КулЛиб электронная библиотека 

Путь Сизифа [Федор Метлицкий] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Федор Метлицкий Путь Сизифа


Когда пришел Бог смерти,

Сизиф обманул его, заковав в оковы.

Перестали тогда на земле умирать люди.

За нарушение закона он осужден вечно вкатывать

на высокую, крутую гору громадный камень.

Миф о Сизифе


1


Беда в том, что мне не с кем поговорить. Разговаривать – это с кем угодно, а вот поговорить не с кем. Ушли друзья: кто умер, а кто – умер для меня.

Я работаю во всесильной государственной Корпорации, естественным путем проникшей во все отрасли экономики и определяющей политику, как «партия власти». Она укоренена в нашем сознании, как могучий стройный черешчатый дуб в детском парке у моего дома, незыблемо стоящий на невидимом сплетении корней. Нам, работающим, она кажется естественным укрытием от любых невзгод.


Есть прочность безмятежная в делах,
во всем, чем люди заняты в эпохе.
Как слит с уборкой комбайнер в полях,
как с чувством общего «делá» снимают с полки!

Корпоративный Кодекс (staff handbook) гласит:

«У нас работают удивительные люди, смелые и влюбленные в Корпорацию. Все мы любим друг друга, и любим Корпорацию».

«Каждый приносит свою долю прибыли, и вся прибыль – для каждого. Вкус успеха не забывается. Успеха добиваются раз и навсегда. Успех – прекрасен! Люди мечтают о встрече с нами!»

«Будь патриотом.Каждый сотрудник является патриотом Корпорации. Преданность и благодарность – его девиз

«Крепкая семья является залогом процветания Корпорации».

«Уважай власть. Власть – необходимое условие для благополучного ведения дел. Во всем должна быть иерархия, сказал Конфуций».

И еще: «Люби и уважай человека. От каждого выжимай по способностям, отдавай по труду. Если любви не дождешься, создавай терпимое отношение к себе».


Все это у нас есть.

Только, вот, поговорить не с кем.

Чужая беда никому не нужна. Чужая слеза – вода, как говорила моя бабушка.


***


Земной шар загадочно дрожал, медленно двигаясь по своей личной орбите.

Всесильная Корпорация жила своей слепой жизнью, выполняя президентские указы.

Я был руководителем сектора. Мы старались выполнять свою частичку дела. Мне казалось, что наши задачи наложены на сырую реальность, которую нельзя охватить никакими постановлениями.

Ввиду полученных установок, рассчитанных на среднюю температуру по больнице, мы не могли чем-то помочь конкретным людям, ибо это было вне планов, и надо было хотя бы успеть отчитаться.

Поскольку у служащих не было личной заинтересованности в работе, у них было много времени, они большей частью болтали на производстве. Главным было желание существовать сытно и вечно, в неосознаваемом страхе нищенства, а также забота о родственниках, которых не могли потерять.

____


Среди чужих забот моим заботам не было места. Я хотел быть нужным народу, честно выполнять свою работу. Я был из тех, кто находит заботы на свою задницу, чтобы обрести смысл существования и не провалиться в депрессию. Этот смысл был – везти неподъемную телегу работы, на которой и сидят мои болтливые сотрудники.

Мы проводили большую часть жизни на работе. Сотрудники делали свои ограниченные дела, ожидая зарплаты, а я чувствовал страшную ответственность за порученное дело, ездил на места, чтобы сдвинуть с мертвой точки неповоротливых чиновников, боящихся только высшего начальства, и писал бесконечные отчеты, отчеты…

И у меня возникали безнадежные мысли.

Легко служащим и лентяям – любить жизнь, будучи в стороне. Но что делать тому, кто попал в страшные будни дела, где надо дисциплинировать, где интриги бездельников-эстетов, и надо лавировать, тащить дело, а эффективности нет, и надо идти вслепую, набивая шишки и набирая опыт, который не применить. А по вечерам мучительно отходить, возвращая себя в высоты духа. Чтобы завтра пасть снова.

Жена упрекала:

– Чего тебе не хватает? Высокого? Дурак!

Она не понимала меня, и мне было беспокойно, что она остается одна, и будет молча нанизывать обиду на общий счет.


Я приходил к выводу, что трагедия человечества – в устройстве самой экономики, управлении производством. Там идет борьба за интересы, а не за человека. В 90-е прошлого века критики видели провалы в действиях правительства из-за того, что сонмы аппаратчиков все поворачивали к своей выгоде. Программы переставляли акценты (либерализация впереди приватизации и т. п.). Все вязнет в этом эгоизме, недалекости, выше наше невежество не может подняться.

Призывы к иному устройству, где все близки один другому, свободны от ига необходимости, государства, и личность должна быть на первом месте, а государство – для нее, – этого бы не поняли голодные и тревожные люди. Поняли бы того, кто практически даст хлеба и зрелищ.

Неужели ужасный подавляющий мир – нужен, так как дает минимум для выживания, за ним надежнее, чем в хаосе? Страшно выйти на сквозняк одному, вертеться, думать, как выжить.

Возможно, это неизбывно, человек не может жить в ином измерении, ибо ему надо питаться, выживать, существовать и преуспевать. А это значит – непримиримость в борьбе за материальные блага, ненависть к другому, выхватывающему изо рта кусок.


Как глубоко работы завели
В тупик самоустройств – во влажной бездне,
И я – всей сутью с влажной бездной слит —
Уперся в миг искусственный и тесный.
Собрания – гасители свобод,
Обязанность энергий в сеть замкнуться.
Как ясность их решений и забот
Пред бесконечным постиженьем – ýзка!
Зачем дыханью космоса заслон
Сознанья торопливых предписаний?
Не может жизнь быть рождена на слом
И не узнать – каких она посланий.

2


В детстве я жил на краю влияния Корпорации, в стороне от великих событий, которые затронули всех живущих в центре страны, – на окраине планеты, открытой на все четыре стороны света. Вместе с классом приплывал на катере к заливу, где стояли высокие утесы. Карабкался на вершину самого высокого, где не ступала нога человека, только гудел ветер, пригибая высокую траву.

Я с восторгом и безнадежностью сливался с открывшейся бездной океана, неразличимого с небом. Наверно, оттуда с древности у людей зарождалось религиозное чувство. И чувство недостижимости полного душевного исцеления.

Во мне – был бесконечный океан ласковых могущественных звуков откуда-то из иного мира, блещущих вблизи свирельными переливами зелени, а вдали увеличивающихся в бесконечный хорал вселенной. То же чувство, что и у моих школьных друзей: бесконечная новизна космоса, чего не бывает в нашей жизни. И все та же недостижимость исцеления.

Возможно, такой могла быть несбыточная мечта взрослых аборигенов, но они отринули ее как ненужную, вечно занятые рыбной страдой в море, хлещущем в лицо, прикрытое капюшоном черной лоснящейся робы. Или солением в бочках горбуши, нежных брюшков и красной икры в оболочках. Или копчением на солнце тушек, развешанных по бревенчатым стенам жилищ, с потеками жира. Восхитительный нежный вкус – воплощенная в реальность мечта!

В этой оболочке самозабвенного существования люди отринули все несбыточное, где мерещится полное исцеление.

Я писал стихи, но это были какие-то черновики. Мог легко выливать из себя бесконечные строчки – они всегда казались новыми, ибо в каждом стихотворении была недоговоренность. Наверно, так блаженно чувствовал себя мой щенок. Хотя в моих стихах было неподдельное отчаяние.


Мир собачки, младенчески чудный —
Не из наших серьезных корней,
В том краю позабытом, уютном,
Как в раю, где страдания нет.
Погружусь в эту шейку родную,
Теплый мех не напомнит ничто.
Сквозь эпохи – какую кривую
Прочерчу я? И где мой исток?

У нас дома была, как во всех приличных семьях, библиотека, на полках по всей стене. Это было окно в другой мир, прорывавший грубую пленку существования. Там был безмятежный мир Тома Сойера, на другой стороне планеты. Таинственно-грозный подводный мир капитана Немо, говорящий о безнадежном одиночестве вне человечества. Ложащаяся на сердце всемирная грусть о «небе в алмазах» все понимающего Чехова.

Наверно, классика заложила во мне душу, которую ранит любое равнодушие или жестокость, правда, тогда по отношению ко мне лично.

Драма жизни впервые вошла в меня, когда я влюбился. Это была светловолосая девочка из другой школы, с умными грустными глазами. Я украдкой следил за ней, наверно, полгода, но почему-то не мог подойти к ней. Она чувствовала мое присутствие. Однажды с внезапным отчаянием подошел к ней и бухнул:

– Пойдем гулять.

Она глянула на меня испуганно. Я повернулся и ушел.

Это было первое вхождение в реальность. Я понял, что во мне нет мужества, и еще предстояло научиться жить.

Помню, как уезжал из дома учиться в институте, испуганные лица родителей, поездку в аэропорт. Пурга за окном автобуса: циклон, одинокие холодные озера, и нужно очень хорошо защититься, чтобы ощутить обаяние этого одиночества вечности вокруг.


Я транзитник я так устал от провинций гнетущих
Ясных идей, что нахватался навек,
Боли утрат, что не заменят тщедушное
Племя, и не зажжет спасительный свет.
Здравствуй, гулкий вокзал, откуда здесь запахи угля,
С детства бездомного мне открывавшие мир?
Как очистилось сердце в гуле иного посула,
Точно рождается новое между людьми!

И потом – вовлечение в чуждую жизнь столицы, не признающей приезжающего покорять ее провинциала, хотя покорять я ее не собирался, а просто боялся.


Это юность моя неприкаянным уютом кафе,
За потертым столиком гибельных ожиданий.
Как там хрупки дружбы в сиянии сфер,
И решается жизнь – прямо здесь,
в нетерпении жадном.

Крутился в студенческой тусовке, гонимый страшным молодым одиночеством в немыслимые приключения. Вплоть до риска гибели под плотницким топором ревнивого мужа изменницы-жены, от которого удалось спастись, перелезая через балкон к соседке.


Я просматривал дневники молодости. В основном они состояли из цитат великих (не афоризмов – не любил их из-за всеобщей распространенности), потому что пугался мыслить сам, мои мысли оказывались чужими.

«Думал над «одной, но пламенной страстью» писателей, и снова – а что у меня? Записываю, смотрю внешним взглядом, внутренне равнодушный, радуюсь улочкам, обсаженным цветами, картошкой и огурцам на даче, небу закатному, воздуху, от которого по-детски пúсается, – но внутри постоянно одно и то же: мысли обо мне и жизни, которых не сознаю. Но ясность где-то есть – и в увлеченном забытьи погружения в тексты классиков, и в витающем над садами и в закате глубоком смысле жизни.

Вот, читал Горького, улавливал стиль – чуть провидца библейского, и обилие тире, и понимание характеров героев его книг чем-то помогало мне понять себя. Чтобы выйти к себе, мне нужно усилие, огромное. Как сделал усилие он, маясь, ободранный средой, не покоряясь обстоятельствам. Первое усилие мое – взглянуть трезво на жизнь, и составить ясное представление. Это барьер, и даже его не могу перешагнуть».

И слушал тихо шуршащее во мне складывание моего «я».

«Снова вечер, окна настежь, и в них, из тьмы мелкие цепкие мотыли – на огонь. Перезвон звонков на железнодорожном переезде, и шумы и шорохи, синий неоновый свет сквозь ветви – соседних дач.

У себя наверху сижу за столом, чувствуя голой спиной прохладу, и почесываясь, мучительно думаю, что вот бы на эту сложность жизни, которую никак не могу замкнуть в целое – взглянуть трезво, просто и гениально, и враз понять, что к чему».

«Не вижу цельности характеров всех, с кем встречался, что в них главное, определяющее, какую глубину диктует тот или иной «жест». Надо учиться этому, и отчаянно быстро, медлить нельзя».

«У меня нет воображения. Могу видеть ясно только встреченных конкретных людей. Что значит гоголевское: «Я пишу не из воображения, а из соображения»?

И тренировал зрение, зоркость, например: "Смотрю на кровать: она широкая, покрытая зеленым одеялом. Закрыл глаза: вижу зелень одеяла, оттенки серого, какие-то дуги. Снова присмотрелся: складок на одеяле много, в них тени. Стеганность, пуговицы, в одном месте порвано. Дуги спинки – сквозь серую ржавчину – никель, мазки масляной краски, тень слева гнутая. Закрыл снова глаза – и увидел настоящую кровать».

И не мог выйти за пределы знакомых вычитанных смыслов, горько ощущал, что они – не мои. Есть ли смысл вечно перепахивать все чужое, захватившее самое душу? Или смысл есть, и моя радость открытости миру не умрет во мне, найдет отклик в нем? А может, и не надо смыслов? Ясность – рациональна. Главное, наполненность любовью.

Позже я перестал читать все подряд, а искал только то, что могло разъяснить мои смутные мысли, и даже бессознательное во мне, которое все же ощущал.

Наверно, это и есть процесс учебы, без которой еще невозможно самостоятельное мышление. Но может ли наша догматическая школа зажечь факел в душе ученика, когда так трудно осознать себя даже взрослым?

Я продолжал "поднимать себя" стихами. Но если тебя не цепляют мелочи времени – метафоры его духа, то все твои мысли легко отрываются от земли. А мыслил я какими-то абстрактными "вознесениями духа".

И страстно хотел жить в центре главных событий эпохи. Не знал, что нахожусь внутри: разве мое детство было не в середине эпохи, а моя работа – не в гуще событий?


3


Я был близок со студенческих лет с Марком, менеджером департамента, вернее, испытывал некую расположенность и теплоту внутри, и кроме этого расположения между нами не было ничего общего. У него узкое, открытое лицо насмешника, с искорками юмора в глазах.

Марк не одобрял мою женитьбу на сокурснице.

– Ты с ней намаешься. Я, вот, никогда не женюсь.

Он романтик, поэтому боится связать себя семьей, ибо обрежут крылья такие тяготы, что помешают его неопределенному, но восхитительному предназначению.


Я не знал тогда, что так будет. Но я влюбился, как тогда выражался, в свое продление на этом свете, усиленное до предела природой, дарящей несказанное наслаждение, когда исчезает время и сама память. Женщины притягивают безумной тягой к потенциальному продлению, чреватой возможностью какого-то последующего бессмертия, красота только намекает на здоровую, прочную основу.

А проще говоря, мне страстно хотелось, чтобы она была постоянно со мной, чтобы ежедневно сжимать в объятиях ее желанное тело. И я любил ее испытанный метод психологического давления, управления мужчиной, который используют женщины.

Мы так привыкли друг к другу, что разговаривали предметами. Например, она откладывала зубную пасту в сторону, что означало: не трогай, это мое.

Но что тогда во мне свербит, как говорила бабушка? Что мне еще надо, обладающему прекрасной девчонкой?

Может быть, хотелось чего-то нового? Мне чего-то не хватало, как женатому Данте, тосковавшему по Беатриче. Он пронес свое благоговение перед ее лучезарным образом через все подземные и небесные сферы в толстенной «Божественной комедии», оставив новым поколениям смутное чувство прекрасной иллюзии.

Все иллюзии рухнули, когда она заболела психической болезнью.

____


Мы с Марком, более нервные, чем сотрудники, не выдерживали и спорили между собой. Сотрудники прислушивались к необычным речам.

– У тебя не бывает состояния мути в голове? – спрашивал я Марка. – Как будто бесконечная стена тумана, где не видно, куда ступить, и что делать.

– Ты что, гордишься, что у одного тебя? – отвечал он. – У нас весь народ, как во сне.

– Я не об этом. Привязанный к чему-то крепкими цепями, перестаю чувствовать, что в меня кидают ножи – кто? Неумолимая природа? Так называемое общество? Во мне нет острого неприятия этого морока. Словно это я виновен, как думают верующие, а не мир виноват.

И правда, чего здесь больше, вины сложившихся чудовищных условий нашего прозябания, или самого народа, не умеющего устроить нормальную жизнь? Как замороженный, вижу все натуральной картинкой, исчезают метафоры, то есть прояснение смысла в бездушной вещи.

В таком состоянии у меня в голове нет мыслей, никого не люблю. Неужели все люди так же плавают в тумане своего неведения, и делаются определенными, лишь когда зарываются в тепло близких и друзей. Как во мне, например, появляется смысл при общении с моей подружкой. Или в некоей расположенности к Марку.

– А ты обозлись, как после пощечины. Обнаружь себя перед обрывом – вот-вот рухнешь!

– Вообразил. Уже лучше!

– Я всегда на краю бездны! – вдохновлял сам себя Марк. – И потому настороженно ясен.

– Зачем уж так, у бездны? – вмешивается Юдин. – Можно и без обрывов, спокойно работать.

Мы не знаем его имени, всегда его зовут по фамилии, неизвестно почему. У него подвижное лицо, и прячущийся взгляд, словно в глубине себя он не чувствовал твердого основания. Он служит в пресс-службе Корпорации. Страстно желая прославиться, приходит к нам с грандиозными идеями объединения расколотой нации – общими проектами, не терпящими конкретности, хотя за ними спрятана странная уверенность в успехе. В его проектах "задействованы" губернаторы, отраслевые начальники, которые и слыхом не слыхивали о своем участии.

Завхоз Матвей, увалень с крепкой приземистой фигурой и морщинистым лицом, вмешивается:

– Я, вот, тоже всегда ясен. И не вижу ничего плохого в этом.

Еще не старый бухгалтер Петр говорит добродушно, отрываясь от своих ведомостей:

– И потому глуп.

Он немногословен, не любит пустые разговоры. Перед ним сотрудники чувствуют себя нашалившими мальчишками. Им хочется похвастаться перед ним какими-нибудь успехами. Его авторитет непонятен, вроде бы ничего такого не делает.

Марк подначивает Матвея:

– Как ты, Мотя?

– Что, как? Хорошо живу.

– Запивает, правда, – отрывается от своих бумаг Петр. – И жену бросил.

– А что, деньги справно высылаю. Зубы ей вставил.

– Ничего, – возвращается к бумагам Петр. – Перемелется, мука будет.

Марк всегда вышучивал Матвея:

– В тебе остался комплекс старых представлений о морали и справедливости, как у злобного пенсионера. Может быть, это просто зависть? Узкое пространство внутри.

– Все свое ношу с собой, – огрызался Матвей.

Он сидел за своим стареньким компьютером, и удивлялся, когда на экране сами собой появлялись какие-то иконки:

– Глянь, вылетают рекламки. Завлекают, гады!

– Дурак, ты отключен от интернета, – смеялся Марк. – Это все встроено внутри.

Матвей испуганно отпрядывал, когда комп неожиданно заговорил голосом Алисы: «Чем могу помочь?»

– Налетели со всех сторон! Откуда?

Он наделял компьютер сверхчеловеческой силой. От него прятали свои компы, чтобы он не порушил файлы.

Матвей четко различает, где его мировоззрение, почерпнутое из телевизионной пропаганды, и где чужое – враждебное, пятая колонна, которая прикрывает свои интересы словами о родине. В нем есть что-то неистребимо цепкое, расчетливо холодное. У него есть семья в родном селе.

____


Вошел некто, в блейзере с фирменной эмблемой, надетом на плотно прилегающий серебристый тренерский костюм, что-то похожее на водолазный, или комбинезон инопланетянина. Невысокий, худой, лысый, с жидкой бородкой дьячка, с усталым взглядом и морщинистыми складками на высоком лбу. Что-то в нем хрупкое и нездешнее.

Он интеллигентно вмешался:

– Ясность бывает только у познавших все. Но таких нет. Наиболее беспокойные ищут себя. Радикалы, либералы, диванные оппозиционеры лезут в драку, убежденные, что знают все.

По акценту, явно иностранец. Марк обрезал его:

– Это еще что за мудрец?

Матвей одобрительно заржал:

– А зачем мне из кожи лезть? Всего равно всего не познаешь. В природе, например, нет самопознания. И живут – птички, звери, растения. Вот где мудрость!

– Это верно, – солидно подтвердил бухгалтер Петр.

Юдин сгладил грубость товарищей:

– Да, наша беда – во второй сигнальной системе. Оно изобретено человечеством, чтобы исхитриться выжить и победить все остальное живое. С животными нас роднит то, что мы приникаем к лохани настоящего, сиюминутного настолько, что уже не нужна память, выработанная веками мораль, прошлое и будущее. Ведь, прошлое – это кладбище надежд.

Пришедший усмехнулся.

– И что же, счастливо ли такое существо? На свете счастья нет, но примирение и мудрость можно искать только на пути самопознания.

Матвей заволновался.

– Да, в моей жизни нет счастья. Может, научите, как туда пройти? Понимаю, надо самому, но если не знаю, куда идти?

Я поддержал иронический тон:

– Надо поверить, иметь цель. Все находят свои цели, и они не позволяют пасть духом.

– Короткие цели, – сказал Марк. – Типа дотянуть до следующей зарплаты.

– Зато коротких целей много, и они не дают разочароваться.

Иностранец смотрел на нас, понимая, что мы воспитывались каждый в своем медвежьем углу, где не было иных целей, кроме удовлетворения потребностей семьи и предписанного труда на благо родины. Он, наконец, представился:

– Я из Инновационного центра "Голубая кремниевая долина". Работаю в программе «Духовные практики народов Земли с древних времен до наших дней». Хотите понять смысл жизни? Быть умнее? Поработаем?

Когда он напрягал мысль, то казался сосредоточенным, готовым вгрызаться во что-то, чтобы найти истину

Мы отвечали как-то неопределенно. Кто он такой? Не шпион ли?

– На свете счастья нет, – меланхолично сказал Марк, – но есть покой и воля.

– Давайте пройдем этот путь.


4


Только что отгремел корпоратив в честь 40-летия создания Корпорации, где лились рекой спиртные напитки и деньги для приглашенных звезд, и мы утром продирали глаза опустошенные, не видя смысла делать что-то еще.

На корпоративе мы встретили того, кто вмешался в наши споры – с пролысиной и редкой бородкой дьячка и усталым взглядом, в инопланетном тренерском костюме.

Он действительно один из «магистров» инновационного центра, которые должны проводить занятия для сотрудников Корпорации, долженствующие поднять наш дух, повысить ответственность за родину. Перед угрозой новой мировой войны требовалась мобилизация всех сил для защиты родины, а часть служащих разболтались во время застоя, ненадежны, и – боже упаси! – оппозиционеры, бегающие на митинги. Так было сказано в приказе, который он нам предъявил.

Корпорация посылала нас на стажировку.

Группы собрали по одному принципу: у всех слушателей должна быть нелегкая судьба. Неудачники с пониженной энергией жизни из-за нелюбимой работы, потерявшие веру в будущее, с шаткими убеждениями, угрызениями совести оттого, что бросили семью, оппозиционеры, не верящие во власть. В общем, люди со своими скрытыми драмами и трагедиями, хотя с виду все довольные собой. Да и у кого нет скелетов в шкафу?

Все мы были потерты жизнью, кроме моего друга Марка, легко переносящего трудности, и перестали куда-то стремиться, обжегшиеся горьким опытом. И со временем стали забывать горечь неудач, удовлетворяясь сегодняшним днем.

Почему люди хотят забыть горький опыт?

Чтобы жить, вырабатывается беспамятство, позволяющее равнодушно видеть со стороны испытанную боль. Многие привыкают жить без мыслей, видя, как в фотоаппарат, окружающее, не вызывающее волнений мысли. Бездумно верят в то, что говорят в телевизоре. И не надо волноваться за свою судьбу, как будто за их спинами всегда есть некто всемогущий, кто защитит и накормит. Теряется чувство временности существования. Не видят ничего нового. Ведь, новизна – это уход из застывшей реальности, риск иных измерений.

Как раз таким не требуется внушать ответственность за родину. Они и так с радостью патриотов пойдут на убой.


***


Нашу маленькую группу отправили куда-то в лес, в Центр инноваций "Голубую кремниевую долину". К нам присоединили журналиста Юдина – для освещения процесса укрепления нашего духа.

Куратором нашей маленькой группы, или магистром был тот иностранец, теперь уже не в прилегающем спортивном комбинезоне инопланетянина, а в черной мантии судьи на процессе, а может, древней тунике. Он представился:

– Мой стартап, чем мы займемся, называется «Путь к смыслу».


Это был коттедж в густом лесу, как будто в засекреченном месте. Аккуратный деревянный дом из тесаных золотистых бревен с электронной начинкой, предоставляющий всяческие удобства и позволяющий отдаться учебе без всяких препятствий.

Усадьба с садом окружена забором из железной сетки-рабицы, наверно, для того, чтобы никто не убежал, не научившись быть ответственным за родину. На одной стороне за сеткой – густой лес, в глубине которого страшно и тоскливо остаться одному. А другая сторона упирается в высокий утес, закрывающий небо, за ним ощущается невидимая бездна. Как нам сказали, там полигон, называемый "Путь Сизифа".

– Слушатели тренируются, стремясь попасть наверх с "грузом прожитой жизни", очень тяжелым, но нематериальным. Наверху груз делается легким, как пух.

Ну, ну!

Наш инновационный "умный дом" казался живым, здесь автоматизированы системы отопления, освещения, снабжения и безопасности, обслуживающие роботы и гаджеты служат и прислуживают без тени зависти или желания плюнуть в тарелку, – только чистое, пусть и искусственное, расположение, служение нам. Создание креативщиков, отделивших искусственную доброту от живого чувства.

____


Занятия проводились в большом светлом классе, увешанном по стенам портретами великих людей, с рядом деревянных лакированных столов перед подиумом, на котором стоял стол преподавателя, а за ним на стене черная грифельная доска. В высокие окна подступали темные ветви густой чащи, чудящейся за ними. Магистр, в черной мантии, поздравил нас с началом занятий, и неожиданно строго, как заклинатель, предупредил:

– Итак, вначале было слово! Чтобы укрепить дух, вы должны полностью сосредоточиться, погрузиться в пространство мыслей, излагаемых моим голосом. Устраните все копошащиеся пустые мысли, коими набиты ваши головы, тянущие в мозги что попало, как дети в рот.

И продолжил:

– История говорит нам, что люди в массе не меняются. Не особенно ушли от древних, которые за порогом пещеры видели шевелящихся существ – демонов, чужие племена, готовые ворваться и вырезать всех, не щадя женщин и детей. Страшно! Или замыкались, как американская протестантская секта амишей, изолировавшая себя от цивилизации, даже громоотвода нет, ибо молнии – божья кара. А у некоторых еще остается сознание неандертальцев.

Мы, слушатели, удивились такому началу. Журналист Юдин поддакнул:

– Мы рождаемся, живем в чудесном ореоле надежд, и умираем разочарованными, уходя в никуда.

Я усмехнулся:

– Кто знает, не альтернатива ли это мировым угрозам. Может быть, там больше счастья, чем в мире, где "в глубоком знанье жизни нет".

Все засмеялись. Марк продолжил мою реплику:

– А как счастливы наркоманы, алкоголики, и все убегающие от проблем. Только не тяжелый труд и борьба!

Магистр недовольно глянул.

– Человечество часто голодало во время великих похолоданий, умирало от чумы, пластами лежа на соломе. То, что историки бесстрастно называют массовым вымиранием. Как говорят философы, чувство «оставленности» в отчужденном мире преследует нас. Человеческие тела – не нечто просто материальное, а потенция, поиск чего-то невозможно близкого, продления себя. Наша с вами цель – искать выход из присущего человеку чувства "оставленности". Окрылить себя творческим порывом, найти смысл жизни.

Он поднял палец.

– Условие первое. Нужно иметь для этого потребность. Философ Мамардашвили писал: творчество жизни – это усилие. Вечное настоящее – динамическое бессмертие – осуществляется путем напряженного свободного усилия, внутренним действием над собой.

Я подумал: видимо, у него немодное пристрастие к философии. Особенно к философам-экзистенциалистам. Объективная наука возвращается к субъекту, из которого и произошла. Она сейчас не мыслится без гуманистического аспекта, то есть познания человеческого сознания.

– Почему же в современнике отсутствует потребность что-то менять в себе? Не говоря уже о вашем сообществе?

Отвечали вразнобой.

– Люди заняты добычей пропитания.

– Желание комфорта – из страха. Выживание стремится к комфорту.

– Обычная лень души. Недоброжелательность к другим народам, к пятой колонне – из-за нежелания менять безопасную жизнь, на которую те покушаются.

– Отупение – необходимо организму. Так он отдыхает от стрессов.

– Нависает Система: шаг влево, шаг вправо…

– У людей нет цели. Пропало желание мечтать – впереди тревожно и пусто.

Магистр заинтересованно слушал.

– Это трудный вопрос. Философ и биолог Пьер Тейяр де Шарден, рассуждая о возникновении разума, утверждал, что цивилизация тыкалась ощупью, методом проб и ошибок в двух направлениях. Линия млекопитающих, взошедшая на вершину человека, открыла путь индивидуального разума. Но была и облегченная альтернатива – никуда не карабкаться, а отдаться "коллективному разуму". Один муравей не обладает разумом, но муравейник способен вырабатывать стратегии и следовать им, добывая пищу и отстаивая свои интересы. Эта линия тоже живет в человеческом муравейнике.

– И что тут плохого? – засомневался завхоз Матвей. – Входишь в русло – и незачем думать. Вместе – победим.

– Это добре, – кивнул бухгалтер Петр.

– Человек системы обладает коллективным разумом. Ему не нужна истина. Нелюбовь к истине – это пренебрежение своей внутренней жизнью. Роевой человек не хозяин в своем доме. Пренебрежение собой неспособно относиться всерьез ни к чему. Он фальшив, не верит себе, а значит и богу, живет в одномерном пространстве, без истории, без будущего. Доходит до ненависти к мысли. Это говорил уже другой философ, Ортега-и-Гассет.

– А вы, профессор, никак философ? – осведомился Марк.

– Увы, я собиратель.

– А причем тут люди и разум муравейника? – не понимал Матвей.

– Обычно люди подчиняются жесткой структуре организации, в них течет ясное рациональное сознание, и это гораздо легче и спокойнее, хотя часто вскипает обида на насилие, обычно от самой организации. Рабство чисто психологически переносится гораздо легче, чем свобода. Это освобождение от тяжести ответственности решать самому. А коллективный разум бюрократии, колонии чиновников вырабатывает стратегии, нужные, чтобы существовать и добывать пищу. Гарантией самосохранения чиновников является способность улавливать на уровне интуиции некие дуновения сверху. Суетня добывания пищи всему муравейнику, от которого муравьям перепадают крохи, не позволяет поднять голову, чтобы задумываться над чудом вселенной. Но, ведь, чудо существует! И планета – вертится!

Матвей возмутился:

– А зачем тогда вы даете уроки просветления, если не верите в него?

– Дело еще сложнее. Народ всегда остается зомбированным кем-то. Не властью, не системами, даже не пропагандистами в медиа. Дело в нем самом, окопавшемся в Домострое, не желающем ни смерти, ни опасных изменений, ни перемен. Он зомбирован кем-то гораздо более могущественным. Это заложенный природой сокрытый механизм заставляет метить мочой свои территории, скалиться в защите, и рвать зубами питательных себе подобных, ради выживания. Его жаждущее чрево продолжает хищнически захватывать лучшие поляны и лучшие технологии для ублажения тела. Насытившись в своем лежбище, он не умеет и не желает выйти из темных сводов своей пещеры.

– Так все живут! – возмутился Матвей – Не вам со своим уставом…

– Хорошо бы жить лучше, – сказал немногословный Петр. – Да не все ладно делается.

Он как будто несокрушимо слит с народной верой в страну. И хочет понять, что сейчас происходит.

– Муравьи не понимают своего положения, – продолжал зомбировать нас Магистр. – Но вы, люди, обладаете разумом, как и мы, а существуете, как муравьи! Меня это поражает.

– А что делать? – вскричал Марк. – Есть один выход избавить людей от патернализма. Мы предлагаем развивать местное самоуправление.

Матвей вмешался:

– А если в самоуправлении будут жульничать? И выбранные начальники сделают все, чтобы остаться «на кормлении».

Магистр остановил нас жестом.

– Людям уютно жить в привычной обстановке. Безумный Сальвадор Дали говорил, что Традиция непобедима, – как вода истории, взметенная революциями, снова успокаивается. Стоячим водам Традиции не надо куда-то течь, ибо она справляется и без этого, отражая вечность. Конвульсии революций нужны лишь затем, чтобы дать новую жизнь Традиции. Революции, попирающие Традиции, сами становятся традицией, ее зияющей пустотой. Несокрушимые и стойкие вещи, – провозгласил Дали, – знаки вечности. Власть зримого и осязаемого – чтó перед ней эфемерная суетность идеологии? Все преходяще, а вот этот комочек пыли – вечен в космосе. Вне истории, сильнее ее.

Ну, да, это так. Нас не колыхало.

– Но вы же хотите борьбы и побед, правда, лежа после работы на диване перед экраном в щекотке наслаждения от собственной безопасности. Потому что подозреваете – в борьбе подлинная жизнь, не болото, там осознаешь смыслы. Правда, это внешняя борьба, как в "любимых народных" телесериалах. Не сознаете, что главное – настоящая титаническая борьба – с самим собой. Моя задача – поднять вас с диванов, но не за тем, чтобы включиться во всеобщий мордобой, а чтобы попытались понять, откуда душевная лень, и как ее лечить? Разбудить эмпатию, понимание других, как понимаешь себя.

– Это еще зачем? – оборвал Матвей. – Люди и так обладают этой… эмпатией, делают добро и без того. Мы исходим из защиты граждан, отечества. Зачем огород городить?

У самого Матвея не было желания подать кому-то копейку, обычно оборванцам на улице, он успокаивал совесть: все они – лентяи, не желают работать.

Магистр отозвался:

– Нет отдельно идеальных людей, делающих добро, и злодеев.

– Как это? – спросил Матвей. – Нет злых людей?

– Да, есть люди, попадающие в разные обстоятельства, вынужденные делать выбор.

Магистр решительно пояснил:

– Добро и зло – понятия относительные. Деление на борцов за добро с кулаками и на космических злодеев – это искусственная сублимация отдельно добра и зла, чего на самом деле нет. Дело не во врожденном добре одного и порочных наклонностях другого. Преступник ничем не отличается от нормального (не беру закоренелых бандитов), просто попадает в ненормальные условия. И выбирает что-то спасительное или выгодное для себя. В жесткой системе легко стать преступником. Выйди из строя – и под суд.

– Но система нужна, – возразил Петр. – Законы там. Они ограждают от зла.

Магистр посуровел.

– История показывает, что все народы нормальные, но почему-то враждуют друг с другом. Каждый народ видит в другой нации, непохожей на него, чужое, ось зла. Вся беда в том, что вопреки общепринятому мнению, сами народы хотят мира только на своих условиях. Им, зомбированным тотальной пропагандой империй, хотелось все же сначала победить, а тогда уж аплодировать наступлению вечного мира. Враждебно настроенные народы даже вашего диссидента не отличают от врага.

Марк подтвердил авторитетно:

– Дело в слепом подчинении жесткой иерархической системе. Банальность зла. Разрыв между осознанием собственной вины и – осуждением всех и вся.

Я спросил:

– Значит, только вне системы люди смогут жить нормально, полноценно? Ни тебе коммунизма, ни капитализма. Дело – в самом человеке.

– Да, зло не в народах, они состоят из людей, которые отстраняются от проблем или намагничиваются ненавистью. Никто не лишен добра, только обстоятельства разные, в одних – светишься от добра, а в других – озлобляешься на весь мир. Так что, свет и тьма есть, но они возникают в настроении, а не в чем-то безличном.

– Так будет всегда, – возразил Матвей. – Ничего вы не добьетесь.

– Понимаете, есть два типа людей: например, одни смотрят документальный фильм об Освенциме, пугаются и с отвращением переключают канал. Они, как правило, не выносят и чужие им мнения. Не любят расстраиваться, берегут себя. Другие же, подавляя слезы, анализируют суть зла, прислушиваются к чужим мнениям, восходят до мировых проблем и осмысляют их.

– Я тоже не люблю видеть тяжелое. Тем более злобные наскоки на страну. Зачем осмыслять? Отключился, и все.

Магистр строго посмотрел на нас.

– Вот мы и займемся воспитанием усилия, чтобы осмысливать себя и жизнь. Начнем с вопроса: когда появляется потребность искать выход? Не по мелочам, а – всей судьбе?

Петр сказал:

– Когда семья голодная, недоедает.

Матвей нехотя бросил:

– Может быть, недовольство фигней, что происходит вокруг? Гибридная война, например.

– Вот-вот, тревога за будущее. А еще?

Марк быстро ответил:

– Когда хочется сбросить к чертям изнурившую душу Систему!

– Но, но! – пригрозил Матвей. – Не трогай Систему! Хочешь бессмысленной и беспощадной революции "желтых жилетов"?

Магистр поморщился.

– Диссиденты в шестидесятых бросались на амбразуру. Противостоять проще, чем изменить натуру человека путем внутренней духовной работы.

Марк был уязвлен.

– Жертвовать собой ради идеи – легче? Это самое трудное, все другое – от трусости.

И надулся. Матвей возмутился:

– Зачем мне потребность искать какой-то выход? Разве можно осуждать, что человек просто живет, и ничего не надо, только чтобы семье было хорошо?

– Фашистский народ тоже просто хотел жить, – не вытерпел Марк.

– Фу, как прямолинейно! – поморщился Магистр. – Да, обычные люди ни в чем не виноваты, за что их осуждать? Винить надо альфа-самцов, зомбирующих мозги. Правда, они из того же народа.


***


Магистр объявил:

– Мы забываем в повседневной текучке, что есть начало и конец. Чтобы помнить, что вы на земле не вечны, проведем экскурсию. Это нужно для восприятия дальнейшего курса наших уроков.

Мы отсидели свои зады на партах, устали от занудства Магистра, и весело встретили практические занятия.

Он привел нас… на кладбище на краю города, недалеко от нашей усадьбы.

По пути он говорил:

– Я посетил многие кладбища мира. И на меня легла постоянная тень глубокой грусти о судьбе человека, и его земной глупости.

Мы бродили мимо монументальных памятников с барельефами белых ангелов в виде полуголых детей, горестно наклоняющихся над некрасивыми по земному лицами усопших. Удивляли помпезные огороженные глыбы с выбитыми в них чудовищными барельефами братков, погибших при разборках за захват злачных мест и предприятий. Трогали более скромные замшелые памятники с надписями: "Герой социалистического труда…", "Профессор такой-то", «Гвардии подполковник Краснознаменного…», и совсем завалившиеся безымянные кресты.

Магистр сказал:

– Это уже приметы времени. Мертвые не принадлежат семье – они принадлежат государству.

На одном покосившемся камне было выгравировано:

«Говорила тебе я, ты не ешь грибов, Илья.

Не послушал, и покушал, а теперь вина твоя».


Мы злорадно перешептывались:

– Это его чувство начала и конца?

Магистр услышал, и проворчал:

– Разве вас не поражает трагедия жизни и смерти? Не накатывает любовь к жизни, к близким, и мысли всерьез – о ценностях в жизни человека? Думайте об этом огромном кладбище смертей! Если посчитать, то на этой планете сейчас живут 8 миллиардов людей, и все умрут. А сколько поколений вымерло с начала цивилизации? Жуть! И что, зря в землю ушли? Ушли тела, а не бессмертное сознание, воплощенное в культуре и вещах. Это история, которая не погибла, – нити страданий и надежд, а также глупостей исходят оттуда и влияют на современность и будущее. А недавние захоронения – на родственников буквально.

Дальше была группа могил с обелисками захороненных "афганцев" с одинаковыми датами смерти. На одном из них был медальон с изображением улыбающегося парня в солдатской форме и панамке.

Бухгалтер Петр перекрестился. Завхоз Матвей снял кепку. Марк посерьезнел.

Я молча стоял у этих могил, с неясным чувством, которое позже выразил в стихах:


Сельское кладбище… Тихо, вне наших метаний.
Это – живым обрыв неизвестный, без дна.
Гордые памятники с суетной вязью прощаний
и, без слов, лишь крестной беды глубина.
Вот обелиск, на фото – солдатик в панаме,
смотрит – эпохой неискоренимо живой.
Кто он? Как надежду вернуть его маме?
Что прибавлено им к надежде земной?
Я забыл, что бывают такие пределы
боли неразрешимой, и только лишь полдень
 один —
тем дороже, чем кратче в себе его держишь,
этой горькой малиной, не для потребленья, томим.

Перед нами мысленно проходили сотни тысяч мертвецов, молчаливых, словно в неизвестной для живых бездне. Наверно, многие из них карабкались на вершину горы Сизифа, и где их усилия?

– Бессмертные сознания – везде, – услышали мы голос Магистра. – Не только в слове и краске, но во всех вещах, которые сотворила цивилизация. Я привел вас сюда, чтобы вы ощутили дуновение времени, и связь эпох. Правда, выйдете и забудете, увы!

На душе было что-то тяжелое и светлое, не похожее на чувство к живым родным в семье.

Когда мы выходили из этого печального места, Магистр сказал удовлетворенно:

– Это вам для затравки. Чтобы иногда помнили, что есть жизнь и смерть. Кто – мы? Откуда – мы? И что с нами происходит?


5


Магистр обратился к нам, подготовленным впечатлениями кладбища.

– Борис Пастернак писал о томительности жизни: "Как усыпительна жизнь! Как откровенья бессонны! Можно ль тоску размозжить о мостовые кессоны?" Хотите вырваться из вашего узкого кругозора на широкий простор познания, размозжить тоску о мостовые кессоны? Чтобы у вас возникла сама потребность искать, жажда испить чуда иных измерений.

– Пожалуй, хотим, – согласился Матвей и подумал: «Валяй, Емеля?»

– Это можно, – охотно откликнулся Юдин.

– В моем лежбище тоже есть смутный запрос, – добавил Марк.

Я не ждал ничего нового.

– В глубоком знанье жизни нет.

Магистр говорил с усилием, словно преодолевая нашу тупость.

– Это не то, что вырваться в совершенно отвязанную свободу, когда смотришь из нее на мир – и он кажется нелепым, смешным. Разве мы выбираем, кого любить, во что верить, чем болеть? Говорят, мол, любовь – деспотична, свобода – негативна и предполагает отсутствие, пустоту. Свобода – осознанная необходимость? Этой проблемы не существует, если эта необходимость – на крыльях любви. Любовь освобождает, уносит в безграничную свободу.

– Пока любовь не перейдет в привычную привязчивость, – буркнул я.

Тот помедлил.

– Отчего слепой Гомер пел торжественным гекзаметром свой эпос? А благополучный Софокл писал трагедии? Или что за беспокойство Шекспира подняло проблемы человечества, выходящие далеко за пределы его эпохи?

Он выжидал, мы помалкивали.

– Теперь ответьте, что двигало Пушкиным, когда он гусиным пером писал «Евгения Онегина» или «Маленькие трагедии»? Вы, ведь, "проходили" классиков, правда, лишь в объеме школьной хрестоматии.

Матвей уткнулся в невидимую стену.

– Никак, шило в заду покоя не давало?

– Во-во! – закричал Марк. – Кипучая африканская натура!

Я поморщился – во мне с детства посеяли Пушкина, как картошку, это почти я сам:

– Мне кажется, в нем была небывалая энергия, разбуженная воздухом свободы после освобождения родины от захватчиков-французов.

Марк задирал Магистра:

– Вы опираетесь на "наше все", чтобы узаконить свои убеждения.

Тот возбудился, словно вспомнив что-то солнечное, пушкинское.

– Если смотреть внешне, то «ваше все» с детства был окружен родными, знал всю свою родословную, вплоть до того, кто "мышцей бранной" служил Петру. Его природный темперамент, необузданный, «без середины», был спеленут строгими правилами матери, он был испуган землетрясением 1803 года. Дышал воздухом французской революции, поэзией Байрона. И, конечно, воздухом освобождения родины.

Матвей прервал:

– Ну, и что? И мы дышали майданами, точными авиаударами по военным складам террористов на Ближнем Востоке. И теперь дышим – не землетрясением или революцией, а концом света.

– Дело в том, – возразил Магистр, – что Пушкин с самого начала жил солнечным братством лицея где "«отечество нам Царское село», и воздухом свободы, и сказочным царством русского фольклора, заповеданным няней в годы глухой ссылки. "Ваше все" жил на вершине, где будили воображение всполохи глубочайших прозрений о лежащих внизу диких расщелинах человеческого мира, которые окутаны ядовитым туманом кипящих страстей и сплетен, ожесточающих душу.

Мы поразились воображению Магистра.

– А что делать нам, если не живем на вершине? – спросил я. Со временем стал сомневаться: зачем тратил время, саму судьбу на непрерывное поддержание нашей организации на плаву? Один черт! Лучше бы потратил на удовольствия.

Марк добавил:

– И если не дают взобраться, что ж, валить в рай, за границу?

Бухгалтер Петр добродушно удивился

– У всех есть свой рай.

Магистр выждал.

– Казалось бы, Пушкин жил в своем раю. В нем не было одиночества, но что же взрывало его темперамент? Дело в том, что у чуткого человека проблемы личные и общие слились в один неразрешимый узел. Это была несовместимость его идеала с реальностью. Его детская чистота схлестнулась с бездушием "света".

Я сказал:

– А вот у Лермонтова было одиночество. Он рос одиноким и некрасивым, его отвергла любимая девушка, любила только его бабушка. Но чувствовал в себе силы необычайные, и мог жить лишь в горячечных озарениях, в бесконечном одиноком океане, не зная, чтó парус одинокий ищет в стране далекой.

Я вспомнил, как в детстве в своей первой тетради-дневнике написал эпиграф из Лермонтова: "Я каждый день/ Бессмертным сделать бы желал, как тень /Великого героя, и понять / Я не могу, что значит отдыхать". Откуда в провинциальном пацане это желание? А откуда – в Мишеле Лермонтове? Никто не знает.

– Биографии у них разные, но творчество исходит из одного корня.

– Так, где двигатель их потребности писать? – простодушно спросил Матвей.

Магистр задумался.

– Отчасти, когда жизнь бьет тебя под дых, и надо спасаться. И только любовь спасает. Но об этом мы поговорим на следующем уроке.

И вздохнул.

– Это, конечно, не ответ. Даже творцы объясняют свое вдохновение беспомощным образом, мол, в тексте, музыке, голосе должна быть правда, самое сокровенное выражение своей совести. А что это такое?

– Это что, любовь к народу, родине?

– Бог с вами! Разве вы не душа народа, родины? "Зависеть от царя, зависеть от народа/ – Не все ли нам равно? Бог с ними. Никому /Отчета не давать, себе лишь самому/ Служить и угождать; для власти, для ливреи/ Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи"… Он сам душа народа.

– А сам он кому служил, угождая себе?

– Прокладывая путь к осознанию себя, он прокладывал путь народного самосознания.

Матвей опять впал в ступор.

– А как научиться осознавать себя?

– Этот путь труден тем, что пройти его должен ты сам. Никто туда не приведет послушного мальчика за ручку.

Я спросил:

– А что делать, если нет энергии?

– В каждом есть энергия, – возразил Магистр. – У одних она в избытке от природы, у других – от толчка, который может разбудить душу. Афанасий Фет, после гибели любимой – она, чувствуя себя неровней с ним, намеренно подожгла свое платье спичкой из-за несчастной любви, – замолчал, и только через год написал: "Шопот, робкое дыханье, трели соловья… И лобзание, и слезы, И заря, заря!" Что его вытолкнуло из бессилия, заставило искать выход?

Мы сакрально задумались.

– Наша энергия неисчерпаема – это претворенная в нас энергия космоса. Она – из Пустоты, где заключено творческое начало мира, высшее, чем иллюзия жизни и смерти. Той беспредельной запертости Сингулярности перед Большим Взрывом. Она разнесла решетку, освобождаясь от одиночества несвободы. Так родились все религии мира, духовные взлеты великих творцов, сосредоточенный выход в нирвану буддийских джхан.

Магистр вглядывался в нас, проверяя, понятно ли. Увидел, что его перестали понимать.

– Это не то, как три олигарха-уголовника в книге Пелевина упражнялись в буддистских практиках "джанах" и нечаянно впали в нирвану, которая не достигается окончательно, а требует постоянного усилия. И вместо блаженства отрешенности от всего обнаружили в себе страх стать другими.

И подытожил:

– Вот мы и определили, есть ли у вас потребность выхода из узкого кругозора. Оказывается, вы ничего не желаете.

____


В перерыве мы обедали, сидя за столиком в столовой. Вокруг бесшумно двигались роботы, меняя блюда по нашему голосовому желанию. Матвей почему-то смущался перед роботами, неловко вырывая из их рук блюда.

– Чем-то он меня задел, – задумывался Марк, забыв поднесенную ко рту вилку.

– А я все это итак знаю, – сказал я.

– И я, – проворно сказа Юдин.

– Чушь все это! – заявил Матвей.

Бухгалтер Петр возразил:

– А что тут такого? У каждого ученого свои тараканы в голове.

Все же мы были в недоумении. Куда попали? Что хочет Магистр? Зачем оторвали от дела?

Этот идеалист как будто из некоего рая, легкий – и хочет чему-то научить.

Во всяком случае, это не тренировки занудного официального патриотизма. Он копал где-то в неразрешенном пространстве за горизонтом. Во всяком случае, ничем нас не расшевелил. В нас, погруженных в сумрачные заботы, не могли проникнуть никакие озарения от слов. Только нечто реально весомое, как, например, повышение зарплаты или получение наследства, могло пробить панцирь наших душ.


6


Магистр продолжал:

– А теперь поговорим об инсайте, или озарении.

Лицо его стало вдохновенным.

– Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

– Научные изыскания говорят о том, что озарение приходит, когда подавляется логическое, трезвое мышление в лобных долях мозга. Подопытный освобождается от опутывающих сознание привычных трезвых мыслей, и открывается широкий квантовый мир возможностей, и поставленная задача вдруг легко уясняется. И психология, изучающая деятельность мозга, тоже недалеко уходит от аналитического, нейро-фрейдистского, гуманистического, социально-когнитивного, инперсонального подхода. Но все это механистически-биологический взгляд науки. Что же такое озарение на самом деле?

Я раздраженно сказал:

– Мы это и так знаем. А как "озариться", чтобы открыть что-то нужное всем?

– Я как раз об этом. У меня подход "эмоционально-энергийный". Знаете энергийную антропологию? Или онтологическую? Человек не безвольно плывет по течению, а ищет чего-то лучшего. Он – часть космической энергии, в его генах играют все четыре фундаментальных взаимодействия – основная причина движения материи. Это выражается в интеллектуальной энергии, психической, эмоциональной, соматической… Энергия – неустойчива, стремится уйти в состояние термодинамического равновесия. Энергия человека, ее неравновесное состояние создает в нем эмоцию неблагополучия, побуждающую искать выход. Она может скапливаться у заторов. И прорывается через внезапно распахнувшиеся шлюзы, ликуя и разливаясь счастьем. Человек не застывает в благоговении перед временем и вечностью, а находится в поисках иных состояний, чем и не жил.

И внимательно посмотрел на нас – поняли?

Мы с Марком почувствовали эмоцию в его словесах, она прошлась по нутру.

Бухгалтер Петр слушал по обыкновению внимательно, хотя все это было ему чуждо.

– Черт-те что, – ворчал Матвей.

Юдин записывал, словно коллекционировал заявляемые ценности, для него все было относительным, пост-правдой.

Мне показалось, Магистр стал прозрачным, словно растворился в эмоциональной энергии.

– Природа вроде бы рождает все живое без какой-либо цели. Говорят, нет в природе (времени) цели. В библейском раю двое голых людей испытывали самое большое на земле бесцельное счастье, в полном изобилии, и ничего не делая. Но вот что интересно!

Он выразил на лице удивление.

– Человек был изгнан из Эдема из-за мечты об иной жизни. Или желания бурь, как будто в бурях есть покой. И стал испытывать страдания, питаться полевою травою, и в поте лица возделывать землю и есть хлеб. Демоны превратились во множество богов, от милости которых зависела его жизнь. Он поднял глаза к небу, и увидел спасение в первопричине – едином милосердном боге. И впал в христианство, по-иному глядящее на природу, полную любви. Но в период Ренессанса люди снова разошлись с природой, это уже была «мастерская» для ее покорения. Эта рационализация духа, не видящего внутреннего мира человека, привела к двум самым страшным войнам в истории. Сейчас, в новую эпоху человечество уже старается слиться не только с земной природой – маленькой частицей космоса, а с самой вселенной.

Какое-то отвлеченное представление об истории. Марк спросил:

– Вы все про духовное. А где борьба за справедливость?

– А разве борьба за справедливость – не духовное? Это мечта о том времени, «когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся». Почему продолжается нашествие толп на художественные выставки? Зачем человеку полеты из своего времени в иное? В каждом таится нечто, ищущее исцеления, но забитое насилием общества и бытовыми заботами. Человек живет для бессмертия.

– Теперь можно не бояться окочуриться, – обрадовался Матвей.

Магистр был невозмутим.

– Люди всегда смутно предчувствуют все, даже пути вселенной. В древности предчувствовали электричество, ковер-самолет, скатерть-самобранку, жизнь на звездах. И потому нет ничего пустого неведомого, и люди не так далеки во временах.

– Значит, мы все знаем? – как будто издевался Матвей.

– Дорога постижения мира не уходит во что-то не бывшее, мы идем по ней, раздвигая ограниченность, путем аналогий, подобий, сравнением знаний мириад других людей, накопленными веками. В диалоге с людьми, их одиночествами, взрывающимися в действия – поступки, жесты, слова. С их пронзительными желаниями счастья и близости, потерянными в сером существовании. Или во всеобщем страхе перед возможной гибелью.

Марк удивился:

– Но вы сами говорите, что мы стремимся туда, где и не жили.

– Стремимся к наиболее возможному, что человек может помыслить. Человечество – а его можно ощутить как единый организм – болезненно ищет чего-то в безграничном, тревожном и чудесном. Только в детстве этой проблемы нет – ребенок блаженствует в защищенном мире, окруженный любовью и заботой.

– Да вы, профессор, сами живете иллюзией! – изобразил радость Марк. Я добавил язвительно:

– Один писатель в воображении нашел то, «чем и не жил», изобразил в романе всю силу своей любви к миру, воспел гимн жизни, – и, завершив, ощутил такое опустошение, что… застрелился.

Тот кротко глянул на нас.

– Разве может порыв в единство со всем миром быть иллюзией? Это взгляд на "сейчас" как единство прошлого, настоящего и будущего. Мечта не исчезает, пока человек дышит. Она помогает жить. Это происходит в любом проявлении, сопровождающем нашу жизнь.

– И в быту? – поморщился Марк.

– В том числе в отношении к любому пустяку в быту. Это и отношение его к разным блюдам, например, каждый француз воображает себя хранителем бабушкиных единственных рецептов. И в дизайне одежды, везде. В обычном разговоре – есть бытовой мир, раздвинутый в безграничное. На этом основывается любое творчество.

Магистр перешел от разговора к заклинаниям. Поднял руки, остатки его волос по бокам лысины поднялись ореолом. Потолок словно исчез.

– Отриньте старые беды и ошибки в вашем пути! Вообразите, что наше время – начало новой грандиозной эпохи. Мистического движения в узнаваемое небывалое, что отменит вашу тяжелую историю, изнуряющую дух.


Во мне бродили посторонние мысли. В Исламе нет образов бога или людей. Вера вспыхивает от слов, это вера слова. Там даже картины не имеют человечьих образов – только узорчатые слова. Они воздействуют так же сильно, как полотна христианских художников. И верующие, переставая думать об уничтожении неверных, падают ниц в экстазе, веря в слова-метафоры, как в истину, прямолинейно. В христианстве же метафоры всего лишь угадывают истину, углубляя ее осознание, вплоть до окончательного слияния с ней.

В меня все вливались, вливались слова Магистра о прорыве из одиночества в некие безграничные близости. Но это похоже не на доказательства, а на внушения. Скорее звук, похожий на камлание кришнаитов: оооммм… Во мне волшебным образом они превратились в сильное чувство, вызванное неким душевным озарением.

Все тупые стены нашей классной комнаты исчезли, все поплыло перед глазами. Сначала я стоял, бездомный, в гулком вокзале, откуда меня унесут поезда в небывалые края. Потом перед глазами возникла даль в утренней заре, а за горизонтом ощутил какую-то раннюю-раннюю страну, может быть, Древнюю Грецию. В ее первозданном голубом пространстве не было косности жизни, а только обещание невиданного развития, отчего во всем существе щемила боль и нежность.

Открылось то, что за горизонтом. Это было не конкретное место, а светящееся стороннее, откуда стала видна суть земных перевоплощений. Я увидел там темный корень природы, за который цепляются люди. Чего они хотят – в жажде найти иные просторы своего расцвета? Что ждет человека, в его готовности жертвы и саморазрушения?

Закрыл глаза и увидел как бы напечатанное на белой странице журнала стихотворение. Оно читалось ясно, хотя черные буковки, когда вглядывался в них, то и дело исчезали.

Какое счастье – новизны истоки
В нас вечны, лишь ступи за край забот,
И весь наш гнев скудеющей эпохи
Вдруг оборвет неведомый полет.
Это было состояние вдохновения, полное счастливых вспышек озарений, и все легко удается, за что ни возьмусь.

Во мне исчез надрыв, поверил в нечто хорошее впереди. Казалось, за гибридными войнами, даже за приближающейся неотвратимо ядерной войной, – мир не кончится, наступит небывалая нормальная жизнь.


…Я очнулся. Заклинания имеют свойство девальвироваться. На меня снова нахлынуло тупое состояние безмыслия, похожее на сонливость духа. Исчезли обостренные неприятия боли от толчков под дых враждебных локтей. Короче, потерял ощущение объема, свежести и простора, воспоминаний.

Это похоже на мое отупение душным летом в саду.


И нирвана порой убивает.
День, и сад – как в грядущем, вольны.
Только в одури сонного рая
нет ни чтенья, ни дум, ни вины.
Отдыхает нутро примитивно.
Так живем мы в нашем раю —
новизна ли окраины дивной,
то ль беспамятства страшный уют?

Слушатели сидели неподвижно, словно загипнотизированные. Увидел моих товарищей иначе, чем раньше. В них открылись бездны, мимо которых проходил равнодушно. Они сражались до конца, дыша, но подчинились бытия движенью…

Что это было? Сквозь туман услышал голос Магистра:

– Вы заметили, что за множеством фраз-внушений скрыто одно и то же: стремление возбудить вдохновение, отчего исчезает будничная жизнь? Итак, расскажите, что вы испытали?

Матвей заворочался, стесняясь.

– Как будто в молодости шел в окружении молодых девок в степь, покрытую ковром из ярких цветов, и мы пели протяжные песни…

Он вернулся в свой обычный вид, хотя уже не тем морщинистым площадным остряком, не унывающим в любых положениях. Всю жизнь, балагуря, переносил тяготы, а сейчас его остановила глубокая грусть существования. Что-то с ним случилось, но странная народная крепь в душе не позволяла сдаться. Зачем тревожить душу? Лучше не знать.

Марк только хмурился. Раньше летел на романтической метле, как маг и волшебник. И не мог даже предположить, что будет умирать в истерике, потеряв иллюзию. А теперь он с испугом подумал, что, в сущности, еще и не жил, и, может быть, так будет до самой смерти.

Я тоже не мог ничего сказать.

Мы отрезвели. На нас надвинулась прежняя тревога за будущее, засевшая во всех нас, как эта предзимняя слякоть за окном.

– На этом второй урок закончим, – сказал Магистр. – Думаю, от посетившего вас озарения что-то осталось. "Ищи родину, – говорил Есенин. – Найдешь – пан, не найдешь – пропал".

– У нас и так возникают озарения от книг великих людей, – пробовал доспорить Марк.

– Попробуйте вечером разворошить внутри точку экзистенциального одиночества, откуда исходит энергия любви.

С этого времени Магистра мы стали называть коротко Магом.


Маг попросил меня задержаться.

– Вас можно выделить из учащихся высоким интеллектом. Вы много читали. Но вас убивает время, с которым вы не находите контакта. Вам надо преодолеть не отчужденное время, а отношение к нему, убивающее вашу душу. Вы убиваете себя своей отчужденностью перед жизнью.

– Я это понимаю. Но как измениться?

– Казалось бы – тупик: умер близкий человек, оболгали, выгнали, нечем жить. Но за этим – огромный мир, ощущение космоса, изначальные порывы души, которые вроде бы исчезли. Но они не исчезают.

– Это я понимаю, умом. Но как по-настоящему выйти из тупика?

– Попробуем изменить ваш настрой, – похлопал он меня по плечу.

После этого разговора мы ощутили близость друг к другу.


***


Вечером мы поели в столовой, где каждый голосом заказал себе еду, и роботы ловко лавируя, поставили на стол блюда. Мы воспринимали их, как само собой разумеющееся, а Матвей шарахался и извинялся перед каждой железякой.

Потом лестница-транспортер увлекла нас в уютную спальню. Невидимые кондиционеры в механической ласке освежали воздух.

Перед сном в туалете что-то мягкое влажно подтерло и высушило меня, и пахнуло лесной свежестью.

Мы, лежа на металлических кроватях, похожих на медицинские, издевались над Магистром.

Я говорил Марку:

– По-моему, у него непомерное самомнение. Зачем лезет в душу? Что хочет в нас разбудить? То, что покрыто пеплом? Не дай бог разворошить!

– Думает, что может изменить наше кондовое мышление, – ответствовал Марк. – Вместо дела грузит цитатами. И вообще, мы все наелись слов. Слова, слова… А жизнь бьет по голове не словами.

– Бессилие гуманизма. Думает, что этим можно решить наши проблемы.

– Нет, не решишь, – втерся в наш разговор журналист Юдин. – Сейчас все стало пост-правдой. Абсолютных истин в новом столетии нет.

– А казачок-то засланный! – приподнявшись на кровати, закричал Матвей, так громко, что разбудил мирно храпящего бухгалтера Петра. – Любит расковырять нутро, как будто в нас гнилая интеллигентская душа. Вот где настоящая пятая колонна!

Юдин охотно откликнулся:

– Да, подозрительный тип. Наверно, агент ЦРУ, впаривает преимущества их святой демократии.

Марк отвлекся от нашего разговора, вдруг зло оборвал их:

– Проповедники кнута, апостолы невежества, поборники обскурантизма и мракобесия, панегиристы татарских нравов – что вы понимаете?

– Ты чего лепишь? – испугался Матвей.

– Это Белинский, надо бы знать классиков.

И нервно стал укутываться в одеяло. Терпеть не мог «святую простоту» завхоза Матвея, и тем более продажного журналюгу.

Я устыдился:

– Видно, человек-то он не вредный.

Когда все закрыли глаза, автоматически потух свет. В темноте мы успокоились, лежали на широких кроватях, в искусственной доброте умного дома, и почему-то вспоминали о счастливых моментах в жизни.

____


Я думал о моей любви. От тоски одинокой молодости могла спасти только Она. И Она пришла, в виде смазливой девчонки из другого факультета.

Занимаясь сексом с ней, я в небывалом блаженстве полностью отключался от себя, был в ином измерении, где исчезало время и пространство.

Правда, после отрезвления она поражала юной жадностью еще к какой-то другой жизни, не удовлетворяясь нашей. И ревновал, чувствуя, что ее томит наделенное природой женское свойство обольщать других. Это мне и нравилось, и казалось опасным недостатком женщины.

Я был у нее «на поводке». Это представлялось мне особенно милым в ней, и радостно подчинялся.

У нас вечно не хватало денег. Это приводило ее в состояние обиды, она винила меня. Из-за отсутствия денег на салон красоты я мыл маленькую голову жены сам, нежно промывая со всех сторон, она ворчала, капризничала. Это было счастье.

Но она была равнодушна к моим мукам творчества. Тем более к их результатам, считая мою писанину баловством. Я, гордясь, возражал:

– Жена Даниила Гранина считала его романы баловством.

Она не могла понять всю горечь переживаний по поводу неумения выразить всю душевную тоску.

Как осознать смысл этого невообразимого бытия? И зачем мне это надо? Никакой Магистр не может мне помочь. Я уверился в своей бездарности.

____


Марк закинул голую руку за голову и с наслаждением думал о своем полном смысла будущем.

Он за эту неделю далеко ушел от того, кем был. Знал, что в обволакивающих словах Мага есть какая-то глубокая истина. Правда, было что-то в его словах такое, что могло поколебать радость полного смысла будущего.

Вспоминал, как хотел выломиться из шаблона учебы в школе. Правоверные родители, переругиваясь друг с другом, привели его в школу, переложив воспитание на учителей.

Наша школа, как и раньше, выпускает школьников в свет с единственно верной установкой: осматривайтесь, как бы чего не вышло. Когда-то в советское время был высокий, хотя и ложный идеал. Теперь, казалось, в школе неразбериха, цель исчезла, не вперед же к капитализму.

Касательно целей обучения ученые приводят 4 к: коллаборация, коммуникация, критическое мышление, креативность. Вот этого и нет в нынешней школе. Только учат считать и писать. На остальное школа не ответит, ответы на свои вопросы ребенку приходится находить самому. В нашей школе списывают все программы с официального образца, спущенного сверху.

В Европе идут учиться, потому что это нужно учащемуся. У нас – потому что это нужно родителям. Чтобы в армию не попасть, или попасть в вуз и пристроиться на теплом местечке. Если идешь, чтобы строить космические корабли – списывать не будешь. А если идешь по инерции – будешь прорываться «для корочки».

Он решил посвятить себя борьбе за счастье народное. Правда, не совсем представлял, как. Ему мерещились уходы с соратниками в народ, пылкие речи о справедливости. И как они дружно ненавидят несогласных.

Марк не хотел заводить семью, которая может помешать борьбе. Женщины, с влекущими широкими бедрами, виделись ему чередой притягательных существ, которые как-то так, без прочной связи, вечно будут давать ему наслаждение.

И вот он стал на путь борьбы с угнетающими шаблонами жизни. Вступил в оппозиционную партию, которая была у всех на слуху: боролась за права общественных образований – обманутых дольщиков, дальнобойщиков, борцов против свалок.

Он не соглашался со своим другом, когда тот говорил:

– Как можно бороться с другими, когда борешься с самим собой? С другими борются фанатики. Кто не мыслит себя, стремится убедить остальных.

– Только смена системы изменит людей, – твердо отчеканивал он.

Марк боролся против мягкотелых гуманистов, кто считал, что ничего не изменится, пока не изменишь натуру человека. Нет, только изменение социальной обстановки изменит суть человека.

____


Когда-то деревенский парень Мотя, с кепкой набекрень, из-под которой чуб украшала красная роза, вечером после работы на ферме гулял по улице с девками, раздвигая гармонь дугой, и пел:


Зацелую допьяна, изомну, как цвет,

Пьяному от радости пересуду нет.


А девки пели и плясали. Одну из них, круглую, с алыми щечками, он прижал во тьме у клуба, она вывертывалась.

– И ня думай, и ня дам! А поженимся, хоть ложкой хлябай.

Мужики обычно скрывают свою сексуальную озабоченность. И он тоже скрывал, думал, один такой. Но услышал разговоры об одном кудрявом парне в городе, на которого вешались бабы: он истощился и обессилел из-за секса. Скромный парень, никогда бы не подумал! Только изредка у других это неизвестное затмение ума и воли выплескивается в мире в виде харрасмента.

Матвей слыл балагуром, остроумным и талантливым. Правда, в чем, он и сам не знал. Талант его выражался в любви к гармошке, а потом к баяну.

Свадьба была обильная, на все село. Гуляли всю неделю, с плясками и мордобоем.

Их отношения в первое время погрузились в жаркий омут природной сексуальной потребности. Он обнимал ее, ощущая женское тело, в сладости открывания таинственного, запретного, и хозяина этого запретного.

– Улетаю, улетаю! – стонала Матрюха. И шептала:

– Когда бросаюсь на тебя, это самый опасный момент.

В промежутках между сексом между ними зияла пустота, сопровождаемая вожделением возможного последующего. Природа придумала сексуальное наслаждение, чтобы неотступно продлевать род всего живого. Но зачем ей это нужно, неужели у нее цель продлевать самое себя?

Когда родился ребенок, она словно забыла о муже, днями и ночами возилась с младенцем. Тем более, что ему было лень.

Но вскоре он стал замечать в ней лишь телку, удовлетворенно жующую солому в хлеву.

Матвей рос вместе со страной. То есть все те же официальные призывы, и та же бытовая выживаемость перекатывались в нем тяжелым и неотвратимым бременем изо дня в день, не меняясь.

Ему хотелось чего-то. И он собрался в столицу, поступать в институт. Она пребывала в недоумении.

Однажды, когда он пришел с работы, она была пьяной, и плакала.

– Ты меня не любишь, я знаю. Тебе противно, да? Только доченька…

Она забилась в кровати. Он переворачивал ее, раздевал, и было жалко и страшно.

– Ничего ты не понимаешь, Матрюха. Нет, ты мне не противна. Обустроюсь, и заберу вас.


В городе Матвей поступил в финансовый институт, но так и не закончил, устроился на работу завхозом, и стал забывать прежнюю семью.

Сейчас он страшился, что Магистр разбередит его рану, посыпанную пеплом совсем другой жизни.

____


Бухгалтер Петр, с толстыми волосистыми руками поверх одеяла, снисходительно вспоминал свою большую суматошную семью в городе, детей, липнувших к нему, отчего было отрадно. Но что-то новое проникло в него разладом – ощущал за спокойным кругом семьи какой-то угрожающий бардак. "Народ распустился, Сталина ему не хватает". Но верил в народную мудрость, и мощь страны, которую потрясают со времен Лжедмитрия смуты и войны. А основа – живет, и будет жить. Может быть, этот непонятный «старап» поможет восстановить равновесие в его душе?

____


А журналист Юдин обдумывал очередную статью в свою газету, предвкушая, как разойдется его статья об эксперименте по научному подъему духа граждан, оказавшемуся каким-то зомбированием мозгов об «оставленности» человека в мире, и зло обдумывал ответ нагло глядящему из тьмы либералу, обвинившему его в "гибком позвоночнике". Он, конечно, не хотел, чтобы замысел его статьи преждевременно раскрыли на «стартапе».

– Нас не разбудишь! – проворчал сонный Матвей.

И мы заснули.


7


На следующем занятии Маг сразу огорошил:

– Раньше задавали вопрос: "Что делать? Кто виноват?" Искали тех виноватых, кто завел в тупик. Теперь же: "Что – мне? Что – нам? Нашей судьбе, запертой в отчужденном мире?" Вот главный вопрос, который вы должны задать себе. Правда, писатель Пелевин, прячущийся от прессы, задавал более продвинутый вопрос: "Кто – тут? Где – я?"

И повторил:

– Так, что – мне?

Прозорливый Марк сказал:

– Это значит – повернуться всей моей судьбой к миру?

Маг похлопал в ладоши.

– Вот именно. Глянуть в упор – неумолимой, как рок, реальности. Можете возбудить в себе ощущение, из угрозы гибели – исцеляющего полета?

Матвей легко ответил:

– Перед собой я вижу прочность страны, вздымающее чувство при виде парада на Красной площади. А как грозно взлетает сердце от проносящихся над головой летающих крепостей!

Марк поддразнил:

– Тебе это кажется главным. А это лишь тень агрессии, веселящей тебя.

– Не отвлекаться! – глянул на него Маг гипнотическим взглядом. – Не впускайте в ум дрязг посторонних мыслей.

Тот покорно глянул, и действительно посторонние мысли исчезли.

Наш Магистр действительно гипнотизер, маг! Мы постепенно входили в бесконечное пространство его мыслей, соединяющее воедино далекое и близкое, и даже противоположное.

– Пока что у вас в душе – «толсто», словно нет никой тревоги за себя, и не встает во весь рост ваша судьба – горького опыта переживаний, страха смерти.

– На мою охладевшую душу, – процитировал я, – натыкались такие не раз.

– Чистота моя, светлота! – нарочито простонал Марк. – Перед губящим – в упор! А мне больше нравится вопрос: "Кто – тут? Где – я?" Это когда вообще ничего не понимаешь, погруженный в слепой туман.

Я спросил:

– Но что такое то, во что надо глядеть в упор?

– Это тот неподъемный камень Сизифа, который надо поднимать всю жизнь, – сказал Маг.

____


Мы были ограничены в своих действиях запрещающими законами, рождаемыми из недр жаждущих засветиться парламентариев: шаг вправо – арест, шаг влево – тюрьма.

В мире все давно определилось: целый век одна правящая верхушка мира с оскаленной пастью ощетинивалась против другой верхушки с такой же оскаленной пастью, высасывая из народа все соки гонкой вооружений, ненавистью и постоянной угрозой гибели всех народов Земли. Противоестественная гордость победами в войнах, положивших трупы миллионов людей, – вот какой вывих души мы получили!

Сейчас угроза ядерной войны консолидировала противоположные силы, и все тревожно смотрели, как наливается катастрофический разряд молнии. Нашей Корпорации объявили санкции, и ее экономической деятельности грозила изоляция. Как шипела телепропаганда противной стороны, та, мол, подбирала партнеров во всех отсталых режимах в мире, чтобы устоять. И объясняла постоянные срывы поставок, задержки зарплаты налаживанием синхронизации, трудностями на пути к гармонизации. Топ-менеджеры Корпорации, как иностранные наемники, якобы, не работали без "мест для кормления" и "золотых парашютов".

Наступила эпоха пассионарности, по теории этногенеза Льва Гумилева. Нации начинали заново делить границы и земли, отнятые силой еще с древних времен, когда они были племенами. Граждане, живущие на западе страны, дрались за спорный островок на востоке, как будто его вырывали у них изо рта. Люди раздражены: все против всех! Бедные не любят богатых, патриоты – либералов, антифа – фашистов, антисемиты – семитов. А граждане традиционной ориентации – неудобно сказать, кого. Москвичи против понаехавших, жители равнин против обитателей гор. Везде вспыхивали конфликты: жителей муниципальных домов с нашествием на их дворы всесильных строителей небоскребов, с устроителями мусорных свалок у носа. Скрытно подсиживали друг друга группировки в силовых органах, ландскнехты ФСИН горой вставали за своих вертухаев, насилующих заключенных. Сильные мира сего пробивали в парламенте нужные законы, семьи воевали за наследство…

Все население разделено на свои тусовки: любители попсы и крикливые пропагандисты заполонившие каналы телевидения, сообщество врачей, бурно встающее на защиту своих врачей, запоровших чью-то жизнь, тихие «средние» бизнесмены, сторожко наблюдающие за быстрыми изменениями законов и правил…

Серое вещество умов не выходило за горизонт острого неприятия внешнего врага, застывшего в упрямстве и без устали уязвляющего гордых славян фейками об их агрессивных повадках, готовности блицкрига в соседние малые страны. Внешний враг обвинял также во вмешательстве русских троллей в избирательные компании стран-родоначальников демократии, убиениях и отравлениях своих же граждан, честно перекинувшихся на сторону демократии, во внедрении в страны демократии боевого снаряда – газопровода «Северный поток».

Наверно, трудно было не сосредоточить в руках одного кумира всю власть, его боготворили, и его же обвиняли в авторитаризме. Никто не понимал, что король создает свою свиту, а народ создает его самого. И сам король чувствует, что он хозяин, но точно не знает, кто его выбрал. И потому говорит: как я могу вмешиваться в суд, если он кого-то приговорил к казни? Не очень понимая, что наш независимый суд никогда не дает оправдательных приговоров – королю в угоду, на всякий случай, из страха перед ним.

Власть, суды подчинялись общей тенденции вмазать по сусалам противников.

Не выходящее за знакомый горизонт сознание не было способно предотвратить ядерную войну. Чтобы собрать воедино всех раздраженных, нужна была мобилизация всех сил, даже построение всего населения в полки и батальоны. Короче, нужен был небывалый подъем духа, как в Великую отечественную войну.


Беседы нашего Магистра и были, наверно, предназначены для подъема духа. Но он плел что-то не то. Наверно, хотел предотвратить катастрофу путем изменения сознания враждующих сторон.

____


– Это и есть неподъемный камень Сизифа, который надо вытолкнуть на вершину, откуда открывается простор ясности, – подтвердил Маг.

Он как будто проник в мои размышления о Корпорации.

– Какой еще камень? – обиделся Матвей. К нему вернулись посторонние мысли. – И так тяжело, а еще камень нести.

– Дурак ты, Мотя, – поддразнивал его Марк. – Говорили же, судьбу нести.

Маг вопросил:

– Кто обрек Сизифа безнадежно тащить камень к вершине?

– Боги? – озадачился Матвей.

– Страсть познания себя и мира, – догадался Марк. Я ответил:

– Это личный груз тягот, и наш общий груз судьбы, который надо вытянуть на вершину, чтобы ощутить согласие с собой и миром.

Маг поощрительно глянул на меня.

– Сизиф был обречен вечно тащить камень на гору Аида, – из-за его хитрости, корыстолюбия и порочности, как описывает Гомер.

Это событие, – рассказывал он, – обросло мифами и смыслами историков и литераторов. Альбер Камю, ощущая безнадежность судьбы Сизифа, стоявшего у скатившегося к подножью камня, сделал вывод, что бытие не имеет смысла, абсурдно. Стоит ли жизнь труда быть прожитой? Сизиф потерял надежду, но также у него не стало самой судьбы, которую он мог бы преодолеть. И он обрел свободу, проявил все свои творческие силы в безнадежной борьбе.

– Проблему абсурда решали многие великие умы. Томас Мор в «Утопии» (буквально «Нигде») и Томазо Кампанелла в «Городе солнца» нарисовали утопическое общество, где, якобы, была разрешена эта проблема. В антиутопиях «Мы» Замятина и «О, дивный новый мир» Хаксли показаны абсолютно забюрократизированные общества, где человек – лишь номер, был поставлен вопрос: может ли человек быть изменен настолько, что забудет о своем стремлении к свободе, достоинству, любви? Что такое человек?

И Маг принялся заклинать.

– Что – нам? Нашей гибнущей судьбе, в которую – в упор! – равнодушно глядит реальность? Я вижу ваши судьбы, перебирающие скелеты в шкафу, то есть состояния стыда и вины, в том числе от мелкой подлости ради своего благополучия – обманул, своровал, изменил, не вылечил нехорошую болезнь. Чувствую одиночество от горького опыта неудавшейся жизни, ухода близких, раздражительность на малоприбыльной работе. И возникает тоска по иным отношениям, желание безгранично близкого, исцеляющего и меняющего жизнь. Отсюда исходит экстаз древних религий, эпох романтизма, Ренессанса, коммунизма.

– Или смотрю в тревожное время угрозы ядерной войны, – нагнетал он, – и мне видятся ленинградские улицы во время блокады с трупами в снегу, и скрюченные тела, зажаренные атомными взрывами в Хиросиме и Нагасаки. И перед глазами – гибель! Это и есть неподъемный груз Сизифа, который надо как-то принять и тащить на вершину, где он в безграничном просторе, возможно, станет легким, как пух. Камень Сизифа – это реальность, которую надо тащить. Ты сам слит с временем, которым надо жить, и переваливаться в следующую эпоху. Однако вытащить этот груз на вершину невозможно, ибо осмыслить его невозможно, как вселенную. Это самое трудное. Но без преодоления вот так и будете драться во все эпохи.

Бухгалтер Петр добро улыбнулся.

– А зачем тянуть-то? И без этого можно не драться.

– Увы, без труда, как вы говорите, не вытянешь и рыбку из пруда.

– А преодолеешь – что увидишь? – охладил Матвей. – Другую темную бездну?

Маг вдохновенно поднял лысую голову, взметнув редкую бородку дьячка.

– Порыв на пути к вершине – вечен. Творить подъем, открывать новое на пути вверх – подлинное наслаждение, которое настоящий творец не променяет ни на что другое. Это нечто могущественное, жажда самого человечества. Библейское Спасение внушило жажду познания, уходящего в необозримость вселенной. Каждый несет свой непомерный камень Сизифа, но так и не достигает вершины, потому что не успевает, смертен, или не хочет нести свой камень. Учитесь хотя бы удерживать камень на высоте. Чем выше будете поднимать камень, тем легче он будет.

– Да! – вскричал, словно заклиная, Марк. – Надо идти туда, вольной ощупью!

И вдруг голова моя опять закружилась, мир раздвинулся и стал огромным, и я увидел свою судьбу: она вглядывалась в тревожное пространство и время.


В холодное небо бездомно смотрел,
Там наша эпоха темнела жестоко.
Я знал, надо жить – для неведомых дел,
Теплушкой продленья несомый к востоку.

Я представил себя и нас всех в том холодном небе, тревога была общечеловеческой. И увидел все вокруг, все мелочи быта, скользкую дорогу, исхоженную множеством сапог, и сухую измызганную траву на обочинах, и станцию, и вагоны поезда, которые атаковали мешочники, и мою изможденную мать, и отца, плечами отвоевавшего для нас место. Эти мелочи виделись не натурально и фотографично, а как метафоры моего тревожного полета в темной бездне.

И увидел себя сегодняшнего, забывшего то общее чувство.

____


После перерыва Маг сменил тему.

– Все, о чем я говорю, не относится к сухой бесстрастной историографии, и даже к историческим романам, оживляющим поступки и переживания королевских и прочих особ, но не дающим ничего нового. Как говорил великий Лотман, духовное – это нереализованная история. История человеческого духа – это вздымающаяся гигантская волна, сверкающая на солнце прозрениями, бесконечно устремленная в безграничность космоса, где она ищет слиться с вселенной. Каждый всплеск этой волны – из древности до сегодняшнего дня, ценен и всегда будет ценен, ибо открывает истинное лицо человечества. Но эта волна зиждется на костяке истории и современности, основы, без которой невозможен взлет. Опуститесь в тень земную, и лишь тогда увидите свет.

Он словно взошел на вершину, остатки волос по краям лысины вздыбились в ореол.

– Духовная история парит высоко над обычной историей, которая описывается летописями как жестокие драки между дружинами вождей и завоевательные походы, обрушивающие судьбы народов, – мутный поток жизни, пустой круговорот событий, не оканчивающихся ничем. В духовном пути истории гораздо меньше топонимики, а только постоянное возрождение жизни в ее течении во вселенскую сердцевину.

Маг снова опустился к подножью.

– Есть легкие пути, и – тяжелый путь к вершине, который человечество еще не в состоянии избрать из-за его неподъемной тяжести. Начнем с легких путей, которые ведут в никуда. Один – телячье благоговение перед жизнью, в которой исчезает трагедия, и нет личной ответственности. Как, например, советская лакировочная литература, уходящая в восхищение советской героической эпохой, под чекистской ласковой рукой брадобрея. Вот, наугад советский стих: «Кто был ничем…" Нет, рыцари, герои, / Большие люди встали в полный рост, / И знамя их, окрашено зарею, / Над сумраком веков взвилось до звезд". Узко понятая советской литературой философия благоговения перед жизнью великого гуманиста и подвижника Альберта Швейцера. Это благоговение внушалось насильственно, и вы знаете, к чему это привело. Я утверждаю, что все оптимисты, благоговеющие, чтобы не упекли в Гулаг, – безответственные трусы. Эти лакировщики отстранились от бед себе подобных, разве что, чувствуя ответственность перед собственной семьей. И что это дало? Почему люди не исправляются таким благоговением? Целое плато прекрасных мечтаний, ушедших на дно вместе со всем советским.

Он устыдился своего гнева.

– Есть еще разновидность более тяжелого пути в никуда – уход в строительство прекраснодушных целей, коммунизма и прочих идеологий. Поднятие на себя сизифовых камней днепростроев, БАМов, грандиозных мостов, межпланетных стадионов. Ты зарываешься в работу, как червь в землю, теряя из виду небо. Но энтузиазм эпохи проходит, и ты с изумлением оказываешься в другом мире, где все это становится, по крайней мере, памятником прошлого, который норовят разрушить.

Марк недоумевал:

– Значит, ни одна дорога не ведет к вершине? Как ни взбирайся, ничего не изменится.

Бухгалтер Петр спросил, сокрушаясь:

– Так есть какой-нибудь выход?

Маг сказал уклончиво:

–Теперь вы стали трезвее, перед новыми опасностями эпохи и угрозой гибели.

Матвей был недоволен смутной речью Мага.

– Какой гибели? Враги окружают, но мы мобилизуемся, и нам они не страшны. У нас есть гиперзвуковое оружие, которое крадется над землей и, минуя защитные зонтики, поражает цель, и ракеты «Циклон», упреждающие любые удары.

Журналист Юдин безмятежно улыбнулся.

– Ничего не случится, вывернемся.

У него честное лицо, устремленное к собеседнику, словно он заранее готов согласиться.

– А теперь мы вернемся к самому тяжелому пути.

Маг запнулся, как будто увидел эту неподъемную тяжесть.

– Мир – бездонная глубина. Наука освещает какие-то отроги, частицу бытия. Можно ли претендовать на полное знание, истину? Можно. Мир движется экстазом, некоей энергией, в вечную новизну. И разве в этом экстазе – нет более глубокой истины?

Он словно вырос, как маг, и стал завораживать:


Звезда, твой блеск – всего лишь грусть

о глубине, что в нас сокрыта.


Наши мысли унеслись куда-то к звездам, и стало грустно и безнадежно, словно сожалели о безнадежности бессмысленного пути человечества во что-то безгранично далекое.


И снова очнулись. Что это было? Увидели Мага, он оказался снова лысым, с жиденькой бородкой дьячка, уже не был магом.

Марк был в восторге.

– Как было бы хорошо, если бы людей, приникших к прицелам, внезапно осенило такое видение! Побросали бы свое оружие.

– Это огромное пространство, в котором вспыхивают грандиозные проекты! – содрогнулся в ознобе Юдин.

–Личность не становится возвышенней, – трезво сказал я. – Только кратковременно, как у актеров, воспламеняющихся лишь во время игры на сцене. После игры они трезвеют, а люди выходят из театра, и волшебные огни скоро тускнеют в будничной грязи. Или как при посещении художественной выставки.

И процитировал, из своего:


Захожу – и вспышка аккордами красок!
Оживают пейзажи безбольной страны.
Исчезает с лиц открытых бесстрастие
И в доверии души обнажены.
Выхожу – и улица в ярком цветении.
Но проходит минута – окрестность уже
Вновь тускнеет в загадочном осложнении,
В равнодушии толп снова трудно душе.

– Дело не в длительности порывов, – разъяснил мои стихи Маг. – Порывы – это лишь способ видеть себя в высшем проявлении. Они расширяют мир, выходящий из времени, и тень озарений остается на всю жизнь. То есть, ты становишься хорошим человеком, который не опустится ниже планки своей совести.

– Так что же делать? – разочарованно спросил Марк. Маг поднял палец.

Он остановился, не зная, с какого конца ухватиться за свой сизифов камень.

– Вы знаете, что история ничему не учит. Вы попадаете все на те же грабли. Почему, как вы думаете?

Матвей уверенно сказал:

– Потому что наша суверенная демократия еще не распространилась на весь мир. Борьба усиливается.

– Сумбур в головах! – воскликнул Марк. – Все люди по-своему безумны, как говорят психиатры. Особенно видно это по тридцатым прошлого века в Советском союзе. Желание «приподнимать» действительность, бред величия, психологические травмы, вытесненные в подсознание, паранойя, шизофрения, раздвоение личности… И сейчас это осталось, хотя отодвинутое от прошлого времени.

– Не безумие, а отклонение от нормы, – вступился за народ Юдин. – Человек не совершенен. Норма – у среднестатического большинства.

Говорит он правильно, но мне хотелось его обрезать.

– Каждое поколение по-своему уникально. Отклонение – двигатель эволюции, испытание нового.

–Тысячелетний гнет выживания, – все еще возмущался Марк, – не дает людям поднять голову, чтобы осмыслить происходящее. Должна произойти грандиозная перестройка экономической системы, и тогда люди изменятся.

Я спросил Мага:

– Что может изменить человека – воспитание или смена системы?

– Воспитания – нет. Есть самовоспитание. Мы в младенчестве чисты, любим и любимы. Воспитание – в сохранении этой детской чистоты, детского взгляда.

Я тоже верил: что-то дает только самовоспитание.

– Теория малых дел? – сокрушался Марк. – Долгое самовоспитание, которое никогда не кончится?

– Нет, это великая цель, на которую жизни не хватит.

Марк издевался.

– Люди имеют короткие цели, и ничего. Наверно, потому, что имеют множество последовательных коротких целей, и потому живут припеваючи.

Он мыслит изобретательно.

Маг усмехнулся.

– Да, без осознания пережитого опыта, без восхождения на вершину познания ваши смены систем будут пустым кругооборотом. Хотя, конечно, невежество будет всегда, оно – из относительности истины (не говорю о невежестве упрямых убеждений, обратно пропорциональных глубоким знаниям).

Марк не выдержал, загорелся.

– Вся история доказывает, что народ меняется только со сменой эпох! Что там говорить: открытие злаков и освоение посевов изменили дикарей-охотников. А эпоха Просвещения? Создала титанов, как вы сами говорите, и предрекла две самых кровавых мировых войны. А крушение советского режима начисто изменило россиян. Вот ваш сизифов камень, который смена систем сдвинула далеко вверх.

Маг покраснел.

– Ваш аргумент убойный. Но посмотрите, изменилась ли природная хищная натура человека за тысячелетия? И эпоха гуманизма не помогла! Да, жизнь стала цивилизованнее и удобнее, но почему-то до сих пор остается нищета и невежество, нет подлинной свободы. Нет, без тренировки души, возбуждения порыва в близость людей история будет совершать пустой круговорот. А для этого нужно восходить на вершину, откуда увидишь и поймешь все.

– И все же, – пожалел я Марка, – объединить мир могут колоссальные прорывы в обществе. Например, космические экспедиции, которые невозможно осуществить одной страной, а только силами всей планеты.

Маг сделал реверанс в сторону меня.

– Поздравляю, хороший аргумент. Только прорыв произойдет сначала в сознании.

Поддержанный Марк иронически спросил:

– Что кроется под осознанием пережитого опыта? Может быть, его можно влить мгновенно в мозг, а не накапливать бесконечно, так и не понять, дойдя до смерти?

– Вы здесь бессильны, – вздохнул Маг. – Подняться к вершине вам пока невозможно. Все вы карабкаетесь, но так и остаетесь где-то посередине горы, недоучками. Ваш Пушкин рано взобрался на вершину, и там его камень, тянувший вниз, стал легким, как пух. Оглянулся окрест, и открылись очи. Там, на высоте, волновались народы. И он стал легко проникать в их души. В испанскую, где "объята Севилья и мраком, и сном". И в души славянских и других народов: «Три у Будрыса сына, как и он, три литвина. / Он пришел толковать с молодцами. «Дети! седла чините, лошадей проводите, / Да точите мечи с бердышами». И, как говорят нынешние мыслители, в мистическую «глубинную» душу народа, безмолвно стоящего перед грехом царской власти. И – Кавказ над облаками, с ним наравне.

– Нас мало избранных, счастливцев праздных, – вспомнил Матвей, под смех слушателей.

Маг помедлил.

– Но даже многие люди, написавшие великие книги и художественные полотна, не всегда стояли на вершине столбом – в озарении. Франсуа Вийон и Караваджо были убийцами. "Ваше все" часто падал туда, "где всех ничтожней он", мерялся числом любовниц с приятелем поэтом Вяземским. Блок жил с женой, забеременевшей от другого, и сам любил многих. Маяковский жил семьей втроем, и так далее.

Я знал, что великие натворили много всего, от чего они спасались в своих грезах.

– А Лермонтов? С юности летал над грешною землей на такой высоте, где Демон боролся с богом, "и зло наскучило ему". На такой высоте его герой, названный критиками "лишним человеком", потому что не видели в нем строителя коммунизма, не мог вынести пошлости бездельников-прапорщиков, и сам стал пошлым. От рук пошляков и погиб.

– Да, человек не безгрешен. Иисус обращался к совершающим усилие «для восхищения царствия небесного». Это не могло уместиться в убогие рамки земного справедливого порядка. Его не понимали, ждали другого – халявы, уютной жизни на началах социальной справедливости, то есть отнять и поделить. "Кто не работает, да не ест», – это осуждение праздности, а не призыв отнять у богатых.

Я думал: что меня заставляет тоже карабкаться с моим неподъемным грузом туда, где нет ничего короткого, меркантильного, временного? Мой камешек – на самом деле груз всей судьбы, с редкими мгновенными озарениями выхода, и я тянусь в эти озарения, но лишь мерцает вершина, где не видно горизонта, куда ни глянь окрест. И слышал голос Мага.

– Это не внушаемо никакими мозговыми сканерными шлемами с электродами. Может возникнуть только пустая нирвана – эйфория, которая ни к чему не ведет. В буддийских джханах – убегания в состояния высокой концентрации сознания, в ничто, нирвану, не цепляясь за зубья реальности; в "мудрах", восстанавливающих гармонию с миром жестами преодоления страха и робости, стимулирования энергии, есть только физическая бездумная тренировка, глубокое сосредоточение для достижения… ничто. Но осознание смысла мироздания можно достичь только огромным трудом познания. Так сказать, встать на вершину познания, накопленного человечеством.

– Вы прямо Ленин, – заржал Матвей.

– Вы пока на первой ступени, – дружески ответил Маг. – Но, обещаю, разбудите в себе энергию, чтобы вырваться из ровного оптимизма, накопленного в вашей запертой сингулярной душе.

– А зачем это вам? – стал в позу Матвей. – Мало ли, что спит во мне.

Маг улыбнулся.

– Эмпатия. Только жизнь покажет, что будет с человеком. Все может круто измениться. Тяжелый туман в голове исчезает, когда появляется цель и внутренняя потребность двигаться вперед. Время вырвет с корнем ненависть и раздражение, появятся новые великие книги, люди кинутся в книжные магазины и электронные издательства в Интернете.

– Итак, – закончил он. – Вы ощутили живую историю человечества. Скоро она уйдет из вашего луча памяти, однако останется ее тень, которая сделает вас лучше.

И еще: такое "вознесение", что вы испытали, когда-нибудь станет устойчивым в сознании населения. Но как мир к этому придет, поищем в следующем уроке.

– Не дождетесь! – пробормотал Матвей.


8


Практические занятия проходили за бассейном нашего коттеджа на горе, довольно крутой, закрывающей небо. Вся гора была усеяна столбиками с лампочками на концах. У подошвы справа было нечто вроде небольшой трансформаторной будки. Маг объявил:

– Это наш маленький полигон – гора Сизифа, для тренировки восхождения к смыслу. Так сказать, тренажер. Лампочки на столбиках – это сигналы, показывающие тяжесть ноши, которую вы поднимаете на гору. Наше ноу-хау.

Мы по очереди должны были попытаться залезть на вершину, с камнем Сизифа. Конечно, это был не обычный камень, а мы сами, с грузом нашей судьбы – всем опытом радостей и бед, тревожных ожиданий худшего.

Первым приготовился я. Маг пояснил:

– Вот в этой будочке есть кнопки регулятора, которые включают уровни тяжести вашего камня – накопленного груза вашей судьбы. Понятно, что эта сила тяжести будет заменять настоящие камни. Для облегчения тренировки восхождения на гору Сизифа мы сделали ваши грузы более легкими, чтобы потом медленно повышать тяжесть до подлинного уровня тяжести ваших судеб.

– Включаю первую! – крикнул он и нажал кнопку пульта. Он каким-то образом знал тяжести наших грузов судьбы.

На горе почему-то сразу возникают мысли о судьбе, и она представляется бесконечно тяжелой и суровой. Я сразу понял, насколько тяжело, хотя и облегченно, весит мой груз судьбы. Как будто все мои попытки найти себя, записанные в десятках безнадежных дневников, мои темные пребывания на работе, одиночество моей жены сублимировались в камень, который я тяжко перекатывал вверх. Лампочки налились красноватым светом.

Не помню, сколько времени лез, в голове вспыхивал какой-то бред озарения. Что спасет? Старый гуманизм – не сработал, государство – не защищает. Тело не уходит в исцеление, несмотря на облегчение существования в развитой цивилизации. Улучшение информационных технологий – не снижает угрозы смерти. Но из этого отчаяния вырастала удаль восхождения – в безграничную близость с миром.

Застрял где-то на середине горы, удержался стопой на выбоине, чтобы не скатиться. И медленно сполз вниз.

Внизу пропали проблески удивительной ясности, которые испытывал при восхождении.

Маг скомандовал:

– Теперь господин Марк. Включаю вторую, более легкую!

Марк игриво подпрыгнул и легко, по-обезьяньи полез вверх, думая о доблести, о подвигах, о славе, что забывал на горестной земле. Словно со своей партией вышел на стотысячный митинг за свободу информации. Его сопровождал веселый моргающий свет лампочек. Но скоро он тяжело задышал и сбавил ход.

Матвей внизу был в восторге.

– Слабакам на восхождении нечего делать!

– Чувствую невыносимую легкость бытия! – закричал Марк, и кубарем скатился вниз.

Бухгалтер Петр перекрестился и неторопливо полез вверх. Стал вспоминать, забыв о тяжести восхождения, как привез на машине на дачу свою большую шумную семью, и внуки с визгом разбежались между яблонь и кустов. И взобрался довольно далеко, чувствуя прилив сил от мысли о своей большой несокрушимой семье. Наконец, задохнулся, нащупал ногами кочку, по-хозяйски огляделся, и затем неторопливо слез.


– Включаю третью, легкую! – снова скомандовал Маг.

Марк перекрестил Матвея.

– Ну, пусть твой камень будет пухом!

Грузный Матвей стал взбираться по тропе Сизифа. Сразу стал задыхаться, сердце в груди колотилось. Странно, обычно взбирался по лестницам легко, а тут… Гора какая-то странная, тянет вниз, словно он инородное тело. В его голове мелькало: груз его судьбы совсем не поддерживается внушенной ему верой в нашу непобедимость, словно он отдал кому-то свою волю.

Матвей влез недалеко. Лампочки по бокам разгорелись так, что могли взорваться. И, как старик, он тяжело слез с горы.

За ним встал на тропу Юдин. В нем воскрес чистый задор юности, и почему-то от усилий у него внизу возникло сексуальное возбуждение. Он лез, не замечая напряжения, на вершину, как в светоносный зенит своих мечтаний, но вскоре задохнулся, стал вилять, взбираясь зигзагами. Огоньки лампочек по бокам весело мигали, и вдруг мстительно полыхнули светом. От увеличения расстояния он быстро измотался, и с шумом позорно скатился вниз.


– Переключаю на более низкий уровень усилий, – объявил снисходительный Маг.

Я снова начал подъем, уже не так было тяжело. И снова возникла отчаянная удаль восхождения.

За мной полезли мои напарники. Марку не удавалось догнать меня – легкость бытия обернулась непомерной тяжестью земного тяготения.

Лампочки теперь горели ровным светом.

Бухгалтер Петр ровно и размеренно лез вперед, не глядя, его смущал один и то же вопрос: куда мы лезем? Раньше все мы были на вершине, там все было ясно. А что там теперь? И вскоре махнул рукой.

– Этого камня мне не поднять. Пусть уж дети и внуки…

Юдин на этот раз полез вверх напрямую, но такой путь ему не поддавался. И он скатился туда, где благодушествовали те, кто смирился и занялся своим выживанием и успехом.

Матвей, снова отставший от всех, скатился туда же.

Мы с Марком упорно лезли вверх с нашим грузом судьбы, и, наконец, обессилели и остановились.

– Не горюйте! – кричал снизу самодовольный Маг. – С этой горы сыпались и вожди, и олигархи, известные писатели и

артисты, политологи и пропагандисты от журналистики. Никто из ныне живущих не дошел до вершины, кроме одного – российского математика Григория Перельмана. Он решил нерешаемую задачу – доказательство гипотезы Пуанкаре*). И отказался от приза в 7 млн. долларов, его замечали выходящим из магазина с кошелкой, видимо судьбы, идущего к маме.

Я знал, что не поднимусь со своим камнем судьбы к вершине, ибо всегда буду достигать ее, так и не охватив мир далее

горизонта. Не те мозги. Некоторые генетики утверждают, что расы и народности разные по интеллекту, за что толерантные люди обвиняют их в расизме.

Видимо, есть смысл в различии корней родословной людей. В среде Пушкина витал дух аристократизма – утонченного воспитания, обострившего восприятие всех передовых идей времени, идей истории, хранившихся в обширной библиотеке,

творческой вольности и дружбы в Царскосельском лицее. ____

*) Знатоки пишут: «На языке, понятном несведущим в математике, это означает, что, если вы, например, опояшете одной резиновой лентой апельсин, а другой – булочку и сожмёте их, ленты будут вести себя по-разному. Лента на апельсине станет сжиматься, не разрываясь и не соскакивая с поверхности. Лента же на булочке либо разорвётся сама, либо разорвёт булочку. Это различие многое говорит о структуре самого пространства». Но я и этого не понимаю.

Курчавого подростка окружали великие люди.

Символ обороны Ленинграда Ольга Берггольц завидовала таким аристократам духа и их интеллектуальному окружению.

А в моих провинциальных корнях были бежавшие на край света озлобленные каторжане, и в детстве меня учили только общепринятым шаблонам, не дающим ничего. Я видел только тоскливую даль океана, стоя на берегу. И все-таки что-то перепало в мою душу от океана.

Такова участь рядовых талантов и графоманов. Гении рождаются редко. А кто-то срывается с середины горы вслед за упущенным камнем. И внизу, отряхнувшись, успокаивается – все равно не дано взобраться на вершину! – выходит на службу Системе, изображает преданность, подлаживается, и в груди теплится: прикупить особнячок в Подмосковье для все увеличивающейся семьи, или домик во Франции, и высокая зарплата. Куда еще карабкаться?


9


Я иронически относился к урокам Мага. Он не мог дать ничего нового. Давно прошло время, когда я, как акын, все, что видел, о чем читал, о том и пел.


Судя по дневникам, в моей томительной жизни было немного действий, поступков, в основном маленькие озарения при чтении множества книг и статей. Старательно записывал в дневник все, что читал и видел, игнорируя не существенные для меня, отчужденные мелочи быта, а только мысли общественных деятелей о больших событиях или великой литературе тех времен. Поглощал и другие книги, не добираясь до высших смыслов (может быть, там их и не было). Надеялся, что когда-нибудь впоследствии это выстрелит моими собственными могучими метафорами судьбы человечества, трепетно идущего в неведомые катастрофы вселенной.

Мне мир закрыт – души неоцененностью,
Так в дело вник, что страстью прикипел,
Но страсть моя опасна душам темным,
Хоть бескорыстно пуст ее прицел.
Но прихожу в мой дом – безбрежно ясный,
Мои причуды – часть его души,
На книжных полках – мир до дна распахнут,
И верю: домом снова стала жизнь!
И так легко – лишь трубку телефона
Сними – в себе доверье ощутить,
И голосам друзей, в нетерпеливом звоне,
Сказать, как тосковал без веры их.
Намагничивался собственными афоризмами-озарениями, выработанными чтением классиков и когда-то запрещенной литературы и философии. И летал в чем-то нерациональном и внесоциальном. И это внесоциальное всегда есть, неизменно, как неизменна потребность выживания и счастья.

Правда, были командировки, даже за границу. Но и там, вне привычного времени, в новизне не было острых ощущений, требующих решительных поступков.

Я понимал, что нужны не мои выдуманные идеи, открытия должны случиться в самой жизни, в ее материале, там глубинная истина. Взглянуть в самую ее глубину, и моей тревоги и боли.

Но обычно впадал в ступор, не поднимаясь выше обыденных забот, щенячьих восторгов и влюбленностей, мелких обид, хотя призывал себя: живи судьбой, а не пощечиной!

Слова оставались ватными. Исчезала внутренняя боль, из которой должен смотреть в бесстрастный мир. Натурализм погубит жизнь!


Это был тупик, потому что исчезало острое неприятие застывшего существования. А ведь я – у обрыва! Вот-вот рухнет все! Мироощущение – это страсть. Когда возгоняешь эмоции до предела, с высоты которого возникает четкое видение мира.

И во мне возникало страшное одиночество. В сингулярной точке – самом глубоком, невыносимом одиночестве, откуда взорвалась вселенная, взлетая в немыслимую свободу.

Я смотрел на размеренную оптимистическую деятельность Корпорации, как на нечто внешнее, видя ее как натуральную картинку, с тем же состоянием оптимистичности. Словно смотрел кинофильм, забывая о психологии режиссера, технологии создания изображения на экране. Во мне был тот же оптимизм тупости. Фотографический взгляд, а не шекспировская судьба жестоких или вялых людей, сумрачного мира.


И находил выход! К сожалению, только в мыслях. В прошлом я был глуп, восторжен в лохмотьях нищеты, не желающий ничего, кроме солнечного света и чудесной податливости женщин.

Я должен был выйти из слепого себя, увидеть со стороны, то есть осмыслить ничтожество моих поступков, свою безучастность, ожидание неизбежного конца. Выкинуть из головы всю горечь, которой не существует в широком мире. Видеть себя целиком – в отстраненном взгляде со стороны, чтобы понять суть событий, а не меня отдельного. С того и мучаюсь, что не пойму, куда несет нас рок событий. И вдруг прояснялось: мой офис не рационально конкретный, а это – мир разобщенных желаний и надежд, молодое чувство своего бессмертия, и тягота холодных отношений, одиночества и страха смерти, и мы вместе возобновляем ежедневно этот пустой круговорот. В том ведомстве людей – невольный пропад в ожог обид, тщеславие удач.

Люди – это моя душа, мои состояния, а не нечто огромно совершающееся стороннее. Во всех есть трепет и озарение изначального чуда жизни, подъемы и спады. Это люди, с их порывами к счастью, в борьбе с холодным катком отчуждения. Стоя перед бездной – куда идти? – люди выбирают свое исцеляющее. Путь судьбы – в неизвестное, в тревоге и восторге новизны!


Я начал осознавать, что искать выход нужно не в абстрактных порывах, а в гораздо более сложном, чем моя идея ухода в безгранично близкое. В том, что происходит на самом деле, в самой запутанной жизни, сизифовом камне, как говорит Маг, который надо тащить вверх бесконечно. Прозрения должны исходить из сизифова груза жизни, а не уноситься в абстракциях "Прекрасной дамы" молодого Блока или символах "Серебряного века".

Мышление – субъективно. Вся истина – из голов. И все законы, установления – конвенциональны. Но как родится объективная истина? В логической структуре бытия? Только точная фиксация реального состояния всех сознаний – и есть знание. В определенное данное время в данном месте вселенной. И нужно иметь идею мира, практически научную, выводимую из мечты народов о близости и доверии, то есть свободы энергий вселенной.

Я стал умудренным и чувствующим время, бесстрастно скептически отливающим оценки, глядя со стороны. И при этом с подлинной болью.

Хотел писать о пережитом, но страшился взять в руки обжигающее перо, выворачивать настежь горькую память. Страшился воспоминаний. Да и жена возненавидит за то, что собираюсь выворачивать наизнанку нашу с ней жизнь.

____


Все изменилось с тех пор, когда жена заболела какой-то психической болезнью.

У нас не было детей. Для женщины это всегда боль, пускай вокруг муж и подруги, у которых все же есть дети. Прошло много лет, но мы с женой не могли говорить об этом. Она думала о будущей старости, когда некому будет подать воды.

Когда она видит счастливые семьи вокруг, детей в школе, их свадьбы, то не может не думать о своем одиночестве. Вспыхивала радостью от прикосновения к чужому ребенку, следила за его физическим ростом, появлением первого пушка на губе, следила за карьерным и духовным ростом, пусть издалека.

Но, странно, не могла видеть по телевизору хор детей в школьной форме, или катание на льду девочек и мальчиков. Может быть, потому, что мечтала, как будет учить этому своего не родившегося ребенка.

Когда я у телевизора радостно кричал ей: «Посмотри, какие прекрасные девочки танцуют на льду! она порывисто исчезала в другой комнате, и там плакала. Я понимал, насколько виноват перед ней, и смотреть дальше было уже невыносимо.


Сейчас я стою на перепутье, как Сергей Довлатов, который, будучи здоров и счастливо женатый два раза, не сидевший, ощущал себя на грани физической катастрофы, с чувством жизненной непригодности. Я, не умевший ободрить близкого человека – на краю трагедии, какая может быть у человека, или на краю взаимоуничтожения народов, похолодания планеты.

Теперь мой опыт обособился, могу его сторонне анализировать. Чехов писал, когда в его памяти просеивалось типичное. Типизировать – значит, мыслить глыбами реальности, глыбами вселенной.

В отличие от других, мой тип характера – чувствовать трагедию жизни. Есть ли этому существу место в нашем оптимистическом существовании?

Мне бы хотелось выяснить, откуда взялся такой тип.


10


Мы с моими партнерами спорили, доходя до полного саморазоблачения.

– Как ты можешь агрессивно выступать за войну? – искренне удивлялся я Матвею. – Во время, когда от одной соломинки загорится весь мир! Самое доступное и пошлое – экстремизм. Экстремисты – это лодыри истории.

Матвей медленно краснел.

– Это что же, сдать все позиции? Вы, либералы, уже сдавали Россию во времена Горбачева и Ельцина.

– А где ты был? Лежал на диване?

– Я не умею.

– Ты свое неумение отдаешь другим, которые еще как воспользуются твоим неумением!

Марк усмехался.

– А, ведь, только что принимал позицию Мага.

– У каждого есть свое мнение, – терялся Матвей.

Несмотря на то, что мы взбирались на гору Сизифа высоко, он мог непринужденно сорваться вниз, словно от него вмиг отлипало все.

– Ты очень быстро превращаешься в постмодерниста.

– Какого еще мудиста?

Все заржали.

– В того, для кого истина относительна, и правды не существует.

– Это противоречие в его натуре понятно, – сказал Марк. – Когда он в массе – то уверен в своих убеждениях, а когда остается в одиночестве, побиваемый железной логикой – сразу и постмодернист. Лживая натура!

– Но, но! – взорвался Матвей. Его агрессия снова вернулась, словно не попадал под обаяние Учителя.

Марк обернулся к Юдину.

– Вот кто по-настоящему исповедует мудизм! Ему все равно, кому служить.

Юдин дернулся, как будто его в чем-то уличили.

– Я журналист. Отражаю жизнь, как она есть.

Он одинаково относился ко всем убеждениям, то есть, объективно. Эта позиция давала возможность скептически видеть суету людей.

____


Маг озадачил нас:

– В вашей истории решается один и тот же вопрос Гамлета:

Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль

Смиряться под ударами судьбы,

Иль надо оказать сопротивленье

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними? Умереть. Забыться.

Матвей набычился:

– Русские не сдаются! Умрем, забудемся, но и их пронзим шпагой.

Марк вмешался:

– Кто решает, народ, – сопротивляться или умереть? Он озирается, ничего не понимая, пока не схлопочет по голове. Еще Пушкин негодовал: «Паситесь, мирные народы…», и Лермонтов: «И вы, мундиры голубые, И ты, послушный им народ». Гоголь видел в народе нечто фантастическое. Чехов в повести «Мужики» сочувствовал народу, брошенному в нищету и выживание, кому не до культуры. Бунин в "Великом дурмане" писал: что это за вековая вера в народ, идеализация того, что эгоистично, страшно и трагично? Горький же глубоко презирал хитрожопый народ «себе на уме», искал достоинства в бомже Челкаше, и увидел поднявшееся достоинство в революционерах-большевиках, впрочем, в своих «Несвоевременных мыслях» разочаровавшись и в них. А индивидуалист Набоков в своем презрении к "человеческой массе"? А современник Владимир Сорокин? Продолжил метафору гоголевского странного народа – горбоносого мужика, который выписывал "восьмерку" у носа подростка длинным пальцем со стремительно заточенным ногтем, вызывая ужас: "Будешь орать – на ноль помножу".

– И что, все великие презирали? – огорчился Матвей.

– Не так однозначно. Тот же Гоголь видел в народе чертей, хотя в то же время любил домашнюю его патриархальность, Лев Толстой разглядел идентичность народа во время нашествия Наполеона. А в «Тихом Доне» Шолохова обручи в бочке идентичности распались, и она развалилась. У Андрея Платонова снова обручи наколотили на бочку большевики, и народ массово стал вымирать, с тоской глядя на угасающее сияние коммунизма.

– И ты так же думаешь? – возмущенно спросил меня Матвей.

– Кто виноват, – тоже спросил я, – что в Германии вырос фашизм? Отчего фашистский народ поклонялся Гитлеру? Помните: "Радость – в силе!" Поклонение здоровью, каждому – по фольсквагену «жук», современные дороги. Диктатор отделил истинных арийцев от чужеродных евреев и других недочеловеков, возбудил массовое тщеславие и превосходство, сулил для своих огромные чужие пространства, фазенды каждому немцу и достаточное число рабов.

– Ну, и что?

– Это и определило современное понимание народа.

Юдин оживился.

– Никогда в истории не было столько доносчиков. Народ был поделен поровну: на вертухаев и жертв.

Марк коротко глянул на него.

– Некоторые и сейчас носят в себе то и то.

Я сформулировал сомнительную мысль:

– Сейчас в литературе народ предстает в виде страдания отдельной личности – в тревоге перед будущим.

– А как же быть? Сваливать? – испугался Марк.


Маг прервал наши споры:

– Кто-то сказал: литература обманула нас, исказила реальность, привела к бедам. Интеллигенция искаженно видела народ-богоносец, как что-то мистическое, а на самом деле он состоял не из Каратаевых, и жестоко отомстил, и ей, и себе. Выродился в озверелую толпу, не помнящую родства. Эмигранты писали: «Почему в России провалилась буржуазная революция? Потому что темную невежественную массу Керенский принял за зрелых и развитых людей, охлократию за демократию». Страшно думать, что собственный дед разрушал, и вот ищут врага на стороне.

– Литература была разной, – обиделся я.

– Литература и искусство на самом деле не воспитывают. Они просто пополняют духовные ценности человечества. А мы воспитываемся на них. Войны же идут по другой логике, чем влияние искусства. Чуть задел в воздухе крыло боевого самолета "партнера", и возникает лавина, ее не отвратить искусством. Может быть, войны – по вине тупых служак, которые ничего не читают.

– Но все сейчас не так, произошел сдвиг, – продолжал он. – Раньше было иное представление о патриотизме: человеку внушали, что он отвечал за все, за народ, трудился на благо, правда, той тоталитарной эпохи. А теперь люди ощутили, как падают цепи скреп. И уже лихорадочно ищут: кто, кроме близких, может объединить, увести в общность любви? Ваша интеллигенция – это передовая прослойка народа, она должна вести народ. Нельзя ей отказываться от контакта с народом. Нужна общность и родство с ним.

Матвей спросил:

– Почему вы все клоните в литературу? Хотите сделать из нас поэтов?

– Это про вашу душу! – рассердился Маг. И смягчился.

– В нашем разговоре много скрытых цитат. Их уже не надо закавычивать – это бесчисленная опадающая листва слов – перед похолоданием вашей планеты.


В общем, мы его зауважали, и стали побаиваться. И с этого урока стали называть нашего Магистра Учителем.


***

Вечером мы не спали.

– Что скажете? – спросил я. Марк скривился.

– Да как-то… Что-то со мной происходит. Как будто на шахматной доске ума перемешались все фигуры. Не могу разворошить прежние смыслы.

– А я ничего. Все это знал, правда, рациональным умом. А тут, вроде, оживило. Короче, появилось вдохновение.

К этому времени во мне открылся какой-то клапан: беспрерывно мелькали прозрения.

Матвей был раздражен, тяжело ворочал в кровати свое большое тело.

– Разбудил, гад, наши души! Я вошел, как это… в экзистенциальное одиночество, а в радость так и не вырвался. Только жажда гложет. Раньше все было ясно, а теперь не знаю. Где моя прежняя безмятежность?

Марк серьезно сказал:

– Ничего, скоро у тебя все восстановится. Как только включишь телевизор – как рукой снимет.

– Что ты имеешь против моей устойчивости? – огрызнулся тот, и продолжал ворчать:

– А сам хлюпик с выдранной бородкой. Нет в нем ничего мужественного. Бабы таких не любят.

Меня что-то задело.

– Бабы дуры, ищут сильных самцов с буграми мышц во времена насилия и драк, как сейчас, так им легче защититься. А в нормальное время любят умных и интеллигентных.

Бухгалтер Петр непривычно колебался.

– Когда враг христиан Савл услышал неизреченные слова Иисуса, которые человеку нельзя пересказать, то без колебаний пошел с ним. И стал святым Павлом. Наш Учитель, конечно, не Иисус, но может. Ой, как может.

Юдин беззаботно валялся на кровати, как всегда, держа в руках ручку и блокнот.

– Неужели вы ему верите? Все это слова, слова… В нем есть что-то скрытное. Чего он, все-таки, от нас хочет?

– Тебе не понять, – холодно сказал Марк.

Мы ворочались, сна не было. В головах роились какие-то промельки надежд, казалось, все теперь пойдет не так.


11


На следующем уроке мы сидели сонные, хотя в тумане недосыпа играли веселые зайчики.

Учитель стал экзаменовать нас, выясняя отношение «нашего внутреннего» к происходящему за окном, в реальности. Матвей спросил:

– Вы об агрессивных действиях Запада?

И в нем поднялся гнев.

– Пиндосия гадит! У них там такая же жажда победы демократии, как у большевиков победа социализма во всем мире. Они за мир, но когда их демократия победит.

Юдина тоже прорвало:

– Они всегда подставляли Россию!

Марк развеселился:

– А вы – разве не те же большевики?

– Вот вам пример зомбирования, – добродушно сказал Учитель. – Зомбированы россияне – недоброжелательностью к опирающимся на силу Штатам, и американцы, намагниченные враждебностью к агрессивным русским.

– С приходом информационных технологий, – говорил он, – мир затопила, как всемирный потоп, так называемая пост-правда. Человечество изовралось до такой степени, что куда-то уплыли истина и объективность, и стали господствовать "фейки" телевидения и Интернета. Эту эпоху записные ученые назвали "пост-" и даже "пост-постмодернизмом". Вранье стало определять, жить людям на планете, или нет.


Матвей забылся, в нем разгоралось праведное негодование. В последнее время травля нашей всесильной Корпорации, пронизавшей всю жизнь страны, усилилась настолько, что, казалось, отвязали свору собак масс-медиа, которые буквально набросились на оставшуюся одинокой жертву.

Со стороны окруживших нас врагов раздавались такие страшные апокалиптические проклятия и разоблачения в крайних низостях в наш адрес, каких не было во всей кровавой истории. Нас обвиняли в желании отхватить куски территории в Прибалтике, и саму Украину (хотя было только присоединение ее части к нам, по горячему желанию жителей). И даже в средневековых отравлениях, правда, своих же "предателей", но на их территориях. А что стоят обвинения в агрессивных действиях по всему миру частной военной компании Вагнера, хотя никто ни одного нашего ландскнехта не видел? А кибератаки на демократическую партию, на выборы в разных странах?

С нашей стороны, наоборот, разносились по медийному свету жаркие прямые обвинения в стремлении врагов завоевать мир и его ресурсы путем распространения демократии. И гордость за наше асимметричное оружие, способное победить их в сто раз превосходящую силу.

Естественно, мы влезли в окоп мобилизации, откуда каждый независимый гражданин видится подозрительным и слишком непредсказуемым. Но это временно, пока не победим.

Матвей недоумевал, как его приятели не понимают, что играют на руку тем, кто окружает нас ракетами? Влияние либералов! Все либералы были у него на одно лицо. Какой-то тип, явный либерал, поджег двери здания наших Органов, прибил собственные яйца на Красной площади, и убежал за границу. А там его посадили – за поджог двери банка.

При этом он не причислял к таким либералам нас с Марком, мы были свои.

____


Однако мои напарники сомневались, что возможна настоящая мировая, а не гибридная война. Кто-то пугался:

– А вдруг заденет крылом самолет партнера – и капут всем?

– Вы что? – горячился Марк. – Сейчас никто не хочет ядерной войны! Дразнят друг друга, показывают языки.

Я думал о неподъемном камне Сизифа.

– Вы не осознаете опасности, и своей беспомощности.

Юдин сказал своим бесцветным голосом:

– Если сотня миллионов будет убита, жизнь не прекратится. Нужно только пережить первый шок.

Глаза его забегали.

Даже спокойствие бухгалтера Петра было поколеблено.

– Может быть, само совершенствование военных технологий дойдет до такой степени, что все умы вдруг осознают: воевать нельзя, никто не останется жить. И войны отомрут.

– Но это не будет выходом людей на вершину понимания, – жестко сказал Учитель. – Это – лишь животный страх.


12


Учитель спросил Матвея:

– Наверно, вы верите в Бога?

Тот оскорбился.

– Я это прошел. Но верю в лучшие порывы.

– Разве вы знаете, во что верите?

Он повернулся к нам.

– Кто знает, откуда в человеке возникает творческий порыв?

– Как откуда? – удивился Матвей. – Есть талантливые люди, гении.

– Вы уже объясняли, – тоже удивился Марк. – Из одиночества.

Остальные затруднились с ответом.

Учитель значительно помолчал.

– Представьте, что вы совсем одиноки. Нигде родного! Такое возможно в реальности. Но я говорю об экзистенциальном одиночестве, а не из-за отсутствия общения. Это свойство человека, данное природой – экзистенциальная тоска одиночества, чувство «оставленности», как говорят философы. Отсюда возникает жажда близости с миром, любовь. Человек – социальное животное. Чем больше он одинок, до страдания, тем ярче потребность понимания и любви. По Достоевскому, искупительная очищающая сила страдания. Преодоление страдания возможно только любовью. Это и есть источник творчества, озарение и прозрение чего-то самого исцеляющего.

– Представить-то можно, – сказал я. – но что толку? Разве это приведет к всеобщей любви?

– Бог создан в древности из отчаяния обездоленных, бьющихся во враждебном мире на грани жизни и смерти. Живое не может выжить, будучи одиноким, жить для себя. Это значит не продление, смерть. Даже в животном мире, где борьба за выживание, одинокие "шатуны" не живучи, их не принимают в трайб.

Учитель вдруг замолчал, глаза его увлажнились.

– Нет ничего горше, чем затеряться вдали от дома.

Мы глянули на него с удивлением.

Марк сказал растерянно:

– У меня никогда не было одиночества! Даже если свалю, то мир информационно связан, не то, что в древние времена, когда весть можно было переносить, только трясясь в телеге. И у меня есть порывы, не знаю, творческие ли.

Матвей всматривался в себя.

– Во мне тоже нет никакого одиночества. Только ровный оптимизм, я ощущаю себя вместе с народом.

Учитель опомнился и продолжал:

– Я хочу докопаться до вашего экзистенциального одиночества, чтобы вызвать потребность творчества. Так что такое творческое озарение? Это свойство сознания, откуда исходит, в том числе, и религиозное чувство, абсолютизирующее вознесения духа.

В его руках оказался какой-то гаджет, вроде бук-ридера, или "читалки".

– Духовная история постоянно находится в экстазе, религиозном или переходящем в мягкотелый гуманизм. Вся литература и искусство говорят об этом. Еще в древности во взгляде в «бездну» была надежда уйти от жестокости реальности в иное божественное, что воплотилось в религиях. В начале девятнадцатого века французский писатель Гюисманс, тяготясь "развратом" его времени, слушал в церковных соборах древние песнопения, где выстанывают молитвы крестьяне, принесшие в храм свои нищенские мольбы с последней смиренной просьбой о спасении.

Он включил кнопку «читалки».

– Глухие подземные аккорды органа, доходящие до самых основ, и летящие отроческие голоса, проливающие во мрак лучи рассвета, готовые сломаться… – он заглянул в «читалку» – «до невыносимости затачивали стенания, до нестерпимой боли доводили соленые слезы, но они же внушали и какую-то хранительную ласку, бальзамическую прохладу, очистительную подмогу, как от благовеста на рассвете». Рокотала покорность мужских голосов, молящих Бога о снисхождении, остановившись в изнеможении, выронив, как тяжкую слезу, последние слоги. "Но мольба не сорвалась, не упала на землю, не ударилась об нее, подобно капле, а словно из последних сил поднялась и взметнула к небу клич тоски развоплощенной души, нагой в слезах поверженной перед своим Господом… Это возвышенное прошение, – вчитывался он, – разрешающееся в рыданиях в тот миг, когда душа голосов переходит границы человеческого.

– Гюисманс любил старые распевы – "монотонную обнаженную мелодию, воздушную, но вместе с тем и замогильную, торжественный клич скорби и восторженный – радости, эти грандиозные гимны человеческой веры, некогда пробившиеся в храмах, подобно неудержимым гейзерам, как будто из-под самых подножий романских столпов". Это были совсем другие песнопения, чем современные ему гундосения жирных попов и нестройное подпевание невежественных молящихся. Та боль подлинная, – отчаявшихся простых крестьян, она выстанывала безнадежную скорбь всего человечества.

Нас, завороженных, и вправду пронзили до дрожи галлюцинации глухих, доходящих до самых основ подземных аккордов органа, из-под которых брызгали речитативом летящие отроческие голоса, проливающие во мрак лучи рассвета. И мы тоже заплакали, моля о прощении и заступничестве.

Учитель вернулся в реальность, отрезвив нас.

– Что нам этот католический мистик? Но почему так проникают в душу его метафоры, уводящие в суть подлинных переживаний обреченных на смерть первых христиан? Под-лин-ное – это быть "под линем", пыточной веревкой. Тогда и выпрастываешь правду. Первый плач народных масс о лучшем будущем, открытый в хоралах христианства, – это творческое восприятие религии.


Чем же так сладка поэзия религиозных гимнов у Гюисманса? Почему забываются мысли о будничности смерти? Что исцелит? Эта драма была во мне с самого начала. Я знал, что есть исцеление душевное. Какое?

И был впечатлен. Гюисманс видел Бога эстетически и метафорически, не так, как, например, талибы. Те уничтожали памятники, потому что смотрели на мир не исторически, а иначе. Для них человек не растет, что-то познавая, а служит идеалу – Аллаху и пророку его.

Религии позже переходят в мягкотелый гуманизм, а потом – в возносящий космический путь человечества.

После перерыва Учитель бодро вернулся к прежней мысли.

– Как вы заметили, я привожу много примеров из литературы, потому что в ней выражено человеческое больше, чем в рациональных науках. Наша внутренняя жизнь – главное течение исторической жизни, а социальная, политическая жизнь – лишь одна из частностей (1/1000 существования). Не будем распыляться на всю мировую литературу, которую вы не знаете. Например, знакомое вам "Слово о полку Игореве" высветило из тьмы веков иконный лик и потаенную душу древнего славянина, и мы теперь знаем, как мало отличается от них наша интимная душа.

Всегда были пророки, прорывающие завесу слепой жажды выжить и преуспеть. Они вникают в темную бездну человеческого сознания, колесики и винтики механизма вселенной, добираясь до пояса астероидов Койпера, и даже до края мультивселенной. За что их и распинают на кресте, сбрасывают с накатов колоколен. Всемирный колумбайн и буллинг. Но только таких людей запоминает человечество.

Матвей угрюмо спросил:

– Почему же литература и искусство не предотвратили самой страшной бойни двадцатого века? Не научили ничему?

– Почему же, вы стали другими, не заливаете свинцом глотки врагов. Да и врагов теперь называете партнерами. А гуманизм прежней эпохи оказался иллюзией, уже не годится для наступающего времени. Титанизм героев, психологическое изображение человека с борьбой и преображением, уходит. То была великая идея гуманизма. У Уитмена был титанический дар воспевания безграничных возможностей человечества. Но эта убежденность оказалась ложной. Сейчас титанов нет. Наступило возвращение к человеку нормального масштаба. Изображение характера уходит в глубину, в медленное течение, над которым бушует пена времени. Человечество само создавало кумиры, традиции, обычаи, никто другой извне. И так же расстается с ними, с кровью и разочарованием. Новое будущее изменит вас, вашу личность, но останется неизменным порыв к всеобщему спасению.

Учитель перешел к современности, монотонно волхвовал:

– Ваше человечество живет в ощущении опасности, гибели его судьбы. Страны защищают себя – от нехваток пищи, энергии, топлива, от систем насилия, терроризма. Хотя в тоже время не хотят защищаться от собственной дегуманизации, может быть, и предчувствуя себя иными. И нынешняя грубость искусства – отражает эти смертельные опасности.


И запел речитативом, как рэпер:

Мир устал, огрубел от смертельных угроз.
Закрывается сканерами аэропортов,
Чтобы все, чем живет, террорист не унес
В рай, желанный ему – неизвестное что-то.

Я начал ощущать звенящую струну его чувства, ставшую моим открывшимся простором пути человечества. И оказался на вершине, и увидел все. Так бывает во сне, когда мозг освобождается от напряжения и наслоений дня, и вдруг исчезают все преграды, и открывается суть мироздания, словно выходишь в иные измерения, о которых не догадывался.

Не помню, когда, мы снова вернулись в реальность. Учитель уже был обычным, лысый, с морщинами на лбу и редкой бородкой.

– Итак, что вы ощутили?

Марк сказал:

– Течение, вернее, сквозняк времени. То есть, освобождение из пут времени, близость бытия.

– И я, – промямлил Матвей. – Что-то такое, божественное.

В нем еще играл протест.

– Но я чувствую это всегда, когда читаю книжку. Переживаю вместе с героем. Зачем меня этому учить?

Учитель строго посмотрел на него.

–Девяносто процентов людей читают для развлечения, кому лень взбираться на вершину, чтобы открылся мир целиком.

Я старался сформулировать.

– Ваши фразы возбуждают меня до озарений, и вижу уже иным то, что пережито мной. Но, мне кажется, другие снаружи хоть и услышат мои слова, но увидят только пепел моих чувств.

– Беда не только в этом, что вас не поймут, – вздохнул снова Учитель. – Видите, вы можете оказаться на вершине только мгновение, ведь, творческое озарение быстро проходит. Но проходит минута, как вы написали, окрестность уже вновь тускнеет в загадочном осложнении, в равнодушии толп снова трудно душе. Это происходит и с гениями. Каждый вдохновляется по-разному. Из какого сора растут стихи? Шиллер нюхал абрикосовые косточки. Есенин напивался. Пушкин грыз гусиное перо, лежа на подушке. Агата Кристи вдохновлялась, лежа в ванне. И мир становился, как цветной туман. А буддистские «мудры» содержали вдохновляюще-оздоровительный эффект – в движении пальцев.

– А дальше что? – тупил Матвей.

– Отлетав в солнечных облаках озарений, творец потом становился меж всех ничтожных мира, быть может, всех ничтожней.

Он оглядел нас:

– Да, ничтожным. Только не таким, как вы.

Мы обиделись.

– А как у вас? – спросил Марк.

– У нас творческие озарения постоянны, – твердо сказал Учитель. – Там, где я работаю, достигли постоянства в озарениях, переходящих в пророчества и научные результаты.

– Шутите? – съязвил Марк. – Как это можно все время напрягать башку? Она, ведь, лопнет.

– У нас головы не такие слабые. Кстати, у нас собрана библиотека, похожая на погибшую Александрийскую, – умников из всех концов света. А в ней сплошные озарения и открытия, на определенных уровнях развития вселенной. И они будут всегда, ибо истина неисчерпаема.

– А где это – у вас? – спросил Матвей.

Тот загрустил, глаза его заблестели.

Мы деликатно замолчали.


***


В спальне нашего механически доброго умного дома мы переживали случившееся. Обычно замкнутые или повернутые одной приятной стороной на людях, мы после бесед с Учителем как будто утратили защитные оболочки и обнажились. Все стали нервными и раздраженными. Мы вглядывались в сингулярную точку одиночества внутри, энергия которой так и не привела к счастью.

Зачем он разворошил наши души?

Я думал, почему сижу как пень, ничего не делаю, чтобы спасти жену от депрессии? Даже не предложил взять ребенка из детского дома.

Матвей тихо плакал под одеялом. Ему казалось, что в нем, как в персонаже "Идиота", раскаявшемся под влиянием князя Мышкина, одновременно засела мыслишка, не выпросить ли у того 250 рублей на пропитие. Или желание нагрубить Учителю, открывшему ему тревожную бездну, приподняв завесу обычного благодушия.

Он перестал быть добродушным балагуром. Что это было? Почему забыл о где-то оставленной семье? Чем заменил, задвинул это самое чистое в душе? Что я наделал?

Вдруг он понял, что нет у него другой родины, кроме семьи. Стал думать об оставленной семье. И неожиданно затосковал по своей толстой жене, которую считал коровой, жующей сено. Ну, и что? Сама женщина – это часть всемирного порождения светлого потока живого – куда? В вечное дление, а не в катастрофическое разрушение в конце.

И это ощущение не дает видеть в ней только жадную к вещам толстуху, с которой не о чем говорить. Бессознательно она знает нечто такое бесценное, чего не знает мужчина. И это настоящее, несомненно, откроется в ней в будущем, когда пройдет молодость.

Что же теперь делать? Надо возвращаться, и сделать все, чтобы загладить вину.


В голове же Марка мелькало: а не пуста ли его жизнь? Не родился ли он таким, бродягой? И почему так зол на "патриотов"? Он уже понимал свою беду: жил в иллюзии вечной молодости, посвятившей себя борьбе за справедливое общество. Витал где-то сверху, боясь тронуть пустоту в своей душе, не наполненную настоящей полнокровной жизнью, семьей и детьми, что сделало бы его путь Сизифа страшно тяжелым, но единственно правильным.

Он неожиданно признался мне в том, что раньше отрицал:

– Неразвитость невозможно устранить насильно. Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри. Это Герцен сказал.


Бухгалтер Петр кряхтел под одеялом, что-то неотступно тревожило его в сегодняшнем дне. И чем больше он слушал Учителя, тем больше запутывался, и был в тревоге за будущее, не за себя, а за детей и внуков.


А Юдин записывал: «В нашем стартапе идет промывание мозгов. Да, это попытка разрушения нашей идеологии, основанной на героизме и жертвенности народа, защищающего родину. Здесь не важен подвиг генерала, облитого фашистами ледяной водой на морозе и ставшего памятником изо льда. Говорят, это фейк. Или мужество младшего лейтенанта полиции из Дагестана, плененного боевиками террористического подполья, который остался верным присяге и убит выстрелом в упор. На наших уроках мужество разжижают сомнениями в народе».

Он сочинял грандиозный проект укрепления единства народа.


13


– Вообразите, – начал Учитель свой следующий курс. – Вы приобрели щенка, и между вами возникают отношения, привязанность, до занудства, и надо кормить, беречь от улицы, и все время беспокоишься о его здоровье, то есть любишь. И странно ощущать в себе эту серьезность ответственности, и не можешь иначе.

Мы ощутили тепло, представив беззащитного щенка.

– Так что такое ответственность? Как она возникает? Великий Лотман говорил: история – не закономерна. Она состоит из выборов. Выбор – это и потеря. Свобода – не осознанная необходимость, иначе не было бы и выбора. А с выбора начинается ответственность.

– Как это – не осознанная необходимость? – возмутился Матвей. – Когда входишь в наше выбранное страной русло – уже не надо никаких других выборов. Свобода ваша – это нестабильно, и там нет желания стабилизироваться.

– С выбором можно и ошибиться, – поправил приятеля бухгалтер Петр.

Марк тоже обиделся.

– Значит, запрещаете свободно вдохновляться жизнью? Отрицаете то, о чем сами говорили.

Я внес свою лепту прозрений:

– Часто люди делают выбор наобум. Только немногие могут делать выбор, и тут же менять его на лучший. Это художники, которые сомневаются, добиваясь чего-то окончательного. У них может быть одновременно множество выборов, как в квантовой механике.

Учитель разъяснял:

– Да, все в тревоге за будущее, но каждый идет своей дорогой. Ответственность бывает разная: сильная и слабая, погуще и пожиже. По отношению к семье – очень сильная.

– Есть такие родственники, – прервал Марк, – что ради наследства уморят.

Я злорадно добавил:

– И спихнут на других заботу о больном неопрятном родственнике, вампирически забирающем кровь близких своими жалобами.

Матвей и Юдин неприяно сморщились.

– Я не о «шатунах», как у вас говорят, – сказал Учитель. – Ответственность – это когда чувствуешь постоянную тревогу за близких, знаешь, что будешь чувствовать неизбывную вину – после смерти того, с кем прожил жизнь. Семья – это выход из тоски одиночества в радость жить, и возникновение жертвенной ответственности за родных. "Они бы вилами пришли вас заколоть за каждый крик ваш, брошенный в меня". Там свобода и квантовое множество выборов.

– Этого разве недостаточно?

– Увы! Любовь к близким – оттого, что и они любят, мы знаем друг друга всей сутью. Но когда все мы будем так знать один другого, как щеночка и всю нашу семью, способную быть обаятельной и глупой, кусаться и любить, – все станем близки. Доступно ли это? Да, если войдешь в положение других, поймешь, простишь и полюбишь их, воображением почувствуешь глубину в живом, как в себе. В этом смысл заповеди Христа.

– Это же Конфуций! Вы повторяетесь, – усмехнулся я.

– Все на свете повторяется.

Учитель стал задавать вопросы.

– Что такое родина? Место, где прожил жизнь и прирос к нему? Мифы и сказки про Ивана дурачка, кто хочет летать, но только лежа на печи? Русь – это наши церкви? Блоковская "разбойная краса"? Есенинская ива, глядящая в золото вод, в которых отразилась некая общая Русь? Это только эмоции по поводу родного края, рязанских раздолий.

Мы молчали размышляя.

– Я научу вас, как родину любить! – театрально вскинул он голову. – Для вас родина – это примерно то, когда фашисты добираются до твоего дома с подожженной соломой – и тут я утробно восстаю, "стреляю, и нет справедливее, справедливее мести моей". И это гнев зомбированных людей, которых принижали долгие столетия, которых, кажется, невозможно любить, а только жалеть.

– Согласен, это не фальшивое чувство, – сказал Игорь.

– Ответственность за родину, продолжал Учитель, – может быть такой же густой, смотря в какие времена. Например, во время величайших стрессов народа, как в мировых войнах.

– Свобода – в единстве! – торжествующе сказал Матвей. – А не в какой-то глубине.

Учитель глянул на него насмешливо.

– Да, но есть тут одна особенность. Раньше люди сурово шли на жертву. Падали на амбразуру – за родину. Была ли это ложная жертва – за какую родину? За тоталитарное государство? Только за себя и родню?

Матвей смутился.

– Не надо бы об этом говорить открыто. Можно нанести вред.

– Ну, ты и трус! – сморщился Игорь.

– А в застойные годы, – скороговоркой проговорил Юдин, – все успокоились и ожирели – где родина? Ау, нет ее, исчезла!

Учитель наблюдал за нами.

– Есть патриотизм, который вырастает не из личной ответственности граждан за родину, а внедряется в головы агрессивной телевизионной пропагандой. Эти всегда охотно бросятся в драку с готовностью погибнуть.

Матвей крикнул:

– Пусть так, но это – за родину! Умрут за родину.

Учитель глянул на него с сожалением.

– Есть много других граждан, с жиденькой ответственностью за родину. Они бы "за", но чтобы их не трогали. Сторонятся реальности, и в то же время в ней надо устраиваться, чтобы не пропасть. И есть – как инопланетяне в своей стране, уводят в оффшоры украденные миллиарды, видя родину только там, на золотом облаке.

– Это да! – вскричал Матвей. – Этих гадов надо лишать гражданства.

– Есть еще оптимисты, как я уже говорил, благоговеющие перед жизнью, в том числе певцы генерального штаба.

– И что нам делать? – спрашивал Юдин.

– Герой забытого производственного романа вопрошал, лежа в супружеской постели: "Что для меня дороже – жена или партия?" Боль за родину – это то же, что и за свою семью. Когда готов с вилами броситься на ее защиту.

Учитель почему-то вздохнул.

– Когда не любишь дом, то нет и родины. Да и за что ее любить? Тысяча лет прошло, а народ так же нищ и наг. Словно проклятие нависло над родиной. И по всей земле переселяются целые народы, бесконечные толпы беженцев, ищущих родину, то есть то, где приютят и накормят.

Марк был озадачен.

– А нужно ли, по вашему мнению, отвечать за родину?

– Больше того, за всю планету! – снова возбудился Учитель. – Вы уже знаете по фотографиям космонавтов, какая она маленькая и хрупкая в ледяном космосе. А научные прогнозы про опасные астероиды, смещение Земли с орбиты другими блуждающими телами…

Он остановился, удивляясь нашей беспечности.

– Вы даже на шаг вперед не смотрите. У Чехова была мечта об иной родине, которая будет через двести лет. У Франца Кафки – жуть нависающего над миром рока, из-под чего невозможно выбраться. И вот… – Он помедлил. – Их сингулярное одиночество вырывалось в боль за все человечество, ее хватило на весь мир. А многие, – он обвел пальцем нашу группу, – стали равнодушными, не испытывают боли "оставленности", заросли бытовыми заботами.

Учитель закончил очередное занятие, как бы сожалея.

– На моей родине нет людей, спрятанных в своей оболочке, и показывающих себя только одной, лучшей стороной. Мы все открыты и любим друг друга, как в единой семье.

Матвей игриво спросил:

– А где есть такая родина?

– Это далеко. Мы уже прошли ваш трагический опыт. Я давно в командировке на Земле, в вашей стране, и заразился вашим образом жизни, придется долго выздоравливать. Главное, что изучаю – следы духовности. Пополняю нашу Библиотеку.

Он стал рассказывать о своей стране, и мы впали в гипноз. Увидели вертикали, как на японских свитках, удивительных пейзажей некоего рая в переливающейся влажной зелени: голубые реки, струящиеся под обрывами, высоченные деревья, раскинувшие шатры ветвей в небе, – точно как на картинах средневековых художников. Изгибающиеся изящные мосты покоились на огромных каменных нежных ладонях.

Это была вертикальная страна. Даже тяготение, по понятиям землян, было перевернутым на девяносто градусов. На почти отвесных стенах гигантской горы, такой же неимоверно высокой, как потухший вулкан Олимп на Марсе (во много раз выше, чем самая высокая гора на земле), лепились дома, похожие на перламутровые раковины. Там жили сплошь и постоянно озаренные люди, они свободно взбирались и опускались по этим вертикалям. На вершине огромные толпы со своим грузом судьбы, легким как пух, взирали на открывавшиеся им перпендикулярно округлости планеты и безграничный океан космоса, наверно, внимали всему мирозданию.

Голубая кремниевая долина Учителя располагалась у подошвы Олимпа, закрывающего все небо. Олимп и был полигоном, куда не спеша всходили ученики, с камнями судьбы, легко неся их тяжесть.

Учитель смахнул слезы.

– Даю вам перерыв на неделю. Надеюсь, в ваших душах прибавилось тепла.


14


Когда я пришел, жена лежала в депрессии. Я обнял ее, желая влить в нее мою воскресшую бодрость. Она слабо обняла в ответ.

– Какой ты худой! Как скелет. Будем откармливать.

И оживилась, словно появилась цель.

Я заглянул в отброшенную ею книгу. Она была о старении – какого-то скучного старика-медика, который советовал, как безболезненно готовиться к смерти, когда умирающий будет падать на ровном месте, откажут ноги, руки перестанут держать ложку, потом исчезнет память. Мол, спокойно, не надо переживать, все закономерно!

– Кто тебе ее дал?

Она не любила принимать в себя плохое, потому что было страшно таким образом понимать глубину жизни и смерти.

Дома я оглядывал все любовно. Жена словно забыла о своем одиночестве и прильнула ко мне. Привязалась ко мне, как героиня в повести Чехова к недавно нелюбимому невзрачному мужу.

Кот, которого я недавно принес жене, терся о мои ноги, смотрел круглыми глазками, что-то выражая. Что в них? Явно не настороженность ко мне, больше дружеское забиячество.

Обычно кот не хотел появляться, отсиживался где-то в шкафу. Жена ходила виноватая: что-то не то ему сказала, не то сделала.

Из кухни я слышал крик:

– Он какает!

И действительно, покакав в песочке, кот начинал делать прыжки, выгибаясь дугой, шастал между ног, прятался за креслом, видно было одно ухо.

Она улыбалась.

– Он как соглядатай, следит за мной.

Я пытался говорить о лечении.

– Это не излечивается лекарствами, – говорила она.

Я говорил, что кроме научного лечения, есть и иное. Это связано с духовной жизнью человека, его податливостью мнениям, внешним сущностям. Например, религия – великая исцелительница. А великие книги…

– Ты опять о высоком? Отстань.


Я давал ей веселые книги, из списка нашего Учителя, где персонажи или сами авторы, перестрадав, относились к смерти с юмором. Одного, интеллигентного филолога-правозащитника арестовали и сослали в Сибирь. Он ожидал увидеть там сосланную из-за протестов когорту интеллигентов, как декабристы, и предвкушал долгие беседы с великими гуманистами. Но попал в камеру к бандитам и ворам с низким интеллектуальным уровнем, но бандиты и воры оказались нормальными людьми. Это было описано с наивным удивлением.

Она смеялась, читая эту книгу, и потом снова загрустила. Я умолял:

– Ведь, правда, что он вел себя не так, как готовящиеся к смерти персонажи того скучного профессора? Он смеялся над обстоятельствами, пытаясь смотреть со стороны!

– Да, соглашалась она, повесив голову.

– А Лев Толстой? Разве перед уходом он был похож на старика, деловито готовящегося к смерти?

Она улыбнулась.

– А все отчего? Потому что у них внутри была цель, не короткая, а долговременная, на всю жизнь.

– Быть писателями? – слабо улыбалась она. И вздыхала.

– Мне не дано. У меня нет цели.

– Она есть внутри любого человека, что дает жить! Иначе все покончили бы с собой.

Я упрямо убеждал:

– Обычные умирающие никогда не поймут тех, кто поднялся на вершину, и все прошлые попытки понять жизнь здесь вспыхивают постоянным озарением, уходящим вдаль, где нет горизонтов.

Она улыбнулась.

– Мне бы тряпочку купить. Белый халатик. Он бы поднял мой дух.

Она, словно очнувшись, оживала в каком-нибудь бутике, лицо оживлялось, когда разглядывала «тряпочки».

Не знаю, смогу ли когда-нибудь убедить ее смотреть на жизнь веселее. Но из-за ее несчастий я ощутил в себе горькую зрелость. Во мне родилась личность, твердые устои, что становятся трудными строчками стихов. И перестал искать, опирался только на интуицию. Но нужны ли они кому? Мало ли таких трудных строк.


***


Перед занятиями мы зашли на работу. Там страшно удивились:

– Вы где были целую неделю? Вам засчитали прогул.

Мы тоже удивились, что прошла всего лишь неделя, а мы думали, целый год.

– Был приказ выехать на стажировку.

– Ничего не знаем про приказ, – удивился кадровик.

Стали рыться в папке приказов. И действительно, нашли такой приказ. Правда, руководство, подписавшее его, не помнило, чтобы подписывало.


15


Учитель встретил нас с любопытством.

– Опишите, как вы провели обычный день в вашем кратком отрыве от занятий. Как встретились с реальностью? Как с вашими сизифовыми камнями?

Отвечать ему, лезущему в душу длинными пальцами, все еще не очень хотелось.

– Не то слово! – восхитился Марк. – Поругался с соратниками по идеологическим вопросам. Успел влюбиться, может быть, женюсь.

Матвей растрогался.

– Обдумывал мою жизнь. Захотелось снова вернуться в семью. Я понял, что женщина не может быть дурой.

– Встретился с моим семейством, – нехотя сказал бухгалтер Петр, – и забыл все ваши проблемы.

Я ответил коротко:

– Жене стало веселей, когда увидела меня.

– Ну, что ж, – сказал удовлетворенный Учитель. – Итак, следующий урок: уходим от общего коллективного мышления в мышление отдельной личности. В стиль личности. Личность – это не фотографическое видение мира, а эмоциональное – изнутри. Мироощущение – это страсть.

Чтобы стать личностью, – оживился он, – надо воспринимать мир не "коллективным глазом", перестать употреблять шаблонный язык, затертый поколениями говорящих одно и то же. Шаблон уводит от истины. Все понятия приблизительны – перед бездной. Поэзия – это раскрытие бездны. Надо перестать равнодушно смотреть на голую натуральность, возвратить ей излучение и тайну.

– А если кто не умеет? – раздражился Матвей. – Что тогда делать?

– Тоталитаризм внедряет в сознание конформизм, ведет к набору коллективных автоматических действий. Прежде всего, – волхвовал Учитель, – надо ощутить свое нутро, вырывающееся из сингулярного одиночества на свободу в безграничность вселенной (первые уроки, как вы помните), – без этого невозможно вырваться из банальности окружающего мира. Собственный взгляд на мир рождает оригинальный язык. Этот язык покажется косноязычным, нелепым, но в нем и будет жить ваша страдающая душа.

– Литература – это война с языком, – подтвердил я. – Хорошие стилисты очищают душу.

– Искусство не роскошь, а последняя линия обороны в борьбе за жизнь. Творец один против всех. Мы гости и исследователи в этом странном мире. Беспредельная свобода сознания дает нам возможность овладеть бездной.

– Кем вы себя ощущаете? – вдруг спросил Учитель. – Какой национальности?

Матвей удивился:

– Я? Русский. Все вокруг суверенное, родное.

– А как иначе? – согласился Петр.

Учитель вздохнул.

– И я тоскую по своей суверенной родине. Как давно ее не видел!

– А я ощущаю себя человеком мира, – сказал Марк. – Нет во мне какой-то особой родины. Родина там, где мне хорошо. Это те небеса, куда мы стремимся.

– И я человек мира, – поддакнул Юдин.

Учитель обратился ко мне.

– А вы?

– Кем я себя чувствую – русским? – размышлял я. – Наверно, не немцем, и не американцем, там вижу себя иностранцем. И – не хохлом, они ближе, но там повторяется то же, что мы прошли после революции. Люблю их густой метафорический язык. Да и сам украинский язык – это яркая личность. Но и Россия… Я внутренне не склонен к ее, так сказать, кипящей поверхностной пене. Хотя в глубине, в складках натуры народа, выработанных веками, чувствую приятие. Примерно, такое:


До вечера проходит время быстрое –
Дел нерешенных, нервных, и без сдвига,
И – я открыт милейшим бескорыстиям
О древнерусской живописи книги.
Там открывают воздуха санкири
И панагий заветные даренья,
И я в златом и не погибшем мире,
Не выжженным татарским злом забвенья.

– Вот видите! – восторженно сказал Учитель. – Слово, сказанное личностью, имеет магию. Особое расположение слов, настроение в стихах завораживает, уносит в те состояния, в которых пребывал поэт. Так, в любых языках, приоткрывается подлинная истина. И каждый язык приоткрывает истину с разных сторон.

Учитель, видимо, видел во мне что-то большее, но я уже знал себе скромную цену.

Матвей не понимал.

– Это значит – мириады языков? Никто не будет понимать друг друга. Народ давно разговаривает единым языком – языком газеты.

Учитель рассказывал об особенностях разных языков. Вот украинский язык обладает страшной метафорической емкостью, гоголевской хуторной домашностью, вбирающей что-то коренное народной души. У Тараса Шевченко по-русски: "Не забудьте, помяните/ Меня добрым словом…", а по-украински: "…незлим, тихим словом". Это не «добро» только, а что-то более интимное, католическое, просящее, молитвенное, как у Гюисманса. Не наше торжественное православное, забывающее о подлинных земных болях паствы.

И говорил о европейских языках, лишенных славянской широты и тепла, хотя под сухостью языка их классиков таятся такие глубины, куда страшно заглянуть.

– Но копнем глубже. Возьмем философскую сторону проблемы личности.

Учитель прочитал целую лекцию. Есть два понимания личности, усвоенные как истина несколькими поколениями. Трагедия «лишнего человека» – от Онегина до Обломова – объяснялась невозможностью общественного служения в условиях скверной действительности. А для литературы XX века, начиная с Горького, вовлеченность каждого, именно каждого человека в круговорот исторических событий является фактом непреложным. Главным выступает историческое время, и герой вынужден самоопределиться в отношении к нему.

Для меня эта градация была впитана с детства, и я не мыслил иного, чем быть в обществе и бороться за общие цели справедливости.

– Оказывается, – неожиданно повернул Учитель, – кроме нашего привычного понимания немыслимости жизни вне общества – существует и другая, расстрельная точка зрения. Для модерниста Набокова сама мысль об общественном служении или социальном пафосе литературы кажется кощунственной и недостойной искусства и художника. Если Чехов объясняет трагедию Ионыча тем, что жизнь прошла мимо, не затронув и не взволновав, – для Набокова здесь не может быть трагедии, ибо куда важнее внутренняя жизнь личности и субъективное ощущение счастья и состоявшейся жизни. Это иной подход. Марксизм возводил конкретное в абстрактное, а Набоков, наоборот, от абстрактного шел к конкретному, индивидуальности, личности. Мир обращается в мираж.

– Куда смотрят Органы? – прервал возмущенный Матвей. – И Роскомнадзор?

– Для вашего сведения, этого нарушителя закона о противодействии оскорблениям власти уже не привлечь, он давно умер. И у него взаимосвязь личности с историческими событиями выявляется с ничуть не меньшей остротой и драматизмом, чем у наших классиков.

– Как это? – удивился Марк. – Этот отъявленный индивидуалист?

– Его крыли все гуманисты, в том числе русского зарубежья, за разрыв с традицией. Герой Набокова, мол, просто не знает, что такое любовь. Страх отдать хоть каплю собственной индивидуальности другому человеку, страх пойти на подчинение себя предмету своей любви заставляет Набокова и его героя вообще забыть о любви. Почему? Прежде всего, потому, что любовь всегда таит в себе предательство, и человек, способный отдаться этому чувству, – погибший человек.

Похоже, так и есть, думал я. Учитель объяснял, что в центре набоковского романа может быть даже преступник, убийца – Гумберт Гумберт («Лолита»), который не встречает нравственного осуждения писателя, что приводило в отчаяние первых критиков. Но он интересен Набокову тем, что своим преступлением и своей безнравственностью противостоит внешнему диктату, пусть и в страшно уродливой форме – форме преступления.

Суть в том, что набоковская любовь к человеку связана с утверждением его права быть самим собой, без оглядки на кого-то, с уважением к личности. И с этой точки зрения Набоков был как раз русским писателем! В сущности, он отстаивал суверенитет частного человека, пытаясь своей судьбой, литературным и личным поведением показать возможность сугубо индивидуального бытия и в XX веке, когда, казалось бы, скверная действительность оставляет личности все меньше возможности для этого. Это продолжение и развитие глубинных основ русской литературной традиции с ее уважением к личности – с ее той самой любовью к человеку, которой так не хватало критикам Сирина.

Учитель заключил:

– В наследии Пушкина он нашел для себя завещание внутренней, тайной свободы и остался верен ей в литературе и в действительности, отрицая саму идею свободы внешней, социальной.

Меня поразило то, как объяснял Учитель. Я всю жизнь боролся с собой – именно в этой точке. Смутно знал, что я индивидуалист, норовлю влезть в общество с ногами, но прыгаю вокруг да около.

"Еще безмолвствую – и крепну я в тиши", – уверенно писал о своей юности Набоков. Только я не креп, а не созрел до сих пор. Боялся аборигенов на краю земли, занятых путиной, и своими бочками с соленой горбушей и икрой в оболочке, а в армии – некоего Васю Теркина в вонючей казарме, ядовито ерничающего: "Вот ты, профессор, скажи: отчего корова серит лепешками, а коза горошками?"

Вернее, это был не страх, а желание отстоять свою особость. Это не значит, что презирал людей! Нет, это было охранение моей личности, чего-то тайного, что нельзя обнажать никому. Мою искренность не поймут. У всех своя жизнь, всегда буду лишним для посторонних людей. Такова жестокость жизни.

Я жил духовно отдельно от внешней среды. А мир мой был – близкие люди, океан, утесы, куда я взбирался, чтобы смотреть в бездну, где океан слит с небом. Но люди забывают о небе, океане и утесах, тратя время на добычу пропитания и развлечения.

Да что говорить, разве не все мы живем отдельно, по принципу Набокова? Вон, наша соседка по квартире добрейшая 90-летняя Катя сидит одна в квартире (дети переженились и разъехались), переживает собственные недомогания и тревогу за детей, и ничего не знает о тревогах внешнего мира, даже фамилию президента. Да и сами граждане нашего общества, надо признать, отнюдь не отличаются от других народов, – те еще индивидуалисты. Взгляните, как ведут себя люди в быту. Отъявленные эгоисты, похлеще Набокова!

Но, вот что странно, мы не хотим принять Набокова. Общество не принимает персону-нон-грата, как Овидия и Данте. Однако кто изгоняет? Общество, или те, кто делит дивиденды?

Но я сопротивлялся такой свободе личности Набокова. Нет, не туда он идет, нам не по пути!

Меня вернул к беседе Матвей:

– Это черт знает, что! Жить в обществе, и быть свободным от общества нельзя.

– Никак, Ленин? – восхитился Учитель. – Можно, можно быть и в обществе, и быть свободным от него! Должно же быть в гражданине что-то свое, чистая свобода от насилия общества. Тайна.

– Вы же говорили, что нет чистой свободы, ее связывает любовь, делая человека истинно свободным!

Учитель улыбнулся.

– Одно другому не противоречит.

Он закончил:

– То, о чем мы говорили на всех уроках, касается личности человека. Разговор о личности не имеет конца.


16


Последнее занятие было грустным.

Учитель преобразился, лицо его стало одухотворенным, на высоком лбу разгладились морщины. Он стоял, изящно изогнутый, как демон, в своем серебристом плотно прилегающем к телу костюме инопланетянина, без фирменного блейзера, на фоне ярко взошедшей луны, и нам показалось, что вокруг его лысины появился мерцающий нимб.

– Стартап закончен. Теперь продолжайте без меня. Надеюсь, вы уже не вернетесь в прежнее состояние. Вы будете апостолами, понесете в мир божественный луч спасения человечества.

– Были остолопами, стали апостолами, – вставил Марк.

Учитель внимательно оглядел нас.

– Кроме одного, кто предаст меня.

Мы с недоумением стали смотреть друг на друга. У всех были честные глаза.

Преломили хлеб, вернее, ели что-то вкусное, и пили чудесное красное вино, из подвалов энотеки Инновационного центра.

– Что ж, и нам придется валить, – загрустил Марк.

– Вам нельзя "валить", – сказал Учитель. – Валить – это бегство из реальности, истории в чистый миф, чистое время. Взгляд со стороны, из неучастия. Вы должны остаться здесь. Разбредаться, и зажигать свечу, хотя бы в детях.

– Хотя бы в детях, – экзальтированным тоном прошептал Матвей.


Вечером я вышел в сад, вошел из света фонаря в кромешную тьму. Было тихо, только ветер слабо шевелил ветки. Сухая листва зашелестела под моей струей.

Вдруг услышал слабый треск, словно кто-то осторожно пролезал через густой лес за оградой. Я застыл.

Услышал шепот:

– Чем-то знакомым потянуло. Это метан! Значит, здесь есть живое! Наличием аммиака определяют жизнь на планетах. Все они в сборе!

– Дурак! – заржал невидимый сосед. – Оттяни свой воротник! Это же твой родной запах.

Меня смертельно напугала непонятная речь. Я крадучись поднялся на веранду.

Внезапно раздался непрерывный звон сигнализации.

В комнате встретил Учитель-Маг, в своем серебристом костюме инопланетянина, спокойный и даже безмятежный.

– Нас обнаружили. Это Росгвардия. Не пугайтесь, вам ничего не будет. Помните, что я вам сказал. Вы – не остальные. Прошли настоящую тренировку, хотя и не взошли на вершину горы Сизифа. Прощайте.

Он пошел к двери и закрыл ее за собой.

Мы были в изумлении.

Послышался щелк больших кусачек. Это срезали рабицу забора.

Сад наполнился гулом голосов. К нам ворвался командир спецназа, с мужественным лицом и косыми складками, похожими на шрамы, с узко посаженными глазками. Он огляделся, поводя автоматом.

Мы вдруг поняли, что Учитель исчез. Как и когда успел?

Спецназовец шагнул в комнаты:

– Съехал с сатисфакции, – произнес он известный мем и выругался. – Что у вас за сборище? Где ваше божество? О чем говорили?

Мы подавленно молчали.

– О возвышении души! – доложил младший по званию.

Росгвардейцы заржали.

– Готовил из вас апостолов? Жизнь грубее, никаким апостолам не переделать. Перед нами выбор: вдарить – и победить, или лететь в рай, а им – в преисподнюю. А вы предатели!

Нас окружили. Странно, мне как будто врезали пощечину. Мое долгое равнодушие дало трещину. Во мне заново пахнуло революционным гневом.

Наконец, мы вышли к автозаку. Марк шутил, желая вызвать в гвардейцах эмпатию, но те находились за стеной своей правовой мощи, не утруждая себя слушать лопотание толпы.

____


Нас вызывал тот самый командир спецназа, с лицом в шрамах и узко посаженными глазками. Мы сбивчиво излагали то, о чем говорил Учитель, ибо там не было и тени чего-то непозволительного. Я сказал за всех:

– Это был настоящий человек, хотя и … идеалист.

– Твоего мнения об этом провокаторе не спрашивают! – грубо оборвал тот. Он хотел внушить страх.

– Почему не доложили о провокации? Где ваш патриотизм?

– Мы были на стажировке, а не на провокации. Вы видели приказ.

– Ваша школа, или как там… стартап, была не зарегистрированной, не законной. Чему там учили?

– Мы там научились быть ответственными за родину! – закричал гордый Матвей.

– У нас другие сведения. Ваш начальник уже уволен за халатность, хотя уверял, что не помнит, когда подписывал приказ. Мол, бес попутал. Кстати, никакой Голубой долины нет. Есть Сколково. И там такого профессора нет.

Мы были озадачены.

– Что он вам внушал?

– Эмпатию. То есть взаимность. Чего не хочешь себе – не желай другим. Глубокое понимание и снисхождение к их недостаткам.

– И к врагу? Предателю?

– Даже к нему.

– Если бьют по роже, подставь другую щеку?

Бухгалтер Петр примирительно сказал:

– Под мою ответственность: Учитель настоящий, не враг.

Спецназовец посмотрел на него и стушевался, неожиданно смягчил тон.

– Поймите, товарищ, сейчас не застой, что был недавно. Тогда мы все жили расслабившись. Разве вы не видите, что все это романтические фантазии? Иллюзия. Мы должны стоять на твердой почве. Сейчас без собранности, строгой дисциплины тела и духа не обойтись. Нам угрожают! Мир на грани. Сами понимаете, грядет священная война! Еще более грозная, чем когда-либо.

– Вы же ее и создали, – ляпнул Марк.

Тот налился кровью, но взял себя в руки.

– Мы защищаем интересы русского мира. Что же, отступить?

– Конечно.

Тот взорвался.

– Ну, ты и гад!

Он остановил поднявшуюся для удара руку.

– Сейчас не время разбираться, кто прав и виноват. Сейчас время мобилизации всех сил!

– И не время говорить о сложном? – спросил я.

– Вот именно! – прикрикнул спецназовец. – Речь военных! Она сужает все сложности до соблюдения строгой дисциплины. Для защиты родины.

Марк не удержался.

– Речь военных итак ограничивается словарем "Книжки солдата и матроса".

– Считаете ее тупой? – повернулся он к Марку сухим спортивным телом. – Пусть так. Зато целеустремленная, заточенная на победу.

– А у военных другого языка не было, – снова не удержался Марк. – Тупая ответственность за родину.

– Расхолаживаете? У нас есть великая идея. А у вас, и у них – мещанское существование только для себя, других идей нет.

– И не надо, – выпрямился я. Тот встал.

– Сейчас нужны не ваши озарения, а строгое выполнение Кодекса Корпорации: стать патриотом отечества. И немедленное выполнение приказов.

____


Наш Маг-Учитель, как Сизиф, не смог вытащить неподъемный камень на вершину, как и его ученики.

Командир Росгвардии обрушил наши воздушные замки. Что можем против лома? – думал я. – Что может искусство, гении прошлого и будущего? Кончается тем, что все вскарабкивания на вершину, блаженство открытия всего, – это лишь иллюзия. Ведь вся реальность – упорядоченная ирреальность, как говорил Сальвадор Дали. Спецназовец "опустил" нас к параше жестокой реальности.


Мы, новые апостолы, не могли принести родине и миру облегчения. Оказались слишком слабы перед угрозой все сокрушающей ядерной войны, могущей смести планету, и зачем тогда все усилия цивилизации? Зачем тогда все вершины, откуда видно все, когда не будет самого человечества?


17


Нас, апостолов, уволили с работы. Из-за нарушения Кодекса чести Корпорации. Остался только Юдин, даже с повышением – стал пресс-секретарем президента Корпорации.

А я ринулся в рискованные воды частного бизнеса, создал свое дело по лекалам нашего честного Учителя-Мага. И понял, что торгашество – не то, что думают с омерзением. Это свобода, риск, раскрытие всех интуиций в себе. А вот на государственной работе – не обязательно личное чувство ответственности за общее дело, ибо она перекладывается на всех.

У меня другие мысли: придут ли в этом месяце клиенты-предприятия, которые оплачивают наши услуги, позволяя нам жить. И как побудить их, прячущихся где-то в тумане необъятной страны, прийти к нам, ибо у нас нет рычагов давления, как у тех бюджетных организаций, которым все обязаны «отстегивать» за обязательные по закону услуги.

Но с моим новым делом началось то же, что и в Корпорации – ужасные катки экономики, давящие все лучшие побуждения человека. И хотелось, как в прошлом луддиты, сломать машину, перемалывающую все живое в человеке.

____


Марк ушел от радикалов в оппозиционной партии, основал газету. В ней писал о вреде иерархической устойчивости системы цивилизации, в которой все уровни, ступеньками, подчиняются более высшим, создавая пирамиду, в которой нет места свободной личности. Рассказывал об умирании «глубинки», на которой стоит пирамида.

____


Матвей вернулся в родное село, соскучившийся по семье и раскаивающийся. Он вдруг понял, что это и была его единственная гавань, где ему лучше всего, где не предадут.

В чудесном всплеске близости увидел ее прежней, юной, не видел ее расплывшейся, усталых пятен на лице, носа картошкой и седых прядей волос.

Жена встретила его странно.

– Откуда ты взялся, касатик? Мы тебя ждали, все глаза выплакали.

И вытерла фартуком уголки глаз.

– Я многое понял! Учился у великого человека.

Он стал обнимать ее крупное тело, зная – какой бы она ни была – аппетитной толстухой или постаревшей, со сморщенной кожей шеи или свисающими грудями, он все равно будет видеть в ней кристальную чистоту невесты и матери, и чувствовать в себе звонкую струю боли за нее, всегда будет любить.

Но она отстранилась.

– Я вышла за другого. Надо было семью кормить. Прости.

Он ничего не понял.

– А где доченька?

– Она в школе.

И запнулась.

– Она не хочет тебя видеть.

Он пал на колени, уткнувшись в ее платье, как Евгений Онегин. Она молча гладила его голову.

– Я другому отдана, и буду век ему верна.

Сказала, жуя толстыми губами, чтобы не заплакать. Матвей заплакал.

– Что ж ты, Мархутка, не дождалась?

И повернул прочь.

Кто может понять страдания человека, который вдруг осознал, что от него уходит самое родное, навсегда. Нет, не из-за смерти, а остается живым, но больше никогда не прильнуть к ее коленям.

Матвей ушел в церковь, слушал неумелые голоса искренних причитаний церковного хора перед притихшим народом.

Он стал звонарем, в раскатах колоколов воображал те хоралы древних христиан, которые прочитал в книге француза Гюисманса. «В полной тишине орган взял начальные аккорды, и ушел в тень, став лишь поддержкой летящим голосам. Послышалось медленное скорбное пение «Do profundis». Голоса сплетались снопами под сводами, срывались чуть ли не во взвизги губной гармоники, отзывались острыми токами бьющегося хрусталя».

В своей келье он писал «Откровение от Матвея», где косноязычным языком пытался пересказать заповеди Учителя-Мага, путаясь в богатстве его мыслей.

____


Бухгалтер Петр, не уволенный с работы из-за уважения к его несокрушимому народному добродушию, потерял свое всегдашнее равновесие. Его убивала несправедливость, и жестокость к митингующим на улицах. Надев очки, он «открыживал» красным карандашом непроработанные места в законоположениях, и писал предложения в различные инстанции.


***


Я всерьез занялся поэзией. Учитель так и не помог, я обнаружил, что в основном просиживаю над экраном компьютера впустую, вдохновение приходит очень редко, и как-то смутно возникают ущербные озарения. На вдохновение полагаться нельзя. Литература – это черная работа, ремесло, но лишь на высоком уровне эмоционального состояния изредка возникают озарения. Это не легкое воспевание дам средневековыми рыцарями, а потребность нового времени – осознание мыслящим человечеством своего единства, легкости уничтожения маленькой хрупкой Земли.

Слово стало неподъемным, тяжело ворочающимся в душе опытом. Оно выходило нелепым и несуразным. Из-под него проглядывало тусклое нанайское солнце, мерцающее, как нерпичья шкура.


Как скуден свет – затерянность нанайцев
В земле шаманских мифов и легенд!
И солнце на коврах упорной нации
Из шкуры нерпы, золотистых лент.

Жена смеялась над моими неожиданными выражениями и сопоставлениями вещей далеких одна от другой.

Она успокоилась, снова стала веселой и энергичной. Нашла цель! Но испугала меня – для нее этой целью стал я. Она обнимала меня, долго и неподвижно, и шептала в ухо:

– Вот так бы – вечно стоять.

Я прижимал ее за бедра. Она отскочила.

– Фу, все испортил!

– Я же духовно!

Она засмеялась, и мы развеселились.


Мне неизвестно, кто читает меня в интернете, – время настало перпендикулярным откровениям Мага, которые я усвоил. Что мне до читателей? Не знаю, но мне стало лучше, чем было раньше.

Ушло ли мое поколение, как прошло время шестидесятников? Странно, я не ощущаю, что мое время прошло. Записи в дневниках говорят, что проблемы общества остаются теми же, что много десятилетий назад.

А может быть, я слишком поздно определился, и потому совпал с приходом нового времени? Процесс изменения, тем более смены мировоззрения долог и незаметен, а не путем «катарсиса», как в художественных произведениях. И всегда остаются старые пласты – страха, затверженных бессознательных заповедей.

Но что-то изменилось в душе – чувствую, сил стало меньше. И все, на что была настроена моя судьба, – может быть, уже невыполнимо.

Жаль, что так коротка жизнь, не хватает времени ни на что. Хотел бы изучать науку о сильных и слабых взаимодействиях энергии, о космогонии, изучить язык программирования, для меня темного, как лес. Или создать свой рай в саду на даче, засадив невероятными разнообразными цветами и растениями, гармоничный, с организующими пространство высокими свечками туи, какого у нас с женой никогда не было. Но уже не успею.


Я знал, что больше никогда не буду одиноким в этом мире. Существуют иные, чистые человеческие стремления. Там, где гениями-энтузиастами создаются чудесные устройства, наподобие прибора Гюйгенса, которые, проникая сквозь непроницаемые оранжевые облака, вдруг обнажают хребты и долины Титана, спутника Сатурна, тоже открывшегося вблизи во всей красе своих кругов. Коллективные усилия стран осваивают Марс. Китайцы попытались посеять семена на обратной стороне Луны.

Может быть, из такой, но удобной для жизни планеты прибыл наш Маг. И наши новые приборы пронзят окутывающие ее непроницаемые облака и обнажат чудесные голубые долины страны, у которой аборигены ходят в постоянных озарениях, и не желают посещать нас, не умеющих даже удержать их надолго.

Какое все же наслаждение – уважать человека! – тосковал по человеку Чехов.

Стоит мне вспомнить слова Учителя: "Разве может порыв человека в исцеляющие миры быть иллюзией? Мечта не исчезает, и реальна, пока человек дышит. Она помогает жить", – и внутри оживает мир, становится иным, и ухожу во что-то безграничное, как океан детства.

Я чувствую, что теперь стал спокоен. Если даже буду умирать.


Оглавление

  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17