КулЛиб электронная библиотека 

Фарсы [Генри Филдинг] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Генри Филдинг Фарсы

Ю.Кагарлицкий. О фарсах вообще и фарсах Филдинга в частности

Фарс был началом комедии. Трудно найти иную драматическую форму, в которой комический элемент был бы так уплотнен, сконцентрирован, очищен от признаков какого-либо иного жанра. Эти неприхотливые сценки, служившие развлечением средневековому городу, предназначены только смеху. Сентиментальности они лишены начисто. Тем более — трагизма. Его нет и в помине. Жертва злобной чужой проделки — это для фарсера прежде всего жертва собственной глупости, а дураку не сопереживают. Над ним смеются. Сложные нравственные проблемы тоже не область фарса. На примере дурака учатся одному — не быть дураком. Никакой иной морали фарс не преподает, и выбор, который он предоставляет героям, весьма невелик — быть обиженным или обидчиком.

Фарс создан был средневековым городом и выразил что-то весьма существенное от его взгляда на мир. Мерилом человеческой ценности были активность, смекалка, умение постоять за себя. Фарс тоже иных критериев не знал и знать не желал. Равно как и особых психологических нюансов. Отношение к герою меняется, но лишь смотря по тому, преуспел он или потерпел поражение. Обошел другого — радуются с ним вместе, его обошли — смеются над ним. Ловкая прелюбодейка или ее муж, когда он сумел отыграться, школяр, перехитривший горожанина, или лукавый горожанин, обманувший и жену, и школяра, и тещу, и вообще всех на свете, поочередно переживают радость победы и горечь поражения.

Горечь, впрочем, весьма мимолетную, — в следующем фарсе они возьмут свое. Фарс — это заповедная область равных возможностей в обществе, весьма еще далеком от равенства. Фарс — это царство свободы в мире, который не пришел еще к самому понятию свободы, разве что к понятию «вольностей» — с трудом отвоеванных, но затем все-таки подтвержденных королевской властью исключений из общепризнанного состояния несвободы. В фарсе всякий полноправный участник бесконечно свободен — в области, правда, достаточно узкой: в плутне.

Полноправны здесь, впрочем, отнюдь не все. Феодалу, судье, всякому вообще представителю власти заказано кого-нибудь победить. Их удел — оставаться в проигрыше. Фарсы, по словам Плеханова, «всегда служили выражением взглядов народа, его стремлений — и что особенно полезно отметить здесь — его неудовольствий против высоких сословий»[1]. Да и горожанину лучше быть из того же города или хотя бы из города близкого по укладу жизни — в ином случае ему тоже не поздоровится. На юге Италии существовала, например, целая категория фарсов, названных кавайольскими — по городу Кава, жителей которого поголовно изображали простаками и идиотами.

Фарс отлично различает «своих» и «чужих». Иначе быть не могло. Он игрался для городской толпы, а она знала, кто свой и насколько.

Достаточно сложно дело обстояло с деревней. В этом отношении критерии у фарса не очень четки. Недавний выходец из деревни, сохранивший зачастую свои деревенские корни, относился к своей деревенской родне свысока. Он и свободнее их, и ученей, и куда уж сообразительней. Но не потому ли он так возвысился, что основа у него крепкая, мужицкая? Мужик, оп хваткий, он всякому делу научится, особенно если ему горожанин поможет. Правда, сама по себе патриархальная деревня — это, в изображении фарса, какой-то край непуганых дураков. Дураков этих тянет друг к другу, н они собираются вместе, образуя целые колонии не совсем уже человеческих существ. В немецкой деревне Фюзинген, о которой особенно любили рассказывать в Нюрнберге, не очень даже точно помнили, например, была вчера у соседа голова, когда они с ним в лес ходили, или ее давно уже не было... Но в знаменитом «Адвокате Пателене» мужик потерся немного в городе и всех перехитрил — и хозяина своего, и судью, и самого адвоката Пателена, который первый научил его, как сплутовать...

Да и не из деревни ли пришел сам фарс?

Мужик, переселившийся в город, не забывал захватить с собой и свое мужицкое лукавство и свои деревенские прибаутки. Но когда он, пообжившись на новом месте, начинал похваляться перед неотесанным деревенщиной своими городскими забавами, он, возможно, был по-своему прав. Городской учености фарс тоже кое-чем обязан. Традиции римской ателланы прочитываются в нем порой достаточно ясно. Да и сформироваться окончательно он мог только в городе, в обстановке карнавала и ярмарки.

Ярмарки издавна были пристанищем рассказчиков, фокусников, канатоходцев. Потом ярмарочную публику начали обслуживать уже целые актерские коллективы. Во Франции они появились в конце XVI века. Англия поотстала — там этого пришлось ждать еще целых сто лет. Но лишь постольку, поскольку речь идет о живых актерах, ибо Панч и Джуди (Джоан) разыгрывали свои домашние баталии уже с начала XVII столетия. Пришли они из Италии («Панч» — это сокращенное «Пульчинелла»), но скоро были в Англии как свои... Какой репертуар нужен был этим труппам, если не фарсовый?

Карнавал легко привязать к датам еще более ранним. Известно, например, что в Венеции его учредили специальным декретом 1296 года. Впрочем, много ли они дают, эти даты? И что значит «учредили»? Можно узаконить веселье, но не научить веселиться. Это народ умел сам. Ведь карнавал, по словам Гете, это «празднество, которое дается, в сущности, не народу, а народом самому себе». Он поистине всенароден. И неизменно действен. Здесь нельзя что-либо просто рассказать. Нужно все разыграть. Карнавал неизбежно перерабатывал всякую стоящую того побасенку в представление. Все, что тяготело к фарсу, теперь и на самом деле в фарс превращалось.

Основой подобного рода фарсов была небольшая комическая повестушка в стихах. Во Франции и в Англии ее называли фабльо, в Германии — шванк. Последний возник где-то в середине XII века и служил развлечением горожанам на протяжении добрых четырех-пяти столетий. Авторов он породил всенародно прославленных, таких, например, как будущий герой вагнеровских «Мейстерзингеров» Ганс Сакс (1494-1576). Этот нюрнбергский сапожник написал свыше шести тысяч произведений. Подобная цифра представляется, конечно, менее удивительной, если учесть, что прожил Ганс Сакс очень долго, а произведения писал очень короткие. Ганс Сакс не ждал, когда кто-то другой драматизирует его шванки. Он сам превращал многие из них в фастнахтшпили, масленичные представления.

Впрочем, шванк (как и фабльо) и сам по себе изначально был своего рода представлением. В условиях почти поголовной безграмотности мало кто мог его прочитать — надо было, чтоб его тебе рассказали, и рассказчик, естественно, предпочитал собрать вокруг себя как можно больше народа. А что лучше привлекает толпу, чем музыка? И шванк не просто читали вслух. Его произносили речитативом под музыку, а порой и просто пели. Так что драматизация шванка, совершавшаяся под пером Ганса Сакса, была, по сути дела, лишь качественно новым этапом процесса, начавшегося достаточно давно.

В Англии (скорее всего, не без участия оксфордских или кембриджских студентов) фабльо начало перерастать в фарс еще раньше. В латинской рукописи XIV века до нас дошел фрагмент английской «Интерлюдии о школяре и девице». Несмотря на сравнительную краткость отрывка (в нем лишь сорок два стихотворных куплета), содержание этой истории о неподатливой девице и школяре, сумевшем с помощью одной многоопытной женщины ее уговорить, мы знаем достаточно полно — интерлюдия эта основана на известном английском фабльо «Госпожа Сириц».

Другой путь драматизации комического сюжета лежал через «большую форму» средневекового зрелища — мистерию. На мистерию стекались огромные массы народа. Тысячи горожан — все, кто способен был передвигаться и мог оставить дела, — спешили пораньше занять места на площади, где разыгрывалась мистерия, терпеливо, с огромным интересом и верой выслушивали сотни тысяч стихов и восторгались постановочными эффектами. Городские цехи соревновались, какой из них лучше исполнит порученный ему эпизод. Правда, возникла мистерия не из городской самодеятельности. Происхождение у нее — церковное. Она идет от праздника «Тела Христова», установленного в 1264 году папой Урбаном IV. Однако, вынеся представление на улицу, церковь поневоле отдала его ей во власть. Оно было «захвачено» городом, сделалось, почти в такой же мере, как карнавал, «празднеством, которое дается... народом самому себе». Религиозность его при этом не пострадала, благочестие же — изрядно. Амбивалентное народное сознание ухватывалось за каждую возможность торжественное оттенить комическим, и вот уже почтенный Ной ссорился со своей не менее почтенной супругой, которая никак не хотела подняться на ковчег, а Каин вступал в перебранку со своим слугой — предком шекспировских шутов. Комические сценки, чем дальше, тем больше, разрастались, прослаивая под конец все представление. С этим боролись. Тексты старательно очищали. Но добились лишь одного. В пору расцвета мистерии, начиная со второй половины XV века, фарс отделился от нее, зажил своим умом. К этому, впрочем, вел и сам по себе художественный процесс. В развитом художественном сознании амбивалентность ослабляется, взаимопроникновение элементов становится не таким полным. Они начинают ощущаться как контрастные, потом в случае нужды разделяются.

Именно XVI век был временем, когда фарс созрел, приобрел завершенность, сделался главной формой городского увеселения. Во Франции шутовские общества вошли в такую силу, что одни короли прибегали к их помощи, другие, увидев в них опасность для власти, их запрещали. В славном имперском городе Нюрнберге тогда как раз и написал свои фастнахтшпили (числом — восемьдесят пять) Ганс Сакс. В Италии возникла отчасти из фарса, чтобы тут же его заменить, — комедия масок. Там пути развития были свои, непохожие, но результат очень близкий.

Англия тоже дала в это время известного мастера фарсов. Звали его Джон Гейвуд. Он был певцом при дворе Генриха VIII, участвовал во многих увеселениях и приобрел даже некоторое влияние в дворцовых сферах. Судьба то баловала его, то поворачивалась к нему спиной. Он породнился с Томасом Мором, женившись на его племяннице. После казни Мора он оказался в опале, зато с момента восстановления католичества при Марии Кровавой был осыпан милостями. Новые религиозные перемены заставили его эмигрировать во Фландрию, где он и умер. Этот мастер фарсов был, как видно, человек в вере твердый и во взглядах своих неуступчивый.

Называть Гейвуда «мастером фарсов» можно, впрочем, лишь исходя из позднейшей терминологии, когда французское слово farce — «фарс» (то есть «фарш», начинка) вытеснило все остальные. Современники же называли его очень по-разному. Гейвуд тоже слово «фарс» не употреблял. Он его безусловно знал (его произведения имеют не только английские, но и французские источники), но сам предпочитал называть свои произведения интерлюдиями. Слово это, означающее по-латыни «игра между», сделалось, впрочем, синонимом фарса не только в Англии. До нас дошли «Интерлюдии, или Междувброшенная забавная игралища» — семь маленьких пьесок русского театра первой половины XVIII века.

Гейвуд не был так плодовит, как Ганс Сакс. Он написал всего шесть интерлюдий, да и то первые три из них имеют с последующими мало общего. Это небольшие сценки (тоже ведь «игра между») вполне серьезного содержания. Но три последние («Четыре "П"», «Индульгентщик и монах» и «Веселая игра между Джоном, супругом, Джен Тиб, его женой, и сэром Джоном, священником») как раз и дали английскому фарсу на долгие годы имя интерлюдии. Они были полны действия, веселья, исполнены живой наблюдательности и написаны истинно по-английски — грубовато, но зато и необыкновенно выпукло.

Впрочем, так славно начавшаяся жизнь английского фарса оказалась в этом его воплощении очень короткой. Как ни странно, ему повредила победа Гейвуда. Его интерлюдии так удались, настолько зарекомендовали себя «культурным» видом искусства, что другой «культурный» жанр, в то время как раз зарождавшийся, — «правильная комедия», шедшая от Плавта и Теренция, — их не зачурался. Напротив, использовал. Фарсовые ситуации весьма ощутимы в обоих главных образцах этого молодого жанра «Ральфе Ройстере Дойстере» (1552 или 1553) Николаса Юдола и «Иголке кумушки Гэртон» (1556) Джона Стила. В результате фарс как таковой стал не нужен. Дальнейшая ситуация тоже сложилась отнюдь не к его выгоде. В Англии народная и гуманистическая культура тяготели к единству, «низкое» и «высокое» жило в добром согласии. Повод для громкого смеха давала и комедия и даже трагедия. Они включали в себя достаточное количество фарсовых элементов.

Это не значит, что фарса совсем не было. Просто существование он вел подспудное, в недрах других жанров. У Шекспира, например, фарсовых ситуаций — хоть отбавляй. Его герои любят подлавливать друг друга, причем проделки их далеко не всегда безобидны. Веселые шутки одних порой отливаются слезками для других. Для господ в «Тщетных усилиях любви» «вставной спектакль» — веселая забава. Для слуг, которых бьют за неудачное исполнение роли, — нечто совсем противоположное. Да и Мальволио из «Двенадцатой ночи» вряд ли так же наслаждался случившимся, как насмешники, его разыгравшие (несчастный, раздавленный Мальволио был одной из главных удач знаменитого бергмановского спектакля 1974 года). И все же отличия — налицо. За обиженными признается право на наше сочувствие, да и обидчик отнюдь не искал корысти. Он просто играл. Правда, иногда переигрывал... Как нетрудно заметить, фарс не просто жил в чужом доме, но устроился там уютно, как у себя. Более того — потихоньку менялся.

Потом, на время, английский фарс снова приобрел самостоятельность. Произошло это в период революции и протектората (1642-1660). Пуритане издавна ненавидели театр и теперь, оказавшись у власти, не замедлили с ним расправиться. Театры были закрыты, затем сожжены, актеры разогнаны. Единственной формой театрального зрелища остался фарс. Небольшие актерские труппы разыгрывали где-нибудь на рыночной площади провинциального городишка свое нехитрое представление и разбегались при появлении властей, спасая реквизит и рукописные копии пьес. Иногда убежать не удавалось, и этому обстоятельству мы в значительной мере обязаны сведениями о театральной активности во времена, когда театра в Англии не было.

Фарсы периода революции и протектората были изданы в 1662 и 1673 годах в сборниках Генри Марша и Фрэнсиса Киркмена. Большей частью они представляют собой весьма грубые отрывки из елизаветинских пьес, приспособленные для отдельного представления. Само собой разумеется, связано это было не только с переменчивыми судьбами фарса, но и с утратой ренессансного мироощущения. Бескорыстие шекспировских забавников казалось теперь чистой утопией.

Эти «фарсы-извлечения» (кстати, слово «фарс» как раз и появилось в Англии в то время, когда они были опубликованы) просуществовали недолго. После того как с приходом к власти в 1660 году Карла II театры были снова открыты, нужда в этих драматических поделках отпала. Фарсовый элемент мог спокойно вернуться в лоно большой пьесы.

И все же английский фарс приобрел вскоре устойчивую самостоятельность. Произошло это благодаря чему-то очень похожему на случайность. Внешним толчком послужило событие внутритеатральное. В 1682 году в Лондоне был создан монопольный театр Друри-Лейн. Тринадцатый год существования оказался для него роковым. Поссорившись с руководством, труппа в 1695 году почти целиком ушла из театра и основала собственную антрепризу. Следующие двенадцать лет были отмечены жесточайшей конкурентной борьбой. В ходе ее и было найдено дополнительное средство привлечения зрителей — одноактный фарс, даваемый после главного представления. Изобретательности для этого большой не потребовалось: подобное давно уже практиковалось во Франции. Теперь, если что и сдерживало театры в постановке фарсов, то разве лишь нехватка репертуара. Ее компенсировали эстрадными представлениями и переводами с французского. Последние дали дополнительный стимул развитию английского фарса. Благодаря им вошли в обращение новые положения и сюжеты, да и переводчики попутно набивали себе руку как драматурги: перевода в нашем понимании слова театр XVIII века практически не знал, все это более или менее переделки. Другой способ обогащения репертуара был на первый взгляд совсем банальный. Следуя практике периода революции и протектората, фарсы опять стали извлекать из старых пьес. Разница состояла в том, что н сама пьеса-первоисточник могла теперь спокойно идти рядом со своим фарсовым выкидышем. Так, например, в сезон 1709/10 года в театре Хеймаркет показывались в один вечер трагедия Чарлза Джонсона «Сила дружбы» и его фарс «Любовь в сундуке». Они были написаны предприимчивым драматургом на основе одной забытой трагикомедии.

Так продолжалось и много лет спустя после того, как война театров закончилась. Обстоятельства переменились, театры снова на какой-то срок слились, но на судьбу фарса это уже никак не повлияло. Сыграв свою роль в конкурентной борьбе, он закрепился в репертуаре потому, что удовлетворял потребностям художественного вкуса.

Дело в том, что уже с шестидесятых годов XVII века начинает постепенно складываться новая эстетическая ситуация. Середина этого столетия была временем наступления классицизма. Во Франции он добился наибольших успехов, дал великие имена. В Англии все обстояло иначе. Латинские влияния здесь заметно уступали место библейским. Англия была первой страной средневековой Европы, где Ветхий завет был переведен на родной язык, и классицизм не имел в ней прочной культурной основы. Однако и в этой стране он понемногу приобретает вес. Конечно, правило трех единств было на родине Шекспира не очень приемлемо, и опыты подобного рода, сколько б их ни хвалили «знатоки», зрителям радости не приносили. Но тем более выдвигалось на первый план другое классицистское требование — регламентация жанров. Люди второй половины XVII века и первой половины XVIII полны претензий к Шекспиру и одержимы стремлением помочь ему избавиться от его недостатков, прежде всего от смешения трагического с комическим. Тенденция эта оказалась очень стойкой, и еще Дэвид Гаррик, повсеместно провозглашенный «восстановителем Шекспира», решительно вычеркивал из его трагедий все, имеющее отношение к фарсам (что, впрочем, не мешало ему самому их писать). Так что предприимчивый Чарлз Джонсон, расчленивший старую трагикомедию и придавший самостоятельную жизнь двум ее компонентам, по-своему выражал веления времени.

Комедия, в отличие от трагедии, на первых порах держалась стойко. В период Реставрации она сохраняла еще эстетическую многоплановость. Правда, драматурги любили попрекать друг друга пристрастием к фарсовым ситуациям, но для себя судили иначе и от привычек своих не отказывались. В XVIII веке приходит, однако, и ее черед.

В 1698 году Джереми Коллпер выступил со своим знаменитым памфлетом «Краткий очерк безнравственности и нечестивости английской сцены». Якобит, сторонник свергнутой династии Стюартов, Коллпер мечтал доказать, что в скандальной безнравственности двора Карла II была повинна комедия, безнравственность эту изображавшая. Как ни странно, это ему удалось. Памфлет Коллиера вызвал широкую поддержку и у его противников — у повой протестантской верхушки Англии. Комедии было предписано очиститься от скверны. Тем самым, легко было понять, — и от фарса, ибо он и пес в себе скверну. Здесь людские сущности обнажались до предела. В результате фарс, а за ним следом и другие «малые жанры» отделяются от комедии. Раньше это не произошло, потому что эстетических стимулов оказалось недостаточно. Теперь прибавились политические.

Процесс разделения «правильной комедии» и «малых жанров» завершился уже в первой трети XVIII века. В 1722 году сэр Ричард Стиль с неожиданным успехом поставил сентиментальных «Совестливых влюбленных». В 1728 году Джон Гей познал триумф своей «Оперы нищего». Чистота новой «правильной комедии» (а она благодаря Стилю избавилась не только от фарса, но и вообще от смешного) отныне поддерживалась существованием рядом с ней целой колонии «нечистых» — репетиции, балладной оперы, бурлеска и, наконец, фарса.

Надо, впрочем, сказать, что «нечистые», будучи раз и навсегда изгнаны из приличного общества, не видели оснований соблюдать особую чистоту и по отношению друг к другу. Они перемешивались как могли. Балладная опера несла в себе следы своего родства с репетицией и бурлеском, бурлеск — с фарсом, фарс насыщался песенками, как балладная опера. При этом, однако, у них был свой табель о рангах. Выше всего стояла репетиция. Этот пародийный жанр вел свое происхождение от «Репетиции» герцога Бакингемского (1671), имел и другую знатную родню — «Рыцаря пламенеющего пестика» Бомонта (1610) и «Версальский экспромт» Мольера (1663), а в XVIII веке еще расширил свои права, покусившись на область политической сатиры. Балладная опера была из нуворишей, но успеха достигла такого, что заставила забыть о том, сколь недавно возвысилась. К тому же и политику она приняла правильную. Она не выдавала себя за аристократку (хотя, порывшись в своей родословной, могла бы указать на некоторое свое родство с английской оперой XVII века), напротив. В начале «Оперы» Гея на подмостках появлялся автор, рекомендовавшийся в качестве нищего, да и герои оказывались ему под стать — все больше разбойники, скупщики краденого и прочие обитатели дна. Конечно, они начинали порой говорить языком политиков, но отступления от правды здесь тоже не было — кому из сегодняшних людей не придет на ум выдать себя за вышестоящего?

Права на уважение требовал и бурлеск. Он, подобно репетиции и балладной опере, был связан с литературной и театральной пародией, а значит, принадлежал к достаточно почтенному кругу. Сам по себе термин был не очень ясен. Филдинг, например, считал «бурлеск» словом вообще нетеатральным и определял им литературную параллель сценическому фарсу. В жизни закрепилось, однако, иное словоупотребление. Бурлеском стали называть фарс на литературную или театральную тему, фарс-пародию, причем самым знаменитымбурлеском оказался «Мальчик с пальчик» того же Филдинга (1731) (полное заглавие: «Трагедия трагедий, или Жизнь и смерть Мальчика с пальчик Великого»). На добрую треть он был составлен из цитат из чужих трагедий, вызывавших, однако, совсем не тот эффект, на который рассчитывали их авторы.

И еще оставался фарс. Он был полнейшим парвеню. У других были знатные родственники. У него — никаких. Если он и потерся в хороших домах, то, как выяснилось, не по праву, и его оттуда с позором выставили. У других были связи с культурой. У него и этого не было. В театральной людской другие драли перед ним нос он же был на побегушках. Да и в театральном зале он прислуживал тем, кто попроще. Бурлеск был для партера и лож — для тех, кто способен оценить литературные и театральные параллели. Он — для галерки.

В этом своем качестве он тоже не остался без соперников. В лондонских театрах в эти годы необычайно укрепилась пантомима, нередко замещавшая фарс в качестве «дополнительного представления». Случилось так, что она лишила его одного из иностранных источников. Ситуации и маски комедии дель арте стали ее исключительным достоянием. Фарсу здесь удавалось поживиться очень немногим.

Как нетрудно заметить, ему если когда и везло, так только наполовину. Подъем малых жанров помог фарсу наконец-то приобрести самостоятельность и зваться собственным именем. Но этот подъем был так велик, жанров возникло столько, что его сразу же оттеснили на обочину. Столбовая дорога предназначалась для тех, кто покультурнее. Эпоха Просвещения не испытывала пристрастия к бездумному веселью.

Была и еще одна причина, мешавшая фарсу. Просветители боролись за живое искусство. Оно было для них средством исследования жизни. С его помощью они открывали новые, не запечатленные еще в писанном и произнесенном слове людские типы и формы человеческих отношений. Фарс же был наглядным отрицанием типического. Конечно, в свое время он тоже послужил типизации. Он возник не на пустом месте, и за каждым его образом стояла своя «натура». Но мера типизации оказалась излишне велика. Типическое возможно только на фоне индивидуального, а здесь индивидуальное уже просто исчезало. Персонажу фарса «неотчего подниматься к типу», он задан заранее. В крайности своих проявлений он неподражаем, недостижим, а значит, если взглянуть на дело с иной стороны, и невозможен. «Единственный в своем роде» — это отнюдь не «типичный». Напротив, его антипод. Фарс «масочен», даже когда его персонажи не носят масок. Просветители же мечтали видеть на сцене живые человеческие лица. Достаточно типичные, разумеется, но живые.

Только естественно, что борьба с маской в широком смысле слова становится одной из главных задач просветительского искусства. Ода ведется даже в самых трудных условиях, в Италии, например, где маска комедии дель арте давно уже сделалась главной формой народного художественного сознания. Гольдони возвращает маске приметы реального венецианского буржуа, юриста, врача, слуги. Маска индивидуализируется и начинает тяготеть к амплуа — куда менее жесткому, а потому и более емкому средству типизации. Во Франции тоже в середине XVIII века возникает очень сильная реакция против условных театральных типов. Дидро требует насыщения образа как можно большим числом социальных примет, в этом он видит залог его типичности. Вневременное должно было вернуться к времени, а тем самым к живому человеку, который, как известно, от времени очень зависит. Фарс же был одним из порождений внеисторического мышления средних веков. Просвещение не могло этого не почувствовать — его мера историзма была много выше.

Для англичан проблема стояла почти так же остро, как для итальянцев, и разрешить ее было немногим проще. Конечно, английский фарс почти не имел в предшествующие эпохи самостоятельного существования, но в этом-то и беда! Он так прочно внедрился в иные жанры, стал такой неотъемлемой их частью, что на протяжении веков формировал художественное сознание нации. Он был народен. Он нес в себе что-то очень существенное от «доброй старой Англии», а английские просветители, во всяком случае, такие, как Филдинг, меньше кого-либо склонны были отрицать свои народные корни. Фарс был квинтэссенцией комедии, а английское Просвещение было временем расцвета комического. Ведь Просвещение предприняло новое исследование мира. Оно училось разглядывать всякое явление вплотную, без пиетета, а именно смех, по меткому замечанию М. М. Бахтина, «обладает замечательной силой приближать предмет». Смех, пишет Бахтин, «вводит предмет в зону грубого контакта, где его можно фамильярно ощупывать со всех сторон, переворачивать, выворачивать наизнанку, заглядывать снизу и сверху, разбивать его внешнюю оболочку, заглядывать в нутро, сомневаться, разлагать, расчленять, обнажать и разоблачать, свободно исследовать, экспериментировать». Без комического Просвещению было не прожить. Когда его не хватало на сцепе, пальма первенства тотчас переходила к иным видам искусства — к сатирическим циклам гравюр Хогарта, «комическим эпопеям» Филдинга и Смоллетта. Комическое не довольствовалось малыми формами. Оно тяготело к «широким полотнам». Его гнали в дверь, оно лезло в окно. Оно придавало тонус веку, и без него было не обойтись.

Кому, как не молодому Филдингу, будущему автору «комических эпопей», «Джозеф Эндрус» (1742) и «Том Джонс» (1749), было поддерживать этот тонус?

Начал Филдинг с подражания комедии Реставрации. Принял он ее достаточно полно, причем от раза к разу его увлечение своими предшественниками все усиливалось. «Щеголь из Темпла» (1730) больше тяготеет к Реставрации, чем «Любовь в различных масках» (1728), а «Судья в ловушке» (1730) — чем «Щеголь из Темпла».

Этими тремя комедиями все, однако, и кончилось. Филдинг перешел в область «малых жанров».

При этом разрыва с традицией не было. Филдинг отказался от «правильной комедии» в манере Реставрации (потом, в «Томе Джонсе», он объяснит, что она умерла вместе с обществом, ее породившим), но не от того, что она способна была дать для «малых жанров», — не от ее фарсовых ситуаций, некоторой склонности к маске, фарсерской неспособности обуздать свой язык и многого другого. Да и новую «правильную комедию», сентиментализировавшуюся, утратившую чувство юмора, он абсолютно не принял. Она вызывала у него почти такую же реакцию, какую можно было бы ждать от кого-нибудь из драматургов Реставрации.

Впрочем, особого пиетета по отношению к своим коллегам, работавшим в области «малых жанров», он тоже не испытывал. Филдинг отнюдь не пришел в эту немирную область в качестве миротворца. Хотя и сам перед другими не спесивился. Создавая фарс, смеялся над фарсом, создавая балладную оперу — над балладной оперой. Инстинкт пародиста у Филдинга был очень силен. Он готов был всех пародировать, включая себя самого.

Первый же опыт Филдинга в «малых жанрах» сразу стал его триумфом. 30 марта 1730 года на сцене Малого Хеймаркетского театра был поставлен его «Авторский фарс». Весной и летом этого года он прошел сорок один раз, оставив позади любую другую пьесу, за единственным исключением «Оперы нищего». Шел он и весь следующий сезон, последний раз его сыграли в Хеймаркете 12 мая 1932 года. Успех «Авторского фарса» был так велик, что в Хеймаркете ввели даже для этого спектакля печатные билеты, продававшиеся заранее. Возможно, это было сделано во избежание несчастных случаев. Места в Хеймаркете не нумеровались, и до постановки «Авторского фарса» публика просто врывалась в зал и прямо по скамьям без спинок неслась к передним рядам.

Потом «Авторский фарс» еще несколько раз ставили в разных театрах, отдавая, впрочем, предпочтение второй его части — «Столичным потехам».

Несмотря на такой успех, Филдинг все же подверг свою пьесу в 1733 году основательной переделке. В этот год сменилось руководство театра Друри-Лейн, и молодой, хотя и весьма упрочивший за это время свою репутацию автор получил возможность поставить свою раннюю комедию на той самой сцене, которую раньше осмеивал. Он подчеркнул сатирические мотивы пьесы, написал новые сцены и вообще, сколько мог, применился к ситуации 1733 года.

Новый «Авторский фарс» поставили 15 января 1734 года. Этот его вариант был воспроизведен потом во всех публикациях. Он использован и в этом издании.

В жанровом отношении «Авторский фарс» определить достаточно трудно. Больше всего в нем было, пожалуй, от литературной и сценической пародии. Во всяком случае, в этом именно качестве он был в первую очередь оценен лондонской публикой. В нем осмеиваются и роман (миссис Чтиво), и трагедия, и опера, и пантомима. Но прежде всего «Херлотрамбо». Это слово очень многое говорило тогдашнему зрителю, хотя этимология его и смысл понятны были в те времена не больше, чем сейчас. Так называлась незадолго до того поставленная пьеса, тоже никому не понятная. Потом все сошлись на том, что автор ее, учитель танцев Сэмюел Джонсон (тезка и однофамилец знаменитого критика и лексикографа), был просто сумасшедший, но какое-то время лондонцы усердно ходили на нее, стараясь уразуметь, о чем она. Филдинг вдосталь поиздевался над удачливым графоманом. Он-то никак не стремился разглядеть смысл в бессмыслице — просто пародировал ее ц высмеивал. Конечно, сейчас кое-что пропадает. Тем, кто не видел «Херлотрамбо» — а к их числу принадлежат все, кто начал ходить в театр после 1730 года, — многое без комментариев непонятно. Но современники Филдинга и Джонсона были в лучшем положении, и они с удовольствием смотрели «Авторский фарс». Пикантность ситуации усиливалась еще и в силу того, что эта пьеса какое-то время шла в один вечер с «Херлотрамбо». Насколько зависел от этого успех «Авторского фарса», можно судить по тому, что в театре Друри-Лейн в позднейшей редакции он прошел всего шесть раз.

Впрочем, слово «фарс» появилось в заглавии не случайно. Если это пародия, то дорастающая до комического уровня фарса. Не меньше признаков фарса и в той части пьесы, которая тяготеет к быту. В «Авторском фарсе» мы найдем забавнейший комподиум характеров и ситуаций. Миссис Манивуд, сварливой квартирной хозяйке нищего поэта Лаклесса, мало этой роли, в какой-то момент она столь же увлеченно сыграет роль влюбленной старухи и подозрительной матери. Лаклесс выступит в роли непризнанного трагического поэта, отрицающего «малые жанры», а затем в роли автора кукольного представления, написанного им, как выясняется, еще раньше трагедии. В конце спектакля он появится перед нами еще и в образе своеобразного «мамамуши», причем, в отличие от «Мещанина во дворянстве», розыгрыша здесь никакого но будет. Во всяком случае, в пределах самой пьесы. Ибо публику, конечно, разыгрывают — смеются над ее любовью к неожиданным поворотам и счастливым концам. Словом, фарсовое начало служит неким общим знаменателем для всего, что есть в этой пьесе.

Правда, она у Филдинга положила начало не только фарсу. В пей есть элементы чуть ли не всех «малых жанров», в которых он потом работал. Но сам по себе филдинговский фарс большой эстетической однородностью не отличался и был открыт чужим влияниям. Да и размежевание между фарсом и другими драматическими формами, использовавшимися драматургом, осуществлялось отнюдь не по формальной линии.

Комедии Филдинга по праву считаются сатирическими. Мера его критичности по отношению к социальным и политическим институтам долго оставалась непревзойденной. Законопослушные драматурги и критики клеймили его. Правительство Роберта Уолпола приняло специальный закон «о театральных лицензиях» (1737), имевший целью прежде всего изгнать Филдинга из театра Хеймаркет, руководителем которого он к тому времени стал.

С фарсами Филдинга дело обстоит несколько иначе. Политической и социальной сатиры в них не очень много, дело ограничивается критикой нравов и осуждением предрассудков. Заключить из этого, что драматург уступает свои позиции, было бы, однако; неправильно. Филдинг в своих фарсах мало говорит об обществе, зато очень много о человеке, которого оно породило. А это — разговор достаточно серьезный.

В своих фарсах Филдинг затрагивает те же области жизни, что и Ричард Стиль в своих сентиментальных комедиях. Легкомыслие и рассудительность, заблуждение и прозрение, обманчивый блеск титула и скромная добродетель — вот их общие темы. Отличие в том, что в фарсе не положено чему-либо умиляться. Он предназначен для смеха. Даже тогда, когда герои в чем-то близки автору. В фарсе их достоинства должны пройти испытание плутней. Выдержат ли они эту проверку? Полностью — никогда. Качество, полезное герою в одних обстоятельствах, окажется губительным в других. Ум обернется глупостью, доброта — потакательством, разумная строгость — безобразнейшим самодурством. Фарс Филдинга не был отрицанием общепризнанных истин, но он был полнейшим неприятием их безусловности. Сентиментальная комедия слишком уж отдавала учительством, чтобы не вызвать в ответ бесшабашного озорства. А где больше озоруют, чем в фарсе?

Это не значит, конечно, что Филдинг принимал фарс в старом виде. Он его «исправлял» — приспосабливал к понятиям и правам своей страны и своего века. Филдинговский фарс грубоват, но отнюдь не в той мере, что фарс народный. Его герои «масочны», но маски сидят на них неплотно и открывают немало индивидуальных черт, да и сами по себе изготовлены хоть отчасти и по старым образцам, но в новое время. Филдинг «окультурил» фарс и обогатил его приметами современного быта и нравов. Он превратил его в нечто подобное «маленькой комедии», при этом — комедии куда более действенной и смешной, чем комедия сентиментальная, а значит, сохранившей больше примет своего жанра. От других «малых жанров» фарс тоже выгодно отличался своей близостью к комедии — он лишен был их клочковатости и репризности. Фарс, который был началом комедии, в XVIII веке по-прежнему обозначал собой некий центр притяжения комических элементов, был их сердцевиной. Добился этого прежде всего Филдинг. Предшественников у него в этом смысле немного (Колли Сиббер со своим двухактным «Школьником» и Джордж Фаркер с заимствованной у Лашапеля «Почтовой каретой»), да и обращение их к этому жанру было довольно случайным. Вот почему фарсы Филдинга при всей их немногочисленности так важны.

Правда, о том, сколько он их написал, можно спорить. Молодой Филдинг не был излишне педантичен в употреблении театральных терминов, да и само по себе слово «фарс» наполнялось в те годы, смотря по обстоятельствам, самым разным содержанием. Фарсом могли вдруг назвать какое-нибудь совершенно непохожее на фарс «дополнительное представление» (очевидно, просто потому, что благодаря этому афиша выглядела привлекательнее) и трехактную комедию, мера грубости которой превышала дозволенную. Все это породило изрядную путаницу, и нередко пьеса обозначалась no-одному на титульном листе и по-другому в авторском прологе или посвящении.

Что касается Филдинга, то почему он обозначил (или не обозначил) ту или иную свою пьесу как фарс, можно порой только гадать. Фарсом Филдинг назвал, например, маленькую «Эвридику», написанную в жанре репетиции и посвященную художественной полемике (иными словами, тяготеющую в этом смысле к бурлеску). Скорее всего, здесь сыграло роль то обстоятельство, что она предназначалась для «дополнительного представления», которое, как говорилось, принято было в иные периоды именовать «фарсами». И, наоборот, «Совратители», полные фарсовых ситуаций и образов, названы «комедией» — в них было три акта и они годились для «основного представления». В большинстве случаев, однако, фарсы Филдинга обозначены им в полном соответствии с их жанровой природой. Эти маленькие пьески мы и сегодня вслед за автором назвали бы фарсами.

Для времени, когда писал Филдинг, применение этого термина к иным из его пьес означало, впрочем, изрядную долю эстетического новаторства. Прежде всего это относится к «Подметным письмам» (1731). Фарс приобрел здесь уже столько признаков «маленькой комедии», что сделался почти неотличим от нее. Конечно, сюжет построен с той мерой жесткости, какая характерна именно для фарса. Здесь недопустимы какие-либо уходы в сторону, комическая суть каждой ситуации должна определяться сразу, на месте. В целях, преследуемых тем или иным героем, тоже сомневаться нигде не приходится — все заявлено изначально и с полной определенностью. Однако и здесь уже кое-что на привычный фарс непохоже. Для традиционного фарса хватило бы истории о том, как изобретательный горожанин написал от имени шайки разбойников письмо жене, чтобы заставить ее сидеть дома, а еще более изобретательная жена и это сумела обратить мужу во вред. Фарсу полагается одна интрига. Филдинг же вводит вторую, параллельную. У него не один, а два купца пишут женам одинаковые письма. Как легко понять, способов обмануть мужа тоже оказывается в два раза больше. Каждая из жен проделывает это по-своему, согласно своему характеру и разумению, а в результате и лукавства становится в пьесе по сравнению с прежним вдвое больше. К тому же этот сюжет разыгрывают люди вполне современные. Купцы живут — как купцам полагается — интересами биржи и города, жены их — вопреки тому, что купеческим женам положено, — нарядами, развлечениями и романами; они, в отличие от мужей, место свое знающих и весьма им довольных, пытаются усвоить понятия и нравы «высшего света». Смешно, конечно, но и осуждать их за это особенно не приходится — очень уж мужья у них скучные.

Словом, Филдинг представил картину нравов тогдашнего Лондона. Традиционности здесь, разумеется, хватает, но это не одна лишь традиционность фарса. В «Подметных письмах» усвоена уже и традиция комедии Реставрации, умевшей быстро ухватывать социальные типы и зло с ними расправляться.

Главный герой этой пьесы прапорщик Рейкл, которого, согласно тогдашним нормам вежливости, именуют порой капитаном, тоже сродни героям комедии Реставрации. Не всем, разумеется, ибо разнообразие типов в комедиографии этого времени было достаточно велико, но, во всяком случае, самым из них популярным — бесшабашным охотникам за жизненными благами и утехами. Правда, и здесь мы встречаем поворот специфически филдинговский — рядом с Рейклом ходит его alter ego Коммонс, совсем уже нищий, драный, вечно голодный, без царя в голове. Ему б только выпить да с кем подраться. Особенно сейчас, когда он догуливает свои последние денечки — беднягу сдают в священники! Два плана пьесы выдержаны с должной строгостью. Два типа купеческих жен — два типа гуляк. Но тем самым и различие между моносюжетным фарсом и комедией, для которой были характерны две параллельные интриги и персонажи, оттеняющие друг друга, еще более стирается.

Этот крен в сторону комедии показался, видимо, самому Филдингу чрезмерным. Конечно, приближение фарса к «маленькой комедии» было знамением времени, но и эстетическое различие между ними не мешало при этом сохранить, а в «Подметных письмах» фарс недостаточно еще обособился.

Позднейшие фарсы Филдинга точнее соответствуют своей эстетической природе.

Добился этого Филдинг очень скоро. По сути дела, уже следующий его фарс — «Лотерея» — отвечает требованиям, которые предъявлял к этому жанру XVIII век. Он моносюжетен, современен, парадоксален.

«Лотерея» была показана зрителю в январе 1732 года. Тогда в ней было всего две сцены. К 10 февраля Филдинг написал третью, где действие происходило уже непосредственно в лотерейном зале. Живости и остроты в пьесе еще прибавилось.

Начиная с «Лотереи» история фарсов Филдинга связана с именем актрисы, многое определившей в самой их структуре. Пришла она на сцену как мисс Рафтор, осталась в истории театра как миссис Китти Клайв (1711-1785). Успешным было уже первое выступление восемнадцатилетней актрисы — она играла Дорпнду в драйденовской переделке «Бури» Шекспира. Вскоре, однако, она оказалась в числе тех, кто пережил невиданный провал пасторальной комедии Колли Сиббера «Любовь в загадке». Публика свистела и выла от негодования, не стесняясь присутствия королевской семьи. Короткий срок спустя, впрочем, выяснилось, что к мисс Рафтор как таковой никто особых претензий не имел. Роли в комедиях Филдинга тоже помогли ей воспрянуть духом. Здесь ее таланты обнаружились во всей полноте, и Филдинг был первым, кто в полную меру их оценил. В предисловии к «Мнимому врачу», поставленному в тот же год, что и «Лотерея», он отнес успех спектакля за счет прекрасной игры молодой актрисы, а еще два года спустя предпослал новому своему фарсу «Служанка-интриганка» обширную хвалебную «эпистолу», ей адресованную. Мнение английских критиков XVIII века не разошлось с филдинговским. Самый авторитетный из них Сэмюел Джонсон вообще считал Китти Клайв лучшей актрисой, какую он когда-либо в жизни видел.

Китти Клайв «умела все», — во всяком случае, в пределах комедии. Это была актриса очень разнообразная, живая, умная. Джон Хилл, автор известного трактата «Актер» (1750), приводил ее в пример того, как можно разнообразить одну п ту же страсть применительно к непохожим характерам. О ее голосе говорили, что за пределами итальянской оперы другого такого не сыскать. Музыкальна и пластична она тоже была необыкновенно. С учетом данных этой актрисы Филдинг и писал начиная с 1732 года свои фарсы. Они непременно (за единственным только исключением «Совратителей», где Китти Клайв не играла) были насыщены музыкальными номерами, очень точно «вписанными» в действие. Обычно песни (как это принято в современном мюзикле) сами служили частью действия. Да и характеры героинь задумывались так. чтобы как можно полнее использовать возможности Китти Клайв.

«Лотерея», где Китти Рафтор играла прибывшую в Лондон провинциалочку Хлою, была пьесой «с подвохом». Тема ее была привычна, сюжет неприхотлив, а герои достаточно знакомы. Мошенник или парочка мошенников, друг другу подыгрывающих, столь же обычны для всякого рода комических произведений, как л деревенский житель в городе. Все это идет еще от средневекового шванка и фарса. Герои эти только преобразовывались, приспосабливаясь к разным временам и разным жанрам — к плутовскому роману, скажем, или к комедии. Филдинг привел их в соответствие со своим временем. Сделал он это очень удачно. Оба его мошенника выглядят вполне современно. Современна и провинциалочка, мечтающая выйти замуж за лорда. Но главная заслуга Филдинга все-таки не в этом. Он и от традиции вроде бы не отступал и вместе с тем заставил все зазвучать по-другому — глубже и ироничнее. Вечные герои-антагонисты комедии Реставрации — буржуа, занятый накопительством, и аристократ-расточитель, мечтающий поправить свои дела выгодным браком, — оказались в фарсе Филдинга родными братьями. Оба они аферисты и, хотя таланты свои прилагают в разных областях, при случае вполне способны друг другу помочь. Отдал Филдинг дань и сентиментальной комедии. Деревня, из которой сбежала легкомысленная Хлоя, рисуется в буколических тонах. Но — до поры до времени. Жених Хлои Лавмор, которому удалось сыскать ее в Лондоне, оказывается на поверку отнюдь не аркадским пастушком. Парень он хваткий, без предрассудков и перекупает свою бывшую невесту у мнимого лорда, словно телку на рынке. У него все по-простому. Утонченности в нем, конечна, искать не приходится, но зато он без фокусов и без обмана. Какой есть.

Как худо приходится сентиментальной комедии под пером Филдинга, становится, впрочем, по-настоящему ясно лишь тогда, когда оцениваешь в полной мере символ лотереи. Лотерейный зал у Филдинга не просто место, где удобнее всего собрать героев пьесы и распутать интригу. Это своего рода символ общества, где человека возвышают не добродетель и заслуги, а слепая удача да собственная оборотливость. Этот вот социальный подтекст и придавал значительность «Лотерее».

Притом — без всякой назойливости. «Лотерея» — фарс столь же умный, сколь легкий. Столь же определенный, сколь многоплановый. Столь же привязанный к конкретному времени и всем реалиям тогдашнего Лондона, сколь и «вневременной», сообщающий некую общую «правду о жизни». Чтобы передать все это на сцене, надо было очень точно ощутить непростую жанровую природу пьесы. Не сыграй Китти Рафтор свою героиню с такой до-подлинностью и иронией . — и фарс сразу бы расслоился на множество отдельных «планов». Но актриса правильно задала тон, и «Лотерея» завоевала успех — на долгие времена. Филдингу было теперь на кого надеяться.

Впрочем, только ли себе да хорошей актрисе обязан был Филдинг этим успехом? Нет, разумеется, «Лотерея» отнюдь не кладет начало какой-либо новой традиции, если говорить о комедиографии в целом. Этот фарс находит основательные опоры и в комедии Реставрации, откуда, как говорилось, заимствованы герои, и в балладной опере, начатой «Оперой нищего» Джона Гея. Здесь был тот же (правда, менее откровенный, но ведь после успеха Гея и так все было ясно) социальный «подвох», та же эстетическая усложненность, да и в чисто формальном смысле было много общего — откуда, как не от Гея, в конце концов, пришли музыкальные номера, раньше фарсу несвойственные? Однако, если отвлечься от комедии в целом и сосредоточиться лишь на фарсе, новаторство Филдинга становится очевидным. Филдинг обогатил фарс достижениями современной драмы и тем поставил его вровень со временем, сумев при этом не погрешить против его жанровой природы.

Другую опору Филдинг искал в творчестве драматурга, крепче многих других связанного с фарсовой традицией, — в творчестве Мольера. В этом отношении его снова не назовешь первооткрывателем. Мольер много значил уже для комедии Реставрации. Обращаясь впоследствии к другим французским драматургам, англичане тоже в известном смысле сталкивались с Мольером — его влияние на французскую комедиографию оставалось стойким на протяжении всего XVII и XVIII веков. Однако Филдинг и здесь в чем-то оказался оригинальным. Мольером он особенно увлекся в начале тридцатых годов, когда французские фарсы почти перестали переделывать. За добрые полстолетия было поставлено переделок шесть-семь, не больше. Две из них, однако, принадлежат Филдингу. Да и в других вещах, выходящих за рамки переделок, французское — мольеровское прежде всего — влияние у него очень заметно.

Мольеру многим обязаны «Совратители» (впервые поставлены 1 июня 1732 года). В этой пьесе Филдинг (хотя непосредственным поводом к ее написанию явилось совсем недавнее событие — разоблачение прелюбодеяний директора иезуитской семинарии в Тулоне) ориентировался на «Тартюфа» и отчасти на «Мнимого больного». На «Тартюфа» в первую очередь. Эта пьеса привлекала особое внимание англичан. Конечно, до викторианских времен было пока далеко и лицемерие не успело еще стать общественным бедствием. В XVIII веке, особенно в первой его половине, хамства было куда больше, чем ханжества. Однако опасность уже ощущалась, и написать «английского тартюфа» хотелось многим. Удалось это нескоро. В области романа пришлось ждать до середины века, точнее — до 1749 года, когда Филдинг написал в «Томе Джонсе» своего Блифила[2], в области драмы и того дольше — до появления в 1777 году шеридановской «Школы злословия» с ее Джозефом Серфесом, прямым блифиловским потомком. Однако эскизы делались издавна и, как показывает пример Филдинга, помогли в конце концов создать портрет весьма близкий оригиналу. «Совратители» и были одним из таких набросков. Весьма еще предварительным да и выполненным не на своем материале, а на чужом, иноземном. Но природу тартюфа, как видно, удается понять лишь на многих примерах. К тому же заодно усваивалась мольеровская техника фарсовой ситуации, очень Филдингу пригодившаяся.

Мольером Филдинг в это время занимался очень упорно. В 1733 году он переделал мольеровского «Скупого», а незадолго перед тем, в тот же год, что и «Совратителей», поставил под названием «Мнимый врач, или Излечение немой леди» переделку одного из фарсов Мольера — «Лекарь поневоле». Этот фарс, насыщенный по примеру «Лотереи» музыкой и песнями, был новым триумфом мисс Рафтор. В 1733 году Филдинг снова обратился к французской комедиографии. На сей раз он переделал пьесу Ж.-Ф. Реньяра «Неожиданное возвращение», основанную, в свою очередь, на сюжете Плавта. Эта пьеса (Филдинг назвал ее «Служанка-интриганка»), представленная на сцене 15 января 1734 года с Китти Клайв в главной роли, прошла с триумфом и завоевала популярность поистине необычайную. Это была уже вторая переделка реньяровского «Неожиданного возвращения». Но первая, анонимная, появившаяся в 1715 году, быстро сошла со сцены. Филдинговская же «Служанка-интриганка» на протяжении почти всего XVIII века составляла в Англии одну из основ фарсового репертуара.

Конечно, здесь снова сыграло немалую роль блестящее мастерство Китти Клайв. Театр во многом живет устным преданием, и успех или неуспех премьеры порой на многие десятилетия определяет судьбу той или иной пьесы. Но и собственные достоинства «Служанки-интриганки» никто никогда не оспаривал. Филдинг, перелицовывая Реньяра, сделал оригинальный ход: традиционную роль слуги, способного ради спасения молодого господина наврать с три короба, отдал женщине, и все зазвучало по-новому, словно только что найденное. Да и светские господа, объедающие и разоряющие купеческого сына, пришли в эту пьесу не из Франции. Ситуация была достаточно английская, люди тоже.

Последние два фарса Филдинга еще крепче привязаны к своему времени и своей стране. Это так называемые «фарсы о Люси». Первый из них — «Урок отцу, или Дочка без притворства» — был с огромным успехом поставлен в Друри-Лейне 17 января 1735 года и удержался на английской сцене до конца века. Судьба второго — «Мисс Люси в столице» — оказалась менее счастливой. Написанный в том же 1735 году, он попал на сцену в переработанном виде лишь семь лет спустя. Премьера состоялась 6 мая 1742 года в Друри-Лейн. Роль Люси снова исполняла Китти Клайв. Успеха, равного успеху своего предшественника, этот фарс, однако, не завоевал. Он и сейчас живет лишь рядом с ним, под его эгидой. Но компанию ему составляет достойную.

По общему признанию, эти два фарса у Филдинга — главные. На неискушенный взгляд они, конечно, могут показаться совершенными пустячками, пусть ладно скроенными. Но впечатление это обманчиво. И мера мастерства в них очень велика, и, что не менее важно, стоят они на глубоком и прочном фундаменте.

Дочка богатого арендатора Люси — наследница мисс Пру из комедии Уильяма Конгрива «Любовь за любовь» (1695). Правда, в каком-то очень далеком колене. Мисс Пру была одним из первых опытов разработки в комедии «естественного человека». Кроме «естества», в ней мало что было. Знаний — никаких, ума — не то чтоб палата. Из лесу вышла. Люси иная. Отец воспитал ее в полном незнании жизни, но кое-что она потихоньку от него все же ухватила. Поняла, во всяком случае, как неинтересно живет в деревне при папеньке и как интересно могла бы жить в городе со снисходительным мужем. Она «естественный человек» в том смысле, что ее восприимчивая натура не защищена разумом ни от каких искушений. Движимая первым импульсом, она способна как на достойный, так и на позорный поступок. Впрочем, достойные ее поступки никого умилить не могут, а недостойные — возмутить. Уж очень она проста. А тем и прелестна. С нее что возьмешь?

Такая героиня была для Филдинга — критика нравов совершенной находкой. Все модные заблуждения, что называется, «прилипали» к Люси, притом каждое из них — не настолько, чтобы тотчас же не уступить место другому. Можно было устроить целый парад пороков и предрассудков, не подвергая при этом сомнению цельность характера. Конечно, и сами по себе человеческие недостатки являлись на сцену не в виде каких-то отвлеченностей, напротив, в форме весьма конкретной и убедительной. Как полагается в фарсе.

В «Уроке отцу» их олицетворяют женихи Люси — аптекарь, учитель танцев, учитель пения, стряпчий, причем каждый из них предстает во всеоружии странностей и предрассудков, присущих его профессии. Здесь преобладает принцип маски. Правда, истолкованный совсем по-особому. Дело даже не в том, что эти маски вполне современны и всякий раз перед нами не условность, а тип, хотя и доведенный до предела. Важнее другое — это маски, что называется, «саморазоблачающиеся». Самое плохое в них — именно то, что они просто маски. Не люди. Скорей даже нелюди.

В Англии XVIII века таких людей величали педантами. Слово это вышло за пределы ученых профессий и приобрело очень широкий смысл. Нашел ему подобное применение журналист и драматург Джозеф Аддисон, который в издававшемся им совместно с Ричардом Стилем журнале «Зритель» посвятил педантам целый выпуск от 30 июня 1711 года. Аддисон называл педантами тех, кто целиком сосредоточен на своей профессии и вне ее не существует. От «военного педанта, — писал Аддисон, — круглый год только и слышишь, что о лагерях, осаде городов, дислокациях и битвах. О чем бы он ни говорил, все пахнет порохом: отнимите у него артиллерию, и о себе он не сможет сказать ни слова. С равным успехом, — продолжает Аддисон, — я могу упомянуть и педанта-законника, который говорит только о юридических казусах и цитирует заключения высшей судебной инстанции... Педант-политик весь обложен газетами... Короче говоря, только придворный, только солдат, только ученый — любой ограниченный характер становится педантичным и смешным». Да и только ли о профессиональной узости идет здесь речь? Разве «просто светский человек» не «педант»? «Лишите его театров, каталога известных красавиц и списка модных недомоганий, которыми он страдает, и найдется ли ему о чем говорить?»

Филдинга такие «частичные люди» раздражали до крайности. В «Щеголе из Темпла» он вывел на сцену целую семью педантов, преданных каждый своему делу, друг друга не понимающих, но 'Одинаково маниакальных и в этом смысле абсолютно друг на друга похожих. В «Судье в ловушке» у него появляется старый купец, до того увлекшийся политикой, что все простые житейские дела и заботы начинают казаться ему чем-то совсем не стоящим. Подобного типа герои мелькают у Филдинга и в других пьесах, а потом в романах. И тем не менее «Урок отцу» — произведение, где тема «частичного человека» особенно ощутима. Пространство здесь малое, и педанты буквально наступают друг другу на пятки. Считается, что «три» — первое число, дающее представление о множественности. Так вот, в «Уроке отцу» педантов даже не три, а четыре... Филдинг наглядно показал, что в борьбе против маски — образа устоявшегося, облинявшего, со стертыми социальными чертами — можно использовать тот же прием масочности. Надо только, чтоб маска вернулась к типу. И еще — чтоб знала свое место. Не претендовала на звание человека. Человек принадлежит жизни. Маска — узкой социальной прослойке.

«Мисс Люси в столице» построена по несколько иному принципу. Здесь люди не замкнуты в профессиях, не разделены на мелкие группки. Напротив, между ними обнаруживается нечто общее — склонность к пороку. Правда, грешат они каждый немного на свой манер — купец no-одному, дворянин по-другому. Один лицемерит, другой нагличает. Один расплачивается чистоганом, другой все норовит взять в долг — женщину тоже. Но в основе-то — одним миром мазаны. Стоит вспомнить, впрочем, что женихов из «Урока отцу» тоже что-то заставило собраться в один день и час в доме своего престарелого родственника. Какие они ни разные, деньги любят одинаково. Итак, деньги и женщины — только-то всего и находится общего у персонажей «Мисс Люси в столице».

Стоит ли определять это словом «общечеловеческое»?

Филдинг уверен, что нет. Это не про них.

В фарсах этого молодого сатирика уже начинают понемногу формироваться черты героев, которым это слово больше под стать. Это нищий драматург Лаклесс, выросший в семье торговки устрицами, простецкий молодой сквайр Лавмор, лакей Томас, служанка Летиция. От героев сентиментальной комедии они отличаются необычайно — не только тем, в какой форме выражают свои мысли, по самими мыслями, а заодно и поступками. Идеальны ли они, если мерить по строгой мерке? Нет, конечно. Но зато естественны и человечны. Спустя полтора-два десятилетия Филдинг заставит читателя полюбить своего Тома Джонса при всех ошибках, которые тот совершил по незнанию, и прегрешениях, на которые пошел из нужды и любопытства к жизни. Полюбить не за что-нибудь особенное, а за доброту, естественность, прямодушие. За то, чему и полагается больше всего быть в человеке. В своих фарсах он тоже отдает симпатии людям простым, без затей. Людям как людям. Привлекательным своей натуральностью. Они куда лучше тех, кто живет, если можно так выразиться, не своей, а чужой жизнью — гоняется за модой, видит себя только лишь глазами окружающих, говорит не человеческим языком, а профессиональным. Все эти люди и нелюди так густо заселяют мир филдинговских фарсов, приходят в отношения такие активные и напряженные, что делают эти «маленькие комедии» сколком с жизни, где, как известно, тоже есть люди и нелюди, вынужденные, к взаимному неудовольствию, общаться между собой — порой очень активно. Сколком, конечно, очень своеобразным, с пропорциями сдвинутыми, акцентами подчеркнутыми. Однако тем самым и интересным. В фарсах Филдинга мы восхищаемся не только своеобразием фигур, но и мастерством, с каким они нарисованы, не только забавными положениями, но и превосходной их разработкой. У этих фарсов кроме всех прочих достоинств есть еще одно — они смешные.

Достоинство не из последних. Ибо фарс, как известно, был началом и первоосновой комедии.

Авторский фарс с кукольным представлением под названием «Столичные потехи»[3]

Quis intquoe

Tam patiens urbis,

tam ferreus,

ut teneat se?[4]

Juv. sat. 1.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Персонажи фарса:
Лаклесс, сочинитель и постановщик кукольного представления.

Уитмор, его друг.

Марплей-старший[5], Марплей-младший[6] — комедианты

Маккулатур — книгоиздатель.

Монстр, Махом, Каламбур, Кляксс — стрикулисты-щелкоперы,

Индекс.

Джек, слуга Лаклесса.

Джек Пудинг.

Бантамец.

Директор театра.

Миссис Манивуд, квартирная хозяйка Лаклесса.

Хэрриет, ее дочка.

Первый поэт.

Второй поэт.

Третий поэт.

Четвертый поэт.

Автор.

Кошка.

Актриса.

Персонажи кукольного представления:
Констебль.

Сэр Джон Хватайх.

Богиня Ахинея.

Харон[7].

Книготорговец (Карри.)

Поэт.

Синьор Опера.

Дон Трагедио.

Сэр Фарсикал Комик.

Оратор[8].

Мсье Пантомим.

Миссис Чтиво.

Разроймогилл, пономарь.

Лодочник.

Некто.

Никто.

Панч[9].

Джоан.

Граф Образин.

Директор акционерного общества.

Вестник.

Сэр Джон.

Барабанщик.

Арапка.

МИСТЕРУ ФИЛДИНГУ ПО СЛУЧАЮ ВОЗОБНОВЛЕНИЯ «АВТОРСКОГО ФАРСА»; ПРИСЛАНО АВТОРУ НЕИЗВЕСТНЫМ ЛИЦОМ[10]

Когда, осатанев, к злословью страсть
Над всем, что есть, осуществляет власть,
Литературный сплин обрушить рад
Огульную хулу на всех подряд.
Ни пол, ни седина, ни даже трон
От злобы остроумцев не заслон;
И где защитник жертвы, где же тот,
Кто быть доброжелательным рискнет?
У нас хвалы исчезло мастерство,
И нелегко нам возродить его:
Кругом шипы без роз, и, преуспев,
Сорняк разросся, заглушив посев.
Я чту добро, но воин никакой,
И на порок я лишь гляжу с тоской;
И все же я могу воздать хвалу
Заслугам тех, кто неподвластен злу.
О Филдинг, бескорыстный дар прими —
Рукоплесканья чистые мои,
Летящие от дружественных рук
Не в честь твою, а в честь твоих заслуг.
С печалью и восторгом я смотрел,
Как гений твой, никем не понят, зрел,
Как нравы шлифовать стремился он,
Служить добру и улучшать закон.
Когда вошли в сегодняшний наш дом
Разврат и грех, каких не знал Содом,
И сам Вестминстер в силах перенесть
Постели брачной попранную честь[11], —
Твое искусство суд вершит само,
Мерзавцу ставя черное клеймо;
И уличенный строгой музой скот
В своем бесславье славу обретет.
Глядите, вот политик — человек,
Позорящий и нацию и век;
Кто стерпит, не моргнув, его игру,
Его остроты и его хандру?
А он — пример, какой убогий сброд
Держал в руках парламент и народ.
О, если б музу чутко слушал свет,
Она б сияла славою побед,
И смех, на негодяев ополчась,
Клеймил бы тех, кому мирволит власть!
Ах, все мечты! Уча других, пиит
Тишком сорвать награду норовит;
И потому на сцене суета:
Здесь видишь куклу, скрипача, шута,
По воле Ахинеи в фарсе тут
Граб-стрит и Двор друг друга палкой бьют[12].
Но все же честь поэту — потому,
Что хоть не сердцу служит, но уму;
Насмешлив он — о да! — но не сердит,
Дразня кривляку, Бейза он щадит[13],
И низкой злобы черные мазки
От чистых его песен далеки.
Чаруй же нас, о юноша, и впредь,
Учи сквозь пальцы нас на все смотреть,
Покуда не захочется судьбе
С улыбкою за труд воздать тебе;
А вдруг Уолпол[14], опекать мастак,
Тебя научит, что писать и как,
И награжден, доволен всем вполне,
Ты заживешь на радость всей стране…

ПРОЛОГ

Пугал театр и женщин и детей
Обилием трагических затей:
Она — рыдает, он, герой, — вопит,
Все дамы плачут,
Критик мирно спит.
Смерть, призраки, насилье без конца —
Все это ранит нежные сердца.
Когда актриса в пятисотый раз
Заплаканным платком коснется глаз,
Волнение проходит по рядам
И скорбь и грусть охватывают дам;
Когда, одет в сверкающую медь,
Актер в лицо вам примется смотреть
И, хмуря лоб, со вздохом говорит
О том, что был свободен древний бритт,
И ждет потом похвал, уставясь в зал, —
Какой бы зал британский отказал?
Как звери дрессированные, в лад
Вы хлопаете там, где вам велят.
Ваш суд — обряд; и ныне, как досель:
Случайно — мимо, и случайно — в цель…
Но к черту плач и прошлого дела!
Пора смеяться нынче нам пришла.
В те времена, когда был в моде шут, —
Сейчас, увы, его не встретишь тут! —
Совет дурацкий и тому шел впрок,
Кто б даже мудрым словом пренебрег.
Смех Демокрита — лучшая из школ,
От Гераклита автор наш ушел[15]:
Страданья, плач — не ко двору сейчас,
Цель фарса в том, чтоб распотешить вас.
В комедию и драму, в смех и плач
Давно уже рядились фарс и Панч;
И если в платье с барского плеча
Они людей смешили — сгоряча
Не отвергайте их, когда они
В своем обличье выйдут в наши дни.
Мы одобренья ждем, надежд полны;
Но даже если вы раздражены,
Посмейтесь, господа, хотя бы раз
Над теми, кто вас высмеет сейчас!

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Явление первое
Комната Лаклесса в доме миссис Манивуд.

Миссис Манивуд, Харриет, Лаклесс.

Миссис Манивуд. Вы мне все про пьесы да про театры, а я вам говорю — платите, мистер Лаклесс! От этих ваших обещанных бенефисов столько же проку, сколько от бесплатного билета в несостоявшейся лотерее. Довольно я ждала, хватит! Вот уж никак не думала, что пущу в дом поэта! Как я его не распознала под расшитым кафтаном!

Лаклесс. А разве под ним зачастую не скрывается бедность? Шитье да кружева — первые ее приметы. Так почему бы поэту не расхаживать в том же платье, что и придворному?

Миссис Манивуд. Вам все шуточки, а мне — слезки!

Лаклесс. Это как сказать. Ведь меня подпирает нужда, не вас. Вид-то у меня авантажный, но если вы не сжалитесь и по покормите меня нынче обедом, у меня совсем живот подведет.

Миссис Манивуд. Ну, это вам не грозит! Вы всегда получите обед, хотя вам для этого придется обойти все до единой окрестные харчевни. В первый-то раз вас охотно пустят, а во второй, думаю, вы сами не станете их беспокоить.

Лаклесс. И то верно. Только если вы меня выпустите из дому, черта с два я вернусь к вам обратно!

Миссис Манивуд. Заплатите, что задолжали, сударь, и гуляйте себе на здоровье.

Лаклесс. С радостью, сударыня. Принесите мне перо и чернила, и я тут же выдам вам вексель.

Миссис Манивуд. Что придумали! Да кто его учтет-то? Уж не тот ли книготорговец? У него, чай, векселей ваших скопилось не меньше, чем вашей писанины. Товар надежный — такой, видать, залежится и на полке, и в письменном столе.

Хэрриет. Ну зачем вы, маменька, так безжалостно его обижаете?

Миссис Манивуд. А ты уж, заступница, тут как тут. Ступай-ка лучше отсюда! Еще погубит тебя, часом, заместо расплаты. Сейчас же к себе! И запомни: если я еще хоть раз увижу вас вместе, я выкину тебя из дому.

Хэрриет уходит.

Явление второе
Лаклесс, миссис Манивуд.

Лаклесс. Отводите на мне душу сколько вам угодно, сударыня, только пожалейте бедняжку Хэрриет.

Миссис Манивуд. Ну да, все яснее ясного. Я давно догадываюсь, что вы с ней уже поладили. Ведь до чего подлый человек! Мало того, что три месяца в доме живет — гроша не платит, так он еще дочку мою погубить задумал!

Лаклесс. Я люблю ее всем сердцем. Я готов отдать ей все сокровища мира.

Миссис Манивуд. Как же! Да только где они, ваши сокровища?! А потому, пожалуйста, уж оставьте ее! Замки-то все ваши — воздушные! И чтоб вам поселиться в одном из них, так нет — ко мне пожаловали! Знайте: если вы когда-нибудь съедете (а я крепко надеюсь, что этого долго ждать не придется), я повешу на двери объявление пребольшими красными буквами: «Поэтов не пускают!» В жизни не видала такого постояльца! Пол весь залит чернилами, на окнах разные стихи понаписаны, а дверь того и гляди рухнет — так в нее кредиторы ломятся!

Лаклесс. Да пусть бы весь ваш дом рухнул к чертям, чтоб только и уцелела одна милочка Хэрриет!

Миссис Манивуд. Постыдились бы, сударь!…

Лаклесс. А я, сударыня, перенял вашу тактику. Плачу вам той же монетой.

Миссис Манивуд. Хоть какой бы заплатил, сударь!…

Лаклесс. Послушайте, хозяйка, ни одна разумная женщина не может потребовать больше того, что я сейчас сделаю: я предъявлю вам содержимое моих карманов, и, коли вам охота, забирайте все, что в них сыщется. (Выворачивает карманы.)

Миссис Манивуд. И не стыдно вам этак меня морочить! Нет, сударь, вы мне выложите все наличностью, если только у нас есть закон!

Лаклесс. Да, но как закон снабдит меня наличностью — вот в чем вопрос! Я сроду не слыхивал, чтоб закон набивал карманы кому-нибудь кроме стряпчих. Я уже говорил вам и повторяю опять, что расплачусь с вами из первых же денег. Я возлагаю большие надежды на свою пьесу. А покуда паше присутствие здесь мне помеха — еще, чего доброго, спугнете какой-нибудь из моих благородных замыслов. Я как раз собирался сочинить одну любовную сцену, и общество вашей дочери подошло бы мне сейчас куда больше вашего.

Миссис Манивуд. Сочинить! Сказали бы прямо — разыграть. Да вот беда — я помешала! Только знайте: я сама хочу устроиться наперед дочери.

Лаклесс. Вы сами?!

Миссис Манивуд. Да, сударь, я сама! Кто же не знает, что с тех пор, как помер дорогой мой последний муженек, у меня были выгодные предложения. Я могла взять стряпчего из Нью-Инна[16] или мистера Вдомберри, акцизного, а еще двух пасторов на выбор и одного лекаря. Так ведь нет, всеми пренебрегла — всеми!… Ради вас!…

Лаклесс. Ради меня?!

Миссис Манивуд. Нешто вы не видели доказательств моей страсти — да еще таких, от которых ущерб чести! (Всхлипывает.)

Лаклесс. Я, конечно, имел доказательства вашей страсти, и притом прегромкие, только я их приписывал не любви, а гневу.

Миссис Манивуд. А ведь то была любовь! Она самая, чтоб мне не сойти с места!

Лаклесс. Черт возьми! Это будет похуже, чем набег кредиторов!

Миссис Манивуд. Не можете расплатиться деньгами — заплатите любовью! А что я поступилась своей женской скромностью, тому извинением моя страсть. Пусть люди судят об этом как хотят, но если вы дадите мне сберечь весь мой достаток, я по гроб жизни буду вашей.

Лаклесс. Ой-ля-ля!

Миссис Манивуд. Это так-то ты принимаешь мое объяснение в любви, голь ты перекатная? Ну, ты об этом пожалеешь! Непременно пожалеешь, запомни мои слова! Узнаешь, как мстит женщина, когда ее оскорбили!

Лаклесс. Стану я жалеть, что от вас избавился!…

Миссис Манивуд убегает из комнаты.

Явление третье
Лаклесс, Хэрриет.

Лаклесс. Милочка Хэрриет!

Хэрриет. Я воспользовалась ее уходом и тут же к вам возвратилась.

Лаклесс. Ох, моя голубка, я еле живой!

Хэрриет. Что так?

Лаклесс. Да все от нее, от твоей матушки!

Хэрриет. Она что, никак не унималась и все вас бранила?

Лаклесс. Хуже, хуже!…

Хэрриет. Спаси бог, грозилась отвести вас в суд?!

Лаклесс. Еще хуже! Она грозилась отвести меня в церковь. Эта женщина великодушно разрешила мне, коли я стану ее мужем, записать весь ее достаток на нее самое.

Хэрриет. До чего великодушна, а?! И вы, разумеется, не устояли перед таким предложением?

Лаклесс. Гм. А ты что бы мне посоветовала?

Хэрриет. Уж конечно, взять ее в жены. Вы были бы прелестной парочкой, такой милой и любящей — загляденье! Да, не всякий день Гименей стряпает подобное блюдо! Уж то-то затейливое рагу — ее старость да ваша молодость, ее жадность да ваше мотовство, ее брань да ваши вирши!

Лаклесс. Но я говорю всерьез и от тебя жду серьезности. Ты же знаешь, как плачевны мои дела и как богата твоя матушка. Право, это будет весьма благоразумный поступок!

Хэрриет. Уж такой благоразумный, страх! (Смеется.) Люди скажут: «Господи милостивый, а мы и не знали, что у мистера Лаклесса столько благоразумия!» Подобный шаг заставит сразу позабыть о всех ваших прежних безрассудствах.

Лаклесс. Еще бы! Но, милочка Хэрриет, могу ли я решиться навсегда потерять тебя? Однако при том, как теперь обстоят наши дела, я не вижу возможности для нашего счастья. Что ж, буду утешаться тем, что сумел быть тебе хоть сколько-нибудь полезным! Поверь, все мое существо противится мысли о нашей разлуке. Будь я в силах жениться на тебе…

Хэрриет. О, я весьма вам признательна! Я, конечно, вам верю, можете не клясться!

Лаклесс. И ты так легко уступаешь благоразумию и готова расстаться со мной? Я бы не хотел, чтоб мое счастье покупалось ценой твоего.

Хэрриет. Благодарствуйте, сударь! И вы еще можете меня попрекать?… Нет, ваше тщеславие невыносимо!…

Лаклесс. Итак, я решился! Отныне, моя хозяюшка, я ваш!

Хэрриет. Погодите, сударь! Мне еще надо вам кое-что сказать. Вы мерзавец! И знайте: я это не в сердцах, я просто не понимаю, как я могла хорошо о вас думать, что за дура была! (Плачет.)

Лаклесс. Ха-ха-ха! Ну вот, попалась! Да неужто ты могла решить, милочка Хэрриет, что я все это всерьез?

Хэрриет. А вы, значит, не всерьез, да?

Лаклесс. Расстаться с тобой — сама подумай! Хорошенькая женщина меньше дорожит своей внешностью, а вельможа — властью, чем я тобой.

Хэрриет. Ах, как мне хочется верить в искренность ваших чувств!

Лаклесс.

Быть с тобою, Хэрриет,
Исступленно жажду я,
Тысячи преград и бед
Одолеет страсть моя!
Честолюбец влезет в ад,
Чтобы обрести почет,
А повеса для услад
Сотню миль пешком пройдет.
Что не сделает скупой,
Чтоб набить мошну свою!
Что не вынесет святой,
Чтоб по смерти быть в раю!
Всем рискну в своей судьбе,
Все исполню, ибо знай:
Для меня в одной тебе
Деньги, честь, услады, рай!
Хэрриет.

Сколько есть на свете бед
И препятствий — все, любя,
Одолеет Хэрриет
Для избранника — тебя.
Все кокетка сокрушит,
Чтобы оседлать успех;
Как ханжа не согрешит,
Чтоб святою слыть у всех!
Шлюхе, словно мухе мед, —
Экипаж шестериком,
И вдова на все пойдет,
Чтоб улечься с пареньком!
Я ж мечтаю лишь о том,
Чтоб со мной ты был, со мной:
Ты закон мой, ты мой дом
И карета шестерней!
Голос миссис Манивуд (из внутренних комнат). Хэрриет, где ты?!

Хэрриет. Я слышу трубный глас! Прощай! При первой же возможности я опять загляну к тебе.

Лаклесс. Прощай, моя прелесть. Держись и не сдавайся — будь примером для всех женщин!

Хэрриет уходит.

Явление четвертое
Лаклесс, Джек.

Лаклесс. Ну, что слышно?

Джек. Значит, был я, с позволения вашей милости, у милорда. Их светлость велели благодарить вас за любезное предложение прочесть им вашу пьесу, но, поскольку они страсть как заняты, просят их извинить. Еще был я у мистера Кибера[17], так тот вообще не дал ответа. А вот мистер Маккулатур сейчас сам сюда пожалует.

Лаклесс. Послушай, Джек!…

Джек. Что прикажете, сударь?

Лаклесс. Возьми там мою вторую шляпу и снеси ее в заклад.

Джек. Куда мы все носим?

Лаклесс. Ну да. А на обратном пути заверни в кухмистерскую. Так или иначе, но должна же голова помочь мне набить брюхо!

Явление пятое
Лаклесс, Уитмор.

Лаклесс. Тебя ли я вижу, дружище Уитмор?!

Уитмор. Меня, дорогой, меня.

Лаклесс. Ну как это мило с твоей стороны! Когда в наш век друг не бросает тебя в беде, это — нежданный подарок судьбы. А эта дама с некоторых пор не балует меня вниманием.

Уитмор. Зато, как мне ведомо, балует другая, и притом — с давних пор.

Лаклесс. Ты про кого?

Уитмор. Про ту, которая жалуется, что ты совсем ее забросил, — про миссис Лаввуд.

Лаклесс. Ты что, все еще к ней ходишь?

Уитмор. Забегаю иногда, когда выдастся часок. В дурном настроении я не могу обойтись без такой пищи, как столичные сплетни. Не всякая сводня так рьяно выискивает непорочных девиц, как наша знакомая — женщин с опороченной репутацией.

Лаклесс. По-моему, второе занятие куда пакостней.

Уитмор. А ты, я вижу, по-прежнему остаешься поклонником женщин.

Лаклесс. Женщин и муз — поэтому в кармане у меня ветер свищет.

Уитмор. Как, ты все еще не излечился от пристрастия к сочинительству?

Лаклесс. Сочинительство столь же неизлечимый недуг, как и подагра.

Уитмор. С той лишь разницей, что подагра — достояние богатых, тогда как поэзия — бедных. Во времена, когда ценятся просвещенность и утонченность и в почете остроумие, еще есть, черт возьми, смысл заниматься искусством. Но сейчас, когда предрассудки и борьба интересов подчиняют себе все на свете; когда просвещение в загоне, а остроумие непонятно; когда театры дают кукольные представления, а артисты распевают лирические песенки; когда столицей правят дураки — головой преуспеяния не добудешь! А уж если ты не можешь не писать, пиши всякий вздор, пиши оперы, пиши разную Херлотрамбу[18], учреждай молельни и проповедуй с кафедры несусветную чушь, — и ты всегда встретишь поддержку. Живи своими мелкими заботами, блуди и сквернословь, а если услышишь, что тебе рукоплещут, знай: тебе самое место в тюрьме, и не в карете бы тебе кататься, а ехать в повозке к месту казни!

Лаклесс. Что-то ты больно разгорячился, мой друг!

Уитмор. Виной тому моя дружба к тебе. Я не в силах спокойно слушать, как дураки (хуже того — кретины!) насмехаются над тем, кто мне дорог. Наблюдать, как какой-нибудь бесталанный субъект, который в Китае номер бы с голоду, не умея изготовить и простейшей игрушки, с важным видом покачивает своей пустой башкой, отвергая то, в чем ни черта не смыслит! Или когда женщины из пустого предубеждения против неизвестного им, но порядочного человека готовы оспаривать что-то, о чем и слыхом не слыхали. Если все же, вопреки моим доводам, ты решил заняться сочинительством, заведи себе патрона, сводничай при каком-нибудь титулованном ублюдке, пой ему дифирамбы и приписывай ему ровно столько добродетелей, сколько у него пороков. В этом качестве ты, возможно, обретешь поддержку его милости, его милость привлечет к тебе внимание столичного общества, и тогда пиши себе, пока хватит сил, вздор ли, дело — все сойдет!

Лаклесс. Ты, по-моему, слишком беспощаден к людям. Разве нельзя преуспеть в нашем обществе более достойным способом?

Уитмор. Скажи лучше — общепринятым. Солдаты и костоправы живут войной, адвокаты — людскими распрями, придворные — налогами, а поэты — лестью, не так ли? По мне, есть только две полезные профессии — земледелец и купец: первый выращивает для нас плоды на своей земле, второй — привозит их из-за моря. И как раз эти две профессии величают у нас низкими и презренными, а все прочие — славными и почетными.

Лаклесс. Но прошу тебя, уйми свой злой язык и посоветуй лучше, что мне делать.

Уитмор. Позволь, ты же молод и исполнен энергии, а в столице тьма-тьмущая разных богатых вдовушек.

Лаклесс. Но я уже помолвлен.

Уитмор. Тогда женись! Надеюсь, ты был не столь безрассуден, чтобы выбрать себе какую-нибудь нищенку?

Лаклесс. Увы, я поступил именно так. И притом я люблю эту девушку столь нежно, что не променял бы ее даже на вдову Крёза[19].

Уитмор. Тогда ты конченый человек. Из брачных цепей не вырвешься! Нет, видно, ты родился под несчастливой звездой. Мало того, что ты пристрастился к этим девяти оборванкам-музам, ты еще и жену себе подыскал им под стать.

Голос Марплея-младшего (снаружи). Пусть носильщики портшеза прибудут за мной к Сент-Джеймсскому дворцу[20]. А впрочем, пусть лучше подождут здесь!

Уитмор. Это еще кто такой, черт возьми?!

Лаклесс. Очень важное лицо, ничем не хуже гвардейского капитана.

Явление шестое
Лаклесс, Уитмор, Марплей-младший.

Марплей-младший. Приветствую разлюбезного мистера Лаклесса! Мое вам нижайшее почтение, сударь! Видите, дорогой, какую вы имеете надо мной власть. Я являюсь по первому вашему зову, хотя сейчас меня дожидаются при дворе несколько вельмож.

Лаклесс. Я весьма вам признателен. Понимаете, мистер Марплей, я сочинил трагедию и хочу предложить ее вашему театру.

Марплей-младший. Так пришлите ее мне, и я выскажу вам свое о ней мнение. Если только она поддается переделке, я охотно приведу ее в надлежащий вид.

Уитмор. Как вы сказали, сударь: поддается переделке?

Марплей-младший. Ну конечно. Переделки всегда на пользу! Как бы хороша ни была пьеса, без переделки она не годится.

Уитмор. Очень странная мысль!

Марплей-младший. Вы когда-нибудь сочиняли, сударь?

Уитмор. Нет, сударь, бог миловал!

Марплей-младший. Что ж, сударь мой, воля ваша. Когда вы надумаете сами сочинить пьесу, вы поймете, что она нуждается в переделках. Возможно, вам это покажется удивительным, сударь, но я переделывал и Шекспира.

Уитмор. Отчего же, и его можно.

Марплей-младший. Вот именно! Посмотрели бы вы, что приносят, — не прожуешь! А мы, сударь, придаем этому сырому материалу нужную форму и лоск. Это чистое заблуждение, будто пьесу создает автор. С таким же успехом можно говорить, что картину создал продавец красок, а одежду — ткач. Мы с отцом, сударь, все равно что поэтические портные. Ко всякой новой пьесе мы подходим, как портной к материи: начинаем ее резать — кроить и перекраивать, сэр, чтобы сделать ее впору нашей столице, — мы ведь лучше всех знаем ее вкусы. Ведь поэты, между нами говоря, полные невежды!

Уитмор. О, не слишком ли, сударь?! Мистер Лаклесс может принять это за обиду. К тому же, как я понимаю, вы тоже некогда баловали столицу своими творениями.

Марплей-младший. Вы понятливый человек, сударь, и точно выражаете свои мысли. Да, я, как вы изволили догадаться, тоже однажды совершил вылазку на Парнас, так сказать, помахал крылышками над Геликоном. Больше меня там не застанут! Понимаете, у лондонских зрителей есть какое-то предубеждение против нашего семейства. Они провалили мою пьесу и даже не посовестились, а надо бы! Из моей пьесы можно было сделать полдюжины романов! Она не походила на комедии Уичерли[21] и Конгрива[22], где для приманки публики знай себе сыплют остротами, и каждый их только и ждет. У меня бы даже самый придирчивый критик ни одной не сыскал. Мой диалог был незатейлив, прост и натурален и не содержал ни единой шутки. Кроме того, сударь, в пьесе была любовная сцена, исполненная такого неподдельного уныния, что исторгла бы слезу из каменного сердца. И все же они освистали мое творение! Что ж, они освистали самих себя! Больше я не буду для них писать. Не буду!…

Уитмор. Поимейте жалость к столичной публике, сударь.

Марплей-младший. Не уговаривайте, сударь. Я покончил с сочинительством. Все! Разве что меня к этому принудят!

Лаклесс. Но это будет непросто, дружище!

Марплей-младший. Конечно, сэр. Хотя надо же кому-то сочинять оды.

Лаклесс и Уитмор (вместе). Ха-ха-ха! Ваша правда!

Лаклесс. Так вернемся к моей трагедии, мистер Марплей.

Марплей-младший. Мой родитель, кажется, сейчас в театре. Дайте мне свою пьесу, мы с ней ознакомимся. Но сперва я должен заехать к одной молодой особе. (Кричит.) Эй, кто там?! Кликните моего лакея! Пусть к крыльцу подадут портшез. Ваш слуга, господа. Caro vien[23](Уходит, напевая.)

Уитмор. Право, редкостный экземпляр! Второго такого, пожалуй, не сыщешь.

Лаклесс. Да? А что ты в таком случае скажешь об этом?

Явление седьмое
Лаклесс, Уитмор, Маккулатур.

Лаклесс. Мое вам почтение, мистер Маккулатур!

Маккулатур. Мне передали, что у вас ко мне важное дело.

Лаклесс. Да, мистер Маккулатур. Я хотел бы кое-что вручить вам. У меня для вас есть пьеса, мистер Маккулатур.

Маккулатур. А она уже принята к постановке, сэр?

Лаклесс. Нет еще.

Маккулатур. Вот как! Тогда погодим разговаривать о ней, сэр! Пьеса — тот же вексель: ничего не стоит, если не обеспечена платежами. Впрочем, и в этом случае — бабушка надвое гадала. К тому же театров у нас развелось предостаточно, а артистов-то не хватает, вот и выходит, сударь, что пьесы — товар убыточный. А вы кому ее думаете предложить — актерам или владельцам патента?[24]

Лаклесс. Ну конечно, актерам.

Маккулатур. Это вы правильно поступаете. Только ведь не всякая пьеса, идущая на театре, годится и для нас. Пьесы-то бывают для постановки и для чтения.

Уитмор. В чем же тут различие?

Маккулатур. А как же, сударь! Те, которые для постановки, целиком зависят от умения исполнителей, а посему неважно, есть в них какой смысл или нет. А вот те, которые для чтения, — совсем другой коленкор: тут уж надобны и остроумие, и мысли! Их я называю «существительными», поскольку они сами от себя зависят. Ну а пьесы для театра — те «прилагательные»: без шутовства актерского и разных ужимочек в них не больно-то много углядишь.

Уитмор. Весьма научное определение, что и говорить!

Лаклесс. Так послушайте, мистер Маккулатур: дадите вы мне под пьесу пятьдесят гиней авансу[25]?

Маккулатур. Пятьдесят гиней? Пожалуйста! Я с охотой их дам, коли вы представите мне обеспечение. А так — за пьесу и пятьдесят гиней! Да я б, сударь мой, и пятидесяти шиллингов за нее не дал.

Лаклесс. Вы что, черт возьми, смеетесь, что ли?!

Маккулатур. И пятидесяти фартингов[26] бы не дал, так-то! А вы захотели — пятьдесят гиней! Да кто вам даст при вашей-то репутации?

Лаклесс. Эй, Джек, выведи отсюда этого почтенного джентльмена и спусти его с лестницы!

Маккулатур. Вы об этом пожалеете, сударь!

Джек. А ну, сэр, выметайтесь, слышите?…

Маккулатур. Помогите! Убивают! Я обращусь в суд!…

Лаклесс. Ха-ха-ха!

Маккулатура выгоняют.

Явление восьмое
Лаклесс, Уитмор, миссис Манивуд.

Миссис Манивуд. Это еще что за галдеж?! И впрямь, куда как достойно, мистер Лаклесс, поднимать в моем доме такой шум!

Лаклесс. Коли он вам не по вкусу, вы без труда поднимете еще больший. Стоит вам заговорить, сударыня, и уже, кроме вас, никого не будет слышно, ручаюсь вам!

Миссис Манивуд. Похвально выражать обо мне такие суждения! Любой сосед подтвердит, сударь, что я всегда была самой что пи на есть тихой женщиной во всем приходе! И в доме-то у меня не слыхать было шума, покуда вы не вселились. Все жили в любви да в ладу! А от вас неудобство всей округе! Когда водились у вас деньжата, так у меня каждый божий день, ни свет ни заря, в двери стучались разные кучера да носильщики портшезов. А как не стало у вас чем платить, дом осадили кредиторы да бейлифы[27] — до ночи сторожат. А еще этот проходимец, ваш слуга! Я ему, собаке, задам, я с него шкуру спущу!… (Уитмору.) Я, сударь, рада, что вы слышали, как он меня оскорбляет!

Уитмор. Конечно, сударыня, я слышал, как он несправедливо с вами обошелся.

Входит Джек и что-то шепчет хозяину.

Лаклесс. Прости, Уитмор, я покину тебя на минутку. (Уходит.)

Явление девятое
Миссис Манивуд, Уитмор.

Миссис Манивуд. Так-то, сударь! Небось все уже позабыли, какого цвета у него денежки, сударь.

Уитмор. Что ж, весьма прискорбно. А нельзя ли полюбопытствовать, сколько он вам задолжал? Дело в том, что он наказал мне с вами расплатиться.

Миссис Манивуд. Кабы это всерьез, сударь!

Уитмор. А я не шучу, поверьте.

Миссис Манивуд. Очень это мне приятно слышать, сударь! Вот счет, который я ему предъявила утром. Я всегда знала, что мистер Лаклесс — человек честных правил, а не повезти может каждому. Я в сомненье никогда не брала, что, как появятся у него деньги, он заплатит! Что толку вымогать у человека деньги, когда их у него нет? А ведь у многих такая мода, только я ее не одобряю.

Уитмор. Вот ваши деньги, сударыня. А расписку отдайте мистеру Лаклессу.

Миссис Манивуд. Очень я вам обоим признательна, сударь! Ну прямо подарили вы мне эти денежки, я ведь завтрашним утром сама должна такой же вот долг отдать. Был бы мистер Лаклесс маленько порассудительней, так лучшего жильца и желать нечего! Я скажу вам прямо: человек он приятный и доброго нрава.

Явление десятое
Лаклесс, Уитмор, миссис Манивуд.

Лаклесс. Что-то не помню, чтоб с этих губ слетали подобные слова.

Миссис Манивуд. Ха-ха-ха! Изволите шутить! Ха-ха-ха!

Лаклесс. Послушай, Уитмор, кажется, ты наделен даром противоборствовать ведьмовским козням. Ты можешь утихомирить бурю! Право, я скорей поверил бы, что возможно остановить в полете пушечное ядро, чем унять ее брань.

Миссис Манивуд. Ха-ха-ха! (Уитмору.) С ним не соскучишься, сударь! И всегда-то он придумает какое-нибудь сравнение!

Уитмор. Ну, я откланиваюсь, Лаклесс. Скоро опять тебя навещу.

Лаклесс. Приходи поскорее, прошу тебя. Ты водворил в доме такой мир и спокойствие, каких я просто не помню.

Явление одиннадцатое
Лаклесс, миссис Манивуд, Джек.

Миссис Манивуд. Ой и чудак же вы, мистер Лаклесс: ну к чему такие сценки при посторонних?!

Лаклесс. Посетители удалились, и теперь, как водится у супругов, мы можем снова поносить друг дружку на чем свет стоит.

Миссис Манивуд. Так-то вы мне отплачиваете, сударь?!

Лаклесс. Да я заплачу, сударыня, ей-богу!

Миссис Манивуд. Зачем же я буду вперед брать, сударь! И вообще, не надо мне от вас никакой платы. Коли придется вам жить здесь весь квартал — а, надеюсь, так тому и быть, я и фартинга с вас не спрошу!

Лаклесс. Ой-ля-ля! (В сторону.) Сейчас опять заведет про свои чувства! А я предпочел бы целый год быть предметом ее ненависти, чем полчаса — предметом любви.

Миссис Манивуд. Отчего это вам вздумалось устроить мне этот сюрприз с деньгами? Отчего не сказали, что собираетесь заплатить?

Лаклесс. Как же не говорил?!

Миссис Манивуд. Ну да, говорили про пьесу и про всякую другую ерунду, а словом не обмолвились, что велели этому джентльмену заплатить мне. И до чего милый, добрый да приятный господин, благослови его бог! А вы такой чудак, прямо страх!… Но в душе вы человек честный, я ему так вас и описала, он сам это, без сомнения, подтвердит.

Лаклесс (в сторону). Ага! Я догадываюсь, в чем дело! Видно, я сдержал слово, еще не давши его. (К Манивуд.) Он заплатил вам серебром или золотом?

Миссис Манивуд. Одним чистым золотом!

Лаклесс. У меня там в спальне куча серебра, тоже от него. Окажите мне любезность — обменяйте ваше золото на мое серебро! Вам с ним в лавке будет сподручней.

Миссис Манивуд. Почту за удовольствие, сударь.

Лаклесс. Джек, тащи сюда мешок номер один! (К Манивуд.) Пожалуйста, сосчитайте деньги, сударыня, и выложите сюда на стол.

Миссис Манивуд. Да их и считать не велик труд! Малая горсточка, бог свидетель!

Лаклесс забирает деньги.

Джек. Сударь, мешок до того тяжелый — мне его не втащить.

Лаклесс. Тогда хватай эту тушу и волоки вон!

Миссис Манивуд. Что вы затеяли?!

Лаклесс. Расплатиться с вами в спальне, только и всего!

Миссис Манивуд. Негодяй, мерзавец! Да я присягну, что вы меня ограбили, и вас обоих повесят, оглоеды проклятые! (Убегает.)

Лаклесс (ей вслед). Теперь вопи сколько хочешь! (Затворяет за ней дверь.) Джек, кликни карету! А сам, слышишь, вскочи на запятки и отправляйся со мной.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Явление первое
Театр.

Лаклесс, Марплей-старший, Марплей-младший.

Лаклесс (читает).

«Пускай меня томят печаль и страх!
С тобою — где бы ни был — я блаженен.
С тобою даже грозная скала,
Где на снегу людских следов не сыщешь,
И та глядит, как в первый день весны».[28]
Марплей-старший. Постойте, сударь! Пожалуйста, еще раз!

Лаклесс (читает) . «Пускай меня томят печаль и страх!»

Марплей-старший. «Томят печаль и страх…» — нет! Куда лучше: «Меня берет отчаянье и страх!» А теперь посмотрим вторую строчку. «С тобою — где бы ни был — я блаженен». «Где бы» — в этом звучит какое-то сомнение. Давайте так: «С тобою я везде, всегда блаженен». Здесь уже нет никакого вопроса, а есть полное утверждение. Читайте дальше, сударь!

Лаклесс. «С тобою…».

Марплей-старший. У меня блестящая идея!

«С тобою даже голая доска,
Где надписи единой не отыщешь,
И та цветет, как рынок Ковент-Гарден»[29].
Лаклесс. Но рынок-то при чем?!

Марплей-младший. А как же! На Ковент-Гарденском рынке всегда продают первые овощи.

Лаклесс. Чудовищно!

Марплей-старший. Успокойтесь, сударь, читайте дальше!

Лаклесс.

«Леандра:
О, мой Хармонио, тебя ли слышу я!
И соловью с тобою не сравниться!
А грудь твоя — подушки мягче нет!
Дыханье сладостно, я пью его нектар;
И рядом с ним Фалернское вино[30]
Теперь мне будет горечью казаться».
Марплей-младший. О, здесь и выпивка, и закуска, и музыка, и приглашение ко сну!…

Лаклесс. Он ей отвечает.

Марплей-младший. Но послушайте, сударь…

Лаклесс.

«Дай мне обнять тебя, прижать к груди!
О час весны! О вечное блаженство!
Тебе, Фортуна, я прощаю все
За то, что мне Леандру подарила.
Ликуй, душа, и в жилах, кровь, кипи!»
Марплей-старший. Пожалуйста, еще раз две последние строчки.

Лаклесс. «За то, что мне…» (читает две последние строчки.)

Марплей-младший. «Ликуй, душа, и в жилах, кровь, кипи!» Вот это прекрасно! Даже мне не удавалось написать лучше. Только знаете…

Лаклесс.

«Моя она! Умолкни, глас судьбы,
Сулящий мне иных блаженств награды!
Ничто пред ней все россыпи и злато,
Которыми природа так богата.
Леандра мне дороже всех чудес,
Сокровищ всех и всех даров небес!»
На этом заканчивается первый акт, и, мне думается, такого еще не видела наша сцена.

Марплей-младший. Надеюсь, и не увидит.

Марплей-старший. Давайте, сударь, вернемся к строчке! «И рядом с ним Фалернское вино…» Объясните мне, сударь, что это за вино? Я никогда про него не слышал. Я бываю в лучших домах столицы, и, водись на свете такое вино, я бы непременно его попробовал. Токай я пил, пил Лакримэ, а про Фалернское и слыхом не слыхивал, черт возьми!

Марплей-младший. По-моему, это из того винограда, папенька, что растет на вершине Парнаса.

Лаклесс. Неужели, мой дражайший знаток?! Тогда вы, конечно, уж никак не могли его пробовать.

Марплей-старший. А может, мы лучше скажем так:

«И рядом с ним вино из стран не наших
Теперь мне будет горечью казаться».
Лаклесс. Сударь, я эту поправку не приму.

Марплей-старший. Тогда мы не поставим вашу пьесу. В таком виде она не пойдет, сударь, и не старайтесь!

Лаклесс. Но объясните, в чем порок моей пьесы!

Марплей-младший. В ней нет ничего, что меня бы растрогало или вызвало бы мое восхищение.

Лаклесс. Тогда поищите такую, которая будет вызывать ваше восхищение. Прощайте! (Уходит.)

Явление второе
Марплей-старший и Марплей-младший.

Марплей-старший. Ха-ха-ха!

Марплей-младший. Каково ваше мнение о пьесе?

Марплей-старший. Насколько я понимаю, могла получиться стоящая вещь. Но я твердо решил: коли город не хочет моих шедевров, он и чужих не получит. Пусть сидит на прежней диете.

Марплей-младший. Но ему уже в горло не лезет!

Марплей-старший. Ничего, силой запихнем!

Марплей-младший. Я бы очень хотел, папенька, перенять эту вашу способность, потому как другого наследства, очевидно, мне ждать не приходится.

Марплей-старший. Что ж, сынок, это богатство не хуже коринфской меди[31]! И коли я не в силах оставить тебе золота, то хоть, с божьей помощью, приобщу к делу. Поверь, оно ненадежней любого наследства. Золото ты бы мигом растранжирил, а это обеспечение вечное — оно останется при тебе до гроба.

Марплей-младший. А что нам делать с тем фарсом, который вчера освистала публика?

Марплей-старший. Опять сыграть его завтра вечером. Я успел шепнуть нескольким знатным особам, что это отличная вещь, и не намерен отступаться от своих слов. Посмотрим, кто кого: публика ли первой устанет свистеть или мы — слушать ее свист.

Марплей-младший. Да пропади она пропадом, эта публика!

Марплей-старший. Верно, сынок, я того же мнения. Но скажи, что ты сделал с той комедией, которую я вручил тебе третьеводни, — она еще, помнишь, мне понравилась?

Марплей-младший. А то и сделал, что вы приказали: возвратил ее автору.

Марплей-старший. Молодец. Поскольку ты сам писатель и человек, по-моему, весьма к этому делу пригодный, в твоих интересах задерживать всех стоящих авторов и всячески выдвигать тех, кто никуда не годится.

Марплей-младший. Что-то у меня появился страх перед сочинительством. Ведь все, что я ни писал до сих пор, освистывали.

Марплей-старший. Это потому, что ты не так брался за дело. Весь секрет писательства состоит в том, мой мальчик, чтобы откопать какую-нибудь старую пьесу и подать ее под другим названием или, взявши новую, — изменить имя автора.

Марплей-младший. Кабы не эти проклятые свистки!…

Марплей-старший. Безобидная музыка, сынок! Право, совершенно безобидная! И потом: стоит к ней попривыкнуть, и она уже не волнует. Я, к примеру, человек закаленный!

Марплей-младший. Я тоже попривык.

Марплей-старший. У меня достаточно мужества. Эти тщеславные молодые артисты страсть как охочи до хлопков, а, сказать по чести, это всего лишь пустой звук, и ничем он не лучше свиста. Так что, если кому посвистеть охота — приходи и свисти себе на здоровье, только сперва выложи мне за это три шиллинга.

Оба уходят.

Явление третье
Комната в доме Маккулатура.

Махом, Кляксс и Каламбур сидят за отдельными столами и пишут.

Махом. Черт возьми, я соображаю не лучше коровы, хотя во мне от нее ни кусочка! Я уже два дня как не обедал, и все же у меня такая тяжелая голова, словно я олдермен или лорд[32]. Во мне сейчас присутствуют все стихии. Голова тяжелая, точно налита водой; карманы наполнены одним воздухом; в животе будто огнем жжет от голода; платье грязное-прегрязное, а ведь грязь — та же земля.

Кляксс. Одолжите мне своего Биша[33], мистер Махом, никак не придумаю рифму к слову «волна».

Махом. Ну хотя бы: «полна», «верна», «луна», «слона». Тут простейшее окончание. Оно у меня на странице по четыре раза встречается.

Кляксс. Нет, это все не подходит.

Махом. Тогда используйте какое-нибудь слово, кончающееся на «ма» или «па», Я никогда не гонюсь за полным созвучием. Последняя буква совпадает, и ладно! Прочитайте строчку.

Кляксс. «Непостоянен, словно ветер и волна…».

Махом. А дальше у вас про что?

Кляксс. Я сам не знаю, смысл куда-то улетучился. Наверно, что-то про непостоянство.

Махом. Могу ссудить вам стих — он вполне подойдет. «Непостоянству нет предела, нет конца». «Конца» — «волна» — отличная рифма!

Кляксс. Для середины поэмы сгодится.

Махом. Конечно, для середины поэмы все сгодится! Выложите наперед двадцать хороших строчек для приманки, и покупатель возьмет с дорогой душой.

Каламбур. Послушать вас, мистер Махом, так поэт руководствуется тем же, что и торговка устрицами.

Махом. Черт бы вас подрал с вашими сравнениями; у меня даже слюнки потекли! Давайте, ребята, прервемся немножко и послушаем песню мистера Каламбура.

Каламбур. В животе у меня пусто и в глотке тоже, одно слово — труба!

Махом. Вот и трубите!

Каламбур (поет).

Жалок человек такой,
Что работает башкой
И за деньги пишет для господ!
Сочинитель — это шут! —
Так горланит глупый люд,
Стоит только ему вылезти вперед,
Стоит только вылезти вперед.
Да, его не в добрый час
Кляча старая — Пегас
Вознесла на водопой — на Геликон[34];
Все равно не будет впрок
Поэтический поток —
Утолить, увы, не в силах жажду он,
Утолить не в силах жажду он.
Да и как до высоты
Донести ему мечты,
Коль не двинуть ни рукой и ни ногой?
Как любезным быть ему,
Как сверкать его уму,
Если бродит он голодный и нагой,
Если он голодный и нагой?
Явление четвертое
Маккулатур, Махом, Каламбур, Кляксс.

Маккулатур. И не стыдно вам, джентльмены! А работать кто будет? Вам, мистер Каламбур, неплохо бы помнить, что о тех пор, как вы напечатали свое «Письмо другу в деревню», прошло уже две недели. Упустите время для ответа! Этак ваш ответ появится, когда про письмо все забудут. Мое правило — печатать полемику, пока к ней не остыл интерес. Были у меня такие сотрудники, которые утром писали памфлет, в середине дня отвечали на него, а вечером публиковали ответ на этот ответ.

Каламбур. — Да я гоню, как могу, сэр, только за оппонента писать труднее: у него ложная позиция.

Маккулатур. И ни чуточки не труднее. Как раз наоборот. Я знавал литераторов, предпочитавших эту работу всякой другой: в ней ведь талант свой можно проявить. А ну, дайте взглянуть, что вы тут настрочили. «При всем моем уважении, к тому, что высказал мой остроумный и просвещенный оппонент в своем «Письме другу в деревню»… Превосходно, сударь! Кроме того, это должно повысить интерес к памфлету. Диспутирующие авторы всегда для начала рассыпаются в комплиментах своему противнику, как боксеры, которые сперва целуются, а потом начинают бой. Доделывайте поскорей! Ну а вы, мистер Махом, состряпали вы уже убийство?

Махом. Да, сэр, убийство я уже состряпал. Сейчас сочиняю предваряющие его нравственные рассуждения.

Маккулатур. Отлично. Так что через неделю чтоб было мне привидение!

Махом. А какое привидение вы желаете, сэр? В прошлый раз было бледное как смерть.

Маккулатур. Ну а в этот раз пусть будет окровавленное. Мистер Каламбур, вы пока можете отложить работу над тем некрологом: оказывается, наш друг поправился. А покуда составьте мне проспект Лексикона мистера Бейли[35], от начала до самого конца по пять листов еженедельно[36]. Если вы не знаете, как это делается, можете воспользоваться проспектом словаря Беля[37]. Здесь подойдут те же выражения.

Входит Индекс.

А, мистер Индекс, ну, что новенького?

Индекс. Я принес вам счет, сэр.

Маккулатур. Что здесь у вас? За эпиграф, «Risum teneatis amici»[38] для дюжины памфлетов, по шесть пенсов за штуку, — шесть шиллингов. Шесть пенсов за «Omnia vincit amor et nos cedamus amori»[39]. Еще шесть пенсов за «Difficile est satyram non scribere»[40]. Гм, гм! Всего: за тридцать шесть латинских эпиграфов — восемнадцать шиллингов. За столько же эпиграфов на родном языке — один шиллинг девять пенсов, а за столько же греческих — четыре. Целых четыре шиллинга! Да, дороговато нам обходятся эти греческие эпиграфы!

Индекс. Если вам удастся раздобыть дешевле хоть в одном из наших двух университетов[41], берите задаром!

Маккулатур. Да нет же, я сейчас с вами расплачусь. И не забудьте, что к завтрашнему утру мне потребуются для памфлетов две крамольные фразы на латыни и одна моральная сентенция по-гречески.

Каламбур. Мне тоже понадобятся две латинские фразы, сэр. Одна — на страницу четвертую, где превозносится законопослушание, а вторая — на страницу десятую для панегирика в честь свободы и собственности.

Махом. Привидение тоже не отказалось бы от какого-нибудь изречения, если вы соизволите выделить ему таковое.

Маккулатур. Ладно, давай на всех!

Индекс. Я непременно подберу, сударь. А вы, сударь, не откажите в любезности отпечатать мне пять сотен проспектов и столько же квитанций. Вот взгляните!

Маккулатур (читает). «Проспект издания по подписке предпринятого Джереми Индексом нового перевода Цицеронова „Опыта о природе богов“ с присовокуплением „Тускуланских бесед“[42]. Очень сожалею, ибо ваша затея помешает моей!

Индекс. Нисколько, сударь. Это все, что я намерен сообщить читателям об этой книге. Прекрасный способ получить с друзей по гинее, только и всего!

Маккулатур. Значит, вы не перевели ни строчки?

Индекс. Ни слова!

Маккулатур. Тогда вы немедленно получите свои проспекты. Только я просил бы вас впредь брать с нас по-божески, не то я перестану иметь с вами дело. Один грамотей из колледжа уже предлагал поставлять мне выписанные из «Зрителя»[43] цитаты по два пенса за штуку.

Индекс. Надо же и мне чем-то жить, сударь! Надеюсь, вы изволите понимать разницу между хорошенькой свеженькой цитатой, только что выписанной из классиков, и затрепанной фразой, которая на устах у каждого хвастуна-педанта и переходит из рук в руки не хуже какой-нибудь университетской шлюхи. (Уходит.)

Явление пятое
Маккулатур, Махом, Каламбур, Кляксс и Монстр.

Монстр. Сударь, я принес вам памфлет против правительства.

Маккулатур. Нет, сударь, такого не возьму. (В сторону.) У меня уже два набраны.

Монстр. Тогда, сударь, возьмите статью в защиту правительства. Маккулатур. На кой черт мне мараться! Все равно их публика не берет!

Монстр. Могу предложить перевод «Энеиды» Вергилия, с комментариями, если только мы сойдемся в цене.

Маккулатур. А сколько вы просите?

Монстр. Сначала прочтите стихи, иначе как же вы будете судить об их достоинствах?

Маккулатур. Нет, сударь, такой привычки у меня нет. Но мне так: стихи это стихи, памфлет это памфлет, и вес. Принесите мне объемистый том с заманчивым титульным листом, напечатанный крупным шрифтом на хорошей бумаге, и чтоб переплетен был в кожу с золотым тиснением, и я берусь его продать. Вы, сочинители, воображаете, будто люди покупают книги для чтения. Нет, милейший, книги предназначены для украшения наших библиотек, подобно тому, как зеркала, картины, стулья и кровати составляют убранство других наших комнат. А меня, сударь, нисколько не соблазняет ваш титульный Лист! Однако для поддержания молодого таланта я могу напечатать ваши стихи за свой счет. Монстр. А за чей счет, сэр, я буду кормиться?

Маккулатур. За чей? За мой, конечно. Я, сэр, так же покровительствую учености, как голландцы торговле. У меня всякий, кто способен заработать кусок хлеба, его получит. Итак, сударь, коли желаете, присаживайтесь к моему столу. Здесь вы получите необходимую вам пищу: сытную молочную кашу, иногда дважды в день, а это самая что ни на есть подходящая и здоровая пища для людей умственных. Мне сейчас до зарезу нужен переводчик, мой как раз угодил в Ньюгет[44] за мелкие кражи: хотел, бедняга, перевести кое-что с прилавка в свой карман.

Монстр. Но боюсь, я не пригоден для подобной работы: я ведь не знаю ни одного языка, кроме родного.

Маккулатур. Так как же вы переводили Вергилия?!

Монстр. А я переводил его из Драйдена[45].

Маккулатур. Снимайте шляпу, сударь, снимайте и сейчас же усаживайтесь за стол! И он еще болтает про свою непригодность! Да ты настоящий умелец! Ведь этому научаются лишь за десять лет работы у меня на чердаке. Уж позволь тебе сказать, дружок: в нашем деле требуется больше изобретательности, чем учености! Тебе придется переводить книги со всех языков, особливо с французского, и среди них попадутся такие, каких никто никогда не печатал.

Монстр. Ну, тут сам черт ногу сломит!

Маккулатур. Приобщиться к издательскому делу ничуть не легче, чем к правоведению. И здесь и там — свои хитрости! Иногда мы выпускаем наши творения под каким-нибудь иностранным именем, а в другой раз ставим свое имя под чужим творением. У юристов существуют вымышленные Джон Нокс и Том Стайлз[46], а у нас — некие Смит и Мур, и живут они близ собора святого Павла и у Королевской биржи.

Явление шестое
Те же и Лаклесс.

Лаклесс. Мое вам почтение, мистер Маккулатур! Что за умилительное зрелище — патриарх вдохновляет кучку патриотов, гнущих спины на благо отечества!

Маккулатур. Конечно, сэр, это будет поприятней, чем предстать перед судьей, который взыщет с вас от тридцати до сорока гиней штрафа за оскорбление честного труженика.

Лаклесс. Это же была шутка! Мыслимое ли дело, чтобы человек, живущий за счет людского остроумия, обиделся на шутку?

Маккулатур. Коли вы, сударь, хотите уладить это дело и пришли с деньгами…

Лаклесс. Вы, столько лет торгующий книгами, ждете денег от современного автора! Да вы с тем же успехом могли бы повести с ним разговор на греческом или на латыни! Я принес вам рукопись, сэр!

Маккулатур. Сказать по чести, этим не разживешься. Что же вы принесли мне? Оперу?

Лаклесс. Можете назвать это оперой, если желаете, я-то называю это кукольным представлением.

Маккулатур. Что?! Кукольным представлением?

Лаклесс. Да-да. И его нынче же вечером будут играть в Друри-Лейн[47].

Маккулатур. Это как же? Кукольное представление — и вдруг в драматическом театре?

Лаклесс. Так ведь наши драматические театры давно уже превратились в кукольные.

Маккулатур. Возможно, оно и вправду будет иметь успех. Конечно, если мы сумеем сочинить подходящий титульный лист. Я, пожалуй, заключу с вами сделку — заходите в кабинет. А вы, господа, можете пойти пообедать.

Явление седьмое
Входят Джек Пудинг и барабанщик в сопровождении толпы.

Джек Пудинг. Спешим довести до сведения всех дам и господ и прочего люда, что нынче вечером в Королевском театре Друри-Лейн состоится премьера кукольного представления под названием «Столичные потехи». Вам покажут спектакль о делах при дворе государыни нашей Ахинеи с превеликим множеством песен, танцев и различных дивертисментов, а также вы услышите разные смешные и занимательные шутки, кои сочинили Некто и Никто. Еще перед вами появятся Панч и жена его Джоан, в исполнении артистов шести футов ростом[48]. Боже, спаси короля!

Барабанная дробь.

Явление восьмое
Встречаются Лаклесс и Уитмор; в руках у второго газета.

Уитмор. Ба, Лаклесс! Как я рад нашей встрече. А ну-ка, потрудись заглянуть в этот листок — ручаюсь, ты потеряешь всякую охоту к сочинительству.

Лаклесс. А что это? Ах, объявление о моем спектакле!

Уитмор. О твоем?

Лаклесс. Ну да. Я воспользовался твоим утренним советом.

Уитмор. О чем ты, я в толк не возьму.

Лаклесс. Так вот. Недавно я отдал эту свою пьесу в один театр, где ее стали репетировать. Актеры отлично справлялись с ролями, но мы повздорили из-за пустяков, и я начал подумывать, не забрать ли ее. А когда еще Марплей отверг мою трагедию, я в сердцах начал переговоры с другим театром, и сегодня у них играют премьеру.

Уитмор. Что ж, желаю удачи.

Лаклесс. Но куда ты идешь?

Уитмор. Куда угодно, лишь бы не слышать, как тебя освистают! Впрочем, мне, наверно, следовало бы пойти с тобой, чтобы быть свидетелем твоего провала.

Лаклесс. Сделай милость, не оставляй меня в этот трудный час. Обещаю тебе: если меня постигнет неудача, я больше не возьмусь за перо.

Уитмор. На таком условии я согласен. Но если на тебя обрушится возмущение толпы, я, как человек светский, буду свистать вместе со всеми.

Лаклесс. Нет, так не поступит человек, совершивший нынче утром столь несветский, столь великодушный поступок!…

Уитмор. Тогда, может, в благодарность ты не станешь напоминать мне об этом. Итак, я иду в партер.

Лаклесс. А я — за кулисы.

Уитмор уходит.

Явление девятое
Лаклесс, Хэрриет.

Лаклесс. Ты, милочка Хэрриет?!

Хэрриет. Я шла в театр, чтобы разыскать вас. Я напугана до смерти. Когда я уходила, матушка моя разговаривала перед домом с каким-то странным человеком, который справлялся о вас. У него такой диковинный вид, что вокруг собралась толпа. Одежда на нем, какой я отродясь не видывала, а разговор все про королей, про Бантам[49] и прочие разные чудеса.

Лаклесс. Кто же это, черт возьми?!

Хэрриет. Небось кто-нибудь из ваших старых знакомых — судебный пристав, к примеру: вырядился этак, а в кармане, уж будьте покойны, ордер на арест.

Лаклесс. Ты роль свою хорошо помнишь?

Хэрриет. Помнила, пока этот тип не вышиб все у меня из головы. Боязно мне, что плохо сыграю.

Лаклесс. Это почему же?

Хэрриет. Да растеряюсь я непременно, особливо как начнут свистать.

Лаклесс. Ты же будешь в маске — так чего смущаться? А свистков тебе бояться нечего. Публика всегда благожелательна к молодым дебютанткам. Но — тсс! Сюда спешит твоя матушка — кажется, она нас видела. Прощай, милочка, и приходи поскорее в театр. (Уходит.)

Явление десятое
Хэрриет и миссис Манивуд.

Хэрриет. Хорошо бы мне куда-нибудь скрыться, а то ведь она такой поднимет трезвон!

Миссис Манивуд. Так, распрекрасно! И все-то они вместе, и все-то они милуются! Вот он как шмыгнул в сторону, точно последний ворюга! И хорошо, что ушел, а то я б ему такое сказала!… Друг там один его у меня сидит — ждет его не дождется, и очень мне охота их вместе свести.

Хэрриет. Да неужто у вас хватит жестокости?!

Миссис Манивуд. Я — так жестокая!… А ты бы все хныкала да ныла, дуреха! Видать, нет в тебе ни капельки моей крови, бесстыдница ты такая! Значит, втюрилась, да?

Хэрриет. А разве это какое преступление, маменька?

Миссис Манивуд. Преступление, милочка, да еще в придачу — глупость! Разумной-то женщине что в мужчине любо? Его деньги! А этот, не иначе, задурил тебе голову своей поэтической мутью про розы-слезы да цветочки-мотылечки! Только про то и болтают, а потом, как не могут нам заплатить, бегут из дому с нашими дочками! Признавайся: небось думаешь, с милым рай и в шалаше? Эх ты, дура-дура! Так ведь он за твою любовь рассчитается не лучше, чем со мной за квартиру, вот увидишь! Коли ты решилась на нищенскую жизнь, так чего не пошла за каким-нибудь пехотным полком? Ну да, тебе пришлось бы, чего доброго, тащить на себе ранец, а здесь и ранца нести не нужно. Там бы тебе, пожалуй, в каком-нибудь походе пришлось схоронить с десяток мужей, а поэт, он — живучий! Этот если помрет, так от голода!

Харриет. Что ж, маменька, пусть я лучше умру от голода с любимым, чем буду кататься в карете шестерней с тем, кто мне постыл. А что до его чувств, то вам не посеять во мне подозрения после тех доказательств, какие он подарил мне.

Миссис Манивуд. Уже подарил?! Ох, я сейчас умру! Так он уже подарил тебе доказательства любви?

Хэрриет. Все, каких может требовать порядочная женщина.

Миссис Манивуд. Ну, если он подарил тебе все, каких может требовать порядочная женщина, то, боюсь, это будет поболее, чем порядочной женщине позволительно принять. Что говорить, с таким завидным жильцом у меня в семье ртов-то поприбавится! Глядишь, доживу до той поры, когда на Граб-стрит у меня появится с полдюжины внуков!

Явление одиннадцатое
Миссис Манивуд, Хэрриет, Джек.

Джек. Сударыня, человек, которого вы приняли за бейлифа, на деле оказался очень важной особой. При нем много драгоценностей и всяких прекрасных безделушек. Он обещал мне двадцать гиней, если я покажу ему своего хозяина, а носильщикам портшеза роздал такую уймищу денег, что впору подумать — он замыслил баллотироваться в парламент от самого от Вестминстера[50].

Миссис Манивуд. Тогда, ей-богу, и мне стоит поближе с ним познакомиться. (Джеку.) Лупи домой — слышишь? — и погляди, чтоб он не раздавал больше денег до моего возвращения.

Джек убегает, за ним Миссис Манивуд.

Хэрриет. Коли матушка моя пустилась в погоню за наживой, я без всякой опаски могу пуститься на поиски моего любезного. И право же, маменька, я уверена, что и на ваш вкус вторая погоня куда приятнее первой!

Нам страсть дарит такую благодать.
Что старцам и за деньги не видать.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Театр.

Входят Лаклесс (в качестве постановщика кукольного представления) и директор театра.

Лаклесс. Право, меня удивляет, что после всех трудов и расходов, какие я взял на себя, чтоб поставить у вас свою пьесу, вы предлагаете мне отказаться от этого дела. Притом сейчас, когда зрители уже собрались и вправе требовать от нас либо зрелища, либо денег.

Директор театра. Поверьте, сэр, я готов выполнить все свои обязательства перед вами, но, как я слышал, кое-кто из артистов не доволен ролями и грозится покинуть меня и уйти в Хеймаркет[51] и в Гудменз-Филдз[52] или открыть еще несколько театров в разных частях Лондона.

Лаклесс. Я их уже утихомирил, и, по-моему, сегодня в спектакле заняты лишь те, кому это по душе.

Директор театра. Тогда, сэр, я не против. Только прошу вас, объясните, в чем содержание и замысел вашей пьесы. Я что-то никак не пойму, о чем она.

Лаклесс. Ну, прежде всего, сэр, в ней показывают выборы архипоэта, иными словами, поэта-лауреата при дворе богини Ахинеи. Правда, я ввел еще множество других персонажей, непосредственно не связанных с основным действием. Дело в том, что один видный критик объяснил мне, что в изящной словесности нет одинаковых правил для всех жанров, что автор кукольного представления может позволить себе большую свободу, чем сочинитель опер, а тому разрешается больше, чем сочинителю драм. Действие у меня происходит по ту сторону Стикса[53] и все действующие лица — покойники.

Директор театра. Может, хоть их не освистают, бог даст!

Лаклесс. Сударь, я рассчитываю на снисходительность публики, — кстати, ей уже не терпится. Слышите, зрители стучат тростями? Итак, не будем больше мешкать — начнем! Пора, по-моему, играть увертюру. Мистер Дореми, вы заготовили новую увертюру?

Дореми. Я специально сочинил ее, сэр.

Лаклесс. Сыграйте, пожалуйста. (Директору.) А вас, сударь, я просил бы сесть возле меня. (Публике.) Милостивые государи, первым перед вами предстанет Полишинель[54].

Занавес раздвигается, и мы видим Панча, восседающего на высоком стуле.

Панч.

Если фарс царит в столице,
Где кругом ослы, ослицы,
И критическая рать,
Хохоча, влачится следом
За унылым чванным бредом, —
Нужно ль Панча презирать?!
Лаклесс. А это жена Панча, Джоан.

Входит Джоан.

Джоан. Что с ним приключилось, с моим мужем?! Все мурлычет и мурлычет, а ведь с его голосом только и петь, что в Хогз-Нортоне[55] под аккомпанемент поросячьего визга. Я-то надеялась: как помрет — заткнется. Так нет, он и в загробном царстве продолжает драть козла!

Панч. Не сердись, женушка. Орфей[56] вызволил свою подружку из загробного царства благодаря тому, что прельстил Плутоса[57] своей музыкой.

Джоан. Ну нет! Стоит Плутосу услышать, как ты поешь, и он назначит тебе муки почище Танталовых! Будешь стоять в воде до самого носа[58] — тогда уж не пикнешь!

Панч. Да я ведь не собираюсь тягаться с Орфеем, голубушка.

Кабы у меня кто жену забрал, я бы только спасибо сказал!
Ах, Джоан, Джоан, Джоан, голос твой, как барабан!
Ах, Джоан, Джоан, Джоан, ты нахальна, как цыган!
Да, счастливей всех стократ
Тот, кто холост, не женат:
Ведь кому нужна жена, злющая как сатана?!
Джоан.

Ах, Панч, Панч, Панч, ты урод, ты горбач,
Брюхо круглое, как мяч.
Драться вздумаешь со мной,
На меня идти войной —
Я тебе не спущу, в студень брюхо превращу!
Панч.

Джоан, ты ужасней любого недуга,
Лучше петля, чем такая подруга!
Джоан.

Лучше, Панч, на себя полюбуйся:
Шея-то длинная, как у гуся.
Панч.

Ведьма, стерва, заездила мужа!
Джоан.

Сукин сын ты, а то и хуже!
Оба.

Чтоб тебя вздернули, утопили в луже!
Панч.

Мы враги, как в высшем свете,
Так зачем нам клички эти:
«Сука», «тварь», «исчадье ада»?
Враждовать по-светски надо!
Джоан.

Дорогой!
Панч.

Ангел мой!
Оба.

О души моей отрада!
Танцуют и уходят.

Лаклесс. А теперь, милостивые государи, появляется Харон с поэтом. Между ними идет спор, потому что поэту и здесь охота прокатиться на дармовщинку.

Входят Харон и поэт.

Харон. Нечего мне, сударь, зубы-то заговаривать: платите, и все! И чем только эти писатели на земле занимаются, в толк не возьму! Вас возить — все равно что какого-нибудь служилого. Эти красные мундиры да черные мантии[59] столько раз меня обманывали, что я положил себе за правило брать с них деньги вперед.

Поэт. И что за наказание быть бедняком! Мое тело две недели ждало погребения в том мире. А этот малый целый месяц держал мой дух здесь, пока сам на том берегу загорал на солнышке, и все потому, что денег у меня нет. Слушай, будь любезен, укажи дорогу ко дворцу Ахинеи!

Харон. Ко дворцу Ахинеи? Ха-ха-ха! Да что вам там делать? В этаких-то лохмотьях да к Ахинее! Еще к Аполлону — туда-сюда.

Поэт. Неужто ты, приятель, никогда не возил к Ахинее оборванцев?

Харон. Нет, отчего же, возил, наверно. Только давно это было, сударь, право слово, А если вам действительно туда и вы взаправду поэт, чему подтверждением ваш вид, так у вас должна быть рекомендация от Ахинеиного посредника, мистера Как-его-там, того, что сочиняет прекрасные оды[60]. Ну да ладно, чтоб избавиться от ваших стихов, перевезу я вас за счет матушки Ахинеи. Она платит за всех своих несостоятельных почитателей. Взгляните на этот счетец, сударь! По мне, так она лучшая из всех загробных богинь.

Поэт (читает). «С Ахинеи за перевозку духов с октября месяца сего года[61]. Перевезено:

пять вельмож,

семь обычных придворных,

девятнадцать адвокатов,

одиннадцать советников,

одна сотня поэтов, артистов, лекарей,

аптекарей, ученых мужей и членов

Королевского общества»[62].

Лаклесс. А вот, милостивые государи, один из Хароновых людей — он ведет сюда мошенника, которого изловил.

Входят лодочник и пономарь.

Харон. Ну, что там у вас?

Лодочник. Изловили мы его наконец! Это мистер Разроймогилл, пономарь, он не одну сотню духов обобрал.

Харон. Попались наконец! Что скажете в свое оправдание, сударь? А? Где каменья и прочие украденные ценности? Где они, а?

Пономарь. Увы, сударь, я всего-навсего мелкий жулик! Каменья-то забирают приходские власти и другое начальство, а мне за труды самая малость перепадает.

Харон. Ничего, здесь вы получите по заслугам, сударь! (Лодочнику.) Веди его на суд к Миносу[63]! Как переправишь на ту сторону — в кандалы его и на галеры!

Лодочник уводит пономаря.

Поэт. Кто знает, может, этот мошенник и меня обобрал. Я забыл проверить, все ли при мне было, когда я отправился в мир иной.

Харон. А разве с вами погребли какие-нибудь ценности?

Поэт. Несметное богатство: шесть томов моих творений.

Лаклесс. Большинство нынешних поэтов, умирая, уносит в могилу свои стихи. А вот сюда спешит дух усопшего директора акционерного общества.

Входит директор акционерного общества.

Директор акционерного общества. Мистер Харон, мне нужна лодка, чтоб переправиться на тот берег.

Харон. Что ж, сударь, сыщем для вас местечко. Отчего же не перевезти вас, коли вы не адвокат?! Вот адвокатов велено больше не возить. В преисподней их уже пруд пруди!

Директор акционерного общества. Нет, милейший, я — директор!

Харон. Директор? Это кто же такой?

Директор акционерного общества. Директор акционерного общества, дружок! Мне странно слышать, что вам неизвестна такая должность. Я был убежден, что мы ужо знамениты в здешних местах!

Харон. Простите великодушно, сударь! Пожалуйте в лодку! Располагайтесь!

Директор акционерного общества. Но мне нужна вся лодка: сейчас прибудут два моих фургона, груженных сокровищами.

Харон. Если я повезу такой груз, то лишусь места.

Директор акционерного общества. Пустяки! Я возьму тебя в долю, и, ручаюсь, мы обставим самого черта! Он об меня уже на том свете чуть было зубы не обломал. Тебе небось неведомо, что такое ссуда под залог груза? Так вот: вези — озолочу!

Харон (лодочнику). А ну, забирай этого субъекта! В кандалы его и на галеры! Да поскорей!

Лодочник. Глядите, хозяин, вот из Англии катит к нам целый фургон духов: всем на выборах башку проломили!

Харон. Снаряжай побыстрей вторую лодку! Да смотри, хорошенько проверь у духов карманы, чтоб они чего неположенного не провезли. А то в прошлый раз у одного сапожника я нашел в кармане банковский билет — тоже с выборов ехал!…

Лодочник. Ой, а из Лондона сколько пассажиров валит! Ну тьма-тьмущая, и все, хозяин, ко двору Ахинеи.

Харон. Небось чума у них там, а может, молодых врачей из университетов повыпустили.

Лаклесс. А теперь, милостивые государи, я представлю вам такое собрание, какого вы нигде, кроме нашего театра, не сыщете — обойдите хоть всю Европу! А ну давай — выдавай! Вот полюбуйтесь!

Входят дон Трагедии, сэр Фарсикал Комик, Оратор, синьор Опера, мсье Пантомим и миссис Чтиво.

Поэт. Ба, кого я вижу?! Дон Трагедио, мое вам почтение! Сэр Фарсикал! Досточтимый Оратор! Как я счастлив вас видеть! Милый синьор Опера! Мсье Пантомим! Ах, минхер ван Требл! Миссис Чтиво, и вы тут, в загробном царстве?! Какой печальной случайности я обязан вашим обществом?

Дон Трагедио.

Таилась смерть в трагедии моей:
Она скончалась — я вослед за ней.
Сэр Фарсикал Комик. А меня сгубила пастораль[64]. Я скончался под рулады свиста. Жисть[65] ты моя, злосчастная!

Оратор. О, магглтонская собака меня сразила клеветой[66]!

Синьор Опера.

Всеобщие вопли,
Рулады солиста,
От воя и свиста
Дрожала земля,
Зал шикал и хлопал,
Я грянулся об пол,
Когда выводил я свои тру-ля-ля.
Поэт. А с вами, мсье Пантомим, что стряслось?

Пантомим делает знаки, указывая на шею.

Он сломал шею, бедняжка! А вы, минхер ван Требл, что вас привело сюда? А вас, миссис Чтиво?

Миссис Чтиво.

Девицу пожалейте —
Удел ей высший дан;
Но, право, легче плети,
Чем девственницы сан.
Как накануне свадьбы
Печально умирать,
Мне жизни не терять бы —
Невинность потерять…
Поэт. Бедная леди!

Харон. Господа хорошие, надвигается шторм — баллов восемь-девять, не меньше. Пожалуйте в лодки!

Все, кроме Лаклесса, уходят.

Лаклесс (публике). Заметьте, друзья, с какой важностью вышагивают эти люди. А сейчас, милостивые государи, появится арапка. Она спляшет вам сарабанду под аккомпанемент кастаньет.

Появляется арапка, танцует, исчезает.

А вот, дамы и господа, возвращается наш поэт, а с ним вместе — книготорговец Карри, состоящий нынче премьер-министром при Ахинее.

Входят книготорговец и поэт.

Поэт. «Это очень странно».[67]

Книготорговец. И тем не менее это правда. Видели вы ее глаза?

Поэт. Скажите лучше — уши! Ведь через них в нее вошла любовь. Внимая пению синьора Опера, она вообразила, что он красавец.

Книготорговец. Она таяла под звуки его голоса, заметили?

Поэт. Мне почудилось, будто предо мной вторая Дидона[68]. Казалось, вся ее душа сосредоточилась во взгляде, а оттуда переместилась в слух.

Книготорговец. Кто бы подумал, что женщина столь великого ума, как Ахинея, может влюбиться с первого взгляда! Тридцать лет я служил ей верой и правдой на земле, печатая и продавая книги, и не догадывался о том, что она способна на такое сумасбродство.

Поэт. Ах, мистер Карри, она оставалась для вас такой же загадкой, как и для всех прочих мужчин.

Книготорговец. Мне ли было не знать ее? Я ведь каждый день воскурял ей фимиам на Варвик-Лейне и на Патерностер-Роу[69].

Поэт. Неужели она нынче вечером сочетается браком с синьором Опера?

Книготорговец. Да, сегодня. Пожалуй, это будет самое невероятное событие в нашем загробном царстве со времен похищения Прозерпины[70]. Но довольно об этом! Что нового на земле?

Поэт. Да все по-прежнему, как и при вас. Сочинители голодают, издатели жиреют. На Граб-стрит пиратов не меньше, чем в Алжире. В столице нашей театров побольше, чем в Париже, а остроумия — под стать Амстердаму. Мы повыбрали из Италии всех певцов, из Франции всех танцоров.

Книготорговец. А из ада всех чернокнижников[71].

Поэт. Лорд-мэр сократил срок проведения Варфоломеевской ярмарки в Смитфилде, и теперь они решили устраивать ее круглый год без перерыва в другом конце Лондона[72].

Книготорговец. Что ж, все идет как по маслу. Но, кажется, мне пора. Если вы не против, я укажу вам дорогу, сударь.

Поэт. Сударь, я следую за вами!

Оба уходят.

Входит Панч.

Панч. Эй, скрипач!…

Лаклесс. В чем дело, Панч?

Панч. Знаешь, что затеяла моя жена, Джоан?

Лаклесс. Понятия не имею!

Панч. Уговорила трех знатных дам сесть с ней играть в карты, чтоб их черт подрал!

Лаклесс. Да ну? Ха-ха-ха!

Панч. Я решил уйти от нее и открыть свое дело.

Лаклесс. Дело? Но у тебя же нет капитала.

Панч. А я займу у кого-нибудь, а потом его облапошу — вот у меня и появятся денежки!

Лаклесс. Ну, это устаревший способ, милый Панч!

Панч. Ах так! Что же, я подамся в адвокаты. Тут не требуется иного капитала, кроме наглости.

Лаклесс. Однако необходимо изучать законы. Иначе ты помрешь с голоду.

Панч. А я пойду в судьи. Тогда у меня все законы будут в кармане и каждое мое слово будет закон!

Лаклесс. Постыдись, мошенник!

Панч. Ой, я придумал!…

Лаклесс. Что еще?

Панч. Нашел все-таки!… Редкостную профессию!… Ну, Панч, тут ты прославишься!

Лаклесс. Что еще пришло в голову этому дураку?

Панч. Я пойду в парламент!

Лаклесс. Ха-ха-ха! Эко выдумал — у тебя же ни знаний, ни имущества.

Панч. Подумаешь! Панча всякий знает — мне в Англии в любой корпорации пособят, а знания тоже можно занять.

Лаклесс. Нет, дружок, так не пойдет. Подыщи что-нибудь другое, для чего ты больше пригоден.

Панч. Тогда я пойду в великие люди: тут уж не надобно никаких талантов!

Лаклесс. Отвяжись, наглец, ты мне надоел! А теперь, милостивые государи, появляются Некто и Никто. Они споют для вас и спляшут.

Входят Некто и Никто.

Некто.

Из всех столичных дураков,
Мошенников и простаков
Я самый видный тип.
Никто.

Таких «Никто» в любых краях,
В любых кругах, в любых слоях
Вы отыскать могли б.
«Никем» зовут повсюду тех,
Кому работа — тяжкий грех,
Кто спит, и жрет,
И пьет, и ржет,
И у кого одна лишь цель —
Ходить из кабака в бордель
И вновь в кабак — и только так!
Лаклесс. На этом, милостивые государи, заканчивается первая интермедия. А теперь, любезная публика, вам покажут великолепное зрелище, равного которому еще не являла сцена. Итак, перед вами двор царицы Ахинеи! Давайте нежную музыку — пошел занавес!

Под нежную мелодию раздвигается занавес, и мы видим богиню Ахинею, восседающую на троне, Оратора в бочке[73], дона Трагедио и других персонажей кукольного представления.

Ахинея.

Пусть те, кто дивный дар мой чтят,
День этот в праздник превратят.
Лаклесс. Обратите внимание, милостивые государи, как она любит речитатив.

Ахинея. Мсье Пантомим, мы рады вам!

Пантомим выделывает антраша.

Бедняжка, он так застенчив! Я разрешаю вам говорить! При мне позволительны любые речи, кроме тех, которые остроумны!

Лаклесс. Разве вы не знаете, государыня наша Ахинея, что мсье Пантомим немой? И позвольте заметить; он вам будет весьма полезен. Он единственный из ваших почитателей, кто наводит на людей сон, не произнося ни звука. А вот дон Трагедио, уж этот поднимет шум!

Дон Трагедио.

Трагедио — имя мое таково,
Слава сопровождает его,
В Друри-Лейне и в Линкольне-Инне
Громоподобно звучит это имя.
Молнии в гербе моем расцвели;
Мне ни Шекспир, ни Джонсон, ни Ли[74]
Не подарили ни мысли, ни слова.
Славьте новатора снова и снова
Те, кто мои сочиненья прочли!
Ахинея. Мы вдвойне вам рады, добро пожаловать!

Дон Трагедио.

Любезны вы, но, впрочем, в самый раз,
Две драмы — две! — я написал для вас;
И если бы свистать не начал зал,
Я б сорок, целых сорок написал!
Лаклесс (зрителям). Слышали? Это новый шедевр дона Трагедио. Он не только перенимает у других исковерканные слова, но и придумывает свои собственные.

Сэр Фарсикал Комик. Нет, черт возьми, коли на то пошло, я тоже придумываю новые слова и порчу старые. Я заставляю иностранцев говорить на ломаном английском, а англичан — на плохой латыни. В моих пьесах царит такое смешение языков, какого не было при строительстве Вавилонской башни.

Лаклесс. Это тем удивительнее, что автор не знает ни одного языка.

Сэр Фарсикал Комик. То есть, как же — ни одного? Жисть ты моя, злосчастная!

Ахинея. О досточтимый Оратор, я много о вас слышала!

Оратор. Могли бы слышать и меня самого. Меня за сто миль слыхать!

Лаклесс. Слышать-то она вас могла, а вот если еще поняла смысл ваших объявлений, то, право, она догадливее самого Аполлона.

Оратор. Про что вы, сударь? При чем тут догадливость? Мои слушатели хотят, чтобы их развлекали. И они свое получают. А разве бы это было так, когда бы от них еще требовалась догадливость: она среди них в диковинку!

Ахинея. Вы все заслужили мою признательность! (Синьору Опера.) Но вам я отдаю все свое богатство!

Синьор Опера. Вашему величеству известно, какой награды я жду!

Хвалы ожидает философ-простак
И льнет к добродетели или уму;
Сгорает солдат в полыханье атак,
И слава посмертно приходит к нему.
Политик в волнении:
Как выбиться в гении?
Красотки весь век перед зеркалом мрут;
У всех у них мания —
Все жаждут признания,
А их пожалеть бы за этакий труд.
Ведь мудрого к действию манит одно —
Лишь то, что богатство ему принесет,
В богатстве все лучшее заключено,
Для золота нет недоступных высот.
Богатством обещаны
И вина, и женщины,
Ведь все золотым открывают ключом;
И — слава богатому!
Льстят и кадят ему,
Считают великим, зовя богачом.
Ахинея (в экстазе повторяет). Считают великим, зовя богачом… Браво, брависсимо! Я жажду стать вашей супругой!

Лаклесс (публике). Как видите, милостивые государи, музыка сразила Ахинею, и она воспылала любовью к духу синьора Опера.

Миссис Чтиво (Ахинее). Если мои истории тешили когда-либо слух нашей богини и я читала признание в ее взоре, — о пусть она не лишает меня единственной моей отрады!

Ахинея. Чего ты хочешь, дочь моя?

Миссис Чтиво. Увы, он мой супруг!

Книготорговец. Но он был твоим мужем на том свете. Теперь смерть освободила его от этих уз, и он волен взять себе другую жену. Мне еще не приходилось слышать, чтобы хоть один муж пожелал сохранить здесь свою прежнюю супругу.

Миссис Чтиво.

Я девицам норовистым
Рада мудрость преподать:
Вам, отбившим первый приступ,
Век второго не видать.
Ах, судьбы коловращенье!
Ах, волнение в крови!
Чем мечты невоплощенье,
Лучше гибель от любви!
Книготорговец. Опять вы за свое! Так вы что, умерли от любви к собственному мужу?

Миссис Чтиво. Он знает, что ему надлежало бы называться этим именем. Он поклялся стать моим мужем. Он знает, что я умерла из-за любви — я ведь умерла родами.

Оратор. А вы еще всю дорогу убеждали меня, что вы девица!

Синьор Опера.

Человек, пока живой,
Твердо знает:
Избавляет
Смерть от суеты земной,
Разводя с чумой-женой.
Но когда нас ввергнут в ад,
Жен — о боже! —
Ввергнут тоже.
Черти — шутка для ребят,
Жены пагубней стократ.
Ахинея. Прочь от меня, сквернавец! Прочь!

Тебя в объятья не приму!
Ступай! Увы, не быть тому!
Синьор Опера. Коли мне не удалось заполучить богиню, докажу по крайней мере, что я человек чести. (К миссис Чтиво.) Я всегда любил тебя, мой ангел. Но пойми: тщеславие — страшный искуситель! Итак, пусть мой дух платит долги моего тела.

Миссис Чтиво. Теперь мое счастье безмерно!

Синьор Опера. О, моя милая утрата!

Миссис Чтиво. О, мой милый найденыш!

Синьор Опера.

Примешь ли меня ты,
Ангел мой бесценный?
Можешь ли поверить,
Пренебречь изменой?
За грехи земные
Я воздам сторицей,
Без любовной ласки
Часу не продлится.
На груди лилейной
Задохнусь от страсти,
Обмирая в неге,
Мы узнаем счастье.
Оба.

Нет конца блаженству!
С кем такое было?
Смерть других разводит —
Нас соединила!
Синьор Опера.

Если б я шотландцем был
И подружку обнимал бы,
Пусть бы ветер дул и выл,
Опасений я не знал бы!
Миссис Чтиво.

Если б в Эрине[75] жила б
Я с тобою, друг мой милый,
Повкусней ирландских баб
Я б картошки наварила.
Синьор Опера.

Картошку чистили бы днем…
Миссис Чтиво.

А ночью б нежились вдвоем.
Синьор Опера.

Ирландка и шотландец враз
Сказали б:
Оба.

Нет счастливей нас!
Оратор. Поскольку моя богиня дала отставку своему возлюбленному, быть может, она подарит улыбкой скромнейшего, по отнюдь не ленивейшего из своих слуг?

Лаклесс. Я бы вам советовал, досточтимый Оратор, блеснуть перед ней своим красноречием.

Оратор. Тогда я расскажу вам притчу про смычок и скрипку. Об этом меня просил в письме один из моих постоянных слушателей. Так вот. Скрипка подобна государственному деятелю. Почему? Потому что внутри пустая. А смычок, он — взяточник: не смажешь — не поедет.

Лаклесс (публике). Обратите внимание, господа, как он работает руками: левой изображает скрипку, а правой орудует, как смычком.

Оратор. Скрипка подобна носу развратника: на нее порой нападает гнусавость. А смычок — как есть площадной фигляр: знай старается перед толпой. Скрипка похожа на язык биржевого маклера, только она дока по части нот, а он — по части банкнот. А вот смычок в родстве с его париком: в нем много конского волоса.

Лаклесс. А ваше красноречие вполне под стать вашей особе: в нем тоже порядком глупости.

Ахинея. Нет, без музыки вам не прельстить мой слух!

Оратор. Извольте только приказать.

Лаклесс (публике). Обратите внимание, милостивые государи, как поет наш Оратор в своей бочке. В ней не спрятано никаких инструментов — это все он сам, своим голосом!

Оратор. Итак, песня века! «Бим-бом-тили-бом», на мотив «Молл Патли».

Мы все по сути птицы, сэр,
Хоть крыльев не имеем:
Солдат бы мог сравниться, сэр,
С большим бумажным змеем;
Напомнит врач собою, сэр,
Ту, что зовем совою, сэр,
Что ухает зловеще:
Ух-ух-охо!
Ух-ух-охо!
Ух-ух-охо-хо-хо-хо-хо!
Кончины вестник вещий.
Процентщик — словно страус, сэр,
Глотающий немало,
Деньгу нажить стараясь, сэр,
Клюет он что попало.
Юрист и клерк — вороны, сэр,
Чей корм любимый — кроны, сэр,
Кто каркает так яро:
«Кареты — кар!
Караты — кар!
В карманы — кар-кар-кар-кар-кар!» —
При виде гонорара.
Как райских птиц — весталок, сэр,
Немного их в народе,
А шлюх кругом — как галок, сэр,
На каждом повороте.
Тут и мужчины — право, сэр, —
Что выступают браво, сэр,
И, перьями блистая,
За рядом ряд
Они парят,
Самцы и самки — все подряд —
Летят, за стаей стая.
Ахинея. Нет, и это меня не трогает.

Дон Трагедио.

Ужель Ахинеей и впрямь я забыт?
Синьор предпочтен мне — позор и стыд!
К тому ль заставлял один мой стих
Смеяться одних и рыдать других?
К тому ли так мягко звучит мой бас,
Чтоб, вас пробудив, убаюкать вас?
Сэр Фарсикал Комик. Но почему никто не вспомнит про мои шутки, про мои каламбуры и загадки, жисть ты моя, злосчастная!

Оратор. Еще одна песня века, на мотив «Люли-люли-люлики, а у нас все жулики!».

Ученый ищет камень тот,
Что золото творит,
А золото без всех забот
Людей преобразит:
Уже любой — подлец и плут,
Они всегда друг другу врут,
Всегда друг другу врут.
Обманет щеголя купец
В расчете на барыш,
А щеголь, вхожий во дворец,
Купчине платит шиш.
Любой из них — подлец и плут,
Они всегда друг другу врут,
Всегда друг другу врут.
Подпишет смертный приговор
Судья своей рукой,
Ведь непорядок, если вор —
Не сам он, а другой.
Высокий суд — на плуте плут,
Они всегда друг другу врут,
Всегда друг другу врут.
Как схожи, право, меж собой
И лекарь и бандит:
Один клистирною трубой,
Другой ножом вредит;
Любой из них — подлец и плут,
За деньги оба вас убьют,
За деньги вас убьют.
С женой раскланялся супруг
И смылся со двора,
А у жены пирует друг
До самого утра;
Любой из них — подлец и плут,
Они всегда друг другу врут,
Всегда друг другу врут.
Дельца прогнило естество,
Чего уж говорить,
Но есть помощник у него,
Чтоб жульничество скрыть;
Любой из них — подлец и плут,
Они друг друга оберут,
Друг друга оберут.
Слуга колдует и мудрит
С хозяйскою казной,
Слугу хозяин обдурит,
А лорд — весь шар земной;
Любой из них — подлец и плут,
Они всегда друг другу врут,
Всегда друг другу врут.
Знаком святошам общий грех
Безбожного вранья,
Но бог свидетель, что их всех
Обманываю я;
Увы, и я — изрядный плут,
Я врать горазд и там и тут,
Я вру и там и тут.
Входит Харон.

Харон. Матушка-царица, на том берегу объявилась какая-то странная личность. Говорит, рекомендации у него от разных влиятельных лиц. Только я его не повезу, дудки! А зовут его, говорит… Хурла-бурла… нет! Херло-трамбо, — кажись, что так! Похоже, он из Аполлоновой челяди. Должно быть, и вправду настоящий поэт, потому как совсем безумный.

Ахинея. Перевези его на наш берег.

Харон. А еще — позабыл тебе сказать, матушка-царица, — новость я слышал: будто тебя повсеместно признали богиней Ума.

Книготорговец. Это старо как мир, мистер Харон. Харон. Ну так я сейчас доставлю сюда эту Херло-бумбу! (Уходит.)

Оратор (про себя). Надо обольстить богиню до его прибытия, иначе мне не видать ее, как своих ушей! (Громко.) Последняя новинка!

Все те, кто знал меня давно,
Вам честью поклянутся,
Что, как птенцом яйцо полно,
Так полон я занудства.
Судья и клерк вам подтвердят,
Как должно, с видом важным,
Что был я их нудней стократ
Оратором присяжным.
Юрист под белым париком
И господа служитель,
Политик с длинным языком,
С Граб-стрита сочинитель,
Памфлеты пишущий Зоил —
Я был непонят каждым
В те времена, когда я был
Оратором присяжным.
Придворный, врущий без конца,
Но чтимый в высшем свете,
Кокетка, для хлыща-глупца
Раскинувшая сети,
Болтун из секты и дрянной
Поэт с пером продажным —
Кто наравне из них со мной —
Оратором присяжным?!
Входит Панч.

Панч (Лаклессу). Эй, послушай!

Лаклесс. В чем дело, Панч?

Панч. Это кто такой?

Лаклесс. Это оратор, дружище Панч.

Панч. Оратор? Это что еще за птица?

Лаклесс. Оратор — ну, это… как тебе сказать… человек, с которым никто не решается спорить.

Панч. Да ну? А вот мне он нипочем! Волоки сюда вторую бочку! Сейчас мы откроем диспут, я не я! (Оратору.) Я есьм магглтонец.

Оратор. А я нет.

Панч. Тогда мы с тобой разных убеждений.

Оратор. Я знаю — ты и все твое племя готовы сжить меня со свету! Но я не перестану опровергать твое учение, как делал это доныне. Пока я способен дышать, вы будете слышать мой голос. И надеюсь, у меня хватит дыхания, чтобы сдуть вас с лица земли!

Панч. Вот шуму-то будет!…

Оратор. Знайте, сэр!…

Панч. Нет, вы лучше послушайте меня, сэр!

Ахинея. Слушайте, слушайте!…

Панч.

Уловками вам не спасти головы,
Оратор, оратор, засыпались вы;
С Панчем не сладите так неумело,
Спорьте всерьез — или кончено дело!
Хэй, хо!
Уловками вам не спасти головы,
Оратор, оратор, засыпались вы.
Оратор.

Чем спорить — давайте-ка лучше попляшем,
Положим конец препирательствам нашим.
Ти, то!
Танцуют.

Ахинея. Все напрасно. Я останусь девственницей! (Синьору Опера.) А вы, достославный синьор, примите сей венок и носите его во славу Ахинеи!

Лаклесс. Итак, милостивые государи, синьор Опера избран архипоэтом богини Ахинеи.

Дон Трагедио.

Что ж, Ахинея выбрала: итак,
Поющий будет награжден червяк.
(Выхватывает меч.)

Ахинея. О да.

Дон Трагедио.

Отлично! Пусть решит турнир суровый —
Кому из нас к лицу венок лавровый!
Миссис Чтиво.

О, смерть его приблизить не спеши,
Ведь пенье снимет боль твоей души;
Но коль тебя не тронет нежный глас,
Сама «аминь» произнесу тотчас.
Дон Трагедио.

Что ж, я готов послушать пенье, но
Отходной станет для него оно.
Синьор Опера.

О ты, дикарь, злодей тупой,
Как лебедь, я спою, конец встречая свой,
Да, смерть свою
Я воспою
С поникшей головой.
Ужасней ты пиратов всех,
Кого морских сирен прельщает звонкий смех,
Влечет, зовет
В глубины вод
Головорезов тех.
С большой дороги ты бандит;
Но все же предо мной никто не устоит:
Орфей-герой
Своей игрой
И дьявола смирит.
Дон Трагедио. Я не могу сделать этого. (Вкладывает меч в ножны.)

К костям, мне кажется, прилипла плоть моя;
Жива ли плоть или из камня я?
Мсье Пантомим мечется по сцене и указывает себе на голову.

Ахинея. Чего хочет этот молчальник?

Книготорговец. Он указывает себе на голову — тоже, видно, претендует на венок.

Ахинея. Милый юноша!

Миссис Чтиво. О, мой любимый, как мне выразить смятение моей души?!

Синьор Опера. Я уверен, что чувствую его, если только любовь способна даровать нам взаимопонимание. Я тоже исполнен страха.

Миссис Чтиво. Поцелуй же меня!

Впустую ждут король и герой,
Безответно меня любя,
Зазря дары воздвигнут горой —
Я создана для тебя.
Хотела бы век
Среди ласк и нег
На груди твоей пребывать я!
Синьор Опера.

О, как страстно буду тебя целовать,
Когда к нам на ложе сойдет благодать
И падем друг другу в объятья!
Ахинея. «И падем друг другу в объятья!» Но ах, что за шум я слышу?!

Лаклесс. А теперь, милостивые государи, перед вами появится вестник.

Входит вестник.

Вестник.

Постой, богиня, не спеши вручать свой приз,
Всесильный дух торопится к нам вниз.
Он за тебя сражался много лет
И за тобой в сужденьях шел вослед,
Лавровый сыну своему вручит венок
С тем, чтобы здесь другим он увенчаться мог[76].
Ахинея.

Решенье я не изменю — оно закон;
Но наш театр пускай возглавит он.
Лаклесс. Вслед за ним появляется граф Образин из Оперного театра в Хеймаркете[77].

Входит граф Образин. Вестник уходит.

Ахинея.

Сюда, увы, о всемогущий граф,
Явились вы, изрядно опоздав.
Граф Образин.

Я бескорыстен, ибо не таков,
Чтобы возглавить бардов-дураков.
Мне звезды предсказали жребий мой:
Стать в Англии любых утех главой.
И вам помочь я в маскарадах рад
С условием: синьор — лауреат.
Дон Трагедио.

Где ваша речь? Готова?
Граф Образин.

Что там речь!
Коли из дури можно толк извлечь,
Дать титул Ахинее и ему —
Вот роль, какую я себе возьму.
Ахинея.

Клянусь Аидом — принят договор:
Увенчан будет лаврами синьор.
Миссис Чтиво.

Долой других ловцов наград!
Синьор, ты наш лауреат.
Светлейшей Ахинеи трон
Тобою будет защищен.
Ты ей отныне будешь мил,
Твой нежный глас ее пленил;
Шекспир и вы,
Конгрив, увы,
Ваш бой с глупцами зряшным был.
Твоя лишь сладостная власть
Заставит всех смиренно пасть;
Смотри на них — они пьяны,
Видений радужных полны:
Пока поешь ты, муж жене
Готов довериться вполне.
А финансист,
Авантюрист,
От страха не дрожит, как лист.
Входит Харон.

Лаклесс. Что такое, Харон? Ведь твой выход позже.

Харон. Да будет вам, сударь!… Беда! Мы пропали! Там за дверями сэр Джон Хватайих, а с ним констебль.

Входят сэр Джон и констебль.

Констебль. Это вы постановщик кукольного представления?

Лаклесс. Да, сударь, я.

Констебль. Тогда, сударь, прошу следовать за нами. У меня приказ о вашем аресте.

Лаклесс. Но за что?

Сэр Джон. За нападки на Скудоумие, черт возьми!

Констебль. Влиятельное лицо не желают, чтоб про них играли пасквили на театре.

Лаклесс. Но в чем суть ваших обвинений, господа?

Сэр Джон. А в том, что вы нападаете на Скудоумие, тогда как весь город его почитает.

Лаклесс. Вот чертовщина! Слушайте, пусть этот малый обождет немного: закончится танец, и я к вашим услугам. Мистер констебль, прошу вас, потерпите, пока они будут танцевать, а уж там я ваш.

Сэр Джон. Нет, черт возьми, вы это бросьте! Вам не удастся подкупить должностное лицо! Не будет никакого танца!

Миссис Чтиво. По какому праву этот субъект прерывает наше представление?!

Ты что-то свиреп,
А вышло тебе б
У «Розы» со мной повстречаться[78],
Тебя бы, свинью,
На корм воронью
Пристроили в петлю б качаться!
Пусть конский навоз
Забьет тебе нос
И грязь, что разлита в округе,
Заполнит твой рот
И глотку зальет
Тебе, проходимцу-пьянчуге!
Лаклесс. Успокойтесь, сударыня, прошу вас.

Сэр Джон (про себя). А она прехорошенькая! Если я возьму ее в служанки, это будет всего лишь актом милосердия.

Констебль. Ничего не скажешь — хорошенькая! Если этак обходятся с должностными лицами, то пусть сам черт нанимается в констебли! Да знаете ли вы, сударыня, кто мы такие?

Миссис Чтиво. Вы мошенник, сударь!

Констебль. К вашему сведению, сударыня, днем я справляю должность констебля, а ночью — мирового судьи.

Миссис Чтиво. Днем вы ястреб, сударь, а ночью — сова!

Констебль.

Такую брань стерпеть не в силах я!
Констебль ведь тут и мировой судья.
Я думаю, что вы смирили б гнев,
Недельку в Брайдуэлле[79] посидев;
Коноплю бы пощипали,
А уж ежели бы
Хоть разок под плеть попали —
Стали б вежливы.
Вы струсили? Ну что ж, могу помочь:
Гинею в лапу — и дуйте прочь!
Миссис Чтиво. Ах, сэр Джон, вы, очевидно, здесь за старшего. Так вот: если уж вы запрещаете наш спектакль, разрешите хоть станцевать!

С Джонни нашим
Славно спляшем,
Будут пляски до утра;
Брось притворство
И упорство,
Ноги поразмять пора.
Руки гладки,
Звуки сладки,
А такие ль танцы ждут —
Те мгновенья,
Что без пенья
И без музыки сойдут!
Сэр Джон. Я побежден. Мой дух покорился плоти, и я сменил гнев на милость. Я исполнен волнения — милосердие движет мной или что другое, пока не знаю. Я не в силах устоять перед вашими просьбами, моя красотка, и разрешаю танец. Скажу больше: побуждаемый каким-то внутренним порывом, я желаю сам танцевать с вами и еще приглашаю в партнеры этого почтенного джентльмена.

Лаклесс. Так начинайте!

Входят Уитмор, миссис Манивуд, Хэрриет и бантамец.

Уитмор. Да здравствует его величество король Бантама!

Миссис Манивуд. Храни его господь!

Бантамец. Ваш милостивый родитель шлет вам поклон.

Лаклесс. Что все это значит, черт побери?!

Бантамец. Очевидно, он понятия не имеет, кто его родитель.

Уитмор. У нас в стране это повсеместное явление, сударь.

Лаклесс. Объясните, в чем дело!

Бантамец. Он очень переменился лицом.

Лаклесс. Слушайте, кончайте, не то вы у меня тоже так переменитесь, что вас и свои не узнают.

Бантамец. Дайте же мне объясниться. Я состоял при вас наставником во дни вашего детства и был отправлен вашим родителем, его величеством Франциском Четвертым Бантамским, путешествовать с вами по белу свету. Мы прибыли в Лондон, и вот однажды наша судовая команда среди прочих забав обстреляла мост, и наше судно перевернулось. Из всех, кто был на нем, только ваше высочество и я выплыли живые к Биллинсгету. И хотя жизнь моя была спасена, я лишился сознания, а также вас, как мне тогда казалось — навеки. Когда я очнулся, я тщетно искал своего королевского воспитанника, а потом сел на корабль и поплыл в Бантам, но по дороге был заброшен бурей в чужие края, долго странствовал и вернулся на родину лишь спустя много лет. Вам не трудно себе представить, какой прием меня ожидал. А недавно, по счастливейшей случайности, прибыл к нам один купец, который преподнес нашему повелителю вот этот драгоценный камень.

Лаклесс. Что я вижу?! Тот самый, что я носил на руке и всеми силами старался сохранить у себя, пока нужда не вынудила меня заложить его.

Бантамец. Купца допросили с пристрастием; и он поведал, что получил его от процентщицы. Тут меня без промедления отрядили в Англию, а купца заключили в тюрьму до моего возвращения, чтобы потом либо казнить, либо назначить губернатором острова.

Лаклесс. Ну, тогда послушайте! Я какое-то время, как и вы, тоже был без сознания. Полумертвого меня подобрал лодочник и притащил к своей жене, торговавшей устрицами, которая меня и выходила. Воды Темзы заставили меня все позабыть, словно то были воды Леты[80]. Но сейчас точно вспышка пламени озарила мое сознание, и я начинаю вспоминать прошлое. Твое имя Гонзальво?[81]

Бантамец. Так точно.

Лаклесс (обнимая его). О мой Гонзальво!…

Бантамец. О милый принц!…

Лаклесс. Но скажи, как тебе удалось разыскать меня?

Бантамец. Я хотел было дать объявление в «Вечернюю газету» с обещанием награды, но сперва пошел к процентщице, про которую говорил купец; и когда я спрашивал у нее про вас, в лавку вошел слуга, принесший в заклад вашу шляпу. (Ах, как печалит меня мысль о том, что королевский отпрыск вынужден был заложить свой головной убор!) Женщина сказала мне, что как раз этот малый и принес к ним драгоценный камень, а уже от слуги я узнал ваш адрес.

Лаклесс. Вот чудеса!

Снаружи доносится звук почтового рожка.

Входит вестник.

Вестник. Из Бантама прибыла депеша с сообщением о смерти тамошнего короля.

Бантамец (Лаклессу). Сударь, теперь вы становитесь королем. Да здравствует Генрих Первый, король Бантамский!

Все. Да здравствует Генрих Первый, король Бантамский!

Лаклесс. Вот теперь, Уитмор, я сумею вознаградить тебя за твое великодушие.

Уитмор. Поверь, судьба уже вознаградила меня сторицей, даровав счастье моему другу.

Лаклесс. Спасибо тебе, дружище! Но я в неоплатном долгу перед Фортуной за то, что она дала мне возвысить владычицу моей души и возвести ее на бантамский престол. Теперь вы можете снять маску, сударыня. А вы, друзья, прокричите еще раз: да здравствует Генри и Харриет, король и королева Бантама!

Все. Ура!

Хэрриет.

Пускай другим желанен трон,
Пусть домогаются корон;
О, дай найти в тебе одном
Корону, трон, монарший дом!
Я во дворце ли иль в лесу
Твою любовь, как дар, несу.
Лаклесс.

За жизнь без милой и в раю
Я проклял бы судьбу свою.
Прекрасней было бы, ей-ей,
Делить мне на груди твоей.
Ты, не боясь беды и зла,
В моих объятьях бы спала.
Хэрриет.

Сам Александр[82], когда б воскрес,
Во мне б не вызвал интерес.
Лаклесс.
Елена — чудо, но по мне,
Ее прекрасней ты вдвойне.
Тебе одной — мои мечты.
Хэрриет.

Во мне царишь один лишь ты!
Констебль. Надеюсь, ваше величество изволит простить меня, неразумного. Не знал я, кто вы есть, право слово!

Лаклесс. Я не только прощу вас — я назначу вас главным констеблем королевства Бантам. А вас, сэр Джон, — главным мировым судьей. Вас, сударь, — моим оратором, вас — моим поэтом-лауреатом, а вас — книгоиздателем. Дон Трагедио, сэр Фарсикал Комик, синьор Опера и граф Образин будут развлекать нашу столицу своими представлениями. Вы, миссис Чтиво, будете сочинять нам всякие истории. А чтобы доказать, сколь велико мое великодушие, я назначаю вас, мсье Марплей, руководить моими театрами. Все вы, друзья, как нельзя больше подходите для бантамского королевства.

Миссис Манивуд. Я всегда говорила, что он не такой, как другие!

Лаклесс. Эта дама — матушка моей королевы.

Миссис Манивуд. За неимением лучшей, судари вы мои!

За поворот, судьба моя,
Тебя благодарю:
Вчера жилье сдавала я —
Сегодня я царю!
Панч.

Твердят, что Пульчинеллой быть —
Занятие пустое,
И все ж могу вам сообщить,
Что парень не простой я!
Если его величество, повелитель Бантама, соизволит выслушать меня, я сделаю одно сообщение, каковое его порадует. Вы берете в жены Генриетту, дочь повелителя Старого Брентфорда.

Все. Как?!

Панч. Когда король Нового Брентфорда свергнул короля Старого Брентфорда, супруга оного бежала из страны[83] со своей дочерью, полуторагодовалой малюткой, и с тех пор о них не было никаких известий. Но я отлично помню физиономию моей матушки и сейчас прошу ее даровать мне свое благословение.

Миссис Манивуд. О, мой сыночек!…

Хэрриет. Мой братец!…

Панч. Моя сестрица!…

Миссис Манивуд. С грустью вспоминаю я в нынешнем своем жалком положении, кем я была. Но, увы, все здесь рассказанное — чистая правда! Тяжелая нужда заставила меня сдавать комнаты, но когда-то я была повелительницей Брентфорда, а вот он — королевский сын, хоть теперь и играет в театре.

Входит Джоан.

Джоан. Так я королевская дочка — ведь он мой благоверный.

Миссис Манивуд. Дочка!

Хэрриет, Лаклесс (вместе). Сестрица!

Панч. Жена!

Лаклесс. Бейте в литавры! Трубите трубы! Я верну тебе трон, Панч, чего бы мне это ни стоило. Я отправлю депешу в Бантам, чтоб мое войско снаряжалось в поход.

Панч. Благодарю тебя, братец. А сейчас, коли вы не против, давайте весело попляшем, чтоб отпраздновать нашу счастливую встречу!

Все танцуют.

Лаклесс.

Мой путь узнав, пусть не грустит пиит,
Трудясь за грош, ишача на Граб-стрит,
В конце, быть может, ждет его финал
Как у меня — а я монархом стал!

ЭПИЛОГ

Четыре поэта сидят за столом.

Первый поэт.

Мы собрались, чтобы в кратчайший срок
Придумать для спектакля эпилог.
Второй поэт.

Партер нам надо помянуть сперва.
Третий поэт.

Потом найти для критиков слова;
Пусть хвалят. А провал нам посулят,
Тогда им лучше…
Первый поэт.

Провалиться в ад!
Второй поэт.

Итак, допустим, все мы вчетвером
Спектакль и пьесу дружно воспоем.
Третий поэт.

Неплохо было б.
Первый поэт.

Дальше — новый круг:
Ругаем франтов, хвалим их подруг.
Четвертый поэт.

Но как ругать их?
Первый поэт.

Проще нет, ей-ей,
Чем взять пассаж про этих вот парней
В любом из эпилогов наших дней.
Третий поэт.

И обвиненьем в краже пренебречь?
Первый поэт.

Ах, сэр, так мало с умным словом встреч;
То, что способно у других блистать,
В моих устах не может хуже стать.
Третий поэт.

Согласен, сэр.
Первый поэт.

Весь зал досталось нам
Делить на франтов, критиков и дам.
Ни в ложах, ни в партере нет таких,
Кто не являлся б кем-то из троих.
Третий поэт.

Но угодить столь разным вкусам тут,
Наверное, неблагодарный труд?
Первый поэт.

Есть пункт, который всем ласкает слух.
Второй поэт.

Какой же?
Первый поэт.

Непристойность. Как у шлюх,
Наряд — приманка, так и эпилог…
Третий поэт (возмущенно).

Молчите, сэр! Иначе, видит бог,
Уйду тотчас. Не допущу, собрат,
Порочащих прекрасный пол тирад.
Да я и на Парнас бы не пошел,
Когда б ругать пришлось мне слабый пол!
Первый поэт.

Вы слишком деликатны — словно щит,
Их скромность веер прочно защитит.
Четвертый поэт.

Ну, что ж, начнем.
Третий поэт.

Но мы забыли суть:
Нам надо остроумием блеснуть.
Первый поэт.

Старо, старо! В цене с недавних пор
На нашей сцене всякий скучный вздор.
Входит автор.

Автор.

Эй, господа! Собравшийся народ
Ждет завершенья — эпилога ждет.
Поэты (вместе).

Он не готов.
Автор.

Ах, вот как! Он тогда
Исполнен кошкой будет без труда.
(Зовет.)

Кис-кис!
Входит кошка.

Первый поэт.

Позор! Поэт бесчестен тот,
Что не уйдет, когда приходит кот.
Поэты уходят.

Кошка.

Мяв-мяв!
Автор.

Бедняжка, не топорщь усы,
Капризны моды шаткие весы:
Там будут кошки, где царили псы.
Входит актриса.

Актриса.

Брысь! Мистер Лаклесс, вас я не пойму;
Вам эта кошка мерзкая к чему?
Кошка убегает.

Автор.

Какой кошмар! Что делать мне теперь?
Прогнала кошку эта баба-зверь!
Погублен я, и эпилога нет.
Актриса.

С ума сошли вы! Что это за бред?
Автор.

С ума сошел? Скажу, откинув спесь:
Я так безумен, как и Лондон весь.
Актриса.

Чтоб кошка эпилог произнесла!…
Автор.

Не говорить — играть она могла!
Актриса.

Ах, пантомима!
Автор.

Почему бы нет?
Вы ж видели Персеев, Андромед[84];
И там, и здесь безгласною игрой
Бывает прерван драмы плавный строй;
Ведь вежливый свой сдерживает крик —
Сверхвежлив тот, кто просто безъязык.
Актриса.

А это кто?
Входит кошка в обличье женщины.

Автор.

Не знаю, кто она.
Кошка.

Я — женщина, хоть кошкой рождена.
Поворачивается лицом к зрителям.
Мой вид — такое ж чудо и секрет,
Как появленье кроликов на свет[85];
Что если кошки будут нас держать,
Как кроликов, — кормить и ублажать,
И так же просто есть и смаковать,
Как нам сейчас друг друга целовать?
Кричит сэр Плюм: «От этаких затей
Кошачьих нам не избежать когтей!»
Не беспокойтесь, право, — коготки
Подстрижены и очень коротки.
Но что за шум? Кричат, вопят мужья:
«Хватает дома этого зверья!»
Да, превращенье ясно всем мужьям —
Ведь много сходства с кошками у дам.
Любовник так молил, гласит рассказ,
Что кошка стала девой как-то раз.
Кто из мужей увидит чудо в том,
Что будет у него жена с хвостом,
Сумевшая на место леди сесть.
Ведь леди-то — все кошечки, как есть.
Медовый месяц заверша, супруг
Совсем не удивится, если вдруг
Взамен давно привычного «Bon jour»[86]
Услышит утром нежное «мур-мур».
Кто будет плакать, что ему нужна
Не эта вот, а прежняя жена?
Быть может, боги вдруг сообразят
И всех мужей в котов преобразят;
И сходства избежит тогда с женой
Лишь парою рогов супруг иной.
И Хенли наш докажет без труда,
Что род людской кошачьим был всегда.

ЭПИЛОГ К ВОЗОБНОВЛЕННОМУ «АВТОРСКОМУ ФАРСУ», ПРОЧИТАННЫЙ МИССИС КЛАЙВ[87]

Бывает так, что дом радушный — тот,
Где вы встречали ласку и почет,
Где в чаше грусть топили, а кругом
Царили смех и радость, — этот дом
Наследником никчемным разорен,
И обнищал и обезлюдел он;
Со вздохом на него глядит сосед,
Припомнив то, чего уж нынче нет.
Так выглядит театр несчастный наш;
Здесь радостный царил ажиотаж,
И весь бомонд, толпой сходясь сюда,
Доволен был и весел был всегда.
Здесь Олдфилд[88] очаровывала зал,
Бут[89] был всесилен и Уилкс[90] блистал;
Здесь трели выводил певец-кастрат,
И, тужась, трюки делал акробат,
А ложи заполняющая знать
И не пыталась свой восторг сдержать.
Увы, как изменилось все у нас!
В театре плакать хочется сейчас;
И в ложах пусто — знати нет как нет,
Лишь завсегдатай — франт или поэт.
Где времена, когда к нам, гомоня,
Толпа ломилась с середины дня?
Теперь — удача, если хоть один
Почтенный обыватель, мещанин,
Любитель невзыскательных острот,
Часам к семи случайно забредет,
Наш автор сострадательный не прочь
Тем, кто в беде, пером своим помочь:
Мы вам предложим то, что прежде зал
Горячих удостаивал похвал;
Но то, к чему вы были так добры,
Перекроил наш автор с той поры.
Хвалы предвзятой здесь от вас не ждут —
Пусть будет только беспристрастным суд!
Освищете — смолчим; но ведь не грех
Сатире честной верить в свой успех;
К тому ж возможно ль, чтобы нас могли
Топить, когда и так мы на мели?!
Конец

Подметные письма, или новый способ удержать жену дома

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Рейкл (Том).

Коммонс.

Мистер Уиздом.

Мистер Софтли.

Риск.

Джон.

Сниксби.

Миссис Уиздом.

Миссис Софтли.

Бетти.

Первая шлюха.

Вторая шлюха.

Первый скрипач.

Второй скрипач.

Констебль.

Клерк.

Слуги.

Факельщик.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Явление первое
Улица.

Рейкл, Риск.

Рейкл (читает письмо). «Сэр! В последний раз Вы вели себя так, что заставили меня принять решение никогда больше с Вами не видеться. И если Вы еще когда-нибудь проникнете в наш дом, так только против моей воли. Ибо, надеюсь, Вы навсегда забудете о некогда знакомой вам Лукреции Софтли». Так ты говоришь — это письмо выбросили в окошко?

Риск. Да, сэр. Едва взглянув на эту негодницу Сьюзен, я сразу понял, что вам нечего ждать добрых вестей. По лицу служанки я всегда узнаю, в каком настроении госпожа.

Рейкл. Что ж, будем надеяться, что с другим поручением тебе больше повезет. Отнеси это письмо миссис Уиздом, я подожду тебя здесь с ответом.

Риск. Но, сударь…

Рейкл. Что еще, милейший?

Риск. Такое предприятие, сударь, может окончиться подбрасыванием на одеяле[91], а я не охотник подвергаться подобной опасности на пустой желудок.

Рейкл. По мне, черт подери, если уж тебя подкидывают, лучше иметь в желудке поменьше! Но ты ведь эпикуреец, твои мысли всегда сосредоточены на собственном брюхе.

Риск. В этом нет ничего удивительного, сэр: я всегда голоден. Пока я был денщиком при вашей милости, мне нечего было рассчитывать на лучший провиант, но раз меня произвели в сводники, мне надлежит жить совсем по-иному. Просто за сердце берет, как подумаешь: бегаешь целый день, только ногти грызешь от голода, будто какой скелет заморенный, а твои жирные собратья по профессии в собственных каретах раскатывают.

Рейкл. Принеси мне желанный ответ, и тогда я…

Риск. Только не обещайте, сэр, а то я заранее буду знать, что ничего не получу. Если б вы богатством также походили на вельможу, как посулами, я получал бы в неделю на два или три обеда больше, чем теперь.

Рейкл. Займись лучше делом!

Риск уходит.

Счастье для родины, что этот малый сбежал от своего прежнего хозяина. Стань он стряпчим, он оказался бы не меньшим бременем для родного города, чем полк солдат на постое.

Явление второе
Рейкл, Коммонс.

Коммонс. Мое почтенье, капитан Рейкл!

Рейкл. Джек Коммонс! Рад тебя видеть в Лондоне, милый повеса! Ну как там наши полковые ребята?

Коммонс. По-прежнему. Обоих твоих дружков-однополчан я оставил в обществе парочки приходских священников и мэра, все пьяные в стельку.

Рейкл. Господин мэр на редкость добросовестный малый: с тех пор как вступил в должность, ни разу не протрезвился! В качестве чиновника он поощряет ту же добродетель, что приносит доход его трактиру[92].

Коммонс. Молодец! А если б мэр был стекольщиком, то, верно, поощрял бы битье стекол.

Рейкл. Однако скажи — что привело тебя в Лондон?

Коммонс. Главным образом — мои склонности. Я решил окунуться в водоворот манящих пороков. Словом, я прибыл, чтобы провести отпуск в этом милом вертепе среди знакомых мне распутников и шлюх, погулять с месяц, наслаждаясь женщинами и вином, а потом вновь забраться в глушь и принять сан.

Рейкл. Ха-ха-ха! И у тебя хватит наглости утверждать, что таково твое призвание?

Коммонс. У меня то же призвание, что у других, сэр: люблю хорошо пожить! Поверь, дружище, меня так же тянет к набожности, как тебя к славе. Ты отправишься воевать, а я — молиться, понуждаемые одним стремлением.

Рейкл. Если ряса не лишит тебя искренности, ты сохранишь хоть одну добродетель.

Коммонс. Люди отличаются друг от друга лишь степенью искренности — на большее нечего рассчитывать. У всех есть грехи, только многие их прячут. Пороки так же приросли к нам, как наша шкура, но первые мы скрываем лицемерием, а вторую одеждой.

Рейкл. Клянусь честью, твои проповеди доходят до сердца, и мысли в них самые что ни на есть праведные.

Коммонс. К черту проповеди! Не отправиться ли нам поглядеть одно или два действия из какой-нибудь новомодной трагедии?

Рейкл. Только не со мной! Я не любитель трагедий. Вот разве что сходить на «Мальчика с пальчик Великого»[93].

Коммонс. На «Мальчика с пальчик Великого»? Это что за штука, черт возьми?

Рейкл. Трагедия, над которой нельзя не смеяться, сэр. И если таковыми же окажутся твои проповеди, я охотно стану одним из твоих прихожан.

Коммонс. А знаешь, пойдем в таверну!

Рейкл. Не могу, я обещал быть в одном месте.

Коммонс. В каком же? В непотребном доме, да? Так я с тобой.

Рейкл. Ни в коем случае, мой юный левит[94]. Это частное заведение, и тебя туда не впустят даже в рясе.

Коммонс. Если твои дела потерпят, пойдем со мной: я тебя представлю одной очаровательной молодой особе, моей родственнице.

Рейкл. По-твоему, я такой дурак, что соглашусь быть представленным порядочной женщине ее родственником? Уж не собираешься ли ты меня женить?

Коммонс. Нет, сударь, она уже замужем. У меня здесь две тетки, красивые — загляденье! И обе за стариками.

Рейкл. Что ж, тогда с ними стоит познакомиться. Как-нибудь ты меня представишь им.

Коммонс. Пойдем к одной чай пить, это поблизости. Я обуздал там нынче, дядюшки нет дома. Их дом в двух шагах. Отсюда рукой подать: на площади, где два фонаря.

Рейкл. Два фонаря?!

Коммонс. Вот именно. Ее мужа зовут Уиздом.

Рейкл (в сторону). Вот так история! Та самая женщина, к которой я послал Риска!

Коммонс. Давай навестим ее прямо сейчас, а завтра я свожу тебя к тетушке Софтли.

Рейкл (в сторону). Другая моя возлюбленная, черт возьми! (Коммонсу.) А больше у тебя в Лондоне нет родственниц?

Коммонс. Больше нет! Тебе что же, двух мало? Ишь, как разохотился!

Рейкл. Ты так щедр на них, что, для блага общества, я желал бы, чтобы ты был в родстве со всеми красотками на свете. Надеюсь, Джек, твои тетки не из самых добродетельных?

Коммонс. Ха-ха-ха! Я же тебе сказал: они молоды и хороши собой, а мужья у них старики.

Рейкл. Ты ведь не примешь за обиду, если кто-нибудь украсит рогами одного из твоих дядюшек?

Коммонс. Послушай, Том, если бы ты прочел с мое, ты бы знал, что звание рогоносца не столь уж обидное, как принято думать. Половина великих людей была рогоносцами — в истории сказано. Эко выдумал! Ха-ха-ха! Дядюшка и тот не примет за обиду. Весь свет знает, что он рогат.

Рейкл. Неужто?!

Коммонс. Разумеется, сэр. Когда старик при всем честном народе отправляется в церковь с молоденькой, он открыто признает, что он рогоносец. Итак, пойдешь ты к моей тетке?

Рейкл. Прости меня на сей раз.

Коммонс. В следующий раз ты не устоишь. Я полагал, что ради интрижки ты отложишь любое дело.

Рейкл. Но у меня уже есть интрижка: я ухаживаю за другой. А после, сударь, я к услугам вашей семьи.

Коммонс. Что ж, дай тебе бог удачи во всех твоих каверзах. Я буду искать тебя в Тилт-Ярде[95]. Ваш слуга, сударь!

Рейкл. А я — ваш.

Коммонс уходит.

Славный малый! Пожалуй, если он и узнает про мои похождения, то не будет им помехой.

Явление третье
Рейкл, Риск.

Рейкл. Ну, что слышно?…

Риск. Сударь, я с большой ловкостью передал письмо вашей милости и с не меньшим удовольствием вручаю вам ответ.

Рейкл (читает) . «Будьте у меня в указанное время. Благо, мужа нет дома. Мне хотелось бы верить, что Ваше счастье, как Вы пишете, всецело в руках Елизабет Уиздом». На этот раз ты и в самом деле выполнил поручение наилучшим образом, и поощрения ради я отдам тебе все, что есть у меня в кармане. Черт возьми! У меня при себе только шесть пенсов! Забирай их и будь усерден. (Уходит.)

Риск. Ну и поощрение, нечего сказать! Вот что значит служить бедняку, вшивому нищему! Кабы я в половину так же усердно служил какой-нибудь важной особе, я давно был бы капитаном или судьей в Мидлсексе[96]. А я тут должен тянуть, что можно, из пустого кошелька этого потрепанного прапорщика, который и оклада-то никакого не получает. Чума его забери! И чего ждать оборванцу, состоящему при другом оборванце?

Явление четвертое
Миссис Уиздом, Рейкл.

Миссис Уиздом. Право, ничто еще не оказывало нам такой услуги, как это угрожающее письмо. Пока муж боялся, что я куда-нибудь отлучусь, его из дому было не выманить. Теперь он не балует меня своим обществом — все равно, думает, не решусь выйти на улицу.

Рейкл. Как отплатить мне за вашу доброту, за то, что ради меня вы мужественно переносите затворничество…

Миссис Уиздом. Женщина лишь тогда соглашается посидеть взаперти, когда уверена, что общество любовника сторицей вознаградит ее за это.

Бетти (вбегает) . Ах, сударыня, хозяин вернулся! Не случись ему у дверей повздорить с лакеем, он застал бы вас вместе.

Рейкл. Что делать?

Миссис Уиздом. Прячьтесь в мою спальню, скорее, скорее! Что побудило его вернуться так скоро?

Явление пятое
Уиздом, миссис Уиздом.

Миссис Уиздом. Вы надежней своего слова, дорогой мой! Как это мило с вашей стороны вернуться домой раньше обещанного.

Уиздом. Мистер Мортгейджленд подвел меня. Боюсь, кто-то уже перехватил у меня это дельце! Пусть кто-нибудь из слуг принесет мне халат и туфли: я буду весь вечер сидеть дома.

Миссис Уиздом (в сторону). Вот беда-то: и то и другое у меня в спальне. (Громко.) Господи боже мой, зачем тебе, душечка, надевать этот противный халат? Он тебе вовсе но к лицу. Он тебя портит, солнышко! Право же, портит!

Уиздом. Пустяки! Муж должен нравиться жене в любом платье.

Миссис Уиздом. Что ж, радость моя, я готова подчиниться всякому вашему приказанию. Бетти, принеси хозяину халат из моей спальни. Смотри, не распахивай слишком широко дверь, а то опрокинешь фарфоровый сосуд, что стоит у входа.

Уиздом. Поцелуй-ка меня! Ты сегодня премиленькая, шалунья. Мне следует вознаградить тебя за все упущенные тобой развлечения.

Миссис Уиздом. Так ты не положишь деньги в условленном месте, как того требуют разбойники? Пожалеешь двадцать гиней, чтоб спасти жизнь своей бедной женушки?!

Уиздом. Будешь сидеть дома — никто тебя не убьет. А мои двадцать гиней останутся при мне, и другие денежки целы будут.

Миссис Уиздом. Но я потеряю всех своих знакомых. Я не смогу возвращать им визиты.

Уиздом. Ну а я избавлюсь от всех мучений. И коли в этом мне помог человек, подбросивший письмо, я премногим ему обязан, ей-богу! Я готов привязать к дверному молотку целый мешок денег, лишь бы не слышать этого постоянного «трах-трах-трах» у моих дверей.

Явление шестое
Софтли, Уиздом, миссис Уиздом.

Софтли. Мое вам почтение, мистер Уиздом, а также и вам, сударыня. Мистер Уиздом, один из ваших друзей дожидается вас у Тома.

Уиздом. Раз он пришел, я должен покинуть тебя на часок, дорогая. На, возьми ключ от моей спальни и принеси мне пачку бумаг с конторки.

Миссис Уиздом. Сейчас, радость моя. (В сторону.) Вот повезло! (Уходит.)

Явление седьмое
Уиздом, Софтли.

Софтли. Кажется, затея удалась на славу?

Уиздом. Точно, как я того хотел. Она теперь из дому ни ногой. Потребовав двадцать гиней за мою благоверную, вы оказали мне такую услугу, словно выписали мне чек на столько же сотен фунтов.

Софтли. Ах, если б ваше угрожающее письмо моей жене имело такой же успех! Но, увы, оно произвело как раз обратное действие. Она клянется, что, не желая прослыть трусихой, будет теперь выходить чаще, чем прежде. А чтобы не показаться неосмотрительной, заставила меня разориться еще на одного лакея. Сидеть бы ей дома, а она вместо того таскает за собой все мои мушкетоны[97]! Когда она едет с визитами, ее карета выглядит так, словно какой-нибудь генерал собрался в поход.

Уиздом. Случись такое в моем доме — я держал бы ее взаперти и говорил, что иначе ей не спастись от воров.

Софтли. Но я не могу запереться от ее приятельниц! Целый полк женщин выступит против меня за то, что я плохо обращаюсь с женой, и я буду объявлен рогоносцем во всех гостиных и на всех ассамблеях. Такого врага одолеешь только хитростью: я слишком уверен в его превосходстве, чтобы пытаться взять силой.

Уиздом. Благодарение богу, моя жена не такого нрава!

Софтли. Не примите за обиду, дружище Упадом, но ваша жена не так умна, как моя.

Уиздом. И слава богу! Ум — величайшее зло для женщины.

Софтли. Да, мужчине приходится расплачиваться за него дорогой ценой!

Уиздом. Но что вы намерены предпринять?

Софтли. Не знаю. Что-то надо делать, а то мой дом стал похож на казарму. Караульные сменяются день и ночь, хоть поблизости нет иного врага, кроме моей жены, да и та не снаружи, а внутри.

Явление восьмое
Софтли, Уиздом, миссис Уиздом.

Миссис Уиздом. Вот твои бумаги, моя радость.

Уиздом (к Софтли). Прости, что ухожу. Сам знаешь — дело важное.

Софтли. Какие тут извинения, кузен!

Уиздом. Моя жена будет тебе крайне признательна, если ты посидишь с ней до моего возвращения. Поразвлекитесь партией в пикет[98]. Ты, правда, неважно играешь, но и она не лучше.

Миссис Уиздом. Ему не так-то легко будет со мной справиться. Полагаю, он играет много хуже твоего, а я всегда тебя обыгрываю.

Уиздом. Ну вот и прекрасно, оставляю вас вдвоем. (Уходит.)

Явление девятое
Софтли, миссис Уиздом.

Софтли. Я плохой игрок, сударыня, но, чтобы занять вас…

Миссис Уиздом (в сторону). Как мне от него избавиться? (Громко.) Право, мистер Софтли, я сейчас не расположена играть в пикет.

Софтли. Что ж, тогда выбирайте любую другую игру, если только я умею.

Миссис Уиздом. Нет, вы не умеете!… По правде говоря, мне нужно написать письмо в деревню. Надеюсь, вы не взыщете?

Софтли. Что вы, милочка! Я охотно займусь газетами. Вот как раз «Граб-стрит Джорнал»[99], превосходнейшая газета и обычно преостроумная.

Миссис Уиздом. Знаете… когда я пишу, я ужасно неспокойная, мне мешает малейший шум.

Софтли. Молчу как рыба!

Миссис Уиздом. Совестно признаться… но я не могу писать, когда в комнате кто-то есть.

Софтли. Что ж, бывает, каких только нет странностей! Можете отправить меня в спальню, я ведь туда не раз заглядывал. (Хочет войти в спальню.)

Миссис Уиздом. Ни в коем случае! У меня там спрятано кое-что, вам нельзя видеть!

Явление десятое
Софтли, миссис Уиздом, Коммонс.

Коммонс. Что, дядюшка Уиздом еще не вернулся?

Миссис Уиздом. Меня удивляет, сударь, что, выказав за обедом такую бестактность, вы посмели вернуться в наш дом. Это, по-моему, совершенно недопустимо для человека, собирающегося, подобно вам, надеть рясу.

Коммонс. Можете отчитывать меня сколько угодно, тетушка. Мое правило: пореже встречаться с родственниками, а уж когда я навещаю их, не обращать внимания на их слова. Я заглядывал и к вам, дядюшка Софтли, и встретил там такой же прием. Слушайте, а но распить ли нам бутылочку доброго вина? Я еще не опрокинул с вами ни стаканчика с тех пор, как прибыл в Лондон.

Миссис Уиздом (к Софтли). Ради бога, дорогой кузен, помогите мне от него избавиться!

Софтли. Что ж, я готов осушить с тобой пинту[100], племянничек.

Коммонс. И отлично, пинта — недурное начало для выпивки. А вы не составите нам компанию, тетушка?

Миссис Уиздом. Постыдились бы!…

Коммонс. Не хотите — не надо.

Софтли. Ваш покорный слуга, кузина. (Уходит вместе с Коммонсом.)

Миссис Уиздом. Надо позаботиться, чтобы нам не помешали. (Запирает дверь.) Вот так. Выходите из своего убежища, капитан, путь свободен!

Явление одиннадцатое
Миссис Уиздом, Рейкл.

Рейкл. Эти мужья чертовски засиживаются!

Миссис Уиздом. Если б только муж! С тех пор как он ушел, у меня было еще с полдюжины посетителей. Я думала, вы слышали наш разговор.

Рейкл. Ничего но слышал. Я сидел в другом конце спальни и с увлечением читал «Нравственный долг человека»[101].

Миссис Уиздом. Я гляжу, опасности вас не волнуют, капитан.

Рейкл. Такова моя профессия, сударыня. А к опасностям подобного рода я настолько привык, что просто их не замечаю. Едва достигнув совершеннолетия, я объявил войну всем мужьям на свете.

Миссис Уиздом. Скорее, женам.

Рейкл. Что вы, сударыня! В моем представлении жена — это город, а муж — неприятель, который овладел им. Я пытаюсь вытеснить его оттуда, не для того чтобы устроить резню или пустить красного петуха. Выбив противника из крепости, я мирно вступаю в нее. Итак, сударыня, если вы не возражаете, пойдемте в спальню.

Миссис Уиздом. Зачем? Читать «Нравственный долг человека»? Ха-ха-ха!

Рейкл. Ты скоро признаешь, мой ангел, что я неплохо исполняю на деле то, о чем там написано. (Обнимает ее.)

Стук за сценой, она вырывается.

Уиздом (за сценой). Что вы там заперлись вдвоем?

Рейкл. Вдвоем? Черт побери! Так он знает, что я здесь?

Миссис Уиздом. Нет, нет! Спрячьтесь поскорее!

Уиздом. Женка! Мистер Софтли! Вы слышите? Или вы до того доигрались, что заснули?

Миссис Уиздом (открывает дверь). Ах, это вы, моя радость!

Явление двенадцатое
Уиздом, миссис Уиздом.

Уиздом. Не будь мы в столь близком родстве, мне бы не очень понравилось, что вы запираетесь вдвоем. Хм! А где же кузен Софтли?

Миссис Уиздом. Увы, моя радость, сюда явился мой противный племянник и утащил его в таверну.

Уиздом. И ты позволяешь этому парню приходить сюда, зная, что я велел его на порог не пускать?

Миссис Уиздом. Увы, душечка, я не могу запереть двери моего дома перед твоей родней.

Уиздом. Что же ты, однако, делала взаперти?

Миссис Уиздом. Прочла несколько молитв, моя радость. Но эти разбойники нейдут у меня из головы: я ни минуты не чувствую себя в безопасности.

Уиздом (в сторону). Благословен тот час, когда я их выдумал!

Миссис Уиздом. Как хорошо, душечка, что ты так скоро вернулся!

Уиздом. Я ненадолго: спешу в Сити. Мне надо до конца дня поговорить с олдерменом[102] Лонгхорнсом. Жаль, что ушел кузен Софтли: он бы тебя развлек.

Миссис Уиздом. У меня и без него найдется развлечение в спальне.

Уиздом. И прекрасно. Чтение — невинное и весьма поучительное занятие. Я вернусь домой, как только смогу. Твоя спальня заперта, детка? Мне нужно взять оттуда кое-какие бумаги.

Миссис Уиздом (в сторону). Что мне делать? (Громко.) Ах, боже мой, я… я, кажется, потеряла ключ, моя радость.

Уиздом. Тогда придется взломать дверь. Без этих бумаг мне не обойтись. Коли ты не помнишь, куда ты его дела, придется взломать дверь: мне некогда. Сейчас кликну кого-нибудь из слуг.

Миссис Уиздом (в сторону). Да поможет мне моя хитрость! (Мужу.) Вот он, вот ключ, душечка. (Тихо.) Мне не на что рассчитывать, кроме моей наглости. Прибегну же к ней! (Открывает дверь.)

Рейкл бросается на Уиздома и сбивает его с ног; смотрит на миссис Уиздом, та указывает ему на дверь, и он выбегает. Миссис Уиздом вскрикивает.

Уиздом. Ох! Меня убили!…

Миссис Уиздом. Это — разбойники. Значит, сон в руку. Вот он, мой сон!

Уиздом. Вот они, мои рога!

Миссис Уиздом. Ах, моя радость, какое счастье, что ты был дома! Бог знает, что бы он со мной сделал, если б застал меня одну!

Уиздом. Я прекрасно знаю, что бы он с тобой сделал, милочка.

Миссис Уиздом. Надеюсь, это послужит тебе уроком и ты оставишь деньги, где они требовали, пока не случилось чего-нибудь худшего.

Уиздом. Вот тебя я и часу не оставлю одну дома, пока не случилось чего худшего!

Миссис Уиздом. О чем ты, моя радость?

Уиздом. Дьявол тебя забери! Послушай, признайся откровенно: это уже случилось и я стал?…

Миссис Уиздом. Кем, любовь моя?

Уиздом. Чудовищем, животным, мужем?!

Миссис Уиздом. Господи, помилуй! Ты, видно, от испуга помутился в рассудке. Муж ли ты? Иначе кто же я?

Уиздом. Ехидна! Я отлично знаю, что за разбойник здесь был. Да, он и в самом деле разбойник, и вы сговорились обокрасть меня. А пожалуй, не без твоего участия было составлено это письмо! Никто не сумеет с такой легкостью выудить у человека деньги, как его собственная жена.

Миссис Уиздом. Жестокая, безбожная, ужасная клевета!

Уиздом. Может, он не только вор, но и волшебник и способен пролезть в замочную скважину? Как попал он в спальню? Как попал он в спальню, сударыня, без вашего ведома? Отвечайте! Он вошел через дверь?

Миссис Уиздом. Клянусь, я…

Уиздом. Молчите! Я не стану вас спрашивать, вы ведь черт-те в чем поклянетесь, лишь бы выпутаться из этой истории.

Входит Джон.

Джон. Сударь, давеча, как я шел двором, гляжу, — а какой-то человек лезет через окно в спальню хозяйки.

Миссис Уиздом. Что?

Джон. Войдите в спальню, сударь, — сами увидите, что окно там в куски.

Уиздом. Мерзавцы! Джон, бери свечу, ступай впереди меня. (Уходит.)

Миссис Уиздом. Вот нежданная удача! Теперь я буду утверждать, что Рейкл проник тем же путем. Пожалуй, сам дьявол разбил эти стекла, чтоб подобным избавлением подтолкнуть нас на грех. А вот и мой муженек! Теперь мой черед негодовать, а его — просить прощения.

Уиздом. Смотри, Джон, хорошенько сторожи двор этой ночью. Скоро люди и дома не будут в безопасности.

Джон уходит.

Миссис Уиздом. Не потому ли, что воры лезут в замочные скважины?

Уиздом. Слушай, прости меня! Право, я сожалею, что подозревал тебя. Я искуплю свою вину, буду… буду неделю сидеть с тобой дома, как пришитый к твоей юбке. Все дела брошу. Забудь про эту историю, я готов заплатить тебе за прощение. На, бери — пусть у тебя будет свой собственный кошелек, а потом я дам тебе денег, чтобы было что в нем держать. Ты будешь каждый день гулять в Гайд-Парке[103], а я — охранять тебя. Клянусь, ты простишь меня. Я стану целовать тебя, пока не добьюсь своего.

Миссис Уиздом. Ты знаешь, как меня умаслить!

Уиздом. Право, я шутил: я и не думал, что ты причастна к этому письму.

Миссис Уиздом. Неужели?

Уиздом. Точно! Пусть меня ограбят или приключится что худшее, коли не так.

Миссис Уиздом. Ну, бог с тобой, только никогда больше так не шути!

Уиздом. Обещаю тебе. Однако, прежде чем я отправлюсь в Сити, мне надо…

Миссис Уиздом. Как? Ты снова меня покидаешь?

Уиздом. Прости, дорогая, но иначе нельзя.

Миссис Уиздом. Я всегда буду исполнять твои приказания, моя радость, не требуя никаких объяснений.

Уиздом. Ну и повезло же мне с женой! Кабы все жены были такими ангелами, в браке нас ждал бы сущий рай!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Явление первое
Улица.

Рейкл и немного погодя Риск.

Рейкл. Сдается мне, что любовь и война требует от человека одних и тех же качеств. И там и там главное — отвага. Сам не знаю, в чем мне больше повезло: в том ли, что я выдумал этот план, или что под рукой оказался Риск, приведший его в исполнение. Не сомневаюсь, она воспользуется этим предлогом, в противном случае просто не знаю, как она выпутается из этой истории. (Риску.) Ну, рассказывай, мошенник, как все обошлось?!

Риск. Взял я и со всего маху высадил окно. Такая дыра получилась — ваша честь могла бы пройти туда с ротой гренадеров и притом без малейшего шума. Видать, эта дама сурово обошлась с вами. Иначе зачем бы вы приказали бить у нее стекла?

Рейкл. Нет, господин Приставала, я проделал это ради нее же самой: чтобы она могла сказать, будто я таким путем проник в комнату. Когда меня застукали в спальне, мне пришлось прикинуться разбойником, чтоб ее выручить.

Риск. А если б он в это поверил и потащил вас к судье, кто бы вас выручил?

Рейкл. Пустое! Лучше пятьдесят раз быть повешенным, чем погубить репутацию женщины. Но поскольку спальня набита дорогими вещами, а я ни одной из них не тронул, то, случись даже худшее, меня б все равно оправдали.

Риск (тихо). Будь все, что есть в ваших карманах, ворованное — все равно позор невелик!

Рейкл. Что ты там бормочешь? Слушай, мошенник, не вздумай укладываться спать: я вернусь только на рассвете. (В сторону.) Поспешу к моей суровой возлюбленной: быть может, у нее меня ждет больший успех, чем у податливой.

Гуляй, служивый, веселись,
С одной побыл — другой займись!
Уходит.

Риск (один). Ступай, ступай, чертов вертопрах! Сам дьявол тебе не под пару. Ага, тут стоит маленько пораскинуть мозгами! Хозяин вернется лишь на рассвете, а спаленка эта набита всякими ценностями, и в нее забраться проще простого. Не рискнуть ли? С поличным меня навряд ли поймают, а коли я вернусь с хорошей добычей, за это повесят только моего хозяина. Ба, это еще что?!

Явление второе
Коммонс со шлюхами и скрипачами, Риск.

Коммонс (поет). Тра-ля-ля-ля! Сейчас я не кто иной, как сам Александр Великий, а вы — мои Статира и Роксана[104]. А ну, сукины дети, жарьте марш Александра Великого!

Первый скрипач. Мы его не знаем, с позволенья вашей милости.

Коммонс. Не знаете? Так дуйте «Черного Джока»!

Вторая шлюха. Лучше — «Белого Джока», это моя любимая!

Коммонс. Ну, черного или белого, мне все равно!

Скрипачи играют.

Вторая шлюха. Пошли бы лучше в таверну, миленький! Мировые судьи и так косо на нас смотрят. Еще заберут и отправят в Брайдуэлл!

Коммонс. Провались они, ваши мировые судьи! Они не посмеют пикнуть против такой важной особы, как я. Стоит им узнать, что я лорд, и они нас отпустят.

Первая шлюха. Прости, миленький, я но знала, что ты лорд!

Коммонс. Да, миленькая, лорд Килфоб, так величают меня в королевстве Ирландском[105].

Риск (выступает вперед). Милорд Килфоб, рад вас видеть в Лондоне!

Коммонс. А, Нэд Риск, руку, приятель! Послушай, честный Риск, пойдем со мной в таверну! Там в твоем распоряжении будут бутылка доброго вина и девчонка. А знаешь… (Шепчет ему что-то на ухо.)

Первая шлюха. Чтоб лорд был на короткой ноге с таким прощелыгой! Да он, наверно, какой-нибудь клерк или подмастерье: нацепил хозяйскую шпагу и разгуливает себе по улице.

Вторая шлюха. А по-моему, Саки, он — шулер и улизнет от нас не заплативши.

Первая шлюха. Он еще нас нагреет! Придется нам снять с себя последнее бельишко, чтоб расплатиться по счету, чума его возьми! Нечего с ним ходить!

Коммонс (Риску). Не одолжишь ли ты мне полкроны? Ей-богу, завтра верну!

Риск. Рад бы, да у меня ни гроша в кармане. Хозяин послал меня с поручением, я очень спешу.

Коммонс. Ну, тогда проваливай, никчемный ты человек! (Своим спутницам.) Пошли же в таверну, да чтоб с музыкой!

Вторая шлюха. Про что вы, сударь? Мы же для вас не компания.

Коммонс. Конечно, вы не бог весть какая компания для лорда, ну да черт с вами! Большинство лордов не гнушается подобных знакомств. И коли я снисхожу до вас…

Первая шлюха. Ты снисходишь до нас, недоносок?!

Вторая шлюха. Тоже мне лорд! Небось писец у стряпчего или приказчик из галантерейной лавки!…

Первая шлюха. Сознавайся, за конторкой сидишь или стоишь за прилавком?

Вторая шлюха. Мы не про таких! Не худо бы тебе догадаться, парень!

Коммонс. Зато я про таких — сейчас вы убедитесь! Я вам покажу, потаскушки, шлюхи!…

Шлюхи (кричат). Убивают!

— Грабят!

— Бьют!…

Коммонс. Я из вас душу вытрясу! (Бьет их, те убегают; он за ними.)

Второй скрипач. Хорошо б нам покончить добром с этим малым. Если мы хоть чем от него разживемся, и то спасибо!

Первый скрипач. Если он не спустит с нас шкуру, не разобьет наши скрипки, и то спасибо!

Коммонс (возвращается). Все-таки я с ними, рассчитался!

Первый скрипач. Хорошо б вашей милости и с нами рассчитаться — нам пора идти играть контрдансы[106].

Коммонс. И вы смеете просить плату за подобную музыку, наглецы? Ни гроша не получите! Вы пиликаете в десять раз хуже, чем школяры в сочельник. Если уж воздавать вам по заслугам, то неплохо бы расшибить ваши скрипки об ваши головы.

Первый скрипач. Такие речи не достойны джентльмена, сударь.

Коммонс. Вот как? Тогда мои поступки будут его достойны! (Выхватывает шпагу.) Глядите, собаки, как господа расплачиваются с долгами! Я выпущу вам кишки, чтоб из них понаделали скрипичных струн.

Скрипачи убегают.

Трусливые псы — один человек может обратить их в бегство! Чертовы мозгляки! Я уничтожил целую армию. Что передо мной Ганнибал[107]! Жаль, что такому храброму малому, как я, придется надеть рясу!

Проходит факельщик.

Эй ты, сукин сын, пойди сюда! Ты кто, солнце или месяц, или одно из семи небесных светил?

Факельщик. Вашей милости угодно, чтобы я посветил, сэр?

Коммонс. Вот именно, сэр. Или ты, мошенник, принимаешь меня за диссентера[108]? Думаешь, свет души моей рассеет окружающий мрак, черт тебя подери?! Нет, я предпочитаю факел! Веди меня, паршивец, и да расступится ночь!

Школяр-пьянчуга не сгниет,
Друзьям оставит мощи;
Да как же прахом станет тот,
Кто знай нутро полощет?!
Явление третье
Рейкл и миссис Софтли.

Миссис Софтли. Забудьте про это письмо. Причина ему — краткая вспышка гнева, порожденная стойким чувством. Поверьте, ревность — достовернейшее подтверждение любви.

Рейкл. Я охотно обошелся бы без такого подтверждения, если б те, кто мне дорог, поверили в мою искренность.

Миссис Софтли. Те? Это кто же? Браво!

Рейкл. Я говорю о вас во множественном числе, сударыня, из благоговения, словно о королеве. И если у меня есть другая возлюбленная, я готов…

Миссис Софтли. …жениться на ней. О, это будет достаточным проклятием для вас обоих! Только не думайте, капитан, что я стану горевать, если откроется, что у меня есть соперница. Недоверие породило мой гнев, но известие о вашей измене вызовет лишь презрение. Знайте: я не настолько влюблена, чтобы почувствовать печаль, узнавши о вашем обмане. Так забудем о ревности — я надеюсь, вы мне верны.

Рейкл. Клянусь всеми нашими взаимными восторгами, всем упоением этой ночи…

За сценой слышится покашливание Софтли.

Миссис Софтли. О господи, муж поднимается по лестнице!…

Рейкл (в сторону). Кара постигла меня прежде, чем я успел произнести ложную клятву. (К миссис Софтли.) Нет ли у вас здесь какой-нибудь каморки пли старого дымохода?

Миссис Софтли. Ничего нет, даже другого выхода. Вам придется встретиться. Кланяйтесь молча и наблюдайте за мной.

Явление четвертое
Софтли, миссис Софтли, Рейкл.

Софтли. Верно, никто еще так не желал избавиться от докучливого знакомца. (Увидя Рейкла.) А это кто такой?

Миссис Софтли (Рейклу). Поверьте, сударь, мы с мужем бесконечно обязаны вам! Я весьма сожалею, что его нет дома и он не может выразить вам свою благодарность. (В продолжение всей этой сцены она приседает перед Рейклом, а он отвешивает ей поклоны.)

Софтли. Что случилось, деточка? Чем этот джентльмен так меня разодолжил?

Миссис Софтли. Ах, как я рада, что ты пришел, дорогой! Этот господин оказал мне неоценимую услугу: он проводил меня из театра. Я, душа моя, бесконечно обязана этому джентльмену!

Софтли. Ну да, мы оба бесконечно ему обязаны. Ваш покорный слуга, сэр! Большое вам спасибо, сэр, что вы были столь галантны с моей супругой. Поверьте, сэр, ни один человек еще не был вам так благодарен за подобную услугу.

Рейкл (в сторону). Что правда, то правда, черт побери! Я ублажал многих жен, но ты — первый из мужей, который благодарен мне за это.

Софтли. Может быть, вы окажете нам честь, сударь, и разделите наш скромный ужин?

Рейкл. Что вы, сударь, это честь для меня! Однако, к величайшему своему сожалению, я приглашен отужинать с герцогом Флит-стрит[109].

Софтли. Надеюсь, сударь, вы не замедлите вновь доставить нам случай отблагодарить вас.

Миссис Софтли. О, пусть это будет поскорее, сударь!

Софтли. Двери моего дома, сударь, всегда открыты для вас.

Рейкл. Подобная признательность за столь малую услугу заставляет меня краснеть. Мне посчастливилось совершить то, от чего не отказался бы ни один молодой человек. (К миссис Софтли.) Как бы там ни было, я при первой же возможности буду рад целовать ваши ручки. (К Софтли.) А пока остаюсь вашим слугой, сэр. Не провожайте меня.

Софтли. Покорнейше благодарим, сэр.

Явление пятое
Софтли, миссис Софтли.

Софтли. Право, один из любезнейших джентльменов, каких я когда-либо встречал.

Миссис Софтли. Отменно воспитан!

Софтли. Я навестил соседа Уиздома, и кого бы ты думала я там встретил — этого прощелыгу, моего племянника Коммонса. Он затащил меня в таверну и порядком подпоил.

Миссис Софтли. Он явился сюда, едва вы ушли, как всегда, донельзя развязный. Ну да я хорошенько его отчитала, — думаю, больше не отважится приходить в наш дом. Это отъявленный скандалист, мой друг. Надеюсь, вы не станете ему потакать.

Софтли. Он скоро получит приход в деревне, и мы окончательно от него избавимся. Однако послушай, дорогая, у меня есть для тебя новость. Кузина Уиздом получила точно такое же письмо, как ты. В нем ей грозят, что, если она не положит под камень двадцать гиней, ее убьют, едва она усядется в портшез. И знаешь, она проявила в этом деле необычайное благоразумие: она сидит дома и не доставляет волнений своему бедному муженьку.

Миссис Софтли. Как, сестрица Уиздом получила точно такое же письмо?! Хорошо, что вы сказали мне об этом. Я давно собираюсь отдать ей визит, и с моей стороны было бы неучтиво не посетить ее в подобных обстоятельствах. Эй, кто там! Кликните мне портшез и пусть двое лакеев вооружатся как обычно.

Софтли. Что ты, в такой поздний час?!

Миссис Софтли. Пустяки, дорогой, еще рано, еще нет десяти. Ни за что на свете не предприняла бы я этой прогулки, знай она, что мне все известно. Счастливо оставаться, душа моя, я там не задержусь: буду дома раньше, чем ты сядешь ужинать. (Уходит.)

Софтли. Есть ли на свете человек несчастнее меня! Все мои старания удержать ее дома приводят лишь к тому, что она выезжает еще чаще. Но, что там ни говори, у меня верная жена, а женская добродетель такая диковинка в наш век, что за нее лишнее заплатить не жалко!

Явление шестое
В доме Уиздомов.

Рейкл, миссис Уиздом.

Рейкл. Поверьте, сударыня, надо иметь немалое мужество, чтобы после такой неудачи, в тот же вечер опять явиться на свидание.

Миссис Уиздом. Я и сама не пойму, капитан, чего ради толкаю вас на это приключение, когда мне грозит большая опасность, чем вам.

Рейкл. У меня есть лишь один способ, сударыня, отблагодарить вас за благую весть, что муж ваш снова отлучился из дому. И я отблагодарю вас со всей полнотой чувств, моя бесценная, мой ангел!

Входит Бетти.

Бетти. Ах, сударыня! Явилась миссис Софтли! Она поднимается по лестнице.

Рейкл. Миссис Софтли?

Миссис Уиздом. Кто ее впустил? Разве я не приказывала говорить всем, что меня нет дома?

Бетти. Она сказала, будто знает, что вы дома, и непременно хочет вас видеть. Она сейчас будет здесь.

Рейкл (хочет войти в спальню). Дверь заперта.

Миссис Уиздом. Мой муж унес с собой ключ. Если она застанет вас здесь, большой беды в том нету.

Рейкл. Я пекусь о вашей репутации, сударыня! Спрячусь-ка под стол! (Лезет под стол.)

Явление седьмое
Миссис Уиздом, миссис Софтли.

Миссис Софтли. Дорогая, я принимаю так близко к сердцу ваши огорчения. Едва я услышала от мистера Софтли о случившемся, как тут же поспешила к вам.

Миссис Уиздом. Сердечно вам признательна, душечка.

Миссис Софтли. Надеюсь, душечка, вы не очень всем этим напуганы?

Миссис Уиздом. В подобном случае трудно не почувствовать некоторого страха.

Миссис Софтли. Еще бы! Особенно поначалу. Но стоит обзавестись хорошей охраной, как перестаешь думать об опасности. Разве вы не слыхали, что я получила точно такое же письмо три дня назад?

Миссис Уиздом. И решаетесь выходить из дому в столь поздний час?

Миссис Софтли. Ха-ха-ха! Какая отвага, не правда ли?

Миссис Уиздом. Разумеется. А я, кажется, уже три ночи как не сомкнула глаз.

Миссис Софтли. Я почти столько же: две ночи я провела на балу.

Миссис Уиздом. И вы так спокойно решаетесь выходить из дому, словно ничего не случилось?

Миссис Софтли. Для этого просто пришлось поднанять еще двух лакеев. Стоит ли сидеть дома из-за таких пустяков? Надеюсь, и вы не собираетесь из-за этого заключить себя в четырех стенах. Все письма, которые почта рассылает за трое суток, не заставили бы меня поступить подобным образом.

Миссис Уиздом. Вы смелее меня. При одной мысли об опасности у меня пропадает вкус к развлечениям.

Миссис Софтли. Ах вы, трусиха! Без опасностей нет удовольствия! Впрочем, слава богу, мои мысли до того заняты развлечениями, что нет времени размышлять об опасностях.

Явление восьмое
Уиздом, миссис Уиздом, миссис Софтли, констебль, слуги.

Джон. Ей-богу, я видел, как он сюда вошел!

Миссис Уиздом. Господи, помилуй! Что случилось, моя радость?

Уиздом. Не пугайся, милочка, этот парень видел, как мошенник, что был здесь давеча, вновь забрался в дом. Мистер констебль, эта дверь ведет в спальню. Ключ у вас. Поэтому входите первым, мы последуем за вами. Джон. Предоставьте это дело мне! Вы его только схватите, а уж я вышибу ему мозги. (Открывает дверь.)

Миссис Софтли. Батюшки, как вы дрожите, сестрица! Берите пример с меня — я ни капли не испугана. Эй, Джон, Томас, несите сюда мушкетоны!

Миссис Уиздом. Поддержите меня, не то я сейчас лишусь чувств!…

Явление девятое
Те же и Риск.

Констебль. Не сопротивляйся, приятель, тебе все равно с нами не справиться.

Джон. А ну сознавайся, собака, сознавайся, сколько вас там!

Уиздом. Обыщите его, мистер констебль.

Миссис Уиздом (тихо). Что я вижу?!

Миссис Софтли (тихо). Слуга капитана Рейкла!

Уиздом. Чего еще — он пойман с поличным! Признавайся, скотина, кто твои соучастники! Выкладывай все начистоту про свою шайку, иначе не сносить тебе головы!

Джон. Учись предавать друзей, черт подери, коли хочешь воровать по-джентльменски и не быть повешенным!

Уиздом. Стало быть, приятель, это вы написали то угрожающее письмо, которое получила моя жена. Что молчишь? Почему не сознаешься? Все равно тебя повесят, сознаешься ты или нет!

Констебль. Выдай лучше своих сообщников. Жизнь спасешь и еще награду за подлость получишь.

Уиздом. Он что, онемел, этот мерзавец?! Ничего, мы заставим его разговориться, я не я!

Явление десятое
Те же и пьяный Коммонс, который входит напевая.

Коммонс. Эй, дядюшка, какого черта вы не запираете двери в такой поздний час? Я думал, вы, трезвенники, спозаранку в постель забираетесь.

Уиздом. Сколько раз я должен выпроваживать тебя из своего дома?

Коммонс. Сколько вам заблагорассудится. Коли двери у вас настежь, я мимо не пройду.

Уиздом. В таком случае тебя ожидает теплый прием.

Коммонс. Чем теплее, тем лучше: на улице чертовски холодно! Кстати, где же спиртное? Надеюсь, вы не собираетесь принимать всех нас без вина? Что все это значит, черт возьми? Тут и констебль!

Уиздом. Если ты тотчас не покинешь мой дом, милейший, тебя вышвырнут за дверь!

Коммонс. Пропади он пропадом, ваш дом, сударь, и ваше угощение в придачу! Я сам все отсюда повыкидываю! (Убегает, опрокидывая стол, под которым прячется Рейкл.)

Явление одиннадцатое
Уиздом, миссис Уиздом, миссис Софтли, Рейкл, Риск, констебль, слуги.

Джон. Глядите — еще разбойник!…

Констебль. Он у меня не уйдет!

Уиздом. Ваш второй визит, сударь, — нежданная любезность. Вы, я знаю, сэр, честный малый, который выносит из дому чужое добро. Ну а мы вещицы-то попридержим, а вас обоих отправим куда следует.

Рейкл. Проклятье!

Миссис Уиздом (тихо). Все безнадежно погибло!

Миссис Софтли (тихо). Я не верю своим глазам!

Уиздом (Риску). Решай, времени у тебя маловато! Тебе же лучше стать свидетелем и пожертвовать его шеей ради своей.

Риск. Что ж, сударь, коли надо доносить — значит, надо!

Уиздом (Рейклу). Вам известен этот человек, сэр?

Рейкл (в сторону). Вот поганая история! Как мне себя вести?

Констебль. Ишь как эти разбойники уставились друг на дружку! Или раньше не встречались?

Риск. Лучше бы мне никогда его не видеть, окаянного! Боюсь, дорого мне придется заплатить за это знакомство.

Уиздом. Чтобы этого избежать, придется тебе присягнуть против него. Риск. Что ж, сэр, я согласен. Втянул меня в эту гнусную историю — пусть сам и расхлебывает! Я ведь шел по стезе добродетели, пока не спознался с этим разбойником, грабителем с большой дороги!

Рейкл. Ну и ну!

Констебль. И ты можешь присягнуть, что этот молодчик послал письмо моему начальнику[110], угрожая убить его благоверную, едва она выйдет за порог?

Риск. Еще бы! Я собственными глазами видел, как он его писал.

Уиздом. И впрямь видели?

Риск. Так точно, с позволения вашей милости.

Уиздом (в сторону). Ну, с этим малым дело у нас пойдет, другого свидетеля и не потребуется.

Миссис Софтли (в сторону). Возможно ль?

Уиздом. И если б моя жена вышла из дому, вы привели бы свой замысел в исполнение?

Риск. Тут же бы ее уложили, с позволения вашей милости!

Уиздом (жене). Видишь, я ведь тебе советовал по дружбе! Прямо и не знаю, когда тебе можно будет выходить.

Миссис Уиздом. Неужели я пала бы от руки этого джентльмена?

Риск. Да, сударыня, он пристукнул бы вашу милость, а я обобрал.

Рейкл. Собака! Мерзавец!

Риск. Не бранись, Том. Я ведь не раз предупреждал тебя: не доведет тебя до добра твое злодейство! Говорил ведь: пока не попадешь на виселицу, воровать не бросишь!

Рейкл. Погоди, мерзавец, я с тобой разделаюсь!

Риск (Уиздому). Надеюсь, ваша милость не прикажет посадить нас вместе? Не хотелось бы мне находиться в подобном обществе!

Уиздом. Мистер констебль, отведите их в арестантскую. Пусть их запрут по отдельности. Утром я сообщу вам свои распоряжения.

Рейкл (Уиздому). Могу я попросить вас на одно слово, сэр?

Уиздом. Вы уверены, что при нем нет оружия, констебль?

Констебль. Нет, сэр, оружия у него нет. У него вообще ничего нет.

Рейкл (отводит Уиздома в сторону). Это дело кончится для вас позором, поэтому лучше освободите меня. Поверьте, я совсем не тот, за кого вы меня принимаете. В мои намерения не входило ни грабить вас, ни убивать. Вам станет это ясно, когда вы наведете обо мне справки. Вот увидите, мое преступление, сэр, не из тех, благодарение богу, за которые в нашей стране вешают. А этот парень всего-навсего мой слуга. Но как он сюда попал и с какой целью, я не знаю.

Уиздом. И это все, что вы хотели мне сказать, сэр?

Риск. Не верьте ни единому его слову, сэр. Он — из самых отъявленных лжецов, каких когда-либо вешали. Он скажет вам, что сам мировой судья ходит у него в слугах, если только вы ему поверите.

Уиздом. Он говорит, будто ты ходишь у него в слугах.

Риск. Вот на сей раз что выдумал! Ну чем ты не подлец, Том?! Но погоди, скоро ты расплатишься за все свои гнусности!

Уиздом делает знак констеблю.

Констебль (слугам). Уведите их! (Рейклу.) Ступай, нищий бродяга! Такой злодей, да еще без гроша в кармане, чтоб тебе провалиться! (Уходит вместе со слугами и арестованными.)

Явление двенадцатое
Уиздом, миссис Уиздом, миссис Софтли.

Уиздом. Успокойся, милочка. Пока ты дома, тебе не грозит никакая опасность. Простите, кузина Софтли, сами видите, что у нас творится.

Миссис Софтли. Я принимаю горячо к сердцу ваши неприятности, дражайший кузен. Ведь то же самое могло случиться и со мной. Вы, наверное, знаете: я тоже получила такое письмо.

Уиздом. Надо как-нибудь справиться с этой шайкой, иначе моя бедная женушка не сможет выходить из дому целую зиму.

Миссис Софтли. Целую зиму? Пресвятая богородица! Даже в десять раз большая опасность не заставила бы меня столько просидеть дома. Я готова скорей расстаться с жизнью, чем со свободой! Быть заживо погребенной в четырех стенах — разве это не то же самое, что очутиться в могиле? Моему духу столь чуждо затворничество, что он расстался бы с телом, подвергнись оно заключению.

Уиздом (в сторону). Хорошенький пример моей жене, черт подери! Дал бы бог, чтоб и духу твоего здесь не было! (К миссис Софтли.) Но если вы спокойны за свою жизнь, вы, наверно, испытываете страхи за мужа.

Миссис Софтли. Жена, любящая мужа, как себя самое, — поистине добрая христианка. Куда как разумно мужу надеяться, что ради него жена откажется от всех удовольствий.

Уиздом. Вот те на! Надеюсь, вы все же допускаете, что порой женщина должна поступиться кое-какими развлечениями в интересах мужа.

Миссис Софтли. Да, это, конечно, так. Но, по правде говоря, боюсь, что, коль скоро интересы мужа и жены разойдутся и за порогом дома она найдет больше радостей, чем в его стенах, ее не удержат там все угрожающие письма в мире.

Уиздом. Спаси нас, господи, и помилуй!

Миссис Софтли. А чтобы доказать вам, что я отнюдь не такова, я покидаю ваше столь приятное общество и возвращаюсь к своему супругу. Не провожайте меня.

Уиздом. Я посажу вас в портшез.

Миссис Софтли. Всего доброго, сестрица. (Уходит.)

Миссис Уиздом. И вам того же, милочка.

Уиздом провожает гостью.

Не знаю, что и думать. Рейкл не может быть виновен в подобном преступлении. Но как очутился здесь его слуга? Он послал его высадить окно — тот выполнил поручение. Так оно, видно, и было, а все остальное слуга придумал, чтоб оправдаться.

Явление тринадцатое
Уиздом, миссис Уиздом.

Уиздом (входя). Надеюсь, вы теперь поняли, сударыня, что надобно сидеть дома и носа за порог не высовывать! А соседка, видно, так вас ошарашила, что вы и речи лишились, душечка. Это — ходячая зараза, ее и в дом-то нельзя пускать. Она способна перессорить всех супругов в Англии.

Миссис Уиздом. Ах, миленький, мне самой страсть как неприятна вся эта история! Признаться, я даже испытываю некоторую жалость к этим несчастным, ведь их толкнула на это нужда. К тому же один из них столь молод, что, если его простить, он, наверно, станет лучше…

Уиздом. …лучше грабить публику и в другой раз непременно перережет нам глотку!

Миссис Уиздом. Законы, по-моему, слишком строги, чтобы в точности им следовать. И пусть во мне говорит женское мягкосердечие, но мне бы очень хотелось, чтобы ты его простил.

Уиздом. Поверь мне, душечка, только женское мягкосердечие и заставляет тебя просить за этого молодца. Кабы мы слушались своих жен, мы бы не повесили ни одного мерзавца, пока ему не перевалит за сорок.

Миссис Уиздом. Порок не мог глубоко укорениться в душе столь молодого человека.

Уиздом. Наоборот, дорогая: порок всего глубже проникает в юные души. Итак, ни слова больше, я решил: он будет повешен. Пойду выпью свой сахарный настой — и в постель. А завтра поутру отправлюсь к мировому судье.

Миссис Уиздом. Но подумай, миленький, этак ты можешь вызвать месть всей шайки.

Уиздом. Не бойся ничего, душечка!

Всегда за мужнину держись покрепче руку,
Изведаешь покой.
Миссис Уиздом.

И дьявольскую скуку!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Явление первое
Арестантская.

Коммонс, Рейкл.

Коммонс. Прошу тебя, Том, прости меня.

Рейкл. Простить тебя?! Сто проклятий на твою голову! Я в беде, а ты еще насмехаешься надо мной. Или ты полагаешь, что, раз меня должны повесить, я готов уйти из мира, проливая слезы прощения, как добрый христианин? Провалиться тебе в тартарары, если ты услышишь мою последнюю молитву!

Коммонс. Аминь, если у меня дурные помыслы.

Рейкл. Плевать я хотел на твои помыслы! Какое мне дело — были они у тебя или нет. Я прощу тебя не раньше, чем этого подлеца Риска.

Коммонс. Но послушай, милый Том, опасность вовсе не так велика, как тебе кажется: кто поверит, что ты собирался обокрасть моего дядюшку? Порукой тому твоя репутация.

Рейкл. Однако все поверят, что я собирался наградить твоего дядюшку рогами, — порукой тому моя репутация. А я скорее пожертвую собой, чем своей возлюбленной. Сто чертей! Ты, наверно, с тем меня и выдал, чтоб спасти добродетель своей тетки!

Коммонс. Я скорее стал бы спасать добродетель дьявола! Пусть бы даже ты спал со всеми моими тетками, с моей матушкой или сестрами, я и тогда не отказался бы отнести письмо любой из них.

Рейкл. Отнести письмо! Лучше бы ты возвратил мне те два, которые похитили из моих карманов во время обыска. Вот тогда бы я простил тебя! К чему скрывать: в руках старика Уиздома письма обеих твоих теток, и, если мы не заполучим эти письма обратно, дамы погибнут.

Коммонс. А вдруг он их уже прочел?

Рейкл. Тогда они уже погибли!

Коммонс. О чем они там пишут?

Рейкл. Вы, наверное, догадываетесь, сударь, что за дела у меня с ними.

Коммонс. Ну разумеется, Том, что же тут зазорного.

Рейкл. Так вот, в одном из писем меня приглашают с визитом, а в другом вежливо просят не казать носу — вот и все.

Входит констебль.

Констебль (Рейклу). Собирайтесь, капитан, пора к судье. (Коммонсу.) А что до вас, сударь, то вы можете идти на все четыре стороны. Надеюсь, вы не забыли своего обещания купить носки в моей лавке[111]? Ведь кабы я не уговорил начальника не возбуждать дела, вы бы тоже сейчас отправились к судье.

Коммонс. Весьма вам признателен, мистер констебль. Когда вы заберете меня в следующий раз, надеюсь, в карманах у меня будет побольше денег. (Рейклу.) Идемте же, благородный капитан, не падайте духом! Я не покину вас, чем бы это для меня не кончилось. Мы следом за вами, мистер констебль.

Констебль уходит.

Послушай, я придумал, как простейшим способом выручить обеих дам!

Рейкл. Что же нашептал тебе дьявол?

Коммонс. Я присягну, будто подделал их почерк, понимаешь? К счастью, я как раз сегодня поссорился с дядюшкой Уиздомом и с тетушкой Софтли. Так вот, попробуем уверить стариков, что я послал эти письма из мести. Удастся ли, не знаю.

Рейкл. Это возможно лишь в том случае, если они так же готовы всему поверить, как ты — в чем угодно поклясться. Но поскольку дело обстоит совсем наоборот, твой план никуда не годится. Поэтому прощай! Да разве мне повезет, пока я вожу компанию с таким испорченным малым?! (Уходит.)

Коммонс. Приглашение, как видно, исходило от тетушки Уиздом — иначе он бы там не был. Если я даже не узнаю большего, и того достаточно. Конечно, ты порядочная скотина, Том, но я не покину тебя в беде!

Явление второе
Уиздом, миссис Уиздом.

Уиздом. Ну избавь ты меня от своего добросердечия, душечка! И какое же это добросердечие, сама подумай: спасать от петли мошенника, чтобы он перерезал глотку двадцати честным гражданам. Женщина может допечь добротой не хуже, чем злобой. Им — что спасать, что губить — все едино! Наверно, кузен Софтли уже ждет. Прощай, детка.

Миссис Уиздом. Ах, моя радость, теперь, когда ты восстановил против себя всю шайку, я даже дома боюсь без тебя оставаться. Если ты решил уйти, бери меня с собой и вези о ответным визитом к кузине.

Уиздом. Да я, дорогая, скорее повез бы тебя в маскарад! Нет-нет, никаких больше визитов к ней! Ежели мой свойственник взял за себя полоумную, это еще не резон, чтобы ей портить мою жену. Не повезу я тебя туда слушать ее лекции! Она за полчаса преподаст тебе больше пакостей, чем ты почерпнешь за час из полдюжины нынешних комедий и стольких же непотребных эпилогов к нынешним трагедиям.

Миссис Уиздом. На которые ты меня никогда не водишь, хотя сам не пропускаешь почти ни одной.

Уиздом. Ну, мне пора. Прощай!

Миссис Уиздом. Значит, ты хочешь, чтоб меня убили!

Уиздом. Будь покойна, с тобой ничего не случится. (Уходит.)

Миссис Уиздом. Я не уверена в этом, зная, куда ты собрался. Если у этого достойного человека хватит благородства спасти мою репутацию, допущу ли я, чтобы ради этого он пожертвовал жизнью, которая всегда была мне дороже доброй славы, а теперь, после его рыцарского поступка, станет еще дороже? Нет, если понадобится, я пожертвую ради него честью и докажу невиновность своего возлюбленного. Эй, кто там!

Явление третье
Миссис Уиздом, Бетти.

Миссис Уиздом. Кликни портшез!

Бетти. Помилуйте, сударыня!…

Миссис Уиздом. Я говорю — кликни портшез!

Бетти. Да неужто ваша милость решили выйти из дому?

Миссис Уиздом. Мне смешно вспомнить, что я праздновала такого труса. Впрочем, осторожности ради вели лакею захватить с собой мушкетоны, слышишь? И пусть он наймет носильщиков и вооружит их получше. Я решила собраться с духом, Бетти, и показать своему супругу, что я не хуже других женщин.

Бетти. Я гляжу не нарадуюсь, какая у вашей милости храбрость проявилась. Мне и самой куда больше по душе те семьи, в которых хозяйки верховодят. Где верховодят хозяйки — там секреты, а где секреты — там верная пожива. Довелось мне как-то у одной леди служить, так та каждый месяц платья свои раздавала, а муж и пикнуть но смел.

Миссис Уиздом. Иди исполняй, что велено, да поживей! Мне некогда, вот только плащ накину.

Явление четвертое
Дом Софтли.

Миссис Софтли одна.

Миссис Софтли. Мог ли он без ее ведома очутиться под столом? Что-то не верится! Да и не в такой он нужде, чтобы решиться на подобное дело. Ее смущение, как видно, объяснялось не только страхом. К тому же, помнится, однажды, когда мы вместе были в маскараде, он говорил с ней почти целый час. А она, если я не ошибаюсь, была так польщена его беседой, что выказала ему поощрение, которого он не мог не заметить. Ясно одно: каков бы ни был его план, она была его соучастницей! Так прощайте, любезный капитан: ваше вероломство не подлежит сомнению!

Явление пятое
Мистер Софтли, миссис Софтли.

Софтли. Мое почтенье, душечка! От кузена Уиздома никаких вестей? Я как раз думал — хорошо, что они напали не на наш дом: мы, чего доброго, так бы сразу их не нашли. (В сторону.) Она, дурочка, и не подозревает, что это были за разбойники!

Миссис Софтли. Дай бог, чтобы эту шайку поскорее выловили! Ведь придется поднанять еще слуг, чтобы они охраняли меня, когда я выезжаю.

Софтли. Посидела б лучше дома, тогда б и охраны тебе иной не понадобилось, кроме мужа.

Миссис Софтли. Перестань! На улице не опасней, чем дома. Ведь если эти негодяи подожгут дом, вряд ли кому захочется в нем находиться.

Софтли (в сторону). Ты ей слово, а она тебе десять! Что здоровому на пользу, больному во вред. (Жене.) Что ж, милочка, поступай как знаешь, больше я тебе не советчик. Не сиди дома — я буду рад-радешенек.

Миссис Софтли. Это почему же?

Софтли. Да потому, что тогда ты скорее согласиться охрометь, чем выйти за порог.

Миссис Софтли. И впрямь, миленький; у кого ноги целы, тот не будет сидеть в четырех стенах!

Софтли. Вот-вот, миленькая! Кабы я был уверен, что она станет сидеть дома, я предпочел бы безногую женщине с самыми точеными ножками. Так ведь кто сам не ходит — тех носят. Да и к чему жаловаться на твои ноги: на своих-то двоих ты доходишь лишь до порога. А как за ворота идешь, тут, милочка, коли счесть всех твоих телохранителей, у тебя целая дюжина ног, никак не меньше!

Входит слуга.

Слуга. Сударь, к вашей милости пожаловал мистер Уиздом.

Софтли. Проси его.

Слуга уходит.

Ты останешься послушать судебное разбирательство?

Миссис Софтли. У меня есть дела поважней! Я уже нарядилась и жду одну даму, с которой мы отправимся в судилище иного рода, а проще сказать — на репетицию новой оперы.

Явление шестое
Уиздом, Софтли.

Софтли. Ваш слуга, кузен Уиздом. Жена сообщила мне, будто вам удалось поймать этих разбойников. Ха-ха-ха! Она и понятия не имеет, кто сочинил эти письма.

Уиздом. Удивляйтесь — не удивляйтесь, но обнаружились авторы этих писем.

Софтли. Надеюсь, наше-то авторство не обнаружилось?

Уиздом. Нет-нет! Один из молодцов, сидящих у меня в кутузке, готов присягнуть, что их написал его дружок.

Софтли. Как же быть? Мы не можем принять этого показания: мы ведь знаем, что оно ложное.

Уиздом. Стало быть, вы не примете ложную присягу? Вам, что ли, отвечать за его грех?

Софтли. Или нет других доказательств, кроме этого письма?

Уиздом. Достаточно, чтоб его повесить, но мало, чтобы нагнать страху на наших жен.

Софтли. Оно, конечно, хорошо бы, да ведь всякий раз, как я пугал жену, я жестоко за это расплачивался. Не становись она хуже, я б не жаловался! Короче говоря, кузен, я на своем печальном опыте убедился, что подействовать на жену не легче, чем пытаться поправить здоровье: только намучаешься, а потом будешь мечтать, чтоб все вернулось к прежнему.

Уиздом. Коли о том зашла речь, кузен, я на здоровье не жалуюсь! Но позволь сказать тебе, кузен: не умеешь ты женой управлять!

Софтли. Уж позволь тебе возразить, кузен: ты понятия не имеешь, до чего нелегко управлять женщиной выдающегося ума!

Уиздом. А плевать мне на ее ум! Зато я знаю, что такое добродетельная жена. Видать, я — единственный человек в столице, который умеет удержать жену дома!

Софтли. Не пеняй мне, кузен, тем, что жена моя не сидит дома: ведь если она куда и отлучается, так только в самые лучшие дома. А что касается добродетели, то недаром мою супругу зовут Лукреция, сударь. Она — вторая Лукреция[112]! Ручаюсь, что она так же целомудренна, как и первая.

Уиздом. Что ж, охотно тому верю. Однако пусть твоя щепетильность не будет мне помехой в этом деле. И позволь тебе заметить: ты пожалеешь, если не воспользуешься моим планом. Если ты допустишь, чтобы жена узнала твою тайну, вряд ли кто назовет тебя вторым Соломоном[113].

Явление седьмое
Уиздом, Софтли, констебль, Сниксби, клерк, слуги.

Слуга. Пришел констебль с арестантами, сэр.

Софтли. Введи их. Ради вас, кузен Уиздом, я готов поступиться и законом и совестью.

Констебль. Входите, джентльмены, и занимайте места.

Входят Рейкл и Риск.

Софтли. Это и есть те самые молодцы, мистер констебль, что ворвались прошлой ночью в дом мистера Уиздома?

Констебль. Так точно, с позволения вашей милости.

Риск. Мы и есть те самые подлецы, с позволения вашей милости.

Уиздом. Этого парня можно допустить в свидетели против другого.

Риск. Я обвиняю его в уголовном преступлении.

Софтли. Где мой секретарь? Мистер Сниксби, приведите этого парня к присяге.

Риск. Да простит меня ваша милость, только во мне проснулись угрызения совести. Слыхал я, что вы любите нанимать разных мошенников показывать друг на дружку, да не больно-то любите с ними расплачиваться. Посему, коли у нас с вами такого же рода дельце, я предпочел бы, чтобы мне уплатили вперед.

Софтли. Что он тут мелет, этот болван?

Уиздом. Может, мы обойдемся без его показаний? Вот бумаги, найденные в кармане у обвиняемого. Стоило мне заглянуть в одну из них, и я понял, каким способом они действуют.

Софтли. Мистер Сниксби, огласите документы.

Сниксби (читает) . «Прапорщику Рейклу[114]. Пароль — «Грабеж».

Уиздом. Вот-вот, грабеж.

Сниксби. «Выделить завтра в караул: прапорщика Рейкла, двух сержантов, двух капралов, один барабан и тридцать шесть солдат».

Софтли. Подумать только, у этих мошенников есть своя корпорация, они сведены в полки! Скоро у нас кроме регулярной армии будет еще армия бандитов.

Уиздом. Тридцать шесть жуликов орудуют сегодня в Лондоне! Мистер Софтли, надобно немедленно позаботиться об охране наших домов. Чего доброго, не пройдет и дня, как мы услышим сразу о нескольких поджогах и убийствах.

Софтли. Вы правы, кузен Уиздом, придется, как видно, держать под ружьем отряды городского ополчения.

Уиздом. Что вы, сэр, разве им справиться! Тридцать шесть убийц в момент их разобьют. Против тридцати шести мошенников, сэр, надо выставить по крайней мере сотню гвардейцев.

Софтли. Читайте дальше, мистер Сниксби, ручаюсь, мы еще много что узнаем.

Сниксби. Это написано женским почерком, с позволения вашей милости.

Софтли. Читайте, читайте! Женщины тоже могут разбойничать.

Сниксби (читает). «Будьте у меня в указанное время. Благо, мужа нет дома. Мне хотелось бы верить, что Ваше счастье, как Вы пишете, всецело в руках Елизабет Уиздом».

Уиздом. Как вы сказали?! Кто такая?!

Сниксби. Елизабет Уиздом.

Уиздом (выхватывает у него письмо). Клянусь всеми карами преисподней, и в самом деле почерк моей жены!

Софтли (в сторону). Я всегда знал, что рано или поздно ее разоблачат.

Уиздом. Я поражен, потрясен, лишился языка…

Софтли. Успокойтесь, кузен Уиздом! Разве ваша супруга может состоять в переписке с подобными молодцами? Да ведь она так их боится, что носу не кажет из дому. Вы единственный супруг в столице, который умеет удержать жену дома.

Уиздом. Проклятье! Я стану посмешищем всего города!

Сниксби. Здесь, с позволения вашей милости, есть еще одно письмо, тоже написанное женщиной.

Софтли. Конечно, той же самой.

Сниксби (читает). «Сэр! В последний раз Вы вели себя так, что заставили меня принять решение никогда больше с Вами не видеться. И если Вы еще когда-нибудь проникнете в ваш дом, то только против моей воли. Ибо, надеюсь, Вы навсегда забудете о некогда знакомой Вам Лукреции Софтли».

Уиздом. Ага!

Софтли. Что я слышу! Дайте сюда письмо! Кузен Уиздом, это подлог!

Уиздом. Разумеется! Да разве вторая Лукреция могла написать такое письмо! Ведь она так же целомудренна, как и ее тезка. Чтобы она состояла в переписке с подобными молодцами, она, которая, если куда и отлучается, так только в самые лучшие дома!

Софтли. Уму непостижимо!

Уиздом. Думайте как хотите, только я лучше знаю женщин и так бы просто не успокоился. Я сейчас приведу сюда жену, и если она не оправдается добром, судите ее вместе с этим мошенником, кузен Софтли. Ба! Уж не сплю ли я?!

Явление восьмое
Те же и миссис Уиздом в сопровождении вооруженных слуг.

Миссис Уиздом. Остальные пусть подождут за дверью. (Мужу.) Добрый день, моя радость.

Уиздом. Ну да, я сплю, и все это мне снится…

Миссис Уиздом. Вы, я вижу, поражены моей смелостью, радость моя. Но, поверьте, я никогда не рискнула бы прийти сюда одна — меня охраняет целый полк.

Уиздом. Целый полк чертей, радость моя!

Миссис Уиздом. Ха-ха-ха!

Явление десятое
Те же и миссис Софтли.

Миссис Софтли. Поздравляю вас с выходом из заточения, сестрица Уиздом! Едва слуги принесли мне радостную весть о вашем приходе, как я поспешила вам навстречу.

Миссис Уиздом. Сердечно вам признательна, сударыня. Но я, право, опасаюсь, как бы с бедненьким мистером Уиздомом не приключилось чего от удивления: у него такой вид, словно он узрел привидение.

Миссис Софтли. То-то будет нежданная радость для всех ваших друзей! Вам придется нанести не меньше сотни визитов, прежде чем этому поверят.

Миссис Уиздом. Разумеется, душечка, я почти в стольких местах и собиралась сегодня побывать.

Уиздом. Разрази вас громом!

Софтли. Сдается мне, кузен Уиздом, эта история с письмами начинает надоедать вам не меньше, чем мне.

Уиздом. Эй ты, гиена, дьявол в юбке, взгляни — чья это рука?

Тем временем Софтли тоже показывает жене написанное ею письмо.

Миссис Уиздом (в смятении). Ах!!

Уиздом. Ты ловко притворялась испуганной! Дрожала при одном упоминании о разбойниках, а сама состояла с ними в тайной переписке!

Явление последнее
Те же и Коммонс.

Коммонс. А, дядюшки, вы, я вижу, специально здесь собрались для встречи со мной. Надеюсь, дядюшка Уиздом, вы по сердитесь на меня за мои вчерашние слова. Когда человек пьян, понятное дело, он не в трезвом уме. А когда он не в трезвом уме, то и в поступках его нет трезвости. Неоспоримая логика, признайтесь, дядюшка. Видите, я еще помню, чему меня учили в университете.

Уиздом. Я потолкую с вами в другой раз, сударь.

Коммонс. Надеюсь, тетушка Уиздом, вы замолвите за меня словечко перед дядюшкой. Я бы с удовольствием посетил вас вчера, в отсутствие дядюшки, как вы изволили меня приглашать, но был занят. (К миссис Софтли.) Ваше письмо, сударыня, я тоже получил.

Миссис Софтли. Какое еще письмо, наглец?

Коммонс. А как же, сударыня, разве вы не писали мне вчера, что не желаете больше меня видеть и просите забыть о нашем знакомстве? Вам, видно, неловко в этом сознаться! Вы добрая женщина и не хотите раздоров между родственниками. Ба! Кого я вижу? Капитан Рейкл!

Рейкл (Коммонсу). Перед вами человек, замысливший против вас зло, за что он справедливо наказан этим позором. Вчера вечером вы оставили незапертым свое бюро, и я похитил оттуда письма, о которых идет речь. Подстрекаемый вашими частыми и справедливыми похвалами по адресу этой дамы, я, узнав, что супруга ее нет дома, воспользовался случаем и проник через окно к ней в спальню. Нет нужды рассказывать вам о моих намерениях и о том, что произошло.

Коммонс. Так это вы похитили мои письма, сэр?!

Рейкл. Прости меня, дорогой Джек! Но скорее могли обидеться на меня твои тетки — ведь найденные при мне письма, кажется, послужили причиной подозрений, оскорбительных для их чести.

Миссис Уиздом. Что за восхитительное создание!

Рейкл. Соблаговолите взглянуть на эти письма, джентльмены, на них не стоит моего имени.

Миссис Уиздом. На них вообще не стоит никакого имени.

Софтли. Не говорил ли я тебе, кузен, что моя жена вне подозрений?!

Уиздом. Слава богу, и моя ни при чем! (Жене.) Видите, сударыня, к чему чуть было не привело ваше непослушание. Сколько раз я вам строго-настрого наказывал не писать этому малому!

Миссис Уиздом. Его легкомыслие будет мне уроком.

Уиздом. Выходит, сэр, вы водите дружбу с разбойниками?

Коммонс. Не понимаю вас, сэр.

Уиздом. Поймете, сэр, когда вашего приятеля отправят в Ньюгет[115]. Надеюсь, кузен Софтли, вы не замедлите подписать приказ о заключении этих молодчиков в тюрьму.

Коммонс. О заключении в тюрьму? Это кого же?

Уиздом. Этих честных джентльменов, ваших приятелей, которые вломились ко мне в дом.

Коммонс. Известно ли вам, сэр, что этот джентльмен — офицер королевской армии?

Уиздом. Мне все равно, кто он такой, сэр. Если он действительно офицер, это лишь доказывает, что и под красным кафтаном может скрываться мошенник. А глядя на вас, все скоро поймут, что ему случается ходить и в рясе.

Коммонс. Что ж, сударь, как хотите, только смеяться будут над вами. Я скажу на суде, что, явившись к вам в дом, капитан ничего худого и в мыслях не имел.

Уиздом. Чего доброго, вы скажете, сэр, что он не писал моей жене письма, в котором грозился ее убить?

Миссис Софтли. Это я скажу. И если кого осудят как разбойников, так это вас двоих. Я слышала, как вы замышляли свой хитрый план. Знаком ли вам этот почерк, сестрица Уиздом? Вот оно, угрожающее письмо. (Показывает ей письмо.)

Миссис Уиздом. Неужели его написал мой муж?!

Миссис Софтли. Это так же несомненно, как то, что ваше написал мой.

Миссис Уиздом. Непостижимо! Но с какой целью?

Миссис Софтли. Это всего-навсего новый способ удержать жену дома, и, могу вас заверить, мой муж жестоко в нем раскаивается.

Софтли. Что правда, то правда.

Миссис Уиздом. Возможно ль, чтобы эти ужасные письма написали наши любящие мужья?

Миссис Софтли. Темя самыми руками, которыми должны были бы защищать нас от злоумышленников.

Софтли. Послушайте, кузен Уиздом, нас вывели на чистую воду. Нам остается признать себя виновными и просить о снисхождении. (Жене.) Поверь, душечка, я почту себя счастливым, если все останется по-прежнему и ты будешь выходить из дому, как и до всей этой истории.

Уиздом. Кажется, в моих интересах поскорее заключить такой же договор.

Миссис Софтли. Послушай, душечка, что касается мушкетонов, то я согласна не возить их с собой, но с новым лакеем я не расстанусь. Пусть он будет монументом, воздвигнутым в честь моей победы.

Софтли. Ну а как быть с другим арестантом, кузен Уиздом? Показания этого малого вряд ли будут иметь вес на суде.

Уиздом. Поступайте как знаете. Все эти радости и горести, утешения и огорчения совсем выбили меня из колеи.

Рейкл. Я предупреждал вас, чем может кончиться это разбирательство. Клянусь честью, сэр, я ни на что ваше не посягал, кроме вашей жены.

Уиздом. Премного вам обязан, сударь. Ваши пустые карманы тому порукой. Но у этого джентльмена, судя по его набитым карманам, были иные намерения.

Софтли. И у тебя хватило бы совести пойти на лжесвидетельство, негодяй?

Риск. А у вас, господин судья, хватило бы совести принять заведомо ложные показания? Послушайте, джентльмены, прикусите-ка язык, иначе как бы вам самим при моем содействии не влипнуть в уголовное дело. Ну, мой-то хозяин, думаю, меня простит: я ведь гнался только за наградой, а там я бы запросто отказался от всех показаний. (Рейклу, тихо.) Сударь, если ваша милость не простит меня, я присягну, что доставил письма этих дам в ваши собственные руки, и тем испорчу все дело.

Рейкл. Чего бы я только не сделал для твоего исправления, ей-богу, по крайней мере покуда не водворю тебя в полк.

Коммонс. Ну как, вы уже не сердитесь, дядюшка Уиздом?

Миссис Уиздом. Позволь мне вступиться за него, моя радость.

Уиздом. И все-то ты за него заступаешься, а я предпочел бы, чтоб ему было защитой его пристойное поведение. Придется мне во спасение религии купить ему офицерский патент[116], и чем скорее ему размозжат голову на войне, тем лучше!

Рейкл (Коммонсу). Поверь, дружище, если ты вступишь в наши ряды, я тоже сумею когда-нибудь оказать тебе добрую услугу. (К миссис Уиздом.) А вы, сударыня, способны ли вы простить мое дерзкое покушение на вашу добродетель?

Миссис Уиздом. Если это больше не повторится.

Миссис Софтли. Знайте: если сестрица простит вас, я — никогда не прощу!

Софтли. Послушай, душечка, надо быть снисходительней. Раз дело уладилось полюбовно, угости-ка всю честную компанию завтраком, и мы вволю посмеемся над этой шалостью.

Рейкл. Позвольте, сударыни, дать вам один добрый совет: если вы когда-нибудь вздумаете написать любовное письмо, не подписывайтесь под ним. А вы, джентльмены, коли не хотите, чтоб ваши жены сочиняли подобные письма, не пытайтесь удержать их дома ни силой, ни хитростью. В Англии еще нет такого закона, по которому муж мог бы приговорить жену к домашнему заключению, а перехитрить женщину невозможно: она сама кого хочешь перехитрит! И помните:

Когда жене приятно с мужем дома,
Она сама не побежит к другому,
Конец

Лотерея

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Мистер Стокс.

Джек Стокс.

Первый покупатель.

Второй покупатель.

Кучер.

Лавмор.

Виск.

Хлоя.

Миссис Стокс.

Невестка Стокса, Дженни.

Дама.

Привратник.

Слуга.

Миссис Шугасопс.

Ирландец.

Первый из толпы.

Второй из толпы.

Третий из толпы.

Четвертый из толпы.

Первый маклер.

Второй маклер.

Первый выкликающий.

Второй выкликающий.

Маклеры, клерки, владельцы лотерейных билетов, зеваки.

Место действия — Лондон.

ПРОЛОГ

Трагедия — пример страстей угрюмых,
Комедия — рассказ про тугодумов;
Герой комедий сохраняет честь,
А фарс бичует тех, в ком подлость есть.
Иной субъект, на вид весьма неглупый,
Глупеет под его правдивой лупой!
Сгущая краски, фарс бесспорно прав:
Пропорции привычные поправ,
Он требует себе высоких прав!
Пусть публика поэту верит слепо,
Не доверять его словам — нелепо!
Ужель облает въедливый Зоил[117]
Того, кто женский нрав нам объяснил?
И вправду — сотни дураков богатых
Купаются в червонцах и дукатах,
И впрямь — бедняк с пустою головой
Просадит вмиг доход свой годовой!
Пусть даже автор фарса вам докажет,
Что маклерский доход нечестно нажит, —
Поверьте доказательствам его:
Ведь это фарс и больше ничего!

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Стокс один

Стокс.

Лотерея — налог неизменный
На глупцов и болванов вселенной.
До небес — высоко,
Стричь баранов — легко,
Легковерье — источник отменный!
Нам среди англичан
Предан всякий чурбан
С потрохами и шкурою бренной!
В дверь стучат.

Входит первый покупатель.

Первый покупатель. Скажите, здесь продаются лотерейные билеты?

Стокс. Здесь, сэр, и, поверьте, отменные!

Первый покупатель. Вам, наверно, все равно, сударь, какой номер я возьму?

Стокс. Какой пожелаете.

Первый покупатель. Мне бы хотелось, чтобы он совпадал с моим возрастом или возрастом моей супруги. А если такого не найдется, я бы взял по числу лет моей матери.

Стокс. Или, скажем, бабушки…

Первый покупатель. Что вы! Что вы!… Этой совсем не везет в лотерее! Однажды у нее был полный билет[118], а выиграла она всего-навсего пятьдесят фунтов.

Стокс. Вот невезение, подумать только! Пройдите в контору, сударь, вот сюда. Вы получите билет у моего клерка.

Первый покупатель уходит в контору.

Ха-ха-ха!… Этот считает, что десять тысяч фунтов у него уже в кармане. Сколько людей за какой-нибудь месяц возомнит себя богачами и снова обеднеет.

Стучат.

Войдите!

Входит второй покупатель.

Второй покупатель. Это ваша милость призы дает?

Стокс. Да, приятель.

Второй покупатель. Я — кучер дилижанса, — скопил немножко деньжонок. Да не хочется, чтобы меня подковали. Вот и решил попытать счастье в лотерее.

Стокс. Замечательно решили! Теперь вы сами будете ездить в карете.

Второй покупатель. Ну, на счет этого не знаю, сэр, только очень бы хотелось, чтобы мне, как говорится, повезло.

Стокс. Вы — мудрый человек и, вполне возможно, окажетесь богачом. Не пройдет и… Да что о пустяках толковать! Считайте, что с нынешнего вечера у вас в кармане десять тысяч фунтов.

Лошадок горячих
Возьмите для скачек,
Спокойного пони для вашей жены;
Пуститесь на пони
За счастьем в погоню
И станете вскоре богаты, знатны!
Охотнику нужен,
Нужнее жемчужин,
Скакун, что отлично барьеры берет, —
А эта лошадка,
Ни валко, ни шатко,
Вас, сэр, непременно в поместье ввезет!
Второй покупатель. Ведь каким трудом достается такая сумма, а здесь ее можно в минуту выиграть!

Солдат, что вздымал пыль военных дорог,
Получит поменьше, чем ловкий игрок
Иль стряпчий умелый, и все в этом роде!
А самый здоровый матрос, например,
Получит поменьше, чем камергер:
«Я к вашим услугам!» — и все в этом роде!
И самые светские дамы порой
Большою не брезгуют тоже игрой.
У чумазой Джоан
Был с дырою карман —
Нынче ездит в карете ее благородье:
Туз трефовый помог ей — и все в этом роде!
Я с вашего позволения, сэр, поставлю на номер своей кареты. (Уходит в контору.)

Стокс (кричит в контору). Мистер Трик, дайте этому джентльмену билет с номером его кареты! (В сторону.) Есть у нас такой или нет — неважно. Когда человек стремится к воздушному замку, крылатые кони фантазии домчат его туда лучше всяких других.

Сильный стук в дверь.

Ого! Важная птица, судя по дерзости лакея.

Входит дама.

Дама. Мое почтение, мистер Стокс.

Стокс. Мое глубочайшее почтение, сударыня.

Дама. Я пришла купить у вас несколько верных лотерейных билетов, мистер Стокс. Я буду брать у вас по двадцать билетов в день, но пусть десять из них выигрывают.

Стокс. Таким манером, если вашей милости хоть чуточку повезет, вы без труда получите тридцать или сорок тысяч фунтов.

Дама. Вот бриллианты, сударь. Они обошлись его светлости больше чем в шесть тысяч фунтов. Я потрачу на билеты все, что вы дадите под этот залог.

Стокс. Если ваша милость соблаговолит пройти в столовую, я через минуту буду к вашим услугам.

Дама уходит в другую комнату.

Входит привратник.

В чем дело, любезный?

Привратник. Письмо вам, сударь. (Уходит.)

Стокс (читает). «Дорогой брат. В моем доме поселилась одна молодая особа, прибывшая из провинции. Она просила меня указать ей кого-нибудь, кто научил бы ее, как лучше поместить десять тысяч фунтов стерлингов. Я думаю, ты не пожалеешь о знакомстве с ней. Она, по-моему, еще совсем зелененькая и, вероятно, только что получила состояние. Вот и все, чем тебе может быть полезен твой горячо любящий брат Тим Стокс». Отлично! Наилучшим ответом на это будет мой визит.

Сильный стук в дверь.

Ага! Опять какие-то важные господа. (Открывает дверь.)

Входит Джек Стокс.

Ба! Кого я вижу!

Джек Стокс. Мое почтение, брат.

Стокс. Какими судьбами? Давненько мы не встречались!

Джек Стокс. Да мне тут подвернулось неплохое дельце.

Стокс. Надеюсь, ты получил кругленькую сумму и избавился от долгов.

Джек Стокс. Кругленький счетец, дружище! А избавился я только от денег.

Стокс. Жаль, жаль! Прости, брат, меня там дожидается одна знатная дама. Как только я разделаюсь с ней, я охотно… разопью с тобой бутылочку в любом кабачке, в каком пожелаешь.

Джек Стокс. О, я тебя не задержу! Словом, чтоб поскорее с этим покончить, одолжи мне сотню-другую.

Стокс. Ты что, братец?!…

Джек Стокс. Ну да, сотню-другую. Двести фунтов, как у вас принято говорить.

Стокс. Разумеется, Джек, я бы тотчас дал тебе двести фунтов, но сейчас я не при деньгах…

Джек Стокс. Слушай, братец, не юли: мне нужны эти двести фунтов, и я их получу.

Стокс. Нужны, говоришь, и получишь? Конечно, получишь, если сумеешь.

Джек Стокс. Чтоб тебе провалиться, жирный боров!… Какое право ты имел явиться на свет раньше меня?

Стокс. Ну стоит ли об этом, брат! Ведь если у меня и есть какие средства, то я обязан ими лишь собственному прилежанию, а ты своей бедностью — лени да излишествам. Я умножил свое состояние коммерцией, а ты просадил, что имел, за карточным столом.

Джек Стокс. Значит, я разорился, как джентльмен, а ты разбогател, как карманник. Слушай, ты позоришь нашу семью — ты первый в роду стал торгашом.

Стокс. И первый обзавелся деньгами. И, хоть ты этого не стоишь, я придумал, как сделать, чтобы у тебя они появились у второго. На, прочти!

Джек Стокс читает про себя.

Ну, сударь, что вы скажете о десяти тысячах фунтов с женою в придачу?

Джек Стокс. Что скажу? Знать бы, как их раздобыть!

Стокс. Ничего нет проще. Она, конечно, дурочка и уж, наверно, влюбится в расшитый кафтан и звонкий титул, А это я тебе достану в два счета. Лорд Лейс заложил у меня свой последний парадный костюм. Я все равно хотел сбыть его с рук, прежде чем он его выкупит, так что платье вместе с титулом — к твоим услугам. Итак, если ваша светлость соизволит пройти в комнаты, я скорехонько улажу дело с той дамой и вернусь к вам.

Джек Стокс. Коли я и на сей раз не сумею воспользоваться случаем, пусть мне всю жизнь идет плохая карта!

Уходят.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Входит Лавмор.

Лавмор. Ну а загоняла же меня эта девчонка! Впрочем, я шел по ее следу почти до самого Лондона. Ежели мне доведется еще раз выйти на нее, пусть побережется! Только, по-моему, она бежала от собственной страсти! Когда женщину прихватит любовь, хоть на край света она беги: стрела Амура ее настигнет.

Тонет женщина в потоке,
Отдана волне во власть:
Тщетны разума упреки,
Захлестнула душу страсть!
Полная радостью,
Нежностью, сладостью,
Предана, продана,
Милому отдана —
Бедной пропасть!
Входит Виск.

Ну, Виск, какие новости?

Виск. Да такие, что как услышите — призадумаетесь, сударь.

Лавмор. Уж не о сопернике ли?

Виск. Видать, скоро их у вас будет хоть отбавляй! Так вот: барышня ваша поселилась в роскошной квартире на Пэлл-Мэлл[119]. Я повстречал на улице эту плутовку, ее горничную, так та говорить со мной не хотела. Ну да я шел за ней до самых ихних дверей. Гляжу, а оттуда — целая толпа валит! Модистки, портнихи, учителя танцев, скрипачи и черт знает еще кто! Такая суета — ну в точности какая-нибудь помещица, жена депутата, первый раз сбирается с визитами ехать.

Лавмор. Клянусь всеми пороками, она уже на содержании! Какая-то сводня подцепила ее, едва она вышла из почтовой кареты. Она бежала от моих объятий, чтобы угодить в лапы какого-нибудь полковника.

Здесь тьма господ — бегут они
Все за одной девицей:
Легко, избегнув западни,
В капкане очутиться.
Так заяц к людям от зверей
Бежит в ином поместье,
Забыв, что псы куда добрей
Иных двуногих бестий!
Оба уходят.

Появляются Xлоя и Дженни.

Хлоя. Ах, Дженни, и не вспоминай о деревне! От одного этого слова я готова упасть в обморок. В грохоте наемной кареты куда больше очарования, чем в пении птиц и журчании ручейков, о которых пишут в романах.

Долы, полные прохлады,
Сень зеленого шатра,
На утехи маскарада
Променять мне вас пора.
Я уйду от вашей ласки
К суматохе городской,
Ради Ордена Подвязки[120]
И прически щегольской!
Дженни. Ах, только б выиграть эти десять тысяч фунтов, сударыня!

Хлоя. Иначе и быть не может, Дженни. Мне и гадалка это предсказала, и на кофейной гуще то же самое вышло, да еще снилось каждую ночь три недели подряд. Уж в этом я не сомневаюсь, одно меня заботит — как лучше их потратить.

Дженни. Поверьте, сударыня, куда как просто потратить их в столице.

Хлоя. Перво-наперво, Дженни, я куплю один из лучших домов в городе и обставлю его. Потом обзаведусь каретой шестерней и найму шесть рослых красавцев лакеев. Потом накуплю столько бриллиантов, сколько надеть возможно. И каких только платьев у меня не будет! За ними я пошлю сегодня же. А что останется, распределю между хозяйством и развлечениями — картами там, играми, маскарадами.

Дженни. Что ж, может, у вас и получится. (В сторону.) Из своих десяти тысяч она уже потратила двадцать!

Хлоя. Поверь, я буду счастлива. Мне просто не терпится начать!…

Десять тысяч получу,
Высшим светом заверчу!
Ухажоры первый сорт:
Каждый — щеголь! Каждый — лорд!
Сколько чести,
Сколько лести,
Эта роль мне по плечу!
Славы сколько,
Если только
Десять тысяч получу.
Я ведь совсем переменилась за эту неделю, не правда ли, Дженни? Можно подумать, будто я родилась и выросла в Лондоне. Как, по-твоему, сошел у меня с лица этот противный румянец? Достаточно я бледная?

Дженни. Вы немало преуспели в этом, сударыня.

Входит слуга.

Слуга. Вас спрашивает какой-то мистер Спэдилл, сударыня.

Хлоя. Мистер Спэдилл? Кто он такой?

Дженни. Это тот джентльмен, что обучает вашу милость игре в кадрил[121].

Хлоя. Пусть приходит в другой раз. Я сегодня больше не в настроении заниматься. Зато завтра я возьму целых два урока: говорят, кто не играет в кадрил, не годится для приличного общества.

Слуга. Еще внизу мистер Стокс, сударыня, маклер.

Хлоя. Вот он-то и распорядится за меня моими десятью тысячами. Поскорее проси его.

Слуга уходит.

Ну разве это не прелесть — принимать такое множество посетителей?! Куда лучше, чем по целым неделям не видеть никого, кроме приходского священника с женой да соседа-помещика.

Дженни. Уж особенно этого соседа! Сдается мне, пробудь вы там еще несколько недель, посещения его стали бы для вас опасны!

Хлоя. Боюсь, ты права… Я чуть совсем было в него не влюбилась, а когда женщина влюбится, Дженни!…

Дженни. Спаси нас бог!…

Хлоя.

Любовный пыл в сердца проник,
И нет невинности былой.
Она от нас сокрыла лик,
Она уходит с глаз долой!
Но нежных уст чарует речь,
Нам жаль пленительных утех!
Любовь отыщет, где прилечь,
Расположиться на ночлег!
Входит Стокс.

Стокс. Явился по вашему зову, сударыня.

Хлоя. Покорно вас благодарю. Вас, кажется, зовут Стокс?

Стокс. Так меня называют в Элли[122], сударыня. Это имя скрепит собою документ не хуже любого другого в королевстве. Однако, если не ошибаюсь, сударыня, вы желали посоветоваться о том, как лучше поместить десять тысяч фунтов?

Хлоя. Да, сэр.

Стокс. Как вам известно, государственные ценные бумаги нынче приносят лишь небольшой процент, а приобрести частные акции весьма трудно. И, как ни прискорбно об этом говорить, боюсь, не всякого у нас в Элли назовешь вполне честным человеком. Словом, есть только один способ поместить деньги надежно и с выгодой, а именно — передать их какому-нибудь благотворительному обществу.

Хлоя. Благотворительному обществу? Простите, а что это такое?

Стокс. Способ, придуманный умнейшими людьми, посредством коего богачи проявляют заботу о бедных и еще зарабатывают на этом.

Входит слуга.

Слуга. Некий лорд Лейс, сударыня, спрашивает, дома ли вы.

Хлоя. Лорд Лейс? Ах, боже мой, да кто ж это?!

Стокс. Один из самых знатных и состоятельных людей в королевстве. Богат, можно сказать, как суперкарго[123].

Входит Джек Стокс, переодетый лордом Лейсом.

Джек Стокс (кричит за сцену). Пусть портшез вернется за мной через час! Да вели, чтоб коляску вечером не занимали! (Хлое.) Ваш покорный слуга, сударыня. Сто тысяч извинений, сударыня, я ожидал найти здесь другую даму!…

Стокс. Ваша милость, верно, говорит о графине…

Джек Стокс. Да, о графине Сэвен-Дайелс.[124]

Стокс. Уже семь дней, милорд, как ее сиятельство съехали с этой квартиры, а эта дама поселилась в ней.

Джек Стокс. Я никогда не прощу себе подобной оплошности. И пока дыхание моей покорности не всколыхнет великую волну вашей душевности и не поднимет вихрь взаимности, сердце мое не приплывет в гавань спокойствия.

Стокс. Ловко сказано, клянусь честью! (В сторону.) Малый, как я погляжу, нахватался кое-чего на театральных представлениях.

Хлоя (в сторону). Неужели таковы эти надменные лорды? Честное слово, он в десять раз обходительнее нашего приходского священника.

Джек Стокс. Значит, вы решили не прощать меня? Впрочем, уже поздно! Пусть даже ваши уста объявят мне о прощении, все равно ваши взоры пронзили мне грудь!

Хлоя.

Увы, милорд, я не пойму,
К чему такие строгости?
Внемлите сердцу моему,
Дрожащему от робости!
Я из далекого села,
Ничем не знаменитого,
И рассердиться не могла
На лорда родовитого!
Джек Стокс. Изумительно! Очаровательно! Один восторг! Я удивлен, потрясен, утратил покой!… Лед и пламя!… Как мне благодарить вас за эту губительную доброту?

Хлоя. Губительную, милорд?!

Джек Стокс. В ваших взглядах заключен яд, от которого пет противоядия!

Дженни (в сторону). Боюсь, у милорда на уме то же, что у того помещика. Когда у человека столько пыла, значит, нет у него честных намерений.

Хлоя. Что вы, милорд! Я так молода и неопытна… (В сторону.) Впрочем, у меня хватит ума продать себя за хорошую цену.

Джек Стокс. О, сударыня, вы не знаете силы своих чар! Мистер Стокс, пошлите, пожалуйста, этой даме бриллиантовое кольцо, которое я отдал вам на хранение. (Хлое.) Молю вас, придайте ему блеск, надев на свою ручку! Это сущий пустячок! Он стоит каких-нибудь три тысячи. (Тихо, Стоксу.) Ты получишь его назад через день после нашей свадьбы, клянусь честью!

Стокс. Не пройдет и трех дней, как распоряжение вашей милости будет исполнено… (Тихо, Джеку.) Это будет уже после свадьбы, если ты вообще женишься!

Хлоя. Право, милорд, я не знаю, что сказать.

Джек Стокс (в сторону). Как будто я знаю, черт побери! (Хлое.) Скажите, что согласны быть моей.

Хлоя. Вы чересчур поспешны, сударь! Уж не думаете ли вы, что я должна принять ваше предложение, впервые вас увидев?

Джек Стокс. О, в Лондоне все так ухаживают! Светские люди не больше двух раз видят друг друга до свадьбы.

Стокс. Возможно, поэтому большинство из них не чаще видится и после.

Джек Стокс. Я не был бы так настойчив, не окажись я в весьма затруднительном положении. Беда в том, что, если я не женюсь сегодня или завтра, мне придется жениться на другой особе, которой я уже обещал.

Хлоя. Коли раз обманешь, так и поведется!

Велела мать
Не забывать,
Что белый свет хорош:
Что адвокат
Жуликоват,
А у судейских — ложь!
Что если друг
Изменит вдруг,
То с ним в ладу не жить!
А коль жена
Грешным-грешна,
До гроба ей грешить!
Стокс. Я, видно, не вовремя, сударыня. Я лучше загляну к вашей милости после полудня. (Уходит.)

Джек Стокс. Позвольте мне дать вам один маленький совет, сударыня. Я неплохо знаю Лондон. Не связывайтесь с этим человеком! Это один из самых отъявленных мошенников, каких когда-либо вешали.

Хлоя. А я поняла из вашего разговора, милорд, что вы тоже пользуетесь его услугами.

Джек Стокс. Вы не ошиблись, сударыня: я доверил ему сорок или пятьдесят тысяч фунтов. Но, случись мне их вернуть, клянусь вам, я постараюсь, если сумею, никогда больше не видеть этого субъекта. Что же касается ваших денег, не тревожьтесь о них. Предоставьте все мне. Ручаюсь, я сумею позаботиться о них наилучшим образом.

Входит Лавмор.

Лавмор. Хлоя! Что это? Откуда такое пренебрежение?

Хлоя. Я вас не знаю, сэр.

Лавмор. Не знаете меня?!… Уж не ради ли этого шаркуна вы отказываетесь от знакомства со мной? Неужто он в неделю овладел крепостью, которую я осаждал многие годы?

Джек Стокс. Слушайте, вы, как вас там! Вы, чего доброго, думаете, что раз я лорд и кавалер, так не поколочу вас?

Лавмор. Ах вот, оказывается, в чем дело! В титуле! Что еще могло прельстить вас в этой ходячей парфюмерной лавке! Вот, значит, о какой добродетели прожужжали вы мне все уши! Ну что за окаянство! Женщина способна устоять перед всеми людскими ухищрениями, но уступит какой-нибудь мартышке!

Сочетание планет
Огорчило вас, мой свет?
Верно, вы неприхотливы
И душа у вас мелка —
Мне надменно предпочли вы
Щеголька!
Кровь и раны,
Ураганы!
Иль цена мне столь низка?!
Ежели для вас не плохи
Прощелыги и пройдохи,
Я откланяюсь, мадам!
Пусть ваш хахаль неизвестный,
Пусть любовник ваш прелестный
Будет рад своим рогам!
Пусть рогами он увенчан,
Мне противны козни женщин!
Нечисть, ад спалив дотла,
Не измыслит столько мук,
Не устроит столько зла,
Сколько ласка женских рук!
Кровь и раны,
Ураганы!
Лишь болваны
Любят сук!
Хлоя.

О, мой друг! Зря изволите злиться!
Вряд ли в мире найдется девица,
Чтоб от сквайровых лап
К щеголям не ушла б!
К этой мысли пора приучиться.
Лавмор.

О мадам! Нет причины для бури!
От Сент-Джеймса до самого Друри[125]
Не уверите вдов
В правоте ваших слов!
Хлоя.

Ах вы дрянь! Вы злодей по натуре!
Ах, что за наряд!
Какой аромат!
Речей не услышишь милей!
Любую из нас
Приведет он в экстаз,
Прелестнейший из щеголей!
Джек Стокс. Ха-ха-ха!… Весьма вам признателен, сударыня. Ха-ха! Ну и жалкий же вид у вас, сэр Лесовик! Ха-ха-ха!

Хлоя. Он не годится в подметки вашей милости.

Лавмор. Я посоветовал бы вам, милорд, убираться отсюда по добру-поздорову, чтобы духу вашего здесь не было, когда я вернусь. И если здесь будет еще пахнуть пудрой, от всего вашего великолепия не останется и следа! (Уходит.)

Джек Стокс. Дерзкий нахал!

Хлоя. Я вне себя от страха: он человек отчаянный!

Джек Стокс. Уж предоставьте его мне, сударыня, я его проткну насквозь.

Хлоя. О, что же тогда будет!

Джек Стокс, Ровно ничего, сударыня. Я убил полдюжины таких негодяев — даже глазом не сморгнул!

Хлоя. Молю вас, милорд, поберегите себя!

Милорд, я буду горевать,
Коль подобьют вам глаз,
Но горше стану я рыдать,
Когда повесят вас!
Ах, как это скверно,
На дубе Тайберна[126]
Подрагивать, вытянув лапки,
С петлею на шее
Взамен украшений,
Взамен драгоценной булавки!
Джек Стокс. Чтоб избегнуть всякой опасности, давайте тотчас же поженимся.

Хлоя. Что вы, милорд, меня осудят в свете за такую поспешность!

Джек Стокс. Свет, сударыня, стал бы перемывать вам косточки, выйди вы за какого-нибудь незначительного субъекта. Но если вы станете знатной дамой, никто вам и слова не скажет, как бы вы там ни поступили.

Хлоя. Ив самом деле, у знатных столько преимуществ перед простыми смертными! Я так хочу попасть в знать!

Сколь будет жизнь моя приятной,
Когда я стану леди знатной!
В карете большой выезжать я не прочь,
В бриллиантах, в шелках, в кружевах дорогих,
Сверкать среди франтов и средь щеголих;
В постели весь день и за картами — ночь!
Как будут прелестно часы пролетать,
Как буду кокетничать я и плясать:
Пиры да услады,
Балы, маскарады, —
Рессоры скрипят — красота, благодать!
И пусть кто посмеет мне слово сказать!
Уходит вместе с Джеком Стоксом.

Дженни (одна). Этот взялся всерьез! У столичных господ ретивости хоть отбавляй. Что до наших деревенских сквайров, так им коли уступишь — со стыда сгоришь! А эти щеголи сами знают, что у тебя на уме. Как ведь приятно женщине, если она что не так сделает, думать, будто все помимо ее воли случилось!

Входит Лавмор.

Лавмор. Упорхнула птичка! Где твоя хозяйка, Дженни?

Дженни. С моим хозяином, сударь.

Лавмор. Проклятье! Где же они? Скажи немедля, не то я…

Дженни. Не то что?… В толк не возьму, почему человек такого ума, как мистер Лавмор, домогается женщины, которая в грош его не ставит?!… А ведь есть другая — она-то ценит его достоинства!

Лавмор. Послушай, плутовка, скажи, где твоя хозяйка, не то я из тебя душу вытрясу.

Дженни. Убивают!… Помогите, убивают!…

Входит миссис Стокс.

Миссис Стокс. Помилуйте, что здесь творится?! Да никак убивают прямо в моем доме?! Вы кто же такой, сударь? Вы что, сюда грабить пришли или насильничать?…

Лавмор (в сторону). Судя по обходительности, не иначе как сводня. (К миссис Стокс.) Умерьте свой пыл, сударыня! Я ведь не какой-нибудь младший брат, из тех, что норовят улизнуть, не расплатившись. И хоть я не лорд, но вы найдете во мне доброго клиента, не менее щедрого, чем любой хлыщ в расшитом кафтане.

Миссис Стокс. Сударь, я не держу лавки и не нуждаюсь в клиентах. (Тихо, к Дженни.) Что он тебе сделал, дитя?

Дженни. Да ничего, сударыня, только вот за руку схватил и потребовал, чтобы я ему сказала, где моя хозяйка.

Миссис Стокс. А что вам за дело до ее хозяйки?

Лавмор. Кажется, мне и впрямь не поладить с ней без вашей помощи. Так вот, мамаша: предоставьте мне ее первому и получайте пятьсот фунтов.

Миссис Стокс. Что он болтает, этот нахал?

Лавмор. Ха-ха-ха!…

Когда кандидат кошелек раскрывает,
Какой избиратель с ним спорить начнет?
Когда заплатить сильный мира желает,
Какой прихлебатель его упрекнет?
Значит, нечего стыдиться,
Вашу я назвал девицу
И раскрыл свой кошелек…
Или вам уж невдомек,
Что сказать я желаю, мамаша?
Миссис Стокс. Ах, батюшки, довелось же мне дожить до этакого позора! Меня и в молодости-то никто не смел назвать шлюхой, а тут — пожалуйста, на старости лет угодила в сводни! Видать, матушка-то у тебя была не из порядочных!…

Входят Джек Стокс и Хлоя.

Джек Стокс. Что случилось, миссис Стокс?

Миссис Стокс. Ах, сударыня, послушали бы вы только, как он тут меня честил из-за вас! Этот проходимец предлагал мне деньги за то…

Хлоя. За что, сударыня?

Миссис Стокс. За вас, ваша милость.

Джек Стокс. Если вы оставите свои домогательства, сэр, я готов забыть все, что произошло. С сегодняшнего дня эта дама — моя жена.

Лавмор. Что он говорит, Хлоя?

Хлоя. Только то, что вы слышите, сэр.

Джек Стокс. Вот ведь дурень: не может лорду на слово поверить! Да, я женат.

Лавмор. Отныне я не поверю ни единому слову женщины!

Джек Стокс. Тогда, может быть, вы хоть мне поверите, если я попрошу вас убираться ко всем чертям, сударь?

Лавмор. Раз мое общество так неприятно вам, я, с вашего позволения, останусь здесь.

Джек Стокс. Куда как любезно, клянусь честью! Пойдем, душечка, пусть этот сыч остается здесь со своим дурным настроением.

Хлоя. Не взглянуть ли нам, милорд, как разыгрывают лотерею.

Джек Стокс. Разумеется, если это доставит удовольствие вашей милости. Итак, adieu[127], дражайший сквайр! (Уходит вместе с Хлоей.)

Лавмор. Нет, я от нее не отстану! С этаким хлыщом вместо мужа ей скоро понадобится любовник. (Уходит.)

Дженни. А я не отстану от вас! Коли она этак с вами обходится, вас скоро потянет к другой.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Ратуша.

Маклеры, клерки, владельцы лотерейных билетов и зеваки.

Первый из толпы. Что же они не начинают?

Стокс. Сейчас начнут.

Лотерее пора начинаться,
Попытайте-ка счастья скорей,
Ведь Фортуна торопит вас, братцы,
Точно грешнице, некогда ей!
Овладеть ею вы порешили,
Только нужно, чтоб вы поспешили;
Нас немного тревожит,
Что другому, быть может,
Подарить она сможет
То, что вы, сэр, почти получили!
Первый из толпы. Да что и говорить, Томас: чистейшее надувательство! Чего они там за занавеской копошатся? Нет, повесили занавеску — честности не жди!

Второй из толпы. Послушай, сосед! А по-моему, сидит там кто-то в колесе и подклепывает какие ему вздумается билетики. Небось замечал — иной раз двадцать пустых сряду вытянут, а там, глядишь, два или три выигрывают.

Первый из толпы. Уж если двадцать пустых сряду — беспременно надувательство! Человек, у которого я билеты покупал, говорил, будто из каждых десяти по крайней мере один выигрывает.

Второй из толпы. Чтоб они сгорели, эти билеты! Бьюсь об заклад, эти жулики уже сбежали со всеми деньгами, которые я привез в Лондон.

Первый из толпы. И все-таки не думаю я, чтоб это было надувательством. Выиграла же двадцать фунтов миссис Шугасопс из нашего города!

Второй из толпы. Ну и дурень же ты! Братец-то ее небось у депутата парламента служит!

Первый из толпы. Какое же он имеет касательство к лотерее?

Второй из толпы. Много ты понимаешь! А никто не знает, к чему он имеет касательство!

Первый из толпы. Да вот и сама миссис Шугасопс.

Входит миссис Шугасопс.

Миссис Шугасопс. Как поживаете, сосед Хэрроу?

Второй из толпы. А, миссис Шугасопс! Вы женщина удачливая!

Миссис Шугасопс. Вашими бы устами да мед пить!

Второй из толпы. А разве вы не выиграли в лотерее двадцать фунтов?

Миссис Шугасопс. Господи! Они давно потрачены и еще двадцать в придачу. Все это — чистое надувательство! Если и дадут человеку чем разжиться, так ведь для того, чтобы он совсем здесь увяз. Я сегодня еще купила билет, но если ничего не выиграю — завтра же уеду из города и вернусь в деревню.

Первый из толпы. Мы тут с соседом Грейзом решили помаленьку отходить от этого дела. Купили один билет на двоих, вот глядите!

Миссис Шугасопс. Не сойти мне с места, у меня тот же номер!

Второй из толпы. Ну нет! Номер, может, и тот, да только билет-то уж, наверное, другой — мы ведь купили себе полный билет.

Миссис Шугасопс. Говорю вам — нас всех надули!

Ирландец. Мне до черта повезло, честное слово! С добрыми же вестями возвернусь я в Ирландию, ей-ей!

Первый из толпы. Этот тип выиграл сегодня пять тысяч фунтов.

Второй из толпы. Поздравляю, сударь, с пятью тысячами!

Ирландец. Я, милок, их еще не получил, по, честное слово, мой билет всего на номер не сошелся. Вот ведь какая выпала удача!

Третий из толпы (Стоксу). Надеюсь, вы устроите так, чтоб мой билет вытянули сегодня или завтра: через день я уезжаю из Лондона.

Стокс. Будьте покойны, любезный.

Миссис Шугасопс (Стоксу). Вы что же, милейший, продали мне тот же самый билет, что и этим людям?

Стокс. Быть не может, сударыня, здесь какая-то ошибка!

Миссис Шугасопс. Вот, полюбуйтесь — один и тот же номер на обоих билетах.

Стокс. Ай-яй-яй! Мистер Трик, кажется, и в самом деле немного оплошал. Впрочем, сударыня, если на этот номер выпадет выигрыш, его получите и вы и они. (В сторону.) Ха-ха-ха!… Будьте покойны, сударыня, мои лошадки вывезут двоих. Это надежный номер: он проиграл уже пять дней назад.

Входит кучер.

Кучер. Вы дали мне счастливый билетик, сударь: я выиграл на него двадцать фунтов и хотел бы получить с вашей милости деньги…

Стокс. Дайте взглянуть. Билеты сегодня идут по девятнадцать фунтов, а ваш выигрыш равен восемнадцати фунтам восемнадцати шиллингам. Поэтому дайте мне два шиллинга сдачи — и мы квиты.

Кучер. Это как же, сэр?… Как так?!…

Стокс. Право, любезный, я изложил вам все как есть.

Кучер. Черт побери! Выходит, я заплатил три фунта за возможность потерять еще два шиллинга?

Стокс. Увы, сэр! Не повезло так не повезло! Что я могу поделать? Такое уж ваше счастье, а могли бы выиграть и сто, и тысячу, и десять тысяч.

Кучер. Десять тысяч!… Десять тысяч чертей вам в глотку! Ну и ну!… Очутись только какой-нибудь маклер в моей карете, я уж позабочусь, чтобы он свернул себе шею.

Среди людей любых профессий
Кто зол, а кто и добр и весел,
Но маклеры — это особая стать!
Все те, что в пекло захотели,
На бирже побыли, в Чейндж-Элли, —
Там дьяволы их заставляли орать!
И адвокат, жулью радетель,
Стыда не знавший лжесвидетель,
К столбу принужденный позорному стать,
С ухмылкой на побитой роже,
Черт побери, признает тоже,
Что маклеры — это особая стать!
Уходит.

Появляются Джек Стокс и Хлоя.

Маклеры и их помощники выходят на авансцену и раздвигают занавес, за которым стоят лотерейные колеса.

Джек Стокс. Право, странная затея — идти сюда после свадьбы, деточка! Но вы найдете во мне самого покладистого из мужей!

Хлоя. Должна же я поглядеть все диковинки, милорд: Тауэр[128], львов[129], Бедлам[130], королевский двор и оперу.

Джек Стокс. Да-да, милая, вы все это увидите!… (В сторону.) Провалиться мне, если я буду сопровождать вас туда! Пожалуй, с разговором о деньгах можно подождать. Отложим его до утра.

Хлоя (в сторону). Я ни слова ему не скажу о моих десяти тысячах, пока их не выиграю. Ах, это будет премилый сюрприз!

Джек Стокс. Начинают крутить лотерейное колесо!

Первый маклер. Сто тридцать второй распечатай.

Второй маклер. Исполнено! Номер пустой!

Первый маклер. А сто девяносто девятый?

Второй маклер. Мгновенно! И этот пустой!

Первый маклер. Шесть тысяч семьдесят первый открой!

Второй маклер. Пустой он! Как есть, ничего!

Первый маклер. Шесть тысяч восемьдесят второй!

Второй маклер. Двадцать фунтов даем за него!

Первый из толпы. Ишь ты! Нет, видать, здесь и впрямь можно выиграть!

Первый маклер. Шесть тысяч восемьдесят второй!

Второй маклер. Двадцать фунтов пало на этот номер!

Первый маклер. Шесть тысяч восемьдесят второй!

Второй маклер. Двадцать фунтов, в тютельку, чтоб я помер!

Маклеры (хором).

Хоть за пазуху залезьте,
Без мошенства — все по чести!
(Показывают на помощников, поднимающих руки.)

Молоток-то стук да стук,
Уходи-ка, милый друг,
Привалило счастье вдруг!
Хоть за пазуху залезьте,
Без мошенства — все по чести!
Молоток-то стук да стук,
Уходи-ка, милый друг,
Привалило счастье вдруг!
Первый выкликающий. Сорок пять тысяч триста десять!

Второй выкликающий. Проиграл!

Первый выкликающий. Шестьдесят одна тысяча девяносто семь!

Четвертый из толпы. Тише, тише! Это мой билет.

Второй выкликающий. Проиграл!

Четвертый из толпы. Ах боже мой, боже мой!… (С плачем уходит.)

Первый выкликающий. Номер четыре тысячи девятьсот шестьдесят!

Второй выкликающий. Проиграл!

Хлоя падает в обморок.

Джек Стокс. Помогите, помогите!…

Миссис Шугасопс. Вот нашатырный спирт и нюхательная соль.

Первый из толпы. Бедняжка! Наверно, ее билет проиграл!

Второй из толпы. Сдается мне, сосед, не на ту она лошадку поставила.

Во время последующего действия на сцене продолжается розыгрыш лотереи.

Входят Лавмор и Дженни.

Джек Стокс. Что случилось, мой ангел?

Хлоя. Это же мой билет проиграл!

Джек Стокс. Ха-ха!… Стоит ли из-за этого печалиться!

Хлоя. А вас это не огорчает?

Джек Стокс. Ни капельки, моя прелесть!

Хлоя. И вы спокойно снесете это разочарование? Не станете меня корить?

Джек Стокс. Корить вас? Ха-ха! За что же?

Хлоя. Так вы женились на мне не ради приданого?

Джек Стокс. Что вы, дорогая! Я женился на вас по любви, я и не помышлял о ваших деньгах, мой ангел.

Хлоя. В таком случае, я легко переживу потерю своего состояния.

Джек Стокс. Потерю состояния?! Что я слышу?! Вот так так!

Хлоя. Друг мой, все мое богатство заключалось в этом лотерейном билете, который, как я полагала, непременно должен выиграть.

Джек Стокс. Ну и история!…

Хлоя. Пропади они совсем, мои пустые мечтания, лотереи, гадалки!

Джек Стокс. Пропади все пропадом! Выходит дело, я взял в приданое лотерейный билет — несуществующие десять тысяч фунтов?! Ах проклятье! Канальство! Опять проиграл!

Хлоя. Так-то вы любите меня, милорд?

Джек Стокс. Люблю?! Будь ты неладна, несчастная дура!…

Дженни. Вот каково быть замужем за лордом: он уже в день свадьбы разрешает себе невежливости с женой!

Входит Стокс.

Стокс. Все бумаги готовы, сударыня, и если милорду…

Джек Стокс. Выходит, брат, ты подстроил все это, чтобы окончательно меня погубить?

Стокс. Но что случилось?

Джек Стокс. Что случилось? Погорел я, все пошло прахом!

Лавмор. Десять тысяч фунтов оказались пустым лотерейным билетом, вот и вся недолга.

Стокс. Пустым лотерейным билетом?!…

Джек Стокс. Да-да, пустым! Не прикидывайся, будто не знаешь! Впрочем, сударыня, вы просчитались не меньше моего. Я — такой же лорд, как вы богачка.

Хлоя. Ах, я пропала!…

Лавмор.

О Хлоя, взгляни мне в глаза, дорогая!
Влюбленный совсем на тебя не сердит,
Он любит, сомненья твои отвергая,
И ласковый взор твой его наградит!
Нежность ценя,
Мы отрады полны,
Ты для меня
Драгоценней жены!
Что нам постылый брачный альков?
Нас породнила любовь без оков!
(Джеку Стоксу.) Вы, сударь, кажется, не испытываете большой нежности к своей супруге, так позвольте избавить вас, от нее. Правда, вам не удалось взять за ней хорошие деньги, но, думается, вы не откажетесь получить их в обмен на нее. Уступите мне Хлою, и я тут же отсчитаю вам тысячу фунтов.

Джек Стокс. Чума вас забери! Вы, наверно, тоже собираетесь отдать их из выигрыша.

Лавмор. Можете получить их хоть сейчас, сударь.

Джек Стокс. Да ну? Тогда, сэр, чтобы не откладывать в долгий ящик, — вот она, забирайте! И если я когда-нибудь потребую ее назад, просадить мне эту тысячу в первой же игре!

Хлоя. И вы так легко расстаетесь со мной?

Джек Стокс. С вами? Да будь я женат сразу на всех женщинах мира — от всех охотно отказался бы за половину этой цены!

Лавмор. Послушайте, милая Хлоя, да будь он и в самом деле лордом, вы все равно нисколько не прогадали бы от этой мены.

Хлоя. Да ну их совсем, этих лордов! И слово-то какое противное! Чего только оно мне прежде так нравилось?!

Маклеры задергивают занавес и вместе с остальными выходят на авансцену.

Любила вас всею душою,
Но вы так жестоки со мною…
А вы, оскорбляемый мною, вручили мне верность свою!
Я страстных обетов немало
Законному мужу давала:
С каким же восторгом я ныне их вам, только вам отдаю!
И женам пора научиться:
Что коли супруг обозлится
И в радостях жизни совместной решает отказывать вам, —
То хныкать и плакать не надо:
Супруг нам, конечно, услада,
Но часто имеет любовник способности к этим делам!
Стокс. Надеюсь, ты не держишь на меня зла, Джек? Пусть завтра же погорит все мое предприятие, если я что против тебя замышлял!

Джек Стокс. Верю, брат, верю. Тебе не было никакого резона меня обманывать: ты ведь не заработал бы на этом ни шиллинга.

Лавмор. Пора, милая Хлоя, забыть о неудаче — вы ли одна пострадали на лотерее!

Мир — это лотерея, и все мы игроки,
От утлой колыбели до гробовой доски!
Билеты покупают болван и мудрый муж,
Один на десять тысяч срывает жирный куш!
Пой, тан-та-ра-ра-ра-ра, глупцов хоть пруд пруди!
Стокс.

В кругах придворных, кстати, немало лотерей:
Не всем дается в руки казенный воробей!
В судах британских тоже особой правды нет,
Трудом Фортуны вложен и ваш пустой билет!
Пой, тан-та-ра-ра-ра-ра, в сторонку отойди!
Лавмор.

Средь лекарей и стряпчих субъект с умом, с душой,
Пожалуй, столь же редок, как выигрыш большой!
А женщины — лукавы, и в брачном колесе
Билетов изобилье, да ведь пустые все!
Пой, тан-та-ра-ра-ра-ра, пустых там тьму найдем!
Стокс.

От сцены — лотереи — не ждите вы чудес:
Успех имеют десять из каждой сотни пьес,
И без поддержки вашей мы по миру пойдем,
Поэтому покорно аплодисментов ждем!
Пой, тан-та-ра-ра-ра-ра, аплодисментов ждем!

ЭПИЛОГ, ПРОИЗНОСИМЫЙ ОТ ЛИЦА ХЛОИ

Увы! Я от стыда горю в финале!
Миледи Лейс вы лихом поминали!
Девицы, жены, вдовы есть на свете,
Соединила я все званья эти!
Судьбе пришлось меня пребольно высечь:
Исчезло все — и лорд и десять тысяч!
Я чудненького лорда упустила,
Хотя и до того, как изловила!
Но если б месяц пробежал медовый,
Его застала б я с подружкой новой,
А он меня — с любовником-обновой!
Но грустно в час томительный и ранний
Забыть свой сон — венок таких мечтаний!
Забыть о пьесах, операх, нарядах,
О париках мужских и маскарадах!
С прелестными мечтами распроститься,
С докучливым знакомым примириться!
Но все же есть для радости причина:
При мне хоть завалящий, а мужчина!
Мужчинам доверять не слишком мудро,
А вдруг меня он выставит наутро?!
Ах! Опорочена афронтом этим,
Наверно, заведу я шашни с третьим!
Ему скажите, коль искать он станет,
Что под вечер меня он здесь застанет!
Конец

Совратители или Разоблаченный иезуит

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Старый Ларун.

Молодой Ларун.

Мартэн.

Священник.

Журден.

Изабелла.

Беатриса.

Монах.

Слуги.

Место действия — Тулон.

ПРОЛОГ

Когда б в театре осудили строго
Любое исполнение пролога,
Мы больше бы не пели, не читали
Тот вздор, что прежде нужным почитали.
Актер уж не навязывал бы залу
Стихи, где складу нет и смысла мало.
Ведь нам поэт худой несет товар:
Он и потрепан, и линял, и стар.
Софизмы эти, шутки и морали
Теперь уж нас порадуют едва ли.
По-прежнему трагедия твердит,
Что слабым сильный непременно бит,
А бедный зритель преспокойно спит!
Возможно, вам слыхать пришлось не раз,
Что остроумье умерло у нас:
Вампиры-критики, подлы и лживы,
Поэтов кровь сосут — лишь тем и живы.
В истерзанных поэтов сатана,
Однако, вновь вдыхает жизнь сполна.
И вот они опять строчат прологи,
И зрители, поверьте, к ним не строги,
Хотя они и жалки и убоги.
Всем наплевать, про что в них говорится;
Текут они себе — ну как водица!
И коли нету смысла в этом деле,
Замолкнем мы, пока не надоели!

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Явление первое
Дом Журдена.

Изабелла, Беатриса.

Изабелла. В монастырь?! Ха-ха-ха! Пожертвовать молодостью, красотой!… Ты ведь ничего еще в жизни не видела. Что-то не верится!

Беатриса. Перед богом всякая жертва мала, дорогая Изабелла.

Изабелла. Вздор! Велика богу забота до хорошенькой мордашки — ему помыслы людские важны. Для него и старушка сойдет!

Беатриса. Придет пора — ты еще образумишься и тоже потеряешь интерес к земному.

Изабелла. Не раньше, чем для меня исчезнут земные радости, ну а тогда — не знаю. Готова даже пообещать, что, когда состарюсь и подурнею, составлю тебе компанию. Но свет не опостылет мне, пока я сама ему не опостылю.

Беатриса. Что может прельщать в этом мире разумную женщину?

Изабелла. О, мало ли что? Выезды, карты, музыка, театры, балы, комплименты, визиты, а больше всего — статный кавалер. В толк не возьму, что делать в монастыре женщине, если только она не совсем бесчувственная. Предаваться ночным бдениям, молиться, работать или, может, сожалеть, что рядом с тобой этот протухший монах, а не другой кто? Там ведь всякий мужчина, вместо того чтобы вводить тебя в грех, попрекает тебя за грехи. Завидная судьба, нечего сказать!

Беатриса. Такие мысли до добра не доведут: ты скоро, дитя мое, возненавидишь всех на свете! От сильных страстей исцелишься только постом и молитвой.

Изабелла. По совести сказать, я проживу и без них! А вот когда перед тобой ежечасно скопище грязных монахов — попробуй тут не возненавидеть человечество.

Явление второе
Старый Ларун, Изабелла, Беатриса.

Старый Ларун. Доброе утро, моя трясогузочка, кузнечик мой, бабочка! До чего же вы миленькая, плутовочка, аппетитненькая такая резвушечка!… Пожалеешь, что тебе не двадцать пять! За сердце берет, как на вас взглянешь. А где же этот мальчишка? Еще не приходил! Не спел тебе серенаду? Сущее безобразие! Я его матушке перед свадьбой целый месяц спать не давал.

Изабелла. Подумать только!

Старый Ларун. Да, сударыня моя, и еще месяц после. Куда теперешней молодежи до нас — так себе, мозгляки какие-то! Негодник! Да мне в его годы ничего не стоило одним прыжком перемахнуть через собор Парижской богоматери!

Беатриса. Уж не хотите ли вы сказать, что у ваших щеголей были крылья за спиной?

Старый Ларун. Ну, без крыльев, милая, мы обходились: ноги у нас были, как у слонов, а сами-то сильные, что твой Самсон[131], а уж быстрые!… Я вот загнал как-то раз на охоте оленя да и съел его в один присест. Постойте, а где же мой сосед, мой друг, старина Журден?

Изабелла. Молится, наверное. В эти часы он всегда молится.

Старый Ларун. В эти часы?! Скажите уж — круглые сутки! Готов побожиться, что все священники Тулона, вместе взятые, не молятся столько, сколько он. Впрочем, надо отдать ему должное: он грешил, пока мог. Ну а как больше не стало сил, принялся каяться. Старого грешника всегда в церковь тянет.

Беатриса. По-моему, и вам пора о том же подумать, сударь!

Старый Ларун. Что ж, сударыня, годиков этак через тридцать-сорок — пожалуй. Я еще, черт возьми, в самом соку! Кабы не этот дерзкий мальчишка, у которого хватает совести величать меня папашей, я б еще походил в щеголях! Хоть я и не так молод годами, зато телосложением никому не уступлю. Вот увидите — у меня еще сын и правнук в один день родятся.

Изабелла. Не обижайтесь на эту молодую особу, господин Ларун, она ведь, несмотря на столь юный возраст, собирается удалиться от мира…

Старый Ларун. Удалиться от мира?! Не иначе как с молодым человеком!

Изабелла. Да нет — в монастырь.

Старый Ларун. В монастырь?! Коли вы, сударыня, решили отдать богу душу, не лучше ли провести последний год с мужем, чем с монахами? Не позволяйте поповской шайке забивать вам голову всяким вздором. Поверьте мне на слово — а я человек честный, — настоящее наслаждение вы изведаете только в объятиях какого-нибудь складного молодца, остальное гроша ломаного не стоит! В свое время я сжег полдюжины монастырей и выпустил на волю несколько сотен молодых девиц. Ни об одном из подвигов своей юности не вспоминаю я с таким удовольствием.

Беатриса. Какое злодейство! Какое неслыханное злодейство!

Изабелла. И впрямь, мы до сей поры про это не слыхивали!

Старый Ларун. Девять из них стали графинями, три — герцогинями, одна даже королевой, и все они обязаны своим возвышением только мне.

Явление третье
Старый Ларун, молодой Ларун, Изабелла, Беатриса.

Старый Ларун. Хорош кавалер!… Чтоб отец раньше него приходил к его возлюбленной! Черт возьми, ты, наверно, не мой сын! Где вы были, сударь? Что делали?

Молодой Ларун. Молился.

Старый Ларун. Молился?! Теперь я в точности знаю, что ты не мой сын. Вот перед кем ты должен произносить обеты, черт возьми! Вот где твой алтарь! Да в тебе ни капли моей крови, черт тебя подери! Чего доброго, тебя породил какой-нибудь заезжий английский купец, с того ты и остался молокососом.

Молодой Ларун. Хотя этот старый господин не находит мне извинения, вы, сударыня, надеюсь, меня простите.

Старый Ларун. Старый? Вот это здорово, черт возьми! Я тебе покажу, какой я старый! Сегодня же женюсь! Ты еще станешь братом, прежде чем отцом. Я тебе покажу, каково производить в старики того, кто произвел тебя на свет! Не разговаривайте больше с этой неблагодарной скотиной, сударыня.

Молодой Ларун. Тогда у меня не останется перед вами никаких обязательств. Счастье любить эту особу — единственное, что заставляет меня быть вам признательным за свое рождение.

Старый Ларун. Что вы сказали, сударь? Повторите еще!

Молодой Ларун. Я только отблагодарил вас, сударь, за то, что вы посоветовали этой даме лишить меня самого дорогого на свете.

Старый Ларун. Ладно, хватит об этом! Я опять начинаю верить, что он мой сын. Точно такие же речи слышала от меня половина женщин Парижа.

Явление четвертое
Те же и Мартэн.

Мартэн. Мир вам, люди добрые.

Старый Ларун. Пришел поп — пойдет кутерьма!

Мартэн. Дочь моя, я готов выслушать твою исповедь.

Старый Ларун. У нее-то уж грешных мыслей хоть отбавляй! Есть в чем покаяться!

Мартэн. Я вынужден упрекнуть вас, господин Ларун, за ваше злоречие. Помыслы моей духовной дочери чисты, как у святой.

Старый Ларун. Как у всякой святой накануне свадьбы.

Мартэн. Накануне свадьбы? Зачем же так спешить? Я еще не успел подготовить ее к сему таинству.

Старый Ларун. Подготовь ее для молодого парня, а себя — к сану епископа.

Мартэн. Необходимо совершить еще кое-какие обряды, сударь. Я постараюсь поторопиться, но у церкви есть свои законы.

Старый Ларун. Сударь, спешите вы там или не спешите — это как вам будет угодно, а я не позволю отсрочить счастье моего сына хотя бы на один день, провались тут все законы на свете! (Уходит вместе с сыном и Беатрисой.)

Явление пятое
Мартэн, Изабелла.

Мартэн (вслед Ларуну). Я наложу на тебя такую эпитимью, что она придется тебе не по вкусу! (Изабелле.) Итак, возлюбленная дочь моя, надеюсь, список твоих прегрешений не велик. Тебе, конечно, мало что остается добавить к последней исповеди.

Изабелла. Ошибаетесь, святой отец! Прежде всего, я девять раз солгала господину Ларуну, когда мы недавно ходили с ним в оперу. Вчера проболтала всю мессу с одним молодым кавалером.

Мартэн стонет.

Ну, если вы уже сейчас застонали, что же с вами будет к концу моей исповеди? Вчера я сплутовала в карты, оболгала трех подружек, отошла ко сну, не прочитавши молитвы, а во сне грезила о молодом Ларуне.

Мартэн. О! Расскажи мне этот сон поподробнее.

Изабелла. Увольте, святой отец!

Мартэн. Скромность на исповеди так же неуместна, как в постели. Душа твоя должна предстать перед исповедником обнаженной, как тело — перед супругом.

Изабелла. Мне привиделось, будто он страстно меня обнимает.

Мартэн. И тебе это понравилось?

Изабелла. Солгать на исповеди — великий грех, святой отец. Признаться, я не испытывала неудовольствия. Но вы часто говорили мне, что в любви нет греха.

Мартэн. Любовь, даже слишком пылкая, сама по себе не есть грех, когда у нее достойный предмет. Любовь, каковую духовная дочь питает к своему исповеднику, не только не предосудительна, но в высшей степени похвальна.

Изабелла. Да, но ведь это другая любовь, вы же знаете.

Мартэн. Ты ошибаешься. Лишь одного рода любовь позволительна и угодна богу.

Изабелла. Надеюсь, такова моя любовь к Ларуну.

Мартэн. Не знаю. Хорошо, если так. У меня остаются еще большие сомнения на этот счет, и пока я не приду к определенному выводу, ты не должна предпринимать никаких шагов. Я не буду налагать на тебя тяжелой эпитимьи: за все свои прегрешения ты должна отложить свадьбу на неделю. Тем временем в душе моей созреет решение, и я пойму, стоит ли тебе вообще выходить за него замуж.

Изабелла. Как это «вообще»? Вы, верно, шутите, святой отец?!

Мартэн. Я никогда не шучу в подобных случаях.

Изабелла. Что породило в вас подобные мысли?

Мартэн. У меня на то свои причины. Тебе рано их знать. Возможно, тебе предначертан более высокий удел.

Изабелла. Какая чепуха! Поверьте, святой отец, для меня не может быть более высокого удела. Вы, наверное, подыскали мне какого-нибудь старичка с доходом на двадцать ливров больше, чем у Ларуна? Так позвольте вам сообщить: кроме Ларуна, я ни за кого не пойду.

Мартэн. Возможно, тебе и не предначертано выйти замуж. Дай мне пощупать твой пульс. Лихорадочный…

Изабелла. Да от вас хоть кого в жар бросит! Я собиралась завтра обвенчаться с хорошим человеком, а теперь, видите ли, должна отложить свадьбу, пока вы не рассудите — выходить мне замуж или нет.

Мартэн. В каких еще грехах хочешь ты покаяться? Изабелла. Да у меня, по вашей милости, все грехи из головы вылетели!

Мартэн. Benedicite[132]! (Крестится.) Мы скоро снова увидимся, дочь моя, ибо суждено свершиться великим событиям. А сейчас я покидаю тебя для молитвы. (Уходит.)

Явление шестое
Изабелла одна.

Изабелла. Девушке в моем положении только от бога и ждать помощи, а этот наставник отбил у меня всякую охоту к нему обращаться. «Суждено свершиться великим событиям»! Что он хотел этим сказать? Видно, я не ошиблась: какой-нибудь старый пьянчуга с титулом и обширным поместьем вознамерился занять место моего милого Ларуна.

Явление седьмое
Молодой Ларун, Изабелла.

Молодой Ларун. Изабелла, любимая! Как мучительно долог для меня каждый час, оставшийся до нашей свадьбы.

Изабелла. Боюсь, тебе предстоит больше таких часов, чем ты думаешь.

Молодой Ларун. О чем ты, дорогая?

Изабелла. Ты слишком нетерпелив, вот и все. Но если ты недельку подождешь, то узнаешь: выйду я за тебя замуж или нет.

Молодой Ларун. Что ты говоришь? Как могут подобные слова срываться с прелестных уст Изабеллы? Разве она способна лгать мне, нарушать свои обещания и клятвы?

Изабелла. Ты бы узнал прежде, заслужила ли я такой поток упреков. Сейчас все поймешь: рассуди сам, ведь я обязана повиноваться своему духовнику.

Молодой Ларун. Ужель это он приказал тебе стать клятвопреступницей? Тогда, клянусь небом, грех его слушаться!

Изабелла. Успокойся. Я согласилась подождать с неделю и то против воли, но большего он от меня не добьется!

Молодой Ларун. О! Твои слова вернули мне жизнь! Я снова обрел покой. Одна лишь мысль; что ты будешь моей — пусть не скоро! — заменяет мне все радости.

Изабелла. Прощай! И чтоб хорошенько напичкать тебя надеждой, — ты ведь у меня лакомка — обещаю, что все священники Франции не заставят меня выйти за другого. Так-то, сударь: я или выйду за вас, или умру в девушках. Ну а н этому меня совсем не тянет, клянусь моей девственностью. (Уходит.)

Явление восьмое
Молодой Ларун один.

Молодой Ларун. Интересно, что побудило священника вмешаться в это дело: нелюбовь к моему отцу или просто его злокозненность? Скорее всего, первое: старик ухитрился заслужить единодушную ненависть всех священников Тулона. Оскорбите лекаря — и его собрат тотчас объявит себя вашим другом; обругайте стряпчего — и другой стряпчий возьмется бесплатно вас защищать; возведите напраслину на придворного — и другому придворному вы станете ближе отца родного. Но стоит вам потревожить осу или попа, как все осиное гнездо, все полчище этих негодяев накинется на вас.

Явление девятое
Старый Ларун входит смеясь, молодой Ларун.

Молодой Ларун. До чего вы веселы, сударь!

Старый Ларун. Весел, сударь! Право же, весел! Отчего мне не веселиться? А ты, висельник, хотел бы, чтоб твоего отца сокрушило горе? Хочешь похоронить его во цвете лет?

Молодой Ларун. Но простите, сударь, какое счастливое обстоятельство заставило вас так развеселиться?

Старый Ларун. Печальнейшее зрелище, когда-либо являвшееся глазам человека!

Молодой Ларун. Это уже что-то странное!

Старый Ларун. Еще бы не странное! Сидит старый греховодник сам не свой от горя, а этот чертов монах оседлал его и правит прямо в ад.

Молодой Ларун. Эх, сударь, я видел картину погрустнее.

Старый Ларун. Неужто?! А ну, расскажи!

Молодой Ларун. Сидит юная красотка сама не своя от любви, а монах не пускает ее к милому.

Старый Ларун. Как так?!

Молодой Ларун. Дело в том, что отец Мартэн на неделю отложил нашу свадьбу.

Старый Ларун. Отложил твою свадьбу с Изабеллой?!

Молодой Ларун. Именно, сударь.

Старый Ларун. Мне еще не случалось продырявить рясу! Ни одного монаха не нацепил еще на шпагу, но если я до заката не сделаю его преподобию легкого кровопускания, то пусть больше не увижу восхода! Я из этого мерзавца рагу сделаю и подам дьяволу на ужин.

Молодой Ларун. Прошу вас, сударь, не принимайте поспешных решений. Ведь мне порукой верность Изабеллы.

Старый Ларун. Послушай, черт тебя возьми, о чем ты болтаешь? Мужчина не может быть уверен в женщине, пока не уляжется с ней в постель. Если б за женщину можно было поручиться, я был бы сейчас женат на половине всех герцогинь Франции. Верь женщине только перед алтарем, а священнику и там не верь!

Молодой Ларун. Простите, сударь, когда бы я был такого мнения о своей невесте, я б на ней не женился.

Старый Ларун. А кто у тебя спрашивает твое мнение? Кто дал тебе право иметь свое мнение? Тебе что, мало моего мнения… о ее приданом? Ты, как я погляжу, один из тех никудышных мечтателей, которые только и умеют, что скулить под окном у женщины. Черт возьми, я был дважды женат и две тысячи раз обошелся без этого — ничего, ни разу не влюбился.

Молодой Ларун. Что ж, сударь, я рад, что наш выбор совпал: мне нравится девушка, вам — ее приданое.

Старый Ларун. Да, скотина ты этакая, и чем скорее ты женишься, тем лучше: ведь если в Тулоне сыщется невеста побогаче, я непременно женю тебя на ней. Так вот, отправляйся к своей милой и ни на шаг от нее! А я пойду пока проткну монаха. Пусть только попадется! Пусть он мне только попадется!

Явление десятое
Другая комната.

Журден, Мартэн.

Журден. Но есть еще один грех, святой отец, который тяготит мою совесть больше всех остальных. Он так велик, что я до сих пор не решался признаться в нем: я утаивал на исповеди свои прегрешения.

Мартэн. Смертный грех! Вы были движимы недоверием к церкви, а это величайший из грехов! Боюсь, церковь не может его простить.

Журден. О, не говорите этого, святой отец!

Мартэн. Я могу без труда отказаться от своих слов. Для церкви нет ничего невозможного.

Журден. Уф, отлегло от сердца!

Мартэн. Но, хотя вы и не признавались в грехах, надеюсь, вы их не позабыли? Чтобы получить отпущение грехов, надо в них сознаться.

Журден. Постараюсь припомнить: ведь их столько и все такие страшные! Однажды, к примеру, я показал кое-кому письмо одной женщины и тем погубил ее репутацию.

Мартэн. Если вы показали его священнику, греха в том нет.

Журден. Увы, сударь, я сам его написал и оклеветал невинную. Еще: когда я командовал ротой гренадеров, то при взятии одного города проломил голову какому-то старику, чтобы завладеть его деньгами, и в придачу обесчестил его дочь.

Мартэн. Вопиющие грехи, ничего не скажешь!

Журден. Тогда же я отнял два пистоля у одного иезуита.

Мартэн. Какое ужасное преступление! Какое святотатство!

Журден. Запаситесь терпением, святой: отец. Как-то раз я взял в долг пятьсот ливров у одного честного купца и отплатил ему тем, что переспал с его женой. Но что еще больше гнетет мою душу: мне пришлось заплатить столько же одному молодому пройдохе за то, что он переспал с моей женой.

Мартэн. О-о!…

Журден. Но все это пустяки перед тем, что я вытворял, ставши купцом. Я на все был готов ради тельца златого. Я застраховал судно на крупную сумму, а потом потопил его. А когда у меня было сто тысяч ливров, я объявил себя банкротом и уехал в Лондон. Я поселился там, переменил веру и был избран мировым судьей.

Мартэн. В этом рассаднике ереси… В этой вавилонской блуднице!…

Журден. И со шлюхами тоже пришлось иметь дело. Я их спасал от правосудия, покрывал игорные дома и притоны, да и сам туда хаживал. Бедность — вот единственный порок, который я наказывал. Ах, вспомнить страшно: я однажды посадил в тюрьму священника за карманные кражи!

Мартэн. Ужасно! Мерзко! Чудовищно! Я отказываюсь дальше слушать! Тебе нет прощения.

Журден. Будьте снисходительны, святой отец, пожалейте кающегося грешника!

Мартэн. Церковь не знает жалости. Вымолить для подобного грешника место в чистилище — и то было бы великим снисхождением.

Журден. Я завещаю церкви все свое состояние, открою монастыри, построю храмы!

Мартэн. Ничто не спасет тебя! Десять тысяч месс не помогут тебе!

Журден. Господи, грехи наши тяжкие!…

Мартэн. Этих грехов хватит на всю твою семью. Все будете гореть в аду! Обратить правосудие против церкви! Какое чудовищное кощунство!

Журден. О, доставь мне хоть какое-нибудь утешение! Неужели нет такого покаяния, которое искупило бы мой грех?

Мартэн. Он слишком велик, чтобы искупить его покаянием. Отдай свои деньги церкви, отошли дочь в монастырь — ее молитвы угоднее богу: господь охотнее внемлет голосу невинности. А я буду служить за вас по четыре мессы на дню. За все это ты, быть может, еще получишь прощение или хотя бы меньший срок в чистилище.

Журден. Моя дочь должна завтра венчаться, как же я заставлю ее уйти в монастырь?

Мартэн. Силком заставь! От этого зависит твое спасение.

Журден. Но я уже поклялся, что не буду препятствовать ее браку.

Мартэн. Церковь освобождает тебя от клятвы — отныне было бы кощунством исполнить ее. Итак, не теряй времени, отошли Изабеллу в монастырь, да поскорее, а то, чего доброго, это окажется не в твоей власти.

Журден. Какой я жалкий грешник!

Явление одиннадцатое
Мартэн один.

Мартэн. И впрямь, жалкий ты грешник! А ведь такие жалкие грешники — наша опора. Нас кормят предрассудки, от коих у них пропадает вкус к жизни. Лучше этого монастыря я еще никогда ничего не придумывал. Если я спрячу мою милочку Изабеллу от взоров других мужчин, ее пылкий нрав станет моим лучшим союзником. Я готов был уже отчаяться, но меня спасло отчаяние этого старого дуралея. Хвала тебе, предрассудок!

Глаза мирянина застлав туманом,
Ты помогаешь плутням и обманам.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Явление первое
Журден, Изабелла.

Журден. И тебе не жаль родного отца, человека, который дал тебе жизнь? Неужели ты могла бы спокойно слышать, как он вопит в чистилище?

Изабелла. Избави бог! Но почему вы думаете, что если отправите меня в чистилище на этом свете, то сами спасетесь от него на том? Я за ваши грехи не ответчица. С меня хватит собственных, уж вы мне поверьте!

Журден. В монастыре ты очистишься от всех грехов, а новых уже не совершишь.

Изабелла. Женщину не так просто оградить от греха. Да и с чего это вы решили, сударь, что моя эпитимья принесет вам отпущение? Поверьте, неделя поста сослужит вам лучшую службу, чем воздержание, на которое вы обрекаете свою дочь.

Журден. Увы, дитя, если бы дело было только за этим, мой долг перед небом был бы уже исполнен. Я еле ноги таскаю от голода. Так мечтал от чистилища избавиться, что чуть туда не угодил.

Изабелла. Но кто посеял в вашей душе эти страхи?

Журден. Кто же, как не церковь?!

Изабелла. Ах, сударь, мне пришла в голову счастливая мысль. Кузина Беатриса как раз собирается в монастырь, она и будет молиться за вас, сколько надобно.

Журден. В таких серьезных делах шутки неуместны. Меня спасут только твои молитвы.

Изабелла. Но я могу молиться и на воле.

Журден. В монастыре — вернее.

Изабелла. Напротив: вместо того чтобы просить бога о вашем спасении, я буду ежечасно молить его спасти меня от монастыря.

Явление второе
Старый Ларун, Журден, Изабелла.

Старый Ларун. Скотина! Мерзавец! Отложить свадьбу моего сына! Ваш слуга, господин Журден. Неужели вы позволите этому пройдохе в рясе отложить свадьбу вашей дочери на целую неделю?

Журден. Мне очень тяжело огорчать вас, господин Ларун, но я боюсь, ее свадьбы придется ждать куда дольше.

Старый Ларун. То есть, как это, сударь?

Журден. Ей назначен другой брак, сударь, более достойный.

Старый Ларун. Более достойный?!

Изабелла. Да, сударь, мне предстоит отправиться в монастырь — вымаливать своему батюшке избавление от чистилища! (Уходит.)

Старый Ларун. Ах вот в чем дело! Ну, это мы уладим легче легкого: я тотчас отправлю его ко всем чертям, и он перестанет бояться чистилища. Защищайтесь, сударь!

Журден. От кого?

Старый Ларун. От меня, сударь!

Журден. Ах, сударь, я давным-давно потерял интерес к таким делам и сломал свою шпагу.

Старый Ларун. Тогда я сломаю вам шею, старый мошенник!

Журден. Боже правый, он помешан! Что случилось?!

Старый Ларун. О-о, сущие пустяки! Вы позволили себе оскорбить меня, сукин вы сын, вот вы кто!

Журден. Я и в мыслях не имел оскорбить вас, господин Ларун: я никого не предпочел бы вашему сыну, но ей суждено стать Христовой невестой.

Старый Ларун. Я скоро рехнусь!

Журден. Надеюсь, у моей дочери хватит благородства пожертвовать собой во искупление отцовских грехов.

Старый Ларун. Итак, вы решили искупить свои прежние преступления новым, еще большим: совершить насилие над природой! Разве эту девушку тянет к молитвам? Слушай, старина: помоги этой парочке соединиться и они посвятят церкви первый плод своей любви.

Журден. Невозможно.

Старый Ларун. Тогда я не стану терять больше время на уговоры, сударь. Защищайтесь!

Явление третье
Молодой Ларун в одежде монаха, старый Ларун, Журден.

Молодой Ларун. Мир дому сему! Где нечестивый Журден?

Журден. Я, грешный.

Старый Ларун. Разрази меня гром, еще один поп!

Молодой Ларун. Так знай: я твой друг и пришел спасти тебя от гибели.

Старый Ларун. Похоже, что так!

Молодой Ларун. Святой Франциск[133], покровитель нашего ордена, послал меня в путь — предостеречь тебя от святотатства. Ты не должен допустить, чтобы твоя грешная дочь осквернила святой постриг. Вот почему я пришел сюда. Страшно подумать, какая кара ожидала тебя за этот грех. Возрадуйся же и пади ниц перед ракой святого, который не только предостерег тебя, но и вознес свой голос за отпущение тебе всех грехов.

Старый Ларун. Право, святой Франциск — честный малый, а ты — первый поп, который пришелся мне по вкусу.

Журден. Подумать только, какую честь оказывает мне святой Франциск! Я постараюсь оправдать ее. Но почему моей дочери отказано в постриге?

Молодой Ларун. Мне прискорбно об этом говорить, но ваша дочь носит под сердцем ребенка от некоего молодого человека по имени Ларун.

Журден. Боже мой!!

Старый Ларун. Вы это что, сударь?! Вы, кажется, начинаете завираться. Молодой Ларун. Моими устами глаголет святой Франциск, а он не мог ошибиться.

Старый Ларун. Смею вас заверить, сударь, что, если б этот молодой человек слышал ваши слова, он бы живо вышиб у вас из головы святого Франциска.

Молодой Ларун. Вам, сударь, остается только поспешить со свадьбой вашей дочери.

Старый Ларун. Ну, значит, святой Франциск соврал — иначе мальчишка так бы к этому не рвался. Кто станет предлагать условия капитуляции, когда город уже сдался? Так вот, старина Журден: если этот щенок, как утверждает святой Франциск, поймал дичь не по правилам, он возместит убытки и все узаконит. Итак, я пойду за сыном, а вы пока успокойте бедную птичку, которую до смерти напугали своим монастырем. Если девушка хоть раз в жизни насытилась, — поди, черт возьми, заставь ее потом целую жизнь поститься!

Молодой Ларун. Я исполнил свою миссию и теперь поспешу обратно в обитель. Прощайте же и не забудьте возблагодарить святого Франциска.

Журден. Ах, святой Франциск, святой Франциск, до чего же ты милостивый святой!

Явление четвертое
Другая комната. Мартэн, Изабелла.

Мартэн. Поверь мне, дитя мое: в затворничестве есть свои радости, о коих ты и не ведаешь. То, что всюду почли бы грехом, разрешается в монастыре. Вольности, которые монашка не может позволить одному, она вправе позволить другому. Не печалься же: ты еще не знаешь, к чему ты предназначена.

Изабелла. Зато я знаю, к чему я не предназначена.

Мартэн. Дай мне пощупать твой пульс.

Изабелла. А вы, оказывается, не только священник, но и лекарь.

Мартэн. У тебя никогда не бывает каких-нибудь странных снов?

Изабелла. Нет.

Мартэн. Или каких-нибудь неестественных ощущений?

Изабелла. Никаких, кроме тех, которые я считаю вполне естественными.

Мартэн. Удивительно! А ты никогда не видела меня во сне?

Изабелла. Мне никогда не снятся монахи, уверяю вас.

Мартэн. Ну, будь откровенна, не таись от меня. Ведь во всем этом, наверное, нет ничего греховного. Против судьбы не пойдешь. Выть послушным судьбе не грех. Если ты окажешься послушной, я приму на себя твой грех.

Изабелла. Что вы хотите этим сказать?

Мартэн. Это тебе еще рано знать. Ты предназначена для великих свершений. Большое будущее ждет тебя.

Изабелла (в сторону). Ага! Я начинаю догадываться, что меня ждет.

Мартэн. В огне, которым горят эти глаза, есть что-то неземное. Поди сюда, поцелуй меня! Сладость твоего дыхания подобна амброзии, о которой пишут поэты. Твоя грудь вздымается, как у боговдохновенной жрицы былых времен.

Изабелла (в сторону). Вот вы куда клоните, святой отец! Ай-яй-яй!

Мартэн. Позволь мне обнять тебя, дочь во Христе, в предвкушении грядущих радостей.

Изабелла (в сторону). Пусть его преподобие станет жертвой собственной хитрости.

Мартэн. Подчинись мне во всем. Ты ни в чем не должна иметь своей воли.

Изабелла. Позвольте мне на коленях молить вас о прощении. Ведь если я что и скрыла от вас, так только из скромности.

Мартэн. Говори же!

Изабелла. Тщетно было бы скрываться от вас. Но что нужды говорить о том, что вы сами знаете.

Мартэн. Исповедь нужна грешнику, а не духовнику, ибо от церкви ничто не сокрыто.

Изабелла. Так мне снилось… мне снилось… Ах, я не могу в этом признаться!…

Мартэн. Какое малодушие!

Изабелла. Мне снилось…

Мартэн. Укоренился грех в душе твоей!

Изабелла. Мне снилось, будто я родила папу римского.

Мартэн. Я знал, что тебе суждено такое счастье. Позволь же обнять тебя. Позволь поцеловать тебя, возлюбленная дочь моя! Отныне ты можешь не страшиться чистилища: женщина, родившая папу, никогда еще не попадала туда.

Изабелла. Но как это случится, если я стану монахиней?

Мартэн. Об этом уж я позабочусь. Научись послушанию, остальное предоставь церкви. Папа римский может родиться только у монахини. Иди к себе, вымойся, сотвори набожную молитву, позаботься, чтоб в комнату не проникал ни единый луч света, оставь дверь отпертой и жди, что произойдет.

Изабелла. Я покорно все исполню, святой отец. (Тихо.) Какой негодяй!

Мартэн. В повиновении ты узнаешь счастье.

Явление пятое
Журден, Мартэн, Изабелла.

Мартэн. Как можете вы прерывать исповедь своей дочери?

Журден. Ах, святой отец, я принес такие вести, что ваше страждущее сердце возрадуется! Вы будете просто счастливы! Моя дочь очищена от всех грехов.

Мартэн. И спасена от чистилища. Глупец, он думал удивить святую церковь!

Журден. Значит, святой Франциск опередил меня! Как же я об этом раньше не подумал! Монах всегда у святых посредником.

Мартэн (в сторону). Что он хочет этим сказать?

Журден. Ну, дочка, ты теперь не боишься монастыря?

Мартэн. Разумеется. Она вполне примирилась с этой мыслью и, я уверен, не покинет монастыря, даже если принц предложит ей свою руку.

Журден. То есть, как это — не покинет?! Помилуй бог, что вы говорите?!

Мартэн. Вы что, рехнулись?!

Журден. Разве что от радости. Я-то думал, вы уже знаете… Святой Франциск приказал мне немедленно выдать дочку замуж.

Мартэн. Выдать замуж! Какая нелепица! То есть… Ну конечно, святой Франциск хотел сказать, что она Христова невеста. Теперь вы сами видите, в какое заблуждение может впасть мирянин, лишенный руководства церкви. Не всякому дано понимать святые слова.

Изабелла (в сторону). Вот случай улизнуть. Этот монах попадет в такую ловушку, какая ему и во сне не снилась. Я все придумала. Пойду расскажу молодому Ларуну. (Уходит.)

Журден. Все-таки я никак не пойму: что хотел сказать святой Франциск?! Ведь если моя дочь Христова невеста в переносном смысле, то почему она забеременела в самом буквальном?

Мартэн. Теперь я знаю, в чем дело, несчастный! Я надеялся предотвратить это. Изыди, изыди, сатана! Tom Dapamibominos prosephe podas ocus Achilleus[134].

Журден. Господи, боже мой, что такое?!

Мартэн. Ты одержим бесом, демон овладел тобою. Он вселился в тебя и глядит из твоих глаз. Я только что видел его.

Журден. Господи, грехи мои тяжкие!

Явление шестое
Старый Ларун, молодой Ларун, Мартэн, Журден.

Старый Ларун. Ваш слуга, господин Журден. А где моя невестка? Бьюсь об заклад, она охотно простит мне, что я днем раньше назвал ее этим именем. Лучше так ошибиться, чем наоборот.

Журден. Не говорите мне про мою дочь! Я одержимый, одержимый!

Старый Ларун. Черта с два, одержимый!

Журден. Всеми чертями!

Старый Ларун. Монахом ты одержим! Ему и черт не брат. Вот тебе мой совет: сегодня же устраивай свадьбу, и пусть на ней заиграют скрипки, да так, чтоб сам черт на месте не усидел! Черти-то знаешь как любят музыку! Слыхал я раз, будто с уст одного человека, едва смычок прикоснулся к струнам, сорвалось полдюжины чертей. Они сыграли публике на волынке, сплясали джигу и всем хороводом выскочили через замочную скважину.

Мартэн. Ты сам порождение дьявола — отца лжи.

Старый Ларун. А ты у дьявола в лакеях! Гляди, даже его ливрею надел.

Журден. Чур меня, чур от Ларуна!

Мартэн. Какого Ларуна? Вот оно, бесовское наваждение! Здесь нет никакого Ларуна.

Журден. Что ж, выходит, мне не верить собственным глазам?

Мартэн. Собственным?! Ни в коем случае! Вы должны верить моим. Глаз мирянина может ошибиться, взор священнослужителя — никогда.

Журден. Значит, я не вижу сейчас ни Ларуна, ни его сына?

Мартэн. Ни того, ни другого. Дух, которым ты одержим, способен представить твоему взору и слуху любые образы.

Журден. Грехи мои тяжкие!

Старый Ларун. А ну-ка посмотрим, здесь я или нет. Сейчас монах перестанет в этом сомневаться.

Молодой Ларун. Ради бога, сударь, подумайте о последствиях.

Старый Ларун. Чтобы всякий негодяй заявлял, будто меня вовсе и нету! Я такого не потерплю!

Журден. А это мне тоже мерещится?

Мартэн. Ступай отдохни, а я тем временем изгоню этого зловещего пришельца силой молитвы.

Журден. Тяжки грехи мои! (Уходит.)

Явление седьмое
Старый Ларун, молодой Ларун, Мартэн.

Старый Ларун. Извольте объяснить ваше наглое поведение, сударь. Как вы посмели усомниться в моем существовании?

Мартэн. Великим было бы счастьем, когда бы подобных грешников не существовало на свете. Двести тысяч месс стоило бы отслужить ради этого, поверьте.

Старый Ларун. Еще бы! Для таких подлецов, как ты, было бы раздолье, если б честные люди перевелись на земле!

Молодой Ларун. Прошу вас, святой отец, скажите: что вы имеете против моей свадьбы с Изабеллой?

Мартэн. Этого, молодой человек, вам не подобает знать. Изабелла предназначена для лучшего жениха.

Старый Ларун. Как, оскорблять моего сына?! Унижать моего мальчика?! Обвенчай их немедленно, исполняй свой долг и не мешай им, иначе я разнесу весь ваш монастырь. Я сожгу ваше осиное гнездо, передавлю эту саранчу, которая пожирает все в городе!

Мартэн. Я презираю твои угрозы. Святые угодники защитят своих служителей.

Старый Ларун. Святые, говоришь, защитят?! Не святые защитят, а законы! Святая Пытка, святая Тюрьма, святая Виселица и святой Костер — вот ваши защитники! Если бы вашего брата защищали только божьи угодники, вы бы сами без промедления отправились к богу. Если бы у вас только и было оружия, что четки, вы скорехонько померли бы от голода.

Мартэн. О богохульник, безбожник! Нет на тебя суда земного!

Старый Ларун. Нет, коли надо расправиться с ханжой в сутане, черт меня подери!

Явление восьмое
Те же и Изабелла.

Мартэн. Беги сих пагубных мест, дочь моя! Дыхание порока витает над ними. Двух галлонов святой воды не хватит, чтоб очистить здесь воздух!

Изабелла. Ах боже мой! Что случилось, святой отец?

Старый Ларун. А вот что: этот господин в черной сутане и другой — в черном кафтане решили запретить вашу свадьбу. А по какой причине — спросите монаха.

Изабелла. Как будет угодно небесам.

Старый Ларун. Что такое?! Он уж и тебе замутил голову?

Изабелла. Ах, сударь, у меня были такие сны…

Старый Ларун. Сны? Ха-ха-ха! Пустое! Где ж это слыхано, чтоб девица накануне свадьбы спала без сновидений? Только святого в твоих снах ничего не было, голову даю на отсечение.

Изабелла. Во снах мне являлись святые и советовали идти в монастырь.

Старый Ларун. Не может этого быть! У меня тоже случались видения! Ко мне за это время явилось с полдюжины святых, и все приказывали поженить вас как можно скорее. А один очень порядочный святой, не помню, как звать, заглядывал эдак с час назад и грозился: коли ты через неделю не выйдешь замуж — через две отправишься в чистилище!

Мартэн. Как прискорбно слышать такие речи!

Изабелла. Здесь какое-то недоразумение.

Старый Ларун. Какое, к черту, недоразумение! У тебя-то был сон, а ведь что привидится во сне, — наяву не случится. А вот мне так было видение — ему следует верить. Я, детка, был в свое время знаменитым ясновидцем! Не веришь? Да я, когда служил в армии, все битвы наперед предсказывал. Я до сих пор со святыми на короткой ноге и знаю: ни один из них не дал бы тебе подобного совета!

Изабелла. О, сударь, я верю тому, что видела своими глазами и слышала своими ушами. Только церковь способна оспаривать свидетельства человеческих чувств.

Старый Ларун. Да, я вижу: это болезнь наследственная! Что отец, что дочь только и твердят о церкви. Пойдем отсюда, сынок! Я не позволю тебе войти в такую семью. С вашей помощью, чего доброго, станешь дедушкой целого выводка грязных попов. Эта девчонка еще когда-нибудь родит папу римского, черт бы ее побрал!

Изабелла. Видно, об этом уже все знают.

Мартэн. Праведное небо! Чтоб святое пророчество слетало с уст, коими дьявол извергал столько лжи!

Старый Ларун. Что за пророчество, сударь?

Изабелла. Сударь, счастье, о котором вы говорили, было предсказано мне. Я подарю миру нового папу.

Старый Ларун. Ах вот вы на что способны, сударыня? Ну так моей крови в нем не будет! Я не стану просить благословения у собственного внука. Пойдем отсюда, Жак. Пойдем, тебе говорят! Пусть чертов сын останется с папиной мамашей.

Молодой Ларун. Помни, Изабелла: я живу только надеждой назвать тебя своей! (Уходит вместе с отцом.)

Явление девятое
Мартэн, Изабелла.

Мартэн (вслед ушедшим). Десять тысяч лет в чистилище не искупят твоих сегодняшних слов! Зачем нет у нас инкивизиции? Если б каждое утро сжигали по четыреста-пятьсот подобных грешников, это послужило бы хорошим уроком для других. Религия греется у костра вероотступника, точно у собственного камелька.

Изабелла. Огонь так же нужен душе, как и телу, святой отец. Сжечь еретика — значит оказать ему большую услугу: ведь костер очищает его душу от скверны. Еретик должен быть признателен инквизитору.

Мартэн. Какая ревностность духа! Позволь мне обнять тебя, моя маленькая святая. Ты непременно станешь святой! Позволь твоему исповеднику, вдохновленному чистой любовью, облобызать тебя. В этих губках есть что-то божественное! Дай мне снова ощутить их сладость. Ты не пила сегодня святой воды?

Изабелла. Ни глотка, честное слово.

Мартэн. Дай мне проверить. Вот так. Numero Deus impare gaudet[135]. Поверь, дитя, великое счастье ожидает тебя. Только следуй во всем моим наставлениям!

Изабелла. Обещаю, святой отец. Сегодня утром я сделала все, как вы велели.

Мартэн. Ощутила ли ты в себе какую перемену? Какое-нибудь необычайное чувство?

Изабелла. Право, не знаю, святой отец.

Мартэн. Хм… Каждый дух имеет свой час, его угадаешь не сразу. Может быть, твой добрый гений был в это время занят в другом месте. Повторяй этот обряд почаще — и, ручаюсь, ты достигнешь успеха. Дай подумать… Примерно через час будет самое благоприятное время. Будь готова принять его, и дух снизойдет к тебе. Уж мне ли не знать!

Изабелла. Ах, святой отец! Да я до смерти напугаюсь при виде духа.

Мартэн. Поверь, ты не увидишь ничего страшного.

Изабелла. Надеюсь, он не примет какого-нибудь ужасного облика?

Мартэн. Хм. Тут достаточно прочитать Ave Maries[136]. Дух может принять любой образ, надо только попросить его. Образ твоего отца, например, или, если ему не захочется воплотиться в мирянина, образ твоего духовника. Правда, это причинит мне боль, но чего я не сделаю ради тебя!

Изабелла. Бесконечно признательна вам, дражайший отец. Пойду приготовлюсь к этому великому откровению, и, поверьте, с моей стороны промаха не будет. (Уходит.)

Мартэн. А если будет с моей, то не отслужить мне больше ни единой мессы и не получить за них вознаграждения! Или эта девушка на редкость простовата, или, что вернее, на редкость хитра. Мои поцелуи, кажется, не были ей неприятны. Почему бы ей, собственно, не догадаться о моих намерениях и не одобрить их? Все женщины таковы. Стоит только мужчине найти греху какое-нибудь оправдание — и они готовы на все. В этом наша сила.

Девица ни одна не устоит пред нами,
С монахом грех — не грех: он дружен с небесами!

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Явление первое
Комната Изабеллы.

Изабелла, молодой Ларун.

Молодой Ларун. Все муки ада на голову этого негодяя! Чтоб ему двадцать раз претерпеть пытки инквизиции!

Изабелла. Сыграй хорошенько свою роль, и мы побьем монаха его же оружием!

Молодой Ларун. Мыслимо ли, чтоб он такое задумал?

Изабелла. Давай проверим.

Молодой Ларун. Я не выдержу, я убью его!

Изабелла. Ты должен пообещать мне, что не прибегнешь к насилию. Сам знаешь, чем это может кончиться. Мы вынесем ему приговор по всей строгости закона, а исполнит его правосудие.

Молодой Ларун. Я знаю, чем это кончится. Попы давно стакнулись с адвокатами. Адвокаты спасают священников от людской кары, а те их от небесной.

Изабелла. Если ты сам совершишь над ним правосудие, тебя накажут законники, которые прикроют его злодеяния.

Слышится стук в дверь.

Ах ты, господи, он уже пришел! Что нам делать?

Молодой Ларун. Я останусь здесь и встречу этого чертова монаха!

Изабелла. Ни в коем случае! Я буду сражаться с ним его же оружием. Убегай, как только он откроет дверь, остальное предоставь мне. (Она бросается в кресло и вскрикивает.)

Молодой Ларун в дверях сбивает с ног входящего Мартэна и убегает.

Явление второе
Мартэн, Изабелла.

Мартэн. Меня сразили, сшибли с ног, убили! О дочь моя, дочь моя, так-то ты ожидаешь духа.

Изабелла. А он здесь уже был.

Мартэн. Кто был?

Изабелла. Дух. Он пробыл со мной целых полчаса. И как раз когда вы входили, исчез с ударом грома. Я думала — он всю комнату с собой унесет.

Мартэн. Я думал — он меня с собой унесет! Ну и дух бесплотный! Таких духов в Тулоне пруд пруди. А скажи: как вы с ним провели это время?

Изабелла. Ах, не спрашивайте, не могу!

Мартэн. Впрочем, это ни к чему. Я и сам знаю. Тебе с ним понравилось?

Изабелла. Ах, до того понравилось, что я не прочь принимать его по десять раз на дню.

Мартэн. О-о!… И в том же самом обличье?

Изабелла. В каком он ни придет. Ему ведь это не составит труда. Вот это настоящий дух — душевный такой, обходительный. Вылитый господин Ларун!

Мартэн (в сторону). Ну, сыщется ли еще такая!…

Изабелла. Ну да, когда он пришел, он вел себя совсем как господин Ларун, даже назывался тем же именем. А когда заметил, что я не отвечаю, взял меня за руку и воскликнул: «Как можешь ты сердиться на своего Ларуна?!» Я все молчала, и он принялся меня целовать. Я — ни слова. Тогда он схватил меня в объятия и страстно прижал к груди. Я вела себя как вы велели, во всем его слушалась.

Мартэн. Вот чертовщина! Как меня провели!… И тебе не пришло в голову, что это может быть настоящий Ларун?

Изабелла. Боже упаси, разве я бы позволила ему такие вольности? Это ведь с духом, по вашему приказанию!

Мартэн (в сторону). А меня, кажется, и вправду провели! Как жалкого сопляка!

Изабелла. Скажите, святой отец, когда я его снова увижу? Мне бы так этого хотелось!…

Мартэн. Скоро, скоро…

Изабелла. Мне бы хотелось, чтобы он явился во мраке. Сами знаете, святой отец: духа всегда лучше разглядишь в темноте.

Мартэн. Разумеется, в другой раз ты увидишь его в темноте. Только веди себя по-прежнему.

Изабелла. А он тоже будет вести себя по-прежнему, святой отец?

Мартэн. Хм! Будь у себя вечером, в восемь часов. Позаботься, чтобы в комнате было темно, и дух, возможно, снова к тебе придет.

Изабелла. Не сомневайтесь, я буду точна!

Мартэн. И послушна.

Изабелла. Готова во всем вам повиноваться. (Уходит.)

Мартэн. Безмозглая дура! Правда, мне из-за ее глупости не удалось сорвать первых плодов, но все же это ее качество мне очень по душе. Я не я, если не сумею им воспользоваться. Поп я или не поп? (Уходит.)

Явление третье
Журден один.

Журден. Чистилище!… Чего бы я не отдал, чтоб только избежать твоего пламени! Мне кажется, будто я уже горю в огне. Что там за шум?! Никого… Что, что это там? Кто-то о двух головах… Ужасное знамение! Господи, грехи мои тяжкие!

Входит слуга.

Слуга. Сударь, какой-то монах просил доложить о нем.

Журден. И ты позволил человеку святого чина ждать у моих дверей хоть минуту? Проси его!

Слуга уходит.

Может, хоть он принесет мне утешение? А вдруг наоборот? Утешения ли ждать подобному грешнику?!

Явление четвертое
Старый Ларун (в одежде монаха), Журден.

Старый Ларун. Да падет проклятие на сей дом и всех его обитателей!

Журден. О-о!

Старый Ларун. Где этот жалкий нечестивец, этот сукин сын Журден? Это ты?

Журден. Увы, это я!

Старый Ларун. Значит, это к тебе послал меня святой Франциск? Святой велел низко тебе кланяться и сказать, что раз ты ослушался его и отсылаешь дочь в монастырь, значит, ты просто скотина. А еще он приказал непременно передать тебе, что ты угодишь за это в чистилище на пятьсот тысяч лет.

Журден. О-о!

Старый Ларун. Тепленькое местечко, уж поверь мне! Я убедился в этом, когда ходил туда присмотреть тебе помещеньице.

Журден. Боже мой, и вы своими глазами видели все ужасы чистилища?!

Старый Ларун. А что ж такого? Ха-ха-ха! Да я заглядываю туда по десять раз на дню. И как ты думаешь, сколько туда ходьбы? Самое большое полторы мили и все под гору. А ты еще спрашиваешь — своими ли глазами! Конечно, своими! И там ничего — весело, словно на трагедии. Только вот жарища адская. И такой там концерт!…

Журден. Даже концерт?!

Старый Ларун. Разумеется! Грешники-то знаешь как вопят — одно удовольствие! Думаешь, в оперу попал. Только вот жарища адская, как я уже сказывал. Одни грешники сидят в пещи огненной, другие жарятся на крюках, третьи — на сковородке, а для тебя я сыскал местечко на вертеле.

Журден. Ох, я уже чувствую, как меня поджаривают! Будьте милосердны, заступитесь за меня перед святым Франциском, святой отец! Пожалейте меня!

Старый Ларун. Он утихомирится, только когда узнает о свадьбе твоей дочери! Ведь он, между нами говоря, сам старый пьяница и любит посмотреть, как гуляют на свадьбе.

Журден. Она будет обвенчана сию же минуту! Скажите святому, что это не по моей вине. Когда б я правильно его понял, давно бы все исполнил. Но мне ли было разгадать его мысли, раз это не удалось самой церкви, самому отцу Мартэну!

Старый Ларун. Кстати, где сейчас этот отец Мартэн? У меня к нему маленькое дельце, насчет чистилища! Святой Франциск приговорил его шестьсот лет жариться на сковородке за амуры с твоей дочерью.

Журден. С моей дочерью?!

Старый Ларун. Будто ты не знал! Не знал, что он совратил твою дочь?!

Журден. Понятия не имел! Боже праведный, так вот почему ей отказано в постриге!

Старый Ларун. А я думал, ты знаешь. Ну так сейчас увидишь нечто похуже чистилища. Это будет такой позор для церкви, ты просто содрогнешься!

Журден. Может ли священник быть таким негодяем?

Старый Ларун. Сам знаешь — для церкви нет ничего невозможного.

Журден. Но есть ли у меня еще хоть капля надежды, что святой Франциск сменит гнев на милость?

Старый Ларун. Дай подумать… Есть у святого в вашем городе один любимчик — по имени господин Ларун. Пусть он прочтет за тебя полдюжины молитв, это сослужит тебе хорошую службу.

Журден. Но как может святой Франциск благоволить к такому распутнику?

Старый Ларун. Что ты, святой Франциск в этом весельчаке души не чает! Да он, по-моему, может без всяких представить тебя самому святому. Я слыхал, они часто встречаются, чтобы распить бутылочку.

Журден. Неужто?!

Входит слуга.

Слуга. Отец Мартэн ожидает внизу. (Уходит.)

Старый Ларун. Будь с ним вежлив, сын мой, не обмолвись ни словом о том, что узнал от меня. Так мы лучше его заарканим.

Явление пятое
Те же и Мартэн.

Мартэн. Мир тебе, сын мой. (Про себя.) Еще один монах?! Это мне не нравится. Я ни с кем не собираюсь делить добычу. Храни тебя господь, преподобный брат мой.

Старый Ларун. Tu quoque![137]

Мартэн (в сторону). Судя по его немногословию — иезуит. (Старому Ларуну.) Вы видите, в каком жалком состоянии пребывает сей несчастный сын церкви?

Старый Ларун. Я уже кое-что ему посоветовал.

Мартэн. Что тут ни советуй — не поможет! Все средства уже испробованы: он молился, постился, умерщвлял плоть.

Старый Ларун. А что если послать его на бал, святой отец? Что вы скажете насчет бала?

Мартэн. Насчет бала?!

Старый Ларун. Ну да, или насчет девчонки? Что если привести ему какую-нибудь девчонку?

Мартэн. Какое чудовищное кощунство!

Старый Ларун. Я только высказал свое мнение.

Мартэн. Да провались ты со своим мнением! Ты волк в овечьей шкуре. Ты позор для своего ордена.

Старый Ларун. Как бы ты не оказался позором для своего, братец святой отец! Запугал несчастного старика дурацкими россказнями о чистилище и черт знает еще о чем — тот прямо в уме повредился. Мы-то с тобой знаем, что нету никакого чистилища.

Mapтэн. Как это я тебя сразу не узнал! (Журдену.) Сын мой, разве ты не узнаешь в этом преподобном отце своего достойного соседа Ларуна?

Старый Ларун. Так прочь, притворство! Охота мне была лишний час ходить в твоей рясе! (Сбрасывает с себя рясу.)

Журден. Что я вижу?!

Старый Ларун. Ты видишь своего честного соседа Ларуна, да еще вот подлого попа, из лап которого он пытался тебя вырвать. Ну а в зеркале ты увидишь старого, выжившего из ума дурака, дрожащего перед собственной тенью.

Мартэн. Не огорчайся, сын мой! Обиды, которые ты за час принял от этого человека, быть может, избавят тебя от нескольких лет страданий в чистилище. Мне приходилось слышать о подобных случаях.

Журден. О, святой отец, ты еще не знаешь всей моей вины перед тобой: я готов был поверить всему, что говорил против тебя этот нечестивец…

Старый Ларун. Тысяча чертей! Я не останусь здесь больше ни минуты! А то, боюсь, перережу глотку этому монаху — и пусть меня сажают в тюрьму! (Уходит.)

Явление шестое
Мартэн, Журден.

Мартэн. Не доверяй ни единому слову, сказанному против церкви, сын мой! Это так же грешно, как усомниться хоть в едином слове ее учения. Ты должен верить только церкви и никому больше.

Журден. Страшно подумать, каким наветам против вас я поверил. Он сказал, будто вы совратили мою дочь.

Мартэн. Чудовищно! И ты этому поверил? Скажи себе, что ты этому не поверил. Я приказываю тебе думать, что ты не поверил, и теперь было бы грехом думать иначе.

Журден. Значит, так мне и думать?

Мартэн. Разумеется. Я лучше тебя знаю, чему тебе верить. И чтобы очистить свой ум от скверны, иди, прочти побыстрее десяток молитв. Ступай, и да будет мир с тобой.

Журден. Ах, как вы меня утешили! (Уходит.)

Явление седьмое
Мартэн один.

Мартэн. Ступай себе! А я пока что утешу твою дочь. Но чем объяснить слова Ларуна? Сам он догадался или меня предали? Я начинаю испытывать опасения. Буду осмотрительней. Никак не поймешь эту девчонку. Или она совсем уж проста, или на редкость хитра. К чему все ухищрения высокой политики, если одна глупая женщина способна провести целый конклав[138]! Монах обманет кого угодно, но женщина-та обведет вокруг пальца самого дьявола!

Явление восьмое
Улица.

Встречаются старый и молодой Ларуны.

Молодой Ларун. Ну как, сударь, можно поздравить с успехом?

Старый Ларун. Изволишь насмехаться, негодяй! Да если ты еще хоть раз предложишь мне залезть в поповскую шкуру, я с тебя самого шкуру спущу!

Молодой Ларун. Что случилось, отец?

Старый Ларун. «Что случилось, отец»! А вот что, сударь: надо мной посмеялись, меня оскорбили! Тысяча чертей! Да я в таком гневе, что, наверно, двадцать лет не успокоюсь. Этот подлец Мартэн в одну минуту разоблачил меня да еще и высмеял.

Молодой Ларун. Успокойтесь, сударь, придет и ваш черед над ним посмеяться.

Старый Ларун. Нет, он так просто не отделается! Я не успокоюсь, пока не выпотрошу его, не перегрызу ему глотку!

Молодой Ларун. Пойдемте со мной, и, ручаюсь, вы будете отомщены. Мы приготовили такую ловушку, из которой ему не выбраться.

Старый Ларун. Так ты его и поймаешь! Дьявол скорее угодит в капкан, чем поп в ловушку.

Молодой Ларун. А у нас хорошая приманка. На красивую женщину монах попадется, словно мышь на кусок сыра.

Старый Ларун. Пока ты ее поймаешь, она сгрызет сотню приманок.

Молодой Ларун. Предоставь это нам. Я уверен в успехе.

Старый Ларун. Ишь ты! Затравить бы монаха! В жизни не видел лучшей охоты!

Явление девятое
Журден, Изабелла.

Изабелла. Если вы сами не убедитесь, что он негодяй, можете от меня отречься. Верьте только собственным ушам — других доказательств вам не понадобится.

Журден. Ах, дочь моя, дочь моя, ты одержима злым духом, тем самым, что посетил меня нынче утром.

Изабелла. Будь вы одержимы тем же духом, вы не потерпели бы в доме этого мошенника.

Журден. Ты движима дурными побуждениями: я знаю, ты злишься на отца Мартэна за то, что он против этого малого.

Изабелла. Еще бы не против — я ему самому нужна!

Журден. Злая клевета! Так-то ты платишь ему за все его заботы о твоем бедном, грешном отце! А ведь он печется и о твоей душе.

Изабелла. Скорее о моем теле, поверьте мне, сударь! Пойдемте со мной: вы сами все услышите и увидите.

Журден. Чтоб я поверил тому, что порочит церковь?! Боже упаси!

Изабелла. Вы не поверите даже свидетельству собственных чувств?

Журден. Когда они говорят против церкви? Ни за что на свете! Разве знали бы мы, во что веровать, если б не церковь? Я вот думал давеча, что передо мной господин Ларун и его сын, а оказывается — их и в помине не было. Что поделаешь, дочка, учение церкви часто противоречит нашим чувствам. А у тебя все эти богохульные мысли от воспитания, которое ты получила в Англии, в этой стране гнусных еретиков. Там ведь всякий верит во что горазд, а большинство и вовсе ни во что не верит.

Изабелла. Что ж, сударь, не хотите — не верьте, только вы один во всем Тулоне и останетесь, кто этому не поверит.

Журден. Я пойду с тобой… но липа затем, чтоб узнать, в какие дебри способен завести человека злой дух. Я знаю, дьявол гору своротит ради моей погибели.

Изабелла. Мы-то дьяволу не по зубам, а его приспешнику и подавно!

Явление десятое
Другая комната.

Молодой Ларун, переодетый женщиной.

Молодой Ларун. Ни одна женщина не ждала еще с таким нетерпением своего возлюбленного. Вот так свидание! Что тут греха таить, не с ним бы мне хотелось здесь встретиться, но для начала придется поамурничать с монахом. Только бы не поколотить этого мерзавца, прежде чем он сбросит свою личину.

Стук в дверь.

(Стараясь говорить женским голосом.) Кто там?

Беатриса. Открой, Изабелла!

Молодой Ларун. Войдите! Ишь, какой нежный голосок у этого кота!

Явление одиннадцатое
Молодой Ларун, Беатриса.

Беатриса. Что это ты сидишь впотьмах, душечка?

Молодой Ларун. Ах вот кого еще принесло! Я, кажется, в самом деле попал на свидание.

Беатриса. Где ты, Изабелла?

Молодой Ларун. Я здесь, детка, дай мне ручку. Это вы, дорогая Беатриса?

Беатриса. О небо, я в объятиях мужчины!

Молодой Ларун. Шшш!… Вы разве не узнаете моего голоса? Я — Ларун.

Беатриса. Господин Ларун! Что вы здесь делаете?

Молодой Ларун. Не спрашивайте меня ни о чем. Спрячьтесь где-нибудь рядом. Вы увидите презабавную сцену… Да нет, не бойтесь, ничего неприличного, уверяю вас! Скорее, сударыня, вы совершите похвальный поступок — будете лишним свидетелем против одного отъявленного негодяя.

Беатриса. Не пойму, о чем вы говорите, но в добром деле всегда готова помочь. (Уходит.)

Молодой Ларун. А теперь займемся моим любезным. Ага, кажется, я слышу его шаги.

Явление двенадцатое
Молодой Ларун, Мартэн.

Мартэн. Изабелла, ты здесь?

Молодой Ларун. Здесь.

Мартэн. Приди в мои объятия, мой ангел!

Молодой Ларун. А вы не в страшном обличье?

Мартэн. Я принял обличье достойного человека — твоего духовника, честного отца Мартэна. Дай же мне обнять тебя, моя очаровательница, любовь моя!

Молодой Ларун. Господи, что это вы?!

Мартэн. Я хочу открыть тебе то, что никто, даже дух, не может открыть словами. Где твоя постелька? Там я тебе все объясню. Мы снова изведаем радости, которые ты испытала, когда я приходил в ином обличье. Тихонько, моя дорогая, тихонько, прелесть моя! Эта ночь подарит миру нового папу.

Молодой Ларун уводит Мартэна.

Явление тринадцатое
Соседняя комната.

Старый Ларун, Журден, Изабелла, монах, молодой Ларун, Мартэн, Беатриса.

Мартэн. Куда ты меня тащишь?!

Молодой Ларун. Сам увидишь, мерзавец!

Мартэн. Ай!

Молодой Ларун. На колени! Признавайся во всем, негодяй, или этот кинжал сейчас будет у тебя в сердце!

Монах. Он может ни в чем не признаваться, мы сами все слышали.

Старый Ларун. Ура! Ура! Монаха поймали! Монаха поймали!

Журден. Я не могу поверить своим глазам!…

Старый Ларун. Как смел ты совращать моего сына, поповская гадина! Я тебе покажу, как покушаться на честь нашей семьи.

Монах (Мартэну). Вы обесчестили наш орден и будете за это сурово наказаны.

Мартэн. Мы с вами поговорим в другой раз.

Старый Ларун. Постойте, сударь! Я человек милосердный: разом очищу его от всей скверны. Эй, кто там!

Входят слуги.

Возьмите-ка этого почтенного господина, сполосните его хорошенько в луже, а потом — на одеяло и подбрасывайте до тех пор, пока не высохнет.

Первый слуга. Давно руки чешутся!

Все слуги. Уж мы его пополощем, будьте покойны!

Мартэн. Вы еще пожалеете об этом, господин Ларун!

Слуги уволакивают Мартэна.

Явление четырнадцатое
Старый Ларун, молодой Ларун, Журден, монах, Изабелла, Беатриса.

Монах. Он заслуживает худшего, но вспомните о его сане, господин Ларун.

Старый Ларун. Сударь, я не избавлю его от этого наказания, даже если мне самому придется потом претерпеть такое же! Ну, старина Журден, теперь ты веришь, что можно выдать дочку замуж и не угодить в чистилище?

Журден. Не сердитесь на меня, дорогой сосед! Что поминать старое! Да и вы, молодой человек. Кажется, в моих силах вознаградить вас, хотя бы отчасти. Берите мою дочь.

Молодой Ларун. Да я бы за такую награду согласился выстрадать в тысячу раз больше!

Изабелла. Это еще успеется, дорогой. Во власти женщины вознаградить мужчину за все муки, которые он претерпел до свадьбы, но как быть с теми, что ждут его после?

Молодой Ларун. Нам с тобой не грозит такая участь!

Старый Ларун. Черт бы вас подрал с вашими восторгами! Если ты не заставишь ее пострадать еще до восхода солнца, значит, ты не мой сын. А если она не заставит тебя страдать целый год после этого — значит, она не женщина, и пусть черт ее заберет! (Журдену.) Ну а ты, сосед, возвращайся-ка в нашу компанию. Теперь ты убедился, что поп твой — мерзавец, а сам ты валял дурака?

Журден. Да, господин Ларун, я в самом деле заблуждался, но и вы заблуждаетесь не меньше моего — только по-иному. Вам не вредно было бы поразмыслить над грехами своей молодости, поверьте мне!

Старый Ларун. Вредно, сударь, уж как вредно, черт побери! Вреднее всего сокрушаться над былыми грехами. Да и какие у меня грехи — разве что те, какие есть у всякого честного человека? Правда, в двадцать пять лет я питал слабость к прекрасному полу, а в сорок не мог устоять перед бутылкой, зато я всегда делал столько добра людям, сколько мог, а это главное.

Изабелла. А ты, Беатриса, все еще собираешься в монастырь?

Беатриса. Как тебе сказать… Боюсь, ты будешь смеяться надо мной. Нехорошо отказываться от своих слов, но я сегодня вдосталь нагляделась на монашьи дела и, кажется, предпочту остаться среди мирян.

Старый Ларун. Правильно, сударыня, хорошо сказано! Черт возьми, вы мне нравитесь, сударыня, и если б я не решил ради этого негодника никогда больше не жениться, то заключил бы вас в свои объятия и доставил вам не меньше радости, чем любой юнец в целой Европе. Давай, старина Журден, разопьем нынче вечером бутылочку, а поутру пригласим этого честного господина — пусть обкрутит наших детей! И если с этого дня до самой смерти я не увижу больше ни единого монаха — плакать не стану!

Изабелла (молодому Ларуну). Видите, сударь, все кончилось как нельзя лучше. Если мужчина уверен в своей возлюбленной, ему не о чем тужить.

Коль женщина на что-нибудь решится,
И поп и черт тут могут удавиться!
Конец

Служанка-интриганка

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Гудолл.

Валентин.

Прайд, Пуфф — лорды.

Блефф, полковник.

Олдкасл.

Рейкит.

Маркиз.

Слэп.

Трик.

Секьюрити.

Миссис Хаймен.

Шарлотта.

Летиция.

Трасти.

Слуга.

Дамы.

Констебль и его помощники.

Место действия — Лондон.

ПОСЛАНИЕ К МИССИС КЛАЙВ[139]

Сударыня, обращения подобного рода первоначально назначены были выражать признательность автора за оказанную ему благосклонность или прославлять достоинства кого-либо из его друзей и, хотя ныне их сочиняют для целей совершенно иных, вы имеете полное право на такое послание.

Посвящения, равно как и большинство других панегириков, редко исходят из сердца; они обычно обращены к сильным мира сего и вызваны отнюдь не их высокими добродетелями и даже не благодарностью за былые милости, а надеждой на будущие; их авторы задавались вопросом не о том, кто больше заслуживает столь щедро расточаемых похвал, но кто лучше сумеет их оплатить. Послание в результате оказывается исполнено такой явной, грубой и бессмысленной лести, что должно бы заставить покраснеть и поэта, его написавшего, и покровителя, его принимающего.

Пока рука моя держит перо, я не устану повторять, что порок следует осмеивать, даже когда он вознесся очень высоко, а добродетель достойна похвалы, даже когда она ютится в сферах достаточно низких; иными словами, нет объекта для сатиры слишком высокого, а для панегирика слишком низкого.

К несчастью, ваше замечательное дарование раскрылось в ту пору, когда среди актеров царят раздор и интриги[140], а глупость, пристрастность и невежество столичной публики грозят совершенно разрушить английский театр и принести его в жертву нарочитому и нелепому увлечению иностранной музыкой; в не меньшей степени и аристократы стараются перещеголять друг друга в безудержных похвалах итальянскому театру и хуле по адресу отечественного.

Ваши незаурядные таланты встречают, однако, заслуженное одобрение у немногих зрителей, сохранивших вкус к английской сцене и присущее нашему народу добродушие; более того, своей замечательной игрой вы заставляете аплодировать даже тех, кто тоскует до сих пор по Кутзони[141].

При этом меня радует сознание того, что столица, во всяком случае та часть ее, которая не совсем еще обитальянилась, должна быть признательна мне за то, что я впервые открыл всю меру ваших способностей и помог вам выдвинуться раньше, нежели позволили бы невежество одних и зависть других. Ваши достоинства как актрисы общеизвестны, и я не буду на них останавливаться, ибо один выдающийся представитель нашего времени и прекрасный судья сцены[142] сказал, что вы превосходите в комедии всех, кого ему только удалось видеть.

Однако публика восхищалась бы вами еще больше, если бы она догадывалась о ваших человеческих качествах; знают ли они, сколько денег, заработанных замечательными выступлениями на театре, отдаете вы своему престарелому родителю; знают ли они, что вы, покоряющая их в ролях глупых и порочных женщин, представляете собой в жизни замечательный пример жены, дочери, сестры и друга.

В том, как повели вы себя во время недавнего столкновения между актерами и владельцами театра, проявилось столько достоинства, что, принадлежи вы к высшим слоям общества, о вас говорили бы как о величайшей героине века. Вы сострадаете мистеру Хаймору и миссис Уилкс, и никакие посулы, никакая корысть не заставят вас перейти в другой лагерь. Вы не щадите сил (что сказалось и в том, как быстро вы подготовили роль в этом фарсе), если надо поддержать тех, кого считаете оскорбленными и страдающими, и никогда не стремитесь получить непомерную награду от тех, кто не в состоянии ее предоставить; вы даже, как я знаю, отказались от жалованья, чтобы владельцы патента не понесли убытка из-за малочисленности публики. Короче, сударыня, ваша порядочность, здравомыслие и чувство юмора естественно вызывают всеобщее уважение, в котором вы всегда можете быть уверенной, равно как и в искренней дружбе вашего преданного слуги

Генри Филдинга.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Явление первое
Ковент-Гарден.

Миссис Xаймен, Летиция.

Миссис Хаймен. А, это вы, милейшая Летиция! Рада вас видеть! Вы-то мне и нужны.

Летиция. Я к вашим услугам, сударыня.

Миссис Хаймен. Ну да, конечно, и еще, без сомнения, всякого другого, кто вам платит. Впрочем, мне от вас только и нужно, милейшая, чтобы вы передали кое-что своему хозяину. Потрудитесь сообщить ему, милочка, что он — негодяй из негодяев и я прошу его отныне даже близко не подходить к моему дому. А если я еще раз застану его у себя, я выставлю вон свою племянницу.

Летиция. Право, сударыня, лучше бы вам передать это с кем-нибудь другим! Но что, скажите, натворил мой хозяин, чтоб заслужить подобную немилость?

Миссис Хаймен. Надеюсь, пока ничего: бог хранит да и я гляжу в оба. Но ведь я знаю, что он затеял!

Летиция. Ручаюсь, ничего такого, что не приличествовало бы джентльмену.

Миссис Хаймен. Еще бы! Джентльмену, милочка, без сомнения, вполне прилично совращать девицу. Только уж я постараюсь уберечь свою племянницу от сих достойных джентльменов!

Летиция. Но, сударыня, вы на редкость несправедливо судите о моем господине. У него самые честные намерения относительно вашей племянницы, мне ли того не знать!

Миссис Хаймен. Постыдились бы!

Летиция. Ей-богу, сударыня, никто не знает его так хорошо, как я. Будь у него иные намерения, я, право слово, ни за что бы не стала ему помогать. Я ведь всей душой люблю вашу племянницу, сударыня, — неужто я б стала потакать волокитству, от которого ей был бы вред! Только, как мне ведомо, господин мой без памяти от нее, а она — от него, и они, ручаюсь, будут распрекрасной парой, и потому я жизни не пожалею, а помогу их браку!

Миссис Хаймен. Ведь эка дерзость! Да знаешь ли ты, озорная баба, что у меня для нее другие планы! Она выйдет за мистера Олдкасла!

Летиция. Так вот что я вам скажу: это у вас самих бесчестные намерения относительно племянницы!

Миссис Хаймен. Совсем обнаглела!…

Летиция. Да, сударыня! Я знаю, чем кончаются такие дела, когда девушку, влюбленную в молодого парня, отдают ненавистному ей старому хрычу. Тут уж добра не жди!

Если девушке мил паренек — поскорей
Предложите ей мужа, чтоб был постарей,
Чтобы был он седой да еще с бородой —
И тогда без труда победит молодой.
И пусть не вдруг, и пусть не враз,
Но если будет он упрям,
Я честью заверяю вас,
Я поклянусь и слово дам,
Что в дом ее войдет он!
Миссис Хаймен. И слушать больше не хочу! А вам, милочка, с вашим хозяином я посоветую держаться подальше от моего дома, иначе уж я постараюсь отбить у вас охоту к этим прогулкам! (Уходит.)

Летиция. Ишь ты! Да мы посильнее тебя будем! Увидишь — наша возьмет! А вот и сама барышня.

Явление второе
Летиция, Шарлотта.

Шарлотта. Это ты, душечка Летиция!

Летиция. Жаль, что вы запоздали, сударыня. Тут сейчас была ваша разлюбезная тетушка — она соизволила распорядиться, чтобы вы почаще к нам заходили.

Шарлотта. Это как же?…

Летиция. А так, сударыня. Запретила моему барину появляться у вас в доме, а ведь вам, я знаю, невозможно с ним не видаться!

Шарлотта. Думаешь, я так влюблена?

Летиция. Не думаю, а знаю! Только его и любите, только о нем и думаете с утра до ночи. И еще я готова поспорить, если только вы не станете отпираться, что и ночью все ваши сны о нем.

Шарлотта. Чтобы доказать тебе, милочка, как ты близка к истине, скажу одно: пусть я умру, если все это неправда!

Летиция. Милая моя барышня, женщина, столь опытная в любви, как я, не нуждается в вашем признании! Поверьте, слова мало что добавят ко всему мной подмеченному. Если б мужчины чаще заглядывали в глаза своих возлюбленных, на свете было бы меньше вздохов, сетований и приступов тоски!

Могу ли верить я словам,
Звучащим так сурово,
Когда понятно по глазам,
Что вы любить готовы?
Лукавит язык,
Скрывать он привык
Влюбленного сердца тревогу,
Но взгляд ваших глаз
Честней ваших фраз,
И он не обманет, ей-богу!
Явление третье
Летиция, Шарлотта, Валентин.

Валентин. Шарлотта, любовь моя, какая счастливая встреча! Я ведь как раз шел к вам.

Летиция. И впрямь, ваше счастье, что вы ее здесь повстречали: в дом-то к ней вам путь заказан! Миссис Хаймен поклялась, что вам больше туда не попасть.

Валентин. Как, чтобы я не ходил к моей милочке Шарлотте?! Но меня не устрашат никакие угрозы! Не остановят никакие препятствия! Ни чума, ни пушки, никакие другие смертельные опасности не удержат меня вдали от нее.

Шарлотта. Насколько я понимаю, вам не придется испытывать свою отвагу. Опасность грозит мне: меня выставят из дому, если вы еще раз там появитесь.

Валентин. Одна мысль, что вы находитесь в опасности, является для меня жестоким испытанием. Но почему моя милая Шарлотта продолжает жить у людей, которые грозят ее выставить? Разве нет у нее другого пристанища, где ее защитят от любой опасности?

Шарлотта. Если бы вы действительно любили меня, Валентин, вы б не стали задавать мне подобных вопросов сейчас, когда дела наши столь плохи.

Летиция. О, не обвиняйте его понапрасну! Я, конечно, не возьмусь утверждать, что слова его свидетельствуют о благоразумии, однако готова присягнуть, что они — доказательство пылкой страсти. А когда мужчина выказывает такую любовь, женщина, которой хоть сколько-нибудь доступно понимание чести, благодарности и порядочности, уже не может ему отказать. Что до меня, то, случись мне только повстречать ухажера, который не зарился бы на мое состояние, я бы вышла за него, кто бы он ни был.

Шарлотта. На твое состояние?

Летиция. Да, сударыня, не удивляйтесь. У меня было целых пятьдесят шесть фунтов до того, как я спустила их в лотерее. Сколько бы у меня сейчас было, сказать трудно, только, сами знаете, должен же кто-то сорвать куш, так почему не я?

Валентин. Ах, Шарлотта, если бы вы испытывали те же чувства, что и я! Бог свидетель, единственное, чего я страшусь, — это потерять вас! И поверьте, любовь сторицей вознаградит нас за все потери.

Почета жаждущий солдат
Уничтожает род людской —
Пускай вояку наградят
За то, что он стервец такой.
И рать на рать пошла войной,
И в землю тысячи легли,
Чтоб кто-то управлял страной,
Чтоб кто-то вышел в короли.
А я любовью полонен,
Она любой грозы сильней;
Моя Шарлотта — мой закон,
Владычица души моей.
О, как бушует пламень чувств,
Когда любовь дает приказ
Движеньем этих нежных уст,
Сияньем этих милых глаз.
Любовь из сущих всех властей —
Наипрекраснейшая власть,
Ужель не подчинимся ей,
Нам, подданным, дарящей страсть!
Когда бы рок благословил
Той властью, что ему дала,
Людских порывов чистый пыл —
Любовь царила бы одна.
Летиция. Тсс! Молчок! И бегите-ка вы поскорей отсюда! Видите, за угол завернул мистер Олдкасл. Если он заметит вас вдвоем — вы пропали.

Валентин и Шарлотта уходят.

Сейчас я подразню хорошенько этого старого шута. По-моему, нет большей наглости, чем когда подобная развалина мешает счастью молодых.

Явление четвертое
Летиция, Олдкасл.

Оддкасл. Кхе, кхе, кхе! Ей-богу, этот восточный ветер пронизывает до костей. Нет, кабы не желание повидать мою кралю, право, я ни за что бы не двинулся нынче из дому.

Летиция. Мое почтение, мистер Олдкасл.

Олдкасл. И мое вам, сударыня. Не примите за обиду, только, ей-богу, я не имею чести вас знать.

Летиция. Личности вроде вас, сударь, известны многим, кого сами они не в силах упомнить. Я всего-навсего бедная служанка одной знакомой вам молодой леди — мисс Шарлотты Хаймен.

Олдкасл. Мое вам нижайшее почтение, сударыня! Надеюсь, ваша барышня в добром здравии.

Летиция. Да так себе. Она послала меня к вам с небольшим поручением, сударь.

Олдкасл. О, я счастливейший из смертных!

Летиция. Она просит вас об особом одолжении.

Олдкасл. Почту за честь исполнить ее волю!

Летиция. Так вот: она умоляет вас, если вы хоть капельку ее любите, не показываться больше ей на глаза.

Олдкасл. Что я слышу?

Летиция. Она девушка благовоспитанная, добрая и учтивая и не хочет оскорблять вас. А посему велела мне передать вам, что ненавидит вас, презирает и что вообще вы ей противнее всех на свете. И уж если вы надумали жениться, она берется рекомендовать вам одну отличную сиделку, которая за ваши деньги, наверно, согласится оказывать вам любые услуги, вот разве что в постель с вами не ляжет. А напоследок барышня еще велела посоветовать вам, чтоб в этакий холод вы непременно пили перед сном теплое питье и ни за что не укладывались спать, не надев по крайней мере двух фланелевых рубашек.

Олдкасл. Прекрати свою бесстыдную болтовню, слышишь?…

Летиция. Не извольте гневаться, сударь, я ведь только передаю, что мне велено, причем по возможности в краткой и учтивой форме.

Олдкасл. Твоя хозяйка — наглая девчонка, и я пожалуюсь ее матери!

Летиция. Не поможет. Доверьтесь лучше ее природному добродушию. Послушайте, я вам друг, и, если б нам только удалось преодолеть три малюсеньких препятствия, я, пожалуй, взялась бы устроить ваш брак с моей барышней.

Олдкасл. Это какие же препятствия?

Летиция. Перво-наперво, сударь, — ваш возраст. Вам, поди, лет шестьдесят шесть?

Олдкасл. Ложь! Еще не хватает нескольких… месяцев!…

Летиция. Коли вам меньше — дело поправимое: ведь половина вашего состояния уже возмещает ваши годы.

Олдкасл. Что ж, я не поскуплюсь!

Летиция. Тогда, сударь, второе — ваши дурные манеры. Это для вас большая помеха: барышня-то моя обожает все тонкое и изящное! Но, думается, и этому делу можно пособить — на то ведь другая половина вашего состояния. Остается последнее препятствие, и, коли мы и его устраним, ручаюсь — она ваша. Это, сударь, ваша отвратительная физиономия, на которую и смотреть-то противно!

Олдкасл. Подлая тварь! Я пожалуюсь твоей хозяйке, и тебя беспременно выгонят!

Летиция. Так-то вы собираетесь отплатить мне за мою службу!

Олдкасл. Хороша служба!

Летиция. А как же, сударь, конечно! И чтобы доказать вам, каким завидным женихом я вас считаю, я готова сама выйти за вас! Человек с вашими наклонностями и в ваших летах — отличная партия. Ведь у вас небось хватит совести помереть через год, от силы — полтора. А солидная вдовья доля была бы, как я разумею, неплохим вознаграждением за столь долгое сожительство с вами. К тому же я могла бы жить с вами на разных половинах и держать при себе статного камердинера.

Если мчится богач
За красоткою вскачь,
Будет дурой набитой она, сэр,
Если вдруг сгоряча
Оттолкнет богача
И не будет иметь ни хрена, сэр!
Бескорыстный роман
Не наполнит карман,
Подведет с голодухи живот, сэр;
А тугой кошелек
Все устроит, дай срок,
Для любви ее пищу найдет, сэр.
Олдкасл. Ах, нахалка! Ты у меня дождешься!… От волнения прямо дух перехватило. Верно, за полчаса не отдышусь!… (Уходит.)

Явление пятое
Летиция, Рейкит.

Летиция. И впрямь кавалер для молодой девицы!

Рейкит. Мое почтение, дражайшая Летиция! О чем это вы беседовали с достославным сквайром Олдкаслом?

Летиция. О его чувстве к вашей молодой хозяйке, а вернее — о ее чувстве к нему. Я до того его довела, что боюсь, как бы он не кинулся с кулаками на предмет своей страсти.

Рейкит. И когда вы оставите свои шалости, ведь за них нам приходится расплачиваться. Вы его вывели из себя; он пойдет и выведет из себя нашу хозяйку, а от той чего ждать? Она просто всех нас побьет.

Летиция. Эка невидаль! Да по мне, пусть бы двадцать таких, как вы, избили до полусмерти, лишь бы у моего барина не отняли невесты.

Рейкит. Очень вам признателен, сударыня. Можете не трудиться: я и без того вижу, какие чувства вы питаете к своему господину. Сдается мне, у него есть и другие возлюбленные, окромя тех, что живут в нашем доме! Ну да ладно, я слишком благовоспитанный человек, чтобы ревновать! Впрочем, если он оказал мне услугу в отношении вас, я надеюсь в свой черед тоже уважить его подобным образом. Я не первый из нашей ливрейной братии, кому случалось поквитаться с господином.

Летиция. Не с таким, как мистер Валентин. А что до этих попрыгунчиков — ваших развязных щегольков, тут уж я ни за что не поручусь! Подобные господа до того иной раз походят на своих слуг одеждой и манерами, что даме не мудрено ошибиться и принять одного за другого. Признаться, я даже не уверена, что она проигрывает от подобной ошибки.

Вот Джонни и лорд его вместе идут,
И каждый наряден, и каждый надут,
И каждый, поверьте, глядит индюком,
Кафтан с позументом, парик с кошельком;
И пить, и божиться умеют они,
Читать же, писать или думать — ни-ни!
Различья меж ними вовек не найдешь;
Эй, вдовушки, гляньте! Ведь каждый хорош!
Рейкит. Но я, душечка Летиция, не сторонник брака нашей барышни с мистером Валентином.

Летиция. Это почему же?

Рейкит. Сами знаете, в каких он плачевных обстоятельствах, и у нее тоже никаких средств.

Летиция. Своих — нет, зато тетка ее, миссис Хаймен, настоящая богачка.

Рейкит. Ну, от этого ей мало проку!

Летиция. Но ведь могут помереть оба ее брата. К тому же у ее йоркширского дядюшки всего лишь пять отпрысков, один из которых еще не болел оспой. И еще: она может получить ирландское баронетство: между ним и ею человек семнадцать, не больше.

Рейкит. Ну да, приключись у нас две или три моровые язвы — эта девушка будет завидной невестой. Словом, я так за клин чаю: с нашей стороны этой парочке надеяться почти не на что, а если и с вашей…

Летиция. С нашей надежд предостаточно! К примеру, есть надежда, что дела моего молодого барина пойдут на лад, ведь хуже, чем сейчас, — некуда! Кроме того, есть надежда, что старый мой барин останется в чужих краях. Или что он потонет, возвращаясь на родину; что с неба посыплются звезды!…

Рейкит. Голод да нужда, дражайшая моя Летиция, это вам не шутка! А вот коли шутки в сторону, так впрямь ли вы уверены, что ваш господин покончил со своим развеселым образом жизни?

Летиция. Отнюдь нет. Он как раз сегодня затевает пир, на который позовет вашу барышню и еще дюжину других гостей.

Рейкит. Ой, даже слюнки потекли! Я так заключаю: ваш барин — честнейший малый и, возможно, продержится еще две-три недельки.

Летиция. Заблуждаетесь, сударь! Больше нам нечего опасаться этих пиров. Потому как есть один человек, ремеслом обойщик, каковой заявится в дом, едва уйдут гости, и унесет все, что в нем есть.

Рейкит. Преотличный способ, ей-богу, подготовить гнездышко к приему супруги! Ваш хозяин своим примером побуждает меня отказаться от брака с вами, дражайшая моя Летиция.

Летиция. А вы думаете, я пойду за вас, нахал вы этакий?!

Рейкит. Если только я не сыщу кого-нибудь получше.

Летиция. Чем вы сумели меня приворожить — в толк не возьму! Не иначе как своей безмерной наглостью!

Рейкит. Что ж, в наглости я не уступлю джентльмену, а это, как известно, залог успеха у женщин.

Влюбленному скромнику Бетти
Что вымолвит: «нет» или «да»?
Летиция.

Что он очень вежлив, ответит,
Подумав, что парень — балда,
Что он губошлеп и балда.
Рейкит.

А если к ней дерзкий проникнет,
От страсти лишившись ума?
Летиция.

«Невежа вы!» — девушка крикнет
И парня обнимет сама,
Невежу обнимет сама.
Явление шестое
Валентин, Трик.

Валентин. Значит, я задолжал вам пятьсот фунтов, включая проценты?

Трик. Так точно, сударь. Извольте сами подсчитать, надеюсь, мы не разойдемся в цифрах.

Валентин. Сударь, я верю вам на слово. И если вы согласитесь одолжить мне еще пятьсот, я буду вам должен тысячу.

Трик. Но эти деньги не мои, сударь: я взял их у одного человека и должен вернуть, сударь. Он требует их назад.

Валентин. И пусть себе требует! Ведь пока я их не раздобуду, это все пустое. Вот что я придумал: коли одолженные мне деньги не ваши и тот не желает больше ждать — расплатитесь с ним сами, а мне одолжите еще пятьсот и запишите на себя мой долг.

Трик. Но у меня нет наличных, сударь, иначе, сами знаете, я бы ссудил вам. А потому, я надеюсь, вы не станете больше тянуть с этим платежом.

Валентин. О, я нынче страшно занят! Потрудитесь зайти в другой раз.

Трик. Достаточно я к вам ходил — с меня хватит! И если вы не расплатитесь со мной в ближайшие три дня, я пришлю к вам стряпчего. Засим — мое почтение! (Уходит.)

Явление седьмое
Валентин, Трасти.

Валентин. Ну, честный Трасти, каковы твои успехи?

Трасти. Пошел я, значит, к ювелиру с кольцом, про которое ваша милость говорили, будто цена ему сто фунтов, а тот отказался дать больше пятидесяти, ну я и взял!

Валентин. И правильно сделал.

Трасти. Что до серебряного кубка, который ваш батюшка оценивал в восемьдесят фунтов, так мистер Уайтинг сказал: теперь таких пруд пруди, а ваш, дескать, очень потертый да немодный, ну и предложил всего двадцать: я-то знаю, вашей милости позарез деньги нужны — ну и взял.

Валентин. И правильно сделал.

Трасти. Золотые часы с репетицией я отнес изготовившему их мастеру и напомнил ему, что два года назад он за них получил пятьдесят с лишним гиней. Он ответил, что часы наши, дескать, уже не новые; да к тому же дворянство и знать пристрастились нынче к поддельным украшениям, отчего он не продал за последний месяц и двух пар часов. Однако он согласился дать половину, и я, порешив, что все лучше, чем ничего, оставил их ему.

Валентин. И правильно сделал.

Трасти. Но это все пустяки по сравнению с тем, как повел себя этот жулик с Монмут-стрит[143]: предложил мне шестнадцать фунтов за два кафтана тонкого сукна, которые, без сомнения, обошлись вам поболее ста. Тут я совсем обозлился и принес их домой.

Валентин. Ну и зря, надо было взять, сколько давали. И немедленно!

Трасти. А с вашими медалями мне повезло. Я их чуть было уже не продал, да, спасибо, один человек шепнул, что по истечении двух недель в столицу прибудет некий дворянин, который даст за них вшестеро.

Валентин. По истечении двух недель! Ты понимаешь, что говоришь?! Это же целая вечность! Да кабы мне кто обещал к тому времени целое состояние, я бы и то отказался. Ладно, давай все, что принес, и поди продай, что осталось!

Трасти. Только пусть ваша честь хорошенько это обмозгует. Я-то все думаю: что будет, как вернется домой старый барин?! А не вернется, так тоже одному богу известно, как вы дальше протянете!

Валентин. Не твоя забота. Ступай выполняй, что велено! Ну, ступай.

Трасти уходит.

Пусть скряги на деньгах сидят,
Грядущих опасаясь трат,
Как незадачливый Тантал,
Что о воде в воде мечтал.
Фортуна ведь женщина: нынче она
Твоя и тебе беззаветно верна,
А завтра из дому
Умчится к другому,
Останешься ты в дураках!
Кто верит красоткам, что все впереди,
Тот время упустит, того и гляди;
Изведайте счастье
И верьте их страсти,
Пока они в ваших руках.
Явление восьмое
Входит слуга.

Слуга. Сударь, вас желает видеть какой-то джентльмен в черном.

Валентин. Введи его.

Слуга уходит.

Ах, если б моя душечка Шарлотта была здесь!

Явление девятое
Валентин, Слэп.

Валентин. Мое почтение, сударь. Не имею чести вас знать, сударь.

Слэп. Полагаю, что так, сударь. Прошу прощения, но у меня тут против вас один судебный документик.

Валентин. Против меня?

Слэп. Не извольте беспокоиться, сударь. Так, один пустячок, сударь, — примерно около двухсот фунтов.

Валентин. Что же мне делать, сударь?

Слэп. Ну, это уж на ваше усмотрение, сударь! Заплатите деньги или раздобудьте поручителя, воля ваша.

Валентин. Но сейчас я не могу сделать ни того, ни другого. Я как раз ожидаю к себе гостей. Надеюсь, сударь, вам достаточно моего обещания и вы согласитесь подождать до завтра.

Слэп. С превеликой охотой, сударь. Если только вы соизволите перейти ко мне в дом — он тут по соседству, вас там примут с полным радушием, — тогда отчего же, и вашего слова будет достаточно!

Валентин. К вам в дом? Какая подлость!

Слэп. А вот буянить не надо, сударь!

Валентин. Ну погоди! Эй, кто там!… Слуги!…

Вбегают слуги.

Спустите с лестницы этого субъекта!

Слэп. Это насильственное освобождение, сэр! Я вернусь с приказом от главного мирового судьи!…

Слуги выталкивают Слэпа.

Явление десятое
Валентин, Шарлотта.

Шарлотта. Что случилось, Валентин?! Я вне себя от страха. Шпаги обнажены!… О господи! Уж не ранены ли вы?

Валентин. Только вами, любовь моя. На мне нот ран, кроме тех, от которых вы можете меня излечить.

Шарлотта. Хвала небесам! Но отчего вея эта кутерьма?

Валентин. Пустяки, душечка! Повздорили два учителя фехтования, а я тут попался им на пути, ну один и ткнул меня в спину — вот и все.

Шарлотта. Ах, я подвергаю себя такой опасности из-за вас! Если б тетушка проведала, что я здесь, она сжила бы меня со свету! А еще меня берет ужас при мысли, что подумают ваши гости, увидав, что я пришла раньше всех.

Валентин. Вы же знаете — в вашей власти заткнуть рот нашим сплетникам.

Шарлотта, милая, как бы я был счастлив, если б вы сегодня же согласились назвать этот дом своим!

Шарлотта. Не настаивайте, Валентин! Право, если вы будете очень меня уговаривать, я, кажется, не сумею противиться вам, чем бы мне это ни грозило!

Резонно девица
Страшится, боится:
Любовник упрям, несмотря на отказ.
И спесь ее сломана —
Откажет ли в том она,
Чего и самой ей хотелось не раз?
Валентин.

Хоть до смерти неразлучны голубки,
Все ж они от нашей страсти далеки.
Дождь апрельский, безмятежный,
И цветок июньский, нежный, —
Все грубей твоей ласкающей руки!
Шарлотта.

Хоть до смерти неразлучны голубки,
Все ж они от нашей страсти далеки.
Но могу ли я надеяться на ваше постоянство? Поверьте — если только ваши чувства ко мне не переменятся, бедность не отнимет у меня счастья.

Валентин. Коли вам недостаточно моих клятв, чем смогу я еще прочнее скрепить наши узы?… Совершенство вашей души — вот залог моей любви к вам. Поверьте, Шарлотта: мужчины постояннее, чем вы думаете. Тот, кто женится на деньгах, хранит верность жениному богатству. Кто женится на красавице — хранит ей верность, покуда цела ее красота. Но любовь, порожденная, как моя, благородством женской души, иссякнет только вместе со своим источником.

Шарлотта. Хорошо, тогда будем отважными! Что до денег, они мало меня заботят. Женщина, одержимая расчетом, не способна на настоящее чувство. Одна любовь правит теми, к кому приходит, и, по-моему, она в силах сполна вознаградить нас за отсутствие благоразумия и всех его приспешников.

Валентин. Сегодня же ночью, дорогая, я стану твоим мужем!

Ах, Шарлотта, поверь,
Лучше счастье теперь,
Шутки плохи с коварной судьбою,
Насладимся сегодня с тобою.
Из-за денег глупец
Изведется вконец —
Мы, счастливые, будем стараться
Неустанно любить;
Эту радость купить —
Никакого не хватит богатства.
Шарлотта.

Старик всегда бранить охоч
То, что ему уже невмочь,
Ханжа скрывает то, что ценит,
Глупец же радость гонит прочь!
(Вместе с Валентином).

Глупец же радость гонит прочь!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Явление первое
Валентин и его гости (только что из-за пиршественного стола), Летиция.

Валентин. Кликните танцоров! Надеюсь, наши милые дамы по доброте души будут так же снисходительны к этому увеселению, как и к предшествующим забавам.

Маркиз. Je vous felicite de votre gout ravissant, monsieur Valentine; mais aliens! Dangons nous-memes![144]

Валентин (тихо Летиции). Ты говоришь — отец возвратился?!

Летиция. Да, сударь, он будет здесь с минуты на минуту.

Валентин. Проклятье! Что делать, Летиция? Я полагаюсь на тебя, придумай что-нибудь, иначе мне конец!

Летиция. Сделаю, что могу. А покуда не горюйте — веселитесь с друзьями и ни о чем не думайте! Я встречу неприятеля на подступах к крепости. Объявите осадное положение и, когда я уйду, никого не впускайте.

Валентин. Удачи тебе, мой верный друг! Итак, дорогие гости, во что будем играть? Перекинемся в карты или сядем играть в кости?

Все. В кости, в кости!

Маркиз. В кости! Ma voix est toujours pour hazard![145]

Все уходят.

Явление второе
Улица.

Гудолл, Летиция и слуга с баулом.

Гудолл. Черт бы побрал этот портсмутский дилижанс — я устал в нем больше, чем за все путешествие с мыса Доброй Надежды. Однако, благодарение господу, я вновь у порога своего жилища. Представляю себе, как обрадуется моему возвращению сын: я ведь прибыл на год раньше, чем собирался!

Летиция (в сторону). Он куда больше обрадовался бы известию, что вы все еще на мысе Доброй Надежды.

Гудолл. Бедняжка, наверно, сидит дома. Не иначе, умрет от радости при виде меня.

Летиция (в сторону). Хорошо еще, если не помер от страха. Ну а теперь примемся за дело! (Громко.) Господи, спаси и помилуй! Неужели привидение?!

Гудолл. Ты, Летиция?

Летиция. Да никак вернулся мой милый барин, коли только это не дьявол в его обличье! Вы ли это, сударь? И впрямь вроде барин!

Гудолл. Он самый. Здравствуй, Летиция!

Летиция. Мое вам почтение. Уж как я рада, что ваша милость в добром здравии. Видать, индийский-то климат был очень пользителен. Отчего же, сударь, вы не побыли там еще для укрепления здоровья… (в сторону) и для нашего спокойствия!

Гудолл. Ну, как поживает мой сын? Как он вел себя в мое отсутствие? Наверно, все о делах моих хлопотал?

Летиция. Одно вам скажу: в такое их состояние привел — удивления достойно, право слово!

Гудолл. Небось всякий день ходил на Элли-Стокс[146] — я так и думал! Коли он следовал моим советам, то, наверное, накопил кучу денег.

Летиция. Ни единого фартинга, сударь!

Гудолл. Это как же?

Летиция. Только попадет что в руки — тут же утекает, сударь!

Гудолл. Нет, погоди!…

Летиция. Ну да, под проценты отдает, сударь, под проценты! Дом ваш, сударь, ну чисто ярмарка стал: что ни час — люди за деньгами идут!

Гудолл (про себя). Толково поступал! Прямо не терпится его увидать! (Летиции.) Давай стучи в дверь!

Летиция. Да нет его дома, сударь… А коли вам очень охота его видеть…

Явление третье
Секьюрити, Гудолл, Летиция.

Секьюрити. Мое почтение, милейшая Летиция.

Летиция. И мое вам, мистер Секьюрити. (В сторону.) Нашел время, проклятый ростовщик, за деньгами являться!

Секьюрити. Мне, знаете ли, почтеннейшая, надоело что ни день ходить к вашему барину и все не заставать его. Так что, ежели он нынче со мной не расплатится, я прямиком в суд! Тысяча фунтов — сумма не малая!

Гудолл. Что я слышу?

Летиция. Сейчас я все объясню вам, сударь!

Гудолл (ростовщику). Неужели мой сын одолжил у вас тысячу фунтов?

Секьюрити. Да, сударь, он самый.

Гудолл. Ее молодой хозяин, что живет в этом доме, — мистер Валентин Гудолл, мой сын?

Секьюрити. Он и есть, сударь. Рад узнать, что вы воротились, потому как уж вы-то со мной расплатитесь.

Гудолл. Но мне надобно получить от сына кое-какие разъяснения.

Летиция. Право, сударь, вы от души его одобрите, как узнаете, что долг-то этот от примерного поведения!

Гудолл. От примерного, говоришь? Это кто же от примерного поведения станет деньги занимать?

Летиция. А он дом купил, сударь, и всего за две тысячи, тогда как цена дому — любой скажет — поболее, чем четыре. Вот он и занял эту самую тысячу, поскольку не мог без нее расплатиться. Надобно вам знать, сударь, мы прямо с ног сбились — он, я да Трасти, — весь город обегали, денег искали: сделку такую жалко упустить! (В сторону.) Надеюсь, других разъяснений не потребуется!

Гудолл. Что ж, подобные поступки радуют мое отцовское сердце. (К Секъюрити.) А вам, сударь, не стоит тревожиться из-за этого долга: приходите завтра поутру, я с вами расплачусь.

Секьюрити. Вашего ручательства, сударь, хватило бы и для большей суммы. Мое вам нижайшее почтение. (Уходит.)

Гудолл. Расскажи мне еще вот что: в какой части города сын купил дом?

Летиция. В какой части?

Гудолл. Сама знаешь: одни ведь кварталы похуже, другие получше, к примеру, как наш…

Летиция. Так он как раз в нашем квартале и стоит.

Гудолл. Это уж не тот ли большущий?…

Летиция. Нет, нет! Видите вон тот дом? В котором окна точно сейчас вымыты…

Гудолл. Ну да.

Летиция. Так это не он. А чуть подальше видите дом — большущий такой, самый высокий на площади!…

Гудолл. Ну, вижу.

Летиция. Так и это не он. А теперь глядите, напротив него стоит хорошенький такой домик, да?

Гудолл. И вправду хорош!

Летиция. Так это не он! Дальше, видите, дом с высокими воротами, что почти насупротив другого, что выходит фасадом на улицу, в конце которой… и стоит наш новый дом!

Гудолл. Коли память мне не изменяет, на всей той улице только один хороший дом — миссис Хаймен.

Летиция. Так ведь это он и есть!

Гудолл. Ну, покупка так покупка! Как же с этакими-то деньгами она дошла до того, что продала дом?

Летиция. Уж почему люди что делают, сударь, поди догадайся! К толу же ведь она не в себе!

Гудолл. Да неужто?

Летиция. А как же, сударь! Родные отдали ее под опеку по причине ее невменяемости. А сын-то ее, этот мот и транжира, взял да и продал все за полцены.

Гудолл. Сын, говоришь? Но она была вековухой, когда я уезжал отсюда!

Летиция. Так-то оно так. Только вдруг, ко всеобщему удивлению и к великому стыду для нашей сестры, объявился тут один здоровенный малый, этак лет двадцати трех, коего она признала своим сыночком, прижитым от какого-то гренадера из стоявшего здесь первого гвардейского.

Гудолл. Чудеса, да и только!

Летиция. Что вы, сударь, если б каждый ребенок знал своего отца и все дети в городе наследовали только настоящим родителям, тут такое бы поднялось — вовек не разобраться!

Держат женщины в секрете,
От кого какие дети,
А иначе много б нищих
Жило в княжеских жилищах;
Мелочишка
В люди б вышла
И гордилась бы собой;
Не франтили б,
Не кутили б
Те, кто награжден судьбой.
Если б мудрость дам не стала
Улучшать породу — мало
Было б рослых и красивых
Вместо франтиков спесивых;
Знатных —
Армию и суд —
Представлял бы лилипут.
Гудолл. Да что мы все стоим здесь, болтаем? Давай-ка стучи!

Летиция (в сторону). Что делать-то?

Гудолл. Вроде будто тебя оторопь взяла? Я надеюсь, с моим сыном не стряслось ничего худого?

Летиция. Нет, сударь, но…

Гудолл. Но что?! Кто-то ограбил меня, пока я отсутствовал?!

Летиция. Нет, сударь, не так, чтоб совсем, сударь… (В сторону.) Что говорить?

Гудолл. Объясни же, я хочу знать!

Летиция. Ах, барин! Невмоготу мне больше сдерживать слезы! Умоляю вас, сударь, не входите, сударь, в свой дом!… Ваш милый домик, который все мы — вы, я и молодой барин — так любили, уже шесть месяцев, как…

Гудолл. Что?! Что с домом-то, говори!…

Летиция. Привидения в нем, сударь! Уж такие-то страшные — ну совсем невиданные! Не иначе, решите, нечистый к нам вселился! И сдается мне, так оно и есть; ведь все сатанинские звуки — все здесь: и визг поросячий, и свист ветра, и рев прибоя, и уханье филина, и волчий вой, и ослиное пение, а то вдруг — вроде бабы бранятся, дети плачут или кто ножи-пилы точит. Так вот — коли все вперемешку, и то худшего концерта не выдумать! Своими ушами слышала! А уж что видела — не приведи господь! Тулово о двадцати головах — а на каждой по сто глаз, ртов и носов!…

Гудолл. Эге! Да, никак, девка-то рехнулась! А ну, отойди от двери. Пусть этот нечистый только попробует не пустить меня в мой собственный дом! Эка беда — привидения!

Летиция. Нет, барин, не пущу я вас — больно я вас люблю!

Гудолл. Это как же такое, чтобы мне да к себе в дом не войти?!

Летиция. Погодите, сударь, пока изгонят нечистого: там как раз сейчас два священника стараются. Вот, слышите?! Видать, сатаны эти пустились в пляс! Слышите, да? Теперь входите, коли вам охота, сударь!

Из дома доносится громовой хохот.

Гудолл. Свят, свят! А и впрямь ведь — хохочут!

Летиция (в сторону). Только и надежды, что хозяин наш страх какой суеверный!

Из дома слышится чей-то визг.

Гудолл. Силы небесные! Что еще за страшный визг?!

Летиция. А вы небось, сударь, решили — я вас морочу. Говорю вам: в доме у вас водворилось полчище дьяволов! А домочадцев ваших они повыжили. С того ваш сын и купил дом миссис Хаймен: невмоготу ему стало жить здесь!

Гудолл. Ажно холодный пот прошиб! Так сын что, съехал, что ли?

Летиция. А как же, сударь! Небось сами видите, какого мы страху набрались за две-то недели, особливо я, бедная, сударь. Лежу до утра, душа в пятках, и все опасаюсь, не сделали бы мне эти чудища чего худого!…

Гудолл. Морочишь ты меня или вправду все так и есть? Оно, конечно, слыхал я про всяких там духов и даю тому веру. Только с чего им ко мне-то вселяться, в толк не возьму?

Летиция. А люди сказывали, сударь: до того как вы дом-то купили, убийство в нем было!

Гудолл. Надо поразведать! А покуда пусть отнесут мой баул в новый дом, что купил мой сын.

Летиция. Да нет, сударь, сейчас туда нельзя!

Гудолл. Что же — и там привидения? Может, скажешь, и там нечистый засел?

Летиция. Нет, сударь, просто миссис Хаймен еще не съехала. Я же вам говорила, сударь, что она не в себе. Стоит кому обмолвиться про эту продажу — у старушки тут же припадок.

Гудолл. Ничего, я сумею ее успокоить.

Летиция. Все-таки, сударь, может, погодили бы денек-другой!

Гудолл. Нет, ты меня выведешь из терпения! Я решил туда пойти и откладывать не стану.

Летиция. А вот и она сама. Только прошу вас: помните про ее недуг — старайтесь ничем ее не сердить!

Явление четвертое
Летиция, Гудолл и миссис Xаймен.

Миссис Хаймен. Что я вижу? Возвратился мистер Гудолл!

Летиция (тихо). Да, сударыня, это он. Только — увы! — не тот, что прежде! В расстройстве он! Дорогой он потерпел большие убытки, они и подействовали ему на мозг, так что теперь он совсем не в себе.

Миссис Хаймен. Бедный старичок! Я глубоко сочувствую его несчастью.

Летиция. Коли он случаем начнет нести всякую околесицу, не берите в расчет: мы собираемся на днях засадить его в сумасшедший дом.

Миссис Xаймен (в сторону). Взгляд какой-то странный, блуждающий!

Гудолл (в сторону). До чего же переменилась, бедняжка! И в глазах какое-то дикое выражение!

Миссис Хаймен. Мое вам почтение, мистер Гудолл. Рада, что вы вернулись, хоть и скорблю о вашем несчастье.

Гудолл. Надо набраться терпения и уповать на небеса. И еще на силу тех священников, что сейчас изгоняют этих мерзких привидений, поселившихся в моем доме.

Миссис Хаймен (в сторону). Уже в доме у него привидения, ах бедняжка! Ну да не буду ему перечить, а то как бы ему не стало хуже.

Гудолл. К слову сказать, миссис Хаймен, я был бы вам очень признателен, если б вы разрешили отнести мой баул к вам.

Миссис Хаймен. Мой дом в вашем распоряжении. Располагайтесь как у себя, пожалуйста!

Гудолл. Я ни за что бы не стал притеснять вас в вашем бедственном положении… (Тихо.) Слушай, Летиция, а она вроде рассуждает здраво!

Летиция. У нее, сударь, бывают прояснения в мыслях. Только, увидите, скоро опять накатит!

Гудолл. Я глубоко сочувствую вашему несчастью, миссис Хаймен; не будь мне все подробно изложено, я б никогда этому не поверил. Впрочем, я знавал таких, как вы, которые между приступами рассуждали вполне разумно. А потому позволю себе осведомиться о причине вашего безумия. Думается мне, вас отдали под опеку без должного на то основания. Не такая уж вы невменяемая!

Миссис Хаймен. Невменяемая — я?! Нет надо же такое измыслить!…

Гудолл. А она все-таки хуже, чем я полагал, Летиция!

Миссис Хаймен. Если вы всегда такой незловредный, может, по-вашему, зря они собираются засадить вас в сумасшедший дом?

Гудолл. Меня?! Ха-ха-ха! Вот уж впрямь — с больной головы да на здоровую. Право, миссис Хаймен, послушайте: не расстраивайтесь вы из-за продажи дома! Для вас даже лучше, что его купил мой сын. Здесь у вас будет своя комнатушка — живите у себя, как жили, когда были в разуме.

Миссис Хаймен. Нет, каково — была в разуме!… Да послушайте, мистер Гудолл: сами вы разнесчастный безумец, и вас — вас, не меня! — бросят на солому в темной коморке!

Гудолл. Ну, сударыня, коли пошло такое, я вас выставлю вон! И потрудитесь забрать свои пожитки, потому как я в ближайшие дни заполню все комнаты разным добром.

Явление пятое
Летиция, Гудолл, миссис Хаймен, Слэп, констебль и его помощники.

Слэп. Вот его двери, мистер констебль.

Летиция. Что делать, как быть?!

Констебль (громко). Отворите, именем короля, иначе мы ворвемся силой!

Гудолл. Вы, черт возьми, кто такой, сударь? И что вам нужно в этом доме?

Слэп. Здесь живет мой подсудимый. У меня на него судебное предписание, сударь.

Гудолл. А велик ли долг, сударь? Вы что, мировой судья?

Слэп. Я судебный исполнитель, сударь. Сего числа я арестовал некоего мистера Валентина Гудолла, проживающего в этом доме, за неуплату двухсот фунтов стерлингов. Однако слуги отбили его, и теперь я пришел по обвинению в насильственном освобождении.

Гудолл (в сторону). Вот так так! (Слэпу.) Но послушай, приятель, в этом доме, куда ты хочешь вломиться, поселился нечистый, и там сейчас нет никого, кроме двух священников, которые стараются его изгнать.

Слэп. Ручаюсь, что я справлюсь с ним быстрее и легче, чем все священники Европы. Мистер констебль, исполняйте свои обязанности, мне некогда ждать. У меня еще несколько судебных повесток, сударь, которые я должен вручить до наступления ночи.

Летиция. Я защищала крепость, сколько могла, и, коли сейчас улизну, вряд ли заслужу обвинение в трусости. (Уходит.)

Явление шестое
Полковник Блефф, маркиз, Слэп, Гудолл, констебль и его люди.

Блефф. Какого дьявола вы здесь нарушаете тишину и порядок? Как вы смеете, мерзавцы, тревожить господ, упившихся до беспамятства?!

Слэп. А у нас, сударь, на то полномочия.

Блефф. Плевал я на ваши полномочия, братец! Если вы тотчас не уберетесь, я предъявлю вам свои полномочия и отправлю всех к чертовой матери!

Слэп. Ах, вот это кто! У меня и на него есть бумага, жаль, она не при мне.

Констебль. А не взгреть ли нам его хорошенько, мистер Слэп?

Слэп (Блеффу). Сударь, я настаиваю, чтобы вы пропустили нас в дом, где нам надо схватить подсудимого.

Блефф. Настаивайте сколько хотите — все равно не пущу!

Маркиз. Que vent dire cette bruit? Quelle vilain Anglois! Quelle pouscon ventre bleu! Aliens, monsieur le colonel! Allons! Frappons![147]

Слэп. Если вы не прекратите сопротивление, мы прибегнем к силе.

Блефф. Вы прибегнете — и я прибегну, ублюдки проклятые! (Прогоняет их прочь.)

Гудолл. Кажется, я рехнулся! Не иначе, брежу! Нет, я обманут, одурачен, разорен, погублен! Пойду взгляну, что там у меня в доме, помоги господи!

Блефф. Стойте, сударь! Вы туда не войдете!

Гудолл. Не войду в собственный дом, сэр?

Блефф. Не войдете, сэр! К чему вам в него входить, если он и без того ваш?

Маркиз. Il ne faut pas entrer ici[148].

Гудолл. Но послушайте, джентльмены, дайте мне возможность побеседовать с хозяином дома.

Блефф. А хозяин дома, сударь, не желает беседовать с людьми вроде вас. Вы не компания для тех, кто собрался в этом доме.

Гудолл. Но, сударь, здешний хозяин — мой сын!

Блефф. О, мое почтение, сударь! Сердечно рад вашему возвращению. Позвольте вам представить этого господина, сударь. Monsieur le marquis Quelquechose, le p?re de monsieur Valentine[149].

Маркиз. Ah, monsieur, que je suis ravi de vous voir[150].

Гудолл. Ваш покорный слуга, господа!

Блефф. Позвольте вам сказать, сударь: вам выпала честь быть отцом одного из самых утонченных людей нашего времени. Он образован и воспитан, и до того щедр, что, полагаю, не расстанется с гостем, пока в его кармане найдется хоть один шиллинг или он сумеет его где-нибудь на короткое время занять.

Гудолл. Возможно, вы правы, сударь. А потому вам должно быть понятно, что я горю нетерпением повидать его.

Блефф. К чему такая спешка, разлюбезный сударь! Давайте лучше потолкуем о ваших собственных делах. Надеюсь, вы преуспели там в Индиях[151], облапошили компанию и изрядно разбогатели.

Гудолл. Да, жаловаться не приходится.

Блефф. Рад это слышать, сударь, и уверен, что сына вы этим тоже весьма утешите. Позвольте вам сообщить: ваши деньги будут весьма кстати. Он очень в них нуждается! Вы даже не представляете себе, сударь, какой изысканный образ жизни стал вести мистер Валентин после вашего отъезда. Вы от души порадуетесь, когда узнаете, какой он завел выезд, какие закатывает балы и пиршества. О них говорит весь город. Трудиться для такого сына — большое счастье, сударь! Клянусь, он человек высокой души! Ваши деньги не пропадут даром. И поверьте, сколько бы вы ни заработали, он всему найдет применение!

Гудолл. Дайте же мне взглянуть, господа, на моего необыкновенного отпрыска.

Блефф. Вы бы уже давно его увидели, сударь, но, понимаете, сударь, в доме сейчас некоторый беспорядок. Мебель осталась только в одной комнате, а туда набилось столько народу, что, боюсь, не сыщется лишнего стула. Вы даже не представляете себе, сударь, как своевременно вы появились. В доме уже нет ни одной вещи, за которую дали бы хоть фартинг.

Гудолл. Куда же девались мои картины?

Блефф. Они были проданы первыми, сударь. Он вынужден был их продать, поскольку у него очень деликатный вкус. Он юноша редкой скромности и не раз жаловался мне, что его оскорбляет бесстыдная откровенность, с какой эти художники выставляют напоказ обнаженное женское тело. Право, сударь, у вас просто непристойная коллекция, и пока она была в доме, он не ведал покоя.

Явление седьмое
Валентин, Блефф, Гудолл, маркиз.

Валентин. Мой отец вернулся! О, дайте мне пасть к его ногам! Знайте, сударь, я и радуюсь встрече и стыжусь взглянуть вам в лицо.

Блефф. Ну, не говорил ли я вам, что он самый скромный юноша во всей Англии, сударь!

Гудолл (сыну). Что ж, вам есть чего стыдиться. Однако я хочу войти в свой дом: убедиться, что хоть стены целы.

Валентин. У меня там, сударь, уйма светских господ, так уж вы, пожалуйста, не позорьте меня перед ними.

Гудолл. Благодарствуйте, сударь. Я бесконечно признателен этим господам, что они в своем великодушии не побрезговали гостеприимством ничтожного горожанина и согласились выжрать весь дом.

Блефф. Послушай, Вал, а может, нам потехи ради поподкидывать старика на одеяле?

Валентин (отцу). Сударь, я надеюсь на вашу снисходительность и доброту. Я буду ждать вас внутри.

Гудолл. До чего я дожил — страшно подумать!

Маркиз. Pardi! Voila hornme extraordinaire![152]( Уходит.)

Явление восьмое
Гостиная в доме Гудолла. Лорд Прайд, лорд Пуфф.

Прайд. Попомните мои слова, милорд: ему скоро крышка! Когда забрали карету, я понял: очередь за хозяином.

Пуфф. Я тоже помог делу, обыграв его однажды в пикет.

Прайд. А велик ли был выигрыш?

Пуфф. Так, пустячок, милорд! И говорить бы не стоило, если б это касалось кого другого. Однако для него, в нынешних его обстоятельствах, полагаю, это был ощутимый удар.

Прайд. Преизрядная потеха, черт возьми, разорять этих ремесленников, возомнивших, будто они могут тягаться в расточительности с нами, дворянами.

Пуфф. Нет, подумайте: эти жалкие плебеи, вынужденные отдавать долги, хотят соперничать с нами, дворянами, которые своих долгов не платят!

Явление девятое
Гудолл, Валентин, Шарлотта, полковник Блефф, маркиз, Прайд, Пуфф, дамы.

Валентин. Дорогие гости, мой родитель, только что прибывший из индийских земель, просит, чтоб его приняли в ваше почтенное общество.

Гудолл. Почтенные лорды (говорю так, дабы никого не принизить в звании), я весьма признателен вам за высокую честь, какую вы оказываете мне и моему сыну, наполняя мое скромное жилище своими благородными особами, а свои благородные желудки — моим скромным вином и провизией. Не сомневаюсь, что все вы, как могли, подбивали моего сына на его сумасбродства. Посему выражаю вам свою признательность, а заодно смиренную надежду, что больше не увижу ни его самого, ни кого-либо из вас.

Прайд. Кузен Пуфф, к чему клонит этот старик?

Пуфф. Будь я проклят, если знаю!

Гудолл. Я рад-радешенек, что мой сын промотал свое состояние в столь изысканной компании. Теперь, когда я лишу его наследства, ему будет на кого рассчитывать. Я тешу себя надеждой, что, будучи людьми влиятельными, вы можете с легкостью раздобыть ему место и обеспечить продвижение в должности.

Прайд. Сударь, к его услугам все, чем я располагаю.

Пуфф. И я.

Прайд (Гудоллу). Но позвольте вам шепнуть, сударь: ваш сын — большой мот.

Гудолл. Сущая правда, сударь! Однако надеюсь, вы примете во внимание, что немало помогали ему в этом, а потому в трудную минуту поддержите его парой тыщонок!

Прайд. Я что-то не понимаю вас, сударь!

Гудолл. Тогда, сударь, чтоб вам было понятно, скажу попросту: мой сын на том и разорился, что потчевал разных господ, вроде вас.

Прайд. Полно, сударь, что за вздор! Да будет вам известно, что я оказал вам немалую честь тем, что переступил порог вашего дома. Таково мое мнение! И все же я рад полученному уроку: впредь я буду держаться на изрядной дистанции от подобного сброда. Пойдемте, Пуфф, нам пора в оперу. У кого в жилах нет благородной крови, того никакое богатство не сделает джентльменом.

Пуфф. Плебеи! (Уходит вместе с Прайдом.)

Гудолл. Ублюдки! Я прямо вне себя! Доколе меня будут попрекать тем, что в жилах у меня, дескать, неблагородная кровь?! Чертовы паразиты! Да вся их благородная кровь — это не более, чем мое вино!

Первая дама. Кажется, наши лорды отбыли, душечка! Компания распалась, так поспешим и мы, а то никуда уже не поспеем.

Вторая дама. О, я с радостью! Мне ужасно здесь надоело!

Третья дама. Пойдемте отсюда, пойдемте!

Дамы уходят.

Маркиз. Allons, quittons le bourgeois![153]

Блефф. Вы ничтожество, сударь! Если б я не водил дружбу с вашим сыном, я бы мигом обучил вас тому, как обращаться со светскими господами! (Уходит вместе с маркизом.)

Шарлотта. Бедняжка Валентин, как я сочувствую его горестям!

Гудолл (сыну). Что же вы не следуете за своими дружками, сударь?

Валентин. Ах, батюшка, я жестоко раскаиваюсь в своих поступках. Мне впору бежать в пустыню из страха перед вашим справедливым гневом. Да, я так и поступлю! Там я и останусь, пока не заслужу вашего прощения.

Гудолл (Шарлотте). А вы кто такая, сударыня, и почему не спешите вослед за ушедшими? Этот дом уже посетили все беды, а посему светской даме здесь больше нечего делать.

Шарлотта. Я осталась, чтобы просить вас за вашего бедного, несчастного сына, который не переживет вашей немилости.

Гудолл. Ах, сударыня, если только это удерживает вас в моем доме, то спешите себе прочь, ибо я не намерен больше терпеть его присутствие.

Шарлотта. Так знайте же, сударь: я решила идти с ним! Не печалься, Валентин! У меня есть небольшая сумма, которую тетка не может у меня отнять: на какое-то время нам хватит, и мы будем счастливы. И право, я предпочту год, месяц, день с любимым — унылой вечности без него.

Валентин. А я, моя радость, предпочту один час с тобой всем блаженствам рая! Я так счастлив, поверь, что мне больше не страшны никакие невзгоды!

Ударил в небе гром,
Осыпал землю град,
И голубки вдвоем
В свое гнездо летят.
И утоляют страсть,
Вернувшись в свой приют,
И, смерти не страшась,
Воркуют и поют.
Мне сердце лгало — понял я,
Что в темноте блуждал;
Была б легка судьба твоя,
Я б страсть не распознал.
Правдиво ль чувство? Мудрено
Нам разобраться в нем;
Любовь и золото дано
Проверить лишь огнем.
Явление десятое
Гудолл, Валентин, Шарлотта, Олдкасл, миссис Xаймен.

Олдкасл (к миссис Хаймен). Что ж, сударыня, коли вы мне не верите, поверьте собственным глазам.

Миссис Хаймен. Что я вижу?! Моя племянница в объятиях соблазнителя, а его папаша — соучастник этого преступления! (Гудоллу.) Позвольте вам объявить, сударь, что ваша невменяемость не может служить оправданием подобного поступка.

Гудолл. Я прошу у вас прощения, сударыня, за все давеча сказанное. Поверьте, меня обманула эта негодяйка, которая вам наплела небылиц про меня, а мне про вас. Ей-богу, я не больше помешан, чем вы!

Миссис Хаймен (Шарлотте). А ты, негодная, позор всей семьи, — как ты смеешь смотреть мне в глаза?

Шарлотта. Я не сделала ничего постыдного, тетушка, оттого и смею.

Гудолл (к миссис Хаймен). Значит, эта девушка — ваша родственница?

Миссис Хаймен. Была таковой до той минуты, когда ваш сын осуществил свое подлое намерение.

Шарлотта. Зачем вы обижаете Валентина, тетушка: его намерения относительно меня всегда были и остаются честными. А его речи не оскорбили бы даже самого целомудренного слуха.

Валентин. Ничего, завтра я положу конец всем подозрениям, которые сейчас обрушиваются на эту бедную головку.

Миссис Хаймен. Послушайте, мистер Гудолл: неужели вы простили сыну все, что он здесь натворил?

Гудолл. Эта девушка ваша наследница?

Миссис Хаймен. Прежде у меня были такие планы касательно ее.

Гудолл. Так вот, сударыня: мне нравится ее бескорыстная любовь к моему сыну, и потому, если вы согласны выделить ей сумму не меньшую, чем я назначу ему, я не стану мешать их счастью.

Миссис Хаймен. В самом деле? Да, кажется, она предана ему всей душой, и, так как он, по-видимому, не замышлял ничего худого, я приложу все старания, чтобы нам с вами договориться.

Валентин. Благослови бог вас обоих! Теперь я действительно счастлив, Шарлотта!

Олдкасл (к миссис Хаймен). Послушайте, сударыня, а что будет со мной?

Миссис Хаймен. Этого, сударь, я сказать не могу. Я вам друг, вы знаете, но племянница моя распорядилась собой по своему усмотрению.

Олдкасл. Ваша племянница повела себя как… О, черт!… Я вне себя от возмущения! По ее милости я не полюблю больше ни одну женщину — мое решение бесповоротно! (Уходит разгневанный.)

Миссис Хаймен. Что ж, вполне благоразумное решение.

Гудолл. Надеюсь, Валентин, ты постараешься в меру своих сил отблагодарить меня за мою отцовскую чуткость и снисходительность. И пусть неприятности, которые ты чуть было не навлек на себя своим сумасбродством, послужат тебе уроком на будущее.

Валентин. Поверьте, батюшка: если б для моего исправления было мало одной сыновней благодарности, и тогда меня избавил бы от всех пороков страх за судьбу моей подруги.

Я все бы вынес, будь я одинок,
Любую муку превозмочь бы мог;
Но не печали милой, видит бог!

ЭПИЛОГ

Поэт наш должен работать много:
Для каждой пьесы — два эпилога,
Чтоб в зал пустынный мы не сказали:
«Как много нынче народу в зале!»,
Чтоб не хвалили за чуткость зал,
Когда премьеру постиг провал.
Провал? Не нужно дрожать поэту —
Кто приплетется на пьесу эту?…
С английской речью тут не пробиться,
Ведь итальянец поет, как птица.
Хоть двор когда-то изящней был,
А все ж английский напев любил.
Но итальянцы сегодня боги,
И «Dimmi Саго»[154] — в любой берлоге.
Как нас соседи, должно быть, ценят —
Такой поживы для них нигде нет.
Француз вломился в край итальянца[155],
А мы иного должны бояться:
Что хлынет войско южан-певцов
И разорит нас в конце концов.
Но все ж дадим им приют спокойный,
Пока страну их калечат войны;
Пускай займутся привычным делом —
Никто не будет грозить обстрелом.
Каменья пеньем сдвигал когда-то
Орфей — а эти качают злато…
Поэты наши хулят их дружно,
Но женщин тоже послушать нужно:
«Сатира часто нас обижала,
У певчих птиц же не сыщешь жала».
Хоть чарам пенья сердца подвластны,
Нежны рулады и безопасны;
Держитесь дальше от грубых мест,
Где соль сатиры сердца разъест:
Вознаграждая насмешки эти,
Мы для себя же готовим плети.
Пусть тот писатель, что век свой хает,
Сидит без хлеба и подыхает;
Уж если церковь претит ему,
То и театру он ни к чему.
Конец

Урок отцу, или Дочка без притворства

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Гудвилл.

Блистер, аптекарь.

Купи, учитель танцев.

Квейвер, учитель пения.

Вормвуд, стряпчий.

Томас, лакей.

Люси, дочь Гудвилла.

Место действия — парадная комната в усадьбе Гудвилла.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Гудвилл (один). Странное дело! Получить состояние всякий рад, а никто почему-то не понимает, какое это удовольствие — одарить им другого. Хороший человек должен прийти в умиление от одной мысли, что может вознаградить кого-то по заслугам, а ведь людей с заслугами сыскать нетрудно. Я изрядно потрудился на своем веку и теперь с божьей помощью имею десять тысяч фунтов и единственную дочь. И все это я отдам самому достойному из своих бедных родственников. Надежда осчастливить порядочного человека доставляет мне такую радость, что я поневоле забываю, скольких трудов, скольких бессонных ночей стоило мне мое богатство. За родными я уже послал. Девочка выросла под моим присмотром. Она ничего не видела, ничего не знает, а значит, и не имеет своей воли, во всем мне послушна. Я могу не сомневаться, что она одобрит любой мой выбор. Как счастливо заживу я на склоне лет со своей неопытной, любящей, во всем мне послушной дочерью и зятем, от которого могу ожидать лишь благодарности — ведь он будет стольким мне обязан! Право, я самый счастливый человек на свете! А вот и моя дочь!

Входит Люси.

Люси. Вы посылали за мной, папенька?

Гудвилл. Да, девочка, поди сюда. Я позвал тебя, чтобы поговорить о деле, о котором ты, наверное, еще не помышляла.

Люси. Надеюсь, вы не намерены послать меня в пансион?

Гудвилл. Думается, я уделял тебе столько внимания, что ты можешь считать меня наилучшим из отцов. Я ни разу не отказал тебе ни в чем — разве что для твоей же пользы — только это руководило мною. Ради тебя я лишал себя всех удовольствий, трудился столько лет на ферме, которая приносит пятьсот фунтов в год, и скопил целых десять тысяч.

Люси. Уж не гневаетесь ли вы на меня, папенька?

Гудвилл. Не бойся, девочка, — ты ничем меня не огорчила. Ответь мне на один лишь вопрос: что думает моя милая малютка о замужестве?

Люси. О замужестве? Ах!…

Гудвилл. Девица шестнадцати лет должна суметь ответить на этот вопрос. Ты хотела б, чтоб у тебя был муж, Люси?

Люси. А экипаж у меня будет?

Гудвилл. Полно, какое это имеет отношение к замужеству?

Люси. Вы же знаете, папенька, что дочку сэра Джона Уэлти муж увез в экипаже, и соседки говорили, что когда я выйду замуж, у меня должен быть выезд. Мне уже сто снов про это приснилось. И всякий раз, как муж привидится, привидится и экипаж. Однажды я во сне целую ночь в нем каталась, и мне это до смерти понравилось!

Гудвилл (в сторону). Хоть под замок сажай девку — от дурных советчиков не убережешь! Послушай, дочка, а не много ли будет: при муже еще и экипаж?

Люси. Так пусть будет экипаж без мужа.

Гудвилл. Неужели ты выезд предпочитаешь мужу?

Люси. Право, не знаю. Но если вы подарите мне экипаж, я, честное слово, сама раздобуду себе мужа.

Карету мне, папа, любою ценой!
Я справлюсь со всем остальным, сэр.
Поклонник захочет встречаться со мной,
И быстро поладим мы с ним, сэр.
А пешей пойдешь —
С тоски пропадешь,
Так издавна, знаю, ведется.
Карета нужна,
А будет она —
Кому в ней кататься, найдется.
Найдется, найдется, найдется!
Гудвилл (в сторону). Девочка рехнулась, не иначе! (Дочери.) Ах ты, баловница! Кто тебе вбил этакое в голову? У тебя будет хороший, рассудительный муж, который научит тебя уму-разуму.

Люси. Нет! Я такого не возьму, если только можно будет делу помочь. Мисс Дженни Флентит говорит, что рассудительный муж — самый скверный.

Гудвилл (в сторону). Надо, чтоб у девочки появились более здоровые склонности. (Дочери.) Послушай меня, Люси, скажи: из всех мужчин, каких ты видела, кого бы ты предпочла в мужья?

Люси. Фи, папа, мне не тоже говорить об этом!

Гудвилл. Ну, отцу-то можно!

Люси. Нет, мисс Дженни говорит: ни одному мужчине, кто бы он ни был, нельзя открывать, что у тебя на уме. Она своему отцу ни слова правды не говорит!

Гудвилл. Мисс Дженни скверная девчонка, и ты не должна ее слушать! Скажи мне все по чести, иначе я рассержусь.

Люси. Тогда — из всех мужчин, каких я только видела, больше всех мне понравился мистер Томас — лакей милорда Паунса. Он самый лучший, в сто тысяч раз лучше всех остальных!

Гудвилл. Боже мой! Так тебе понравился лакей?…

Люси. Ага! Он и с виду больше похож на джентльмена, чем сквайр Лисолов или сквайр Забулдыгинс. Томас, не в пример им, разговаривает как джентльмен, да и запах от него приятнее. Голова у него так хорошо причесана и посыпана сахарной пудрой, словно глазированный торт! Над ушами по три коротких букли, а сзади волосы прихвачены, как у какой-нибудь модницы. Поверх прически он носит маленькую шляпу, а на ногах у него восхитительные белые чулки, чистые да красивые, так и кажется, будто он какая-нибудь белоногая птица! А когда он идет, то завсегда размахивает огромной-преогромной палкой, величиной с него самого. Он может побить ею любую собаку, если та вздумает меня укусить. И что особенного, что он лакей? Мисс Дженни он нравится не меньше моего, и она говорит, что все светские джентльмены, от которых без ума столичные дамы, в точности такие же. Я выбрала бы его, да только, как узнала от людей, что мне надобен муж с выездом, решила ради большего отказаться от меньшего.

Гудвилл (в сторону). Я просто сражен! Особливо меня возмущает расчетливость в такой девчонке. Значит, дочка, ты готова взять кого угодно, был бы экипаж? А согласишься ты пойти за мистера Ойклла?

Люси. Разумеется, чтоб иметь экипаж.

Гудвилл. Но он же калека: с трудом но комнате передвигается!

Люси. Что с того?

Коль можно поехать в карете,
Кто сдуру пешком побредет?
Мы знаем — ведь мы же не дети! —
Что к браку карета ведет.
А если супруг по болезни
Не сможет кататься со мной,
Ну что ж, я одна буду ездить,
Пусть дома томится больной.
Входит Блистер.

Блистер. Мое почтение, мистер Гудвилл! Я проскакал двенадцать миль немногим больше чем за час. Рад видеть вас в добром здравии! Ваше послание уж было заставило меня подумать…

Гудвилл. Что мне требуется ваша помощь? Нет, кузен, я послал за вами по другому, более приятному поводу. Люси, это твой родственник, ты его давно не видела — мой двоюродный брат, аптекарь Блистер.

Люси. А! (В сторону.) Надеюсь, этот верзила не будет моим мужем…

Блистер. Кузина очень выросла и с виду здорова. Какой аптекарь вас пользует? С уверенностью могу сказать: у него добрые лекарства.

Гудвилл. Простая здоровая пища и физические упражнения — вот наши лучшие снадобья.

Блистер. Простую здоровую пищу следует принимать в надлежащее время года, чередуя ее с умеренно действующими лекарствами.

Гудвилл. Оставь нас на время, милая Люси, мне надо поговорить с моим кузеном.

Люси. Охотно, папенька. (В сторону.) Хоть бы мне и вовсе не видеть это страшилище! (Уходит.)

Гудвилл. Моя записка, очевидно, удивила вас, но когда вы узнаете, зачем я вас вызвал, то удивитесь еще более. Говоря без обиняков, я, кажется, готовлюсь покинуть сей мир, а дочери моей не терпится в него вступить, и вот я решил без промедления устроить ее судьбу. Я далек от мысли, будто для счастья нужно большое богатство. Достаток я могу ей обеспечить, а посему надумал выдать ее за кого-нибудь из родни. Мне будет приятно сознавать, что плоды моих трудов остались в нашем семействе. Я послал кое за кем из родственников: она должна будет выбрать одного из них. Вы прибыли первым, и ежели вы одобряете мой план, то первым сделаете предложение.

Блистер. С радостью, кузен! Очень вам признателен! Ваша дочь, на мой взгляд, приятная девица, а сам я не чувствую отвращения к браку. Но, помилуйте, с чего вы решили, будто вам пора покидать сей мир? Надлежащий уход может значительно продлить вашу жизнь. Позвольте пощупать ваш пульс.

Гудвилл. Сделайте милость, но я совершенно здоров.

Блистер. Слегка учащенный. Я прописал бы вам небольшое кровопускание и микстуру, в которую входит легкое слабительное и рвотное.

Гудвилл. Нет, дорогой кузен, лучше я пришлю к вам дочку, а лекарства свои приберегите для себя. (Выходит.)

Блистер. Старику под семьдесят, и, говорят, он в жизни не принимал никаких лекарств, а выглядит так, словно семьдесят лет находился под наблюдением врачей. Чудное дело!… Но, коли я женюсь на его дочери, чем скорей он помрет, тем лучше! Придет же в голову: выдавать дочь замуж подобным манером! Впрочем, он богат… Что ж, тем лучше! Правда, девчонка — порядочная-таки деревенщина, да и престранная, но ничего, деньги еще никому не шли во вред.

С красотками рады побыть мы вдвоем,
Пой, драм-дам-да!
Но с ними общаясь, от них устаем,
Эй, так ведь, да?
Поэтому лакомство ищем вовне,
Пой, драм-дам-да!
А дома на хлебе сидим да пшене,
Эй, так ведь, да?
Состарясь, прискучит красотка жена,
Пой, драм-дам-да!
А золоту в старости — та же цена,
Эй, так ведь, да?
Входит Люси.

О, вот и моя суженая! Черт возьми, что ей сказать? Ни разу в жизни не объяснялся в любви!

Люси (в сторону). Отец велел мне прийти сюда, но, если б я не боялась пансиона, ни за что бы не пошла! В пансионе, говорят, секут, а муж не может меня выпороть, как бы я ни вела себя, — так по мне лучше муж!

Блистер. Не соблаговолите ли присесть, кузина?

Люси. Благодарствуйте, сударь! (В сторону.) Коли нужно с ним разговаривать, какая разница, сидя или стоя?

Блистер. Скажите, кузина, как вы себя находите?

Люси. Это как это?

Блистер. Каково ваше самочувствие? Разрешите пощупать ваш пульс. Как вы спите по ночам?

Люси. Как сплю? Чаще на спине.

Блистер. Я хочу знать: не просыпаетесь ли, спокойно ли спите?

Люси. Иной раз — порядком ворочаюсь!

Блистер. Хм… Скажите, а сколько обычно вы спите?

Люси. Часов этак десять — одиннадцать.

Блистер. Желудок в порядке? Кушаете с аппетитом? Сколько раз в день чувствуете потребность в пище?

Люси. Очень даже часто! Но ем не сказать чтоб много: только за завтраком, в обед, в ужин да еще в полдник.

Блистер. Хм, по-моему, вы не испытываете сейчас настоятельной потребности в помощи аптекаря.

Люси. Что же, и очень хорошо! (В сторону.) Пусть бы себе поскорее уходил.

Блистер. Полагаю, кузина, отец говорил вам о деле, по которому я прибыл. Могу ли я надеяться, что наши желания совпадают и вы сделаете меня счастливейшим из смертных?

Люси. К чему вы спрашиваете? Сами знаете: я должна поступать как велят.

Блистер. Значит, я могу надеяться стать вашим мужем?

Люси. Я должна повиноваться отцу.

Блистер. Отчего же вы плачете, милочка? Прошу вас, скажите, в чем дело!

Люси. Если я скажу, вы осерчаете.

Блистер. Осерчаю? Я не вправе. Разве я могу на вас сердиться? Это мне следует опасаться вашего гнева. Я не позволю себе на вас сердиться, что бы вы ни делали.

Люси. Неужели? Так вы не рассердитесь на меня, как бы я ни поступила?

Блистер. Разумеется, дорогая.

Люси. То-то хорошо! Просто замечательно! Тогда слушайте, что я вам скажу: я вас ненавижу всей душой и терпеть на могу!

Блистер. Чем я заслужил вашу ненависть?

Люси. А ничем! Просто вы такой верзила, такое чучело — глядеть противно! И если даже папенька пригрозится посадить меня на целый год под замок, все равно я буду вас ненавидеть.

Блистер. Разве вы только что не сказали мне, что выйдете за меня замуж?

Люси. А я и не отказываюсь.

Ах, не шумите, мой милый сэр,
Чтоб не проведал отец;
Хоть вы мне очень постылы, сэр,
С вами пойду под венец.
Блистер. Что ж, дорогая, коль вы меня не любите, тут оба мы бессильны. Не говорите о том отцу, а я, уж конечно, промолчу. И пусть вас не тревожит, дорогая, что вы меня не любите, — это наипервейшее основание выйти за меня замуж. Светские дамы теперь выходят только за тех, кого ненавидят. Ненавидеть друг друга — главное условие брака. Большинство мужчин и женщин ненавидят друг друга еще до свадьбы, а уж после — так все без исключения! Сдается мне, у вас неверное представление о супружестве. Вы, очевидно, думаете, будто мы должны быть без ума друг от друга, целоваться и миловаться всю жизнь.

Люси. А разве не так?

Блистер (в сторону). Ха-ха-ха! Ну и ну! Какая простота! (К Люси.) Быть супругами — значит просто жить в одном доме и носить одно имя. Пока я занят делами, вы развлекаетесь. Мы изредка встречаемся за обеденным столом, но и тогда сидим на противоположных его концах и с неудовольствием смотрим друг на друга.

Люси. Мне это по вкусу. Но ведь еще… Разве не должны мы спать вместе?

Блистер. Недели две, не более.

Люси. Две недели! Это многовато! Но ведь и они пройдут.

Блистер. А потом можете иметь дело с кем вам угодно. Никто вам не мешает.

Люси. Правда? Тогда я, как бог свят, выберу Томаса! Вот распрекрасно, ей-богу! А мне все описывали по-другому. Я считала, что, выйдя замуж, должна любить только мужа и никого другого, иначе — он меня убьет. Вот я и решила: влюблюсь потайно, чтоб муж не узнал, тогда какое мне до него дело!

Блистер. Ну конечно, детям всегда рассказывают разные небылицы. Бьюсь об заклад, вам еще говорили, будто муж будет вам господином.

Люси. Отец так и объяснял.

Блистер. Любая замужняя дама в Англии расскажет вам обратное.

Люси. А как же! Они говорили, что я не должна подчиняться мужу, и еще, что, женившись, вы поведете совсем иные речи: ведь мужчина как женится — переменится.

Блистер. Нет, дитя, я останусь прежним, за одним исключением: на голове у меня вырастет ветвистая пара рогов.

Люси. Да ну? Вот диво-то! Ха-ха-ха-ха! И смешной же вы будете! А как вы устроите, чтобы они выросли?

Блистер. Это уж вы постараетесь!

Люси. Я? Как бог свят, если только сумею. Больно охота на них поглядеть! Объясните, а что для этого надо?

Блистер. Стоит вам поцеловаться с другим мужчиной — и у меня появится пара рогов.

Люси. Как бог свят, у вас будет много-много рогов! Только, наверно, вы шутите!

Вы заврались,
Вы сочиняете.
Блистер.

Людей вы, мисс,
Совсем не знаете.
Люси.

Но встречала же, ей-ей,
И безрогих я мужей!
Блистер.

Чтоб разобраться вам в обмане,
Дитя, познания нужны:
Мужчины стали так умны,
Что и рога хранят в кармане.
Люси. Но вы свои станете носить на лбу: мне они придутся очень по вкусу.

Блистер. Значит, душечка, я могу на вас рассчитывать?

Люси. А я на вас?

Блистер. Конечно, моя дорогая.

Люси. Только не называйте меня так: терпеть не могу, когда меня так называют!

Блистер. Все женатые люди, дитя мое, называют друг друга подобным образом, какую бы ненависть к друг другу ни питали.

Люси. В самом деле? Тогда я согласна. Хм… Но, по-моему, в этих словах мало смысла.

Блистер. В том, что говорят светские люди, не приходится искать смысла. Ну, так я отправляюсь к вашему батюшке — сообщить, что мы с вами обо всем договорились и желаем немедленно сочетаться браком.

Люси. Чем скорее, тем лучше!

Блистер. К вашим услугам, милая крошка. (Уходит.)

Люси. А я к вашим, милочек! (В сторону.) Противное чучело! А все-таки брак — преотличная штука! Мне так захотелось замуж, прямо невтерпеж! Верховодить — это я сумею! Я ему покажу, кто в доме за главного! А ну-ка поупражняюсь! Предположим, этот стул — мой муж. Кстати, судя по всему, стул и вправду вполне может заменить мужа. Так вот: муж мне говорит: «Как вы себя чувствуете, дорогая?». — «Ах, дорогой, даже и не знаю, как себя чувствую. Мои чувства к вам не переменились к лучшему!» — «Прошу вас, дорогая, пообедаем сегодня пораньше». — «Право, дорогой, я не могу». — «Вы сегодня собираетесь в город?» — «Нет, дорогой». — «Значит, вы намерены сидеть дома?» — «Нет, дорогой». — «Может быть, мы сегодня покатаемся в экипаже?» — «Нет, дорогой». — «Тогда пойдем в гости». — «Нет, дорогой». Ни за что не сделаю как просят — вот и все! А потом — мистер Томас!… То-то хорошо! С ума сойти!

Ох, сколько мне врали! И как же тут быть?
Такого держалась я толка,
Что Томаса в браке должна позабыть
И спать лишь с супругом — и только.
Но день-то Михайлов[156] — и в этом вся суть! —
Всего лишь предшествие жатвы;
Так брак по расчету — всего только путь
Сдержать перед Томасом клятвы.
Входит Купи.

Ах! А это что за светский господин к нам явился?!

Купи. Покорный и преданный слуга вашей милости, дорогая кузина!

Люси. Он, наверное, из высшей знати — в разговоре ни капли смысла.

Купи. Не имею чести быть знакомым с вами, кузина, однако ваш батюшка был так добр, что допустил меня к вашей прелестной ручке.

Люси. Царица небесная! Какой распрекрасный кавалер!

Купи. Сударыня, меня зовут Купи, я имею честь быть учителем танцев.

Люси. Вы пришли научить меня танцевать?

Купи. Да, моя радость, я пришел научить вас очень милому танцу. Вы никогда не обучались танцам?

Люси. Нет, сударь, как-то не привелось. Правда, мистер Томас учил меня немножко на «раз-два-три».

Купи. Это ужасный пробел в вашем воспитании, но у вас будет счастливая возможность восполнить его, получив в мужья танцмейстера.

Люси. Конечно, сударь, только у меня не будет мужа танцмейстера. Папенька говорит, что я должна выйти за этого вонючего аптекаря.

Купи. Папенька?! Велика важность, что говорит ваш папенька!

Люси. А разве я не должна его слушаться?

Купи. Ни в коем случае! Вы должны следовать собственным склонностям. (В сторону.) Если она не слепая, я могу на них рассчитывать. (К Люси.) Ваш папенька старичок со странностями, очень смешной, немного с придурью, и вам бы надлежало смеяться над ним. Прошу прощения за свою вольность…

Люси. Можете не извиняться, я на вас не сержусь. Откровенно говоря, он и мне кажется невозможно смешным и странным — другого такого не сыщешь! Только вы ему не передавайте!

Купи. Что вы! Я ненавижу его за жестокое обращение с вами! Держать взаперти девицу такой красоты, такого ума и обаяния и даже не научить ее танцевать!… Да, сударыня, не уметь танцевать — позор для молодой леди! Читать-то он вас небось научил, об этом позаботился!

Люси. Да, читаю я хорошо и пишу тоже.

Купи. Так я и думал. Нет, за мной такого не водится! Посудите сами: все родители учат детей предметам низким, требующим лишь тупого повторения, а благородные науки оставляют в пренебрежении. Надеюсь, сударыня, вы простите меня, если я брошусь к вашим ногам и поклянусь оставаться на коленях до тех пор, пока меня не заставит воспрять сияние ваших улыбок.

Люси. Что вы, сэр! Я не знаю, как ответить на такие изящные речи! (В сторону.) Ах, какой мужчина!

Купи. Могу я надеяться на искорку вашей любви: самая маленькая искра, сударыня, зажжет в груди моей неугасимое пламя! О, спрячьте эти очаровательные глазки, не пронзайте меня их огненными лучами — они испепелят меня! Могу я рассчитывать, что вы будете думать обо мне?

Люси (в сторону). Я буду думать о тебе больше, чем позволю тебе догадаться.

Купи. Вы не хотите мне ответить?

Люси. Ах, я не знаю, что сказать… вы так меня смутили!…

Купи. А все потому, что вы не учились танцам! Танцмейстер живо отучил бы вас от робости. Позвольте подсказать вам слово, которое надо произнести, чтобы я мог рассчитывать на ваше снисходительное согласие избрать меня своим мужем.

Люси. Не просите, не скажу! Но…

Женой того быть не хочу,
Кто не заставит злиться, —
Без злости жен, без их причуд
Жить в свете не годится.
С другим я стану — не беда! —
Законной светской дамой;
Пройдут недели две — тогда…
Вам долг отдам тогда мой!
Купи. Две недели! Но это для меня все равно что век того человека, который жил без конца[157]. Ждать две недели после того, как вы сочетаетесь браком с другим! Нет, если вы решите отвергнуть меня, я наложу на себя руки!

Люси. О, не надо! Но поймите: я не в силах вас ненавидеть. А аптекарь сказал, что ни одна женщина на свете не выйдет за того, к кому не питает ненависти.

Купи. Ха-ха-ха! Конечно, любая светская дама должна ненавидеть подобное ничтожество. Но когда в мужья выбирают человека светского, его обожают всю жизнь.

Люси. Но я не хочу, чтоб вы думали, будто я люблю вас. Поверьте, я не люблю вас! Мне говорили, что, когда любишь мужчину, нельзя ему в этом признаваться. Я не люблю вас, право, не люблю!

Купи. Но могу ли я со временем надеяться на вашу взаимность?

Люси. Надейтесь, сударь, я не могу вам запретить. Мне ведь все равно, на что вы надеетесь. (В сторону.) Мисс Дженни говорит, что человека, который тебе по сердцу, надобно хорошенько помучить.

Купи. Оставьте мне хоть надежду, сударыня! Самые жестокие представительницы вашего пола — величайшие тиранки — и те не лишают человека надежды!

Люси. Нет, я не оставлю вам никакой надежды! Что выдумали — надежды! Да за кого вы меня принимаете? Я еще вам покажу, кто я такая! Нет, не оставлю я вам ни крошечки надежды, хоть вы помирайте у меня на глазах! (В сторону.) Вот, здорово его мучить!

Купи. Если вы жаждете моей гибели, я готов ради вас даже на это. (Вытаскивает карманную скрипку.) Ха! Проклятая судьба! У меня нет иного орудия смерти, кроме шпаги, которая не извлекается из ножен. Но я придумал, как помочь делу! В саду есть яблоня — там, там, сударыня, найдете вы меня висящим в петле!

Танцмейстер ваш при вас умрет, но он
Не первый, кто любовью умерщвлен.
Люси. Остановитесь! Ах, сэр, вы так поспешны! Как же это я с первой встречи скажу вам «да»? За мисс Дженни Флентит уже два года ухаживает с полдюжины мужчин, и никто еще не знает, кого она предпочтет. А за мной, выходит, и вовсе не надобно ухаживать? Так вот: будут за мной ухаживать, я так хочу!

Купи. Разумеется! Я стану за вами ухаживать после того, как мы поженимся.

Люси. Правда, будете?

Купи. Непременно! А если не буду я, найдутся другие.

Люси. Я не знала, что за замужними женщинами тоже ухаживают.

Купи. Все оттого, что вы не умеете танцевать. Многие женщины лишь потому и выходят замуж — ведь некоторые мужчины ухаживают только за замужними.

Люси. Ну, тогда ложно и за вас выйти. Погодите, но есть еще препятствие, правда, не очень большое.

Купи. В чем оно, моя радость?

Люси. Я обещала аптекарю, вот и все.

Купи. Пустяки!… Я лечу готовиться к свадьбе.

Люси. Идите, я согласна.

Купи. Но сперва один поцелуй, дорогой мой ангел! (Целует ее.) Ну, раз-два-три!… Я бегу! (Уходит.)

Люси. Ах, какой милый, какой неотразимый мужчина! Хорош, как Купидон, и обходителен, как лорд. Красивее самого мистера Томаса — уж что скрывать! — и почти так же нарядно одет. Теперь я смекаю, почему отец никогда не позволял мне учиться танцам! Если все танцмейстеры так изящны, не пойму, почему женщины не сбегают с ними? Ах, до чего же я недогадлива! Когда он вытащил свою музыку, надо было тут же попросить его сыграть на ней. Когда мы поженимся, я заставлю его поиграть! И танцевать он меня научит. Он будет играть, а я танцевать — то-то будет весело! А это кто? Еще один франт!

Входит Квейвер.

Квейвер. Мое почтенье, сударыня. Полагаю, кузен уже известил вас о счастье, которое он предназначает мне.

Люси. Нет, сэр, папенька ничего про вас не сказывал. Кто вы будете, растолкуйте, пожалуйста.

Квейвер. Я имею честь доводиться вам дальним родственником и надеюсь стать близким. Зовусь я, сударыня, Квейвером и имею честь обучать пению самых знатных особ.

Люси. И вы пришли учить меня?

Квейвер (в сторону). Меня радует ее желание учиться петь. Это несомненно свидетельствует о здравом смысле. (К Люси.) Сударыня, я буду счастлив научить вас всему, что знаю, и поверьте, я большой мастер в своем деле.

Люси. А я с удовольствием буду учиться. Говорят, у меня и голос есть, только я нот не знаю.

Квейвер. Им можно научиться, а вот голос приобрести нельзя. Голос — дар природы, величайший из ее даров. Человек бывает наделен разными достоинствами, однако без голоса он ничто. Все мудрецы утверждают, что музыка — благороднейшая из наук. Кто знает музыку — знает все!

Люси. Так начинайте же учить меня! Я мечтаю учиться!

Квейвер. Это еще успеется. Сейчас я должен сообщить вам нечто иное.

Люси. Что же?

Квейвер.

Ангел мой!
Скажу вам честно
То, что вам и так известно
И по вздохам, очень частым,
И по взглядам, очень страстным,
Да-да-да, по взглядам страстным!
Взгляните — в природе вокруг
Все ищут друзей и подруг,
Любя, черепахи играют;
Все ищут друзей и подруг,
Мою правоту подтверждают.
Люси. Очаровательно! Прелестно!

Квейвер. Могу ли я ждать награды?

Люси. Спойте еще — и я на все согласна!…

Квейвер.

О бесценный
Перл вселенной!
В вашем взгляде
Путь к отраде,
О бесценный
Перл вселенной!
Люси. Я таю, слабею, голова идет кругом! Я умираю!

Квейвер. Смею ли я надеяться, что вы будете моей?

Люси. Вы станете зачаровывать меня этак каждый день?

Квейвер. Каждый день и каждую ночь, мой ангел. (Обнимает ее.)

Входит Купи.

Купи. Что я вижу?! Моя невеста в объятиях другого! Сэр, не откажите в любезности объяснить, какое у вас право на эту особу?

Квейвер. Прошу вас, сэр, объясните, пожалуйста: кто дал вам право на подобные вопросы?

Купи. Но, сударь!…

Квейвер. Сударь!…

Купи. Сударь, эта леди — моя невеста.

Квейвер. Прошу прощения, сударь, — моя!…

Купи. Сударь!…

Квейвер. Сударь!…

Купи.

Черт побери! Хочу верить сам,
Что в ваших словах нет вранья.
Квейвер.

Конечно же, сэр! Ведь известно вам,
Что лжете вы, а не я!
Купи.

Я б свихнулся в уме, если б лгали вы мне,
Но доволен вполне, слава богу.
Квейвер.

Жаждете дуэли, сэр?
Купи.

Что вы в самом деле, сэр!
Квейвер.

Сэр, я рад благополучному итогу.
Люси. Но послушайте, джентльмены, в чем дело? Пусть кто-нибудь один говорит, прошу вас!

Купи. Разве нет у меня причины гневаться? Не я ли застал вас в его объятиях?

Квейвер. А у меня разве нет причины? Не он ли назвал вас своей невестой?

Люси.

Видал ли кто-либо таких дураков,
Готовых, бранясь, обсуждать ерунду?
Похоже, любой из мужчин бестолков,
Обоих я, с каждым шепчась, проведу.
(К Купи.)

Одна у нас с вами дорога, сэр,
Я знать не желаю другого.
(К Квейверу.)

Останьтесь со мной хоть немного, сэр,
И я ублажить вас готова.
Квейвер. Проклятье!

Купи. Окаянство!

Вытаскивают шпаги. Люси убегает. Входит Блистер.

Блистер. Бога ради, джентльмены, в чем дело? Я уверен, что у обоих у вас умопомешательство. Позвольте пощупать ваш пульс, сэр. Надеюсь, вы не в бредовом состоянии?

Купи. Какое вам дело до моего состояния, сэр?

Квейвер. Как смеете вы становиться между двумя джентльменами, черт возьми?!

Купи. У меня руки чешутся обломить шпагу о твою голову, собака!

Квейвер. Мне не терпится проткнуть тебя, негодяй!

Купи. Знаешь ли ты, кто мы такие?

Квейвер. Да-да, знаешь ли, с кем разговариваешь?

Блистер. Любезные джентльмены, успокойтесь! Я глубоко сожалею, что вмешался в эту историю. У меня не было никакого дурного умысла.

Купи. Тем хуже, черт возьми, тем хуже!…

Квейвер. Да понимаешь ли ты, что значит разгневать джентльмена?!

Входит Гудвилл.

Гудвилл. Ай-яй-яй! Вы что, фехтование здесь затеяли?…

Блистер. Фехтование, говорите? Да они меня чуть не проткнули!…

Купи. Мы еще встретимся!

Квейвер. За мной дело не станет.

Гудвилл. Надеюсь, вы не поссорились? Вы же состоите в родстве, и притом более близком, чем думаете. Вас, мистер Квейвер, в юности послали за границу, а вы, мистер Купи, прожили всю жизнь в Лондоне. Тем не менее вы — кузены. Позвольте представить вас друг другу.

Купи. Милый братец Квейвер!

Квейвер. Милый братец Купи!

Блистер. Эти франты, я вижу, дерутся — только тешатся.

Купи. Я и сам заметил в нем что-то родственное, потому и не мог поднять на него руку.

Гудвилл. А вот еще один неизвестный вам родственник. Мистер Блистер, сын аптекаря Блистера, вашего дядюшки.

Купи. Надеюсь, вы простите нас — мы вас не впали.

Блистер. От всего сердца, кузен, раз уж дело кончилось добром. Но послушайтесь моего совета: вам бы сейчас не мешало отворить себе кровь и принять легкое слабительное. Я вам его пропишу.

Входит Вормвуд.

Вормвуд. Мое почтение, кузен Гудвилл. Как поживаете, дружок Купи? Как поживаете, дружок Блистер? (Гудвиллу.) На дорогах грязь непролазная, но я, как видите, послушен вашему приказу.

Гудвилл. Мистер Квейвер, это ваш кузен Вормвуд, стряпчий.

Вормвуд. Рад вас видеть, сэр. Здесь собралось столько родственников, что, по-видимому, семья намерена возбудить против кого-то судебное дело. Буду рад помочь советом, только давайте побыстрее: мне еще предстоит забрать по исполнительным листам имущество кой-кого из ваших соседей.

Гудвилл. Сегодня я позвал вас не по судебному делу. Короче говоря, я решил выдать свою дочь за кого-нибудь из родни. Если она и десять тысяч приданого подойдут вам и сами вы придетесь ей по нраву…

Блистер. Это невозможно! Она уже обещала мне.

Купи. И мне!

Квейвер. И мне!

Вормвуд. Как, она уже обещала троим? Тогда двое не получивших ее могут состряпать хорошенькое дельце против третьего — ее мужа.

Гудвилл. Ей решать. И если ее выбор пал на вас, мистер Блистер, я вынужден буду настаивать, чтобы вы бросили свое ремесло и поселились со мной.

Блистер. Нет, сударь, я не соглашусь оставить свою аптеку.

Гудвилл. Скажите, джентльмены, разве мое требование не разумно?

Все. Конечно, конечно!

Купи. Подумать только — десять тысяч фунтов какому-то аптекарю!

Квейвер. Он, видите ли, не желает оставить свое ремесло!

Купи. Если б я был аптекарем, я бы, верно, слова не сказал.

Гудвилл. Конечно, кузен, случись ей выбрать вас.

Купи. Но тут есть кое-какая разница. Я принадлежу к благородной профессии и не расстался бы с ней ни за что на свете!

Гудвилл. Пусть мистер Квейвер нас рассудит: он побывал за границей и видел свет.

Квейвер. Достойное решение. Кузен, я вижу, наделен тонким умом и понимает различие между искусствами и науками.

Гудвилл. Вас, я уверен, тоже нелегко будет убедить оставить свое нелепое ремесло — обучать людей пению.

Квейвер. Нелепое ремесло?! И вы называете ремеслом музыку, благороднейшую из наук? Я считал вас умным человеком, а теперь вижу…

Купи. И я вижу…

Блистер. И я.

Вормвуд. Меня удивляет глупость этих людей: за десять тысяч фунтов они не хотят отказаться от своей профессии.

Гудвилл. Кузен Вормвуд, вы-то уж наверняка бросите свою практику.

Вормвуд. Нет, сударь, не брошу. Не станете же вы равнять меня с какими-то скрипачами да танцмейстерами? Выдать дочь за правоведа — никому не позор. Что стали б вы делать без адвокатов? Кто знал бы тогда, что ему в самом деле принадлежит?

Блистер. Или без врачей? Кто знал бы тогда, здоров он или болен?

Купи. Не будь танцмейстеров, людям было бы все равно — на ногах ходить или на голове.

Квейвер. А без учителей пения они были бы все равно что немые.

Гудвилл. Боже мой, что я вижу? Моя дочь попала в руки этого малого!

Входят Люси и Томас.

Люси. Прошу вас, папенька, благословите меня! Надеюсь, вы не будете гневаться, что я вышла за мистера Томаса?

Гудвилл. О, Люси, Люси! Вот как отплатила ты за мою отеческую заботу!

Люси. Простите, папенька, я больше не буду. Если б я не вышла за него замуж, то стала бы клятвопреступницей. Но я все равно не вышла бы за него, если б он не повстречался мне, когда я бежала отсюда напуганная и сама не понимала, что делаю.

Гудвилл. Стать женой лакея!

Томас. Послушайте меня, сударь. Это верно — я лакей, но у меня хорошие знакомства. Я встречался за ломберным столом с благородными господами, и, когда сменю платье и в кармане у меня зазвенят монеты, они снова примут меня в свою компанию.

Вормвуд. Послушайте, мистер Гудвилл, дочь — ваша наследница. Я объясню вам, как начать судебное дело против этого пария.

Блистер. Разве вы не обещали мне, сударыня?

Купи. Мне ведь тоже было обещано!

Квейвер. И мне!

Люси. Вам всем не на что жаловаться. Пусть я обещала каждому из вас, но ему-то я обещала первому.

Вормвуд. Послушайте, джентльмены, если кто-нибудь из вас пожелает нанять меня, ручаюсь, что мы получим часть ее приданого.

Квейвер. Если б вы дали своей дочери хорошее образование и позволили изучать музыку, мысли ее настроились бы на более изящный лад.

Блистер. Все из-за вашего презрения к медицине! Кабы держали ее на диете, делали ей легкие кровопускания, давали слабительное, рвотное и ставили вытяжные пластыри, ничего бы подобного не случилось!

Вормвуд. Вам следовало послать ее на семестр-другой в Лондон, поселить близ Темпла[158], чтоб она могла вести беседы с молодыми законниками и получше узнать свет.

Люси.

Отбросьте, папа, хмурый вид
И добрым будьте вновь;
Пусть он совсем не родовит,
Но в нем живая кровь.
Хоть он в шелка не облачен,
Как щеголи, до пят,
Но и без их нарядов он
Приятней всех стократ!
Томас. Ваша дочь вышла замуж за человека, не чуждого образованности и знания света. Своей любовью к ней и покорностью вам я постараюсь заслужить ваше расположение. А ежели я носил ливрею, стоит ли горевать об этом? Я жил в знатном семействе и понял, что человека уважают не за то, каков он, а за то, какой у него достаток. В свете теперь ценят только деньги. И если я благодаря своей предприимчивости увеличу ваше состояние и завоюю положение в обществе, моя былая служба в лакеях не помешает моему сыну или внуку стать лордом.

Гудвилл. Что ж! Ты рассуждаешь как разумный малый. Пожалуй, моя дочь не могла сделать лучшего выбора, по крайней мере среди своей безмозглой родни! Пока я не скажу ни «да», ни «нет», ответ мой будет зависеть от того, как ты себя поведешь.

Томас. Постараюсь заслужить доброе о себе мнение.

Вормвуд. Надеюсь, кузен, вы не думаете, что я согласен даром терять время. Мне причитается шесть шиллингов и восемь пенсов за дорожные издержки.

Гудвилл. Природа создала тебя дураком, но профессия сделала негодяем. Нет, легче скопить состояние, чем найти ему достойного наследника. В этом я теперь убедился.

Блистер.

Когда б вы следили за дочкой своей,
Микстуру б давали и рвотное ей,
Ее идеалом не стал бы лакей
Со всем, что при нем, что при нем,
Со всем, что при нем, что при нем.
Купи.

Когда б танцевать обучалась она,
Была б о движениях думать должна,
Изящного суть ей была бы ясна —
Не та, что при нем, что при нем,
Не та, что при нем, что при нем.
Квейвер.

Когда б она, слушая музыку всласть,
Певцов итальянских признала бы власть,
Лакей никогда не внушил бы ей страсть
Со всем, что при нем, что при нем,
Со всем, что при нем, что при нем.
Люси.

Толкуйте, болтайте, мне все нипочем,
Он будет на танцах моим скрипачом,
Наставником лучшим и лучшим врачом
Со всем, что при нем, что при нем,
Со всем, что при нем, что при нем.
И хоть итальянки — прегордый народ,
Он их очарует не хуже господ,
Любых итальянцев за пояс заткнет
Со всем, что при них, что при них,
Со всем, что при них, что при них.
Решит мою участь наш зрительный зал:
Когда б удостоился автор похвал,
И мне снисхожденье бы он оказал
Со всем, что при мне, что при мне,
Со всем, что при мне, что при мне.
Мы верим, что критики фарсов и драм.
Как свойственно добрым таким господам,
Одобрят наш труд и похлопают нам
Со всем, что при нас, что при нас,
Со всем, что при нас, что при нас.
Последний куплет исполняется хором.

Конец

Мисс Люси в столице. Продолжение фарса «Урок отцу, или дочка без притворства»

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Гудвилл.

Томас.

Лорд Бобл.

Мистер Зоробэбл.

Синьор Кантилено.

Мистер Бэллед.

Миссис Миднайт.

Супруга (Люси).

Тодри.

Привратник.

Джон, лакей.

Слуги.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

У миссис Миднайт.

Миссис Миднайт и Тодри.

Миссис Миднайт. И даже шиллинга тебе не дал?

Тодри. Ни единого, клянусь честью!

Миссис Миднайт. Вот-вот. Они тратят столько денег на платье и экипажи, что подружкам своим могут платить не больше, чем поставщикам. Если бы не мистер Зоробэбл и его друзья, мне пришлось бы закрыть заведение.

Тодри. К тому же, сударыня, порядочные женщины и мужние жены нынче так дешевы, что за услуги веселых девиц и совеем платить перестали.

Миссис Миднайт. Я-то надеялась, что они там в Вестминстер-холле вволю насмотрелись на своих порядочных женщин, да видать — нет! И хотя разбирательство супружеских измен людям дохода не прибавило, количество дел не убывает. Может, лучше было бы, если б вышел специальный парламентский указ и нас совсем запретили!

Тодри. А вы уже вывесили на двери объявление, какое хотели, сударыня?

Миссис Миднайт. Как же, висит! Ах, Тодри, чтобы благовоспитанная женщина, всегда жившая как дама и занимавшаяся таким тонким делом, должна была опуститься до того, чтобы сдавать комнаты!

Тодри. Конечно, это весьма прискорбно.

Слышится стук у входной двери.

Стучат, слышите? И карета у крыльца остановилась.

Миссис Миднайт. Небось какой-нибудь повеса с пустым карманом, которого никто добром не помянет. Порядочные клиенты в эту пору не ходят. Честные горожане торгуют еще по своим лавкам.

Входит слуга.

Слуга. Там какой-то джентльмен с дамой, сударыня, справляются о квартире. Видать, прямо из деревни: лошади и карета все в грязи.

Миссис Миднайт. Чего же ты их не ведешь в комнаты?!

Слуга уходит.

Кто знает, может, нам какая удача, Тодри!

Тодри. Ну, кабы мне была удача, джентльмен бы явился один.

Возвращается слуга в сопровождении лакея Джона.

Слуга. Вот моя хозяйка, любезный.

Джон. Вы берете людей на житье? Потому как если берете, мой сквайр будет жить с вами, сударыня.

Миссис Миднайт. Значит, твой барин — сквайр, любезный? Подумать только!

Джон. Ага. Сквайр как сквайр — не хуже всех остальных в округе. А что раньше он был лакеем — велика важность! У хозяйки денег на двоих хватит!

Миссис Миднайт. Так проси их поскорее в дом! Думается, я сумею им угодить.

Слуги уходят.

Что ты скажешь об этих господах, Тодри, судя по их лакею?

Тодри. Коли мне будет не меньший доход от сквайра, чем вам от его жены (надеюсь, она хорошенькая!), нам, пожалуй, не придется сетовать на это знакомство. Вы мигом обратите ее в такую благовоспитанную даму, что она перестанет довольствоваться лакеем, особливо если он ее муж.

Миссис Миднайт. Сказать по чести, я предпочитаю женщин, знающих себе цену. Избави бог учить их тому, чтоб они поступали себе во вред! Такого греха я на душу не возьму!

Входят Томас и его супруга в сопровождении слуг.

Томас. Мое вам почтение, сударыня. Мой человек доложил мне, что вы изволите сдавать комнаты; любопытно узнать какие, сударыня?

Миссис Миднайт. О том сказано в объявлении, сударь.

Томас (в сторону). Черт возьми, она, кажется, решила, будто я неграмотный!

Миссис Миднайт (супруге). Сударыня, какие именно удобства надобны вашей милости?

Супруга. А все, милочка, какие надобны светским дамам! Я пока в точности не знаю какие. Я первый раз в столице, но все, что ни увижу, — мне будет надобно!

Томас. Надеюсь, у вас приличные комнаты и в них селятся светские господа?

Миссис Миднайт. Коли ваша честь желает, я провожу вас, сударь, и вы самолично все посмотрите.

Томас. Да-да, конечно. Проводите меня! Эй, Джон, позаботься о наших пожитках!

Супруга. Да, Джон, позаботься о большом пироге и холодной индейке, и еще там ветчина, цыплята, бутылка сухого вина, две бутылки крепкого пива и бутылка сидра.

Джон. Уж я позабочусь, будьте покойны! Только здесь вроде как на ярманке. Все так на тебя пялятся, будто людей не видали!…

Миссис Миднайт, Томас, Джон и слуги уходит.

Тодри. Вы, наверно, очень утомились с дороги, сударыня?

Супруга. Утомилась? Ни чуточки! Я бы еще двадцать миль пешком прошла.

Тодри. Скажите на милость! А светские дамы обычно страсть как устают с дороги!

Супруга. Да ну? Вот, значит, как! Может, и я устала: еще сама не пойму! Ну да: устала. Страсть как устала. (В сторону.) Нет, видать, никогда мне не сообразить, как положено вести себя светской даме!

Тодри. Миледи раньше не бывала в столице?

Супруга. Насколько помню, никогда, сударыня.

Тодри. Рада буду услужить вам, сударыня, и показать столицу.

Супруга. Весьма вам признательна, сударыня. Я решила посмотреть все какие ни на есть диковинки: королевские венцы[159], Тауэр, львов[160], Бедлам и еще парламент и аббатство[161]

Тодри. Фи, сударыня! Это смотрят только простолюдинки! Светские дамы туда не ходят.

Супруга. Да ну? Так и я туда не пойду. Нужен мне этот мерзкий Тауэр и грязные львы! Что ж, сударыня, значит, светским дамам и ходить здесь некуда?

Тодри. Отчего же, сударыня. Они ездят на ридотто[162], в маскарады, ко двору, на пьесы и еще в тысячу мест. Всего этого так много, что светские дамы только и бывают дома, когда спят.

Супруга. Рада это слышать: я как раз ненавижу сидеть дома. Только вот скажите, милая сударыня, — вы, по всему видно, светская дама…

Тодри. К вашим услугам, сударыня.

Супруга. Что же вы, светские дамы, делаете в названных мостах? На маскарадах, к примеру? Я слыхала про них в деревне.

Тодри. Наши дамы наряжаются в замысловатые костюмы, разгуливают по залу и, кого ни встретят, спрашивают: «Вы меня узнаете?!» — и давай хохотать. Потом они посидят немножко, потом встанут — опять погуляют, а потом едут домой.

Супруга. Ну, это чудесно и совсем нетрудно. Я хоть сейчас могла бы ехать на маскарад. Только сперва расскажите про все остальное. А что они там делают на этих самых — на пьесах?

Тодри. А вот что. Они непременно стараются купить место в ложе у сцены и посылают туда лакея, который высиживает там два первых акта: чтоб все разглядели его ливрею. Затем появляются сами дамы. Они раскрывают веера, приседают перед знакомыми и начинают громко болтать и смеяться.

Супруга. Вот прелесть-то! И вовсе нетрудно быть светской дамой, как бог свят! Коли это все, тут и любая справится.

Ах, если у леди
Вся суть в туалете,
В ужимках, в пустой болтовне,
То стану я самой
Изысканной дамой,
Весь свет позавидует мне.
Забыв про усталость,
Я б в ложе трепалась,
Салон бы устроила там,
Болтала, болтала,
Болтала, болтала,
Трещала, трещала,
Трещала, трещала,
Как принято в свете у дам.
Крутясь в маскараде
При полном параде,
Среди прощелыг и хамья:
— Меня вы узнали?
— Не я вам нужна ли?
— Жеманно хихикала б я.
Возвращаются Томас и миссис Миднайт.

Томас. Я поглядел комнаты, душечка: они очень даже хорошие и вполне подходят для светских господ.

Супруга. И прекрасно, душечка, я несказанно тому рада. «Вы меня узнаете?!» Ха-ха-ха! Гляди, миленький! (Поводит перед собой веером.) Ха-ха-ха!

Томас. Силы небесные! Что здесь творится?

Супруга. А я упражняюсь, как светской даме вести себя на маскараде или на пьесах, только и всего. (Отводит мужа в сторону и кокетничает с ним.)

Тодри (к миссис Миднайт). Простушка, каких мало! Судьба подкинула вам беспроигрышную карту. С этой особой у вас затруднения не будет.

Миссис Миднайт. Это меня радует. Она ведь премиленькая: на такой лакомый кусочек охотника сыскать легче легкого.

Супруга (мужу). Смотри, душечка, долго-то не задерживайся: не могу я без тебя, сам знаешь! Так и буду ходить разнесчастная, пока ты не воротишься домой, миленький мой Томми.

Томас. А я, миленькая моя Люси, только схожу разузнаю насчет портного и мигом ворочусь.

Супруга. Уж пожалуйста, душечка! Только давай еще разочек поцелуемся! И еще… Такой ты у меня сладенький!…

Прощаются, Томас уходит.

Ну скажите, милая моя светская дама, как вам нравится мой муженек? Не правда ли, он чудо?!

Тодри. Ваш муженек?! И это вы с мужем так целуетесь, милая сударыня?…

Супруга. А разве светские дамы не целуют своих мужей?

Тодри. Никогда в жизни!

Супруга. О, господи!… Что-то мне это не по вкусу!… Нет, как бог свят, мне совсем разонравилось быть светской дамой, — это как же, чтоб тебя не целовали?! Все другое в светской жизни по мне, а вот это — нет! Благодарствуйте! И ежели ваших светских дам никто не целует, значит, как бог свят, нечего нам так им завидовать.

Как счастливы нимфы и пастушки,
Бегущие в рощах вперегонки,
Как бурны терзанья,
Как нежны лобзанья,
Как сладостны юных влюбленных дерзанья!
Увидев столичных лихих щеголих,
Беги поскорее и скройся от них,
От хитрости женской,
От скверны геенской, —
Все это не стоит любви деревенской!
Тодри. Вы меня не поняли, сударыня. Светская дама может целовать любого мужнину, кроме своего мужа. К вашим услугам будут все столичные франты.

Супруга. Франты?! Царица небесная! Это, видать, те, про которых рассказывала мисс Дженни… А скажите, милочка, что, франты, они целуются слаще других мужчин?

Тодри. Хм. Я бы не сказала.

Супруга. Тогда почему же я должна предпочитать их своему муженьку?

Миссис Миднайт. Потому что это модно, сударыня. Светские дамы делают все, что модно. Они ходят в таких платьях, что выглядят как беременные — потому что так модно. Проигрывают деньги в вист[163], хотя ни черта не смыслят в этой игре. Посещают аукционы без всякого намерения что-либо купить. Ходят в оперу, хотя у них нет слуха, и третируют мужей при том, что не чувствуют к ним вражды. Просто так модно.

Супруга. Ишь ты! Что ж, я попробую по возможности быть модной. Только скажите, когда я увижу этих франтов? Мне прямо не терпится на них взглянуть. Мисс Дженни утверждала, будто они должны непременно прийтись мне по вкусу. А уж коли они мне понравятся, я им так и скажу, черт возьми, чему бы там ни учил наш пастор.

Миссис Миднайт. Прекрасные слова! Я познакомлю вас кое с кем из светских господ, и, ручаюсь, они вам очень понравятся!

Супруга. А я им понравлюсь?

Тодри. Что за вопрос! Да они станут обожать вас, поклоняться вам! «Ах, сударыня, — скажет какой-нибудь лорд, — вы самое красивое, самое восхитительное, самое бесподобное создание на свете!»

Супруга. Как, как? Повторите-ка еще раз!

Тодри (повторяет). Сударыня, вы самое красивое, самое восхитительное, самое бесподобное создание на свете.

Супруга. И они взаправду будут так обо мне думать?

Тодри. Без сомнения. Они даже поклянутся в этом.

Супруга. Ну, тогда конечно. Какие уж подозрения! Ой, до чего же мне хочется видеть этих распрекрасных господ!

Миссис Миднайт. О, вы без труда их увидите! Некоторые из них захаживают навестить меня и говорят такие речи мне и вот этой молодой особе.

Супруга. И они называют красивой и восхитительной вас?!… (В сторону.) Тогда мне они это беспременно скажут, как бог свят! (К миссис Миднайт.) И когда же они придут, наши милашечки?

Миссис Миднайт. Да с минуты на минуту. Только вашей милости следует приодеться. Ваш человек втащил при мне в комнаты ваши вещи. Конечно, вы изволили привезти с собой разные наряды.

Супруга. А как же! Нарядов у меня хватает! Есть целый набор платьев из бумажного атласа всех цветов радуги; есть роскошное красное платье в желтый цветочек — я сама все шила. Еще есть набор кружевных фартучков тонкой работы, вот до сих пор достают (показывает рукой) — их носила моя бабушка! За сорок лет эти фартучки надевали раза два, не больше, и маменька сказывала, что когда они были новые, то стоили почти четыре фунта. Есть еще огромные золотые часы: они в нашей семье с незапамятных времен и до того уж большие — прямо как пуншевая чаша! Есть пара длиннющих золотых серег и штук шесть-семь колец на все пальцы, ценой этак фунтов на двадцать не меньше и еще множество других распрекрасных вещей, которые вы увидите.

Миссис Миднайт. Поверьте, сударыня, все это очень бы украсило вашу милость лет сто назад, но ведь мода переменилась! Кружевные фартучки — каково!… Вам необходимо подрезать волосы и приобрести паричок и французский чепчик. Вместо огромных часов вам надо бы купить другие — такие малюсенькие, что даже непонятно, как они ходят. Словом, вот эта молодая особа всему вас научит. (К Тодри.) Послушайте, милочка, ступайте-ка с нашей гостьей в спальню и вызовите каких нужно поставщиков, чтобы те одели ее подобающим образом. (К Люси.) Сударыня, вы будете одеты как надлежит особе вашего положения.

Супруга. Благодарствуйте, сударыня, ведь тогда я буду не хуже самой распрекрасной светской дамы. Нет, этот Лондон — прелесть, как бог свят! Мужу не вытащить меня отсюда ни за какие коврижки!… (К Тодри.) Пойдемте, милочка, я просто сгораю от нетерпения — так мне охота все испробовать! «Вы меня не узнаете?» Ха-ха-ха! (Уходит вместе с Тодри.)

Входит лорд Бобл.

Бобл. Ну, старуха Мидпайт, признавайся: какие козни ты замышляешь?

Миссис Миднайт. Посовестились бы, милорд! Имейте в виду: коли вы с сэром Томасом не перестанете дебоширить, о моем доме пойдет худая молва. И о своем добром имени неплохо бы вам подумать.

Бобл. А по-твоему, старая ханжа, лицемерное ты отродье, знатным господам только и дела — думать о приличиях! Мы ведь но какие-нибудь горожане непьющие, которые знай совестятся своих грехов да боятся, что их за это в лорды-мэры не выберут.

Миссис Миднайт. Все мы должны совеститься своих грехов! Ах, милорд, милорд, жаль, что вы не были на той поучительной проповеди в Кеннингтоие — уж она бы пробудила в вас совесть! Мне она прямо всю душу перевернула: теперь я по гроб жизни буду совеститься своих грехов!

Бобл. Значит, ты раскаешься и закроешь свое заведение?

Миссис Миднайт. Кабы я могла! Я ведь смолоду этим занимаюсь, хоть и очень о том сожалею. Сожалею о каждом неправедно прожитом часе, и, надеюсь, это послужит мне искуплением.

Бобл. Так где же моя Дженни Рантер?

Миссис Миднайт. Бедняжка Дженни! Ее больше нет. Я ее больше не увижу, а ведь она была лучшей из всех моих девиц! Как подумаю о ней, мое нежное сердце готово разорваться! Нет, я не переживу этой утраты! (Плачет.) Милорд, вы забыли заплатить за пунш, который давеча распивали здесь с сэром Томасом.

Бобл. Черт с ним, с пуншем! Так малютка Дженни умерла, что ли?

Миссис Миднайт. Хуже, если только это возможно! Ее переманили методисты[164], и она вышла замуж за одного из их братии.

Бобл. Коли дело только в этом, так она скоро опять здесь появится.

Миссис Миднайт. Увы, боюсь, что нет! Эти методисты — люди влиятельные. Кстати, как обстоят ваши финансовые дела, милорд? У меня, понимаете ли, есть новенький товар — одна девушка, прямо из деревни; ручаюсь, что девственница, ибо знаю, как ее воспитывали: она мне родня. Отец ее назначил меня ей в опекунши. Я только что привезла со из пансиона, пусть поживет при мне для завершения воспитания.

Бобл. Так покажи мне ее! Я хочу на нее взглянуть!

Миссис Миднайт. Выкладывайте наличные и тогда — пожалуйста! Я же сказала вам, что я ее опекунша и не могу обмануть чужого доверия.

Бобл. Если она мне понравится, я, честное слово…

Миссис Миднайт. Я слишком высоко ценю слово вашего лордства, чтобы принимать его в заклад. К тому же у меня уже скопилось столько неоплаченных честных слов, что я просто не знаю, что с ними делать. Впрочем, думаю, на мое честное слово вы можете положиться. А потому: сотню на стол и любуйтесь себе на здоровье! Ну, а дальше — забирайте себе либо деньги, либо девицу.

Бобл. Тебя не переспоришь, я знаю! Что ж, пойду домой за деньгами. Нынче поутру я дал ровно столько же супруге на туалеты. Так я их у нее востребую обратно: пусть просит у купцов в кредит. По смотри: коли товар твой окажется лежалый — все окна у тебя перебью!

Миссис Миднайт. Извольте, ежели вам охота!

Лорд Бобл уходит.

Через неделю она ему наскучит и опять попадет ко мне в руки. Только зря я ему выдала ее за девственницу — она небось тут же проболтается, что замужняя. Ну да я поклянусь, будто не знала.

Слуги вносят Зоробэбла в портшезе с опущенными занавесками и удаляются.

А вот и один из моих непьющих клиентов. Вы ли это, мистер Зоробэбл? Мое вам почтение, сударь!

Зоробэбл. Как поживаете, миссис Миднайт? Надеюсь, нас никто не слышит, не видит? Я к вам нынче в неурочный час. Только заехал домой из Элли переодеться.

Миссис Миднайт. Верно, у вашей милости по-прежнему полным-полно лотерейных билетов?

Зоробэбл. В том-то и беда, миссис Миднайт: все на руках! Мы-то надеялись поднять их стоимость до семи фунтов, и это дало бы хороший процент на вложенный капитал. Ну а у вас нет ли чего новенького?

Миссис Миднайт. Как же, мистер Зоробэбл, есть! И уж такая картиночка, такой ангелочек!…

Зоробэбл. Ой-ей-ей! И где же она, позвольте узнать?

Миссис Миднайт. Тут, в моем доме.

Зоробэбл. Так дайте же мне на нее взглянуть!

Миссис Миднайт. Подумайте, какое невезение!

Зоробэбл. Что еще?

Миссис Миднайт. Ах, сударь! Я ведь не ждала увидеть вашу милость у себя до конца делового дня, ну и пообещала ее лорду Боблу.

Зоробэбл. Это что же такое, миссис Миднайт?! Как могли вы обещать ее какому-то лорду, не показав мне? Разрешите вам объяснить: это жестокая обида, и не мне одному — всем моим друзьям! Вы заслуживаете того, чтобы к вам ходили одни христиане.

Миссис Миднайт. Упаси бог! И не произносите таких страшных слов!

Зоробэбл. Кто вас поддерживает? Кому это по силам? У кого есть деньги, кроме нас?

Миссис Миднайт. Пусть ваша милость простит меня!

Зоробэбл. Придется иметь дело с теми, кто получше знает этих лордов и разобрался, кого им предпочесть. Должен вам сказать — вы неблагодарная женщина! Я знаю в Сент-Джеймсском квартале[165] одну светскую даму, так у нее мне бы вышло куда дешевле. Хотя, должен признаться, ваш дом будет поприличнее.

Миссис Миднайт. Но ведь милорд еще ее не видел.

Зоробэбл. Ах вот как?! Так он ее и не увидит, пока я не отпущу ее на все четыре стороны: лорду она сгодится и через полгода. Ведите ее сюда, чего вы ждете! Как давно она в столице?

Миссис Миднайт. И двух часов нет. Такая ярочка!… Но что я скажу милорду?

Зоробэбл. А что в голову придет. Предложите ему кого-нибудь еще. Какую-нибудь бывалую даму из знати — ну хотя бы из тех, что уже попадали в Вестминстер-холл и в газеты[166].

Миссис Миднайт. Приложу все старания. Только ведь я, честно говоря, уже получила от милорда двести гиней.

Зоробэбл. Сказали бы лучше — двести обещаний! Впрочем, если он действительно отсчитал вам наличными, я как-нибудь сумею возместить вам убыток — в случае, если она мне понравится. Когда же мы не сходились в цене? Так ведите ее сюда!

Миссис Миднайт. Да уж как вашей милости будет угодно! (Уходит.)

Зоробэбл. Пусть же христианские деньги идут в уплату за прелести христианских жен. Это стоящая сделка!

Возвращается миссис Миднайг.

За сценой слышится шум.

Миссис Миднайт. Ах, сударь, сюда же пожаловали наши горлодеры. Они уже в соседней комнате. А я очень пекусь о вашей репутации — больше, чем о своей собственной!

Зоробэбл. Вы разумная женщина, я ценю ваши заботы: иудею нельзя без доброго имени.

Миссис Миднайт. Пройдите сюда, а я постараюсь побыстрее их выпроводить, чтобы вам было посвободней.

Зоробэбл уходит.

А теперь заходите, милые гости! Если меня не обманывает слух, это два певца: один поет в опере, другой — в драме.

Входят Кантилено и Бэллед.

Миссис Миднайт. Что случилось, господа? В чем дело?

Кантилено. Я получу эту женщину, клянусь небом, да-да!

Бэллед. Но вам предстоит сначала ее добиться, синьор. Если вы сумеете покорить ее сердце, я, как истинный англичанин, не подумаю стеснять ее волю.

Кантилено. Не бойся, я ее добью! Ни одна англичанка не могла устоять мой голос!

Миссис Миднайт. Если он начнет свой концерт, это надолго! Пойду-ка я лучше гляну на свою подопечную. (Уходит.)

Кантилено.

Только музыка душу чарует вполне,
И от песни красотке спасения нет;
Здесь, где денег полно, где они не в цепе,
Песня стоит дороже, чем куча монет.
Распевают птицы тут
В упоенье
И за пенье
Мед и золото берут.
Бэллед. Ха-ха-ха. Что, черт возьми, итальянскому певцу делать с дамой?!

Кантилено. Спросите своих дам: они все без ума итальянский певец!

Едва я струн коснусь рукой,
Теряют девушки покой,
Как голубицы, влюблены,
Как лепестки цветов, нежны.
Так сладко тают
И так вздыхают,
Когда аккорд поет в крови,
Им открывая
Блаженство рая —
Ведь песни — крылья для любви!
Бэллед.

Молчи, земли своей позор,
Бесчестье Апеннинских гор!
Ты зря вступил с британцем в бой,
Красотка не пойдет с тобой!
Красавицам британским мил
Мужчина истый, полный сил;
Ведь тот, кто прям и грубоват,
Желанней неженки стократ.
Входит привратник.

Привратник (к Кантилено). Дама-то в другой комнате, сударь.

Кантилено. О, прекрасно! Клянусь небом, я ее получу! (Убегает.)

Бэллед. А я последую за тобой, чтобы посмотреть, чего ты добьешься своим голосом! (Тоже уходит.)

Входят Зоробэбл, миссис Миднайт, супруга.

Миссис Миднайт (супруге.) Вот, сударыня, я хочу представить вас одному из светских господ, о которых давеча шла речь.

Супруга (исподлобья разглядывает Зоробэбла; в сторону). Это он-то — джентльмен и франт? По мне, так у мистера Томаса в сто раз больше представительности, как бог свят!

Зоробэбл. Мое вам почтение, сударыня! Я всегда буду признателен миссис Миднайт за то, что она познакомила меня с такой прелестной особой. А позвольте узнать, сударыня, давно вы в столице?

Супруга. Этак часа три. Я, сударь, приезжая. Вот, по счастью, встретилась с этой благовоспитанной дамой и еще той светской особой — они и разъяснили мне, как одеваться и как себя вести. Уж больно мне охота быть светской дамой, сударь!

Зоробэбл. Так вы на верном пути, сударыня! А как те иначе: у вас такая нежная ручка, такая белая шейка, пухленькие губки!…

Супруга. Да ну вас, пустите! И нечего меня тянуть и хватать. Я вот уверена, что вы и вполовину не умеете так сладко целоваться, как мистер Томас.

Зоробэбл. Ну не робей, птичка! Дай мне себя поцеловать, и я сделаю из тебя самую что ни на есть светскую даму. У тебя будет бриллиантов, как у графини. Я обставлю тебе домик в любой части города, найму золоченый портшез и двух статных молодцов, у которых только и дела будет, что тебя носить.

Миссис Миднайт. Поверьте, сударыня, если вы ответите взаимностью этому джентльмену, он сделает вас светской дамой. Половина всех светских дам в столице появилась его стараниями и стараниями его друзей.

Супруга. Тогда я согласна. (В сторону.) Скажу «да», какая разница? (Зоробэблу.) Ну а когда я получу все эти распрекрасные вещи? Мне уже не терпится!

Зоробэбл. И мне тоже, мой ангел! (Хочет ее поцеловать.)

Супруга. Никаких больше поцелуев, пока я не получу что-нибудь стоящее — так я решила!

Миссис Миднайт (Зоробэблу). Принесите ей каких-нибудь безделушек-игрушек, что ли!

Супруга. Принесите мне все, что обещали, и тогда целуйте на здоровье!

Зоробэбл. Когда я все тебе устрою, ты должна будешь видеться только со мной — никаких больше мужчин!

Супруга. Ишь, что выдумали! Не хочу!… И вы целый день будете при мне?

Зоробэбл. Ни в коем случае. Я буду заходить только вечерком.

Супруга (в сторону). Тогда ничего! Весь день-то я могу видеться с кем захочу — он про то и не узнает!… (Зоробэблу.) Ну конечно же, я буду видеться только с вами — с вами одним! А сейчас идите за теми прекрасными вещами.

Зоробэбл. Иду, моя птичка! Присмотрите за ней, миссис Миднайт. В жизни не видел такой куколки и вдобавок еще такой дуры. (Уходит.)

Супруга (в сторону). Думаете, я не слышала, сэр? Ничего, вы скоро увидите, что у меня хватит смекалки перехитрить вас. Пусть мисс Дженни, коли ей охота, сидит в деревне и не видит никого, окромя этого забулдыги пастора, от которого только и получишь за поцелуй букетик цветов или пригоршню орехов. (К миссис Миднайт.) А где же та молодая особа, что была здесь давеча? Нет, ей-богу, я попала в другой мир — прямо голова кругом!…

Миссис Миднайт. Столичный воздух, сударыня, всегда пьянит молодых женщин, впервые сюда попавших.

Входит Кантилено.

Кантилено. Клянусь небом, этот английский ораль увел мою девочку!… Ah, pardie! Voila un autre![167](Спешит к супруге.)

Миссис Миднайт. Остудите свой пыл, синьор! Эта дама не про вас! Она знатная особа, и вам не по карману.

Кантилено. Но клянусь, я как раз люблю знать, и вы не заглядывали мой карман. Вот прошу — пятьдесят гиней. За две арии мне дают больше!

Что золото рядом с красою твоей?
Алмазы — со взглядом любимых очей?
Глядеть на монеты — отрада скупца,
А я вот любуюсь тобой без конца.
Лежачему золоту жить не дано —
Оно лишь для счета,
А стоит чего-то,
Когда мне в любви помогает оно.
Супруга (в сторону). Видать, он из артистов, какие поют в опере. Мисс Дженни мне рассказывала про них. Она даже их копировала и меня тому учила.(Поет с Кантилено.)

Миссис Миднайт уходит.

Кантилено.

О Наяда, я твой пастушок[168],
Я отчаялся, я изнемог!
Супруга.

Влюбленный с песнею такой
Отступит лишь перед глухой,
И дура дрогнет перед песней;
А эта песня, слышу я,
Нежней, чем трели соловья,
Зефира легкого прелестней.
Кантилено.

О, исток тоски моей,
Слава долов и полей,
Я страдаю,
Изнываю,
Ты страдальца пожалей!
Супруга.

Все сильнее с каждым мигом
Мучусь под любовным игом,
Сердце страждет,
Ласки жаждет,
Пожалей и ты меня!
Кантилено.

Ужель от мук спасенья нет,
И я презренье зря терплю?
Супруга.

В моих глазах прочти ответ:
Самой ли мне сказать «люблю»?!
Кантилено.

Ах, дурно мне!
Супруга.

И я в огне!
Входит Бэллед и тоже поет.

Бэллед.

Раскрой мне, красотка, объятья
И прелесть свою подари!
Весельем тебя одарять я
Готов от зари до зари;
Вздыхать, изнывая,
Томиться без края
И весело бросить «Прощай!».
Кантилено.

Я мучусь, горюя…
Бэллед.

Пойми, весь горю я,
О нимфа, открой же мне рай!
Супруга.

Меж двух одна,
Я смущена,
Что делать мне, не знаю;
Но тот, конечно, фаворит,
Кто от любви ко мне горит, —
Тебя я выбираю!
Возвращается миссис Миднайт.

Миссис Миднайт. Господа, я вынуждена просить вас перейти в соседнюю комнату: прибыл лорд Бобл — эта обещана ему.

Кантилено. Le diable![169] Он один из наших директоров. Не хотел бы я, чтобы он застал меня такой дом!

Супруга. Неужели сюда пожаловал настоящий лорд? Ой, мне так хочется взглянуть на него!

Кантилено. Пойдемте отсюда, мадам.

Супруга. Нет, я останусь с милордом.

Миссис Миднайт. Он уже в прихожей. (К Кантилено.) Поверьте, я не замедлю привести ее к вам.

Кантилено. Вы — женщина слова, я знаю! (Уходит.)

Бэллед. Видно, до новенькой моя очередь дойдет еще не скоро. Вернусь-ка я к милочке Тодри. (Уходит.)

Входит лорд Бобл.

Бобл. Я сдержал обещание и принес наличные. (Заметив Люси.) Черт возьми, прехорошенькая девочка! Надеюсь, о ней шла речь?

Миссис Миднайт (в сторону). Что мне делать? (Громко.) Да-да, милорд, это она самая. Но прошу вас, уйдите: я никак не могу приучить ее к делу. Она сущий младенец, и если вы начнете уговаривать ее — напугаете до полусмерти. Потерпите малость, милорд, я постепенно обращу ее в нашу веру.

Бобл. Нет, я не согласен ждать. Я сейчас поговорю с ней немножко и, ручаюсь вам, тут же обращу ее. (Продолжает разговор шепотом.)

Супруга (стоит на другом конце сцены и глав не сводит с лорда Бобла. Тихо). Этот и впрямь светский господин! Кто знает, может, мой Томас был бы не хуже, если бы нарядился в такое же платье? Только отчего-то он со мной не заговаривает: наверно, я ему не нравлюсь. Нравилась бы — непременно заговорил! Коли он и дальше будет молчать, опять явится этот хрыч, и тогда уже нам не беседовать.

Миссис Миднайт. Помните: она такая невинная и неопытная — только что из деревни!

Бобл. Этим она мне и нравится. И не пытайтесь меня остановить, я уже настроился. Я знаю, как вести дело с провинциалочками. Научился обольщать их на выборах.

Миссис Миднайт (в сторону). Что со мной будет, ума не приложу! Уйду-ка я лучше отсюда, а Зоробэблу поклянусь, что милорд свиделся с ней без моего ведома!

Бобл. До чего вы великодушны, сударыня: вы оставили тенистые кущи, дабы осчастливить нас сиянием своей красоты.

Супруга. Право, сударь, я была бы на седьмом небе, если б могла осчастливить разных прекрасных кавалеров и иных господ, проживающих в нашей столице. (В сторону.) У него в точности такой разговор, какой был у мистера Томаса, когда он только что прибыл к нам от своего столичного барина и принялся ухаживать за мной.

Бобл (в сторону). Она поразительно наивна! Я особенно ценю это качество в друзьях и любовницах. (К Люси.) О, сударыня, можете ли вы сомневаться в своих чарах — они так же неотразимы, как и ваша красота. Она возжигает пламя в сердцах тех, кто лицезреет вас, а погасить его способны лишь ваши нахмуренные брови.

Супруга. Тогда я больше не стану хмуриться! Право, если в меня влюбятся все столичные франты, я буду только рада.

Бобл. Стоит им узнать, что вы снискали мое расположение, как у вас отбоя не будет от поклонников! Когда какая-нибудь здешняя дама желает заманить к себе в дом мужчин, ей надобно лишь поместить на дверях вместо вывески портрет кого-нибудь из нас, пэров.

Супруга (в сторону). Так он пэр? (Боблу.) Царица небесная, значит, вы — настоящий пэр?

Бобл. Милорд Бобл, сударыня, к вашим услугам.

Супруга. Милорд Бобл — какое красивое имя![170] В жизни не слыхивала ничего лучше! (В сторону.) Одного имени достаточно, чтобы свести с ума! (Восторженно повторяет.) Милорд Бобл!…

Бобл. Да, это звучит! Сразу чувствуешь, что к этому имени прилагается титул.

Супруга (с грустью). Ах!

Бобл. Что вы вздыхаете, моя прелесть?

Супруга. Как узнаете, тоже небось приметесь вздыхать!

Бобл. Но в чем дело?

Супруга. Я ведь замужем за одним гадким лакеем и никак не смогу стать леди Бобл! Боюсь, что теперь, когда вы все узнали, я вам разонравлюсь! Только, право, если б я не была замужняя, я бы непременно выбрала вас из всех франтов и джентльменов и стала бы вашей супругой. И все-таки, хотя у меня есть муж, вы страсть как мне нравитесь! Может, этого нам достаточно?

Бобл. Ну конечно, конечно, моя радость! Предостаточно, да! (В сторону.) Эта девка или дура, или хитрая бестия. Каково: она стала бы моей супругой, чума ее забери! (К Люси.) Значит, вы замужем за лакеем, моя радость?

Супруга. Уж как есть! Вижу, я совсем вам разонравилась, когда вы узнали, что я замужняя.

Бобл. О, нисколько — напротив! Из всех жен мне не нравится только моя собственная.

Супруга. Ой! Значит, и вы женатый?!

Бобл. Да, кажется. В точности сказать не могу, потому что до нынешнего дня год, как не видел свою благоверную.

Супруга (в сторону). Господи! Нет, тогда женись себе на какой-нибудь другой. Я так смекаю: лучше пусть меня с ним не видят, а не то я потеряю все те распрекрасные вещи, которые мне обещал старик.

Бобл. О чем вы размышляете, моя радость?

Супруга. Мне не следует здесь с вами оставаться: я как раз поджидаю одного старичка. Он обещал мне множество всяких распрекрасных вещей, если я не буду говорить ни с одним мужчиной, кроме него. Обещался нанять двух статных молодцов, у которых только и дела будет, что меня носить в портшезе.

Бобл. Подумаешь!… А я найму еще двоих великанов, у которых только и дела будет, что вышагивать перед вашим портшезом.

Супруга. Да неужто?! Сказать по совести, вы нравитесь мне куда больше него — только неохота мне терять те распрекрасные вещи, про которые у нас с ним договор. Знаете, что я сделаю? Дождусь его здесь со всеми подарками, заберу, что он принес, а потом пойду к вам, драгоценный мой милорд. Ох, до чего же красиво звучит!

Бобл. Но, право, вам не понадобятся его подарки! Я надарю вам кучу других прелестных вещей. (В сторону.) А потом, когда ты успеешь надоесть мне, постараюсь забрать их назад. (К Люси.) И поверьте, моя радость, этот дом недостаточно хорош для вас. Я сниму вам что-нибудь пошикарней.

Супруга. Ой, что вы?! Неужели в Лондоне есть дома шикарнее этого? У моего батюшки пятьсот фунтов стерлингов в год, а дом, в котором мы живем в деревне, и вполовину не так хорош, как этот.

Бобл. Поверьте, милочка: джентльмен с доходом меньше чем сто фунтов годовых и тот не станет жить в подобном доме. Теперь все живут во дворцах!

Супруга. Что ж, чем шикарней, тем лучше, я не против, как бог свят, коли вы станете за него платить.

Бобл (в сторону). Платить? Вот вздор! И не подумаю! У меня от одного этого слова портится настроение. (К Люси.) Ну, пойди ко мне, моя девочка!… (Целует ее.)

Супруга. Фи, милорд, вы меня вгоняете в краску! (В сторону.) Он целуется в сто раз с лаже моего мужа! Я-то думала, никому на свете не сравниться с моим мужем, да, видать, ошибалась.

Бобл. Вы только представьте себе, милочка, как будет лестно вам слышать, что вашего любовника величают светлостью.

Супруга. Светлостью! А это красиво! Светлость! Да, но вы будете видеться со мной всего раз в полгода.

Бобл. Я буду видеть вас каждый день, каждую минуту: вы так мне нравитесь, что ничто, кроме брака, не отвратило бы меня от вас.

Супруга. Царица небесная, я забыла, что так надлежит по моде!

Бобл. Но зачем мы теряем время? Поспешим найти место, где я сумею устроить вас, как приличествует знатной даме.

Супруга. Я сейчас лишусь рассудка! Милорд, я готова следовать за вашей светлостью, куда ваша светлость пожелает. (В сторону.) Светлость! Знатная дама! Еще минутка — и я стану светской дамой!

Бобл утаскивает Люси за сцену.

Входит миссис Миднайт.

Миссис Миднайт. Что мне делать?! Я погибла навсегда! Милорд уволок девчонку. Мистер Зоробэбл никогда мне этого не простит! Я потеряю его и всех его друзей, а ведь они единственная опора моему дому. Эта вздорная шлюшонка предпочла беспутного лорда непьющему иудею! Молодые женщины не умеют продать себя подороже, к ним это приходит с возрастом, когда никто уже не даст за них ломаного гроша! Входит Томас.

Томас. Мое вам почтение, сударыня. А позвольте вас спросить, сударыня, как вы находите мой костюм?

Миссис Миднайт. Ваш портной прыткий малый, сударь!

Томас. Это точно, сударыня. Я бы не сумел так быстро прифрантиться, не повстречай я старого знакомого — портного Тома Кургузера с Монмут-стрит, он и обрядил меня в момент. А где моя женушка?

Миссис Миднайт (в сторону). Что я ему скажу? (Томасу.) Похоже, она пошла поглядеть город.

Томас. Как, ушла? Без меня? Кто же с ней пошел?

Миссис Миднайт. Право, сударь, не знаю. Заходил один джентльмен, весь в кружевах, — наверно, ее знакомый. Возможно, с ним и ушла.

Томас. Джентльмен в кружевах? Я погиб, разорен, опозорен! Какой-то негодяй соблазнил мою супругу. Отчего вы пустили ее из дому до моего возвращения, черт возьми?!

Миссис Миднайт. Эта дама — моя жиличка, я не имею над ней власти.

Томас. Да кто же такой за ней приходил? Нет у нее в столице никаких знакомых, я точно знаю! Это, верно, кто-нибудь, кто захаживает к вам.

Миссис Миднайт. Клянусь спасением своей души, я никогда его раньше не видела! Не знаю даже, как он в дом-то проник! В этом непотребном городе за каждым углом силок для пташки. Прямо слезу прошибает, как подумаю, какие злодеи разгуливают по свету, желая одного: обмануть бедных, невинных голубок!

Томас. Проклятие! И такое на второй месяц после свадьбы!

Миссис Миднайт. Вот это и впрямь жалость! Будь вы женаты подольше — ну, скажем, с полгодика, — тогда вам была бы от этого выгода. Однако послушайтесь моего совета: поимейте терпение! Кто бы ни был этот джентльмен, он, без сомнения, ее скоро вернет.

Томас. Вернет? О, да! Запятнанную, опозоренную, обесчещенную! А кто вернет мне мою честь?! Нет, черт возьми, я буду искать ее по всему городу, по всему свету! Да никак сюда явился мой тесть!

Входит Гудвилл.

Гудвилл. Я повстречал на постоялом дворе твоего человека, Джона, и он проводил меня сюда. А где же моя дочь — твоя благоверная?

Томас. Потеряна! Украдена! Все, все погибло: я конченый человек!

Гудвилл. Господи, твоя воля! Да что случилось?

Томас. Что случилось? Всему виной эта подлая столица. Вышел я, значит, в город — платьем обзавестись, чтобы мне иметь джентльменский вид, а тем делом ваша дочка позаботилась о том, чтобы мне ходить в джентльменах до конца дней. Потому как я точно знаю, что с таким украшением на лбу мне нельзя показаться среди друзей-лакеев.

Гудвилл. Нешто сбежала?

Миссис Миднайт. Боюсь, так оно и есть!

Гудвилл. Чего же ты стоишь тут, рассуждаешь?!

Томас. А что мне делать?

Гудвилл. Беги, сейчас же давай объявление в газету. И еще, непременно, к мировому судье.

Миссис Миднайт. Последнее — оно дело стоящее. А вот первое — пустая трата денег! Газеты нынче полны объявлений о беглых женах, люди и читать перестали!

Томас. Экий я дурак, что привез жену в столицу!

Гудвилл. А я глупец, что позволил тебе это сделать!

Томас. Стань я опять холостяком, никогда б не доверил свою честь женщине, ни за какое приданое на свете!

Гудвилл. А я, будь я опять молодым, никогда б не завел дочь — ни за какие радости, даруемые нам женщинами.

Входит Зоробэбл.

Зоробэбл. Ну, где она, моя краля? Я раздобыл для нее все, что надо, — такие украшения в пору только жене олдермена.

Миссис Миднайт (в сторону). Теперь все откроется! (Зоробэблу.) Тише, сударь, вспомните о своем добром имени: здесь люди! Ваша красотка сбежала с лордом Боблом.

Зоробэбл. Что, моя красотка сбежала?! Да провались оно, мое доброе имя!… Где девчонка? Она мне нужна!

Гудвилл. Видать, у этого джентльмена тоже пропала дочка.

Томас. А может, жена. Наверное, сударь, у вас пропала супруга, что вы пришли в такую ярость?

Зоробэбл. Хуже, сударь, много хуже! Пропала моя краля! Пошел я, значит, украшений купить этой чертовой паршивке — и где она, я вас спрашиваю: явился один молодой распутник и убежал с ней — с этой милочкой, с этой наивной поселяночкой, — она ведь в городе первый день! О, проклятие на мою голову, я бы отдал за нее сто лотерейных билетов!

Гудвилл, Томас (к миссис Мидyайт, вместе). Так это твои дела, чертова сводня!

Миссис Миднайт. Я, невинная женщина, должна стать жертвой ложных подозрений!

Гудвилл. Пропала моя бедная дочь!

Томас. Моя супруга, которая дарила мне столько радостей!

Зоробэбл. Моя краля, от которой я ждал столько наслаждения!

Миссис Миднайт. Честь моего дома — ее уж не воротишь!

Зоробэбл. А вот и пропавшая, полюбуйтесь!

Входит супруга.

Супруга. Ой, как прекрасно! Как замечательно! Нет, я не вернусь больше в деревню! Фу! Даже слова этого слышать не могу! А, папенька! Небось вы меня не узнаете и мистер Томас тоже. Да и я вас не знаю! Какой-то старомодный старикашка — что у меня с ним общего? (Томасу.) И вы не подходите ко мне, слышите? (К миссис Миднайт.) Сударыня, уж я так-то признательна вам, что вы помогли мне узнать свет! Теперь мне и говорить тошно с теми, кто не «светлость»!

Гудвилл. Неужто эта осыпанная пудрой и завитая кукла в кринолине — моя дочь!

Люси жеманится и кокетничает.

Ты что, бессовестная, отца не узнала?

Томас. И мужа своего тоже?

Супруга. Нет, я никого вас не знаю! Я вас в глаза не видала! У меня теперь есть мой милорд, и я никого другого не знаю.

Томас. А чем этот милорд тебя так разуважил, что ты стала сама не своя?

Супруга. Так я тебе и скажу! Ищи дуру! Пока я жила в деревне, я тебе все говорила, что да как. А нынче я стала умная. Небось мне объяснили, что нечего мужу про меня много знать, иначе он будет сердиться. А впрочем, меня это мало заботит: я ведь задумала жить с милордом, а он на меня никогда не сердится — могу делать, что хочу! Послушай, малый, или тебе все еще невдомек, что я теперь светская дама и понимаю разницу между лакеем и лордом!

Зоробэбл. Так она за лакеем?

Миссис Миднайт. Я смекнула, что он из прислуги: больно о чести своей печется!

Томас. Что ж, называйте меня лакеем! Я не стану отрицать: да, я был лакеем. И лучше б мне им остаться, чем превратиться в ручного рогоносца его светлости. Хорошо бы так думали и все прочие, кто не носит ливрею!

Гудвилл. Ты честный малый и достоин лучшей жены.

Томас. Весьма сожалею, сударь, но, останься я теперь вашим зятем, я был бы мерзавец. Сожалею, но, право, я не могу ей простить!

Супруга. Простить мне? Ха-ха-ха, вот потеха! Да это я тебя не прощу, понял?

Гудвилл. Чем же это он перед тобой провинился?

Супруга. «Чем», «чем»! А тем, что другой оказался лучше. Он мой муж, и я его ненавижу, потому что так модно! Вот и выходит, что провинился!

Зоробэбл. Слушайте, господин Ливрейный, у меня к вам предложение! Если вы все равно решили не жить с женой, так я вам дам за нее не меньше любого другого.

Томас. Ну и ну!…

Зоробэбл. А хотите, могу дать и больше…

Томас. Видать, ты решил, что я подлец. Так бы прямо и сказал. А вот тебе и ответ! (Дает ему оплеуху.)

Зоробэбл. Ах ты, сволочь! Ты знаешь, кого бьешь?

Томас. Как же! Ты мерзавец и должен меня знать. Я — так запомнил тебя надолго: это же тебе на прошлой лотерее я отвалил за билет вдвое против того, что выиграл! Ну, ничего, ты меня впредь будешь помнить: пускай я лакей, а отобью у тебя охоту рогатить тех, кто получше тебя, жалкий ты сквалыга, ничтожный карманник! (Гонится за ним по сцене и пинает его ногами.)

Зоробэбл. Я вас привлеку к ответу!

Гудвилл. Примите и от меня на прощание! (Пинает его.)

Зоробэбл. Нет, вы посмотрите: они бьют человека, у которого десять тысяч в кармане!… (Убегает.)

Гудвилл. Каков мошенник! Каков мерзавец!

Входит лорд Бобл.

Супруга. Ах, вот и вы, душечка милорд!

Бобл. И не стыдно вам было, душечка, убегать от меня, пока я в комнате за лавкой уговаривал купца подождать с платой за ваши украшения.

Супруга. Что вы, милорд, я просто села в портшез (так у вас, кажется, называется эта штука) и отправилась с визитом к проживающей здесь даме. Ах, какое это наслаждение — кататься в портшезе!

Бобл. Ба! Кого я вижу? Да ведь это мой бывший лакей Том, только, по-моему, в новой роли!

Томас. Поздравляю вашу милость с победой над этой красоткой.

Бобл. Торопишься, Том. Я уже потратил на нее кругленькую сумму, черт возьми, а взамен получил лишь несколько поцелуев.

Томас. Неужто? Тогда, боюсь, вашей милости не видать большего, потому как эта особа принадлежит мне.

Бобл. Это какие же у тебя на нее права?

Томас. Супружеские, милорд, по британскому закону.

Бобл (супруге). Что я слышу, сударыня, вы его жена?

Супруга. Вот новости! Да я впервые вижу этого малого.

Бобл. Ну и наглец же ты, Том!

Гудвилл. Силы небесные! Этот город сущий вертеп! Девчонка провела здесь всего лишь пять часов, а уже без зазрения совести отрекается от мужа.

Бобл. Слушай, Том! Откажись от нее по-хорошему, иначе тебе плохо придется.

Томас. Это как же мне так отказаться от супруги, милорд? Судьба обделила меня деньгами и сделала слугой. Но природа, позволившая мне родиться британцем, избавила меня от необходимости стать рабом. В том немногом, что мне принадлежит, я так же властен, как какой-нибудь гордый пэр в своих обширных владениях. И, пока я в силах, я постою за свои права!

Бобл. Защищайся, каналья! (Выхватывает шпагу.)

Гудвилл. Остановитесь, милорд! Эта девица — какова она там ни есть — моя дочь, а этот честный малый — ее муж.

Супруга. И совсем это неважно — муж он мне или не муж: я решила уйти с милордом! Я ненавижу мужа и люблю милорда. Он светский господин, а я — светская дама, и мы подходим друг другу. Вот, милорд, все распрекрасные вещи, которые вы мне подарили: он ведь отнимет, а вы сбережете их для меня. (Отдает украшения.)

Бобл. Что же, как видно, каждый вернул себе свое. Раз она твоя жена, Том, постарайся как-нибудь с ней поладить. А я с этими побрякушками, без сомнения, достану себе даму пошикарней. (Уходит.)

Супруга. Да никак милорд ушел!…

Томас. Ушел, сударыня, и вы тоже покинете этот дом, едва я раздобуду лошадей.

Супруга. А я с вами не поеду!

Томас. Вы поедете без меня: ваш почтенный родитель благополучно доставит вас в деревню. И если этак через полгода я узнаю, что вы исправились, я, пожалуй, вас навещу: моя честь не потерпела урона, и я могу простить ваше сумасбродство.

Супруга. Я вам покажу, сударь, что я женщина характерная — не позволю мужу собой командовать! Начну блажить и закатывать истерики (против этого, говорят, никому не устоять), а ежели вдруг не поможет — что ж, посмотрим, кто это решится отвезти меня в деревню супротив моей воли! Да я против него присягну у мирового судьи!

Гудвилл. Боже правый, и зачем я только произвел на свет дочь!

Томас. Эй, Джон!

Входит Джон.

Джон. Что прикажет ваша милость?

Томас. Пусть упакуют мои вещи и снесут в карету, в которой мы прибыли. И скажи Бетти, чтоб она без промедления принесла сюда дорожное платье своей хозяйки. Слышите, сударыня? Сейчас же снимите с себя этот наряд, годный лишь для кукольного представления, а я не замедлю снять свой. Иначе над вами будут смеяться в деревне, где еще сохранились нравы старой Англии. Никаких споров, никаких проволочек! И обещаю тебе: если будешь долго копаться, я велю по приезде посадить тебя под замок и давать тебе только самое нужное. Будешь знать своего мужа — попробуй у меня еще поупрямиться!

Супруга (плачет). Это что же, мне так и ехать в деревню одной?! Ни мужа у меня, ни лорда какого-нибудь!… Может, ты все-таки со мной поедешь?

Томас. Чего захотела! И ты еще способна просить меня об этом после всего случившегося?

Супруга. Я ведь только и хотела — стать светской дамой, для того и вела себя, как, по их словам, надобно. В деревне-то я про такое не помышляла. А коли ты меня простишь, я больше и пробовать не буду — останусь себе женой простого арендатора!

Томас. И в качестве таковой узнаешь радости, какие и не снились светским дамам. Ладно, утри глаза! Я тоже вел себя как дурак и немало корю себя за это.

Супруга. Так ты поедешь со мной, миленький?

Томас. Поеду, милочка, и останусь с тобой в деревне. А в столицу я больше ни ногой и тебя не пущу!

Гудвилл. Отныне я буду признавать лишь те различия между людьми, которые создают добродетель и честь. Родовитость, лишенная сих достоинств, — не более как пышное бесчестье! А ливрейный лакей, наделенный ими, уже порядочный человек!

Супруга.

Поля, я возвращаюсь к вам,
К невинным нимфам, пастушкам;
Забуду франтов, лордов — тех,
Кто вводит нас в соблазн и грех;
Узнаю с вами радость вновь,
О добродетель и любовь!
Хор.

Узнаем с вами радость вновь,
О добродетель и любовь!
Конец

Примечания

1

Плеханов Г. В. Искусство и литература. М., Гослитиздат, 1948, с. 116.

(обратно)

2

В переводе А. А. Франковского это имя ошибочно передано как «Блайфил».

(обратно)

3

Первая постановка была осуществлена на сцене Малого Хеймаркетского театра 30 марта 1730 г., пьеса шла во многих театрах Англии. Новый вариант пьесы, в котором автор усилил сатирическую направленность фарса, был поставлен в Друри-Лейн 15 января 1734 г. В XVIII в. прозаические пьесы нередко сопровождались прологами и эпилогами, сочиненными поэтами. Филдинг, самолично писавший все стихотворные части своих пьес, неоднократно пародировал этот обычай.

(обратно)

4

«Кто настолько терпим к извращениям Рима, настолько стальной, чтоб ему удержаться от гнева?» (латин.). Ювенал, Сатира I, стих 30 — 31. Пер. Д. Недовича и Ф. Петровского, «Academia», 1937.

(обратно)

5

Имеется в виду Колли Сиббер (1671 — 1757), известный актер, драматург и автор собственной биографии «Оправдание жизни мистера Колли Сиббера, комедиографа» (1740). Во время написания Филдингом «Авторского фарса» Сиббер был одним из трех лиц, владевших патентом театра Друри-Лейн, и его фактическим руководителем. Деятельность Сиббера в этом качестве, особенно его репертуарная политика, вызвала резкое недовольство Филдинга.

(обратно)

6

Марплей-младший — сын Колли Сиббера Теофил (1703 — 1758). В первом варианте «Авторского фарса» вместо Марплея-младшего появлялся Спаркиш. Под этим именем изображался Роберт Уилкс (1665 — 1732), еще один владелец патента Друри-Лейн. К тому времени, когда Филдинг писал вторую редакцию фарса, Уилко уже умер.

(обратно)

7

В послегомеровских сказаниях перевозчик, который на челноке переправлял через Стикс души умерших. Он довозил их до врат Аида и взимал плату.

(обратно)

8

Оратор. — Под именем Оратора в «Авторском фарсе» фигурирует Джон Хенли (1692-1756), баптистский проповедник, которого английские сатирики неоднократно высмеивали за склонность к саморекламе.

(обратно)

9

Панч и жена его Джоан — популярные герои английского кукольного театра. Их непрекращающиеся семейные раздоры были обычной темой кукольных представлений.

(обратно)

10

«Неизвестное лицо» — это сам Филдинг.

(обратно)

11

В Вестминстер-холле, старинном здании в центре Лондона рядом с парламентом, с 1224 г. помещались суды высшей инстанции, один из которых ведал во времена Филдинга бракоразводными делами. Доказанная супружеская измена считалась поводом для развода.

(обратно)

12

Граб-стрит и Двор друг друга палкой бьют. Граб-стрит — улица в Лондоне, на которой уже в XVII в. жили многочисленные литературные поденщики. Они добывали себе средства к существованию сочинением пасквилей, баллад, песенок. Все эти литературные поделки получили название «литературы Граб-стрита». Однако «Граб-стритом» зачастую именовали всю пишущую братию. Фраза «Граб-стрит и Двор друг друга палкой бьют», очевидно, содержит намек на одно надолго запомнившееся в литературных и театральных кругах Лондона происшествие, когда глава правительства Роберт Уолпол, услышав во время спектакля шутки актеров по своему адресу, выскочил на сцену и начал, сквернословя, с палкой гоняться за актерами.

(обратно)

13

Под именем Бейза в пародийной комедии «Репетиция» (1671), написанной герцогом Бакингемским, был выведен Джон Драйден (1631 — 1700) -один из крупнейших драматургов эпохи Реставрации в Англии. Драйдену принадлежат двадцать семь пьес разных жанров; он был также теоретиком драмы и крупным поэтом, автором ряда философоко-дидактическнх поэм. Филдинг в приведенной строке словно бы берет под защиту Драйдена.

(обратно)

14

Уолпол Роберт — с 1742 года граф Оксфордский (1676 — 1745) — английский политический деятель, руководитель партии вигов. С 1721 по 1742 г. возглавлял кабинет министров. Уолпол находился в постоянной войне с большей частью литературного и театрального мира Лондона и был постоянным объектом нападок в театре и на страницах печатных изданий. В 1733 г. Уолпол предпринял первую (закончившуюся неудачей) попытку провести через парламент закон о предварительной цензуре пьес; в 1735 г. он снова пытался добиться утверждения этого закона. И, наконец, в 1737 г. парламент по его настоянию принял «Закон о театральных лицензиях», заметно ограничивший свободу театра. Этот закон был, в частности, причиной того, что Филдинг перестал писать пьесы для театра.

(обратно)

15

Древнегреческое предание представляло великого философа-материалиста Демокрита из Абдеры (он. 460-370 гг. до н. э.) человеком, высмеивающим людскую глупость. Демокрита называли «смеющимся философом», в отличие от другого философа-материалиста — Гераклита Эфесского (ок. 530-470 гг. до н. э.), прозванного «плачущим философом». Этой фразой Филдинг определяет свое место в английской комедиографии XVIII в. Он был противником незадолго перед тем возникшей школы сентиментально-нравоучительной комедии и продолжателем традиций сатирической комедии эпохи Реставрации

(обратно)

16

Нью-Инн. — Судебные Инны — замкнутые кастовые организации юристов, которые возглавлялись самыми преуспевающими адвокатами. Нью-Инн находился в районе Друри-Лейн, неподалеку от театра. Юристы этого Инна разбирали случаи, не зафиксированные в «общем праве», исходя из приказов лорда-канцлера.

(обратно)

17

Мистер Кибер — искаженная на немецкий лад фамилия Колли Сиббера. Это прозвище он получил в 1722 г. за лояльность, постоянно проявляемую по отношению к царствовавшему в Англии с 1714 г. Ганноверскому королевскому дому. Первые короли этой династии, как известно, не говорили по-английски.

(обратно)

18

«Херлотрамбо» — пьеса актера и танцмейстера Сэмюела Джонсона (1691 — 1773).

(обратно)

19

Крёз — последний лидийский царь из династии Мермнадов, богатство которого вошло в поговорку. В 546 г. до н. э. царство Крёза было завоевано персами.

(обратно)

20

Сент-Джеймсский дворец — королевская резиденция в центре Лондона.

(обратно)

21

Уичерли, Уильям (1640 — 1716) — выдающийся представитель английской комедии Реставрации. Автор пьес «Любовь в лесу» (1671), «Джентльмен — учитель танцев» (1672), «Деревенская жена» (1675), «Прямодушный» (1676).

(обратно)

22

Конгрив, Уильям (1670-1729) — крупнейший драматург комедии Реставрации. Его пьесы «Старый холостяк» (1693), «Двоедушный» (1694), «Любовь за любовь» (1695), «Так поступают в свете» (1700) принадлежат к числу лучших английских комедий.

(обратно)

23

О, приди, дорогой!… (итал.).

(обратно)

24

В 1695 г. актеры, взбунтовавшись против владельца театра Друри-Лейн, основали собственную антрепризу на площади Линкольнз-Инн-Филдз. Впоследствии эти две труппы неоднократно сливались и снова разделялись, однако, согласно традиции, упоминая о Друри-Лейн, говорили: «владельцы патента», а о второй лондонской труппе — «актеры».

(обратно)

25

Гинея — самая крупная английская денежная единица, существовавшая до последней реформы денежной системы, проведенной в 1971 г. В гинее 21 шиллинг (1 фунт + 1 шиллинг). Гонорары авторам обычно исчислялись в гинеях. 50 гиней — запрос непомерный, какой могли сделать лишь самые популярные драматурги.

(обратно)

26

Фартинг — самая мелкая английская монета — 1/4 пенса.

(обратно)

27

Бейлифы — судебные приставы.

(обратно)

28

Стихи в этой сцене переведены Р. Померанцевой.

(обратно)

29

Рынок в Лондоне, где продавались цветы, овощи и фрукты. Открыт в 1656 г. Находился на месте бывшего монастырского сада, откуда и произошло название (Convent-garden — монастырский сад). С XVII в. Ковент-Гарден — фешенебельный район Лондона.

(обратно)

30

Фалернское вино — вырабатывалось в Италии в Фалернской области на склонах Массикской горы. В древности почиталось одним из лучших сортов вина и нередко воспевалось поэтами, особенно Горацием.

(обратно)

31

В древнем Коринфе основу благосостояния города составляло производство художественных изделий, главным образом из бронзы. Именно они являлись важнейшей статьей коринфского экспорта.

(обратно)

32

Олдермен — старший член городского самоуправления. Здесь намек на банкеты, которые устраивались в честь вступления в должность или наследования титулов.

(обратно)

33

Имеется в виду книга Эдварда Биша «Искусство английской поэзии» (1702) с приложением «Словаря рифм».

(обратно)

34

Горный массив в Беотии (Греция), считавшийся в древнегреческой мифологии обиталищем муз. На склонах Геликона находились источники Аганиппа и Гиппокрена (или Иппокрена), по тогдашним поверьям, дарившие людям поэтическое вдохновение. Эти слова стали нарицательными.

(обратно)

35

Бейли, Натаниел (ум. 1742) — автор «Лексикона», изданного в 1721 г. Эта книга легла в основу последующих английских словарей.

(обратно)

36

Маккулатур намерен выпускать словарь в качестве подписного издания, поставляя подписчикам по пять листов в неделю. Подобная практика публикации больших книг существовала в Англии еще в начале XX в.

(обратно)

37

Бель, Пьер (1647 — 1706) — французский философ, протестант; эмигрировал в Голландию. В 1697 г, составил знаменитый «Словарь истории и критики», сыгравший заметную роль в подготовке Просвещения во Франции.

(обратно)

38

«Сдержите смех, друзья!» (латин.).

(обратно)

39

«Все побеждает любовь, и мы покоряемся ей» (латин.).

(обратно)

40

«Трудно сатир не писать» (латин.). Ювенал. Сатира I, стих 22.

(обратно)

41

То есть в Оксфорде или в Кембридже, старейших университетах Англии.

(обратно)

42

«Опыт о природе богов» («De natura Deotum»), «Тускуланские беседы» («Tusculanae Disputiones») — философские трактаты выдающегося римского оратора и государственного деятеля Марка Туллия Цицерона (106 — 43 гг. до н. э.). Философия Цицерона не отличалась ни самостоятельностью, ни цельностью. Он был эклектиком и излагал в основном учения различных греческих школ.

(обратно)

43

«Зритель» — сатирико-нравоучительный журнал Ричарда Стиля (1672 — 1729) и Джозефа Аддисона (1672 — 1719), издававшийся с марта 1711 г. по декабрь 1714-го.

(обратно)

44

Старинная лондонская тюрьма; получила свое название от городских ворот в Сити; здание снесено в 1902 г.

(обратно)

45

Перевод поэмы древнеримского поэта Вергилия «Энеида», сделанный Драйденом в последнее десятилетие его жизни и изданный в 1699 г., сыграл заметную роль в развитии английской литературы.

(обратно)

46

Вымышленные имена, обозначающие в английской юридической литературе условных участников гражданских процессов. Здесь намек на известного издателя Эдмунда Керла (1675 — 1747), который использовал для прикрытия своей деятельности неких мистера А. Мура и миссис Е. Смит. Вероятно, именно Керл послужил прообразом Маккулатура

(обратно)

47

В XVIII в. один из двух главных театров Лондона, основан в 1682 г. (другой, построенный в 1732 г., театр — Ковент-Гарден). Эти театры считались монопольными, так как имели патент на постановку любых драматических произведений. Остальные театры имели право ставить только произведения «малых форм». Этот запрет, однако, часто нарушался.

(обратно)

48

Фут — приблизительно 30,5 см. Шесть футов равняются, таким образом, приблизительно 1 м 83 см. Это рост солдат гренадерских полков. Марионеток такого огромного размера, разумеется, не могло быть и в помине. Однако представления с Панчем и Джоан иногда игрались живыми актерами. Например, именно так были поставлены в театре Линкольнз-Инн-Филдз спектакли «Обманщики» (1717) и «Ревнивый доктор» (1718)

(обратно)

49

Богатый султанат, возникший на западе острова Ява в XVI в. Бантам был постоянной ареной соперничества между Англией и Голландией. В качестве вассала голландской Ост-Индской компании просуществовал до начала ХIХ в. В 1813 г. был аннексирован англичанами.

(обратно)

50

То есть от того самого района, на территории которого расположено здание парламента.

(обратно)

51

Малый Хеймаркетский театр (в отличие от находившегося на той же улице оперного Королевского театра Хеймаркет). Построенный в 1720 г. богатым плотником Джоном Поттером, театр в течение долгого времени не имел ни труппы, ни репертуара. Первым успехом театра явилась постановка пьесы Сэмюела Джонсона «Херлотрамбо» (1729). В 1730 г. на сцене этого же театра был поставлен «Авторский фарс» Филдинга.

(обратно)

52

Гудменз-Филдз — один из непривилегированных театров Лондона, в котором была поставлена комедия Филдинга «Щеголь из Темпла» (1730); открыт в 1729 г. В марте 1730 г. за постановку неугодной правительству пьесы «Король Карл I» театр был временно закрыт, на что содержится намек в кукольном представлении «Авторского фарса».

(обратно)

53

Стикс — по античному мифу, река, окаймляющая Аид — царство мертвых.

(обратно)

54

Полишинель — французский вариант итальянской маски Пульчинеллы из комедии дель арте. Панч в свою очередь является английским вариантом Полишинеля.

(обратно)

55

Хогз-Нортон (Хокк-Нортон) — деревня в Оксфордшире, «прославившаяся» грубостью жителей и хрюканьем свиней.

(обратно)

56

Мифологический фракийский певец. По наиболее распространенной версии мифа, он изобрел музыку и стихосложение, поэтому его иногда называли сыном Аполлона. Его музыка заставляла двигаться камни, укрощала диких зверей. Орфей участвовал в походе аргонавтов, причем ему удалось перепеть сирен. Чтобы вернуть свою умершую жену Эвридику, он спустился в Аид; его музыка укротила адского пса Цербера.

(обратно)

57

В греческой мифологии бог богатства. Панч путает Плутоса с Плутоном — богом подземного царства.

(обратно)

58

В греческой мифологии фригийский царь Тантал за свои преступления против богов был низвергнут в Аид, где стоял по горло в воде и терзался жаждой. Вода отступала, когда он пытался сделать глоток. Желая усугубить наказание («будешь стоять в воде до самого носа»), Джоан делает его, по существу, бессмысленным.

(обратно)

59

То есть военные и судейские.

(обратно)

60

Имеется в виду Колли Сиббер, который подвизался также и на поэтическом поприще. В 1730 г. он получил пожизненное звание «поэта-лауреата Англии».

(обратно)

61

Фраза заимствована из первого варианта «Авторского фарса». Во втором варианте — логический пропуск в соответствующем месте.

(обратно)

62

Объединение английских ученых, возникшее в 1645 г. В 1682-м Карлом II ему присвоено название Лондонского Королевского общества поощрения естествознания.

(обратно)

63

Мудрый критский царь; после смерти, согласно мифу, сделался судьей над мертвыми — разрешал споры между тенями, налагал наказания на души преступников. У Данте в «Божественной комедии» Минос превратился в страшное чудовище, низвергающее грешников в тот или иной круг ада («Ад», песнь пятая).

(обратно)

64

В английском театре начала XVIII в. шла постоянная война жанров за преимущественное внимание публики. После выхода в 1709 г. «Пасторалей» Александра Попа (1688 — 1744) Лондон был наводнен подражаниями.

(обратно)

65

Намек на неправильный выговор Колли Сиббера.

(обратно)

66

Джон Хенли написал четыре тома лекций против последователей Лодовика Магглтона (1609 — 1698), образовавших радикальную пуританскую секту.

(обратно)

67

Цитата из пьесы Шекспира «Гамлет» (I действие, II сцена).

(обратно)

68

В греческой мифологии финикийская царица, основательница Карфагена. По римским сказаниям, она покончила с собой из-за любви к Энею.

(обратно)

69

Варвик-Лейн и Патерностер-Роу — улицы, примыкавшие к собору св. Павла. Книготорговцы, открывшие там свои лавки, неплохо зарабатывали на памфлетах и других дешевых изданиях.

(обратно)

70

Греческая богиня земного плодородия, дочь Зевса и Деметры, Прозерпина была, согласно мифу, похищена владыкой подземного мира Аидом и увезена в его царство, где Аид заставил ее проглотить гранатовые зерна — символ нерасторжимости брака. Она получила, однако, право периодически возвращаться на землю.

(обратно)

71

Итальянские певцы-гастролеры и заезжие труппы французских танцоров составляли в это время опасную конкуренцию английскому театру. В словах «А из ада всех чернокнижников» содержится намек на пантомимы типа «Некромант, или Арлекин — Доктор Фауст» (1723).

(обратно)

72

Варфоломеевская ярмарка проходила ежегодно в конце августа — начале сентября с 1137 по 1855 г. — В 1691 г. срок ее проведения был сокращен с двух недель до четырех дней. Во время ярмарки давались примитивные театральные представления, вошедшие во времена Филдинга в репертуар многих театров.

(обратно)

73

Кафедра пуританского проповедника часто называлась бочкой. В отличие от большинства протестантских священников, стоявших за «дешевую церковь», Хенли украшал свою кафедру золотом и бархатом.

(обратно)

74

Джонсон, Бен (ок. 1573 — 1637) — выдающийся английский драматург, младший современник Шекспира. Ли, Натаниел (ок. 1653 — 1692) — один из крупнейших представителей английской трагедии эпохи Реставрации.

(обратно)

75

Эрин — поэтическое наименование Ирландии.

(обратно)

76

Опять намек на Колли Сиббера и его сына Теофила Сиббера.

(обратно)

77

Оперный театр в Хеймаркете — построен в 1711 г. драматургом и архитектором Джоном Ванбру (1664 — 1726). Первоначально в нем играли поочередно две труппы — английская драматическая и итальянская оперная. Во времена Филдинга Королевский театр в Хеймаркете был только оперным.

(обратно)

78

«Роза» — таверна в Лондоне, на Рассел-стрит в районе Ковент-Гарден. «Роза» находилась около театра Друри-Лейн; в ней нередко устраивала свои оргии тогдашняя «золотая молодежь».

(обратно)

79

Брайдуэлл — исправительный дом для женщин, находившийся с 1553 по 1864 г. в лондонском районе Брайдуэлл и получивший по нему свое название.

(обратно)

80

Лета — река забвения в античном Аиде (царстве мертвых).

(обратно)

81

Здесь пародия на сцены узнавания из пьес Драйдена, в особенности «Соперниц» (1664).

(обратно)

82

Александр. — Имеется в виду Александр Македонский (356 — 323 гг. До н. э.) — крупнейший полководец и государственный деятель древнего мира.

(обратно)

83

Брентфорд — грязный городишко в графстве Миддлсекс. В пьесе Бакингема «Репетиция» (1671), которая является пародией на героические трагедии Драйдена, действие происходит в Брентфорде. За обладание этим местечком ведут борьбу два короля. Драматург Томас Дюрфей (1653 — 1723) также написал сатирическую комедию «Две королевы Брентфорда» (1721). Эта литературная ситуация обыгрывается Филдингом.

(обратно)

84

Персей (греч. миф.) — сын Зевса и Данаи. Андромеда (греч. миф.) — дочь эфиопского царя Кефея и Кассиопеи. Отданная во власть морского чудовища, пожиравшего ее соотечественников, Андромеда была прикована к скале, но Персей спас ее и женился на ней. В Англии во времена Филдинга было поставлено несколько пантомим «Персей и Андромеда», на одну из которых он здесь и намекает. Премьера этой пантомимы состоялась в тот же день, что и премьера «Авторского фарса». Ее постановщик, Джон Рич, в одной из сцен играл роль собаки; соответственно у Филдинга эпилог произносит кошка.

(обратно)

85

В ноябре 1726 г. некая Мэри Тофт (или Тофтс) из графства Серрей заявила, что родила выводок кроликов. В достоверность этого факта в Англии долго верили, тем более что его подтвердило несколько врачей.

(обратно)

86

Здравствуй (франц.).

(обратно)

87

Клайв, Китти (Кэтрин Рафир; 1711 — 1785) — знаменитая английская актриса, игравшая ведущие роли в театре Друри-Лейн. Наибольший успех имела в современных комедиях, пыталась также играть и роли трагических героинь.

(обратно)

88

Олдфилд, Энн (1683 — 1730) — одна из крупнейших английских актрис XVIII в.

(обратно)

89

Бут, Бартон (1681 — 1733) — английский трагический актер.

(обратно)

90

Уилкс, Роберт (1665 — 1732) — известный английский актер, прославившийся в первую очередь исполнением ролей в комедиях Джорджа Фаркера и Колли Сиббера. Совместно с К. Сиббером и Б. Бутом с 1711 по 1732 г, был владельцем патента Друри-Лейн.

(обратно)

91

Намек на знаменитый эпизод из «Дон Кихота» Сервантеса. Дон Кихот, не расплатившись, съехал с постоялого двора, за что Санчо подвергся подбрасыванию на одеяле. Подобного рода наказание применялось и в Англии.

(обратно)

92

Мэры английских городов, как и другие старшие члены муниципалитетов, а также мировые судьи избирались из числа богатых горожан.

(обратно)

93

«Мальчик с пальчик Великий» (1730) – пародия Филдинга на трагедию. Полное название – «Трагедия трагедий, или Жизнь и смерть Мальчика с пальчик Великого». Мальчик с пальчик (Том Там) побеждает мятежного лорда Гризла, покоряет сердце великанши Глумдалки и совершает другие подвиги; однако в конце концов его нечаянно проглатывает рыжая корова. В заключение все действующие лица убивают друг друга. Две трети текста представляют собой монтаж отдельных строк из популярных трагедий. В новых сочетаниях эти строки, естественно, звучали крайне нелепо.

(обратно)

94

Левит – священнослужитель древнееврейского культа. К левитам принадлежали все потомки Иакова, колено которого получило исключительное право на эту должность. В Англии левитами в шутку называли домашних капелланов.

(обратно)

95

Тилт-Ярд – арена для состязаний в королевском дворце Уайтхолл в Лондоне. Закрыта 15 ноября 1898 г.

(обратно)

96

Миддлсекс – графство в Южной Англии, граничащее с Эссексом (графством, где находился Лондон).

(обратно)

97

Мушкетон – короткое ружье с фитильным замком. Вес около 8 килограммов.

(обратно)

98

Пикет – старинная карточная игра.

(обратно)

99

«Граб-стрит Джорнал» – английское периодическое издание того времени. Выходил с 1730 по 1737 г.

(обратно)

100

Пинта – мера объема жидкости и сыпучих тел (английская пинта – 0,568 литра).

(обратно)

101

«Нравственный долг человека» – анонимный трактат на этические темы, пользовавшийся большой популярностью у пуритан. Полное заглавие (по изданию 1726 г.): «Нравственный долг человека. В изложении прямом и доступном. Предназначено для всех, а особенно для читателей простого звания. Делится на семнадцать глав, одну из коих следует читать каждое воскресенье, а все в целом – трижды в год. Необходимо иметь в каждой семье». Трактат подвергался насмешкам со стороны английских сатириков на протяжении всего XVIII в. Филдинг упоминает о нем в романе «Джозеф Эндрус» (1742), Шеридан – в комедии «Соперники» (1775).

(обратно)

102

Олдермен – старший член городского самоуправления. Здесь намек на банкеты, которые устраивались в честь вступления в должность или наследования титулов.

(обратно)

103

Гайд-Парк — парк в центре Лондона; до сих пор излюбленное место воскресных прогулок англичан.

(обратно)

104

Дочь согдианского князя Оксиарта Роксана попала в плен к македонянам и благодаря своей красоте стала супругой Александра Македонского. Их сын должен был сделаться наследником престола. Однако в 311 г. до н. э. Роксана была убита по наущению другой вдовы Александра — Статиры.

(обратно)

105

Хотя фактически Ирландия и была колонией Англии, она формально считалась равноправной частью Соединенного Королевства.

(обратно)

106

Контрданс (country-dance — деревенский танец) — английский народный танец, получивший позднее распространение на континенте; В XIX в. слился с кадрилью.

(обратно)

107

Ганнибал (ок. 247 — 183 гг. до н. э.) — выдающийся карфагенский полководец времен 2-й Пунической войны (218 — 201 гг. до н. э). Организовал вторжение карфагенских войск в Италию. После поражения Карфагена в войне встал во главе государства, однако проводимые им реформы вызвали недовольство аристократии. В изгнании покончил с собой.

(обратно)

108

Диссентер — член какой-либо из пуританских сект, отделившихся от официальной англиканской церкви в XVI — XVII вв. Обычно диссентеры притязали на то, что свет веры открыт именно им.

(обратно)

109

Герцог Флит-стрит. – Филдинг достигает комического эффекта благодаря сочетанию герцогского титула с названием улицы, где находилась в ту пору Флитская тюрьма.

(обратно)

110

То есть мистеру Софтли. В английской провинции было принято выбирать мировых судей из числа наиболее богатых жителей округа.

(обратно)

111

В Англии XVIII в. не было мест предварительного заключения и арестантов держали у себя дома констебли, всячески стараясь на них заработать.

(обратно)

112

Лукреция – прославленный образец римской женщины. Лукреция была обесчещена родственником мужа, Секстой, сыном царя Тарквиния Гордого, и лишила себя жизни. Ее самоубийство послужило поводом к восстанию в 510 г. до н. э., завершившемуся установлением Римской республики.

(обратно)

113

Соломон – царь объединенного Израильско-Иудейского царства (ок. 960 – 935 гг. до н. в.). Во время его правления древнееврейское государство достигло наивысшего могущества. Имя Соломона стало символом мудрости, справедливости и миролюбия.

(обратно)

114

Таков действительный чин Рейкла. То, что остальные персонажи называют его капитаном, объясняется существовавшим в Англии XVIII – XIX вв. обычаем, обращаясь к офицеру, именовать его следующим чином.

(обратно)

115

Старинная Лондонская тюрьма, получившая свое название от городских ворот в Сити. Снесена в 1902 г.

(обратно)

116

В английской армии XVIII в. офицерские звания продавались.

(обратно)

117

Зоил — древнегреческий филолог и критик IV в. до н. э., известный своими нападками на сочинения Гомера, чем заслужил весьма дурную репутацию. Его имя стало нарицательным.

(обратно)

118

Полный билет. — В отличие от нынешних лотерей лотереи XVIII в. были азартными играми. Возникла лотерея в Генуе, где пятерых сенаторов избирали по жребию. Имена, находившиеся в урне, были известны всему городу, и на них делались ставки. Из 90 номеров выигрывало только 5. Этот принцип розыгрыша лег в основу лотереи, которая быстро распространилась по всей Европе с некоторыми разновидностями. В генуэзской лотерее номера могли выходить одинарные, двойные и тройные, причем при выигрыше по одинарному номеру ставка множилась на 15, при двойном — на 270, при тройном — на 5500. В Англии билеты были половинные и полные. Распространившись в Англии после «славной революции» 1688 г., лотерея к началу XVIII в. превратилась почти что в национальное бедствие. Вильгельм III неоднократно издавал против нее законы, но безуспешно. Впоследствии государство само занялось организацией лотерей для пополнения казны.

(обратно)

119

Пэлл-Мэлл – улица в аристократической части Лондона. Название получила от итальянской игры в шары palla-maglio, введенной в Англии Карлом I.

(обратно)

120

Орден Подвязки – английский рыцарский орден, учрежденный 18 января 1344 г. Эдуардом III, который после военных успехов во Франции желал отличить своих наиболее отважных сподвижников. Полное название – «Самый благородный Орден Подвязки»; существует до сих пор.

(обратно)

121

Кадрил – популярная в XVIII в. карточная игра.

(обратно)

122

Элли (Чейндж-Элли) – улица на Корнхилл в Лондоне. Вплоть до учреждения в 1801 г. Лондонской фондовой биржи на этой улице и в примыкавших к ней переулочках на открытом воздухе и в кофейнях совершались финансовые сделки между частными лицами и велась продажа лотерейных билетов.

(обратно)

123

Лицо, ведающее на судне приемом и выдачей грузов.

(обратно)

124

Сэвен-Дайелс – малоподходящая фамилия для аристократки. Район Сэвен-Дайелс пользовался весьма дурной репутацией.

(обратно)

125

То есть от аристократических кварталов до самых демократических.

(обратно)

126

Тайберн – площадь в западной части Лондона, на которой до 1783 г. публично совершались казни.

(обратно)

127

Прощайте (франц.).

(обратно)

128

Тауэр – старинная крепость в Лондоне, заложенная, по преданию, еще римлянами. Сначала королевский замок, а затем, с XV в., – королевская политическая тюрьма.

(обратно)

129

Львы. – Старинное английское выражение «посмотреть львов» в настоящее время означает «посетить Тауэр». Дело в том, что в старину у входа в Тауэр действительно находился зверинец. Хлоя, вероятно, полагает, что он находится там до сих пор.

(обратно)

130

Бедлам (искаженное Вифлеем) – дом для душевнобольных в Лондоне; первоначально находился в монастыре ордена Вифлеемской звезды. В Англии XVIII в. было популярным развлечением – дразнить сумасшедших. Слово «бедлам» стало нарицательным.

(обратно)

131

Самсон – древнееврейский мифический герой, обладавший сверхъестественной силой и отвагой.

(обратно)

132

Благослови, господь! (латин.).

(обратно)

133

Святой Франциск. – Франциск Ассизский (1182 – 1226); основатель нищенствующих монашеских орденов францисканцев и терциариев. Родился в Ассизи в семье зажиточного торговца сукном Пьетро Бернардоне. Получил скудное образование, проводил молодость беспечно и весело. Затем, неожиданно для своих друзей отказавшись от богатства, сделался проповедником христолюбивой бедности, мистиком и аскетом.

(обратно)

134

Слова Мартэна – тарабарщина, составленная из обрывков латинских цитат.

(обратно)

135

Бог любит нечетное число (латин.).

(обратно)

136

Славься, Мария! (латин.).

(обратно)

137

И ты… – начало хрестоматийной латинской цитаты «И ты, Брут!»; Ларун хотел сказать: «Тебя тоже».

(обратно)

138

Совет кардиналов, собирающийся для избрания нового римского папы после смерти его предшественника.

(обратно)

139

Перевод Б. Кагарлицкого.

(обратно)

140

Имеются в виду события, последовавшие за смертью двух из совладельцев патента Друри-Лейна, Р. Уилкса (1732) и Б. Бута (1733), и уход от дел третьего совладельца, К. Сиббера. Сын последнего Т. Сиббер перешел после этого вХеймаркет, уведя с собой большинство лучших актеров. Новый руководитель театра мистер Хаймор, которого поддержала вдова Уилкса, подал в суд на отколовшуюся часть труппы и заставил ее вернуться. Однако его отношения с актерами оказались настолько испорченными, что ему пришлось навсегда покинуть театр.

(обратно)

141

Кутзони, Франческа (1700 — 1770) — итальянская певица, сопрано; начала выступать шестнадцати лет и вскоре приобрела мировую славу. В 1722 г. Гендель пригласил ее в руководимый им итальянский театр в Лондоне, где она с успехом дебютировала в его опере «Оттон» (1723). Этот английский ангажемент Кутзони продолжался до 1727 г. В 1734-1736 гг. Кутзони снова пела в Англии в оперном театре Хеймаркет; последний раз она выступала в Лондоне в 1749 г., однако успеха на этот раз не имела.

(обратно)

142

Имеется в виду Сэмюел Джонсон (1709-1784), знаменитый английский критик и лексикограф.

(обратно)

143

Улица в Лондоне, где помещались лавки старьевщиков. В XVIII в. существовало выражение: «камзол с Монмут-стрит», обозначавшее вышедшую из моды одежду.

(обратно)

144

Позвольте вас поздравить, мсье Валентин, – у вас очень изысканный вкус. Но давайте лучше потанцуем сами! (франц.).

(обратно)

145

Я всегда за азартные! (франц.).

(обратно)

146

Район, где совершались всевозможные финансовые операции.

(обратно)

147

Почему весь этот шум? Какой мерзкий англичанин! Ах ты, толстяк синепузый! Не сдавайтесь, господин полковник! Сейчас мы ему покажем (франц.).

(обратно)

148

Не надо в него входить (франц.).

(обратно)

149

Мсье маркиз Келькшоз (Кое-что), это отец мсье Валентина (франц.).

(обратно)

150

Ах, мсье, я в восторге, что вижу вас (франц.).

(обратно)

151

В XVIII в. сохранилась традиция, шедшая со времен Колумба: Америку называли Вест-Индией, а собственно Индию – Ост-Индией, Термин «Вест-Индия» сохранился до наших дней в качестве обозначения стран Карибского моря.

(обратно)

152

Оригинал, черт возьми! (франц.).

(обратно)

153

Покинем дом этого буржуа! (франц.).

(обратно)

154

Скажи мне, милый (итал.).

(обратно)

155

Речь идет об одном из событий войны за польское наследство (1733-1735). В 1733 г. французы в союзе с королем Сардинии Карлом Эмануэлем III вступили в Ломбардию, захватили Милан и оккупировали почти всю область.

(обратно)

156

Михайлов день (29 сентября) – религиозный праздник, установленный в 487 г. в честь св. Михаила и всех ангелов и восходивший к языческим праздникам урожая. В этот день в Англии избирается лорд-мэр Лондона и взимается квартальная рента.

(обратно)

157

Малообразованный Купи имеет в виду библейского патриарха Мафусаила.

(обратно)

158

Темпл – район Лондона, где были расположены юридические конторы и так называемые Судебные Инны.

(обратно)

159

В Векфилдской башне Тауэра со времен Реставрации выставляются короны и регалии английских королей. С 1867 г. здесь также выставляются драгоценности королевской семьи

(обратно)

160

См. примечания к фарсу «Лотерея»

(обратно)

161

«Имеется в виду Вестминстерское аббатство в Лондоне, Построенное в 1065 г., оно неоднократно перестраивалось и достраивалось. Теперешний вид оно приобрело только в 1735 г., когда за кончилось строительство Западных Башен. Впрочем, уже во времена Ричарда II Вестминстерское аббатство сложилось как ранне-готический собор.

(обратно)

162

Праздничное представление с музыкой и танцами, завезенное в Англию из Италии.

(обратно)

163

Английская карточная игра, возникшая в начале XVII в. Во времена Филдинга играли в большой вист (в отличие от малого виста, распространившегося в конце века).

(обратно)

164

Методисты – религиозная секта, образовавшаяся в Англии в 30-е годы XVIII в. Ее основателями были Джордж Уитфилд (1714 – 1770) и братья Уэсли (особенно деятельным был старший – Джон, 1703 – 1791), а также примкнувшая к ним группа оксфордских студентов-богословов. Методисты стремились к строгому соблюдению внешнего благочестия, регламентации частной жизни, проповедовали воздержание и умеренность, осуждали праздность, роскошь и разврат. Филдинг порицал методистов за лицемерие и ханжество.

(обратно)

165

Аристократическом районе Лондона.

(обратно)

166

То есть становились героинями бракоразводных процессов.

(обратно)

167

Черт возьми! А вот и другая! (франц.).

(обратно)

168

Наяда – в греческой мифологии нимфа вод. Наяды олицетворяли собой живительную силу природы; их часто изображали в сопровождении пастушков.

(обратно)

169

Черт побери! (франц.).

(обратно)

170

Bawbl (англ.) – погремушка, пустяк.

(обратно)

Оглавление

  • Ю.Кагарлицкий. О фарсах вообще и фарсах Филдинга в частности
  • Авторский фарс с кукольным представлением под названием «Столичные потехи»[3]
  •   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  •   МИСТЕРУ ФИЛДИНГУ ПО СЛУЧАЮ ВОЗОБНОВЛЕНИЯ «АВТОРСКОГО ФАРСА»; ПРИСЛАНО АВТОРУ НЕИЗВЕСТНЫМ ЛИЦОМ[10]
  •   ПРОЛОГ
  •   ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
  •   ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
  •   ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
  •   ЭПИЛОГ
  •   ЭПИЛОГ К ВОЗОБНОВЛЕННОМУ «АВТОРСКОМУ ФАРСУ», ПРОЧИТАННЫЙ МИССИС КЛАЙВ[87]
  • Подметные письма, или новый способ удержать жену дома
  •   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  •   ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
  •   ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
  •   ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
  • Лотерея
  •   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  •   ПРОЛОГ
  •   ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
  •   ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
  •   ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
  •   ЭПИЛОГ, ПРОИЗНОСИМЫЙ ОТ ЛИЦА ХЛОИ
  • Совратители или Разоблаченный иезуит
  •   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  •   ПРОЛОГ
  •   ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
  •   ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
  •   ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
  • Служанка-интриганка
  •   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  •   ПОСЛАНИЕ К МИССИС КЛАЙВ[139]
  •   ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
  •   ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
  •   ЭПИЛОГ
  • Урок отцу, или Дочка без притворства
  •   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  •   ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
  • Мисс Люси в столице. Продолжение фарса «Урок отцу, или дочка без притворства»
  •   ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  •   ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
  • *** Примечания ***