учёная хыка с довольным урчанием уминала солидный клок чьей-то положительной энергии.

Глеб устремился в коридор, и, окончательно уверив себя, что находится в астрале, попытался пройти сквозь прикрытую входную дверь, в результате чего звучно с ней соприкоснулся. Чертыхаясь и потирая ушибленный лоб, выглянул на площадку. Ночной гость сидел на верхней ступеньке и тихонько плакал. Ничего удивительного: удачная атака хыки неминуемо повергает жертву в депрессию.

— А постучать ты, конечно, не мог! — упрекнул Глеб.

Плачущий поднял лицо, вытер слёзы и, пошатнувшись, встал. Этакий стареющий ангелочек с прозрачным дымком редеющих волос над выпуклым жалко наморщенным лбом.

— Ну? — выжидающе сказал Глеб.

— Опять приходил… — перекривившись от ужаса, сипло сообщил незнакомец.

— Кто?

— Начальник…

— Куда?

— Ко мне… домой…

— А! Во сне, что ли?

На потасканном ангельском личике проступило смятение.

— Да… Нет… Не знаю… Может, и во сне…

— А сам где живёт?

Выцветшие голубенькие глаза закатились припадочно, но уже в следующий миг незнакомец совладал с собой.

— Нигде… Похоронили его… позавчера…

— На каком кладбище? — подавив зевок, осведомился Портнягин.

Гость вскинул голову, уставился, не смея надеяться.

— Первое городское… У центральной аллеи…

— И чего хочет?

Ответить незнакомец не успел. Тихонько завыв, как далёкая сирена, медленно отворилась входная дверь, и на пороге обозначился старый колдун Ефрем Нехорошев. В халате и шлёпанцах.

— Чего ж ты клиента на лестнице держишь? — буркнул он. — Зови в дом, коли выспрашивать начал…

* * *
Бедолагу напоили обжигающим отваром нечай-травы и, погрузив на пяток минут в гипнотический сон, наскоро подлатали ему повреждённую хыкой энергетику. Между делом Глеб передал суть их краткой беседы на лестничной площадке.

— Вампир, скорее всего, — небрежно заключил он. — А может, просто к перемене погоды…

— Ну, в какой-то степени все начальники упыри, — заметил старый колдун. — Хотя тут ошибиться — раз плюнуть! Был случай: праведника с упырём перепутали… Праведники — они ж тоже не разлагаются. Разрыли могилу, а он там лежит нетленный. Подумали, что упырь, решили ему осиновый кол забить…

— Забили? — с интересом уточнил Глеб.

— Ага! Забили! — жёлчно откликнулся Ефрем. — Только было примерились — молния с ясного неба! Осину — в уголь, людишек — наповал… Ну, давай будить, что ли?

Глеб легонько тряхнул усыплённого за плечо. Тот всхлипнул, открыл глаза, горестно замигал.

— Слышь, — дружески сказал ему Глеб. — А ты такой способ не пробовал? Встаёшь спиной к кладбищу, бросаешь через себя копейку…

— Пробовал… — безнадёжно прошевелил губами тот.

— А слова при этом какие говорил?

Клиент вздохнул, припоминая, потом произнёс с запинкой:

— Вот тебе медный грош… меня не трожь…

Портнягин снисходительно усмехнулся.

— Эх, лапоть… Это ж от простых покойников заговор! А тебе от начальства надо… Запоминай: «Не то он зав, не то он зам, не то он печки-лавочки, а что мне зам, я сам с усам, и мне чины до лампочки…» Ну и, понятно, в конце: «Слово моё крепко…» Напрочь отшибает!

Ефрем нахмурился.

— Да погоди ты… торопыга! — прервал он воспитанника. — Сначала причину выясни, а там уж советуй… — Снова повернулся к гостю. — Как величать-то прикажешь?

— Власий… — торопливо представился тот. Поколебался и добавил опасливо: — Леонардович…

— Ну, давай рассказывай, Леонардыч, что у тебя с начальником вышло… Не зря ж он с того света достаёт!

Леонардыч съёжился, закусил губу, но податься было некуда.

— Вызвал, накричал… — надтреснутым покаянным голосом начал он.

— Это когда ещё живой был?

— Ну да… Где, говорит, отчёт о командировке? Дома, говорю, оставил… Марш, говорит, домой!.. Я — домой… Составил кое-как, прибегаю обратно, а его уж инфаркт хватил… — Тут у Леонардыча перемкнуло связки, и пришлось промочить горло подостывшим отваром нечай-травы. — А позавчера… хороним… Лежит в гробу, а лицо у самого строгое-строгое… Как тогда в кабинете… И, сам не знаю, что на меня такое нашло… Подошёл прощаться — и отчёт ему свой… под покрывальце… Так с отчётом и зарыли…

— О-ё… — только и смог вымолвить старый колдун. Встал. Вопросительно оглядел собственное жилище и вновь вперил жуткий взор в умолкнувшего клиента. — Да ты хоть сам понимаешь, что натворил? — В голосе Ефрема звучал испуг. — Тут жена в гроб мужу фотографию свою положит — в тот же год за ним уйдёт… А это ж тебе не фотка любительская! Официальный документ!

Глеб сидел, боясь поднять глаза на замершего (если не умершего) Леонардыча, и бессмысленно перечитывал строки расстеленной на столе газеты: «В ходе вчерашней антитеррористической операции у населения было изъято около ста тысяч денежных средств в долларовом эквиваленте, отложенных на покупку оружия и взрывчатых веществ…»

— На каком он кладбище? — сурово спросил колдун.

Клиент молчал. Немота припала.

— На первом городском, — ответил за него Портнягин, по-прежнему не поднимая головы.

* * *
Ворота кладбища, разумеется, оказались закрытыми, поэтому пришлось воспользоваться проломом. На внутренней стороне стены в лунном свете угадывалась кривая надпись: «Все бабы — стервы!»

— Ишь, не лежится им! — проворчал Ефрем, косясь на корявые буквы. — Ну, веди, Леонардыч, показывай…

И они двинулись по направлению к центральной аллее: впереди вздрагивающий и озирающийся Власий, за ним колдун с бутылкой позитивно заряженной воды. Цепочку замыкал Глеб. Он нёс бутерброд с говядиной — в жертву кладбищенским лярвам.

Неспокойно было нынче на погосте. Портнягин почувствовал это ещё у стены, как только они пересекли канаву, отделяющую мир живых от мира мёртвых. То и дело слышались какие-то астральные шорохи, на запах жертвенной говядины слетались отовсюду, окружая путников, бледные огоньки. К счастью, тучи над Баклужино пару дней назад были по просьбе администрации разогнаны совместными усилиями местных кудесников, и почва успела подсохнуть.

— Вот он, — глухо произнёс Ефрем, останавливаясь и придерживая за плечо Власия. — Глеб! Кинь ему бутерброд… Хрен с ними, с лярвами…

Портнягин повиновался. Колдун напряжённо всматривался во что-то видимое ему одному. Схваченное лунным светом старческое лицо осунулось, заострилось. Впереди между оградок и надгробий подобно плотному столбу мошкары вились зеленоватые искорки.

— О-ё… — тихонько простонал Ефрем. — Зол, ох, зол… Уходим! Не оборачиваясь…

Трое поспешили к пролому. О том, чтобы приблизиться к свежей могиле, уже и речи не шло — дай Бог ноги унести.

— Слопал, — сдавленно известил Глеб. — За нами идёт…

— Слышу… — раздражённо отозвался колдун.

Выбравшись наружу, он велел каждому очертить правой ногой полукруг, отсекая преследователя, после чего окропил края пролома заряженной водой из бутылки. Оторвались.

— Значит, так, Власий, — обессиленно молвил Ефрем. — Денег я с тебя, конечно, не возьму… но и помочь не смогу ничем…

Несчастный Власий уронил голову на грудь.

— Пока документ в гробу, отколдовывать бесполезно, — сказал Ефрем, как печать приложил. — Да и опасно — не дай Бог нацепляешь себе всякого…

— А достать? — спросил Глеб.

— Как достать? Могилу разрыть? Это ж надо врачей уломать, родственников, администрацию кладбища… Денег не хватит!

— Бомжей нанять… дешевле будет… — встрепенувшись, робко предположил Власий. — И зарыть быстренько…

— Да? — повернулся к нему кудесник. — А сидеть тебе потом за это сколько?.. Глеб, сколько ему за это сидеть?

— От трёх до пяти, — мрачно проинформировал Глеб и с сомнением оглядел стареющего ангелочка. — Нет. Столько ты не высидишь…

Власий всхлипнул. За кладбищенской стеной что-то негромко ухнуло, а тьма в проломе как будто колыхнулась слегка.

— Что тут тебе посоветовать?.. — молвил, покряхтев, Ефрем. — Ну, к святым местам сходить… на Афон… Бог милостив, может, и отмолишь… А к колдунам — бесполезно. За такой случай, знаешь, ни один колдун не возьмётся. Разве что жулик какой…

— Я возьмусь, — неожиданно сказал Глеб. — Слышь, Власий! А у тебя враги на работе есть?

* * *
Люди ходят в тонкие миры, сами подчас о том не подозревая. Самопроизвольное разделение человеческих начал проще всего наблюдать в учреждениях, когда физическое тело вашего сослуживца сидит за рабочим столом, а, скажем, ментальное витает Бог знает где.

Именно в таком расщеплённом состоянии Глеб Портнягин застал искомого сотрудника: с виду занимался человек делом, строчил докладную на Власия Леонардовича — просто призадумался на минутку. И минутка эта, судя по всему, длилась уже, по меньшей мере, четверть часа.

«Довожу до вашего сведения, — прочёл Глеб, заглянув в лежащую перед сотрудником бумагу, — о невозможной обстановке в коллективе, сложившейся, благодаря…»

Портнягин (в учреждение он, естественно, проник в астральном виде) малость поколебался, паря за правым плечом оцепеневшего поборника справедливости. Можно было, конечно, воспользоваться отсутствием хозяина и, быстренько влезши в его физическую оболочку, добавить в докладную пару фраз, которые бы направили негодующую мысль сотрудника в нужном Глебу направлении. Однако в этом случае присутствовала опасность, что, придя в себя, пишущий вздрогнет и, скомкав листок, начнёт докладную заново.

Да и сама докладная… Кому она адресована? Заместителю директора? Нет, не пойдёт. Мелковато…

Стало быть, хочешь не хочешь, а работать придётся в ментальном слое.

Почему-то считается, будто наши мечты связаны в основном с будущим и настоящим. Ничего подобного! Прошлое — вот где подлинный разгул грёз! Чем иначе объяснишь то удивительное обстоятельство, что, воскрешая в памяти любой случай из собственной жизни, каждый заново ощущает свою тогдашнюю правоту и возмутительную неправоту окружающих?

Не шелохнув астралом, Глеб незаметно скользнул в воспоминания задумавшегося сослуживца Власия Леонардовича и, достигнув дня похорон, осторожно произвёл там кое-какие перестановки. Затем отыскал самого сослуживца и легонько подтолкнул его в нужном направлении — опять-таки бережно, не забывая, что ментал тоже принадлежит к тонким мирам. А где тонко, там и рвётся.

Кажется, сработало. Сидящее за столом физическое тело резко выпрямилось, очумело уставясь в противоположную стену. Скомкало докладную — и торопливо начало на чистом листе: «Считаю своим долгом довести до вашего сведения…»

«С ума сошёл? — шепнул ему из астрала Глеб. — Тебя ж тут же по почерку вычислят! Электронкой смыль!»

Осенённый сотрудник немедленно скомкал второй лист и кинулся к компьютеру.

* * *
— Нет, ты мне ответь, как ты это сделал!.. — спустя каких-нибудь три дня неистовствовал Ефрем. — Только не вздумай заливать, что ты ментовку обморочил! На ментов колдовство не действует! Их как на службу принимают, рядовому — и то табельный оберег выдают… А тут — приказ самого генерала! Шутка, что ли? Целый день кладбище оцеплено было, по пропускам хоронили…

Портнягин сиял.

— Делов-то! — самодовольно выговорил он. — Ну, намекнул я одному, чтоб анонимку написал…

— Какому «одному»?!

— Да с Власием нашим работает…

— На кого анонимку?!

— Да на Власия же! Террорист, мол… Хочет взорвать первое городское кладбище… Сам видел, как он на похоронах в гроб начальника взрывное устройство подкладывал… Опасаюсь мести, потому, мол, имени своего не раскрываю… Тут же и разрыли.

— Хм… — озадаченно молвил колдун. — А Леонардыч?

— Н-ну… с Леонардычем, конечно, разбираются… Да освободят, куда денутся! Попарится недельку, не помрёт… Что? Уже?

Два последних восклицания были обращены к измождённому, исполненному слезливой радости Власию Леонардычу, возникшему собственной персоной в дверном проёме.

— Уже… — расслабленным от счастья голосом подтвердил страдалец. — Отпустили… Вот! — Он извлёк из-за спины прозрачную папочку с набрякшим негативной энергетикой документом. — Вы не поверите, но даже к делу подшить побоялись… — Подобрался к столу и бережно положил папку рядом с глиняной головой неизвестного, скорее всего, вымершего астрального существа из отряда людоядных. Робко, с надеждой взглянул на Портнягина. — Теперь отколдуете?

Тот поперхнулся и вопросительно посмотрел на Ефрема.

— Теперь-то чего ж не отколдовать… — хмыкнул тот. — Теперь запросто…

— Спасибо вам! — Истово прижав ладошки к груди, Власий, как заведённый, кланялся то ученику, то наставнику. — Вы настоящий кудесник, Глеб!

Портнягину стало неловко.

— Да ладно уж там — кудесник! — пробормотал он. — Рядовой колдун… Таких у нас в Баклужино — пруд пруди…

Идеалище поганое

Я бы с ним в контрразведку не пошёл.

Поговорка
В отличие от мурлыкающих целительниц-трёхцветок, чьи лбы отмечены полосками, слагающимися в подобия букв «м» или «ж» (в зависимости от пола предполагаемого пациента), серо-белый котяра Калиостро особо полезной для человеческого здоровья энергетикой не обладал, зато прекрасно улавливал приближающуюся опасность. Ничего особенного: память у кошек, как известно, обратна людской — иными словами, отражает не прошлое, а будущее. Вот почему наказывать их бесполезно: нашкодив, они хорошо помнят о грядущей расправе, но, как только возмездие состоялось, тут же напрочь о нём забывают. Тот факт, что кошку при таких её удивительных способностях тем не менее можно застать врасплох, ничего не опровергает: будущее подчас выветривается из головы с той же лёгкостью, что и прошлое. По науке это явление называется футуросклерозом.

Поэтому, когда буквально через пару минут после поспешного исчезновения лохматого зверюги послышался стук в дверь, оставалось лишь сделать выводы.

— Только их нам и не хватало! — проворчал в сердцах старый колдун Ефрем Нехорошев, захлопывая ветхую чёрную книгу времён самиздата. — Поди пригласи, а то не дай Бог сами вломятся…

Рослый ученик чародея Глеб Портнягин встал, скептически хмыкнул и, расправив плечи, пошёл открывать. Собственно, внешняя дверь не запиралась, да и замка отродясь не имела, но раз велено, значит, велено. Да и любопытно было взглянуть, кто там такой отчаянный пожаловал. Вломиться без приглашения в дом кудесника (и не просто кудесника, а самого Ефрема Нехорошева!), не убоясь при том учёной хыки, только и ждущей случая, чтобы незримо ринуться из подкроватных глубин на незваного гостя? Как-то это, знаете, не очень хорошо представлялось…

Лицо посетителя напоминало стёртую монету неопределённого достоинства. Едва лишь Портнягин увидел эти невыразительные, словно бы слегка смазанные черты, сердце невольно ёкнуло, и юноша принялся судорожно припоминать, где был вчера-позавчера, что делал, а главное — кто бы это согласился подтвердить. Нет, бегло читать в сердцах ученик чародея пока не умел — просто сработало чутьё, обострившееся ещё пару лет назад, как раз перед арестом за неумелый взлом продовольственного склада.

— Здравствуйте, — без выражения произнёс неизвестный. — Ефрем Поликарпыч дома?

Портнягин утвердительно наклонил голову и посторонился, пропуская пришельца в комнату.

— Здравствуйте, Ефрем Поликарпыч, — приветствовал тот престарелого кудесника. — Мне бы порчу снять…

— А второго чего на площадке оставил? — нелюбезно осведомился чародей. — Чего он там топчется? Зови сюда…

— Топчется? — удивился незнакомец. — Кто топчется? Я по лестнице поднимался — вроде никого не встретил…

И они взглянули друг другу в глаза. Клиент — непонимающе, колдун — напротив. Можно даже сказать, отнюдь.

— С вашего позволения, Ефрем Поликарпыч, я присяду…

— Ну, ежели как частное лицо, то… садись.

— Да, разумеется… Я говорю, Ефрем Поликарпыч, порчу бы мне…

— Глеб, — окликнул колдун. — Ты вроде собирался к этой… ну, у которой потолок упал…

Вне всякого сомнения, ученика выпроваживали. Сначала он хотел обидеться, потом раздумал. Может, так оно и спокойней — по вызову сходить.

Разминувшись на лестничной площадке с ещё одним незнакомцем, чья бросающаяся в глаза неприметность красноречиво свидетельствовала о его профессии, Глеб сбежал по ступенькам и выбрался во двор. Отойдя подальше, оглянулся. На краю мокрой крыши, нахохлившись, цепенел мрачный Калиостро. Судя по недовольному выражению кошачьей морды, визит незваного гостя должен был затянуться.

* * *
Над Ворожейкой сеялся мелкий осенний дождик. Как всегда после встречи с сотрудниками органов, пейзаж неуловимо переосмыслился. Выпуклости и вдавлины воронёных асфальтов отсвечивали сумрачно и тускло, как ствол табельного оружия. За оградой парка зябко переминались от ветерка молоденькие вязы в мокром жёлто-зелёном камуфляже.

Не к добру, ох не к добру стала в последнее время интересоваться колдунами Сусловская контрразведка. Отдел завели какой-то специальный по оккультной части. Сперва чёрных магов шелушили, теперь вот до белых добрались. А началось всё с тоненькой брошюрки, написанной и опрометчиво размноженной на принтере потомственным нигромантом Пелеевым-сыном, где доказывалось, будто в энергетически неблагополучных точках при определённом расположении планет взрывные устройства способны зарождаться стихийно, без человеческого вмешательства. Не дохворостили, видать, отпрыска Пелеевы. Кто ж такую страсть разглашает — тем более в наши-то времена!

Конечно, сама по себе брошюрка особой тревоги не вызвала бы (мало ли чепухи нынче тиражируют!), но вскоре, по несчастливому совпадению, в Баклужино принялись рушиться несущие конструкции зданий общественного пользования, что не могло не привлечь внимания к сомнительному труду юного чернокнижника. Так, при осмотре опор Пассажа, согласно слухам, были обнаружены внедрившиеся в железобетон зародыши адских машинок, уже успевшие выбросить тоненькие ветвистые проводки и нарастить подобие часового механизма. Пресс-центр МВД Суслова решительно эти слухи опроверг, что тоже настораживало. Молва может и соврать, но государство-то не соврать не может!

Да и мотивы вранья в данном случае были вполне очевидны. Стоило официальным источникам признать правоту А. Пелеева, как сразу бы возник вопрос: сколько же вы, господа хорошие, упрятали за решётку невинных людей всего-навсего за то, что в гараже у них или, скажем, в дамской сумочке сами собой завязались двести граммов пластида?

А тут ещё этот скандал с ползучими тротуарами…

Миновав фармацевтическое предприятие «Тинктура» (до 1991 года — «Красная тинктура»), ученик чародея свернул за угол и двинулся вверх по Малой Спиритической, припоминая на ходу подробности недавнего происшествия.

Историки дивятся до сих пор, каким образом удавалось древним инкам перетаскивать огромные гранитные блоки от каменоломен до строительных площадок без применения грузоподъёмных механизмов и колёсных повозок. Впрочем, сами туземцы из этого никогда секрета не делали и на вопросы конкистадоров честно отвечали, что глыбы шли сами, подгоняемые заклинаниями. В доказательство испанцам был предъявлен камень столь тяжёлый, что даже не смог дойти до места — изнемог и заплакал кровью. Лишь после этого его оставили в покое, бросив на полпути, где он, говорят, лежит и по сей день.

Какая зараза воскресила в Баклужино магию древних инков, выяснить так и не удалось, но факт остаётся фактом: несколько вымощенных торцами пешеходных дорожек перебрались по волшебству во дворы коттеджей и на дачные участки. Один тротуар (торцы были помечены особым составом, что и позволило их потом опознать) заполз аж под Чумахлу.

Чем всё кончилось, сказать сложно. Вроде бы задержали нескольких лиц московской национальности, однако, удалось ли доказать их причастность к данному делу, Портнягин не помнил.

* * *
Вызов, как можно было догадаться заранее, оказался запоздалым. Гигантский пласт отсыревшей штукатурки упал с кухонного потолка вчера вечером. Хорошо ещё, не пришибло никого. Глеб соболезнующе оглядел обломки, осколки, ошмётки — и потянул носом. Ладан.

— Освящали?

— На той неделе… — всхлипывала хо