КулЛиб электронная библиотека 

Скандерия [Алёна Моденская] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Алёна Моденская Скандерия

1.


Водитель старался не смотреть в зеркало, чтобы лишний раз не встречаться взглядом с дочкой хозяина. Фарфорово-белая кожа, меловые волосы и почти не различимые брови, жуткие угольно-чёрные глаза – она казалась похожей на привидение. Будто сошла со страниц собственных страшилок. Писательница.

Погодный хаос преподнёс очередной сюрприз – первого сентября выглянуло солнце. Слабые холодные лучи прорезали тяжёлые тучи и играли радужными бликами в крошечных капельках измороси. Дорожное движение на старте учебного года стало плотнее, приходилось лавировать по скользкой поверхности, максимально удерживая внимание. Да ещё голова Агнессы отсвечивает в зеркале. Зачем так зачёсывать волосы, когда кожа почти такого же цвета. Лоб, плавно переходящий в затылок. Белоснежный перламутровый череп.

Агнесса, привычно наблюдающая за окружающими, иронично улыбнулась затылку шофёра, и, отвернувшись, провела кончиками пальцев по запотевшему окну. За гладкой поверхностью искрились кристаллы капель. Переливающиеся высотки бизнес-центров и пёстрые маркет-плейсы плавно исчезали за задним стеклом, впереди маячил образовательный кластер номер один, где концентрировались лучшие школы города. Самый удобно расположенный участок достался Гимназии для творчески одарённых детей «Скандерия» имени Бэллы Стефаниди, куда старались пристроить своих гениальных отпрысков заботливые родители.

Авто мягко остановилось на парковочной платформе у школьных ворот. Сказав водителю, чтобы заехал в час дня, Агнесса направилась к контрольно-пропускному пункту.

Почему-то руководство Гимназии никак не находило средств на реорганизацию системы пропуска, так что у ворот всегда выстраивалась длинная очередь. Стоя в хвосте, Агнесса обводила взглядом школьный забор, увитый живописным краснеющим плющом, скрывающим камеры наблюдения, сканеры движения и датчики погоды.

Год назад кругом пестрели наклейки «Клуб самоубийц», «Спасите детей» и тому подобные. На сей раз коммунальные службы сработали оперативно – ни одной пакостной надписи или плаката на школьном заборе не сохранилось. Хотя кто-то уже успел нарисовать мультяшного кролика, подвешенного за шею на верёвке, с крестиками вместо глаз.

Не все скабрезности удалили ко времени – неподалёку двое в салатовых жилетах драили штукатурку. Выйдя из очереди на пару шагов, Агнесса рассмотрела несколько букв, написанных на столбике ярко-красной аэрозолью. Усилиями коммнуальщиков от надписи остались только растекающиеся буквы «…ажи правд…». Видимо, кто-то призывал к истине.

Листья плюща по-прежнему густые, но зелёный уже уступает бордовому. На таком фоне капли крови, пожалуй, не сразу можно заметить. Запомнив на всякий случай эту деталь, Агнесса сделала шаг вперёд и чуть не потеряла равновесие от толчка промеж лопаток. Всё-таки туфли на шпильке по удобству значительно слабее балеток.

Агнесса по инерции ударила в плечо девочку в перламутровой форме факультета хореографии. Та обернулась и недовольно поморщилась.

– Простите, – Агнесса, пыталась высмотреть того, кто так невежливо расталкивал школьников. Невысокая фигура быстро удалялась в сторону парковки. Судя по отсутствию формы, не студент и не ученик. Возможно, обслуживающий персонал, хотя…

Из-за угла выехал фургон и остановился прямо перед воротами, перекрыв разом и въезд, и выезд. Из него высыпало несколько человек, ловко соорудивших лестницу. На крышу фургона забрались три дамочки в тёмно-зелёных обтягивающих комбинезонах и высоких сапогах, лестница исчезла, и на боку фургона высветилось «ЭКАМА ПРОТИВ!!!».

– Мы против промывания мозгов! – прокричала одна из женщин в громкоговоритель.

– Мы против! – раздалось с других сторон.

– Мы против гибели детей! – продолжала голосить та, что в центре. – Спасите детей!

От оглушительного металлического скрежета, звеневшего в ушах, ученики и родители морщились, указывали на пикетчиц и недовольно переговаривались.

– Мы хотим знать правду! Знать правду! Знать правду! – кричали все участницы акции разом.

Появились машины службы безопасности, мерзкая какофония с выкриками прекратилась, женщины проворно спрыгнули с фургона и бросились врассыпную.

– Пропуск, – произнёс металлический голос из динамика. Агнесса, ещё раз оглянувшись, приложила свой пропуск к сканеру и прошла на территорию школы.

Через сад к зданию Гимназии (старинной четырёхэтажной усадьбе, когда-то принадлежавшей местному дворянскому роду, уничтоженному катком Революции) направлялись студенты в разноцветной форме. Студенты музыкального факультета носили алую форму (не банально красную, а именно алую, хотя разницу могли увидеть разве что студенты-художники, да и они чаще лишь делали вид, будто отличие существует) с нашивкой в виде скрипичного ключа около герба школы. Студентам художественного факультета полагалось носить изумрудную (не зелёную!) форму с эмблемой в форме палитры и кисти.

Цветом литературного факультета выбрали индиго, отличительным знаком – свиток и перо. У студентов театрального факультета форма была грязно-бежевой, гордо именовавшейся «цвета шампань», с нашивкой в виде двух театральных масок – радостной и печальной. Студентам хореографического факультета досталась бледная сиренево-серая форма, то есть перламутровая, конечно, с нашитыми силуэтами пуант.

Студенты собирались группками на дорожках и лесенках школьного сада, весело переговаривались, фотографировались на фоне скульптур, в разное время подаренных преуспевшими выпускниками.

Самая большая группа собралась у центральной клумбы, представлявшей собой герб школы, выполненный из цветов элитных сортов. Птица, раскинувшая крылья, с красной ленточкой в клюве.

Девиз школы «Талант Труд Трофеи» сиял позолотой над парадным крыльцом, кованые створки украшались всё той же птицей, символизировавшей талант. Полёт означал тяжкий труд, а ленточка в клюве – заслуженные трофеи.

Школьная легенда гласила, что однажды основательница Гимназии балерина Бэлла Стефаниди отдыхала на пляже. Там её атаковала чайка, укравшая красную ленту для волос и чебурек. Почему вдруг наглая птица оказалась на гербе школы, никто не мог объяснить, но именно эта версия пользовалась особой популярностью.

Вот уже пятнадцать лет первым, кого видели студенты в начале семестра, оказывался профессор Фёдор Петрович Грибницкий, возглавлявший в Гимназии кафедру словесности.

В свои шестьдесят три он держался бодрячком, хотя и ходил с тросточкой. Специально для пожилого профессора у входа поставили скамейку с витыми ножками и подлокотниками (подарок именитого выпускника).

Грибницкий по старой привычке пришёл пораньше, успел добродушно посплетничать, попить чаю в буфете, а потом спустился к главному входу, чтобы лично приветствовать учащихся.

Агнесса привезла ему в подарок раритетный экземпляр «Бесов», который удалось достать по случаю на одном закрытом аукционе. Хотя профессору, пожалуй, не стоит знать, где именно. Он не одобрял подпольных… Не одобрял ничего подпольного. И, разумеется, не стоит упоминать о том, что Агнесса охотилась тогда отнюдь не за томиком Достоевского.

Очень рассчитывая, что в первосентябрьской суете Грибницкий не станет допытываться, как именно удалось выследить бумажную книгу с дореволюционным шрифтом, Агнесса поджидала момент, когда у скамейки профессора соберётся побольше народа.

– Приве-ет! – раздалось из-за спины. – А это моя лучшая подруга! Агнесса Русакова, суперизвестная и суперталантливая писательница! – Ева Долгих, подруга с художественного факультета, обняла Агнессу за плечи, развернула к летающей миниатюрной камере, и звонко чмокнула в щёку. – Помаши ручкой!

Изобразив кислую улыбку, Агнесса вяло махнула жужжащей камере рукой.

– Не обращайте внимания, она всегда такая хмурая, – прощебетала Ева для своих подписчиков. – А теперь я покажу вам нашу школу!

Задорно подмигнув Агнессе, Ева, продолжая разговаривать с камерой, направилась к главному входу. Там она сделала селфи возле кованой птицы и, продолжая выразительно жестикулировать, вошла в здание.

– За юбку Еве влетит. Вернее, за её отсутствие. Привет! – Хуберт Подпорожский, товарищ по литературному факультету, обнял Агнессу так, что ей стало трудно дышать.

– Привет, – прохрипела Агнесса, болтая ногами в воздухе. Обе туфли тут же слетели. А Хуберт оказался не настолько джентльменом, чтобы помочь их поднять – он уже вприпрыжку бежал к Грибу.

Пожалев, что снова упустила момент, когда профессора заболтали, Агнесса взяла свои «лодочки» в руки и пошлёпала дальше босиком.

– Что-то новое! – Лиза Сухарева, стипендиатка с хореографического факультета, щеголяла в широченной юбке длиной до щиколоток.

Лиза, хотевшая сказать что-то ещё, осеклась, кивнула на двор и убежала. Проследив взгляд Лизы, Агнесса автоматически натянула дежурную улыбку.

Астра МакГрайв, пожалуй, единственная из студентов старших ступеней прибыла в школу в сопровождении матери, в прошлом известной балерины, а ныне светской львицы без очевидных возрастных признаков, телеведущей и главы Родительского комитета. Астра и Жюстина (в миру Ольга) Викторовна вышагивали в ногу модельной походкой. Обе они обладали идеальной осанкой и пропорциями, а ещё безукоризненными скулами и очень правильными носами, дорого стоившими папе – главе строительного холдинга.

– Доброе утро. – Агнесса изобразила радушную вежливость.

– Доброе, – хорошо поставленным голосом отозвалась Жюстина Викторовна и, не дав Астре произнести даже «Привет», удивлённо посмотрела на босые ноги Агнессы. – Что это, дорогая?

– Это… вот. – Приготовившись к худшему, Агнесса продемонстрировала туфли.

– Каблук сломался? – подсказала Астра.

– Я…

– Как бы то ни было, – перебила Жюстина Викторовна, – ходить без обуви, как минимум, негигиенично. И потом – можно испортить педикюр. Наверняка, ты его уже испортила. За пятками надо следить, моя дорогая, это второе лицо девушки. У тебя и маникюра нет? Милая, это же просто неприлично! В конце концов, ты же представляешь элиту общества. И твои волосы, – Лицо Жюстины Викторовны изобразило красивую киношную гримасу. – Неужели нельзя выбрать менее вызывающий цвет?

– Мне так нравится, – пробормотала Агнесса, проводя рукой по белоснежным волосам, забранным в аккуратный пучок.

Астра выдавила извиняющуюся улыбку. Она знала, что цвет волос Агнессы отнюдь не искусственный.

– И ради всего святого, надень туфли! Здесь приличное учебное заведение, а не школа для отсталых. – Жюстина Викторовна, бросив ещё один возмущённый взгляд на Агнессу, заторопилась дальше, подтолкнув Астру.

Агнесса побрела к кованой скамейке, где Гриб как раз остался в одиночестве.

– Здравствуйте, Фёдор Петрович! – Агнесса улыбнулась, протягивая профессору маленькую изящную ладошку. – Счастлива вас видеть. Как вы провели каникулы?

– Добрый день, добрый день, – пророкотал Грбницкий, вставая со скамьи. Иногда студенты шутили, что именно от его голоса осенью опадает листва. – Замечательно провёл. А это к чему?

Агнесса в ответ на вопросительный взгляд профессора на её туфли только махнула рукой.

Мимо прошествовала шумная группа девочек танцевального класса средней ступени. Все они радостно поздоровались с Грибницким.

– Ох, такая суета, – вздохнул профессор. – Как прошёл протест? Что на сей раз не устраивает громогласных дам?

– Всё как всегда, – подхватила Агнесса, вылавливая удачный момент. – Ах, да. Чуть не забыла. У меня для вас подарок.

Протянув профессору книгу, завёрнутую в несколько слоёв особого пластика, сохраняющего нужную температуру, Агнесса сделала попытку ускользнуть, но профессор удержал её за локоть.

– Опять? – спросил Гриб, глядя на студентку поверх очков.

Трюк с многочисленными слоями обёртки провалился.

– А что такое? – спросила Агнесса, понимая, что невинный тон явно не её конёк.

– Откуда? – Грибницкий указал на свёрток.

– Всё законно, – чётко произнесла Агнесса, чуть понизив голос и следя за проходившими мимо студентами. – Что плохого в том, что книга будет храниться в вашей библиотеке, а не в чужой? Частные коллекции не запрещены.

– Да, но как эти книги попадают… Добрый день, добрый день! – Грибницкий закивал очередной группе студентов.

– Хотите сказать, надо пользоваться только официальными каналами? – Агнесса иронично изогнула бесцветную бровь.

– Именно так, – упорствовал профессор.

– В открытой продаже таких раритетов давно нет. А кто, кроме вас, ещё понимает этот шрифт с ятями и ерами?

– Но…

– Приятно было встретиться. С нетерпением жду ваших занятий.

– Да-да, увидимся позже. – Профессор, проводив Агнессу взглядом, быстро осмотрелся и сунул подарок во внутренний карман пиджака.

2.

Агнесса вошла в холл Гимназии и сразу почувствовала, как на мраморных плитах пола занемели босые стопы. Сев на деревянную лакированную лавочку, морщась и тяжело вздыхая, нацепила свои «лодочки».

– Привет. – Рядом, устроив на коленях разноцветный рукодельный рюкзак, расположилась Тоня Остапенко, стипендиатка с музыкального факультета. Ей явно было некомфортно в форме, ведь обычно она приходила на занятия в длинных расписных платьях. Сегодня от фолк-антуража пришлось отказаться, но в косы-колоски Тоня всё же вплела ленты – красные, зелёные, кремовые, синие и бледно-фиолетовые, в цвета факультетов Гимназии.

– Как успехи? – Агнесса кивнула на левую руку Тони, до локтя унизанную разнообразными фенечками.

– Классно! Вот, смотри, это я летом съездила на фестиваль джаза, – Тоня перебирала браслетики, – а это скалодром. Правда, оказалось, что я боюсь высоты. Сплав на байдарках… А на этот год я загадала начать осваивать арфу. Видишь шарм?

Тоня указала на браслет с золотистым шармом в виде арфы, надетый на правую руку.

– Всё наглядно, – улыбнулась Агнесса.

– Точно, – кивнула Тоня. – Пока делаю браслеты, всегда представляю, что моё желание уже сбылось.

– Хороший метод. Идём?

Девочки поднялись и направились в коридор со шкафчиками, который почти опустел, потому что все собирались на торжественную линейку и концерт в Большой зале. Тоня приложила ладонь к дверце своего шкафчика и закинула в него рюкзак. Агнесса же никак не могла отвести взгляд от удобных тапочек подруги, поэтому не заметила, откуда взялся белый пластиковый листок, упавший на пол, как только её шкафчик открылся.

– Я помогу. – Тоня быстро наклонилась и подняла карточку. – Вот, держи. Это что?

Глаза подруги расширились, когда она рассмотрела на открытке лицо Агнессы, забранное в красный круг, от центра которого расходились четыре линии. Как будто кто-то нарисовал на фото прицел.

– Не знаю, – медленно проговорила Агнесса, рассматривая фотографию. – Наверное, психопат какой-то подсунул. Не обращай внимания. Тебе такой дряни никогда не приходило?

– Нет, ни разу, – покачала головой Тоня.

– Надо же, – вяло улыбнулась Агнесса.

– О чём это вы? – рядом материализовалась Ева.

– Тебя психопаты достают? – спросила Агнесса.

– Постоянно, – фыркнула Ева.

По коридору, бросив лишь мимолётный взгляд на девочек, пробежал высокий молодой человек. Он торопливо скрылся за дверью Общей залы вслед за редкими опаздывающими учениками.

– А я не хотела туда идти, – улыбнулась Ева. – Теперь придётся, нужно же узнать, кто это.

Девочки двинулись к Зале. Агнесса, не успевала за подружками, и, снова решив снять ненавистные туфли, опёрлась о первый попавшийся шкафчик, но тут же отдёрнула руку – ладонь угодила в нечто липко-влажное. Густая глянцевая жидкость тонкой струёй вытекала из-под дверцы одного из шкафчиков литературного факультета.

– Эй! – эхом раздался голос Евы. Выглядывая из-за двери Залы, она махала Агнессе рукой. Но увидев происходящее, лицо Евы вытянулось, и она, выскользнув из-за резной деревянной створки, вернулась к подруге.

– Это ещё что? – побледневшая Ева опасливо поглядывала на густую тёмную лужу, образовавшуюся на полу под шкафчиком.

– Даже имени нет. – Агнесса, пытаясь оттереть ладонь салфеткой, кивнула на дверцу с пустой табличкой.

– Я знаю, кто хозяин, – чётко проговорила Ева и коротко кивнула на вопросительный взгляд Агнессы.

Держа смятый комок промокашки в одной руке, Агнесса достала чистую салфетку и, обернув ей вторую, осторожно потянулась к безымянному ящичку.

– Может, не надо? – испуганно прошептала Ева.

– Отойди подальше.

Когда Ева отступила на пару шагов, Агнесса резко дёрнула за ручку и отскочила. Каблук, разумеется, подвернулся, и она под визг подруги повалилась на пол. Подняться сразу никак не получалось, и поэтому она просто перебирала руками за спиной, отползая от огромной алой лужи, растекающейся по мраморной мозаике.

– Это ещё что? – раздался где-то рядом грозный голос завхоза Пал Палыча.

– Это не мы! Это как-то само случилось, – тараторила Ева, пока Агнесса поднималась на ноги. Ева мастерски умела использовать наивно-плаксивое выражение лица, хлопая длинными ресницами, что играло ей на руку – такой вид мог очаровать кого угодно. Поэтому оправдания, выдуманные Агнессой, озвучивала обычно Ева. Разумеется, ей верили охотнее, чем подруге, взиравшей на собеседников слегка отстранённо. Взгляд больших чёрных глаз Агнессы одновременно приковывал и вызывал отторжение. Она смотрела человеку не прямо в глаза, а как будто сквозь, на его затылок.

Только выпрямившись, Агнесса наконец увидела полную картину – забрызганные алыми каплями стены, испачканные ошмётками дверцы шкафчиков и пузырящееся багровое озеро на полу. По зеркалу в сверкающей раме медленно сползал бесформенный сгусток, оставляющий за собой мокрый красный след.

Шлёпая прямо по вязкой луже, Пал Палыч подошёл к шкафчику, где взорвалось жидкое красное нечто, и осторожно подвинул дверцу, чтобы рассмотреть имя.

– Ясно, – коротко произнёс завхоз. – Идите в зал.

– Но… – подала голос Ева.

– Идите, я сказал.

Девочки двинулись в сторону Зала, но свернули в туалет.

– Это шкафчик Леры, – прошептала Ева, поближе наклонившись к Агнессе, запястьем нажавшей на дозатор бутылочки с жидким мылом. Розовые струи, смешанные с душистой пеной, исчезали в сливе белоснежной раковины.

– Но ведь она…

– Пойдём. – Агнесса, отмыв руки, с тяжким вздохом снова подняла свои туфли за пятники и босиком направилась к выходу.

Проскользнув в Зал, девочки добрались до свободных мест, занятых для них друзьями. Речи директора и остальных уже закончились, и теперь шёл концерт: умильно улыбающиеся родители аплодировали и снимали выступления своих отпрысков на камеры.

– Где вы были? – шёпотом спросила Тоня, но Агнесса только отмахнулась.

А вот Ева уже переключилась (свойство, которому Агнесса никак не могла научиться). Она кивком указала на мужчину, что пробежал мимо них в коридоре. Он занял самое дальнее место на скамье для педагогов, в углу, и казалось, старался выглядеть как можно незаметнее, что ему, разумеется, не удавалось.

– Даниил Юрьевич Истомин, двадцати шести лет, не женат. – Астра, устроившаяся в переднем ряду, развернулась на все сто восемьдесят градусов, при этом сохранив идеальную балетную осанку.

– Откуда информация? – быстро спросила Ева.

– Мама рассказала, – пожала плечами Астра и отвернулась к сцене. Центральное место, предназначенное для председателя Родительского комитета, заняла Жюстина Викторовна МакГрайв. В идеально скроенном костюме цвета бордо и изящной миниатюрной шляпке в тон, она с грацией античной статуи восседала в ложе, бросая внимательные взгляды на дочь. Время от времени недовольно поджимала губы, очевидно, заметив, что Астра опять ссутулилась, говорит слишком громко или её коленка открыта.

– М-м-м, симпатичный, – улыбнулась Ева, сузив глаза.

– У него в предыдущей школе какая-то история случилась, – шёпотом сказала Астра, повернув голову в профиль и откинувшись назад.

– Наверное, что-то неприличное, – хихикнула Ева. – Первое сентября начинает удаваться.

В это время хор младшей ступени закончил петь «Прекрасное далёко», и зал взорвался аплодисментами.

Даниил Юрьевич заменил ушедшего на пенсию Мячикова, преподававшего валеологию десять лет. Бывший заместитель Мячикова Апрель Вениаминович Федотов стал заведующим кафедрой, а младшим педагогом – Истомин, который упрямо не хотел замечать заинтересованных взглядов и неподвижно смотрел на сцену.

– Всем привет! – голос Хуберта Подпорожского прозвучал чуть громче, чем следовало бы – на сцене как раз разыгрывали отрывок из «Вишнёвого сада». Но Хуберт, не обращая ни малейшего внимания на грозные шипения, спросил: – Слышали про Леру Вавилонову?

– А что с ней? – спросила Агнесса, одновременно с ахами и охами других девочек.

– Ты что, не знаешь? – Астра снова развернулась, чем вызвала грозный взгляд Жюстины Викторовны.

– Нет, не знаю, – солгала Агнесса. Ева, уже набравшая воздух, чтобы рассказать про Лерин шкафчик, длинно выдохнула.

– Она спрыгнула с крыши дома в «Монолите», прямо на эстакаду. Ужас. – Астра покачала головой.

– Говорят, это из-за того, что её отчислили, – произнесла Тоня, перебирая свои разнообразные фенечки.

– А не надо было в пошлых пьяных позах сниматься, – хмыкнул Хуберт.

– Не надо было палиться, – хихикнула Ева и звонко шлёпнула ладонью по подставленной пятерне Хуберта.

Вокруг снова раздалось шипение и злобные просьбы не мешать смотреть концерт.

– Вам не стыдно? Человек погиб. – Астра хмуро глянула на ребят через плечо.– Она ещё писала какие-то письма в администрацию, угрожала, что если её не восстановят, она покончит с собой.

Раздался кашель профессора Грибницкого, заглушивший музыку для фрагмента из балета «Спящая красавица». Все взгляды разом обратились на ложу для педагогов. Гриб виновато кашлянул, сбив с ритма фуэте юную балерину. Его толкнула в бок Магдалена Оскаровна Третьякова, прямая и высокая, как жердь, возглавляющая кафедру лингвистики и прозванная Мышьяком за строгий нрав. Грибницкий и Третьякова были старыми друзьями, работавшими в Гимназии больше тридцати лет, с самого её основания. Кроме них со «времён Потопа» в школе оставалась лишь сидевшая в центре ложи директор – милая седая семидесятилетняя Тамара Александровна Михайловская, доктор педагогических наук, заслуженный учитель, учитель года, трижды лучший педагог десятилетия и так далее, и так далее.

Балет закончился, и на сцену вышли студенты университетской ступени с отрывком из «Горя от ума». Тоня приложила палец к губам и произнесла довольно громкое «Тс-с!». Ясное дело, её бойфренд Тимур исполнял роль Чацкого, а Тоня, встав в полный рост и не обращая ни малейшего внимания на возмущённые реплики окружающих, снимала спектакль на камеру коммуникатора.

– А этот новенький ничего, – прошептала Ева на ухо Агнессе.

– Ты кого имеешь в виду? – спросила Агнесса, стараясь производить как можно меньше звуков.

– Валеолога, кого же ещё, – скучающе вздохнула Ева. Она достала пудреницу и поправляла макияж. – Других новеньких вроде нет.

Сцена из Грибоедова подходила к кульминации, когда из-за сцены отчётливо послышались резкие возгласы. Как обычно, спорили хореограф Марк Андреевич Линник (о нетрадиционной ориентации которого знали все, но вслух не говорил никто) и Лев Артёмович Штоцкий, преподаватель вокала и руководитель хора Гимназии (на его занятиях трижды происходили диверсии, но Лёва, как его между собой называли студенты, как-то умудрялся всё замять и своего места не покидал). Номера этих двоих будто специально ставили в программу друг за другом, что неизбежно приводило к шумным конфликтам между факультетами музыки и танца.

– Может, они когда-нибудь подерутся, – улыбнулась Лиза Сухарева, смуглая танцовщица-стипендиатка, которую хореограф Линник недолюбливал, потому что современный танец ей удавался куда лучше классического.

– Было бы круто, особенно если это будет битва стенки на стенку, – подал голос Арнольд Степной, потомственный режиссёр с театрального факультета. В прошлом году на первое сентября он поставил «Грозу», которую потом выдвинули на премию для молодых деятелей искусства. Критики высоко оценили Катерину в образе яблони, Кабаниху, в роли которой выступала живая свинья, и Варвару в набедренной повязке, гремевшую цепями. Особенно значимым символом было признано место действия – системный блок старого компьютера. Но в этом году Арнольд остался на «скамейке запасных», потому что правила Гимназии не позволяли студентам участвовать в концерте-открытии два года подряд.

Студенты театрального факультета под громкие аплодисменты закончили свой номер, трижды вышли на поклон и уступили сцену пианисту и барышне в кринолине. Пока она, заламывая руки, исполняла партию Татьяны из «Евгения Онегина», из-за кулис доносились частые дробные постукивания – это репетировал степ танцевальный дуэт, который вышел на сцену следующим и ещё десять минут ждал, пока укатят рояль.

– А нас становится всё меньше, – ближе к концу концерта задумчиво проговорила Ева, положив локти на спинку впередистоящих кресел.

– Ты о чём? – спросил Хуберт, отрываясь от планшета.

– О Лере, о ком же ещё, – пожала плечами Ева. – За последние пару лет нас стало как-то заметно меньше.

– Точно, – подхватила Лиза, расстегнувшая форменную перламутровую жилетку. В зале становилось душно. – Сейчас Лера, в прошлом году – Андрюха и Катюха с художественного.

– Ага, пошли на дно под тяжестью собственных корон, – проговорила Тоня, кончиками пальцев порхая по экрану коммуникатора – видимо, выкладывала видео с игрой Тимура в Сеть.

– Зачем же так грубо, – тихо произнесла Астра, снова поворачиваясь в кресле.

– Зато правда, – подала голос Ева, тоже расстёгивая форменную жилетку. – Двойное самоубийство непризнанных гениев. Шумиха-то поднялась…

– Может, если бы их не исключили, они были бы живы, – тихо проговорила Валя Евсеева, тощая прямоугольная художница-стипендиатка с угловатым лицом, прямой чёлкой на половину лба и вьющимся каре. Она весь концерт сидела так тихо, что некоторые ребята заметили её только сейчас.

– И продолжали бы свои похабные перфомансы, да? – скривилась Ева.

– Ты просто не можешь им забыть, что их чаще упоминали, – вскинулась Валя.

– Тихо, тихо, – примирительно прошептала Астра.

– О, кажется скоро конец, – картинно вздохнул Арнольд.

Действительно, после исполнения гимна Гимназии первокурсниками все участники концерта вышли на поклон, и зрителям позволено было разойтись. Ева не утерпела и рассказала ребятам о красном взрыве шкафчика Леры Вавилоновой, так что теперь там как бы случайно собралась целая толпа студентов. Но, к их разочарованию, все следы диверсии уже были уничтожены завхозом – зеркало снова сверкало чистотой, как и полы, и дверцы всех шкафчиков. Правда, сам шкаф, принадлежавший когда-то Лере, отсутствовал.

Шумные группки студентов и родителей выходили из Залы по отдельности, но в холле все скучивались у стены напротив главного входа.

– Что это там? – вытянул шею Хуберт.

Огромный герб школы в круге оказался перечёркнут красным косым крестом. Поверх него чёрной краской кто-то написал «Правда восторжествует!!!».

– Этого не хватало, – пробормотал Грибницкий, надевая очки с прямоугольными линзами. Видимо, он хотел сказать это тихо, но из-за врождённого трубного голоса его слова разнеслись эхом по коридорам корпуса. Толпившиеся вокруг студенты разом притихли. – Экххм… Позвоню завхозу.

Гриб отошёл от студентов, достал коммуникатор и стал сосредоточенно тыкать пальцем в экран.

– Ладно, пошли, – сказала Агнесса, подхватив Еву под руку. – Мой водитель уже приехал, если хочешь, подвезём.

По дороге Ева, не умолкая, восхищалась новым валеологом.

– Ты же его даже не знаешь, – заметила Агнесса, выбрав редкую паузу в трескотне подруги.

– Ну и что, – пожала плечами Ева. – Первое впечатление – самое верное.

– А как же Самсон? – наконец спросила Агнесса.

Это был вопрос, который занимал её с самого утра. Самсон Бурливин, художник с университетского курса, уже год считался официальным бойфрендом Евы.

– Он ещё даже не вернулся с Кипра, – сухо ответила Ева, отвернувшись к окну.

Последний год прошёл для Евы как мелодрама с ночными свиданиями, ссорами, жаркими примирениями, подарками и их уничтожением в пылу размолвок, письмами, разговорами до утра и остальными атрибутами любовных приключений.

А в начале лета Самсон уехал работать на Кипр, где его папа построил гостиницу и предложил сыну оформить холл. И вроде бы всё складывалось неплохо – Самсон регулярно звонил и писал, но дату возвращения откладывал уже трижды, ссылаясь на занятость.

– Может, образуется? – нерешительно протянула Агнесса.

– Может, – пожала плечами Ева, строча что-то в коммуникаторе. – Кстати, как ты думаешь, что за правда должна встор… вострорже… тьфу, ненавижу такие слова.

– Слишком длинно?

– Слишком тупо.

– Правильно, – кивнула Агнесса. – Написали бы лучше «Правда всплывёт». Ближе к истине.

3.


Собственно учёба стартовала второго сентября. В начале дня студенты расходились по общим классам компьютерного обучения, где в «кубиках» проверялось индивидуальное домашнее задание и выдавались конспекты для новых уроков. Подобное преподавание, принятое в большинстве школ, в «Скандерии» занимало минимальную часть времени.

И хотя к творческим порывам студентов в Гимназии относились намного внимательней, чем к «механическому вдалбливанию информации» в их головы, образовательные стандарты никто не отменял, а репутацией соответствия академическим требованиям Гимназия дорожила.

После общих часов студенты отправлялись на живое обучение, особый предмет гордости Гимназии.

В первый день классу, где училась Агнесса, Грибницкий рассказал о поэзии Серебряного века, задал каждому выучить одно понравившееся стихотворение и составить небольшой разбор.

На уроке истории искусств Изольда Петровна Москвина-Котова, бряцая множеством подвесок и бус, изящно размахивая руками в браслетах, пустилась в пространные рассуждения об американской живописи двадцатого века и предложила каждому написать рефлексивное эссе на тему «Сиреневый туман».

Завершением первого учебного дня стала валеология. Этот предмет в Гимназии (как и во всех остальных школах страны) делился на две части – теория в форме лекций и практика на поле за зданием Гимназии или в находившемся там же павильоне.

Заведующий кафедрой валеологии Апрель Вениаминович Федотов, хоть и являлся четырежды отцом, втайне побаивался детей. Несмотря на свой довольно устрашающий облик (громадный рост, косматые хмурые брови, волосатые большие руки и рычащий голос), человеком он был крайне застенчивым и более или менее ладил только с детьми младших классов. Необходимость общаться со старшими студентами, особенно с девочками, ставила его в тупик, заставляя заикаться и краснеть.

Новая должность заведующего кафедрой позволила Федотову забрать себе часы с младшими учащимися, а только что прибывшему Истомину передать уроки в старших классах. Схема сработала как нельзя лучше – посещаемость на занятиях Истомина обещала превзойти все ожидания, особенно среди студенток.

Погода продолжала радовать тёплыми деньками, и практические занятия проходили на стадионе.

– А здорово пробежаться по свежему воздуху, правда? – Ева, в красных минимальных шортиках и белой маечке, бежала по соседней дорожке с Агнессой, причём старалась делать максимально пружинящие движения, чтобы грудь красиво выделялась, а хвостик на затылке ритмично раскачивался. Впереди в такой же пружинящей манере, как и Ева, круги наворачивала Лиза, при этом ей удавалось ещё и пританцовывать в такт музыке, звучавшей в наушниках.

Округлые ягодицы Лизы выдавали такие впечатляющие пируэты, что Ева шёпотом посетовала на отсутствие коммуникатора с камерой. И вдруг Лиза, обгонявшая девицу с дредами со ступени помладше, споткнулась и жёстко приземлилась на колени.

– Она ей подножку подставила! – заголосила Ева. – Я видела!

Агнесса остановилась, подала руку Лизе, помогая ей подняться.

– Это она виновата, та девчонка! – Ева указала на уже успевшую убежать девицу с дредами.

– И что она сделала? – спросил подошедший Истомин.

– Подставила подножку, – с нетерпеливым вздохом проговорила Ева.

– Вы уверены?

– Вам, что, доказательства нужны?

– А они есть?

– Камеры кругом, – сказала Агнесса, щурясь на солнце.

– И что, будем разбираться? – спросил Истомин у Лизы, брезгливо осматривающей расцарапанные ладони и колени.

– Конечно! У меня кастинг через неделю, и если не заживёт, я этой пигалице все дреды повыдёргиваю!

– Только попробуй! – грубовато гаркнула виновница падения, вернувшаяся позлорадствовать.

– Ещё как попробую! – крикнула в ответ Лиза. Агнесса перестала щуриться и широко раскрыла глаза, провожая неподвижным чёрным взглядом убегающую любительницу подножек.

– Хорошо, идите в медкабинет, а потом просмотрим записи камер, – удручённо сказал Истомин. И вдруг добавил, обращаясь к Еве и Агнессе: – Три штрафных круга.

– За что?! – взвилась Ева. Агнесса ещё шире раскрыла глаза.

– Вперёд! – Истомин дунул в свисток и указал на противоположный край поля.

Агнесса силой развернула уже собравшуюся возразить Еву и побежала рядом.

После занятия в раздевалке толпились студентки разных ступеней. Лиза появилась с повязками на руках и коленях. Не снимая формы, она подошла к Еве и сказала несколько слов ей на ухо, та бросила короткий взгляд на девчонку с дредами и кивнула.

Нарушительница уже сполоснулась, и теперь натягивала футболку с принтом в виде черепов и залитых кровью костей прямо на мокрое тело. Ева и Агнесса только собирались пойти в душ, когда раздался оглушительный визг. Все девочки замерли, испуганно переглядываясь. Через долю секунды визг повторился, дверь душевой распахнулась, и оттуда с воплями повыскакивали раздетые студентки. Подойдя чуть ближе, Агнесса увидела, как по полу растеклись коричневые потоки, в которых извивались какие-то склизкие существа, а между ними мельтешили огромные тёмные силуэты со множеством лапок.

Визг перешёл в оглушительный беспорядочный гам. Студентки вылетали из раздевалки в чём были (то есть почти ни в чём), с некоторых даже мыльная пена не сошла.

Пока пунцовый Федотов, отчаянно стараясь не смотреть на девочек, загонял гогочущих парней-студентов обратно в мужскую раздевалку, Истомин вошёл в женскую.

По полу оказалась беспорядочно разбросана одежда – мятые разноцветные жилетки, тонкие чулки, сумки с рассыпанными женскими штучками. Из-за приоткрытой двери доносилось тихое журчание воды, отдававшееся эхом от кафельных стен.

Подойдя ближе, Истомин ребром ладони осторожно толкнул створку. В светлой душевой, сверкающей искрами брызг, пахло душистой мыльной смесью. По мраморному полу растекались грязные потоки, уходящие в сливы. Увидев у своих ног извивающихся глянцевых тёмных тварей, Истомин чуть не подпрыгнул. В полуметре пробежало нечто, перебирающее несколькими лапками.

– Это игрушки, – прозвучал тихий голос.

Истомин только теперь заметил, что посреди душевой в шортиках и майке стояла Агнесса. Она резко наступила ногой в резиновой тапке на одного шмыгнувшего рядом огромного таракана, и он с чавканьем взорвался, растёкшись по полу лиловой кляксой.

– Из магазина приколов, – скучающим тоном добавила Агнесса, носком поддевая что-то вроде небольшой склизкой змеи. – Мерзко, но совершенно безопасно.

– Идите к остальным. – Проглотив ком в горле, Истомин пропустил Агнессу и сам вышел в раздевалку.

– Можно пойти одеться! – громко проговорила Агнесса, выглянув в коридор, где так и топтались остальные студентки. – Только в душевую не входите.

– А если они выпрыгнут? – истерично прокричала какая-то девочка.

– Это набор «Личинки» из магазина приколов, они вам ничего не сделают.

В душевых видеонаблюдения, разумеется, не велось, поэтому найти того, кто разбросал там мерзких игрушечных существ, «оживающих» во влажной среде, не удалось.

Когда кутерьма улеглась, Истомин отправился на поле, чтобы сбросить раздражение, так некстати вторгшееся в его и без того богатую на проблемы жизнь. Толпа студентов схлынула, и школа погрузилась в тишину. Закат окрасил небо в фиолетово-лиловые тона, свежий осенний вечер создавал прохладу после тёплого, почти жаркого дня. Изумрудами в лучах заката переливались листья берёз, стеной отделявших физкультурное поле от летнего парка.

Ветра совсем не было, только прозрачная осенняя тишина, только шорох собственных шагов по покрытию дорожки и ритмичный звук дыхания. Вспоминая странную реакцию беловолосой девчонки Истомин не мог отделаться от ощущения, что ей это происшествие было если не приятно, то по меньшей мере, интересно. Другие девицы утверждали, что она не заходила в душевую, пока не начался гам, поэтому с неё подозрения сняли довольно быстро. Впрочем, с её-то фантазией и любовью к кровожадным россказням вполне можно ожидать, что именно она…

Истомин одёрнул себя. Нельзя предвзято относиться к кому бы то ни было. И определённо не стоит идти на конфликт с учащимися в первый же рабочий день. Но досада на студенток снова нахлынула, за ней последовала злость на самого себя. Пульс разогнался, автоматически прибавилась скорость.

Истомин очень обрадовался, когда получил положительный ответ по заявлению на работу в этой школе, старательно настраивался на дружелюбный тон, обещал себе не переступать границ и не заводить любимчиков.

Он не понимал, почему его так легко вывело из равновесия появление Русаковой в душевой. В общем-то ясно, он сам чуть не взвился на стену, когда увидел этих кишащих тварей, а она так спокойно стояла, как будто в музей пришла. Да ещё штрафные круги. Вот это точно было лишнее. Но он не переваривал доносов и ябедничества. И Русакову, кажется, тоже. Совсем скверно.

Солнце село, небо стало бирюзово-глубоким. Сделав несколько шумных выдохов и не ощутив в горле першения, как это всегда случалось на предыдущем месте работы, Истомин отправился в тренерскую.

Решив не принимать душ (на всякий случай), быстро собрался и прямо в спортивном костюме пошёл домой.

Он поселился в располагавшемся недалеко от Гимназии Профессорском квартале, где снимали квартиры учителя, по разным причинам не желающие жить в городе. В первом секторе, застроенном коттеджами, где проживали заведующие кафедрами, директора и завучи, по узким выложенным плиткой дорожкам прогуливались под руку пожилые пары. Грибницкий в своём дворе добродушно пытался уговорить лазающих по лесенкам и качелям детей пойти домой. Его громогласное «Илюшик, уже пора» разносилось эхом по всему кварталу.

Тамара Александровна в изящном фиолетовом халате с отливом, листая ленту в коммуникаторе, поливала клумбы из шланга. Из дома, где обитала Калерия Александровна Тяпкина (Тяпка Большая, завуч по воспитательной работе) вместе с незамужней дочерью – Ларисой Григорьевной, преподавшей в Гимназии естествознание и прозванной Тяпкой Маленькой, не доносилось ни звука, даже свет в окнах не горел. Ясно, Калерия Александровна до сих пор в Профессорской, а у её дочки явно есть дела поинтересней, чем проверка работ студентов, просмотр телешоу или приготовление ужина.

Второй сектор представлял собой небольшой посёлок дуплексов и длинное приземистое пятиэтажное здание. Квартиры здесь стоили чуть дешевле. Дуплексы заселяли молодые семьи с детьми, в пятиэтажке жили одинокие или пока не обзаведшиеся потомством семьи. После того, как дети Магдалены Оскаровны Третьяковой разъехались, забрав с собой внуков, она сменила коттедж первого сектора на дуплекс во втором.

Далее дорожка раздваивалась. Истомин свернул направо, к общежитию для педагогов. Он уволился с предыдущего места работы три месяца назад, но так и не разобрался в своих чувствах. С одной стороны, после того, что случилось, а вернее, всплыло, и выбора-то не оставалось. С другой стороны, он был даже рад покинуть ту школу.

А вот радости по поводу переезда не ощущалось. В его родном посёлке вакансий для валеолога не нашлось, а от одной мысли о том, чтобы снова пойти работать инструктором в фитнес-центр, мутило.

Департамент надзора в сфере образования подобрал для него место здесь, в Гимназии. Отказываться было глупо. Кажется, на должность было не меньше десятка претендентов, но место досталось Истомину. Конечно, все документы и рекомендации были тщательно проверены.

Сам Истомин знал, что его идеальные рекомендации гроша ломаного не стоили, но, как ни парадоксально, все они были подлинными, что с удовольствием подтвердили на его предыдущем месте работы.

Пришлось перебираться из небольшого промышленного городка в мегаполис. Привыкший к небольшим расстояниям, Истомин в первые дни намеренно сжимал своё пространство до Профессорского квартала и Гимназии. Чуть позже он расширил границы, впустив в свою жизнь музеи, парки, спортивную секцию и просто пешие прогулки по городу. Но всё же, где-то в глубине сознания маячило понимание, что он всё равно оставался здесь чужим, не принадлежал этому миру. Его случайно забросило из сурового и приземлённого мирка в высшее общество. Как ложка дёгтя в бочке мёда. Вернее, запах нестиранной месяц рабочей одежды в благоухающем магазине элитного парфюма.

С этими мыслями Истомин добрался до своей крошечной квартирки на втором этаже серого высотного дома – профессорского общежития. Как и везде, даже в самом дешёвом секторе недорогие квартиры предлагались на нижних этажах. Чем ближе к небу, тем выше стоимость.

Истомин выбрал самый дешёвый вариант из возможных, чтобы не тратить деньги на необязательные удобства. Да и зачем лишние метры – одной комнаты вполне достаточно, душ есть, бегать по утрам можно и на улице. Крошечная кухня позволяла разогреть обед из пищевого брикета быстрого приготовления. И вид из окна вполне приличный – на аккуратные дорожки и дуплексы.

Словом, всё шло очень неплохо. Во всяком случае, куда лучше, чем можно было ожидать.

Наскоро приняв душ, Истомин поставил разогреваться пищевой брикет и устроился за откидным столом, занимавшим чуть ли не половину комнаты. Он бы, конечно, с удовольствием прогулялся по ночному городу или лёг спать пораньше, но ещё оставалось дело, которым никак нельзя пренебрегать.

Разложив перед собой прописи для начальных классов, в строгой секретности заказанные в Сети, Истомин кое-как сцепил пальцы на шариковой ручке. Глубоко вздохнув, начал потихоньку выводить на пустых строках буквы, печатные и прописные, самую простенькую каллиграфию, без вензельков и петелек. До боли сжав зубами кончик языка, усердно рисовал кривульки, и всё равно рука дёргалась, линии выходили дрожащими, буквы – кособокими.

В кутерьме смены работы и переезда Истомин к началу учебного года успел освоить только написание цифр, чтобы выставлять оценки. Но скоро придётся проверять эссе и писать студентам замечания, как того требовали стандарты «Скандерии». А он даже своё имя толком вывести не мог.

Утром в Профессорской, делая вид, что рассматривает расписание, он краем глаза заглянул через плечо Грибницкого, делавшего пометки для лекции. Его изящные завитки, крючки и петли казались произведением искусства, не меньше. Что поделать – Гриб получал образование много лет назад, когда всех поголовно учили писать от руки. Самого Истомина обучали компьютерные программы, а на дополнительных занятиях по физкультуре, для оплаты которых пришлось искать работу, ничего писать не требовалось. Можно было, конечно, выбрать в качестве дополнительной нагрузки чистописание, но оно стоило дороже, имело снобистский оттенок, да и практической пользы для себя тогда Истомин в этом занятии не видел. Как недальновидно.

Теперь детей не учат писать от руки. Даже собственное имя полагалось только печатать. Как и абсолютное большинство ровесников, Истомин мог лишь шлёпнуть электронную подпись через приложение в коммуникаторе.

Вот и пришлось в двадцать шесть осваивать то, что когда-то умел каждый первоклассник.

Дойдя до конца строки, Истомин шумно выдохнул, распрямил затёкшие пальцы и потянулся. Прикрыл ладонями уставшие глаза. Сложный день, пора бы и спать лечь. Но в мыслях вдруг нарисовалась Русакова. Со своей холодной ухмылочкой она, держа в руке перо (как у всех студентов, а может, даже индивидуального дизайна), выводила каллиграфические буквы на настоящем бумажном листе. И ей это ничего не стоило – перо скользило, как фигуристы на льду.

Попадись ей каракули Истомина, она бы, пожалуй, только снисходительно улыбнулась, даже не пытаясь прикрыть презрение. Вскинувшись, Истомин повёл плечами, снова сомкнул пальцы на ручке, так что суставы побелели, и начал выписывать новые буквы на пустых строках синтетических листов прописи.

4.


– Мой врач всегда проверяет, сочетаются ли мои лекарства, – рассказывала Астра в раздевалке после занятия физкультурой. – Причём сначала надо проверить, насколько они сочетаются между собой, и как организм будет реагировать на нагрузки. А ещё…

– И сколько у тебя лекарств в косметичке? – спросила Лиза, распуская из тугого пучка пышные кудри-пружинки. От ссадин на руках и ногах не осталось и следа, а из-за плотного графика учёбы и выступлений дело о подножке она даже начинать не захотела.

Астра смутилась и стала сосредоточенно искать расчёску.

– Да бросьте вы, – сказала Тоня, складывая форму. – Все глотают таблетки и все это скрывают. Кто снотворные, кто тонизирующие. А ещё…

Вдруг Тоня вскрикнула и отбросила свой мешок для формы на середину раздевалки.

– Фу-у-у! – Ева, брезгливо морщась, отступила на пару шагов. Девочка со ступени помладше, осторожно заглянувшая в мешок Киры, взвизгнула и вскочила на лавку.

По полу растекалась матовая чёрная жижа. Будто живая, она пульсировала, тихо чавкая, выползала из мешка и увеличивалась в объёме.

– Что это за… – Смачное ругательство девчонки с дредами утонуло в харкающих звуках и захлёбывающемся визге. По раздевалке распространялся едкий запах, сжимающий горло и заставляющий содержимое желудка проситься наружу.

Закрыв лицо футболкой, Лиза подбежала к окну и стала дёргать раму, но та не поддавалась. С криками и ругательствами девочки толпились у выхода, пихаясь и мутузя друг друга. Лиза, взобравшись на подоконник, мощным пинком выбила раму и первой вылезла на улицу, прямо под серый осенний дождь. Следом выбралась девчонка с дредами и прыгнула на спину Лизы, отчего та шлёпнулась прямо в лужу. Как будто ничего не случилось, девица встала и оправила форму.

– Мерзавка, – проговорила Лиза, поднимаясь и отряхиваясь.

Но вдруг девица стала резко заваливаться на Лизу, та быстро откатилась, и «мерзавка» сама оказалась в грязной луже, и её, секунду назад чистенькая, алая жилетка со скрипичным ключом стала бурой, пропитавшись грязной дождевой водой.

– Извини, – звонко пропела Ева, облокотившись сверху о спину брыкающейся девчонки. – Я тебя не зашибла?

Как только Ева нехотя выпрямилась, не забыв прижать затылок дредастой музыкантши, отчего лицо той хлюпнуло в лужу, следом приземлилась Агнесса. Она даже не стала извиняться, просто острыми коленками упёрлась в ягодицы девчонки.

– Эй! – Агнессу попыталась оттолкнуть тоненькая девочка в изумрудной форме художественного факультета. Но Агнесса быстро и плавно отстранилась, и защитница шмякнулась в лужу рядом со своей подругой, обдав ту ещё одной волной мутных брызг.

– Разойтись! – скомандовал Истомин. Увидев, что Ева снимала происходящее на камеру, он резко выхватил у неё коммуникатор. – Заберёте после занятия!

Пока Ева ошарашено хлопала ресницами, Истомин помог подняться девочке с художественного факультета, у которой длинная конская чёлка промокла и повисла одной грязной сосулькой. Её подруга встала без посторонней помощи. Распрямившись, она вдруг, как собака, резко замотала головой, согнав грязные капли с дред и веером разбросав их по лицам и одежде окружающих.

Лиза, и так по уши в грязи, только хмыкнула, Ева брезгливо захныкала, а Агнесса стояла, молча прожигая девчонку чёрным взглядом. Харкнув ей под ноги розовой слюной, та развернулась и пошла прочь.

– Расходитесь! – повторил Истомин.

Хорошая погода давно уступила место проливным дождям, трава стала мокрой, уточки и лебеди со школьного пруда исчезли.

Девочкам пришлось переодеваться прямо в спортивном павильоне, пока Федотов стоял у двери и не пускал в зал хихикающих парней. Лиза только стряхнула грязные брызги и умчалась на репетицию, Ева отправилась искать Истомина, чтобы вернуть коммуникатор, остальные разошлись по своим делам.

Агнесса, быстро пробежав под дождём через задний двор, прошла в левое крыло школы, где находилась кафедра литературы. Гриб задал сочинение ещё на втором занятии семестра, сдать его полагалось три дня назад, но Агнесса из-за непрекращающихся переговоров с издательством и творческого ступора к назначенному сроку не успела.

Гриба она застала за проверкой тех самых сочинений. Он сидел в удобном кресле за массивным деревянным столом (тоже один из раритетных даров от благодарных выпускников). Рядом стояла чашка чая и горка домашнего печенья на блюдце.

– Пришли бы на час позже, я бы вашу работу не принял, – сказал Гриб, водя ручкой по строчкам, исписанным мелким круглым почерком.

– Прошу прощения, профессор. Больше не повторится, – улыбнулась Агнесса. Она знала, что он принял бы её сочинение, даже сели бы оно было сдано с опозданием в месяц. Гриб, как и многие, Агнессу втайне побаивался, но никогда бы этого не признал, а Агнесса слишком хорошо к относилась к профессору, чтобы злоупотреблять его слабостями.

– Раз уж вы провинились, сделайте полезное дело. Повесьте это на доску объявлений. – Гриб протянул Агнессе листок с сообщением о записи на традиционный осенний пикник.

Каждый курс Гимназии ежегодно устраивал осенний пикник, выпадавший на один из выходных дней октября или ноября, в Дубовом парке рекреационного кластера. В программе значились спортивные игры и здоровая пища. Агнесса вписала своё имя и прикрепила листок к доске объявлений.

В холле она увидела Еву, сидевшую на скамейке и рассматривающую цветные фотографии.

– Что это у тебя? – спросила Агнесса, усаживаясь рядом с подругой.

Ева протянула Агнессе несколько фото, на которых Самсон на фоне лазурного моря счастливо улыбался, обнимая миниатюрную блондинку кукольного вида.

– Это девочка с музыкального факультета?

– Да, на курс младше, – сказала Ева. Она выглядела подозрительно спокойно для девушки, только что узнавшей об измене бойфренда.

– А вы с ней чем-то похожи, – проговорила Агнесса, рассматривая фотографию.

– Что? Я и эта? Похожи? – Ева возмущённо округлила глаза.

– Ну, чисто внешне, – осторожно сказала Агнесса. – Наверное, она тебя копирует.

– Может быть. – Ева полезла в сумку за зеркальцем.

Моника Джелато (Марина Дрынкина) действительно походила на Еву, только внешность Евы лишь чуть-чуть подправили косметологи, а Моника была практически ожившей куклой. Процесс превращения девочки в манекена в своё время побил все рекорды популярности в Сети. Мама Моники снимала и выкладывала каждый свой шаг – фотографии до и после операций и визитов к косметологам, видео с выбором платья, нанесением макияжа, эпиляцией и всеми остальными «заботами матери о будущем девочки». И, разумеется, фотосессии, конкурсы красоты, милые чудачества маленькой куколки (тщательно отрепетированные и снятые с нескольких дублей).

Фото и видео набирали сотни тысяч лайков, члены Ассоциации Матерей «Жи́ва» были в ярости и даже пытались протолкнуть закон, запрещающий родителям делать пластические операции детям до пятнадцати лет. Закон отклонили, но он вызвал ожесточённые споры и шумиху, принесшую Монике, чьи фотографии активно тиражировались сторонниками и противниками, дополнительную славу и тысячи новых подписчиков.

В Гимназии Моника оказалась опять же благодаря стараниям мамы, решившей, что дочке подобает учиться в одной их самых элитных школ. А так как девочка никакими особенными талантами, кроме хлопанья ресницами и умения красиво ходить по сцене, не обладала, её записали в музыкальную школу и объявили талантливейшей певицей. Разумеется, девочку приняли, но, к великому разочарованию её мамы, без стипендии.

И теперь Моника разрушила личную жизнь Евы.

– Это они на Кипре? – спросила Агнесса, разглядывая очередную фотографию.

– Да. Она там в каком-то конкурсе участвовала. Ничего не выиграла, зато снялась в рекламе. – Ева презрительно фыркнула. – Как будто кому-то нужна ерунда, разрекламированная ходячим манекеном.

– А откуда у тебя эти фотографии?

– Представляешь, – оживилась Ева, – кто-то подбросил их в мой шкафчик.

– Кто и зачем? – пробормотала Агнесса, вспомнив о своей фотографии с пририсованным прицелом.

– О, писательские рассуждения о мотивах. Понятия не имею.

– У тебя завёлся доброжелатель.

– И прекрасно. – Ева изучала своё лицо в зеркальце.

– И ведь не поскупился на распечатку, – задумчиво проговорила Агнесса. – Да, ты знаешь, открыта запись на пикник.

– И ты молчала? – Ева вскочила и, забыв про фотографии Самсона и Моники, побежала к доске объявлений.

Агнесса собрала карточки и отправилась вслед за подругой.

В это время в Профессорской шла подготовка к внеочередному собранию педагогов Гимназии. Известно о нём стало только вечером предыдущего дня, и многим пришлось пересмотреть свои планы. Однако, учитывая срочность, пришли все.

– Я собиралась начать проверку контрольных работ шестого курса, теперь придётся сидеть до полуночи, – жаловалась Калерия Марковна Тяпкина Виктору Семёновичу Мозгову, преподавателю скульптуры.

Мозг, как его называли ученики, с выбритыми висками и светлыми волосами, забранными на затылке в узелок, и с шеей, покрытой татуировками, не очень вписывался в общий портрет преподавателей. Он получил место, потому что был выпускником Гимназии.

Мозг вежливо слушал Тяпку Большую, иногда кивал, а сам листал что-то в своём планшете.

Тяпка Маленькая сидела в углу Профессорской, бросая быстрые взгляды то на Мозгова, то на Истомина, примостившегося у окна. Грибницкий листал бумажную книгу в старинном переплёте, Федотов с заинтересованным видом слушал рассуждения Москвиной-Котовой о среднеазиатской живописи.

– О, я не опоздал, – радостно прокричал запыхавшийся Лёва, врываясь в Профессорскую. Он плюхнулся на стул и, бросив перед собой папку с нотами, взъерошил густые тёмные кудри.

– Да, вы как раз вовремя, – сказал хореограф Линник, сбрасывая невидимую пылинку со своего идеального костюма. – Кстати, кто-нибудь в курсе, что у нас на повестке?

– Ничего не знаю про повестку, – выдохнул Лёва, – но я только что видел мадам МакГрайв.

В этот момент дверь открылась, и в Профессорскую вошла Тамара Александровна в сопровождении Жюстины Викторовны. Все преподаватели расселись вокруг длинного стола, который использовался только для общих собраний. Почему-то, несмотря на его удобство, в обычные дни никто за ним не сидел, даже если места больше не было. Многие предпочитали проверять контрольные, расположившись на подоконниках, а не сидя за «столом демагогии».

– Итак, коллеги, – официальным тоном произнесла Тамара Александровна, – сегодня мы вынуждены собраться на срочное совещание, чтобы обсудить ряд острых вопросов, о которых нам сообщит Жюстина Викторовна. Надеюсь, это не займёт много времени.

Тамара Александровна уступила место во главе стола мадам МакГрайв.

– Добрый день, уважаемые профессора, – начала Жюстина Викторовна. На слове «профессора» кто-то не то хмыкнул, не то фыркнул. – Итак, Комитет поручил мне обсудить с вами некоторые обстоятельства. Во-первых, Ассоциация «Жи́ва» снова пытается протолкнуть так называемый «закон о защите детей от произвола родителей». Как вы понимаете, шум вокруг закона связан с одной из студенток – Моникой Джелато. Дамы из Ассоциации хотят заручиться поддержкой преподавателей и родителей гимназистов.

Жюстина Викторовна сделала паузу, ожидая реакции.

– Моника – это ведь девочка, похожая на куколку? – спросила Изольда Петровна Москвина-Котова.

– Да, с музыкального факультета, – отозвалась Тамара Александровна. – Сложный случай.

– Ещё какой, – усмехнулся Лёва. – Миллионы просмотров – это вам не глухота Бетховена.

– Вы сами-то поняли, что сказали? – спросила Тяпкина-старшая под смешок своей дочери.

– А что по этому поводу думает Родительский комитет? – громко спросил Грибницкий.

– Комитет против, – ответила Жюстина Викторовна. – Единогласно. За жизнь и здоровье ребёнка до восемнадцати лет отвечают родители, соответственно, нельзя им запрещать обращаться к врачам. Пластические операции – это личное дело каждого родителя и ребёнка.

– Поддерживаю, – произнёс Мозгов, листая планшет под столом.

– Кто ещё поддерживает право родителей резать своих детей? – громко спросила Тяпкина-старшая.

Все взгляды обратились на неё.

– Из-за славы и денег они кладут ребятишек под нож, выставляют их напоказ, как в публичных домах, – выпалила Калерия Марковна.

– Ну и что? – спросил Лёва. – Это их право.

– Продавать детей? – Тяпкина-старшая даже вскочила. – Ну, знаете…

– Послушайте, не перегибайте. – Мозгов оторвался от экрана планшета. – Никто не говорит о продаже…

– А что же это, если не самая гнусная торговля? Фотосессии, съёмки всякие. А гонорары кто получает? Не родители? – не сдавалась Тяпкина-старшая. Тяпкина-младшая прикрыла глаза ладонью.

– Послушайте, давайте будем обсуждать не морально-этическую сторону, – громко сказала Москвина-Котова, – а суть вопроса.

– И в чём, по-вашему, суть? – с вызовом спросила Тяпкина-старшая. Её дочь сквозь зубы прошипела что-то вроде «сядь уже».

– В навязывании людям правил. Нет, подождите, дайте мне сказать, – Москвина-Котова даже подняла ладонь, звякнув множеством браслетов. – Этим, с позволения сказать, дамам из Ассоциации просто не нравится, что есть люди, живущие не так, как они. Вот и всё. Они стремятся переделать мир под себя, ломая других, и прикрываются какими-то якобы благими намерениями. Каждый волен делать с собой всё, что сочтёт нужным. Я против поддержки законопроекта.

– Аплодисменты, – сказал Лёва.

– Но… – подала голос Калерия Марковна.

– Давайте голосовать, – перебил её Лёва.

– Вы всё равно ничего не добьётесь, – тихо обратилась к Тяпкиной-старшей Тамара Александровна. Затем, уже громко, произнесла: – Голосуем. Кто за то, чтобы поддержать инициативу Ассоциации «Жи́ва»?

Руки подняли Тяпкина-старшая, Грибницкий, Третьякова и две бледные учительницы младших курсов.

– Кто против? – спросила Михайловская.

Руки подняли почти все присутствовавшие. Истомин, Федотов и Мозг воздержались.

– Спасибо, я подсчитала, – сказала Жюстина Викторовна, записывая результаты голосования. – Далее. Эко-амазонки из движения «Экама»…

– О нет, – закатил глаза Лёва.

– Союз бездетных матерей, – пробормотала Тяпкина-младшая.

– Вот, даже женщины их не любят, – ухмыльнулся Мозгов, Тяпка Маленькая кокетливо улыбнулась.

– К порядку, – звучно произнесла Тамара Александровна.

– Итак, – продолжала МакГрайв, – их штаб уведомил нас о готовящемся пикете возле Гимназии. Они уже отправили запрос на разрешение в мэрию.

– Вряд ли им что-то перепадёт, – сказал Лёва, закидывая руки за голову. – Обе дочки мэра учились здесь, это все знают.

– А чего они требуют? – спросила Третьякова.

– Ликвидации бассейна и пруда.

Повисла пауза.

– Апрель Вениаминович, что скажете? – обратилась Третьякова к Федотову.

– Ну… – протянул Федотов, краснея, как всегда, когда ему нужно было выступить на публике. Пауза затянулась, стало тихо. Все смотрели на Федотова, отчего он ещё больше растерялся.

– А чем они это мотивируют? – пришёл на выручку Истомин.

– Недостатком пресной воды. – МакГрайв смотрела на него так, будто только что узнала о его существовании. – Новое назначение? – спросила она, забыв об эко-амазонках и обращаясь к Тамаре Александровне.

– Да, валеология, – тихо пояснила директор. – Мы же присылали вам документы на одобрение.

– Ах, да. Итак, пресная вода, – МакГрайв вернулась к повестке. – Могу вам зачитать их открытое письмо. «В то время как планета испытывает острейший дефицит пресной воды… так-так… высочайшая стоимость фильтрования… загрязнение окружающей среды… непригодные реки-озёра… так-так… Вот. Некоторые учебные заведения позволяют себе растрачивать драгоценную влагу на такие совершенно излишние объекты, как плавательный бассейн и открытый пруд. Тонны воды, расходуемые для удовольствия отпрысков привилегированных слоёв общества, можно было бы использовать для орошения сельскохозяйственных угодий, раздачи детям муниципальных школ, устроения общедоступных бассейнов…» И так далее. Смысл, я думаю, ясен.

– Чего они хотят? – громко спросил Лёва. – За воду и очистку платит школа, из бюджета мы денег не берём. Только если родители вдруг передумают оплачивать бассейн и пруд… – он вопросительно посмотрел на Жюстину Викторовну.

– Родительский комитет против ликвидации пруда и бассейна, – сухо отозвалась она. – Бассейн необходим для поддержания формы и снятия стресса, а пруд, как мы считаем, помогает детям почувствовать ценность окружающей среды и ближе её понять. Ну, и некоторые черпают в нём вдохновение. В определенном смысле.

– Да-да, совершенно верно, – подхватила Москвина-Котова. – Знаете, большинство рисунков, песен и стихов младших гимназистов связаны с нашим прудиком, лебедями и водой вообще. Так что нельзя лишать студентов этих радостей. Да что там радостей – необходимостей.

– Думаю, вы правы, – сказал Мозгов. – Дело здесь, наверное, в том, о чём вы раньше говорили – одни живут не так, как другие.

– Правильно, – кивнул Лёва. – Просто их дети не попали в нашу школу, вот и всё.

– А вы что думаете? – спросила Тамара Александровна валеологов.

Пока Апрель Вениаминович чесал затылок, Истомин сказал:

– Не вижу смысла их поддерживать. На содержание пруда и бассейна идут частные взносы, а не деньги налогоплательщиков. Питьевой воды вроде бы достаточно, если не ошибаюсь, она течёт из каждого крана. В муниципальных школах и бассейнах вода тоже есть.

– Она-то и оплачивается нашими налогами, – вставил Мозгов.

– Но мы же у них не отнимаем, – поддакнула Тяпкина-младшая.

– Верно, – улыбнулся ей Мозгов.

– А что вы думаете, Калерия Марковна? – спросил Лёва. – Не желаете запретить девочкам откровенные купальные костюмы?

– Лев Артёмович, держите себя в руках, – сказала Тамара Александровна, прежде чем Тяпкина-старшая успела ответить. – Как директор Гимназии, я против удовлетворения названного требования. Надеюсь, коллеги меня поддержат.

Все закивали.

– Прекрасно. – Жюстина Викторовна сложила листы в папку. – Вот ещё что. До комитета дошли слухи… Что это за происшествия в душевой и физкультурной раздевалке?

В Профессорской повисла тишина. Все взгляды снова обратились на валеологов. Федотов совсем сник и только беззвучно шевелил губами, уставившись в стол.

– Чья-то провокация, вероятно, – пророкотал Грибницкий.

– Да, не первая и, скорее всего, не последняя, – поддержала Москвина-Котова.

– Это ещё не самое страшное, что здесь бывало, – закатил глаза Лёва. – Дети, что поделать.

– И опять же, вопрос дисциплины, – начала было Калерия Марковна, но её перебила сама мадам МакГрайв.

– А кто такая Лера Вавилонова? – спросила Жюстина Викторовна.

В Профессорской снова повисла тишина. Все молча смотрели по сторонам, некоторые заёрзали.

– Это наша бывшая студентка, – тихо, но чётко произнесла Тамара Александровна. – В прошлом году её отчислили за неуспеваемость и непристойное поведение. Вне школы. Запрос по восстановлению комиссия педагогов отклонила.

– И она, кажется, повесилась? – спросил Лёва. Его интонация сплетника, обсуждающего жёлтую прессу, заставила почти всех отвести взгляды.

– Она уже не являлась нашей студенткой, когда это произошло, – быстро проговорила Москвина-Котова. – Но почему вы спрашиваете о ней?

– Вы, что, не видели? – удивлённо спросила Жюстина Викторовна.

На экране планшета, который она передала Тамаре Александровне, красовался баннер, изображающий тощую бледную девушку со стрижкой-каре. Одетая в белый балахон, она поднимала руки к небу, а между ладонями мигала надпись «Лера Вавилонова: вся правда о загубленной жизни».

– И что это? – спросила Тяпкина-старшая.

– Как что? Сайт Гимназии. – Жюстина Викторовна нажала на баннер и высветилась статья, сопровождаемая красочными фотографиями Леры Вавилоновой. – Некий Правдоруб пишет, что девочка покончила с собой из-за непонимания и неприятия её в школе. И что отчислили её несправедливо.

– Она за год пришла на занятия всего два раза, – сказал Лёва, с интересом разглядывая статью. – А её пьяные выходки и голые пляски…

– Мы с этим разберёмся, – твёрдо пообещала Тамара Александровна.

– Прекрасно. – Жюстина Викторовна убрала планшет. – Тогда на этом всё.

– Всё? Ради этого нас собирали? – спросил Лёва тоном человека, которого облапошили.

– Да, – кивнула МакГрайв. – Поймите, вопрос с амазонками так просто не решится. Мэр им откажет – они пойдут дальше, к губернатору.

– Его жена, сын и племянница – наши выпускники, – вставила Москвина-Котова.

– Верно, – согласилась МакГрайв. – Но близятся выборы. И потом, «зелёные» партии сейчас популярны, так что пикет эти дамочки всё равно устроят. А может, и ещё что-нибудь придумают.

5.


Вечером следующего дня Агнесса отправилась в Спортивный квартал, на занятия в «Школу Мастера Шеня».

Переодевшись, она несколько минут до начала тренировки болтала с ребятами из группы.

– А у нас пополнение, – улыбнулась Лия, высокая девушка с короткой стрижкой. – Весьма симпатичное, кстати.

Агнессе вдруг показалось, что где-то она уже это слышала. Мелькнуло понимание, что в группу пришёл кто-то, уже знакомый.

Интуиция, как это часто бывало, не подвела. Из мужской раздевалки появился новый преподаватель валеологии. Только этого не хватало.

– Вон тот, видишь? – улыбнулась Лия, с интересом глядя на вошедшего Истомина.

– Конечно. – Агнесса старалась не смотреть в его сторону. Он, впрочем, тоже не собирался демонстрировать знакомства.

Разминка прошла без происшествий, а потом Шень разбил учеников на пары. Бывшая партнёрша Агнессы месяц назад ушла в декретный отпуск и теперь посещала группу для беременных. Шень жестом указал Агнессе на Истомина.

Первым заданием для спарринга было упражнение на чувствительность. Агнессе такие упражнения обычно легко давались, и теперь она весьма удивилась, когда так и не смогла найти центр опоры Истомина и сдвинуть его с места.

Физкультурник тоже не смог подвинуть Агнессу ни на миллиметр, хотя, по правде сказать, не очень-то и старался.

Остальные упражнения у пары тоже не клеились. Даже массаж хлопками Агнесса толком не смогла сделать, потому что силы её ударов не хватало, чтобы жёсткие рельефные мышцы Истомина как следует расслабились. Раздражённый вялыми шлепками партнёрши, Истомин в свою очередь хлопнул её по лопаткам с такой силой, что она впервые с начала тренировки отпрыгнула на пару шагов и чуть не упала.

– Мягче, – спокойно сказал проходивший мимо Шень.

Агнесса обернулась, смерила Истомина вызывающим отторжение холодным взглядом и снова подставила спину для хлопков.

Заключительным заданием объявили мягкий спарринг, целью которого было уложить партнёра на спину без ударов и жёстких захватов. Со стороны могло показаться, что Агнесса совсем не старается, потому что ей всё равно не хватит сил победить партнёра, почти на две головы возвышающегося над ней. А Истомин как будто боялся сделать больно хрупкой девочке, поэтому тоже не прилагал достаточных усилий.

На самом деле они оба просто не хотели слишком приближаться друг к другу.

– Пока в каждой паре хотя бы один партнёр не одолеет другого, занятие не закончится, – громко произнёс Шень, глядя куда-то поверх голов учеников.

Почти все уже успели хотя бы по разу уложить друг друга навзничь, и только одна пара продолжала бессмысленно топтаться у своего мата. Под вопросительно-недовольными взглядами группы, ждавшей окончания тренировки, Истомин решил, что спарринг пора бы заканчивать, но опрокинуть Агнессу оказалось не так просто.

Она легко ускользала от его захватов, и он каждый раз ловил пустоту. В конце концов ему удалось крепко её перехватить, но в последний момент, перед броском он вдруг почувствовал, что партнёрша неожиданно обмякла и буквально повисла на его руках. Поэтому вместо броска он снова неуклюже её перехватил и мягко уложил на мат.

Агнесса смотрела на него совершенно спокойно, но как-то иначе, не так, как раньше. Это был уже не холодный пронизывающий взгляд, стремящийся рассмотреть то, что находилось у собеседника за спиной. Как будто Агнесса впервые признала факт существования Истомина, осознала, что находится очень близко, и теперь рассматривала его с вежливым интересом.

Её взгляд стал бархатным и обволакивающим, и Истомин вдруг понял, что его ладонь всё ещё лежит на её животе. Впервые он почувствовал исходящее от неё тепло, это уже не была мраморная статуя, а живой человек из плоти. Агнесса улыбнулась, даже как будто нежно, а в следующее мгновение мир закружился, и Истомин больно ударился затылком об пол. Сверху его придавила жёсткая сила.

– Закончили, – прозвучал откуда-то голос Шеня.

Агнесса выпустила Истомина, и когда он поднялся на ноги, поклонилась, снова глядя на него холодно и чуть насмешливо.

После занятия Истомин подошёл к Шеню и спросил, можно ли ему в следующий раз встать в пару с другим партнёром.

– Вам нужно обуздать свои эмоции, – спокойно сказал мастер. – И помните, сила женщины в её слабости.

После тренировки Истомин отправился на дежурство в студенческий общежительный сектор, где в гостиных устраивались обычные посиделки и разные игры. Главным здесь было убедиться в отсутствии алкоголя и на корню пресекать возникающие конфликты, чтобы дело не дошло до драк.

Он обошёл вверенные ему этажи и направился в комнату дежурного, чтобы заполнить журнал. У выхода на пожарную лестницу послышалось движение. Приблизившись, он увидел дым, тонкими струйками пробивавшийся из-под двери. Истомин уже взялся за ручку, чтобы открыть дверь, но услышав знакомую фамилию, остановился.

– … эта Русакова, – произнёс тихий голос, – тоже мне, аристократка…

– Говорит, он к ней придирается, – сказал второй голос. – Как же. Если кто-то ей в ножки не поклонился, всё – придирается. Мировая несправедливость.

– Подружка её – просто идиотка. Прыгнула на меня, я ей этого не забуду, – сказал первый голос. – Папочка выставку проплатил. Ты её мазню видела?

– Кстати, наша куколка у неё парня увела.

– Знаю. Терпеть не могу и эту куклу. Их обеих.

– Они где-то на Кипре сейчас. Ты когда-нибудь была на Кипре?

– Неа. Может, они там утонут?

– Ну, не надо так.

– А как надо? Их родители им покупают славу, а по-настоящему талантливые сидят в грязи.

Истомин открыл дверь, и девочки, на миг оторопев, смущённо улыбнулись.

– Курить запрещено, – мягко сказал Истомин.

Переглянувшись, девочки убрали электронные сигареты и вернулись в коридор. Истомин закрыл дверь пожарного выхода на замок.

– Ладно, тогда вы будете нас развлекать, – сказала одна из девочек. У неё были милые ямочки на щеках, длинные дреды пшеничного цвета и пирсинг по всему лицу. Кажется, это она якобы подставила подножку танцовщице-подружке Русаковой, а потом вроде как спрыгнула на неё из окна. Правда, на разбирательстве клялась, что это вышло случайно, а вот Ева и Агнесса специально приземлились прямо на неё. Компромиссом стало не накладывать взыскания ни на одну из сторон.

– Я здесь для того, чтобы за вами присматривать, а не развлекать, – дружелюбно сказал Истомин.

– Тогда мы будем развлекаться, а вы за нами присматривайте. – Девочка с дредами протиснулась мимо Истомина в комнату дежурного и плюхнулась на продавленный диван. – Не очень-то удобно.

– Сойдёт, – сказала её подруга, усаживаясь рядом. Лицо этой девочки, тоже сверкающее пирсингом, наполовину прикрывала длинная чёлка ассиметричной короткой стрижки. – Давайте знакомиться. Меня зовут Соня Рябинина, художественный факультет, восьмой курс.

– Леопольдина Ашкинази-Ростова, – представилась девочка с дредами. – Можно просто Дина. Музыка, восьмой курс.

– Да, я помню, – улыбнулся Истомин, усаживаясь за стол, чтобы заполнить журнал.

– Класс. Профессиональная память. – Дина скинула кеды и села по-турецки, так что из махристых дыр на джинсах показались острые коленки. – Ну, рассказывайте.

– Что вам рассказать? – спросил Истомин, заполняя журнал.

– Откуда вы приехали?

– А почему вы думаете, что я не местный?

– Не знаю, – Дина пожала плечами. – Почему-то по вам заметно. Мне кажется, мы с вами похожи.

– Чем именно?

– Мы с Сонькой жили в рыбацком посёлке, ну где рыбные фермы. Вот, оказались здесь, среди элиты. – Последнее слово Дина произнесла по слогам. – Вы, я думаю, тоже не во дворце выросли.

– В общем, да, – сказал Истомин, возвращаясь к журналу. – Только я жил поближе, в рабочем посёлке при автоконцерне «ПаРус».

– Где люди пашут на папашу Русаковой? – спросила Соня, накручивая длинную чёлку на палец с массивным кольцом.

– В общем, да. Хотя условия там вполне сносные, зарплаты у людей приличные, задержек не бывает. Социальные льготы, бесплатное питание и медицина, длинные отпуска…

– Вы прям как кандидат на выборах. Байки, которыми кормят неудачников, – фыркнула Дина. – Закабалили людей, втоптали в грязь, а чтобы не рыпались, пихают такие вот сладенькие истории. Дескать, вам же замечательно живётся, правда? Вот и гните спины, а мы будем получать деньги.

– Значит, вам повезло, что вы оказались здесь, – сказал Истомин, мечтая, чтобы подружки поскорее убрались из комнаты.

– О нет, мне не повезло, – резко произнесла Дина. – Я стипендиатка, и пробилась сюда своим талантом. Мой папа водит грузовик, а мама технолог на рыбозаводе. Я своим трудом из болота выбралась. И не вернусь туда.

– Вы поёте или играете? – Истомин попробовал сменить тему.

– Играю на всём, что звучит, но больше всего люблю ударные. Мы с группой вышли в полуфинал «Юного созвездия».

– А вы? – обратился Истомин ко второй девочке.

– Мои рисунки вошли в топ лучших на том же «Юном созвездии». Мне предложили здесь стипендию, и я приехала. Нисколечко не жалею, – улыбнулась Соня.

– Ещё бы, – резко сказала Дина. – Здесь хоть рыбой не воняет.

– Это не единственный плюс школы, – попыталась возразить Соня.

– Да ты хоть знаешь… – Дина даже подскочила.

– Знаю, – резко оборвала её подруга.

– Ладно. А у меня вопрос, только секретный. – Дина чуть подалась вперёд, и Истомин почувствовал исходящий от неё сладко-приторный запах электронной сигареты. – Что там про Вавилонову учителя говорят?

– Про кого? – Истомин выдал саму наивную интонацию, на которую был способен.

– Лера Вавилонова, она была на год нас старше. По правде, говоря, редкая дрянь.

Соня ткнула подругу локтем.

– Да ладно, – отмахнулась Дина. – Никакой это не секрет. Любила подгадить, особенно друзьям-писакам. Поговаривают, это они её порешили за разгромные статейки. Она даже не пряталась, дура. Как Русакову пропесочила… м-м-м, это шедеврально. – Дина от удовольствия даже голову запрокинула и закатила глаза. – Я её, конечно, терпеть не могла, но за эту рецензию дала бы премию.

– Это, кстати, не первый случай, – подала голос Соня. – Примерно за полгода до этого с собой покончили двое художников со старшей ступени.

– Ага, тоже мне Сид и Нэнси, – подхватила Дина.

– Кто? – не понял Истомин.

– Говорят, были и другие, ещё до нас. – Соня зябко передёрнула плечами.

– А знаете, кто сплясал бы на могиле у тех двоих? Ева Долгих.

– С чего это? – против воли спросил Истомин и тут же пожалел.

– Она их ненавидела даже сильней, чем Русакова Вавилонову, – с энтузиазмом проговорила Дина, активно жестикулируя руками. – Они хотя и были слабенькими художниками, ну, в смысле, техники или как там. Но что они умели – так это привлечь максимум внимания. Шумиха у них была – нам и не снилось. И они как-то придумали перфоманс, где спародировали известных художников. Ну, там Мане, Ван Гог, ещё кто-то. И Долгих заодно. Вот у неё истерика была, месяц потом где-то в психушке куковала.

– Говорят, они были в Возмездии, – шёпотом сказала Соня.

– Отбой, – громко произнёс Истомин, услышав название организации, о которой упоминать не принято.

– Да ладно вам, – сказала Дина.

– Отбой, – твёрдо повторил Истомин и выпроводил девочек.

6.

На следующий день Ева появилась в Гимназии в новом образе. Платиновые локоны её причёски уступили место огненно-рыжему каре.

– Впечатляет, – произнесла Агнесса своим обычным ничего не выражающим тоном, глядя на подругу.

– Все так говорят, – довольно ответила Ева, крутясь перед большим зеркалом в уборной.

– Тебе действительно идёт, – одобрительно сказала Астра. – А почему так радикально?

– Это разве радикально, – засмеялась Тоня. – Вот если бы под ноль…

– Что ты несёшь, – с упрёком сказала Ева. – Просто захотелось новизны.

«И отличаться от Моники», – подумала Агнесса.

В уборную вошла Валя Евсеева, явно чем-то взволнованная.

– Вы это видели? – спросила она, протягивая подругам несколько красочных пластиковых буклетов, призывающих студентов проявить активность и поддержать эко-амазонок в их стремлении спасти планету.

– И отчего мы должны спасти матушку-Землю на этот раз? – Тоня вяло листала буклет.

– От себя, – произнесла Агнесса. – Они требуют от администрации Гимназии убрать пруд и бассейн.

– Ага, щас, – сказала Ева, комкая буклет и бросая его в мусорное ведро.

– Может, они ещё заставят нас есть эти кошмарные пищевые брикеты? – Тоня отправила свой буклет вслед за Евиным.

Астра, давно питающаяся исключительно брикетами, тщательно подобранными диетологом, хмуро посмотрела на Тоню.

– Что плохого в брикетах?

– Некоторые их и так едят, добровольно. – Агнесса продолжала листать страницы.

– Ничего плохого, – отозвалась Тоня. – Но зачем есть эти порошки, если мы можем позволить себе нормальную натуральную еду.

– Мы можем себе позволить, – фыркнула Астра. – Разреши тебе напомнить, что средства на школьные обеды выделяются из фонда Гимназии. А он пополняется родителями, которые оплачивают обучение своих детей. Так что это мы можем себе позволить покупать натуральные продукты для вас, дорогие стипендиаты.

Валя и Тоня, стипендиатки, резко повернулись к Астре.

– Ты на что намекаешь? – холодно спросила Тоня. – Что у тебя больше прав, чем у нас?

– Девочки, не ссорьтесь, – примирительно сказала Ева.

– За твои обеды из натуральных продуктов платят мои родители, – бросила Астра. – И если бы не они, жрать бы тебе пищевые порошки, а не настоящее мясо с картошкой.

– Забавно, как некоторые родители заставляют своих детей питаться порошками, а натуральная еда отправляется таким нищебродам, как мы, – сухо произнесла Валя, глядя в сторону.

Астра вышла из уборной, громко хлопнув дверью.

– Зря вы так, – сказала Ева.

– Может, ты тоже считаешь, что нам не место среди вас, элита? – с вызовом повернулась к ней Тоня.

– Может, не будем из-за этого ссориться? – спросила Агнесса, отправляя свой буклет в мусорное ведро. – Вы едете на пикник?

– Да, – ответила Валя. – Эту поездку мои родители пока в состоянии оплатить.

Пикник десятого курса состоялся в середине октября. Кураторами назначили Грибницкого и Истомина. Они проследили, чтобы все студенты погрузились в омнибусы, затем благополучно из них выгрузились на стоянке близ Дубового парка, разбитого на сектора. Пока студенты делились на команды для волейбола, Грибницкий устроился в ярко-синем шезлонге рядом с высоким дубом, очевидно сохранившемся с докризисных времён. В ещё зелёной траве виднелись художественно разбросанные сухие листья и жёлуди (по ночам эту красоту обеспечивал специально обученный персонал).

Грибницкий растянулся в шезлонге, с удовольствием греясь на осеннем солнышке и наблюдая за студентами, весело бросающими друг другу мяч. Истомин выступал в игре арбитром.

Профессор часто посещал Дубовый парк, регулярно участвуя здесь в «грибной охоте». Администрация парка закупала в питомниках растения и высаживала их в предназначенных для прогулок секторах. Летом приезжали туристы для сбора черники, малины и других ягод, а осенью проходили «грибные охоты». Оплатив участие, туристы могли просто прогуливаться, собирая грибы, и устраивать небольшие посиделки на специально отведённых лужайках, а могли поучаствовать в соревнованиях на самую большую и разнообразную корзину. Несколько раз Грибницкий выигрывал призовые ленточки, что позволяло ему в качестве вознаграждения забрать несколько грибов бесплатно. Обычно Грибницкий отдавал часть собранного «урожая» на благотворительность – в детские дома и пансионаты для престарелых.

В эти выходные Гриб прибыл сюда просто на отдых, чему очень радовался. Его жена приготовила целую корзинку домашнего полусинтетического безглютенового печенья, по вкусу ничуть не уступавшего натуральному. И теперь, когда Агнесса принесла кружку обжигающего имбирного чая (полностью натурального), Гриб чувствовал себя абсолютно счастливым – студенты при деле, следит за ними молодой педагог, а сам профессор вроде бы и на службе, а по факту лишь греет косточки в шезлонге.

– Не желаете плед? – спросила Агнесса.

– О нет, благодарю, сегодня так тепло. – Грибницкий вдохнул прогретый солнцем осенний воздух. – А почему вы не играете вместе со всеми?

– Настроения нет, – отозвалась Агнесса. – Если вам что-нибудь понадобится, мы с Евой вон там. – Она указала на пару жёлтых шезлонгов неподалёку.

– Прекрасно-прекрасно, – закивал Грибницкий. – Если вдруг мне понадобится помощь, вы быстро меня спасёте. Позвольте предложить вам печенье.

Агнесса аккуратно взяла два печенья и всё-таки оставила рядом с шезлонгом Грибницкого тёплый клетчатый плед.

– Держи, – она протянула одно печенье Еве и села в шезлонг.

– Спасибо. Хорошо, что мне не надо считать каждую крошку, как Астре. Кстати, где она?

– «Щелкунчик» репетирует. – Агнесса тонкими пальцами разломила печенюшку пополам.

– А-а, – протянула Ева, откусывая печенье. – А вкусно. Интересно, он сам печёт?

– Супруга, насколько я знаю.

– А правда, что она его моложе на тридцать лет?

– Вот это не наше дело, – ответила Агнесса, тоже похрустывая печеньем.

– А почему ты не играешь? – спросила Ева после паузы.

– Настроения нет, – механически произнесла Агнесса, наблюдая за неудачной подачей Тимура и держа печеньку двумя пальцами.

– У тебя при приближении Истомина всегда настроение пропадает.

– Именно так. – Агнесса помрачнела.

– Пробовала с ним поговорить?

– О чём?

– Он ведь и правда придирается. Даже я заметила.

Накануне Агнесса, Ева, Валя и Тоня сравнивали свои тесты по валеологии. Тест Агнессы явно судили куда строже, чем остальные – правильных ответов вполне хватало на девять баллов, но внизу листа стояла цифра восемь. А вот Еве, которая по стандарту дотягивала только до шести, Истомин вывел семь.

И снова почти без замечаний.

– Почему-то он тебя не любит. – Ева лежала в шезлонге, закрыв глаза и завязав футболку в узелок под грудью, чтобы подставить солнышку живот. – А может, он просто не умеет писать?

– Мне его любовь не нужна. Оценивал бы объективно. – Агнесса оторвалась от наблюдения за игрой и повернулась к подруге. – А как у тебя с Самсоном?

– Никак, – равнодушно пожала плечами Ева.

– То есть, ты не к нему убегаешь каждый вечер, когда якобы ночуешь у меня?

– Нет, – улыбнулась Ева, не открывая глаз.

– Кто? – тихо спросила Агнесса, наклонившись к подруге, которая только шире улыбнулась.

– Приходи ко мне на неделе, – сказала Ева после небольшой паузы. – Я новую картину скоро закончу.

Через некоторое время матч завершился, Истомин объявил свободные игры и подошёл к Грибницкому, который мирно похрапывал в шезлонге. На звук рокота его храпа несколько раз приходили служащие парка. Осторожно побродив вокруг и удостоверившись, что это всего лишь пожилой профессор решил прикорнуть, они произносили пару слов в свои рации и удалялись.

Солнце переместилось, профессора накрыла тень от дуба, и Агнесса набросила на спящего Гриба плед.

– У вас всё в порядке? – Истомин наклонился к Грибницкому.

– Что? – проснулся Гриб. – А, это вы. Что, уже доиграли? Кто выиграл?

– Ничья, – сказал Истомин. – Вам нужно что-нибудь?

– Нет, спасибо, у меня всё в порядке, – ответил профессор, устраиваясь поудобнее. – Не хотите ли присесть? – Он кивнул на стоявший рядом пустой шезлонг. – Хотя компания такого старого гриба, как я, вам вряд ли будет интересна.

Истомин сел в предложенный шезлонг.

– Как вам нравится в Гимназии? – спросил Грибницкий, сцепив руки на животе.

– Всё хорошо, – коротко ответил Истомин, наблюдая, как Валя и девочка с музыкального факультета играли в бадминтон.

– Позвольте спросить, вы потомственный педагог?

– Как вы догадались? – Истомин удивлённо повернулся к Грибницкому.

– Интуиция, – пожал плечами старый профессор. – Ваша мама преподаёт?

– Здесь интуиция вас тоже не подвела. Да, мама преподаёт, а папа доктор. Я всегда мечтал стать учителем, а моя сестра – врачом.

– Прекрасные стремления, прекрасные, – улыбнулся Грибницкий. – Рад, что ваша мечта исполнилась. А ваша сестрица, она тоже добилась желаемого?

– Нет, – Истомин помрачнел. – Она закончила только курсы секретарей, теперь работает в конторе при заводе и учится заочно на искусствоведа.

– Такое обучение недёшево, – вздохнул Грибницкий. – Если я правильно понимаю, вы набрали так много часов, чтобы разделить с семьёй затраты?

– Да, – мрачно произнёс Истомин, жалея, что ввязался в разговор. Его сестра с огромным трудом закончила курсы, а теперь никак не могла справиться ни с работой, ни с учёбой. Уже дважды она брала академический отпуск и трижды меняла место работы. Осенью их маме всё-таки удалось уговорить Вику вернуться в академию, а Истомин снял самую дешёвую квартиру и взвалил на себя максимальную нагрузку в Гимназии, чтобы оплатить очередной семестр. Далось ей это искусствоведение.

– Если не секрет, у вас есть племянники? – продолжал расспрашивать Грибницкий.

– Да, двое. Младший пока в яслях при больнице, где работает отец, а старшая в этом году пошла в школу.

– Туда, где вы преподавали? – спросила вдруг Ева со своего места.

– Да, туда. – Истомин нахмурился. Он не обратил внимания на Еву и Агнессу, сидевших совсем рядом.

– А муж у вашей сестры есть? – снова спросила Ева, запрокинув голову, чтобы лучше видеть Истомина.

– Не думаю, что это корректный вопрос, Ева, – сказал Грибницкий, выразительно поводя кустистыми бровями.

– А, ну да. Был бы муж, он бы за неё платил. Всё правильно. Что? – последний вскрик относился к Агнессе, которая ткнула подругу в плечо.

– Надеюсь, ваша сестра станет высококлассным специалистом, – сказал Грибницкий, обращаясь к Истомину.

– Я тоже на это надеюсь, – пробормотал тот.

– Вот именно, – снова подала голос Ева. – Ничего нет хуже, чем недоврач. Или недопедагог, или другой плохой специалист. Не умеешь – ищи другое место.

– Кажется, пора собираться. – Грибницкий посмотрел на часы и, кряхтя, поднялся с шезлонга.

Солнце уже село, когда студенты загрузились в омнибус. Небо затянули тучи, и огни города ярко просвечивали сквозь тёмные запотевшие окна, залитые струями дождя. Грибницкий, стоило ему усесться в мягкое кресло, тут же заснул, Истомин использовал время в пути, чтобы набросать в планшете отчёт о пикнике.

Омнибус плавно завернул на стоянку у Гимназии, где студентов уже ждали их авто с водителями. Истомин проследил, чтобы студенты организованно вышли, и отмечал всех в таблице, пока они, ёжась от мокрого холода, приплясывали рядом. Вдруг кто-то ткнул Истомина промеж лопаток, так что он даже непроизвольно вскрикнул. Обернувшись с готовностью отчитать зарвавшегося ученика, Истомин захрипел, проглотив свой порыв – сзади стоял Грибницкий и выразительно двигал густыми бровями. Видимо, он ткнул Истомина тростью. Вопрос о происходящем так и остался незаданным, потому что раздался звонкий девчачий возглас, потом кто-то громко произнёс:

– Ничего себе!

Гриб разочарованно закатил глаза и захромал к воротам, на ходу размахивая тростью, чтобы разогнать скучившихся студентов.

– Расходитесь! Расходитесь! – рокотал Грибницкий. – Не на что здесь смотреть!

– Да ну! А может, есть? – Ева проскользнула мимо Истомина.

– Не подходите! – гремел голос Гриба. Пробираясь сквозь толпу, Истомин в резком свете фонарей увидел силуэт старого профессора, поднявшего руки вверх, чтобы не дать студентам подойти к… Истомин замер на миг, потом прибавил шаг. За спиной профессора плавно поворачивался чей-то силуэт, возвышаясь на метр над Грибом. На одном из фонарей висел человек. Лампа фонаря не работала, поэтому качающаяся фигура висельника как бы мерцала, освещаемая лишь косыми лучами, и от этого походила на привидение.

– Да это просто манекен! – разочарованно протянул кто-то из студентов.

– А одет как Лера, – сказал где-то рядом голос Хуберта Подпорожского.

Истомин наконец добрался до погасшего фонаря. Действительно, на верёвке болталась пластиковая кукла в человеческий рост, одетая в рваные джинсы и чёрную футболку с белым принтом. На голове криво висел парик в виде стрижки-каре.

– С чего ты взял, что это Лера? – раздался голос Евы.

– Видишь, у неё на футболке Вавилонская башня, – пояснила какая-то девочка. – У Леры была точно такая.

– Может, это и есть её футболка? – предположил кто-то из студентов.

– Смотрите-ка! – одна из девочек, пробравшаяся мимо Грибницкого к манекену, крутанула его по оси. Медленно повернувшись, кукла подставила неверному свету спину, на которой оказался приколот большой пластиковый лист, исписанный разноцветными маркерами.

– Что там? Что? – спрашивали студенты, вытягивая шеи.

– «Убита за правду», – громко прочитала девочка, уворачиваясь от Гриба.

Пытаясь не пустить студентов ближе, Истомин краем глаза заметил, как Ева, только что с энтузиазмом разглядывающая куклу, резко развернулась и, не обращая внимания на толпу и выкрики окружающих, стала проталкиваться к стоянке, где у машины её ждала Агнесса. Сложив на груди руки, она спокойно наблюдала за происходящим. Как только подбежала Ева, они быстро сели в машину и уехали.

7.

Через неделю девочки собрались в пентхаусе семьи Евы на девичник, устроенный по поводу завершения новой картины. Не было только Лизы, работавшей на подтанцовке в гастрольном туре известной певицы.

Хозяйка встретила подруг в глянцевом лиловом мини-платье без бретелек.

– А родители где? – спросила Астра, расхаживая по творческой студии Евы. Свою махровую шаль она оставила на кресле-пуфе и осталась в длинном узком белом платье с рукавами до локтя.

– Уехали за город на пару дней. Годовщина свадьбы. – Ева расставляла на низком стеклянном столе фужеры и вазочки со сладостями и фруктами.

В центре просторной круглой студии, увешанной эскизами и набросками, стоял накрытый белой тканью мольберт. Кое-где попадались и репродукции картин Евы, выставленных в галереях или проданных в частные коллекции. Девочки разместились на широком круглом диване и пуфах-мешках.

Тоня скинула свои мокасины и залезла на диван с ногами, подобрав цветастую юбку в складках. Её французские косы сверкали серебряными лентами, в тон множеству звенящих при каждом движении браслетов и ожерелий.

– Вид просто чудесный, – мечтательно сказала Валя, глядя на красочный осенний закат. Вся внешняя стена студии представляла собой одно большое окно от пола до потолка, так что вид открывался действительно впечатляющий – закат отражался от множества окон и крыш близлежащих домов, так что город в этот день сверкал.

– Прошу внимания! – громко произнесла Ева, закрыв жалюзи. – Приветствую вас на премьерном показе моей новой картины, которая, я надеюсь, займёт достойное место в достойном музее. Ну, или будет продана за кучу денег. Итак, позвольте вам представить – «Герцогиня хрустальной ночи»!

Ева сдёрнула с мольберта покрывало, и гостям предстало полотно, изображающее скрученную в спираль бледную фигуру, поднимающуюся из глянцевой поверхности тёмного озера. Головой, запрокинутой под невероятным углом, Герцогиня (очевидно, это была именно она) стремилась ввысь, к множеству разноцветных планет, расположенных вне всякой системы. Неестественно большие бриллиантовые глаза смотрели вверх, туда, где среди планет сияла яркая золотистая звезда.

Некоторое время девочки молча рассматривали картину.

– Впечатляет, – кивнула Валя.

– Да, мне тоже нравится, – подхватила Тоня.

Девочки обступили Еву и стали наперебой её поздравлять.

– Всё-всё-всё! – прокричала Ева, когда все её перецеловали. – Теперь фуршет!

Все расселись вокруг столика, и Ева стала разливать по высоким бокалам самое настоящее шампанское.

– Откуда такая роскошь? – спросила Тоня, разглядывая пузырьки.

– Отец разрешает, – пожала плечами Ева.

– Мне нельзя, – сказала Астра, прикрывая рукой свой фужер, когда Ева подошла к ней с бутылкой.

– Тогда бери сок или что тебе там можно. Ну, за меня, любимую! – Ева радостно подняла свой фужер.

– И талантливую! – подхватила Агнесса.

Шампанское кончилось быстро, других алкогольных напитков на столе не появилось.

– Да, вы видели новые брошюры? – спросила Валя спустя некоторое время. Она так и сидела на диване прямая и угловатая, как доска. Зелёное закрытое платье, напрочь спрятавшее грудь, но выделившее плечи, делало её плоской и прямоугольной.

– Кто на этот раз? – спросила Тоня, икнув от газиков в шампанском.

– Чистые Сёстры. – Валя продемонстрировала всем квадратную книжицу с пасторальным пейзажем на обложке.

– Кто вообще позволяет им разбрасывать свою рекламу в школах? – снова икнув, спросила Тоня.

– Новая секта, – фыркнула Ева, полулежа в кресле и закидывая ногу на ногу.

– Да вроде нет, к религии они не относятся, – сказала Валя, передавая буклет Агнессе. – Сплошная благотворительность и нравственность.

– Большой Тяпке бы туда, – заметила Ева, наклоняясь к Агнессе и заглядывая в брошюру. – Может, она уже с ними?

– Может быть, – хохотнула Тоня. – А вот её дочурку они не примут.

– Это почему? – спросила Астра.

– У них до свадьбы нельзя. – Тоня звонко рассмеялась.

– Ну, тогда туда никого из нас не возьмут. – Ева выхватила буклет и бросила его за спину. – Хотя на это сейчас мало кто внимание обращает – не в то время живём.

Раздался звонок домофона.

– Это ещё кто? – пробормотала Ева, поднимаясь и одёргивая коротенькое платье. Пока она топталась у двери, Агнесса и Тоня отправились на кухню, откуда вернулись с подносом, полным чашек, и кофейником.

– Что там? – с любопытством спросила Тоня, когда Ева вернулась с большой коробкой, перевязанной чёрными лентами.

– Не знаю, курьер привёз.

– Наверное, подарок от поклонника. – Тоня подсела к Еве, чтобы помочь развязать ленты.

– Как-то мрачновато, – прошептала Астра на ухо Агнессе.

Сняв крышку, Ева достала карточку, лежавшую на пластике, прикрывающем содержимое короба.

– На вечную память, – громко прочитала Ева, удивлённо приподняв брови.

– Может, на долгую? – спросила Валя, с прямой спиной наклоняясь вперёд и пытаясь разглядеть коробку.

– Нет, на вечную. – Тоня скривилась, заглядывая через плечо Евы.

Девочки собрались вокруг коробки, которую Ева поставила на стеклянный журнальный столик.

– Может, не надо смотреть, что там. – Астра сцепила пальцы так, что костяшки побелели.

Агнесса вопросительно посмотрела на Еву, та пожала плечами. Агнесса оправила чёрное платье-футляр, подошла к столику, присела и аккуратно, двумя пальцами приподняла пластиковый лист.

– Похоже на цветы. – Тоня, наклонившись сбоку, заглядывала в образовавшуюся щель.

Агнесса откинула лист, под которым оказалось что-то вроде плоского овального букета. Пёстрые красно-синие искусственные цветы в обрамлении непонятной потрёпанной бахромы оплетали проволочный каркас, образуя овалы вокруг грязно-белого эллипса в центре.

– Это ещё что? – Ева скривилась так, будто в коробке лежали гниющие отходы.

Тоня просунула руку под цветы и вытащила заляпанную грязью чёрную ленту с белыми буквами.

– Дорогой Лерочке от… Дальше непонятно. И что это значит? – Лента провисла в руке Тони.

– Это похоронный венок. – Прохрипела Валя, вцепившись в горло так, будто у неё гортань сдавило судорогой. Она даже попыталась отползти на спинку дивана. – Только причём здесь Лерочка? И кто такая эта Лерочка? Может, Лера Вавилонова? – Валя наконец отпустила собственную шею, покрывшуюся розовыми пятнами.

– Похоже, это, и правда, её венок, вон, какой грязный. – Тоня брезгливо оттирала руки влажными салфетками.

Ева, всё это время стоявшая молча, сжала кулаки. Её глаза расширились, дыхание стало шумным и прерывистым. Вдруг, с рёвом, она бросилась на венок, стала бить по нему руками, вырывая искусственные цветы и разбрасывая обрывки ленты и куски проволоки. Воя, она зашвырнула то, что осталось от венка, в угол студии.

– Ненавижу, – прошипела Ева. От напряжённого выдоха колыхнулись растрепавшиеся волосы, упавшие на лицо. Поправив причёску, Ева направилась к выходу, опрокинув по пути столик. Обернувшись, она крикнула: – Возьмите эту дрянь.

Агнесса и Валя собрали ошмётки венка в коробку и пошли следом за Евой. Этажом ниже, куда все спустились по винтовой лестнице, располагалась гостиная, уставленная тяжёлой мягкой мебелью и столиками «под дерево».

Ева сидела коленями на полу и швырялась в камине. Когда пламя зашлось, она молча выхватила коробку у Агнессы и швырнула её в огонь.

В это же время на площадке за дверью пожарного выхода в ученическом общежитии снова происходила тайная беседа двух стипендиаток «Скандерии». Истомина, стоявшего за дверью и слушающего разговор уже пару минут, тошнило. Но он всё не решался обнаружить своё присутствие. Он хотел выбрать наименее щекотливый момент для своего появления, но разговор уходил всё дальше в материи, которые не принято обсуждать при свидетелях.

Истомин заставил себя открыть дверь.

– Курить запрещено, сколько раз вам напоминать? – как можно громче отчеканил он.

– Да ладно вам, – растягивая слова, проговорила сидевшая на ступеньке Дина, выпуская колечки приторного дыма.

– Мне составить докладную? – резко спросил Истомин.

– Чё это с вами сегодня? – Дина смотрела на него разноцветными глазами.

– Так, пошли вон отсюда.

– Ой, ну всё. Уходим, уходим.

Девочки медленно встали и, мрачно глянув на Истомина, вошли в здание.

– Ещё раз увижу – напишу докладную, – сказал Истомин вдогонку девочкам.

– Окей. – Дина пожала плечами, развернулась и, шаркая, пошла по коридору.

Соня посмотрела подруге вслед, потом повернулась к Истомину. Он вдруг отметил, что у неё яркие зелёные глаза. Пару секунд Соня внимательно смотрела на Истомина, как будто что-то обдумывая, потом, так ничего и не сказав, побежала за подругой.

Через час Истомин сдал смену Мозгову и отправился домой. Тошнота не проходила, и он решил прогуляться. Чем больше времени он работал в этой школе, тем чаще сталкивался с мерзостями, скрытыми за красивым фасадом. В прошлой школе тоже были девочки, не истязавшие себя воздержанием и соблюдением нравственных законов. Но они этого хотя бы не скрывали.

Вдруг Истомин услышал женский крик. Он уже дошёл до коттеджей Первого сектора. Голоса доносились из приоткрытого окна одного из коттеджей.

– … как уличная девка!

– Я хочу жить так, как мне нравится!

– Не смей кричать на мать!

Истомин узнал голоса. Это Лариса Тяпкина ругалась с Калерией Марковной. Чтобы не перегружать и без того тяжёлую голову, Истомин быстро отправился домой, где засел за проверку эссе. Писать стало легче, хотя рука всё ещё дёргалась и быстро уставала – уже через несколько минут начинало ныть запястье.

На предыдущем месте все тесты учеников проверяли компьютерные программы, эссе в обучение вообще не входило, так что объём работы для Истомина с переходом в «Скандерию» увеличился в несколько раз.

Помимо выписывания слов возникла другая проблема. Умевший только печатать, Истомин привык, что текстовые редакторы сами исправляют ошибки, поэтому теперь перед тем, как написать сложное слово (а они почти все оказывались для него сложными), заглядывал в словарь, который постоянно держал открытым в планшете. Плюс пришлось загрузить приложение для проверки знаков препинания и вписывать туда все предложения, которые потом перекочёвывали под эссе студентов.

Закончив с работами восьмого курса, Истомин откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Веки щипало, взгляд не фокусировался.

Услышав звук принятого сообщения, Истомин вскинулся. Оказывается, он заснул прямо за столом. На экране планшета всплыло окошко сообщения. Прочитав коротенький текст, Истомин почувствовал, как ускорился пульс.

«Скоро все узнают правду», – обещал неизвестный абонент.

8.

Снег к началу декабря так и не выпал, погода стояла сухая, солнечная и довольно тёплая для начала зимы. Хотя погодный хаос давно стёр все представления о нормах.

В первые выходные месяца десятый курс отправился в древний городок Растяпинск, чтобы выполнить социально-культурный норматив семестра.

– Ты тоже с нами? – спросила Лиза у Агнессы, когда студенты погрузились в вагон туристического поезда.

– Иногда занятно почувствовать себя туристом в знакомом месте. – Невыразительность голоса и лица Агнессы, которые обычно пугали окружающих, имели и свои плюсы. Мало кто мог уличить её во лжи. Даже Ева не всегда понимала, говорила подруга правду или врала, выдавала серьёзные вещи или шутила.

– А что сейчас в вашей усадьбе? – спросила Астра, листая путеводитель по Растяпинску.

– Музей дворянского быта, – ответила Агнесса, глядя на проплывающие за окном поля и фермы.

– А разве твоя бабушка живёт не в Растяпинске? – спросил Тимур. – Ты, кажется, недавно к ней ездила.

– Да, чтобы привезти её к нам, – сказала Агнесса, снова радуясь, что может сохранять внешнее ледяное спокойствие. Она всего-то раз, да и то случайно, упомянула о своём визите к бабушке и никак не ожидала, что кто-то припомнит такую деталь. – Бабушка жила в другом доме, который выделили семье после того, как старое здание усадьбы ушло под музей. Но ей было тяжело одной, и мы забрали её к себе.

– В Елисеевом монастыре находятся чудотворные иконы и мощи старицы Людмилы, – сказала Астра, просматривая путеводитель. – Ей молятся девушки, чтобы удачно выйти замуж.

– Значит, нам там делать нечего, – кивнул Тимур Хуберту.

– Ну, молиться-то всем можно, – неуверенно сказала Валя. – Правда?

– Конечно, – кивнула Агнесса, изо всех сил стараясь унять нарастающее напряжение. Мышцы сами собой сжимались, ногти уже почти впились в ладони.

– А недалеко от монастыря, – продолжала читать Астра, – находится Вражья гора. На вершине церковь, где лежат мощи князя Елисея и епископа Михаила. По легенде, они сражались со злыми духами и завещали похоронить себя на горе, а над могилами поставить церковь, чтобы и после смерти защищать людей от чудовищ.

– Мальчики, вам туда, – улыбнулась Ева.

– Да, к ним обращаются воины и вообще все мужчины, чтобы получить смелость и крепость духа, – добавила Астра.

– Прямо как к Гудвину, – хмыкнул Хуберт. – Сердце и мозги у них не просят?

– Мрачное место, – задумчиво произнесла Агнесса, глядя в окно. Челюсть застыла и плохо двигалась, язык едва ворочался.

– Монастырь или церковь? – спросила Тоня.

– Да оба. В монастыре во время гонений на религию людей расстреливали прямо за стеной и закапывали там же.

– Ужас, – передёрнула плечами Ева.

– А, вот здесь про вас. – Астра стала читать громко и почти по слогам: – Несколько веков назад земли, где находится Растяпинск, принадлежали семейству Русаковых, и до настоящего времени сохранилась усадьба и несколько хозяйственных построек. После Революции в усадьбе был устроен музей, во время Великой Отечественной – госпиталь. Когда Советский Союз распался, Русаковы сумели договориться с местными властями и выкупить поместье. Некоторое время там жил Анастас Русаков, известнейший писатель. Растяпинск был признан памятником культуры федерального, а позже и международного значения, застройку выше трёх этажей запретили. Дома, возведённые до запрета, расселили и снесли. Фактически Растяпинск превратился в один большой музей под открытым небом.

– О, да ты у нас завидная невеста, – пропела Лиза. – Мальчики, обратите внимание.

– Ещё какая завидная, – выдавила Агнесса, изо всех сил стараясь унять начинающиеся судороги.

– Там был взрыв, – вдруг сказала Астра, подняв взгляд от путеводителя. – Давно, лет десять назад.

– Да, я тоже что-то такое помню, – подхватила Лиза. – Психопаты из какого-то не то союза, не то объединения.

– Союз психопатов? – со смешком спросил Тимур.

Агнесса резко встала и направилась к дверям в конце вагона.

– Ты куда? – спросила Ева.

– Я… – Агнесса, не оборачиваясь, вцепилась в поручень. – Пойду посмотрю, как там профессор Грибницкий.

У выхода из вагона располагалась скамейка, предназначенная для гида. Занявший её Грибницкий, которому выпало курировать поездку вместе с Истоминым, мирно дремал, сцепив руки на животе. Агнесса, бросив мимолётный взгляд на профессора, вышла в тамбур.

Всё вернулось. Поезд, мягкий стук колёс, мерное покачивание, сельские пейзажи за окном… Мандариновый закат, небо располосовано цветными облаками. Так тихо и спокойно. И вдруг в долю секунды всё переворачивается с ног на голову, кресло оказывается наверху, скрежет, звон стёкол, вопли… Потом съехавший с рельсов поезд, будто изломанная игрушка, крики, распластанные люди прямо на снегу… Агнесса пытается встать на четвереньки – надо найти старшего брата, она не может потеряться, ведь это их первая поездка без взрослых. Брат за неё отвечает, его отругают… И бабушка расстроится…

Не получается встать – руки подгибаются, ладошку пронзает боль. Сев на коленки, Агнесса засовывает больную руку под мышку. Прямо перед ней бугор снега, как будто сахарного, кристаллики сверкают под закатным солнцем. На ослепительно белом клочке отпечаталась алая рука – ладошка и пять пальчиков.

Да, идея была так себе. Стоило сразу понять, что эта история обязательно всплывёт.

Поезд пустили под откос активисты «Возмездия ради Справедливости», десять лет назад только что отколовшегося от Единства. Приверженцы Возмездя обвинили Единство, масштабную правительственную патриотическую организацию, в излишнем либерализме. Они считали, что надо полностью перекроить систему, и открыто призывали к «активным действиям», суть которых обычно сводилась к беспорядкам.

Самой громкой их акцией стала серия взрывов, один из которых прогремел во время фестиваля народных промыслов в Растяпинске.

Вспомнив грохот, отбросившую волну, страх, крики, скользившие в чём-то горячо-липком ладони, когда она ползла в дыму неизвестно куда, Агнесса снова ощутила запах гари и солёно-металлический привкус крови и прислонилась к стене. Дыхание пропало, в груди образовалась воронка, грозившая затянуть её в морок, вокруг нагнеталось марево.

Багровый отпечаток ладошки на снегу. С трудом разжав кулак, Агнесса кое-как распрямила пальцы. Бледную ладонь с фиолетовыми сетками капилляров пересекали три удивительно ровные лиловые черты. Шрамы, непостижимым образом распоровшие кожу прямо по линиям жизни, ума и сердца.

– Что с вами? – донёсся откуда-то тихий голос.

Сквозь туман проступило чьё-то лицо. Агнесса обнаружила, что сидит на полу в тамбуре поезда. За окном светилось бирюзовое предзакатное зимнее небо. Наклонившийся человек с беспокойством заглядывал ей в глаза. Быстро сжав руку в кулак, Агнесса наконец смогла вдохнуть.

– Ничего, я в порядке, – прошептала она, пытаясь подняться.

Истомин подал ей руку.

– Благодарю, – ужё твёрже сказала Агнесса, поднимаясь на всё ещё ватные ноги. Она вопросительно посмотрела на Истомина, стоявшего напротив.

– Я шёл проведать профессора Грибницкого, – сказал он после паузы.

– Профессор спит, – произнесла Агнесса, с радостью отметив, что голос восстановился, а ноги снова слушались.

Истомин заглянул в вагон сквозь стеклянную дверь. Все сидели по местам, распития алкоголя и чересчур громких споров не наблюдалось.

– Я подумал…

– Что Грибницкий, возможно, слишком стар для подобных путешествий? – спросила Агнесса, глядя на Истомина вернувшимся холодным взглядом.

– Я имел в виду… – Истомин неожиданно для себя растерялся.

– Грибницкий вполне способен контролировать ситуацию, – твёрдо сказала Агнесса.

– Прекрасно, – сухо ответил Истомин и вернулся в свой вагон.

Грибницкий по-прежнему дремал, проснулся лишь за пять минут до прибытия, когда Агнесса принесла ему имбирный чай.

Студенты разместились в отеле, выполненном в стиле построек девятнадцатого века. Двухэтажные домики из синтетического «дерева» со стилизованными резными наличниками и ставнями оказались весьма уютными.

Вечером ребята собрались в комнате, которую заняли Тоня и Валя.

Ева, лёжа боком на кровати и опираясь на локоть, порхала пальчиками по экрану планшета.

Пару дней назад по всей Гимназии оказались разбросаны журналы, в которых на нескольких страницах в красках описывались якобы вскрытые скандальные факты из жизни гимназистов и преподавателей, все статьи были подписаны «Правдоруб». В частности, в журнал попали фотографии Моники и Самсона. Правдоруб также опубликовал ссылку, по которой можно было попасть на портал, где якобы было выложено откровенное видео парочки. Ева сразу же скачала это видео, вставила туда собственные едкие комментарии и разослала с анонимного адреса всем друзьям Самсона.

– Интересно, это Правдоруб обещал всем рассказать какую-то правду? – Тоня зачем-то начала взбивать подушку.

– Да, эти сообщения всем нервы помотали. – Ева перевернулась на живот и качала согнутыми ногами.

– А что, все их получили? – У Тони подушка упала на пол.

– Я думаю, да, – спокойно сказала Ева, положив подбородок на сцепленные пальцы.

– А я думаю, нет, – отозвалась Валя, устроившаяся на подоконнике с альбомом для набросков и цветными карандашами.

– Те, кто говорят, что ничего не получали, врут, – заявила Ева. – Всем есть что скрывать.

– Так, завтра мы первым делом идём в монастырь, потом поднимаемся на Вражью гору, – диктовала Астра, записывая план действий в коммуникатор. – Надо поклониться мощам, посмотреть иконы, после горы ещё спуститься к набережной. Здесь написано, с горы открывается шикарный вид на водохранилище. – Астра вопросительно посмотрела на Агнессу.

– Да, вид там замечательный, – сказала Агнесса, ни на кого не глядя. – А уж какие живописные остатки города из-под воды торчат.

– В смысле? – заинтересовался Хуберт.

– Когда наполняли водохранилище, затопили городок Мазыйка. Потом уровень воды снизился, и верхушки зданий вышли на поверхность. Та ещё красота.

– Жуть, наверное, – с предвкушением сказал Тимур. – А что там ещё за ужасности происходили?

– Да много чего, – уклончиво ответила Агнесса. – В Растяпинске даже есть специальный «готический» маршрут для туристов.

– Он у нас запланирован? – спросила Лиза с энтузиазмом.

– Нет, – покачала головой Астра. – Ещё чего.

– Тогда ты рассказывай! – Хуберт легонько толкнул Агнессу в бок.

– Да что рассказывать. – Агнесса пожала плечами. – Мой сборник о сундуках и шкафах читал? Там всё есть.

– Это, что, всё правда? – Тоня снова уронила подушку. В своё время она долго не могла уснуть после прочтения сборника мистических рассказов «Сундуки и шкафы».

– Да, – просто кивнула Агнесса. – Там вообще жутко, хотя, и правда, очень красиво.

– Жутко, хотя красиво, – повторил Тимур, хмыкнув.

Агнесса решила не рассказывать друзьям о том, что одно из самых кошмарных для неё мест уже много лет служило источником вдохновения. Собственно, за этим она и приехала.

Утро следующего дня встретило студентов ярким багряным рассветом и лёгким морозцем. После обзорной экскурсии по городу, во время которой гид (молодая девица в стильной шапке-ушанке и длинной узкой юбке) не скупилась на истории об ужасах татаро-монгольского нашествия, массовых расстрелов и о до сих пор живущих в этих местах язычниках, совершающих «кровавые жертвоприношения», студенты отправились в монастырь.

– Здесь, что, до сих пор живут язычники? Правда? – шёпотом спросила Агнессу Валя.

– Да, только никаких ужасных жертвоприношений они не устраивают, – громко сказала Агнесса.

Истории гида приобретали всё более устрашающие краски, и Грибницкий, громко заявив, что его старые кости промёрзли, предложил где-нибудь погреться.

Первым в программе значилось посещение храма в честь Архангела Михаила, где хранились мощи старицы Людмилы, но просто так зайти туда не получилось. Выходные и хорошая погода привлекли в монастырь огромное количество туристов, так что попасть в церковь можно было, только отстояв длинную очередь, конец которой терялся где-то за монастырским садом.

Агнесса заняла очередь к мощам, чтобы дать остальным время прогуляться по монастырю и посетить местный музей, устроенный в бывшей трапезной.

Эту же стратегию избрала группа из какого-то института благородных девиц или духовного училища, возглавляемая умильно улыбающейся женщиной средних лет в чёрном платке. Девочки в одинаковых коричневых пальто и платках разбрелись по территории монастыря, оставив свою наставницу держать очередь за несколько человек до Агнессы.

Очередь продвигалась медленно, Агнесса замёрзла, и её сменил Истомин. Он сообщил, что Грибницкий ушёл греться в чайную, а остальные в сопровождении гида отправились на Вражью гору.

– А вам разве не интересно? – спросила Агнесса.

– Я здесь уже был, – ответил Истомин.

Он приезжал сюда год назад со своими бывшими учениками. Тогда это удивительно красивое место показалось ему до жути пугающим. Как будто что-то затаилось в этой красоте и ждало своего часа, чтобы наброситься, и… Истомин не знал, что дальше, но ничего хорошего явно не предвещалось.

Теперь, когда Истомину сообщили о назначении куратором поездки в Растяпинск, он сразу отказался. Но у других преподавателей уже были свои планы, замены не нашлось, и пришлось ехать. Что конкретно так не понравилось Истомину в прошлый раз, он и сам не мог толком объяснить. Но и теперь ощутил то же самое липкое предчувствие.

Агнесса сходила проведать Грибницкого и быстро вернулась. Очередь продвинулась, и Истомина она обнаружила уже в притворе. Он с небольшой группой паломников вежливо слушал наставницу институток, рассказывающую биографию старицы Людмилы.

После отвратительно жутких историй гида изложение преподавательницы истории православной церкви, как она себя назвала, выглядело приторным сиропом. Старица Людмила Русакова приходилась Агнессе дальней родственницей и была тайной монахиней, что открылось только после её смерти.

Со слов благочестивой наставницы выходило, что жизнь Людмилы была корзиной цветов, а каждая её воспитанница – одуванчиком, хотя на самом деле случалось всякое. И сама старица была простой женщиной, а не восторженной и оторванной от реальности почти бесплотной блаженной. В своё время она выступила против внедрения программы семейного лицензирования, чем свела упоминания о себе практически к нулю. Но приторная рассказчица об этом, конечно, умолчала.

В предыдущее посещение Истомин приложился к стеклу, под которым хранились завёрнутые в ткань мощи, только ради приличия. Он вообще не понимал одержимости костями давно умерших людей.

Та, с которой он ступил на скользкую дорожку, где они оба чуть не разбились, в прошлый раз тоже приехала сюда из чистого любопытства. Её образ проступал почти в каждой благородной институтке, строившей ему глазки за спиной своей кураторши. Где-то внутри зародилось и стало медленно расползаться раздражение, засев в мыслях неприятной занозой. Несколько месяцев он запрещал себе думать об истории, в которую угодил, но теперь, оказавшись в месте, куда они приезжали, уже храня тайну, отгораживаться от свербящих воспоминаний становилось всё трудней.

Из равновесия выводило всё – от самого места, давившего всплывающими прошлогодними картинами, до людей. Жеманные девочки с умилённой учительницей, Чистые Сёстры, принципиально не замечающие ничего вокруг и уткнувшиеся в свои одинаковые книжки, туристы с маленькими невоспитанными детьми. Финальным аккордом стало появление той, кого он терпел с трудом.

Агнесса подошла и сообщила, что Грибницкий повёл ребят в музей, и всего лишь спросила, не хочет ли Истомин к ним присоединиться. Истомин в ответ чуть не наговорил грубостей, но, увидев её холодный пронизывающий взгляд, вдруг ощутил абсолютную пустоту.

– Вы в порядке? – спросила Агнесса, глядя на него без малейшего интереса.

– В полном, – ответил Истомин, отвернувшись.

Очередь потихоньку продвигалась, и начали подтягиваться ребята из группы. Ева появилась с кислым выражением лица. Увидев причину недовольства подруги, Агнесса не удержалась и тихо рассмеялась. От шуршащего звука её смеха у Истомина холодные мурашки побежали по шее. А рассмотрев открывшиеся в улыбке синюшных губ двойные зубы-клыки, он резко отвернулся и с трудом удержался, чтобы не выбежать из церкви.

Ева пришла в монастырь в короткой юбке, и, совершенно равнодушная к чужому мнению, не обращала внимания ни на презрительные взгляды институтских девочек и Чистых Сестёр, ни на недовольное цыканье других паломниц в юбках до пят. Ничто не омрачало настроения Евы до тех пор, пока тётенька, следившая за порядком в храме, не заставила её накрутить на талию фартук из старой ткани неопределённого цвета. На голову Евы накинули полупрозрачный малиновый шарф, тоже из общедоступного монастырского гардероба для невежественных посетительниц. Ева закрепила шарф модными узлами, отчего выглядела ещё более нелепо.

– Ну, в чём-то смотрительница права, – сказала Агнесса, отсмеявшись. Сама она предусмотрительно надела под пальто платье ниже колена и накинула на голову шарф. – Это всё-таки мужской монастырь, не стоит смущать людей мини-юбкой.

– А я чем провинилась? – Вокруг талии Астры тоже оказался намотан фартук, только не серо-бурый, как у Евы, а линяло-пёстрый. Выданный платок сверкал золотистыми нитями с затяжками и торчавшей во все стороны бахромой. Астра даже не попыталась придать своему временному головному убору приличную форму.

– В брюках и без головного убора в церковь нельзя! – гаркнула, проходя мимо, смотрительница.

– Здесь с этим строго, – с притворной серьёзностью сказала Агнесса. Пару лет назад она посмела войти в храм в платье на пару сантиметров выше колена. Та же дежурная прямо во время службы, никого не стесняясь, за локоть протащила её через весь храм к выходу, где в старом сундуке хранились платки и фартуки, одним своим уродством, очевидно, призванные наказать прихожанок за нарушение правил.

Этот огромный кованый сундук тогда дал толчок к написанию первого рассказа сборника. Теперь же никакого, даже малейшего порыва к творчеству Агнесса не ощущала, как ни старалась.

Подошла очередь Чистых Сестёр. Их руководительница проследила, чтобы каждая приложилась к раке, перекрестилась столько раз, сколько положено, и провела у мощей строго определённое количество времени.

За Чистыми Сёстрами с пренебрежением наблюдали институтки, чья очередь была следующей. В отличие от Сестёр, эти девочки серьёзно застопорили продвижение, потому что собрались не все, и их наставница ещё некоторое время стояла у раки, проталкивая опоздавших подопечных без очереди.

Семейная пара поклонилась мощам и спокойно удалилась, следом грузный мужчина со спящим мальчиком на руках старательно удерживая ребёнка в равновесии, кое-как наклонился к раке, ткнулся лбом в стекло, с трудом перекрестился и отошёл.

Стоявший впереди Истомин по-джентльменски пропустил вперёд Еву и остальных гимназисток. Но стоило Еве вделать шаг к раке, как наставница благонравных студенток снова перегородила проход, чтобы её ученицы приложились к мощам вне очереди. Оттеснив Еву, она упёрлась в стену, буквально создав рукой шлагбаум.

Институтки одна за другой степенно подошли к раке, нарочито тщательно перекрестились и приложились к мощам, наклонившись при этом так, что длинные разрезы их якобы пуританских юбок открыли всем присутствующим панорамный вид на своё нижнее бельё. У одной обнаружились кружевные чулки, у второй – панталоны с начёсом.

Мужчина с мальчиком на руках собирался поставить свечку, но застыл с приоткрытым ртом.

Когда «шлагбаум» перекрыл проход, Ева слегка оторопела, но быстро пришла в себя, и, обратившись к наставнице девочек, прошедших вне очереди, громко и отчётливо произнесла:

– Послушайте, дама, вы ведёте себя неприлично.

Эхо стен древней церкви великолепной акустикой размножило слова и донесло до всех находившихся в храме.

Мужчина с мальчиком выронил свою свечку и, пока пытался её поймать, опрокинул ещё десяток. Девочки, продемонстрировавшие всему храму то, что скрывалось под юбками, замерли у раки. Их наставница с застывшей умилительной улыбкой медленно повернулась к Еве и окинула её ледяным взглядом.

– Простите, что вы сказали? – наконец, сквозь зубы, сведённые сахарной улыбкой, процедила благочестивая дама.

– Что вы в храме, а не в зоопарке, – громко произнесла Ева, глядя женщине в глаза.

Все посетители церкви поняли, что происходило нечто необычное, и теперь, делая вид, что просто осматривают древний храм, бочком приближались к месту, где разворачивалась сцена.

– Я в курсе, – процедила наставница, продолжая удерживать гримасу улыбки и буравя Еву злобным взглядом.

– Не заметно, – с той же интонацией ответила Ева.

Очевидно привыкшая к тому, что девочки из института предпочитали не связываться и скромно опускали глаза, когда их отчитывали, наставница не нашлась, что ответить, и просто сверлила Еву бессмысленным взглядом, всё так же натужно улыбаясь.

Немая сцена могла бы продолжаться и дольше, но вмешалась дежурная.

– Девушка, что вы себе такое позволяете! – заголосила она на весь храм. – Да как вы себя ведёте!

– Сообразно обстоятельствам, – холодно сказала Агнесса, выступая из-за спины подруги. Агнесса всю жизнь боролась со своей мстительностью и теперь проигрывала всухую.

– Да я сейчас… – дежурная никак не могла придумать, что она сделает, и просто хватала ртом воздух.

– Не нужно, не нужно, – сладким голоском проговорила взявшая себя в руки наставница институток. – Всё в порядке. Просто, к великому сожалению, не все знают правила поведения в храме.

– Верно, – вдруг согласилась Ева, вежливо улыбаясь. – Хотя странно, что вы до сих пор не удосужились их изучить. Но у вас ещё есть шанс.

– Да как тебе не стыдно! – взвизгнула одна из институток. – Да ты хоть знаешь, с кем разговариваешь!

– Это тебе должно быть стыдно, мисс шерстяные трусы! – вдруг громко сказала Астра.

По толпе зрителей пробежал шепоток, кто-то захихикал. Девочка-институтка стала пунцовой, вторая начала кричать, дежурная голосила, размахивая руками, проснувшийся мальчик ревел, люди в очереди возмущались задержкой, и вся разноголосица отражалась от стен древнего храма.

Истомин готов был урезонить своих учениц, только вот они просто молча улыбались, рассматривая кричаще-визжащих людей.

– Что здесь происходит? – раздался густой и гулкий, как звон набата, мужской голос. Сквозь толпу двигался высокий грузный священник с пышной длиной бородой.

– Благословите, батюшка, – со сладенькой улыбкой проговорила наставница институток, потупив взор. Все её подопечные, только что кричавшие во всё горло, вмиг замолкли и благонравно склонили головки.

Священник, не глядя, перекрестил наставницу и подал ей руку, в которую она вцепилась чуть ли не с обожанием. Сам батюшка рассматривал группу гимназисток, обёрнутых жуткими платками и фартуками.

– Так что случилось? – спросил священник, грозно нахмурив густые брови. Под таким взглядом хотелось дематериализоваться или хотя бы уменьшиться.

Даже Ева не горела желанием отвечать священнику. Истомин понял, что надо сказать хоть что-то, но его опередила Агнесса.

– Небольшое недоразумение в очереди, отец Леонид, – спокойно произнесла она, глядя на батюшку своим отстранённым взглядом.

– Да, такое случается, – отец Леонид чуть кивнул, узнав Агнессу. И тут же отвернулся. – Что ж, рад, что всё выяснилось.

Священник окинул взглядом толпу, убедился, что все его поняли, и широким шагом отправился куда-то вглубь храма. Следом засеменила дежурная.

На выходе из храма, пока Ева, сквозь зубы цедя ругательства, запихивала казённые юбку и шарф в сундук, Истомина чуть не сбил с ног Тимур. Он влетел в притвор, стал дёргать Тоню за рукав и показывать на выход.

– Что случилось-то? – спросила Валя, которой повезло – она при входе в церковь просто накинула капюшон пальто.

– Идём, идём! – Тимур выбежал из храма, утянув за собой Тоню. Агнесса, ласково погладив сундук, вышла следом.

На улице небольшая толпа собралась у монумента памяти жертв репрессий. Грибницкий, в своём пальто с псевдомеховым воротником и такой же шапке напоминавший кустодиевского Шаляпина, стоял поодаль, опираясь на трость. Когда Истомин подошёл и вопросительно глянул на пожилого профессора, тот намеренно громко пророкотал:

– Наверное, кто-то пошутил.

– Ну и шуточки, – ответила одна из Чистых Сестёр, группкой стоявших у мемориала.

Ближе всех отважилась подойти лишь Агнесса. Посмотрев на огромного чёрного ангела, скорбно склонившего голову и обнимающего крест, она медленно сняла перчатку, встала на цыпочки и тонкой белой рукой погладила щёку статуи. Пару секунд будто перетирала что-то в пальцах, потом повернулась к остальным и раскрыла ладонь, покрытую алой глянцевой жидкостью.

– Он плачет кровью, – прошептал кто-то прямо над ухом Истомина. И Грибницкий, и Истомин, разом дёрнулись и обернулись. Рядом никого не оказалось.

9.

Утром следующего дня Истомин проснулся напрочь разбитым. От мысли о том, что нужно сопровождать студентов по каким-то экскурсиям, хотелось уволиться.

Грибницкий, весь вечер охавший и нывший, что он уже не в том возрасте, чтобы разъезжать со студентами по малым городам, уснул через минуту после того, как лёг. Истомин опасался, что от храпа профессора мебель будет ездить по комнате, но оказалось, что Гриб спал тихо, как младенец.

А вот самому Истомину не спалось. То мешали шаги в коридоре, то скрип пола в комнате этажом выше, то постель казалась неудобной, то вспоминались алые капли на подёрнутой инеем дорожке под мемориалом. Он так и проворочался почти до утра, а когда поднялся, Гриб уже застелил свою кровать.

– Доброе утро, – жизнерадостно прогремел старый профессор, застёгивая пиджак. – Неважно выглядите.

Истомин только вяло кивнул в ответ.

– Знаете что, – проговорил Гриб, сочувственно глядя на младшего коллегу, – у нас половина группы отправляется на раннюю экскурсию по водохранилищу, а у другой пока свободное время. Я думал, вы меня подмените, не по мне, знаете, все эти капсулы и подводные путешествия, но… Тряхну-ка стариной, а? А вы пока выспитесь.

Истомин благодарно кивнул и снова завалился на кровать. Когда Грибницкий закрывал за собой дверь, он уже крепко спал.

      Гриб вышел в столовую, где половина группы уже во всю уплетала пухлые сырники и румяные ажурные блинчики с вареньем и сгущёнкой.

– Доброе утро, – прогрохотал Гриб, усаживаясь за стол, где завтракали Ева, Агнесса и Хуберт.

– Доброе, – закивали студенты.

– А разве не Истомин едет с нами? – спросил Хуберт, листая что-то в коммуникаторе.

– Мы решили поменяться, – сказал Грибницкий, расстилая на коленях белую салфетку с голубой каймой.

– Да что такое! – Хуберт швырнул коммуникатор на стол.

– Держите себя в руках. – Гриб выразительно сдвинул брови.

– Я вчера сфоткал ангела в кровище, а сейчас фоток нет.

– Как это? – Ева, тоже погружённая в свой коммуникатор, подняла взгляд.

– Так, – пожал плечами Хуберт.

– Фотки, кровища. Хуберт, вы же интеллигентный человек. – Гриб ножом и вилкой разделывал тонкий полусинтетический блинчик, густо намазанный варёной сгущёнкой.

Через полчаса группа спустилась с высокого берега к водохранилищу, где их уже ждала капсула, похожая на обычный омнибус, только на рельсах. Экскурсанты погрузились внутрь и пристегнулись к креслам. Изнутри капсула была почти полностью прозрачной, отчего казалось, что сиденья парили в воздухе.

– Внимание, экскурсия начинается, – произнёс оператор, сидевший впереди у панели управления.

Капсула мягко покатила по рельсам, потом сделала виток, как на горках в парке развлечений, и рельсы оказались над крышей. Сквозь прозрачный пол открылся панорамный вид на ледяную гладь, заснеженный миниатюрный Растяпинск, ГЭС и шлюзы.

Пока капсула скользила метрах в двадцати над закованным в сверкающий лёд водохранилищем, из динамиков доносилась формальная инструкция по поведению в чрезвычайных ситуациях. Оказалось, что при аварии на дне капсула, заполненная воздухом, просто выплывёт на поверхность. Как она пробьёт ледяную корку, не уточнялось.

– Посмотрите, пожалуйста, вниз, – произнёс уже другой, приятный голос гида. – Прямо под вами расположены здания города Мазыйка, затопленного в пятидесятые годы двадцатого века.

Мало кто слушал историю города, его затопления и появления из-под воды. Все снимали на камеры поднимающиеся изо льда скелеты куполов храма и остов колокольни.

Капсула проехала по дуге, снова перевернулась и плавно вошла в воду, освобождённую ото льда в специально огороженной зоне. Во время погружения студенты, не выпускающие из рук коммуникаторы, тихо заахали. Внутри капсулы темнело, над потолком мерцал полупрозрачный лёд. Рельсы уводили вниз, всё глубже, ко дну водохранилища. Свет внутри капсулы не включался, и постепенно стало совсем темно.

Впереди сквозь толщу воды пробивались слабые лучи.

– Внимание, – произнёс голос из динамиков, – мы въезжаем в город Мазыйку. Вы можете видеть отреставрированные ворота.

По бокам проплыли подсвеченные белые столбики, справа от которых экскурсантам салютовала статуя городового.

Капсула плыла по булыжной мостовой, замедляясь у лавок и магазинчиков с цветными вывесками, проехала мимо губернаторского дома, в советское время превращённого в музей. Подсветка делала воду бирюзовой, а сами здания мерцали, будто явились из призрачного мира.

Церковь и колокольня лишь наполовину оставались под водой, но реставраторы вернули мозаичные дорожки, скамейки и кованые фонари, с чуть качающимися светящимися шарами.

Капсула выплыла из воды и остановилась.

– Вот это да! – Ева снимала всё вокруг – небо, ослепительное солнце, лёд, прозрачную капсулу. Остальные тоже, не отрываясь, смотрели на свои камеры.

Даже Гриб сделал несколько снимков и вышел из капсулы вполне довольным.

– Очень необычно, весьма, весьма, – приговаривал профессор, пока группа на арендованном омнибусе ехала к гостинице.

За обедом студенты вразнобой стали рассказывать тем, кто пропустил экскурсию, о впечатлениях. Ева, никого не стесняясь, снимала себя на летающую камеру и активно жестикулировала. Валя, забыв про обед, достала альбом и быстро наносила пастелью на листы контуры зданий затопленного города.

– Я напишу пьесу, – с набитым ртом говорил Арнольд кивавшему Тимуру, – а декорации будут как затопленный город.

Агнесса вяло ковыряла вилкой порцию натуральных вареников с вишней, а потом резко поднялась, так что стул отъехал, дробно простучав по полу. Взяв со спинки пальто, прошла между столами к выходу из столовой.

Ева, убрав коммуникатор, тоже поднялась, провожаемая недоумёнными взглядами. Накинув шубку из рыжего искусственного меха, вышла во двор гостиницы. Агнесса в расстёгнутом коротком чёрном пальто, узких тёмных джинсах и ботинках тонкой тенью вырисовывалась на фоне светлого забора.

– Что, никак? – сочувственно спросила Ева.

Агнесса покачала головой. Недавно она рассказала подруге, что не могла выдавить ни строчки уже больше полугода. И даже экскурсия в подводный город, которая всех так впечатлила, не помогла. Ни искорки, ни вибрации, ни одной идеи так и не мелькнуло.

– Кризисы у всех бывают, – сказала Ева, запахивая шубку.

– Знаешь, что я думаю? – Агнесса вдруг стала говорить быстро, почти сбивчиво. – Это кто-то рядом. Как будто тот, кого мы хорошо знаем. Совсем близко. Мы его видим каждый день, может, даже общаемся, ходим на занятия, едим вместе в кафе.

– Кто – он? – непонимающе спросила Ева.

– Диверсант. Правдоруб, как он теперь себя называет. Как взгляд в спину. Постоянно. Это атака, понимаешь? Самая настоящая. И он ещё себя проявит. Будут ещё жертвы.

– Жертвы? – перепросила Ева, недоверчиво улыбнувшись. – По-моему, этот Правдоруб – просто психопат. Идиотов полно, и постоянно становится ещё больше.

– Это уже не игры, всё серьёзно. – Агнесса сосредоточенно смотрела на свою правую ладонь, пересечённую тремя тонкими шрамами.

– И что ему, по-твоему, надо?

– А ничего. Заставить людей страдать. Наверное, так они самоутверждаются, повышают свою значимость. В собственных глазах. – Агнесса сжала кулак. – А вам что нужно?!

Ева, обернувшись, увидела Истомина. От выкрика Агнессы он, похоже, вздрогнул.

– Сбор на следующую экскурсию, – сухо произнёс Истомин и вернулся к гостинице.

– Я не пойду, – сказала Агнесса, когда Истомин скрылся за дверью.

– Да ладно тебе. Неужели из-за него? – Ева кивнула куда-то за спину.

– Нет. Просто настроения нет.

– Да брось. Настроение надо создавать. – Ева обняла Агнессу за плечи и повела к микромнибусу, остановившемуся рядом с резными воротами.

– Мы едем в краеведческий музей, – сказала Астра, показывая путеводитель. – Усадьба Радилова, так здесь написано. А почему вашей усадьбы в списке нет?

– Хороший вопрос. Понятия не имею. – Агнесса скрестила руки на груди и смотрела в сторону.

– Ты вроде говорила, там музей. – Лиза, несмотря на холод, щеголяла в тонких колготках и коротенькой юбочке, как и Ева.

– Не совсем так. Там, действительно, хотели сделать музей, но… – Агнесса глубоко вздохнула. – Дом находится в лесу, довольно далеко отсюда. В общем, дело не пошло.

– И что там сейчас? – спросил Хуберт, только что натянувший расписные валенки, которые купил в сувенирном магазинчике.

– Ничего. Дом просто законсервирован. А вокруг – заповедник. Плюс зона отчуждения рядом.

– Там никто не живёт? – спросила подошедшая Валя, как обычно, вооружённая планшетом и карандашами для набросков.

– Я читал, там живут привидения, – с энтузиазмом произнёс Хуберт. – О, а давайте лучше махнём туда?

– А что, мне нравится, – подхватила Ева.

– Поддерживаем, – сказал Тимур, обхватывая Тоню за плечи.

– Я в деле, – поднял руку в вязаной варежке Арнольд Степной.

– Я бы тоже поехала, – подала голос Валя.

– А я нет. – Агнесса развернулась и ушла в гостиницу.

– Нет, я тоже не поеду, – покачала головой Астра, теребя перламутровую пуговку на белоснежном узком пальто.

– А сопровождение? – спросила Лиза, приплясывая на морозе.

– Нет-нет-нет, и не уговаривайте, – замахал руками Грибницкий, как только Хуберт открыл рот. – Хватит с меня одного мёртвого города.

– Вы с нами? – обратился к Истомину Арнольд.

– Чем вас не устраивают согласованные маршруты? – спросил Истомин, который вообще не горел желанием куда-то ехать, особенно в какие-то отдалённые места, связанные с Агнессой Русаковой.

– Какой вы скучный, – скривилась Ева, надевая розовые наушники из искусственного меха.

– У меня почти такие же, – улыбнулась Лиза и указала на свои пушистые наушники салатового цвета.

– Группам без сопровождения ездить нельзя, – прогромыхал Грибницкий.

– Отлично, едем! – Арнольд первым забрался в микромнибус.

Истомин, мысленно застонав, полез следом. Пока остальные рассаживались, Арнольд и Хуберт меняли маршрут на панели управления.

– Почему водителя нет? – спросил Истомин, пропуская в салон Лизу.

– Так интереснее, – пожал плечами Хуберт.

– Маршрут построен, – произнёс металлический голос из динамиков.

– Готово! Поехали! – Хуберт плюхнулся на свободное кресло.

Микромнибус провёз группу по припорошённому снегом Растяпинску и выехал за пределы городка. Мимо проплывал густой лес, покачивающий оголёнными ветвями деревьев. Солнце двигалось к закату, и лес потихоньку погружался во тьму, лишь позолоченные верхушки слабо колыхались на фоне ярко-голубого неба.

После поворота налево включились динамики.

– Внимание, прослушайте важное сообщение, – сказал приятный мужской голос. – Вы въезжаете на территорию Чернореченского заповедника. Данная территория охраняется законом об особом статусе природоохранных зон и объектов культурного наследия. В свя-ччшшшш, – дальше последовало шипение и шкворчание. – Территория заповедника граничит с ч-шшш, – после ещё пары минут прерывистых помех голос произнёс: – …тственности не несёт. Будьте осторожны.

– Интересно, мы успеем вернуться до темноты? – задумчиво произнесла Тоня, выглядывая в окно.

– Хорошо бы, – зевнула Ева.

Истомин хотел вернуться сейчас же. Внутри как будто медленно завязывался тугой узел. В прошлый раз, когда он приезжал в Растяпинск, и речи не шло о посещении какой-то старой усадьбы с привидениями, о ней даже никто не упоминал.

Микромнибус остановился.

– Приехали! – Хуберт поднялся и первым вышел в открывшуюся дверь.

– Посмотрите, как классно, – восхищённо произнесла Тоня, оказавшись на улице. – Никаких эстакад, массивов, высоток. Чистый воздух! – Она шумно вдохнула и выдохнула облако морозного пара.

Остальные высыпали наружу, и микромнибус, закрыв двери, плавно укатил.

– Ой, давайте только поскорей, – проговорила Ева, дыханием согревая ладони.

– Поскорей что? Мы вообще где? – Лиза беспокойно осматривалась.

Действительно, в обе стороны убегала пустая дорога, по обочинам возвышались деревья. Никакой усадьбы видно не было.

– Правда, а где мы? – спросил Тимур. – И где… А куда мы, собственно, направлялись? Вы что вбили в маршрут?

– Я вбивал «усадьба Русаковых», – сказал Хуберт, натягивая ушанку.

– И где она? – Ева начала приплясывать от холода.

– Агнесса говорила, что дом в лесу, – подала голос Валя.

– Так давайте у неё и спросим, куда нам дальше идти. – Лиза зубами стянула перчатку и достала коммуникатор. – Странно, связи нет.

– И у меня нет, – проговорила Тоня, поднимая вверх руку с коммуникатором.

Остальные тоже достали свои коммуникаторы, но связь отсутствовала полностью.

– Что теперь? – спросила Тоня, поближе придвигаясь к Тимуру.

– Пойдём… э-э… туда. – Хуберт указал направление.

– Почему не туда? – спросила Валя, кивая в другую сторону.

– Потому что мы оттуда приехали.

– Но логичнее будет вернуться.

– Может, до усадьбы теперь ближе. – Хуберт зашагал вперёд по дороге, остальные поплелись следом.

Истомин шёл последним. Он впервые оказался в подобном месте – ни машин, ни людей, только небо и лес. Даже связи нет. Вокруг такая тишина, что уши закладывало.

Впереди показалось ограждение. На невысоком оранжевом заборе, перегородившем дорогу, висела табличка с надписью «Ремонт». За ограждением распростёрлась глубокая яма метра четыре в длину.

– Вот почему он нас высадил, – пробормотал Хуберт. – Придётся обходить.

– Может, лучше вернёмся? – хнычущим голосом спросила Ева.

Хуберт раздражённо махнул рукой и свернул на обочину. С треском ломая прутья, он пробрался сквозь невысокий куст. Следом пролез Арнольд, затем остальные.

– Мальчики, вам же говорили про закон! Нельзя ломать деревья! – Тоня осталась на обочине дороги вместе с Истоминым.

– А что нам делать? – донеслось из-за куста.

Стараясь не трогать ветви, Тоня, подобрав длинный подол в складках над расписными валенками, тоже прошла за куст, Истомин, которому хотелось просто замереть на месте, последовал за ней. В лесу оказалось куда темнее, чем на открытой дороге. Заходящее солнце отражалось лишь от самых верхушек деревьев, внизу лежала стремительно сгущающаяся зимняя тень. Под ногами хрустели примороженные опавшие листья.

– Наверное, пора поворачивать на дорогу, – сказала Лиза, засунув ладони под мышки и глядя под ноги.

– У меня колготки сейчас примёрзнут, – проговорила Ева, пряча руки в рукава.

– Ничего, мы их ломиком потом отколупаем. – Тимур замотал лицо шарфом, так что остались видны только глаза с заиндевевшими ресницами.

Хуберт, шедший впереди, повернул направо. Но деревья так и тянулись сплошной беспросветной стеной.

– И где дорога? – раздражённо произнёс Арнольд. Его бритая голова, видимо, сильно замёрзла, косички, болтающиеся на затылке, постукивали друг о друга, как сосульки.

– Мы, что заблудились? – испуганно спросила Тоня. Её длинные косы покрылись инеем.

– Да не может быть! – Хуберт пошёл быстрее, но дорога так и не показывалась.

Минут через десять быстрого шага Хуберт остановился. Остальные, стараясь держаться поближе друг к дружке, собрались вокруг него.

– Что будем делать? – хрипло спросила Лиза.

– К-кто-нибудь з-знает, как выжить в-в лес-су? – Валя начинала заикаться, то ли от страха, то ли холода.

Все обернулись на Истомина.

– Связи всё ещё нет? – Ничего лучше в голову не приходило.

Все отрицательно покачали головами.

– Там запад, – махнул рукой Истомин, подняв голову. Верхушки деревьев подсвечивались лишь с одной стороны. – Значит, там север.

– И чем нам это поможет? – спросил Тимур, беря под руку Тоню.

– Можно примерно вычислить направление, откуда мы приехали, – догадалась Ева и указала: – Оттуда.

– И что дальше? – резко спросила Тоня.

– Откуда я знаю, – огрызнулась Ева.

Краем глаза Истомин заметил, как в кустах что-то мелькнуло. Светлый ушастый комок проскакал между тонкими стволами и исчез в чаще.

– Эй, там тропинка! – Тимур тоже заметил кролика и пошёл следом.

Тропка, припорошенная снегом и засыпанная вялыми листьями, петляла, огибая деревья. Спустя примерно полчаса впереди показался просвет. Тимур пошёл быстрее, потом побежал, но у самой кромки кустов остановился. Рядом встал Арнольд.

Из-за его спины Истомин снова увидел мелькнувшего кролика. Зверёк проскакал между вбитыми в песчаную площадку резными столбами, верхние части которых соединялись провисающими верёвками. На этих верёвках чёрными каплями покачивались огромные вороны.

– Живности здесь, – пробормотал Хуберт, осматривая площадку.

– Может, не пойдём туда? – Арнольд глянул на остальных через плечо. – Помните про язычников?

– Несс сказала, что они нормальные, – проговорила Ева, вытягивая шею.

– Если они такие же нормальные, как она сама, с ними лучше не встречаться, – резко сказала Валя.

– Да ладно ва-а-а-а! – Лиза, вскрикнув, упала. Визжа и хватаясь за землю, она поехала пятой точкой в густые кусты, будто что-то тянуло её за ноги.

Ева отреагировала первой. Она бросилась к Лизе, почти упав на живот, и поймала подругу, уже наполовину скрывшуюся в кустах, за руку. Еву перехватил Хуберт, Тоня, сев на колени, вцепилась в Лизин рукав. Тоню поймал за пояс Истомин. Лиза, вопя, извивалась, остальные, пытаясь удержать её и друг друга, упирались ногами, но сил всё равно не хватало. Медленно вся группа ехала к густым кустам.

Валя взвизгнула и захрипела. Конец её длинного вязаного шарфа скрылся в колючих зарослях. Беззвучно открывая рот, она вцепилась в шею, которую всё туже затягивала петля.

Раздался резкий хлопок, Лиза обмякла, остальные повалились друг на друга. Валю тоже отпустило, она упала на колени, по-рыбьи раскрывая рот. Арнольд быстро размотал её шарф.

Истомин рывком поставил на ноги Тоню, которую держал за пояс, и добрался до Лизы. Она уже не кричала. Беззвучно открыв рот, перевернулась на спину и раскинула руки, надрывно дыша.

Осторожно подняв под лопатки, Истомин вытянул её из куста. Ева вскрикнула, Тоня прикрыла рот рукой. Валя подползла к ним на четвереньках и беззвучно охнула. Ноги Лизы оказались покрыты глубокими длинными ранами. Сапоги исчезли, колготки болтались окровавленными ошмётками. Истомин лихорадочно искал что-нибудь, чем можно было бы перевязать кровоточащие порезы Лизы, когда прозвучало имя, которое он терпеть не мог.

– Агнесса? – удивлённо произнёс голос Евы.

Обернувшись, Истомин увидел Агнессу всего в паре метров от них. В чёрном брючном костюме с высокими ботинками и кепкой с коротким козырьком, как у военных, она стояла, закинув за плечо винтовку.

– Что? – переспросила Агнесса, правда, не своим голосом.

– Ты здесь? – Ева бросилась к ней, но та отступила на шаг.

– Вы кто такие? – резко спросила девушка в форме.

Несмотря на бурление внутри, Истомин почти сразу понял, что перед ними стояла не Агнесса Русакова, а её не очень точная копия.

– А вы кто? – спросил Истомин, поднявшись и немного оттеснив Еву за спину.

– Иоанна Русакова, смотритель заповедника. – Иоанна была, пожалуй, сантиметра на полтора ниже Агнессы. И волосы короткие, а не заплетённые в замысловатые косы. Голос более глубокий. Вот и все отличия. А в остальном – такая же субтильная, черноглазая и безброво-белая.

Рассмотрев девушку поближе, Истомин увидел имя, вышитое на клапане правого нагрудного кармана кителя. А с другой стороны крепилась алая ленточка, завязанная в бант. На фуражке, прикрывающей короткую, почти мальчишескую, стрижку, краснела звёздочка.

– Туристы, – проговорил Истомин, проглатывая ком. – Заблудились.

– Ясно. – Смотрительница обернулась и прищёлкнула языком. Огромный рыжий кот вперевалочку обошёл группу и направился прочь от площадки. – Идите за ним.

Истомин поднял постанывающую Лизу на руки и вместе с остальными пошёл следом за котом. Хуберт тёр раскрасневшиеся от холода уши, свою шапку он где-то потерял. Ева еле ковыляла, её колготки пошли дырами и стрелами, исцарапанные колени кровоточили. Тоня с трудом переставляла ноги и чуть не плакала, уцепившись за локоть Тимура.

– Вы родственница Агнессы Русаковой? – хрипло спросила притормозившая Валя. Она, несмотря на мороз, расстегнула бесформенный пуховик, а шарф несла в руке, так что его концы подметали землю.

– Агнесса? А, писательница. Да, дальняя родственница.

– А что это было? – обернувшись, спросила Ева. – Что тащило Лизу?

– Кто знает, – пожала плечами Русакова. Она всё время осматривалась, прищурив чёрные глаза.

– В смысле? – обернулся Хуберт.

– Заповедник граничит с Чернореченской зоной отчуждения. Эти твари оттуда.

Истомин шагал чуть впереди Русаковой, замыкавшей шествие. Вдруг она обернулась и прямо на ходу прикладом огрела что-то у себя за спиной. Послышался хруст и удаляющиеся шаги.

Метрах в десяти справа несколько человек в чёрной форме сгрудились вокруг чего-то, лежащего на земле.

– Это егеря, – пояснила Русакова, кивнув высокому темноволосому мужчине, стоявшему между деревьями. Ещё двое, один совсем молоденький, другой постарше, с густыми усами-щёткой, сидели на корточках, опираясь на винтовки. – Это ваш транспорт?

Действительно, через просвет виднелся микромнибус. С радостными криками студенты, не обращая внимания на поломанные ими ветви кустов, пробежали мимо кота, оставшегося сидеть на обочине, и ввалились в открытую дверь. Истомин, всё ещё несший Лизу и почти полностью потерявший чувствительность в руках, обернулся у самого входа в микромнибус. Кот и Иоанна Русакова растворились в чаще.

Когда группа вернулась в гостиницу, совсем стемнело. При свете фонаря ребята вошли в отель, Истомин снова нёс Лизу на руках. Хотя она немного пришла в себя, идти всё равно не могла, раны на ногах продолжали кровоточить.

В небольшой гостиной у горящего камина сидели Агнесса в неизменно чёрном, Астра в светло-сером спортивном костюме и профессор Грибницкий.

– Ой, привет, – улыбнулась Астра, когда первые ребята вошли внутрь. – Как вы…

Ева, на ходу скинув сапоги и шубку, не обращая внимания на ссадины, упала на колени перед камином и протянула красные негнущиеся пальцы к огню. Истомин положил Лизу на свободный диван. Хуберт, стащив куртку и шарф, сел на подлокотник и уставился в камин. Остальные, сбрасывая одежду прямо на пол, заполнили холл.

– Что случилось? – спросила Астра, округлившимися глазами глядя на Лизу.

– Что случилось?! – хрипло выкрикнула Валя и нависла над Агнессой, тряся рукой с шарфом. – Что случилось?! Нельзя было сразу сказать?!

– Что сказать? – ошарашено спросила Агнесса.

– Что там чудовища!

– Чудовища? – растерянно переспросила Агнесса. – А, из Черноречья? Так об этом информационная служба всем рассказывает. При въезде.

– Я вызвал медиков, – сказал Арнольд, кивая на Лизу.

– Как будто в твоей книжке побывали. – Хуберт, слабо улыбнувшись, взъерошил себе волосы.

– Да, мы там твою родственницу встретили. – Тоня, тоже гревшая руки у камина, обернулась к Агнессе.

– Какую мою родственницу?

– Как её? – Тоня, морща лоб, вопросительно осматривала ребят.

– Иоанна Русакова. – Истомин устало провёл рукой по лицу. Увольнение сияло ярким светом. Как маяк.

– Вы, что, серьёзно? – Агнесса криво улыбнулась.

– А что? – Тоня снова обернулась.

– Нет у меня такой родственницы.

– А вот это кто? – Хуберт поднял с пола открытку из сувенирного набора, который Грибницкий как раз показывал Астре, когда вернулись остальные. В суматохе открытки разлетелись по полу, пока старый профессор бегал за аптечкой для Лизы.

С чёрно-белой карточки угольными глазами смотрело бледное скуластое лицо. Снежно-белые короткие волосы, бантик в петлице. Почти Агнесса.

– Это Варя Гранитова, – подал голос Грибницкий, вместе с Астрой обрабатывающий раны Лизы антисептиком. – Спорная личность. Комиссарша, заправляла здесь в Революцию.

– Но это же была она. – Арнольд взглянул на карточку и вопросительно посмотрел на Истомина.

– Правда, она, – подключилась Валя, тоже заглядывая на открытку через плечо Арнольда. Тимур, посмотрев на фото, закивал.

– Ничего не понимаю, – пробурчал Грибницкий.

– Иоанна Русакова и Варя Гранитова – это одно и то же лицо. Действительно, моя дальняя родственница. Только вряд ли вы могли её встретить.

– Это почему? – спросила Ева, грея у камина спину, пока Астра мазала её колени зелёнкой.

– Она родилась в тысяча девятисотом.

– Почти двести лет назад, – наморщил лоб Арнольд. – Как это возможно-то? Ты нас разыгрываешь?

– Делать мне больше нечего. – Агнесса забрала у Хуберта карточку и собрала остальные, рассыпавшиеся по полу.

10.

В понедельник утром Истомина и Грибницкого вызвала Тамара Александровна.

– Садитесь, – кивнула она на винтажные кресла с бордовой обивкой. – Итак, сегодня утром меня на работе встретило вот это послание. – Тамара Александровна продемонстрировала несколько скреплённых листов. – Если вкратце, эта жалоба поступила из Нового института благородных девиц.

– На что жалуются? – спросил Грибницкий, сложив руки на набалдашнике трости.

– На поведение наших студентов в Елисеевом монастыре города Растяпинска.

– А они как-то не так себя вели? – снова спросил Грибницкий.

– Здесь сказано, – Тамара Александровна просматривала письмо поверх очков, – что они вели себя крайне недостойно, пренебрегали гидом, нарушили общественный порядок, грубо попрали общепринятые правила поведения в церкви и монастырский устав, оскорбляли окружающих и затеяли ссору с педагогом, сопровождавшим группу из Института.

Тамара Александровна вопросительно посмотрела на Грибницкого. Тот лишь пожал плечами и перевёл взгляд на Истомина.

– По правде сказать, – осторожно начал Истомин, – небольшой инцидент действительно имел место, но…

– Да? – Тамара Александровна смотрела на него поверх очков.

– Наши студенты были не виноваты.

– То есть этот, как вы изволили выразиться, инцидент был спровоцирован кем-то другим?

– Можно и так сказать.

– Даниил Юрьевич, скажите прямо. Кто затеял ссору?

– Строго говоря… одна из наших студенток, но её, как вы правильно сказали, спровоцировали. – Истомин в двух словах описал ситуацию, произошедшую у раки с мощами.

– А что за «пренебрежение гидом»? – спросила Тамара Александровна.

– О, гид нам попалась та ещё, – пробормотал Грбницкий.

– Фёдор Петрович, не понимаю вашей иронии, – сухо произнесла Михайловская. – Кстати, где вы были во время.. хм.. инцидента у мощей?

– В чайной, – честно ответил Грибницкий.

– Так или иначе. – Михайловская положила письмо на стол и устало повела плечами. – Второй экземпляр кляузы направлен в Управление образования, причём к ней приложены ещё и показания гида. Так что меры принять я обязана. Вам, как кураторам, не справившимся с задачей, объявляется выговор. В Управлении мы сейчас не в чести из-за эко-амазонок, которые завалили их требованиями и протестами. Так что мне придётся ещё и лишить вас обоих премии.

– Ну что ж, – вздохнул Грибницкий. – Ничего не поделаешь.

– Кроме того, вы обязаны присутствовать на воспитательной беседе со студентами, которую проведёт Калерия Марковна, с ней я уже договорилась. Теперь следующее.

У Истомина внутри ёкнуло.

– Даниил Юрьевич, что это за несогласованная поездка в зону отчуждения? – Михайловская, сложив руки на столе, снова смотрела на него поверх очков.

– Это было желание студентов, – промямлил Истомин, потирая вспотевшие ладони.

– Послушайте. – Тамара Александровна откинулась на спинку кресла и сняла очки. – Если мы будем потакать всем желаниям наших студентов, то какой смысл устанавливать правила? Вы в курсе, что девочка в госпитале?

– Как она? – встрял Грибницкий.

– Жить будет, но вот танцевать… – Михайловская складывала и раскладывала дужки очков. – На восстановление потребуется время. Так как Лиза стипендиатка, а происшествие случилось во время школьной экскурсии, оплачивать её лечение придётся из фонда Гимназии. И знаете, что самое интересное?

– Что? – спросил Грибницкий вместо Истомина, у которого язык прилип к нёбу.

– Сегодня звонили из следственной группы. Ваши показания не подтверждаются. – Михайловская внимательно посмотрела на Истомина.

– Как это? – снова пришёл на выручку Грибницкий.

– В Чернореченском заповеднике вообще нет егерей. Территорию патрулируют дроны.

– Но… – выдавил Истомин.

– Вот и мне непонятно. Если бы кто-то один на них указал, но целая группа…

В этот момент засигналил стационарный коммуникатор. Тамара Александровна кивнула на дверь и приняла вызов.

– За проделки студентов вне школы всё равно отвечают учителя, – сказал Грибницкий Истомину, когда они вышли из директорского кабинета.

Истомин уже собрался отправиться на лекцию к седьмому курсу, когда из-за угла на него налетела Магдалена Оскаровна Третьякова.

– Ох, простите, – запыхавшись, пробормотала она. – Тамара Александровна у себя?

– У себя, – кивнул Грибницкий. – Что-то случилось?

– Ох, это чепе! – Третьякова, не обращая внимания на вопросы Грибницкого и удивлённый возглас секретарши, без стука ворвалась в кабинет директора.

Грибницкий вопросительно посмотрел на Истомина, тот только пожал плечами. Через несколько секунд из кабинета выбежала Третьякова, что-то сбивчиво объясняющая и размахивающая руками, за ней вышла Михайловская. Третьякова, не дожидаясь, пока директор её догонит, убежала на несколько шагов вперёд.

– Идёмте же! – с истерической ноткой воскликнула она.

– Я иду, – раздражённо произнесла Михайловская. – Поймите, я уже не могу бегать так, как вы. Возраст, знаете ли.

Истомин взял Тамару Александровну под руку, и идти ей стало легче.

– Что произошло? – громко спросил Грибницкий, которому спешка тоже давалась непросто.

– Наш фонтан, – прокричала Третьякова, оборачиваясь. – Кто-то его испортил!

Когда процессия добралась до фонтана, установленного в небольшом крытом зимнем садике прямо за корпусами, вокруг уже собралась толпа студентов и преподавателей, снимавших происходящее на видео. Правда, близко никто не подходил, а некоторые прикрывали лица.

По словам Третьяковой, фонтан испортили, но это было мягко сказано. Вода в приобрела бурый оттенок, чаша и небольшой бассейн белого мрамора покрылись грязными разводами. Вокруг распространялся гнилостно-фекальный запах, от которого щипало глаза и сдавливало горло.

Перед Тамарой Александровной толпа расступилась.

– Ученикам и преподавателям, я полагаю, стоит отправиться на занятия, – твёрдо сказала она. Когда Михайловская что-то произносила таким звенящим тоном, никто не решался ей перечить.

Через полминуты в зимнем садике осталась только она, завхоз Пал Палыч, Третьякова и Тяпкина-старшая.

– Теперь ещё и это, – тяжело вздохнула Тамара Александровна, опускаясь на скамейку у фонтана.

– Ничего страшного, я думаю. – Пал Палыч поскрёб лысину. – Как в тот раз, со шкафчиком. Тогда была просто краска.

– Просто краска, просто игрушки из шуточного магазина, просто потакание капризам студентов, – вздохнула Михайловская. – Как всё просто.

Пал Палыч развернулся и исчез, через минуту фонтан перестал работать, грязная вода стекла, оставив узоры разводов и склизкие бесформенные вонючие комки.

– Эко-амазонки, – уверенно сказала Третьякова. – Больше некому. Никто из студентов не посмел бы.

– Добрались-таки. – Тамара Александровна с досадой хлопнула себя по колену. – А я всё думала, почему в их протестах ни слова о фонтане. Пруд, бассейн. Вот они, значит, как решили его достать. Диверсия. И ведь ничего не докажешь.

– Как это – не докажешь? – Третьякова подняла брови. – А как же камеры?

Просмотр записей камер наблюдения в комнате охраны ничего не дал. Вода позеленела на перемене, когда у фонтана толпились студенты. Идентифицировать того, устроил диверсию, не получилось.

– Впрочем, одно мы узнали, – сказала Тамара Александровна, откидываясь на спинку кресла в комнате охраны. – Никого из посторонних у фонтана не было. Значит, как ни прискорбно, это сделал кто-то из студентов. Впрочем, как и в раздевалке и душевой.

Михайловская, Третьякова и Тяпкина-старшая вышли из комнаты охраны и направились к Профессорской. Решено было зафиксировать имена тех, кто во время диверсии находился у фонтана. Хотя то же было сделано после происшествий в спортивном павильоне.

– Надо будет сравнить списки. И это значит, кто-то из студентов поддерживает эко-амазонок, не иначе, – многозначительно проговорила Тяпкина-старшая. – Ох уж это свободомыслие.

У Профессорской их встретил Истомин.

– Что ещё? – спросила Михайловская со вздохом.

– Наверное, вам лучше самим посмотреть, – сказал Истомин и предложил Тамаре Александровне руку.

Вместе с Третьяковой и Тяпкиной-старшей они пересекли задний двор и вошли в физкультурное отделение, один из корпусов которого отводился под бассейн. В холле толпились и галдели студенты десятого курса, некоторые выглядели обеспокоенными, другие получали от происходящего откровенное удовольствие. Когда вошли Истомин и Михайловская, все притихли.

Истомин провёл Тамару Александровну через раздевалки к чаше бассейна. Обычно прозрачная лазурная вода выглядела мутно, дна видно не было, а на поверхности что-то плавало.

– Это ещё что? – громко произнесла Третьякова, опускаясь на корточки у края чаши. Её узкая тёмная юбка обтянула ноги, когда она наклонилась к воде, край белой строгой блузки вылез из-под пояса.

– Не советовал бы вам приближаться, – сказал Истомин и вынул что-то из кармана. В белый платок оказались завёрнуты насекомые. – Водяные жуки, личинки и черви.

Третьякова вскрикнула и вскочила на ноги. Движение оказалось слишком резким, каблук подвернулся, и она с криком упала в воду, подняв огромный веер бурых брызг. Михайловская и Тяпикина-старшая инстинктивно отшатнулись от всплеска.

Истомину пришлось спрыгнуть в воду, чтобы помочь Третьяковой выбраться. Одежда обоих промокла, покрылась пятнами и кишела насекомыми. Третьякова, взвизгивая, пыталась вытряхнуть жучков из волос. Из-за двери выглядывали студенты, Тяпкина-старшая вышла в раздевалку и громко их отчитывала.

– И когда вы это обнаружили? – спросила Михайловская у Истомина.

– Несколько минут назад, когда пришёл сюда от фонтана.

– Это первое занятие сегодня?

– Да, – кивнул Истомин, пытаясь стряхнуть насекомых с рук. Штрафную лекцию ему разрешили пропустить, так что из бассейна он сразу отправился в душевую. Его преследовало ощущение, что по одежде, телу и волосам ползают черви и личинки. Когда он только зашёл в бассейн, сразу накатила волна отвращения, и дело было не столько в мелких тварях, сколько в осознании того, что кто-то намеренно изгадил его рабочее место. Вместе с мутной водой его окатило ощущение осквернённости. И сколько он ни намыливался в душе, брезгливость не проходила, будто грязь въелась в кожу.

Остаток дня прошёл без происшествий, учащиеся вели себя культурно и вежливо, так что совершённая утром кем-то из них пакость казалась просто глупой шуткой. Однако вечером, когда он вошёл в тренировочный зал школы Шеня, сразу наткнулся на мраморно-равнодушную Русакову. Агнесса даже не показала, что заметила его появление. Лишь коротко кивнула, когда их снова поставили в пару.

Сутью основного упражнения тренировки была защита партнёра. Истомин и Агнесса стояли спиной к спине. Напротив каждого из них находился противник с шестом, задачей которого было достать того, кто за спиной. Ну а партнёры не должны были этого допустить.

Пары кружили так больше часа, и Истомин не мог упрекнуть Агнессу в невыполнении своей задачи – шест её противницы не коснулся его ни разу. Однако когда тренировка закончилась, Агнесса неприязненно посмотрела Истомина. Вслух она ничего не сказала, но по тому, как она потирала плечи и рёбра, Истомин понял, что он со своей задачей не справился.

11.

Утро следующего дня начиналось с занятия десятого курса. Бассейн закрыли на чистку, и студенты играли в волейбол в большом зале павильона. Истомин, хотя и отчаянно противился сам себе, но не мог не высматривать Агнессу. Заметив фиолетово-чёрные синяки на бледных предплечьях, быстро отвёл глаза.

Всю предыдущую ночь в его мысли то и дело проникала Агнесса, следом появлялось жгучее чувство стыда за удары, которые он пропустил. Она же тощая, в чём только душа держится. И ей, наверное, было больно – шест жёсткий, а противник лупил совсем не слабо.

Агнесса, как обычно, не проявляла никаких признаков недовольства. Постороннему человеку могло бы показаться, что они с Истоминым и вовсе незнакомы.

Когда занятие закончилось и студенты покидали зал, Истомин сделал движение к Агнессе, но тут же себя остановил. Что он мог ей сказать? Принести извинения? Чтобы в ответ получить холодный пронизывающий взгляд?

Когда студенты разошлись, и Истомин остался в тренерской один, стало вообще тоскливо. Злило то, что он совершенно не представлял, как вести себя дальше. Он не понимал, почему Агнесса так часто вторгается в его мысли. Обычная же студентка. По меркам Гимназии.

С одной стороны, было неплохо отвлечься от постоянных раздумий о прошлом месте работы, о случившейся там истории, о том, почему Вика никак не могла остепениться. С другой, поменять эти метания на непрекращающиеся размышления о студентке, которая, судя по всему, и за человека-то его не считала.

Истомин открыл шкаф, чтобы убрать форму, и остолбенел. На полке лежала голова Агнессы Русаковой. Забыв, как дышать, Истомин попятился и с треском врезался в стол. Закрыл глаза. Открыл. Точно, голова. Бледное лицо, закрытые глаза с синюшными веками, такие же губы, белые волосы, зачёсанные назад. Длинная шея – и пустота. Чуть приблизившись к лицу, Истомин рассмотрел даже тёмные ресницы (почему они у неё вообще тёмные?) и белые (белые!) волосинки тонких бровей, которые обычно совсем незаметны.

– Даниил Юрьевич?

Истомин мигом захлопнул шкаф и обернулся. Знакомый спокойный холодный голос. Ничего не выражающее бледное лицо и отстранённый взгляд.

– Да? – пробулькал Истомин.

Оказывается, он не запер дверь тренерской. Хорошо хоть рассуждал не вслух.

– Вы в порядке? – без какой-либо интонации спросила Агнесса. Живая и здоровая. Или это андроид? Или он сошёл с ума?

Истомин только слабо кивнул.

– Меня попросили вас найти. С Виктором Семёновичем неприятность, нужна помощь.

– С кем? – не понял Истомин.

– С Мозговым. – Отстраненный взгляд как бы в глаза, но в то же время сквозь Истомина. Хорошо, если она не может смотреть сквозь стенки шкафа.

Истомин даже не помнил, что Мозгова звали Виктором Семёновичем. Или не знал. Для него, как и для большинства студентов и преподавателей, это был просто Мозг. А ведь они жили в одном доме.

– Да. Иду. Сейчас.

Агнесса молча ждала, пока Истомин отлипнет от шкафа, и не давала возможности ещё раз заглянуть туда, чтобы удостовериться, что голова ему не померещилась. Кое-как он сделал пару шагов и вышел из тренерской вслед за Агнессой. Вместе они направились к корпусам. Нужно было срочно отвлечься.

– А что с ним? В смысле – с Мозговым.

– Не знаю, – ровно ответила Агнесса, глядя вдаль. – Странно себя ведёт.

– А причём здесь я?

– Калерия Марковна боится, что они с ним не справятся.

– Послушайте, я хотел…

– Не стоит. – Сказано всё тем же спокойным тоном, без поворота головы и даже без взгляда. Как будто он вообще не стоит внимания, и его присутствие – что-то вроде детали пейзажа. Есть – пусть будет. Исчезнет – никто не заметит.

На третьем этаже правого крыла было не протолкнуться. Со стороны могло показаться, что приподнятое настроение студентов связано с каким-нибудь радостным событием – все весело переговаривались, смеялись и показывали друг другу видео на коммуникаторах.

Появление Истомина и Агнессы осталось незамеченным. Агнесса молча двинулась сквозь толпу студентов, которую безуспешно пыталась разогнать Третьякова. У зала скульптуры их встретила Тяпкина-старшая.

– Наконец-то, Даниил Юрьевич, – с облегчением вздохнула она. – Спасибо, Агнесса, вы можете идти.

Агнесса повернулась и спустя мгновение исчезла в толпе. Истомин проследовал за Тяпкиной в зал скульптуры.

– Вот, полюбуйтесь, – кивнула она на человека, лежащего без штанов в рвотной луже посреди осколков полипластиковых и гипсовых фигур, подставок, грязных тряпок, каких-то обломков.

– Наш, с позволения сказать, коллега пришёл на своё занятие, как говорят студенты, сильно шатаясь, накричал на них, потом разнёс кабинет. Если хотите, можете попросить студентов показать вам видео, думаю, они не откажут. – Тяпкина выглядела разъярённой. – Может, вам удастся привести его в чувство? – Тяпкина сцепила руки, так что пальцы хрустнули. – Понимаете, оставлять его здесь нельзя, а вызывать «скорую»… лишняя огласка…

– Когда же он успел? – пробормотал Истомин.

– Что, простите?

– Не могу понять, когда он успел так набраться. А главное, где. Я же видел его сегодня утром, он был в полном порядке.

– Да, хороший вопрос. Так вы попытаетесь привести вашего друга в чувство?

Истомин попытался, но на все действия Мозгов только брыкался и мычал что-то нечленораздельное. Так что Тяпкиной всё-таки пришлось вызвать «скорую».

Когда бригада везла Мозгова на каталке через толпу хихикающих студентов, Истомин шёл следом. Случайно он заметил Агнессу, которая, стоя у стены, отрешённо наблюдала за тем, как медики пробираются к выходу. К ней, улыбаясь, наклонился парень со старшего курса театрального факультета, имени которого Истомин не помнил. Истомин вдруг подумал, что они отлично смотрятся вместе. Смотрелись бы. Если бы Агнесса проявила хоть какие-то эмоции. Если бы в облике этого красавца не сквозило что-то неприятное. Истомина вдруг передёрнуло. Он был занят явно неподобающими мыслями.

Краем глаза Истомин разглядел видео, которое студенты перебрасывали друг другу через коммуникаторы. На видео Мозгов, уже без штанов, что-то кричал, шатался, а потом снёс несколько стоек в скульптурном зале и рухнул на пол.

– Блин, он разбил моего коня, – икая от смеха, сказала девушка с татуировкой на щеке. – Хотя это так потрясно, что и не жалко.

Истомин быстро вышел на улицу, почти бегом добрался до павильона и влетел в тренерскую, заперев за собой дверь. Пару раз глубоко вдохнув, приоткрыл дверь шкафа. И ничего не увидел. Открыл полностью – полка оказалась пуста. Голова Агнессы исчезла.

Вечером Истомину пришлось отдежурить смену Мозгова в студенческом общежитии. Он очень надеялся, что Соня и Дина не почтят его визитом, и получится проверить хотя бы несколько эссе. Надежды не оправдались – девочки ввалились в вахтенную без стука и сразу уселись на диван.

– Как вам это? – со смехом спросила Дина, швырнув Истомину очередной сборник статей Правдоруба. – Грязища в фонтане, опарыши в бассейне, и бухой препод. Круто!

Истомин хмуро посмотрел на девочку. Даже держать этот пасквиль в руках было противно.

Дина расплылась в широченной улыбке, так что стал виден разрезанный язык.

– Вы читайте, а мы пока покурим. Сонька, пошли.

Девочки поднялись и отправились на площадку за дверью пожарного выхода.

– Курить запрещено, – вяло сказал им вслед Истомин, всё-таки развернувший журнал.

Фото разводов в фонтане пропустил, обратив внимание только на статью, где Правдоруб потешался над администрацией Гимназии и обещал отправить сувенирные фото в рамочках в штаб эко-амазонок.

Статью о бассейне Истомин прочитал внимательнее, но опасения по поводу упоминания его имени не подтвердились, хотя Правдоруб довольно грубо прошёлся по Федотову, назвав его «тупым увальнем, неспособным поддерживать порядок». Затем автор рассуждал о том, зачем нужен бассейн в Гимназии, если «ответственные лица» не в состоянии за ним следить, и не лучше ли «прислушаться к голосу разума и отказаться от этого излишества».

Фотографии и едкие комментарии по поводу Мозгова и его появления в пьяном виде Истомин хотел пропустить. Но потом, вспомнив о своей утренней встрече с ещё трезвым Мозгом, всё же прочитал статью. Но автор никак не объяснял несостыковку, а только лишь язвил по поводу «принципов отбора преподавателей в Гимназию» и «куда смотрит Родительский комитет».

Гимназии явно грозило официальное расследование Управления образования.

При мысли об этом внутренности скрутило в узел. Однажды Истомин уже оказался объектом такого расследования и по опыту знал, что «чёрная метка» на досье может грозить чем угодно, начиная от потери работы и вплоть до пожизненного лишения лицензии или даже уголовного наказания.

В прошлый раз Истомину очень повезло, теперь же вроде бы ничего не грозило, и даже в пасквиле его не упомянули. Однако осознание того, что вызов на «беседу» обязательно поступит, вызывало тошноту. Ведь непременно станет известно, что одно расследование уже проходило, и тогда он числился не свидетелем (как он надеялся, будет в этот раз), а подозреваемым.

Хорошо ещё, про голову в шкафу тренерской никто не знает. По крайней мере, очень хотелось в это верить. Хотя кто-то же её туда положил. Если всё это вообще происходило в реальности, а не стало галлюцинацией от измотанных нервов.

– Эй, вам плохо? – из мутной пелены выплыло лицо Сони с хлопающими ресницами и бирюзовыми глазами.

– Всё нормально, – соврал Истомин, откладывая журнал.

– День тяжёлый? – ухмыльнулась Дина, с ногами залезая на диван.

– Точно. – Тошнота не проходила. – Думаю, вам пора идти. Отбой через пять минут.

– Ну и скука.

Девочки слезли с дивана. Уже в дверях Дина обернулась и со смешком спросила:

– Как думаете, эти личинки съедобные?

Соня ткнула подругу в бок, и та засмеялась в голос:

– Наверное, уж получше пищевых брикетов.

12.

За десять дней до Нового года начались каникулы. Расследование Управления образования, связанное с публикациями Праводоруба, постоянное присутствие в Гимназии Инспекторов, вызовы для «бесед» – всё это срывало учебный процесс, добавляя суеты к общей тревожной обстановке.

Дурного настроения и нервозности добавляли журналисты, дежурившие у ворот школы и смакующие детали скандалов. Руководство поначалу вроде бы сумело замять детали происшествий в душевой и раздевалке, но теперь всё всплыло, и репортёры гонялись за мерзкими подробностями. Федотов полностью расклеился и взял отпуск, а Истомин, устав от преследования репортёров, проводил дни в тренерской, выходя только для занятий.

К концу месяца работы сильно прибавилось – предстояло проверить внушительную стопку итоговых эссе. В его старой школе (как и в большинстве традиционных учебных заведений) валеология считалась дисциплиной по выбору, но в «Скандерии» существовало правило о всестороннем развитии личности, так что со сменой статуса педагога дополнительного образования на «предметника» Истомин получил увеличение как дохода, так и нагрузки.

За полгода он натренировался писать лишь печатными буквами, пропись так и осталась для него магическим действом, доступным лишь избранным. А таких избранных в Гимназии было полно.

Каллиграфический почерк Агнессы Русаковой с петельками и завитками вообще пришлось сфотографировать и загрузить в программу, которая перевела эссе в обычный печатный текст. Так и не придумав ни одного толкового замечания к работе, Истомин вывел десятку.

А некоторые почерки даже программа не смогла разобрать. Когда перед глазами поплыли разноцветные ленты, Истомин отложил стопку писанины и посмотрел на часы. Кажется, новогодний концерт уже должен завершиться, но из окна тренерской всё ещё виднелись разноцветные лучи, направленные от школьного сада в небо. Засигналил коммуникатор – звонила мама.

– Да? – Истомин приготовился натянуть радостно-возбуждённый тон.

– Что у вас там происходит? – с ходу обеспокоенно спросила мама.

– Где? – не понял сын.

– Что это за история с расчленёнкой на балу? Что это за ужас? С тобой всё хорошо?

– Со мной всё хорошо, – пробормотал Истомин. Ему никак не удавалось перестроиться и уловить суть разговора.

– Это, что, чья-то шутка?

– Наверное.

– Тоже мне, шутники. Когда тебя ждать?

– Как договаривались. Мне надо идти. – Пришлось соврать, чтобы хоть как-то разобраться в навалившемся сумбуре.

– Идти надо. Хоть бы раз с матерью нормально поговорил. – На этом мама отключилась.

В сознании маячило слово «расчленёнка». Мелькнула голова Русаковой в шкафу, тут же вспотели ладони. Только не это. Выйдя в Сеть, Истомин мгновенно обнаружил причину маминых расспросов. Ролик под названием «Гимназия самоубийц» мелькал во всех заголовках.

Запустив первое попавшееся видео, Истомин увидел на экране главный зал Гимназии. Ведущая новогоднего бала, куколка по имени Моника, в узком красном платье с вырезом по ноге, белозубо улыбаясь алыми губами, сыпала со сцены банальностями.

Нажав на паузу, Истомин снова посмотрел в окно. В середине декабря, когда выпало достаточно снега для лыжных занятий, он вывел девятый курс на поле. Бег на лыжах, даже по такому небольшому кругу, да ещё с заездом и спуском с пологой горки, мало кому давался хорошо, так что приходилось проявлять максимум снисхождения и вытаскивать студентов из сугробов, куда они падали каждые пять минут.

Одна из девочек с театрального факультета всё морщилась и никак не могла обрести равновесие, а потом со слезами плюхнулась в снег, сбросила лыжи и стянула ботинки. По её вязаным носкам расползались бурые пятна. Самый шустрый мальчишка прямо на лыжах побежал за школьным врачом, а Истомин присел, чтобы помочь ревущей девочке снять носки. И тут прямо над его ухом кто-то самодовольно хихикнул. Пострадавшая девочка вскочила и, перепрыгнув через ошарашенного педагога, вцепилась в лицо другой студентке, и они вместе повалились в снег. Расцепить визжащий комок когтей, волос и зубов оказалось непросто. Наконец Истомин оттащил пострадавшую. Радостной хохотушкой оказалась Моника.

– Это ты сделала! – вопила та, чьи стопы оставляли на снегу алые следы. – Это всё из-за концерта! Потому что меня выбрали его вести!

– Да пошла ты, – скривившись, проговорила Моника, поправляя белокурые локоны. А потом надменно улыбнулась: – Хотя далеко ты теперь не уйдёшь.

Второй раз им не дали сцепиться другие студенты и Истомин.

После занятия он пришёл на поле и лопатой, которую взял у завхоза, забросал снегом алые контуры следов.

И теперь Моника, светящаяся и напомаженная, вела новогодний концерт. Добилась-таки своего, устранила конкурентку.

Истомин снова запустил видео. Моника объявила «небольшое видео об истории школьных балов, снятое студентами с театрального факультета» и исчезла во тьме.

С разных сторон повалил фиолетовый дым, и из-за левой портьеры на сцене показалась рука. Потом вторая. Некто, медленно, цепляясь за пол, выползал на сцену. Совсем молодой блондинистый парень в чёрной водолазке. Подтягиваясь на локтях, в полной тишине, он наконец показался до пояса, и…

В зале кто-то истошно завизжал. От парня осталась лишь половина, вместо ног мокрой, пропитанной кровью тряпкой, тянулась водолазка, оставляя на полу алую дорожку.

С противоположной стороны ползла девушка. Она появилась чуть позже, её не сразу заметили. Камера, снимавшая крупным планом парня, метнулась вправо. В такой же чёрной водолазке, оставляя за собой такой же багровый след, на сцену выползла половина блондинки. Под вопли из зала двое, подтягиваясь на окровавленных руках, отчаянно стремились друг к другу.

Раздался хлопок, в зале включился свет. Сцена оказалась пустой. Только тяжёлые портьеры тёмно-зелёного занавеса и белый экран за ними. Зал на мгновение затих, потом взорвался оглушительным шумом, камера заметалась, выхватывая то взъерошенных нарядных студентов, то родителей с перекошенными лицами, то кричащих педагогов, то журналистов, ломившихся к сцене с микрофонами.

Из комментариев под видео Истомин узнал, что это была голограмма, запущенная кем-то вместо ролика. Арнольд Степной и некий Викент Левиафан, подготовившие фильм, который так и не показали, негодовали и обещали «найти вандала и самого его расчленить».

Истомин отложил коммуникатор и снова посмотрел в окно, где раскачивающиеся лучи цветных прожекторов всё ещё подсвечивали тёмное зимнее небо. Хотелось оказаться как можно дальше от этого места.

В этом году всё внимание прессы было отдано разразившимся скандалам, а некоторые студенты, которые раньше начинали подготовку к балу чуть ли не с сентября, в этот раз предпочли вообще исчезнуть из города.

Оставшиеся студенты с удовольствием раздавали интервью всем появлявшимся вблизи Гимназии репортёрам, снимались в фотоссесиях и высказывали «собственные предположения», одно отвратительнее другого.

Те, кто ещё не успел прославиться, сами напрашивались на встречи с журналистами, приобретая известность путём поливания грязью Гимназии. Те, кому и это не удавалось, выплёскивали своё «творчество» в социальные сети. Особо креативные даже устроили соревнование – они выкладывали в сети посты и следили, кто наберёт больше лайков. Выиграла девочка с театрального факультета, написавшая о трупах, замурованных в фундамент школы. Она сумела состряпать в графическом редакторе вполне правдоподобный коллаж с костями, торчащими из трещин, так что её пост попал на телевидение, а количество подписчиков возросло в тысячу раз.

Эти «инфоповоды» регулярно приходилось опровергать, чем постоянно занимались Тамара Александровна, Третьякова, Грибницкий и Москвина-Котова.

Инспекторы улучшению ситуации не способствовали. Вычислить Правдоруба не удалось, и они лишь добавляли общему хаосу ещё большей сумятицы.

Дело Истомина, разумеется, всплыло, и ему пришлось почти час объяснять даме-инспектору и Тамаре Александровне, как и почему он был оправдан. Ещё час ушёл на доказательства его непричастности к появлению опарышей в бассейне и вопросы о Мозгове, которого отстранили от занятий до конца расследования.

Двадцать третьего декабря у гимназии снова устроили пикет эко-амазонки. Журналисты старались слепить красочный репортаж, однако никто из преподавателей комментариев не дал (это было запрещено под угрозой увольнения с «чёрной меткой»). Занятия к тому времени уже закончились, студенты разъехались, и дамы с плакатами и громкоговорителями, проведя полчаса на морозе, рассосались сами собой.

Истомин должен был уехать домой на следующий день. Он пришёл в Гимназию, чтобы оформить документы и проверить состояние бассейна, который отчистили, но водой решили пока не заполнять. Подписав форму ознакомления с заключением комиссии о безопасности чаши, Истомин зашёл в тренерскую.

На столе лежал свёрток. Рассмотрев на нём своё имя, Истомин сразу догадался, что это такое, и по спине пробежал холодок. В прошлый раз за такие подарки от студентов ему пришлось отчитываться перед Инспекторами.

Опять вспомнилась голова в шкафу, который теперь Истомин проверял по десять раз на дню и даже подумывал установить на створки замок.

Первым желанием было выбросить подарок, чтобы его никто не нашёл. Впрочем, нельзя утверждать, что о нём никто до сих пор не знал. Спрятав свёрток в спортивную сумку, Истомин отправился домой.

Проходя мимо дома, где жили Тяпкины, он в который раз услышал крики. Это повторялось регулярно, о напряжённых отношениях двух Тяпкиных знали абсолютно все, начиная от соседей и заканчивая студентами младших ступеней.

Истомин прибавил шаг, чтобы побыстрее пройти мимо коттеджа. Недалеко от корпуса, где находилась его квартира, Истомин заметил знакомую фигуру. Даже сквозь метель он узнал Мозгова, который брёл по дорожке, таща за собой чемодан на колесиках.

– Привет, – поздоровался Истомин.

Мозгов хмуро кивнул в ответ. Повисла пауза.

– Домой на каникулы? – спросил Истомин, разглядывая бесконечно уставшего Мозгова

– Да, – сипло ответил Мозг. – Эти «беседы» доконали.

– Заключение уже есть?

– Пока нет. Обещали после каникул.

Истомин хотел поддержать Мозгова, сказав, что в своё время ему тоже пришлось понервничать, ожидая заключения Комиссии, но передумал. Невозможной удачей казался тот факт, что его история до сих пор не появилась ни в газетах, ни на телевидении. Даже Правдоруб о ней не написал.

– Ты здесь останешься? – спросил Мозгов после паузы.

– Нет, я уезжаю завтра утром.

– Ну… тогда пока.

– До свидания. С наступающим.

Мозгов коротко кивнул и побрёл дальше. Истомин вошёл в подъезд и проверил почтовый ящик, откуда выпала кипа поздравительных открыток. Если студенты с лёгкостью могут узнать адрес преподавателя, то нет ничего странного в осведомлённости Правдоруба.

Истомин быстро собрал разлетевшиеся пёстрые открытки и запихнул их в сумку, оглядевшись по сторонам. Очень не хотелось, чтобы поползли хоть какие-то толки, а в сложившихся обстоятельствах любая мелочь могла поднять волну.

Тёплое и пасмурное утро следующего дня заволокло улицы густым сизым туманом. Выпавший накануне снег таял, оставляя на дорожках грязные лужи. Истомин вышел рано. Он специально выбрал утренний поезд, чтобы иметь как можно меньше шансов столкнуться с кем-то перед отъездом. Туман, покрывший квартал так, что в нём терялась даже вытянутая рука, оказался очень кстати.

До вокзала Истомин добрался удачно, а вот на платформе заметил знакомые силуэты. Пришлось скрыться за колонной, чтобы студенты его не заметили. Совсем не хотелось принимать лицемерно-радостные поздравления и отвечать такими же приклеенными улыбками.

Сев в поезд, он всё ещё нервничал, но никого из знакомых в вагоне не наблюдалось, так что можно было расслабиться. Народу набралось довольно много, как обычно перед праздниками. Истомин специально выбрал место в конце вагона у окна, чтобы никого не было напротив. Мужчина, занявший соседнее кресло, уснул, как только поезд тронулся.

Выбирая место, Истомин думал не только о нежелательных встречах, но также о том, чем собирался заняться в дороге. Не хотелось, чтобы люди, пусть даже незнакомые, видели, как он читает жёлтую прессу и просматривает ролики в Сети. Чтобы быть в курсе распространяемых слухов и истерии по поводу скандалов в одной из лучших школ станы, Истомин завёл специальный аккаунт и подписался на всю периодику и на несколько видеоканалов.

Одна из полученных по подписке статей обвиняла Мозгова в систематическом пьянстве и в красках описывала его мрачные перспективы после «неминуемого увольнения». Истомин поморщился. Даже проводившим расследование Инспекторам было ясно, что кто-то просто подмешал какую-то гадость в кофе Мозгова. И тому были свидетели. Многие видели совершенно адекватного Мозга за час до происшествия, а Грибницкий, как выяснилось, разговаривал с ним за десять минут до занятия, на котором и случился сдвиг.

Так что Мозгову, скорее всего, грозил только выговор, а возможно, и совсем ничего. По совести, именно он был пострадавшей стороной, однако эпизоды, которые расследуются Инспекцией, нельзя списать на случайность, а перевести обвиняемого в разряд пострадавших – это уже слишком.

В других газетах тоже ничего нового не предлагалось. Внимание Истомина привлекла лишь одна статья, где фигурировало интервью со студентами, проиллюстрированное их фотографиями. С одной из картинок на читателей смотрело красивое лицо с правильными чертами и приятной, хотя совершенно механической улыбкой. Из статьи Истомин узнал, что этого парня звали Викентом Левиафаном, он снялся в нескольких сериалах и подрабатывал моделью. Именно его Истомин видел рядом с Агнессой, когда Мозгова увозили медики.

Левиафан в интервью рассказывал гадости о Тяпкиной-младшей. В ход пошло всё – от вульгарных нарядов до слухов о её романах не только с педагогами, но даже со студентами. Истомина, который и сам её недолюбливал, затошнило. Журналисты пообщались и с Самсоном Бурливиным, художником с одиннадцатой ступени, который тоже отзывался о Тяпкиной весьма нелестно и как бы удивлённо рассуждал о преподавательских нравах Гимназии.

Истомин припомнил статью и видео самого Бурливина, где тот был запечатлён с девочкой-куколкой Моникой, и ему стало ещё противнее.

Вспомнив случайно подслушанные разговоры девочек в общежитии, Истомин закрыл планшет. Те, кто сам недавно был мишенью насмешек и сальных шуток, теперь топили оказавшихся на их месте. Бурливин наверняка понимал, насколько неприятно такое внимание, но из кожи лез, чтобы смешать с грязью Тяпкину-младшую.

Лариса Тяпкина Истомину не нравилась. Она не отличалась ни сообразительностью, ни даже элементарной вежливостью. Казалось, все её действия направлены на то, чтобы как можно больше насолить матери, чересчур закрутившей гайки. Но таких потоков грязи она не заслуживала.

Тем временем за окном в пасмурном зимнем тумане появились трубы завода «ПаРус». Серые стены, из-за которых виднелись крыши корпусов, удивительно гармонировали с сырой хмурой оттепелью. Вслед за заводом замелькал РП-8. Разноцветные невысокие дома казались грязноватыми, голые ветви деревьев усиливали гнетущее впечатление.

Поезд мягко остановился у вокзала. Выйдя из вагона, Истомин сразу увидел фигуру матери, которая отпросилась с работы, чтобы его встретить. Всю дорогу до дома Истомин успокаивал Марию Степановну, обещая, что Гимназию не закроют, и что он и дальше будет помогать оплачивать обучение Вики.

Эстакад с магнитными покрытиями в РП-8 не было, и машины катились по старинке – на резиновых шинах. Истомин уже привык к быстрому метро и омнибусам, летящим по эстакадам с огромной скоростью, так что езда в старомодном такси с остановками на светофорах казалась очень медленной.

– Мне ведь ещё нужно вернуться в школу, – вдруг сказала Мария Степановна. – Но это ненадолго. У нас сегодня гость, из спонсоров, так что всем нужно быть на приёме. Поэтому завезём тебя домой, и я поеду на работу.

– Может, я составлю тебе компанию?

– Ты уверен… – Мария Степановна замялась. – Уверен, что тебе стоит туда идти?

Это была та самая школа, в которой Истомин учился, потом преподавал, а затем чуть не был с позором уволен.

В конце концов, это своеобразный вызов. Стоило посетить это памятное место, чтобы раз и навсегда с ним потом расстаться.

Торжественный приём спонсора решили провести на улице, для чего в небольшом внутреннем дворике установили низкую сцену, безвкусно украшенную разноцветными воздушными шариками. Спонсор собирался с помпой передать школе два новеньких омнибуса, чтобы дети из отдалённых маленьких посёлков, где не было школ, могли с удобством добираться на занятия.

Слух выхватил знакомую фамилию, произнесённую родителями школьников. Из разговора Истомин узнал, что меценатом, заботящимся о детях, оказался Глеб Ильич Русаков. Первым желанием было как можно быстрее убраться подальше от школы, но, вспомнив об обещании дождаться маму, о своём намерении примириться с этим местом и о вещах в учительской, Истомин остался.

Время от времени попадались знакомые лица, по большей части бывшие коллеги, которые останавливались и спрашивали, как ему работается на новом месте. Узнавали его и некоторые ученики, они радостно подбегали, здоровались и заговаривали по-дружески.

Откуда-то появилась Вика. Дочка, которую она вела за руку, увидев Истомина, вырвалась, радостно взвизгнула и бросилась ему на шею.

– Уже приехал? Мне мама сказала. – Вика чмокнула брата в щёку, оставив липкий след от помады.

– Да, прямо с поезда сюда. – Истомин, пытаясь оттереть «чмок», только размазал его по щеке. Как обычно, его кольнула мысль, что Вика в своём коротеньком пальто, слишком узком для её фигуры, и в ботфортах выглядела вульгарно. Они не виделись полгода, за это время воспоминания о любви сестры к пышным причёскам, вычурной бижутерии и чересчур яркой косметике стёрлись, и теперь её «боевой раскрас» почти заставлял Истомина отворачиваться.

– Как дела-то? – Викин голос врезался в несбывшиеся мечты о светлом будущем.

– Нормально. Давай дома поговорим. – Истомин спустил племянницу, которую держал на руках, на землю, и она тут же убежала к подружкам. – Много народу пришло.

– А то, – хмыкнула Вика. – Сам господин Русаков. А ведь его дочь учится в вашей школе?

– Гимназии, – машинально поправил Истомин.

– Ну я так и сказала.

– Да, учится, – сухо произнёс Истомин, глядя в сторону и надеясь, что уж сюда-то Агнесса не приехала, и хотя бы здесь ему не придётся холодеть под её рентгеновским взглядом.

– И как она?

– Такая же, как и остальные. – Истомин отчётливо почувствовал, что сказал неправду.

На платформу поднялась директор школы, и зрители зааплодировали. Истомину внезапно захотелось обнять директрису, которая полгода назад буквально сотворила чудо, избавив его от позорного увольнения.

Директор закончила говорить банальности и уступила место Глебу Русакову. Истомин никогда раньше не видел этого человека вживую. Русаков оказался высоким светловолосым мужчиной, выглядел он чуть моложе своих лет, обладал прекрасными манерами и отлично поставленным приятным голосом. Издалека как следует рассмотреть черты лица не получалось, но, по рассказам Истомин знал об очевидном сходстве между отцом и дочерью. Разве что сам Русаков был вполне обычным блондином с нормальным цветом кожи, а не сверкал синюшной белизной, как его дочь.

От мыслей об одной из самых состоятельных семей страны Истомина отвлёк толчок в плечо. Вика выразительно двигала ярко накрашенными бровями и вращала глазами.

– Что? – шёпотом спросил Истомин.

– Не смотри, не смотри, – зашипела Вика, таращась за его спину.

Конечно, Истомин тут же обернулся. В компании друзей стояла та, что стала причиной его увольнения. Она совсем не изменилась – те же светло выкрашенные волосы до плеч, тот же розовый пуховик, в котором она прогуливала физкультуру зимой. Она стояла, чуть скособочившись, как обычно, и скучающим взглядом смотрела на выступающего, время от времени надувая шарик из розовой жвачки. Вокруг о чём-то шептались и хихикали парни и девушки из её старой компании, тоже бывшие ученики школы. Истомин наверняка знал, что почти все они сразу после выпускного устроились на заводы концерна.

Истомину вдруг стало жаль этих ребят. У них не было ни обеспеченных родителей, которые могли бы оплатить образование, ни собственных сил, чтобы работать и учиться. Они узнавали жизнь слишком рано, и она показывала им неприглядные стороны. Многим и в голову не приходило, что в мире есть вещи интереснее, чем распитие спиртного в подъезде. Они спали друг с другом начиная с двенадцати лет, иногда даже не зная имён, очень рано рожали детей, сходились, расходились и снова сходились.

– Здравствуйте. – Голос, действующий, как ледяной душ.

Поборов острое желание отшатнуться, Истомин медленно обернулся. Здравствуй, отстранённый взгляд сквозь голову.

– Добрый день, – выдавил Истомин.

Повисла пауза. Агнесса смотрела то ли в пространство за спиной Истомина, то ли на сцену, где её отец всё ещё рассказывал об образовании, перспективах, необходимости заботиться о детях, будущем и других фантастических проектах.

– Вы… здесь? – неуклюже спросил Истомин.

– Терпеть не могу подобные мероприятия, – буднично произнесла Агнесса. – Почему бы не подарить те же омнибусы тихо-скромно, без фанфар и рукоплесканий?

– Вы останетесь здесь до конца праздников? – Вот это явно лишнее.

– Нет, конечно. Уезжаем завтра вечером. Ваши бывшие ученики? – Агнесса чуть наклонила голову. Истомин обернулся. Действительно, компания его бывших учеников с любопытством смотрела в их сторону.

Контраст между Агнессой и местными ребятами оказался таким ярким, что стало не по себе. Агнесса была одета довольно просто – в тёмное короткое пальто и такие же тёмные узкие брюки. Волосы зачёсаны назад и забраны в жемчужный пучок. Вместе с тем она выделялась, как маяк. То и дело кто-нибудь оглядывался.

Казалось, всеобщее внимание ей безразлично, Вика же рассматривала её жадно, казалось, будь такая возможность, она бы не удержалась и обнюхала и потрогала Агнессу. Может, даже облизала.

Истомин молча молился, чтобы мероприятие скорей закончилось. Он упрямо смотрел, как на сцене патетическую речь произносил мэр посёлка (а его речи никогда не длились меньше двадцати минут), против воли краем глаза наблюдая за Агнессой. В воздухе появились крохотные снежинки, которые ложились на её блестящие перламутровые волосы и длинные тёмные ресницы.

Трудно представить, что ситуация могла ухудшиться, однако именно это и случилось. Звонкий манерный голос заставил Истомина вздрогнуть.

– Привет! Как дела? – бирюзовый взгляд из-под пушистых искусственных ресниц. Компания бывших учеников с интересом наблюдала за ними, перешёптываясь и давясь смехом. Теперь он их почти ненавидел.

– Хорошо. Как твои?

– Всё круто. – Жуя жвачку, она повернулась спиной к сцене, где мэр воодушевлённо размахивал руками.

Истомин рассматривал её толстые нарисованные брови, которые всегда его смешили, серёжку в носу. Подумать только, ещё недавно они были так близки, а теперь будто даже не знакомы.

– А правда говорят, что вашу элитную шарашку скоро прикроют?

Краем глаза Истомин снова посмотрел на Агнессу. Её взгляд перестал быть отрешённым. Она чуть наклонив голову, сосредоточила внимание на его бывшей ученице. Так смотрят на симпатичных хомяков. Истомин не помнил, когда чувствовал себя хуже.

Его спас взрыв аплодисментов, сообщивший об окончании официальной части. Толпа зашевелилась, и розовый пуховик, бросив через плечо «ну, давай», скрылся за спинами. Агнесса, снова глядя сквозь него, произнесла:

– Завтра в пять вечера в актовом зале у меня встреча с читателями. Приходите. Буду рада. – Одарив Вику коротким кивком, она исчезла в толпе.

Истомин не хотел оставаться на банкет, но Мария Степановна и окружившие его бывшие коллеги не давали вырваться. В конце концов удалось убедить заваливающих его вопросами учителей в том, что он дико устал.

У входа в столовую, где приготовили столы для банкета, Истомин заметил высокий силуэт. Глеб Русаков, сняв укороченное пальто, небрежно бросил его то ли секретарю, то ли помощнику – неприметному лысеющему человечку за спиной. Меценат, приятно улыбаясь, наклонился к одной из молоденьких учительниц, у которой пышная грудь вываливалась из выреза обтягивающего платья. Ярко накрашенная дамочка жеманно улыбалась, наматывая на палец длинный каштановый локон. Русаков, масленым взглядом умудрявшийся смотреть своей собеседнице только в лицо, всё-таки приобнял её, а сам постучал себя ладонью по груди, будто давая какое-то честное слово.

В этот момент рядом материализовалась Агнесса. Несколько секунд она топталась за спиной отца, потом подошла, сбоку, так, чтобы он её увидел. Магнат ничем не выдал, что заметил появление дочери. Только когда она тихо что-то сказала, не приближаясь даже на сантиметр, он коротко кивнул, не отрывая взгляда от новой знакомой.

Агнесса сделала пару шагов назад, развернулась и буквально выскочила из здания, оставив отца рассматривать школьные интерьеры, которые широкими жестами показывала ему молоденькая учительница. У неё, кажется, дыхание перехватило от подобного внимания. По крайней мере, дышала она так глубоко, что грудь, поднимаясь, рисковала совсем выскочить из выреза.

Вместе с Викой и племянницей Истомин сел в подъехавшее такси и отправился домой. Всю дорогу Вика, не умолкая, расспрашивала его об Агнессе, книги которой обожала.

– Может, сменим тему? – не выдержал Истомин.

– Ладно, давай. Как с личным?

Истомин молча отвернулся и уставился в окно. Приехав домой, даже не стал дожидаться родителей, сразу лёг спать. Но в первый же сон ворвался мамин голос.

– Я забыла детское питание купить. Сходи, а?

– Да ладно тебе, – откуда-то произнёс отец. – Человек устал, только лёг.

– Отстань, – отмахнулась мама. – Ну сходи, а?

Пришлось встать, заставить себя сохранять равновесие, снова одеться. Вика куда-то пропала, дети играли у громко работающего телевизора, где в очередной раз в подробностях обсуждались скандалы в «Скандерии». Истомин, уже надевший куртку, приостановился. С экрана надменно смотрели блондин с пирсингом по лицу и блондинка в короткой юбке и ботфортах.

– … их называли Сидом и Нэнси своего времени, – вещал закадровый голос. – После того, как они вместе, романтично взявшись за руки, свели счёты с жизнью…

– Ты их знаешь? – спросил отец, сидевший в кресле с чашкой чая.

– Нет, ещё до меня было, – пробормотал Истомин.

– … покинули этот жестокий мир. Но некто кощунственно использовал их образы, ставшие для многих идолом вечной любви, в своих, одному ему понятных целях. Во время ежегодного рождественского бала в Гимназии для одарённых детей «Скандерия» вместо фильма о школе, подготовленного лучшим студентами, вандалы запустили голографический ролик, в котором…

Снова ощутив тошноту, Истомин отвернулся от экрана, где навстречу друг другу ползли подростки без ног, и вышел на улицу. Морозный воздух немного успокоил нервы. Хотя от резкого химического запаха, от которого он уже успел отвыкнуть, мигом засвербело в носу.

Истомину повезло – продуктовый ещё не закрылся, и он быстро выбрал полусинтетическое детское питание, оплатил и уже отправился домой в надежде наконец выспаться, когда рядом мелькнул знакомый силуэт.

Агнесса Русакова, засунув руки в карманы, быстро двигалась вдоль проспекта, ноги сами понесли Истомина следом. На перекрёстке, почти пустом в позднее время, Агнесса сверилась с коммуникатором и свернула во дворы. Обогнув автостоянку и котельную, пересекла детскую площадку, прошла вдоль палисадника и оказалась у торца четырёхэтажного дома с покатой крышей.

Вниз уходила крутая лестница, Истомин вслед за Агнессой спустился по ней и вошёл в небольшое тускло освещённое кафе. Пыльный зал и неяркий свет оказались очень кстати, обнаружить себя совсем не хотелось. Агнесса, не снимая пальто, прошла в угол, где у этажерки с искусственными цветами её ждал едва помещающийся за крохотным столиком лысый громила в высоких ботинках и чёрной куртке.

Истомин сел за соседний столик, за спиной Агнессы, плюс его очень удачно прикрывала этажерка.

– Держи, – произнёс низкий мужской голос. Громила положил на стол небольшой свёрток.

– Почему так долго? Я же просила в начале месяца. – Агнесса быстро убрала свёрток во внутренний карман пальто.

– Обстоятельства. Бумажные книги – редкий товар, если талонов нет. Сама понимаешь. – Парень хрустел чипсами, запивая их светлым пивом.

– Талоны, – фыркнула Агнесса. – Позапрошлый век.

– Что с того? – пожал плечами здоровяк. – Накопи и покупай. Не нравится волонтёрить на фермах и в теплицах?

– Ладно-ладно, – примирительно сказала Агнесса. – Просто ты же по предоплате. Я как-то сажала хвои в дендрарии. Мне за месяц всего на две книги талонов дали.

– Сочувствую, – равнодушно произнёс громила.

– А что со вторым вопросом?

Парень только отрицательно мотнул головой. Агнесса, закусив губу и сложив на груди руки, смотрела в сторону. Её нога под столом нервно дёргалась.

– Что, очень нужно?

Агнесса коротко кивнула.

– С чего ты вообще взяла, что ещё можно что-то найти? – после паузы спросил громила почти шёпотом.

– Нутром чую, – тихо произнесла Агнесса. – Не может быть, чтобы ничего не сохранилось. Надо только знать, где искать.

– Есть один вариант. – Парень откинулся на спинку стула, так что тот жалобно скрипнул под его огромным весом. – Только будет дороговато.

– Что за вариант? – быстро спросила Агнесса, глядя на здоровяка.

– Пока я работал по твоей просьбе, – медленно цедил слова громила, – прошёл один слушок, только, – он задумчиво улыбнулся, – даже не знаю, как сказать.

– Говори как есть.

– Это своего рода, – парень постукивал пальцами по столу, блуждая взглядом по потолку, – ну, небылица, что ли. Вроде детской страшилки.

– В них бывает куда больше правды, чем кажется.

– Что-то выбрали? – спросил знакомый голос, манерно растягивая слова.

Подняв взгляд от меню, за которым прятался, Истомин увидел свою бывшую… ученицу.

– Кофе, пожалуйста, – брякнул Истомин первое, что пришло на ум.

– Капучино?

– Да, пожалуй.

Осмотревшись, официантка наклонилась и прошептала:

– Освобожусь через полчаса.

Истомин только коротко кивнул. Ему было безразлично, когда у неё заканчивался рабочий день. Пока он делал заказ, соседний столик опустел. Теперь Истомин не мог решить, остаться и оплатить кофе, который не собирался даже пробовать, или попытаться сбежать.

Попытка к бегству провалилась, даже не начавшись. За столик Истомина уселась ещё одна его бывшая ученица.

– Привет, – заулыбалась девушка, имени которой он не помнил. Вроде бы это выпуск прошлого года, хотя выглядела она лет на тридцать пять. – Ничего, что на «ты»? Как на новом месте?

– Всё хорошо. Спасибо. – Истомин мечтал поскорей убраться из этого кафе.

– Ясно, получше, чем у нас. По крайней мере, интересней, это точно.

Появилась его бывшая… знакомая и поставила на стол чашку искусственного капучино.

– А правда говорят, что это была не голограмма, а настоящие трупаки ползли?

– Что? – не понял Истомин.

Но его бывшая знакомая толкнула коллегу в плечо и кивнула куда-то за спину. Та нехотя поднялась и отправилась к подвыпившим клиентам, единственным оставшимся посетителям, кроме Истомина.

– Рад был повидаться.– Истомин поднялся.

Он выбрался по крутой лестнице на улицу, но когда прошёл несколько шагов, получил толчок промеж лопаток.

– Опять решил меня бросить, да?!

Повернувшись, Истомин увидел летевшие ему в лицо длинные ногти. Перехватив тонкие запястья, попытался отстраниться, но не вышло. Бывшая подруга, даже не снявшая форму официантки, вырывалась и сыпала ругательствами.

– Ты меня бросил! Сбежал! Там у тебя теперь элитные тёлочки, да?!

– Да что ты несёшь, – процедил Истомин, отстраняясь от очередного удара.

– Ну вот и катись!

Ни один шлепок не достиг цели – мастер Шень, наверное, мог бы им гордиться. Бросив ещё несколько ругательств, и плюнув ему под ноги, бывшая подруга вернулась в кафе.

Истомин почти побежал. На ходу пытался вспомнить, что его здесь могло привлечь. Нет, честное слово, раньше от неё исходило необъяснимое очарование, настолько сильное, что он даже думать ни о чём больше не мог. Куда всё это подевалось?

Утром стало ясно, что маленькая племянница решила помочь дяде в разборе вещей. Разбросанными по полу оказались его одежда и присланные студентами открытки (видимо, девочке показались скучными банальные новогодние картинки, и она разноцветила их фломастерами). На дне сумки остался только свёрток, который малышку почему-то не заинтересовал.

Глубоко вдохнув и приготовившись к худшему (однажды ученики прислали ему коллекцию фуд-порно), Истомин развернул пакет. Внутри оказалась небольшая картина. На стекле, забранном в рамку, в виде мозаики, изображался песчаный пляж, пальмы и солнце, опускающееся за море и оставляющее на воде яркую оранжевую дорожку. Никаких подписей и пожеланий.

– Что это у тебя? – спросила вошедшая в комнату Мария Степановна.

– Кто-то из ребят прислал.

– Тутошних или тамошних?

– Тамошних, – улыбнулся Истомин, передавая матери подарок.

– Ничего, симпатично. – Мария Степановна тут же пристроила картинку на полке.

На вечер Агнессы Истомин не пошёл, несмотря на уговоры Вики, которая в конце концов отправилась туда одна. Начало встречи было намечено на пять вечера и предполагалось, что всё мероприятие займёт максимум два часа, но Вика вернулась домой далеко за полночь, явно нетрезвая, и, не раздевшись, завалилась спать.

– И часто такое случается? – утром спросил у матери Истомин.

– Да каждую неделю. Ты знаешь, она же опять взяла академический отпуск.

– Я думал, она на каникулах.

– Увы, – вздохнула Мария Степановна. – Ты, может, поговоришь с ней?

Но все разговоры с сестрой заканчивались тем, что она в грубой форме требовала не лезть в её жизнь. Новый год Вика отмечала где-то с друзьями, и до отъезда Истомин больше её не видел.

13.

Первый учебный день после праздников начался с хороших новостей. Комиссия, рассмотревшая дело Мозгова, вынесла оправдательное заключение, и ему позволили вернуться на работу.

А по Гимназии опять оказались разбросаны журналы Правдоруба. На этот раз провокационных фотографий не напечатали, были лишь статьи и предположения. Так, Правдоруб рассказывал о скорой отставке Тамары Александровны и рассуждал о том, кто займёт её место. Всё сводилось к тому, что весь преподавательский состав нужно менять.

Ещё Правдоруб писал о сенсационных планах Родительского комитета создать новые правила по проверке преподавателей на всевозможные психические отклонения и потенциальные склонности к зависимостям. Как заметил Грибницкий, автор ровным счётом ничего не смыслил в педагогическом образовании, ведь подобные тесты уже существовали. Студентов педагогических университетов обследовали при поступлении, а проверки преподавательских составов учебных заведений проходили раз в год.

Найти того, кто распространял журнал, всё не удавалось. Просмотры записей с камер наблюдения ничего не давали, казалось, что журнал появляется сам по себе. Решено было, что, скорее всего, его приносят студенты, а потом передают друг другу и оставляют на видных местах.

В Гимназии выпустили специальное постановление администрации о запрете журнала. Только применить его на практике не удалось, потому что брошюра не имела названия, и чётко определить, какое именно издание не допускалось к распространению, не вышло.

Тогда решено было запретить все издания, в которых автором статей значился Правдоруб.

– Вы же понимаете, это ничего не даст, – вздохнул Грибницкий во время совещания, вертя в руках очередную брошюру. – Он просто изменит имя, и всё. Будет подписываться как Аноним или ещё как-нибудь.

– Надо найти того, кто распространяет! – Лёва нервно постукивал по «столу демагогии».

– И что вы предлагаете? – спросила Москвина-Котова. – Шмонать студентов при входе?

– Что за выражения, – с упрёком сказала Третьякова.

– Но ведь нужно что-то делать! – Федотов даже ударил кулаком по столу, так что все подпрыгнули. Таким злым его ещё не видели – он тяжело дышал, обиженно оттопыренная нижняя губа тряслась.

– Успокойтесь, Апрель Вениаминович, – растягивая слова, проговорила Москвина-Котова и погладила Федотова по руке. – Если будет нужно, мы сами поговорим с вашей супругой. Я уверена, она всё поймёт.

В очередном пасквиле Правдоруб намекал на существование внебрачных детей Федотова. Его жена, резкая угловата женщина, как раз ожидающая пятого ребёнка, выгнала Апреля Вениаминовича из дома, так что ему пришлось перебраться в соседнюю с Истоминым квартирку. Вечерами сквозь тонкую стенку Истомин слышал, как Федотов по телефону жалобно упрашивал жену пустить его обратно или хотя бы разрешить видеться с детьми. Пару дней назад к нему тайно пришёл старший сын – пятнадцатилетний худенький мальчик. По его словам, они вчетвером старались отговорить мать от идеи подать на развод, но Федотова уже взяла разгон, так что дело грозило скверным оборотом.

Федотов осунулся, побледнел, совсем перестал обращать внимание на внешний вид – оброс щетиной и, кажется, перестал стирать одежду. На занятиях его по возможности подменял Истомин, тогда как сам Апрель Вениаминович сидел, уставившись в одну точку, или писал в коммуникаторе письма жене.

Все знали, что в статье не было ни слова правды. Федотов любил жену и детей до обожания, и вряд ли ему могла прийти хотя бы мимолётная мысль об измене.

– А ведь умён, шельма, – невесело ухмыльнулся Грибницкий. – Вон как вывернул. Две статьи – бред сивой кобылы, а про Апреля… – Он выразительно хмыкнул.

На фоне историй о том, что Истомин на самом деле был андроидом, сбежавшим из секретной лаборатории, а Третьякова – сумасшедшей, убившей настоящую Магдалену Оскаровну и захватившей её жизнь, статья про Федотова выглядела правдоподобно, да и была написана гораздо более грамотно.

– Обратите внимание, – подал голос Линник, что случалось нечасто, – он ведь намеренно не дал журналу названия. Как знал, что мы попытаемся его запретить. Подстраховался, так сказать.

Сам Линник в последнее время стал нервным. Он всё время оглядывался и вскакивал из-за любого громкого звука. Ясно, он боялся статьи, где открыто могли написать о его нетрадиционной ориентации. Хотя уже много лет никто не обращал внимания на подобные предпочтения, а указывать на них при приёме на работу было законодательно запрещено, Линник всё же заметно волновался. Для этого была причина – многие семьи придерживались традиционных ценностей, а некоторые даже вступали в «Фундаментум», набирающее обороты движение консерваторов, проповедующее ортодоксальное отношение к браку и семье. Словом, Линник боялся огласки и реакции родителей студентов.

– А что, если попытаться найти типографию, где это состряпано? – предложил Лёва. В атмосфере всеобщей нервозности они с Линником даже перестали ссориться.

– Типографий тысячи, – махнула рукой Третьякова. – Да и как мы их найдём? Это в спецслужбы надо обращаться.

– А если привлечь родителей? – сказал Грибницкий. – Может, вместе с Управлением они смогут…

– Тогда надо заводить дело, – перебила его Михайловская. – А нам это ни к чему. И ещё раз, – она обвела присутствующих взглядом, – обращаю ваше внимание на необходимость быть начеку. После истории с Виктором Семёновичем, – Мозгов, всё время смотревший на свои руки, вздрогнул, – будьте внимательны. Обращайте внимание на то, что пьёте и едите.

– Докатились, – пробурчал Грибницкий.

14.

Вычислить Правдоруба никак не удавалось. Тамара Александровна, казалось, ещё больше поседела и стала ниже ростом. Жена Федотова так и не пустила его домой, по ночам из-за стенки до Истомина доносились всхлипы. Мозгов ходил, глядя в пол, и ни с кем не разговаривал.

Линник всё-таки дождался статьи о себе и взял долгосрочный отпуск, из-за чего Гимназия лишилась основного хореографа, и студентам приходилось искать репетиторов. Правдоруб намекал на связи Линника со студентами, так что в Гимназию снова прибыли люди из Управления. Ничего не обнаружив, через пару дней они исчезли, однако Линник на работу не возвращался.

Управление прислало несколько временных педагогов, которые отчеканивали занятия и сбегали, боясь лишний раз заговорить со студентами. Приходящие преподаватели искусств на старшей и университетской ступенях всё чаще приглашали студентов в свои университеты, где работали постоянно, и отменяли уроки в Гимназии.

– Кажется, это конец, – задумчиво произнесла Валя, глядя в окно. Стоял пасмурный серый март, свободных часов становилось всё больше, и студенты проводили время в классах, занимаясь самостоятельной работой на копьютерах.

– Надеюсь, нет, – отозвалась Агнесса, не поднимая головы от электронного учебника, по которому готовилась к поступлению на университетскую ступень. – Нам ещё два года здесь учиться. Будет очень неудобно, если вузы отзовут свои лицензии.

– Два года, – повторила Валя, по-прежнему наблюдая, как по оконному стеклу струился холодный весенний дождь.

Девочки сидели в рекреационной зоне одного из коридоров, теперь полупустых. Студенты литературного факультета, которому отводился этаж, не нуждались в классах искусств с мольбертами, станками, зеркалами, музыкальными инструментами и столами для лепки. Литераторы, как их называли, проводили свободное время в библиотеке или в рекреационных зонах.

– Знаешь, – Валя наконец отвернулась от окна, – я не уверена, что останусь здесь ещё на два года.

– То есть? – Агнесса подняла голову от конспекта.

– Я думаю, мне надо найти работу и учиться дистанционно.

– Это почему?

– Чтобы помогать маме, ей тяжело будет содержать меня ещё несколько лет. Я же не Ева. Мои картины не продаются.

– Значит, твой талант скорее исследовательский. У тебя же всегда хорошие оценки по художественному анализу, ты и на конференции часто ездишь. Можешь стать исследователем или критиком, защитить диссертацию и преподавать в университете.

– Но деньги нужны сейчас. Понимаешь?

Агнесса кивнула.

– Ты могла бы найти работу и продолжить учиться, – произнесла Агнесса после паузы.

– Я это и собираюсь сделать.

– Нет, учиться здесь.

– И как я смогу заработать? Рисовать комиксы? Или клепать картинки к статейкам в газеты вроде этого Правдоруба?

– Всё лучше, чем ничего, – пожала плечами Агнесса. – А что ты планируешь?

– Устроюсь в издательство или в какую-нибудь редакцию, буду делать иллюстрации к книгам. Или пойду в театр помощником декоратора. Или на киностудию.

– Ты понимаешь, что тебя ни на какую приличную должность без образования не возьмут?

– Понимаю. Но мне, знаешь, не страшно начать снизу. Я не боюсь никакой работы, так даже лучше. Я своё имя заработаю сама, и никто не скажет, что мне всё досталось просто так.

Раздался звонок. Через пару минут в коридоре появилась Ева. Она швырнула на стол брошюру Правдорба и плюхнулась на диван.

– Ну и как вам такое?

– Давай по порядку, – сказала Агнесса, разворачивая журнал.

– Этот гад пишет, что мой отец заплатил за родословную! – выпалила Ева.

– Разве это не правда? – спросила Валя, тоже заглядывая в журнал.

– Правда. Для шутки заказал герб и типа генеалогическое древо, – хихикнула Ева. – А маме понравилось, и она всем растрепала. Но откуда Правдоруб-то об этом узнал?

– Брось, об этом все знают.

– А зачем тогда писать, раз все знают?

– На то он и Правдоруб, – пробормотала Агнесса, просматривая страницы. – О, да здесь не только о тебе.

– А о ком ещё? – Ева заинтересованно заглянула в журнал через плечо Агнессы.

– Об Астре. Ты разве не видела?

– Нет, я только о себе прочитала. Что пишет?

– Всё то же, – сказала Валя, водя пальцем по странице. – Никакого древнего клана МакГрайвов не существует… бла-бла-бла… сколько они заплатили и кого хотят обмануть. Ну и что?

– Действительно, – согласилась Агнесса. – Из того, что всем давно известно, сенсацию не сделаешь. Это нужно только для затравки и чтобы место занять. А вот это уже серьёзно.

Агнесса показала подругам разворот журнала, на котором красовалась фотография Москвиной-Котовой. Портрет Изольды Петровны, взятый с официального сайта Гимназии, поместили в эзотерические декорации со сверкающими звёздами, рунами и свечами. Статья называлась «Учитель вышел в астрал» и рассказывала об увлечении Москвиной спиритизмом. Якобы время от времени она устраивала у себя дома столоверчения и приглашала студентов поучаствовать.

– Подумаешь, – хмыкнула Ева. – Каждый сходит с ума по-своему. А Москвина вообще со сдвигом.

– В том-то и дело, – заметила Валя. – Если её будут проверять и выяснят, что это правда, ей грозит куча проверок у психиатра. А когда проверяющие знают, что искать…

– Обязательно находят, – закончила Агнесса.

Правдоруб в конце статьи опубликовал адрес ссылки, где предлагал посмотреть видео с «сеанса». Ева тут же отыскала ролик и положила планшет на стол. На экране сквозь шуршащую пену темноты проступали чьи-то головы. Из-за них слышался глубокий голос, похожий на голос Москвиной-Котовой, задающий вопросы вроде «Здесь есть кто-нибудь?». Потом духа поприветствовали, свечки, стоявшие на столе, мутно заиграли пламенем. Оператор в сеансе, похоже, не участвовал, стоял в сторонке. Далее вообще ничего не было слышно, потом раздался стук, кто-то слабо вскрикнул, и видео оборвалось.

– Всего-то? – разочарованно произнесла Валя.

– То есть, ей светит… – Ева замолчала, подняв брови.

– В лучшем случае выговор, в худшем – отстранение и клиника. – Агнесса постукивала ручкой по столу. – Если бы дело касалось кого-то другого, то и говорить было бы не о чем. Но Москвина – учитель, а с них особый спрос. Особенно сейчас.

– Может, он хочет выжить отсюда всех педагогов? – предположила Валя.

– По-моему, это псих, – заявила Ева.

– Кто бы сомневался. Но псих, знающий, что делает, – сказала Агнесса. – В каждом журнале две или три откровенно бредовые статьи или такие, как здесь, которыми никого не удивишь. И одна провокационная. Каждый раз точное попадание при минимуме затрат.

– Как он к Котовой-то попал? – задумчиво спросила Валя. – Вряд ли она вешает приглашения на доску объявлений.

– Но тогда выходит, – глаза Евы округлились. – Выходит, это кто-то из своих?

– А то как же, – кивнула Агнесса. – Слишком уж хорошо осведомлён.

Со звонком девочки отправились на занятие по истории искусств, которое не состоялось из-за отсутствия преподавателя. Изольда Петровна внезапно почувствовала недомогание и ушла. Телефон молчал, и никто не имел понятия, где её искать.

Всем преподавателям было поручено выяснить, не знал ли кто-то из учеников, куда исчезла Москвина-Котова. Все расспросы ни к чему не привели, и прибывший очередной Инспектор отправился к ней домой в микрорайон «Лабиринт», кварталы которого были построены в авангардном стиле – разноуровневые этажи, витые конструкции, заползающие друг на друга крыши.

Когда Истомин впервые побывал в «Лабиринте», он машинально отметил, что здесь хорошо смотрелась бы Москвина-Котова, и только потом узнал, что именно здесь она и проживала.

Её увлечения спиритизмом и сопутствующими материями тоже не были тайной. Поговаривали даже об особом, собранном ею кружке, в который приглашались только избранные студенты, обладающие «даром», «особыми способностями» или хотя бы банальной «повышенной восприимчивостью».

Истомину Котова по-своему нравилась, и статья Правдоруба его расстроила. С другой стороны, каждый раз, держа в руках очередной пасквиль, он ощущал мелкую дрожь, будто играл в русскую рулетку – ожидание увидеть своё имя на страницах разгоняло пульс и держало в напряжении, пока все статьи не были просмотрены. Тогда наступало облегчение от того, что мишенью на этот раз стал кто-то другой. Это выматывало нервы и сеяло вражду и подозрительность, из-за чего все недоверчиво косились друг на друга и даже переставали общаться.

Во время дежурства Истомин размышлял о том, удалось ли Инспектору найти Котову, и как раз в этот момент в дверь комнаты тихо постучали.

– Можно? – из-за двери показалась Соня.

– Можно, – вздохнул Истомин. – Вы сегодня без подруги?

– Она… – Соня мялась на пороге. – Я только хотела узнать, нет ли новостей об Изольде Петровне.

– Я не в курсе.

– А. Ну тогда…

– О, ты уже здесь, – мимо Сони в комнату протиснулась Дина и уселась на диван. – Привет! – кивнула она Истомину, который в ответ отвернулся, чтобы не показывать недовольства.

Соня вздохнула и тоже вошла, устроившись рядом с подругой.

– Про Котову не слыхать? – спросила Дина, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Нет, – тихо ответила Соня.

– Да найдётся она, не переживай, – Дина хлопнула подругу по плечу и, обращаясь к Истомину картинно понизила голос: – Сонечка от Котовой без ума. Даже на её сеансах…

– Дина!

– Да брось, все всё знают.

– Она отличный педагог, – заявила Соня.

– Разумеется, отличный, – картинно согласилась Дина. – У неё же такие передовые методы преподавания. Знаете, как она учит? – обратилась она Истомину со смешком. – Концепция эмоционального и чувственного восприятия. Недавно задала нам эссе – надо написать, какие чувства вызывает у нас «Чёрный квадрат». Я написала, что хочу жрать каждый раз, как его вижу.

– Дина! – Соня даже хлопнула подругу по колену.

– Что? Это правда.

– И какой балл вам поставили? – с улыбкой спросил Истомин.

– Мне плевать на баллы, – равнодушно сказала Дина. – Кстати, Сонь, а ду́хи не предупреждали вас, что на Котову нацелился Правдоруб?

Соня почти плакала. Истомину стало её жаль.

– Да что ты расстраиваешься? – Дина обняла подругу за плечи. – Вон, тут про этих деланных аристократок написано, как думаешь, будут они плакать?

– Их же не лишат лицензии за купленные титулы, – всхлипнула Соня.

– А зря. Надо бы. Все эти Долгих, Мак-кто-то-там, Русаковы.

– Про Русакову там ничего не было, – сказала Соня, вытирая глаза кулаком.

– Тоже зря. А, ну да. Ты же её фанатка.

– Она хорошо пишет. И потом, все знают, что род на самом деле дворянский.

– Двести лет прошло, дворян давно уж нет. А эти всё кичатся своей типа голубой кровью, а кому похвастаться нечем – те выдумывают.

– А вы не выдумываете? – спросил Истомин, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче, хотя очень хотелось влепить Дине подзатыльник.

– В смысле? – Дина смотрела на него выпученными глазами. Модные очки в толстой ядовито-зелёной оправе делали взгляд глуповатым.

– В смысле, – поддержала валеолога Соня, – ты сама и не Ашкинази, и не Ростова, и даже не Леопольдина.

– Ну и что, – пожала плечами не-Леопольдина. – Да, я себе придумала псевдоним, но я же не кричу, что у меня какие-то предки-аристократы.

– А как вас по-настоящему зовут? – спросил Истомин. Многие студенты свои работы подписывали вымышленными именами.

– Карина.

– Почему вы решили сменить имя? Оно хорошо звучит.

– Не хочу, чтобы мне хоть что-то напоминало о нашем РП. – Дина фыркнула. – Ненавижу это место. Одно быдло, которому плевать на всё, что дальше их носа. Спалить бы их всех.

– Ну зачем ты так, – с упрёком сказала Соня.

– А затем! Ненавижу эту дыру! Чтоб она провалилась!

– Вы злитесь на тех, кто живёт в вашем родном посёлке, – сказал Истомин, еле сдерживаясь, чтобы не наговорить резкостей. – И злитесь на тех, кто учится с вами здесь.

– Ненавижу и тех, и других. Посёлок – выгребная яма, люди там слишком тупые, чтобы сбежать. А здесь одни уроды с раздутым самомнением. Бездарности, которым родители покупают славу.

– А стипендиаты? – спросила Соня.

– Ну, с этими ещё можно о чём-то поговорить.

У Дины запиликал коммуникатор, и она, быстро попрощавшись, вскочила и убежала. Соня тоже поднялась.

– Вы не думайте про Дину… Она вообще-то ничего.

– Да, – Истомин улыбнулся, ожидая, когда его оставят в одиночестве. Почему-то после общения с Диной всегда хотелось вымыть руки.

– Я пойду. – Соня всё мялась. – Спокойной ночи.

– И вам. – Истомин выжидающее смотрел на Соню, которая всё переминалась с ноги на ногу, как будто хотела что-то сказать.

В конце концов, она, кажется, решилась и даже сделала судорожный вдох, будто собираясь что-то выпалить, но потом одёрнула себя и убежала.

15.

Близился апрель, но снег не торопился сходить. Погода стояла холодная и пасмурная. Приближались экзамены. После десятого курса студентам предстояло сдать Единые выпускные экзамены общеобразовательного стандарта и пройти испытания для поступления на университетские ступени. Так что многие отложили свои кастинги-съёмки-концерты и проводили в Гимназии больше времени, чем дома.

– Как успехи? – спросила Ева Астру после занятий, когда ребята собрались в библиотеке за длинным столом с двумя скамьями по обеим сторонам.

– Какие успехи? – последние десять минут Астра смотрела в пространство.

– Ну, твоей маме удалось что-нибудь выяснить про этого Правдоруба?

Пару дней назад Правдоруб, до этого молчавший почти три недели, разбросал по Гимназии новый выпуск. Итогом стали: срыв Грибницкого прямо на лекции, тяжёлая депрессия Тони, закончившаяся попыткой самоубийства, и публичная истерика Арнольда.

Последствия статей в свою очередь привели к очередным проверкам в Гимназии. В телешоу шутили, что скоро в Гимназии появятся штатные Инспекторы.

– Нет, – вздохнула Астра. – Пока ничего.

– Ты из-за этого такая грустная? – спросил Хуберт, выглядывая из-за огромного фолианта с пьесами Шекспира.

– Нет. Вообще-то… – Астра задумчиво разглядывала свои ногти. – Никита сделал мне предложение.

– Ух ты! Поздравляю! – улыбнулся Хуберт.

Ева взвизгнула и прижала ладони ко рту. Библиотекарь грозно выглянул из-за стеллажа.

– Простите, – шёпотом сказал Ева, часто размахивая руками у лица, чтобы не заплакать. – Когда свадьба?

– После экзаменов, – сказала Астра, остановившимся взглядом глядя в никуда.

– Что-то ты, кажется, не особенно счастлива, – осторожно предположила Валя.

Повисло молчание.

– Кто пойдёт со мной навестить Тоню и Грибницкого? – спросила Агнесса.

Все, сбросив оцепенение, зашевелились.

– Как там старик? – спросил Хуберт, теперь делавший цветные закладки в томе литературной критики.

– Уже лучше, – сказала Агнесса, складывая свои книги в аккуратную стопку.

– Не понимаю, чего это он так, – проговорила Лиза, потягиваясь после долгого сидения за столом. – Все знали, что жена младше его на тридцать лет, и что она была его студенткой, и что дети у них искусственные.

– Они не искусственные, – сказала Валя. – Искусственное оплодотворение…

– Да-да, можешь не продолжать, – замахал руками Хуберт.

– Я думаю, дело не в конкретной статье, а в ситуации в целом, – Агнесса описала руками шар. – Все нервничают. Правдоруб многих доконал. Да ещё та история с нашей поездкой.

Все взгляды устремились к Лизе, носившей теперь исключительно плотные колготы или брюки.

– А вот интересно, – сказала Ева, грызя стилус, – как это Гриб уговорил свою жену выйти за него. Помните, она ведь вполне себе ничего, а в молодости, наверное, вообще красоткой была. А Гриб… не обижайся, Несс, мы знаем, как ты его любишь, но, согласись, он страшноват.

– И всегда таким был, – добавил Хуберт.

– Всё наоборот, – слегка улыбнулась Агнесса. – Такие, как Гриб, вообще редко женятся. Просто в своё время его жена, ну, тогда ещё студентка, проявила настойчивость и дожала его до свадьбы.

– Так это она его дожала? – Ева застыла с поднятыми бровями.

– Зато он умный, заботливый, забавный и верный, – быстро проговорила Астра. Потом добавила: – Наверное.

– А ты вроде неплохо его знаешь, – улыбнулся Хуберт.

Астра покраснела и опустила глаза.

– Я пойду с тобой, – сказала Валя, обращаясь к Агнессе. – И Тоню тоже навестим, да?

– А может, все пойдём? – предложил Хуберт.

– Всем нельзя, – сказала Агнесса, кое-как подхватывая стопку книг. – Пускают только по два-три человека.

– Давай, помогу. – Хуберт вылез из-за стола и двинулся к Агнессе, но замер на месте, уставившись в окно.

Ева, проследив его взгляд, надрывно вздохнула и в долю секунды перемахнула через стол и обе скамьи. Астра застыла, прикрыв ладонями рот. Лиза, которой резко вставать было трудно, опрокинула скамью. Грохот разнёсся по всему залу. Но на возмущённые реплики библиотекаря никто внимания не обратил.

За стеклом покачивалась голова Агнессы. Длинные белые волосы, забранные в косу над макушкой, крепились к полупрозрачной верёвке, на которой, видимо, и спустили голову. Бледное лицо с тихим стуком задевало оконное стекло носом, шея оканчивалась ничем.

Все взгляды устремились на Агнессу. Постояв несколько секунд с совершенно спокойным лицом, она вернула стопу книг на стол, потом подошла к окну и попыталась его открыть. Ей на помощь пришёл Хуберт. Он открыл раму, Агнесса забралась на подоконник, встала в полный рост и попыталась оборвать верёвку, но та не поддалась.

– Держи! – Астра протянула ей маникюрные ножницы.

Перерезав верёвку, Агнесса, держа макет головы за волосы, мягко спрыгнула на пол. Ребята синхронно отступили на шаг.

– А неплохо сделано, – попыталась засмеяться Ева, но вышло хрипло и испуганно.

– Действительно, – медленно проговорила Агнесса, поворачивая голову в руках. Потом поднесла к глазам и стала что-то рассматривать на лице и шее. – Ладно. – Она убрала голову в рюкзак. – Ева, давай, поехали.

– Куда? – растерянно спросила Ева.

– Как – куда? К Тоне.

– А я? – недоумённо спросила Валя.

– Втроём веселее, да и Тоне будет приятнее.

Тоня попала в больницу с отравлением. Она проглотила горсть таблеток после того, как Правдоруб написал о её якобы многочисленных романах. Тимур устроил сцену в лучших театральных традициях и, будучи одарённым актёром, слегка перестарался.

Теперь он практически поселился в больнице, всё время проводя в палате около подруги. Её отец спустил Тимура с лестницы, мать запретила врачам пускать его, и тогда Тимур влез в окно, чуть не свернув себе шею. После этого все махнули на него рукой, а впечатлительные медсёстры пересказывали друг другу романтическую историю о двух влюблённых, пострадавших от вражеских козней.

В больнице пару дней провёл и Арнольд Степной. Правдоруб привёл подробный анализ нескольких его пьес, где явно указывалось на плагиат. Часть так называемых «заимствований» была притянута, а некоторых произведений, из которых Степной якобы что-то переписал, не существовало вовсе, однако скандал вышел громкий.

Арнольд устроил истерику прямо в коридоре Гимназии, и с нервным срывом был доставлен в клинику. Пробыв там несколько дней, он улетел за границу «восстанавливаться после пережитого стресса».

Тоня же проходила лечение в муниципальном госпитале. Когда прибыли девочки, она полулежала на кровати, от бледных рук в разные стороны отходили длинные гибкие трубки.

– Привет, – слабо улыбнулась Тоня синими губами. Казалось, она похудела почти вдвое. Цветастые фенечки исчезли, волосы вместо множества косичек с яркими ленточками были забраны в одну длинную косу.

– Мы хотели принести тебе вкусняшек, – защебетала Ева, пристраиваясь прямо на кровати Киры, – но не знали, что тебе можно.

– Ничего нельзя. У меня теперь диета из специального порошка, только его и могу есть. Вернее, пить.

– Я тебя сразу и не узнала, – прервала повисшую паузу Ева. Поняв, что ситуация стала лишь напряженнее, добавила: – Я имею в виду, фенечек нет.

– Да, – коротко улыбнулась Тоня.

– Где Тимур? – спросила Агнесса, когда пауза снова затянулась.

– Пошёл перекусить. – Тоня то ли хмыкнула, то ли фыркнула. Потом протяжно рыгнула. – Ой, простите. Это теперь… случается.

Опять повисла пауза. Тоня сосредоточенно смотрела на капельницу, остальные девочки неловко ёрзали.

– Как проходит лечение? – Ева попыталась придать голосу светский тон.

– Психиатр приходил, если вас это интересует. И да, в моём деле теперь есть отметка о нестабильной психике.

– Да брось, она почти у всех есть, даже у меня. – Сгладить неловкость Еве не удалось. У неё всего-то была отмечена эмоциональная нестабильность, а это далеко не попытка суицида.

– Он только один раз приходил? – Агнесса, в своё время долго посещавшая «мозгоправов», даже не пыталась создать видимость пустой болтовни.

– Я не специально это сделала, ясно? – свирепо прошипела Тоня, подавшись вперёд.

– Ладно-ладно. – Ева, передёрнув плечами, встала с кровати и отошла на пару шагов, встав за спиной Агнессы, сидевшей на пластиковом стуле.

– А как это вышло? – спросила Валя, у которой в личном деле никаких особых отметок не значилось.

– Мне посоветовали, – быстро ответила Тоня. Она говорила со скоростью пулемётной очереди, как будто боялась не успеть. – Он начал писать почти сразу, как только вышла статья этого Правдоруба. Сначала поддерживал, давал советы. Потом, когда мы с Тимуром поссорились, он сказал, что можно так привлечь внимание. Вызвать сочувствие. Он всё продумал и сказал, что даст знак, когда начинать. Но я перепутала дозировку.

– Ты о ком говоришь? – осторожно спросила Агнесса во время короткой паузы.

– Лунный кролик, – произнесла Тоня, глядя на свои руки и тяжело дыша.

– Кто? – непонимающе переспросила Ева.

– Я не знаю, кто это. Так он себя называет. Сказал, надо всё сделать, когда он появится.

– И появился? – медленно просила Агнесса.

– Да. Мне прислали цветы и мягкую игрушку-кролика. Я пошла в аптеку и купила снотворное. Но, видимо, не рассчитала.

Тоня так и смотрела на свои руки, утыканные трубками капельниц. Остальные девочки молча переглянулись.

– Я не вру, – вскинулась Тоня.

– Никто и не говорит, что врёшь, – сказала Ева, отклоняясь назад.

– А переписка сохранилась? – спросила Агнесса.

Тоня в ответ дёрнулась так резко, что Агнесса тоже инстинктивно подалась назад.

– Он тоже спрашивал, тот врач. Но нет никакой переписки!

– Как это? – Ева опасливо выглядывала из-за спины Агнессы. Валя, стоявшая рядом, тоже попятилась.

– Так! Нет ничего! – Тоня взяла с тумбочки коммуникатор и швырнула Агнессе. – Вот, смотри.

Та ловко его поймала, но включить не решалась.

– Дай, я посмотрю. – Ева выхватила коммуникатор, и несколько минут её пальчики порхали по экрану. Потом она поджала губы: – Правда, нет никакого Лунного кролика.

– Вот и я говорю. – Тоня схватила коммуникатор, который ей передала Агнесса, и тоже стала лихорадочно водить пальцами по экрану.

– Наверное, какой-то сбой, – подала голос Валя.

– Всем привет. – В палате появился Тимур, выглядевший помятым – голова немыта, щетина отросла, обычно идеально поглаженные рубашка и брюки явно нуждались в стирке.

Несколько секунд все переглядывались, и только Тоня всё что-то искала в коммуникаторе.

– Мы, наверное, пойдём. – Агнесса поднялась со стула, Ева и Валя активно закивали.

Тимур выпроводил их из палаты и закрыл дверь. Тоня даже не попрощалась. Валя отправилась на дополнительные занятия, Агнесса вызвалась подвезти Еву.

– Как ты думаешь, что это с ней? – спросила Ева после долгого молчания.

– С Тоней? Не знаю. Может, ей всё приснилось, пока в коме была. А может, кто-то с ней действительно поработал.

Снова повисло молчание.

– Твой папа сейчас дома? – вдруг произнесла Агнесса, когда до «Монолита» оставалось несколько минут.

– Да, а что? – удивлённо спросила Ева.

– Мне надо с ним поговорить.

– Это из-за головы? – Ева покосилась на рюкзак Агнессы. Та коротко кивнула.

Андрон Долгих встретил Еву и Агнессу в домашнем спортивном костюме с мокрыми подмышками и спиной. Привыкший экономить каждую секунду, прокурор предпочитал поддерживать форму в домашнем мини-спортзале, попутно просматривая дневные новости на установленной рядом плазме. Невысокий, совершенно лысый, Долгих обладал почти звериным чутьём и железной хваткой. Когда он включился в дело Правдоруба, все надеялись, что пакостника быстро найдут, но пока даже принципиальному прокурору не удалось выяснить ничего конкретного.

– Папуля, я дома. – Ева чмокнула отца в щёку. – У нас гости.

– Агнесса, привет. – Долгих вытирал мокрую от пота лысину полотенцем. – Ну, я пойду.

– Нет, папуль, у Агнессы к тебе дело, – пропела Ева, беря отца под руку.

– Вообще-то, у меня дело к вам обоим, – тихо сказала Агнесса. – Есть возможность вычислить Правдоруба.

– Ты думаешь, это он? – округлила глаза Ева, кивнув на рюкзак подруги.

– Может, не сам. Но кто-то из его товарищей.

– Выкладывай, – по привычке скомандовал Долгих, повесив полотенце на плечи.

Агнесса вытащила из рюкзака голову и положила её на журнальный столик.

– Это что? – спросил Долгих, у которого при виде муляжа ни один мускул на лице не дрогнул. А вот Ева поморщилась.

– Это промах Правдоруба.

– В смысле? – прищурился Долгих.

– Понюхайте, – предложила Агнесса.

Ева скривилась, но её отец, бросив внимательный взгляд на подругу дочери, наклонился и помахал над муляжом рукой, подгоняя к себе воздух.

– Что там? – Еву пересилило любопытство, и она тоже наклонилась.

– Спрей для тканей, – сказала Агнесса, когда Ева выпрямилась и пожала плечами.

– И что это значит? – спросил Долгих, потирая нос.

– Эта штука, скорее всего, хранилась где-то в кладовой с реквизитом. Там её легко спрятать.

– Значит, это кто-то с театрального факультета! – Ева щёлкнула пальцами.

– Не обязательно, – покачала головой Агнесса. – Но если эта штука хранилась там, значит, кто-то её там спрятал. Кто-то, у кого есть доступ. Но вот вопрос: а где он её взял?

– Где? – спросила Ева, следившая за подругой расширенными глазами.

– Кто-то ему передал. Возможно, тот, кто её изготовил. А где у нас в Гимназии можно вылепить такую штуку?

– В классе скульптуры! – снова щёлкнула пальцами Ева.

– Стоп-стоп. – Долгих поднял ладони. – С чего ты взяла, что её вылепили у вас в школе? Её могли просто принести.

– Вряд ли, – качнула головой Агнесса. – Во-первых, у нас теперь досмотр – крупные вещи надо регистрировать. И потом – уж очень хорошо сделано. Чтобы так мастерски вылепить голову, нужно знать оригинал. Видеть его со всех сторон. – Агнесса обвела рукой своё лицо по кругу.

– Значит, это кто-то из своих. – Долгих сжал зубы и прищурил глаза.

– Верно, – кивнула Агнесса. – Нужно установить, кто. И вот здесь нам и потребуется твоя помощь.

– Моя?! – Ева указала на себя длинными пальцами.

– Нет, – заявил её отец.

– Понимаете, мы мало кому можем доверять.

– Пап, ну можно? – Ева умоляюще сложила ладони. – Можно?

– Ничего особенного не потребуется, – сказала Агнесса, переводя взгляд с отца на дочь.

– Ну и что ты предлагаешь? – двинув желваками, выговорил Долгих.

– Ева, – Агнесса кивнула на подругу, – запишется к Мозгу на дополнительные занятия. Вроде как ты хочешь вылепить какую-нибудь скульптуру. Вместе с ним вы поищете материалы, из которых можно было состряпать такую вещь. – Она указала на муляж головы на столике. – Я думаю, Мозг не откажется помочь. А потом нужно будет сделать анализ, чтобы выяснить, те ли материалы использовались.

– Такого полипластика там завались, – задумчиво произнесла Ева.

– Вот именно. Но нас больше интересуют волосы и краски.

– А если ничего не осталось? – Долгих сложил руки на груди. – Если это сделали давно?

– Я думаю, что-то осталось. Зал скульптуры завален хламом. Там месяцами не убирают.

– А как мы определим, кто именно пользовался этими материалами? – Ева от возбуждения даже приплясывала.

– А вот здесь нам пригодится помощь Мозгова. Он мог что-то заметить. И надо проверить личные шкафчики.

– Это можно провернуть, – кивнул Долгих. – Только надо действовать осторожно. Не светясь. Я займусь вашим Мозговым.

– Только… Ему и так досталось, – осторожно сказала Агнесса.

– Не учи учёного. – Долгих впервые за несколько недель улыбнулся.

16.

На следующий день Агнесса не поехала на тренировку. Вместо этого она устроилась в коридоре напротив класса скульптуры. Делая вид, что просто ждёт Еву, конспектируя учебник в планшете, на самом деле наблюдала за окружающей обстановкой. Как выразилась Ева, стояла «на шухере».

– А скульптуру вам всё равно придётся вылепить, – назидательно произнёс Мозг, устанавливая на круглую вращающуюся подставку ком из белого размягчённого полипластика.

– Вот и хорошо. Включу в портфолио. – Ева, уже в свободной рубашке поверх формы, натянула нарукавники и перчатки. – С чего начинаем?

– Полипластик размягчается при высокой температуре. Берём пакет с порошком, погружаем в воду и…

– Во-первых, я в курсе, – перебила Ева. – Во-вторых, я не об этом. Где будем искать?

– Я вообще плохо понимаю, что вы хотите найти. – Взгляд Мозга блуждал по классу. – Ваш отец попросил вам посодействовать, но, честное слово…

– Н-да. – Ева упёрла руки в бока. Она попросила отца не передавить на Мозга, в последнее время вскакивающего от каждого шороха, но, видимо, разговор с прокурором сильно впечатлил и без того нервного преподавателя. – Вот что. Вы видели, чтобы кто-то лепил такую голову?

Ева на экране коммуникатора показала Мозгову фото муляжа головы Агнессы.

– Ева, если бы вы почаще посещали мои занятия, – вздохнул Мозгов, – то знали бы, что мы здесь постоянно лепим какие-то головы. Это часть учебной программы. Но чтобы моделью служила Агнесса Русакова… нет, такого не припомню.

– Тогда… тогда… – Ева задумчиво осматривалась. – О, проверим шкафчики.

– Вы уверены, что это законно? – с недоверием спросил Мозг.

– А то, что творит Правдоруб и его компания, законно?

– Почему вы вообще думаете, что это как-то связано?

– Серьёзно? А то, что вы здесь тогда устроили? Это, по-вашему, тоже не связано?

По тому, как Мозг весь напрягся и резко вдохнул, Ева поняла, что вслед за отцом перестаралась.

– Извините, – быстро сказала Ева. – Давайте так. Я сама посмотрю шкафчики, а вы пока… не знаю, отвернитесь, что ли.

Ева подошла к длинному двухъярусному стеллажу со шкафчиками скульпторов, а Мозг со звоном вывалил на столик набор стеков и начал кромсать ком полипластика. Пока Ева заглядывала в каждый шкафчик, вынимая стеки, эскизы, перчатки, рассматривая их и засовывая обратно, Мозгов отделил несколько больших пластов, скомкал их и положил рядом. Стараясь не смотреть на Еву, он, тяжело дыша, быстро вылепливал форму, под его гибкими пальцами тёплый полипластик превращался в невысокую фигурку с рельефными боками.

– Нашла! – от возгласа Евы Мозгов дёрнулся и смял половину фигуры. Пока Ева, высунувшись из двери, жестами подзывала Агнессу, он подошёл к шкафчику и осторожно заглянул внутрь.

– И что здесь? – непонимающе спросил Мозг, когда вошла Агнесса, бесшумно затворив за собой дверь.

– Вот! – Ева победоносно продемонстрировала длинный белый волос. Потом во второй руке показала несколько коротеньких тёмных волосков.

– Из этого, видимо, делали ресницы, – тихо проговорила Агнесса, наклонившись к ладони Евы. – Отнеси отцу.

– У нас здесь полно таких материалов, – сказал Мозгов с тяжким вздохом, пока Ева заворачивала находки в салфетку и прятала в карман.

– А почему нельзя просто сличить отпечатки пальцев? – вдруг спросила Ева, вскинув голову. – У нас даже шкафчики в холле запираются по отпечаткам.

– Не получится. – Агнесса повернула дверцу шкафа, где нашлись волосы, чтобы прочитать имя на ней. – Понимаешь, чтобы получить доступ к базе отпечатков, нужны очень серьёзные основания, плюс куча согласований. А подкинутый муляж головы – это ничто, даже не хулиганство. Так, мелкое нарушение порядка.

Мозг вслед за Агнессой посмотрел на имя, указанное на дверце.

– Да не может быть! – выдохнула Ева. В пылу эмоций она забыла поинтересоваться, у кого нашлись улики.

– Да, я бы тоже никогда на неё не подумала.

– Может, это просто совпадение, – нерешительно промямлил Мозгов.

– Скоро узнаем. – Отойдя от шкафчика, Агнесса посмотрела на ком пластика на подставке. – И что это будет?

Ева перевела вопросительный взгляд на Мозгова.

– Белочка, – сказал Мозг, подходя к подставке.

– Та, что песенки поёт? – спросила Агнесса, разглядывая заготовку.

– Почему белочка? – Ева смотрела на преподавателя, подняв брови.

– Первое, что пришло в голову, – пожал плечами Мозг. – Можете переделать, если хотите.

– Пусть будет белочка, мне всё равно, – махнула рукой Ева.

– Занятие еще не закончено, – сказал Мозгов, глядя, как Ева стала стягивать перчатки и нарукавники.

– Ой, давайте потом доделаем, ладно? Сейчас есть дела поважнее. – Ева, смяв рубашку и нарукавники, засунула их в крайний шкафчик в стеллаже. – До свидания!

Ева выпорхнула из класса скульптуры, утянув за собой Агнессу. Мозгов, аккуратно прикрыв дверцу шкафчика, где нашлись волосы, вернулся к будущей белочке.

17.

В начале мая состоялись досрочные экзамены для поступления на университетские ступени. Хотя слухи ходили постоянно, ни один из вузов пока не объявил о намерении закрыть свои отделения.

Валя твёрдо решила поступать на дистанционное обучение летом, поэтому экзаменов не сдавала. Летом решили поступать и Тимур с Тоней, которые даже не пытались писать тестов, потому что всё время подготовки провели в госпитале.

Почти в одно время с Тоней из клиники неврозов выписался Грибницкий, который, несмотря на уговоры врачей и жены, отказался оставить работу и вернулся преподавать. А вот Москвина-Котова, напротив, была помещена в ту же самую клинику для обследования.

Правдоруб молчал уже почти месяц.

– Сведения, наверное, собирает, – пробормотала Ева, рассматривая портфолио своих работ, включённых в список для показа за границей. «Герцогиня хрустальной ночи» тоже отправилась в тур, хотя Ева почему-то не демонстрировала по этому поводу никакого энтузиазма.

– А может, он просто заткнулся? – с надеждой сказала Валя.

– Такие не затыкаются, – отозвалась Лиза.

Девочки собрались в своей любимой беседке. Впервые за весну выглянуло солнышко, и студенты старались проводить время на улице. Тимур закутал Тоню в плед и принёс ей горячий чай из кафетерия.

– А почему ты не хотела, чтобы твоя «Герцогиня» поехала на гастроли? – спросил Хуберт, вытягивая руки, чтобы подставить ладони солнечным лучам.

– Ну… как объяснить. – Ева продолжала внимательно изучать каталог. – Это очень личная картина, и мне не особо хочется, чтобы все подряд на неё пялились.

Агнесса внимательно посмотрела на подругу. После разрыва с Самсоном Ева не бросилась во все тяжкие, как ожидалось, не устраивала истерик, и вообще выглядела совершенно спокойной. Даже не повернула головы, когда в паре метров Самсон обнимался с Моникой во время свободных занятий.

– Так что там с платьем? – Ева захлопнула портфолио и обратилась к Астре, которая сидела, глядя в никуда (это с ней случалось теперь почти постоянно), и держала на коленях раскрытый каталог свадебных платьев.

– А, да. – Астра как будто очнулась. – Не знаю, мне всё равно.

Свадьбу Астры назначили на конец июня, и Жюстина Викторовна уже всё распланировала. Подружками невесты полагалось стать Агнессе (искренне не понимавшей, зачем это нужно, но согласившейся из уважения к подруге), Лизе (которой Жюстина МакГрайв для такого случая оплатила удаление шрамов) и Еве, наотрез отказавшейся надевать одно из одинаковых платьев.

Еве в последний месяц пришлось здорово развить дипломатические способности, о наличии которых она раньше и не подозревала. Отпечатки (с папиной помощью дактилоскопию всё же удалось сделать), добытые вместе с Агнессой и Мозговым, полностью совпали с теми, что нашлись на муляже головы. Волосы, найденные Евой, тоже оказались именно теми, что использовались при изготовлении. Андрон Долгих, как только получил результаты исследований, рванул в «Скандерию», чтобы лично сгрести в охапку автора скульптуры. Этому гению очень повезло, потому что Агнесса, которую Долгих встретил раньше, уговорила его отложить старт экзекуции.

– Она вам ничего не скажет, – полушёпотом говорила Агнесса в одной из рекреационных зон, пока Долгих яростно раздувал ноздри, глядя на неё налитым кровью глазами. Ева, никогда раньше не видевшая отца в таком состоянии, держалась от него в паре шагов. – Вы её схватите, можете даже душу вытрясти или об колено сломать, но имена пособников она не выдаст.

– Это почему? – прошипел Долгих.

– Потому что у них такая организация, – поморщилась Агнесса.

– Допрашивать мы умеем. – Прокурор обхватил здоровенный кулак другой ладонью, отчего громко хрустнули фаланги.

– Понимаете, если взять её сейчас, она скажет, что решила пошутить, или что-нибудь в этом роде. Словом, признается только в том, что слепила голову. И всё.

– А ты уверена, что она причастна к чему-то ещё? – осторожно спросила Ева.

– Уверена, – твёрдо сказала Агнесса. И пока Долгих не успел ничего сказать, успокаивающе произнесла: – Не мне же вас учить, как работать. Но надо вырвать корень проблемы, а не срезать вершки, правильно? Лучше накрыть всех разом.

– И как это сделать? – спросила Ева, обхватив себя за плечи.

– Потребуется время, – вздохнула Агнесса. – Надо вычислить остальных, пусть не всех, но хотя бы некоторых.

– Каким образом? – прорычал Долгих.

– Один промах они уже допустили…

– И что, мы будем ждать следующих?

– Не совсем так, – примирительно сказала Агнесса. – Надо кое-что выяснить.

– Что такое? – прищурился Долгих, сделав шаг к Агнессе. – Ты что-то знаешь?

– Догадываюсь, – быстро проговорила Агнесса, пятясь. Ева ухватила отца за рукав. – Я вам всё расскажу. Чуть позже.

– А что там за организация? – встряла Ева.

– Фанаты Возмездия, – выплюнула Агнесса.

– Это они? Не может быть! – прошептала Ева, прикрывая руками рот. Долгих рыкнул, показав крепкие передние зубы.

– Может. – Агнесса закусила губу.

– Так и думал. – Долгих резко ударил кулаком по ладони. – Недобитки. Ладно. Повременим. Пока.

Долгих, как и его коллеги, считал борьбу с остатками «Возмездия ради Справедливости» делом чести. В одном из взрывов погибли его родственники, и он, как и многие другие, готов был испепелить всё, что хоть как-то относилось к этой организации. Теперь прокурор согласился даже пойти на компромисс с Агнессой, обещавшей помочь выявить и вытравить целую ячейку последователей. Однако терпение прокурора имело границы, и они стремительно приближались. Ева маневрировала между отцом, уставшим держать низкую стойку, и подругой, уже почти два месяца замолкающей при каждой просьбе поделиться информацией.

Правдоруб молчал недолго. Уже на следующий день по Гимназии оказались разбросаны новые журналы. Внимание привлекали две статьи. Одна представляла собой рассказ о «секретных планах» Родительского комитета по отмене стипендий в Гимназии. Якобы Комитет и совет попечителей решили, что содержать студентов, не оплачивающих учёбу, слишком накладно.

В частности, Правдоруб писал о «некоторых лицах, полагающих, что покупка натуральных продуктов для школьных кафетериев стоит неоправданно дорого». В статье также приводились мнения академиков и диетологов, рассуждающих о пользе пищевых брикетов, а также явно списанные с рекламных роликов уверения в том, что брикеты не только «содержат все необходимые организму витамины и микроэлементы, но и освобождают время от приготовления пищи из натуральных продуктов, часто несущих больше вреда, чем пользы, да ещё стоят в разы дороже». Каждый брикет представлял собой сбалансированный набор питательных элементов, – рассказывал Правдоруб. А кроме того, многие пищевые фабрики производили на заказ индивидуальные брикеты, которые формировались в соответствии с особенностями конкретных людей. Нужно было только посетить специальную клинику, сдать необходимые анализы и получить свою «карту», по которой на фабрике изготовят брикеты с выбранными вкусами и консистенциями.

– Как удобно, – сказал Хуберт во время завтрака в кафетерии. – Все в выигрыше – попечители сэкономят на натуральной еде, диетологи и фабрики получат клиентов. Здорово.

– А что, это правда? – спросила Валя у Астры, которая задумчиво размешивала в чашке сероватую массу. В последнее время Астра перестала есть даже имитированные продукты, просто заливала бесцветные порошки водой.

– Нет, – после паузы медленно проговорила Астра. – Мама говорит, это ерунда. Престиж Гимназии стоит затрат на натурпродукты.

– Да ладно вам, – сказал Хуберт, на тарелке которого лежал натуральный стейк. – Эта шумиха только привлекает интерес. Я тут видел списки поступающих летом, так там вдвое больше желающих, чем год назад. Некоторые вообще думают, что вся эта движуха выдумана специально.

– Нарочно такого не придумаешь, – заметила Валя.

После завтрака девочки зашли в туалет, и Агнесса попросила Еву передать отцу сообщение.

– Сказать, что информация подтвердилась? И всё? – переспросила Ева.

– Пока всё. – Агнесса бросила внимательный взгляд на закрытую кабинку.

– Ненавижу секреты! – насупилась Ева. – Почему вы мне ничего не рассказываете?

– Это не из-за тебя, – мягко сказала Агнесса. – Просто если сведения случайно попадут не в те руки или уши, всё пойдёт прахом.

– Ладно. – Ева, казалось, не совсем успокоилась. – Как твоё портфолио?

Агнесса, поморщившись, как от боли, помотала головой.

– Да ладно?!

– Уже год. Ни строчки.

Ева, широко раскрыв глаза, смотрела на подругу.

– Я сдала несколько старых рассказов. Отправила в журналы.

– Ну, хоть что-то, – подбадривающее сказала Ева.

– Может, хватит, чтобы меня не отчислили.

– Конечно, хватит. У тебя же всё-таки не «ноль».

– Годовое творческое портфолио стоит всех остальных экзаменов. – Агнесса помолчала. – А что, если я больше не смогу ничего написать? Что, если это навсегда? Что мне делать?

– Ничего, всё образуется. – Ева, коротко кивнув, похлопала подругу по руке.

Уже на следующий день на всех столах Гимназии появились новые выпуски пасквильного журнала. Материал на этот раз был всего один, однако номер был оформлен гораздо ярче, чем обычно – с каждой страницы кричали яркие цвета и громкие фразы. И экземпляров на этот раз было выпущено куда больше, чем раньше.

И вся кампания была направлена против Русаковых. Некоторое время назад, писал Правдоруб, господин Русаков «облагодетельствовал» несколько школ в рабочих посёлках своего автоконцерна новенькими омнибусами. Разумеется, собственного производства. И теперь случилась трагедия в РП-8: один из омнибусов попал в аварию – перевернулся, столкнувшись с фурой, перевозившей запчасти.

В омнибусе находилось сорок детей, восемь из них спасти не удалось, остальные проходили лечение в больнице. Правдоруб в красках описывал случившееся, прикрепив для наглядности несколько бессовестных фотографий с развороченным омнибусом и окровавленными детьми. Вину в аварии автор пасквиля возложил на самого Глеба Русакова. Помимо «на удивление низкого» качества продукции концерна, Русаков обвинялся в неумелом управлении предприятием, чрезмерном самолюбии и жажде власти, как это было связано с аварией, не уточнялось.

«Выдавать отбросы автопроизводства за качественные транспортные средства, да ещё и представлять передачу их детям как заботу и благотворительность, низко и бесчестно», – вещал Правдоруб.

Далее следовал призыв к компетентным органам проверить на пригодность другие машины концерна.

О том, что омнибусы концерна были признаны одними из наиболее надёжных в мире и экспортировались в десятки стран, Правдоруб умалчивал. Как не сообщал и о том, что авария случилась по вине уснувшего за рулём водителя фуры, который вышел на третью смену подряд и работал без перерыва больше тридцати часов. Детям этого человека требовалось дорогостоящее лечение, и ему часто приходилось не спать по четыре дня, как случилось и в этот раз. Об этих печальных обстоятельствах Правдоруб упомянул, опять же косвенно обвинив в трудной судьбе водителя фуры всё того же Русакова. А о том, что магнат после случившегося полностью оплатил лечение самого виновника аварии и его детей, не было написано ни слова.

Зато почти половина номера отводилась на вопли эко-амазонок о том, что концерн отравляет окружающую среду. О том, что позиция «зелёных дам» противоречила всему, что они говорили ранее, тоже не упоминалось. Ведь именно эко-амазонки кричали во всё горло о необходимости заменить гибриды электрокарами и машинами на солнечных батареях, которые в стране производились только концерном Русакова. Именно эти дамы призывали (и в конце концов их призывы были услышаны) оборудовать все дома и учреждения сборниками дождевой воды и фильтрами для последующего её использования. Фильтры и очистительные сооружения, установленные опять же по просьбе эко-амазонок на всех ГЭС страны, также выпускались отделением корпорации «РусарЪ».

В журнале намекалось и на то, что руководители концерна «ПаРус», «втаптывающие собственных рабочих в грязь и отнимающие у людей будущее на чистой Земле», получают непомерно огромную прибыль, которую скрывают от налогов. «Ваши дети, – кричали эко-амазонки, – будут глотать пыль и гнуть спины на таких, как Русаков и его компания, а он будет время от времени бросать вам подачки в виде поломанных омнибусов и ждать благодарности. Ваши дети, – убеждал автор, – никогда не увидят голубого неба над головами и не попробуют натуральной пищи, тогда как дети хозяев заводов будут учиться в лучших школах, выставляя напоказ свои так называемые таланты, и все будут им аплодировать».

Истомин читал пасквиль во время очередного дежурства в общежитии. Днём он разговаривал с матерью, которая сообщила последние новости. Бэлла, дочь Вики, находилась в перевернувшемся омнибусе и сейчас лежала в реанимации.

Все расходы на лечение взял на себя концерн, детей с самыми серьёзными травмами отправили в столичные клиники, но Бэлла пока оставалась в РП-8.

Истомин любил племянницу. Она напоминала ему Вику в детстве, когда та ещё не пристрастилась к яркой косметике и ночным прогулкам. Винить Русакова в том, что случилось, казалось глупым. Этот человек, конечно, не вызывал симпатии, как, впрочем, и его дочь, но ведь не он лично устроил аварию. Истомину не нравился надрывный тон пасквиля, тем более что некоторые из описанных идей вбрасывались уже не в первый раз.

После смены, несмотря на позднее время, Истомин решил пройтись. Недалеко от детской площадки, разделяющей ряды дуплексов второго сектора и участки коттеджей первого, он увидел знакомые фигуры. Даже в опустившейся темноте весенней ночи силуэты узнавались безошибочно.

– Чем вы занимаетесь? – спросил Истомин, подойдя ближе.

Соня и Дина дружно обернулись. Но вместо лиц Истомин увидел только цветастые балаклавы.

– А, это вы, – с облегчением вздохнула Дина. – Мы листовки расклеиваем.

Действительно, на близлежащих столбах и заборах белели пластиковые листы.

– И что это? – спросил Истомин, жалея, что не пошёл сразу домой.

– Петиция против загрязнения окружающей среды «Русаром», – сказала Дина, засовывая листовку в почтовый ящик одного из коттеджей.

– Только «Русаром»? – спросил Истомин. – Больше никто окружающую среду не загрязняет?

Дина повернулась, очевидно, с намерением ответить что-то резкое, но Соня её опередила.

– Я знаю, там была ваша племянница, – сказала она сочувственно. – Мне очень жаль.

– А, да. Мне тоже жаль, – сухо подхватила Дина и двинулась к следующему почтовому ящику.

– Как она? – всё так же приторно-участливо спросила Соня.

– Опасности для жизни нет, – вяло ответил Истомин, размышляя, как бы поскорее уйти. – А за листовки вас не оштрафуют?

– Только если поймают, – отозвалась Дина и хихикнула.

– Здесь же камеры, – сказал Истомин, и только тут до него дошло, что его-то лицо не скрыто, и если начнутся вопросы, он станет первым, кого привлекут к расследованию дела о порче муниципальной собственности и несанкционированной пропаганде.

– Ничего-ничего, – подбодрила его Дина. – За правое дело…

Как будто из воздуха материализовалась бледная рука и быстрым движением стащила с Сони балаклаву. В резком свете фонаря её волосы, теперь торчавшие в разные стороны, походили на шипы.

– Теперь кому-то придётся ответить за своё правое дело. – Агнесса равнодушно рассматривала балаклаву, которую держала в руке.

– А кому-то и за левое, – зло выпалила Дина.

– Как вы здесь оказались? – громко спросил Истомин Агнессу, вставая между ней и Диной и оттесняя Соню за спину.

– Я была на дополнительном занятии у профессора Грибницкого, – совершенно спокойно проговорила Агнесса, всё ещё рассматривая балаклаву.

– И сколько ты берёшь за такие занятия? – с неприятным смешком спросила Дина. Истомин мысленно застонал.

Агнесса медленно перевела взгляд на Дину. Так она могла бы смотреть на любопытный музейный экспонат. Через мгновение её глаза сузились, а губы изогнулись в тонкой улыбке.

– Мадмуазель Ашкинази, я полагаю? – спросила она, держа балаклаву двумя пальцами и раскачивая, как маятник. Дина, услышав свою выдуманную фамилию, отступила на шаг. – Или вы предпочитаете зваться княжной Ростовой? А как насчёт вашей настоящей фамилии? Мурашкина, если я не ошибаюсь?

– Не твоё дело, подстилка!

Агнесса светски улыбнулась, хотя её улыбка больше вышла похожей на оскал с жуткими клыками. Она сделала мягкий шаг в сторону, казалось, чтобы лучше видеть Дину, которая всё продолжала пятиться. Истомин, неплохо изучивший Агнессу во время тренировок и отлично знавший, что против неё даже у обеих девочек вряд ли были хоть какие-то шансы, снова встал между ними, загородив собой Соню.

– Агнесса, вам пора домой.

– Полагаю, я сама могу решать, что мне пора делать. – Агнесса по-прежнему следила за Диной взглядом снайпера. В её как бы рассеянном размахивании балаклавой чувствовалась готовность к броску. – А вот как вы здесь оказались, это вопрос. – Она по-прежнему смотрела мимо Истомина – немигающим взглядом следила за Диной, которая сделала ещё шаг назад.

– Прогулка перед сном, – механически ответил Истомин, гадая про себя, успеет он перехватить Агнессу или нет. С одной стороны, она была довольно предсказуемой, с другой – по какой-то необъяснимой причине ему никогда не удавалось убедить себя в том, что она будет действовать именно так, а не иначе. Поэтому он ей и проигрывал.

– Поливать людей грязью… нехорошо. – Агнесса мягко сделала шаг.

– Принцесса ужасов, вы только посмотрите. За год ничего не написала. Сколько у тебя в рейтинге портфолио? Полтора балла? – с деланной насмешкой спросила Дина.

Агнесса шевельнулась. По мимолётному движению было видно, что психологическую схватку она выиграла и знает об этом. Оставалось только достать противницу физически. Истомин с трудом переносил присутствие Дины, но позволить Агнессе прямо посреди улицы… А что, собственно, она собиралась сделать? Просто сорвать с Дины балаклаву, чтобы на записи камер попало лицо? И что в этом страшного? Дине не помешает хорошая трёпка.

Только вот намерения Агнессы вполне могли простираться далеко за пределы обыкновенной помощи официальному правосудию, запрещавшему расклеивать листовки на столбах и заборах. Сейчас Истомин вообще не мог прочитать Агнессу, видел только готовность к броску.

– Агнесса, послушайте. – Истомин, примирительно раскрыв ладони, сделал шаг к ней. – Не стоит так остро реагировать…

– У него, между прочим, из-за твоего папаши сестра в больницу попала, – выкрикнула Дина.

– Племянница, – автоматически подсказал Истомин.

Мгновение, которое понадобилось ему, чтобы поправить Дину, стало решающим. На миг отведя взгляд, он вовремя не заметил летящей в лицо балаклавы, а когда среагировал, Агнесса уже схватила его за шею и отшвырнула в сторону. Обернувшись, он увидел, как наперерез Агнессе с визгом бросается Соня и сразу же отлетает как котёнок.

Истомин резко обхватил Агнессу сзади – заведомо проигрышный приём – и в тот же миг перекувыркнулся через неё и плашмя упал на асфальт. Сверху на него смотрело совершенно спокойное бледное лицо Агнессы. Тёмные глаза сверкали, как чёрные угли. Она подняла взгляд, чтобы увидеть удирающую со всех ног Дину.

Агнесса выпрямилась, поправила причёску и тёмную приталенную куртку и, не сказав ни слова, с грацией топ-модели двинулась к выходу из Профессорского квартала.

Истомин медленно поднялся. Тело ещё не осознало, что его приложили об асфальт, и почти не болело, только двигалось с трудом. Истомин наклонился к Соне, распластавшейся на газоне, и помог ей встать.

– Как ты? – спросил он, едва не вскрикнув от прострелившей спину боли.

– Кажется, всё нормально, – ответила Соня, всё ещё глядя по сторонам расширенными от испуга глазами. – А вы как?

– В порядке. Пойдём, я тебя провожу.

Ещё раз глянув вслед Агнессе, почти скрывшейся в ночи и ни разу не обернувшейся, он положил руку Соне на плечи и повёл её в сторону общежития.

– Где Дина? – спросила Соня, с беспокойством оглядываясь по сторонам. Голос её дребезжал, и она потирала предплечья, будто ёжась от холода. Истомин чувствовал, что она вся дрожит.

– Убежала, – как можно спокойнее сказал Истомин.

– Она не сорвала с неё маску? – спросила Соня, шмыгая.

– Нет, – уверенно сказал Истомин, хотя не заметил, убегала Дина в балаклаве или без. Но судя по тому, как Агнесса прожигала его взглядом, достать противницу ей не удалось.

Соня продолжала ёжиться, теперь её била крупная дрожь, было слышно, как стучат зубы. Истомин крепко обнял её за плечи, и Соня тесно прижалась к нему, время от времени всхлипывая и глядя по сторонам. Худенькие плечики Сони то и дело содрогались, и Истомин попытался крепче её обнять, чтобы девочка наконец успокоилась.

Когда они дошли до общежития, дверь оказалась запертой – наступил комендантский час.

– Вот блин, – прошептала Соня, вытирая нос тыльной стороной кисти.

– А как вы рассчитывали вернуться? – спросил Истомин.

– Ну… – Соня явно не горела желанием раскрывать дежурному студенческие секреты.

– Пожарная лестница? – догадался Истомин.

Они обошли вокруг здания, и Истомин подсадил Соню, чтобы она забралась на площадку запасного выхода.

– Спасибо, – раздался голос Сони из темноты.

Истомин смог лишь помычать в ответ. Мышцы начинало сводить судорогами – падение на асфальт обещало проблемы. А ведь учебный год ещё не закончился, да и Федотов до сих пор не вернулся в строй. Кто теперь будет следить, как студенты наворачивают круги на поле?

К счастью, до общежития педагогов ему никто не встретился. Постоянно осматриваясь, Истомин открыл дверь и ввалился в свою квартирку. И всё равно казалось, что проскочить незамеченным не удалось. Хорошо, если никто не снял на видео, как он, шатаясь, ковылял домой.

Спать лёг на пол, подстелив тонкий матрас. Такое спальное место пришлось кстати – спина после падения на асфальт ныла от копчика до шеи, и ровный жёсткий пол позволял принять мало-мальски комфортное положение и хоть немного расслабиться.

Случайно дёрнувшись, Истомин сжал зубы, чтобы не взвыть от прострелившей спину боли. Как ему постоянно удавалось находить себе проблемы? Как потом родителям в глаза смотреть? Они еле отошли от переживаний по поводу предыдущей истории с ученицей, а уже на подходе новая. И как помогать им справляться с Викой, если он сам потеряет место?

Поняв, что мысли пошли по кругу, Истомин попытался отвлечься. Дыхательные упражнения, которым учил Шень, помогли успокоиться, но уснуть Истомин так и не смог.

18.

Утром пришлось выпить обезболивающее, чтобы добраться до Гимназии. Путь в десять минут казался бесконечным. По дороге Истомин то и дело оглядывался по сторонам, со всех заборов и столбов на него смотрели листовки, поливающие грязью корпорацию «РусарЪ» и её руководство.

Когда Истомин добрался до работы, первой, кого он встретил, оказалась Агнесса. Она прошла мимо, не здороваясь и даже не удостоив его взглядом. Вид у неё был совершенно спокойный, даже безмятежный, так что оставалось только гадать, какие выводы она сделала из событий прошлой ночи и что планировала дальше. Об этом не знал даже Грибницкий, который ухватил Истомина за локоть и оттянул в угол Профессорской.

– Послушайте… хм, не моё дело, конечно, но по всем правилам вы должны были хотя бы попытаться остановить тех девиц. И уж никак не расхаживать в обнимку с одной из них по кварталу.

Истомин тут же подумал об Агнессе, но Грибницкий, словно прочитав его мысли, сказал:

– Я видел вас из окна. Теперь к вам будут вопросы. – И он указал взглядом на дверь, куда только что вошла Тамара Александровна в сопровождении высокой стройной брюнетки в зелёной форме Инспектора из Управления образования.

– Даниил Юрьевич, – сразу обратилась к нему Михайловская, – у нас к вам несколько вопросов.

Профессорская опустела за несколько секунд.

Дама из Управления представилась Дарьей Леонидовной Петровской, заняла кресло во главе «стола демагогии» и, не теряя времени, командирским тоном приказала Истомину дать полный отчёт о том, как он провёл вчерашний вечер.

– И вы не знаете, кто была вторая девушка? – спросила Петровская, делая пометку в своём планшете, когда Истомин рассказал о том, как наткнулся на студенток, развешивающих листовки. Врать по поводу Сони не имело смысла – её лицо попало на записи камер. Разумеется, её уже опознали.

– Понятия не имею, – в очередной раз солгал Истомин.

– Возможно, это была не наша студентка, – мягко сказала Тамара Александровна. – Помните, ни профессор Грибницкий, ни Агнесса Русакова тоже не смогли её опознать.

– Что ж, возможно. – Петровская сделала очередную пометку в планшете. – Что было после драки?

– Я пошёл домой, – сказал Истомин, понимая, что близится главный вопрос.

– Вы пошли домой один? – спросила Петровская, не поднимая взгляда от своих записей. Михайловская смотрела в сторону.

– Нет, – ответил Истомин. – Я пошёл провожать Рябинину, и…

– Да? – по-прежнему глядя на экран, спросила Петровская.

Повисла пауза. Михайловская прикрыла глаза ладонью. Петровская наконец закончила делать пометки и теперь буравила Истомина взглядом бледно-голубых глаз.

– Вы понимаете, – начала она, чеканя каждое слово, – что грубо нарушили внутренние правила и Декрет о субординации преподавателей и учеников в общеобразовательных учреждениях?

– Да. – Почему-то в этот момент Истомин думал не о своей незавидной судьбе, а о том, как легко и изящно Петровская выводила буквы стилусом.

– То есть, вы намеренно помогли ей обойти охрану? Вы понимали, что нарушаете принятые нормы? Понимали, что через этот «чёрный ход» в студенческое общежитие мог проникнуть любой преступник? А если это будет террорист или маньяк? Вы готовы взять на себя такую ответственность?

– Я должен был оставить её одну ночью на улице?

– Вы должны были обратиться к коменданту общежития и сообщить ему о тайном входе, а в случае отказа открыть дверь или полного отсутствия реакции – вызвать службу экстренного реагирования и проследить, чтобы девочка была доставлена в отделение приёма несовершеннолетних. – Петровская чеканила слова как робот. – Вы ведь подписывали акт ознакомления с собранием Декретов об образовании и педагогике? – С этими словами Петровская достала из папки копию акта с электронной подписью Истомина. – Вы помните, как вы это подписали?

– Помню, – признал Истомин.

– И тем не менее вы пренебрегли своими обязанностями? – Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Выходит, что так.

– Прекрасно. – Петровская сделала ещё одну пометку и достала из папки очередной лист. – В таком случае вам выносится представление. Ещё одно нарушение в этом семестре – и вы будете отстранены от работы до конца учебного года. Подпишите.

Истомин поставил подпись на акте допроса и форме ознакомления с уведомлением об отстранении. Внутреннее порадовался, что теперь он научился ставить витиеватую закорючку, и ему больше не нужно сканировать коммуникатором код в углу документа для отправки электронной подписи.

Петровская сухо попрощалась с Михайловской и, не дожидаясь ответного «до свидания», вышла.

– Её дочь не прошла конкурс в Гимназию, – тихо сказала Михайловская, глядя на закрывшуюся дверь.

Истомин попрощался с Тамарой Александровной, выразившей надежду на то, что всё обойдётся, и отправился в тренерскую. Утешало только то, что учебный год почти закончился.

Когда Истомин вошёл в павильон, где располагалась тренерская, ему навстречу выпрыгнула Соня.

– Даниил Юрьевич, я никому…

– Я в курсе, – оборвал её Истомин и только теперь заметил плохо замаскированный тональным кремом большой синяк и опухший край губы.

– Это ребята. – Соня вытирала кулачком глаза. – Получается, я выдала тайну. Пожарку теперь закрыли.

– Понимаю, – как можно мягче сказал Истомин, внутренне радуясь наконец-то перекрытому лазу студентов к проблемам.

– Спасибо, что не выдали Дину, – обернувшись в дверях, сказала Соня.

Соня была единственной, кто его за это поблагодарил. Сама Дина вообще ничем не показала, что имеет отношение к ночному происшествию.

Приём, блестяще проведённый Агнессой, всё-таки заставил Истомина взять больничный. Из-за непрекращающихся болей в спине приходилось пить таблетки, носить корсет и почти постоянно лежать. Истомин коротал время за книгами. Сам не зная почему, он вдруг почувствовал интерес к произведениям Агнессы Русаковой. Никогда ему не нравились мистические рассказы о призраках и страшных тайнах, он даже посмеивался над Викой, в подростковом возрасте собравшей целую библиотеку подобной литературы.

Сейчас Вика при личном содействии Глеба Русакова устроилась в отдел кадров больницы, где находилась Бэлла. Врачи говорили, что девочка вряд ли сможет полностью восстановиться.

Мама и отец Истомина как будто постарели сразу на несколько лет, а Вика наконец перестала наносить свой «боевой раскрас». Когда Истомин разговаривал с ней по видеосвязи, он даже не сразу её узнал. Вместо раскрашенной маски с резким крикливым голосом и развязными манерами на него смотрела просто уставшая женщина.

Раньше сестра была так занята собой, что ей не хватало времени ни на детей, ни на родителей. Теперь же она восстановилась в Академии, работала и ещё успевала повозиться с младшим сыном.

Истомин звонил домой почти ежедневно, так как мама требовала полного отчёта о каждом визите в Управление. Год назад он уже прошёл все круги Управления, но и во второй раз это оказалось ничуть не легче.

Грибницкий, вызванный в качестве свидетеля, упрямо твердил о своём преклонном возрасте, говорил, что никакой драки не видел, и потому в Службу обеспечения правопорядка не позвонил, а до листовок ему дела не было.

Перекрёстный допрос с Агнессой, тоже вызванной в качестве свидетельницы, прошёл спокойно. Агнесса смотрела в пространство своим отстранённым взглядом и монотонно отвечала на вопросы. Она пересказала все события с подробностями, достойными писателя, но утверждала, что не узнала вторую «правонарушительницу». Зачем она бросилась на неё? Только чтобы сорвать маску. Как она оценивает рукоприкладство со стороны Истомина? Никак. Пусть следователи оценивают. Какого наказания она хочет для Истомина? Пусть следователи решают. Как она относится к содержанию листовок? Собака лает, ветер уносит.

Истомин не знал, что после происшествия в Растяпинске, круто перевернувшего её жизнь, Агнессе пришлось посещать психиатров столько раз, что не сосчитать (триста семьдесят восемь), и она давно научилась отвечать на провокационные вопросы.

Агнесса отказалась предъявлять претензии к Истомину за рукоприкладство. Между тем, это было одно из наиболее серьёзных обвинений в его новом деле. Даже учитывая, что Истомин применил силу по отношению к студентке вне Гимназии и седлал это, защищая другого человека, инцидент грозил проблемами.

Однако Агнесса от обвинений отказалась, да и Вику из клиники не уволили, что было хорошим знаком. Именно за Вику и племянницу волновался Истомин больше всего. Его мама провела в приёмной Русакова несколько часов и всё-таки добилась личной встречи. Потом она почти в слезах описывала «этого чудесного человека», который не только взял на себя все расходы на лечение и реабилитацию, но лично ходатайствовал о восстановлении Вики в Академии и устройстве её на работу. А сын так безответственно напал на его дочь.

Истомин понимал, что за странным поведением Агнессы что-то крылось. Она вышла из кабинета после очной ставки, даже не обернувшись. Но Истомин работал с ней в паре на тренировках Шеня, а теперь ещё и читал её произведения. Отказ Агнессы от претензий можно было объяснить только вынашиванием каких-то планов. В благородство, которое считалось наследственной чертой Русаковых, он не верил.

Так или иначе, позиция Агнессы перевела Истомина из обвиняемых в свидетели. Комиссия пришла к выводу, что его действия во время встречи с девочками, расклеивающими листовки, были адекватными обстоятельствам. А из драки с Агнессой победителем вышла она – миниатюрная девочка, на вид хрупкая, как фарфоровая куколка. Приложила так, что он до сих пор спал на полу, а врачи трижды продлевали больничный.

Но близились экзамены, и пришлось вернуться на работу. Главное – не забывать закрывать дверь в тренерскую, чтобы никто не увидел корсет.

19.

Вечером первого июньского дня состоялась примерка свадебного платья Астры, изначально назначенная на начало мая (как сообщила Жюстина Викторовна сквозь зубы). В небольшой полусферической комнате с зеркальной стеной и белыми драпировками стояли на постаментах Агнесса, Ева и Лиза.

Подружкам невесты полагалось надеть бледно-розовые платья, скроенные по одному фасону. Однако к всеобщей радости, Жюстина Викторовна, вняв мольбам, угрозам и ультиматумам, граничащим с обмороками, согласилась допустить внесение в каждое платье чего-то особенного.

Агнесса стояла на постаменте, чуть подняв руки, и смотрела вглубь зеркала обычным отсутствующим взглядом. Её платье с v-образным вырезом и короткими рукавами доходило до колена. Сейчас работница мастерской ползала вокруг подола, закалывая его булавками.

– Валеолог вернулся, – вдруг произнесла Ева, до этого занимавшаяся исключительно позированием перед зеркалом и фотографированием себя с разных сторон. Её платье было без рукавов, с глубоким круглым вырезом и длиной на два пальца выше колена. Ева хотела мини-платье, но на это Жюстина Викторовна пойти не смогла.

Агнесса никак не отреагировала на замечание Евы и продолжала безмятежно смотреть в зеркало.

– Так, говорю на всякий случай, вдруг кому-то интересно.

– Почему нам это должно быть интересно? – скучающим тоном спросила Лиза.

– Не знаю. – Ева сделала очередную фотографию. – Просто я подумала, может, кто-то ждёт его возвращения.

– Может, кто-то и ждёт, – сухо сказала Агнесса, по-прежнему глядя в зеркало. – Например, эта девица с конской чёлкой. Или та, с дредами.

– Наташа Ростова поколения КК? – с усмешкой спросила Лиза.

– Что за «КК»?

– «Какой кошмар», – улыбнулась Лиза.

– Я серьёзно. – Ева повернулась к Агнессе. – Никогда не поверю, что ты всё это спустишь на тормозах.

– Никто не говорил, что спущу, – медленно проговорила Агнесса.

– И что ты будешь делать? – оживилась Лиза.

– Всему своё время, – отозвалась Агнесса.

Девушка из мастерской наконец закончила обрабатывать подол платья Агнессы, осмотрела весь «ансамбль», для чего поставила девочек в полукруг, вручив каждой по букету искусственных цветов, и разрешила переодеться.

Астра ещё не вышла из примерочной, и девочки направились в холл салона, где расположились на мягких белоснежных диванах.

– Так что ты всё-таки придумала? – спросила Ева шёпотом, будто кто-то мог их подслушать.

– Пока рано, – ответила Агнесса.

В этот момент вышла Астра в бальном свадебном платье, таком пышном, что никто не мог подойти к невесте ближе, чем на полтора метра. Фату длиной в десяток метров несли несколько работниц салона, рядом вышагивала Жюстина Викторовна, выглядевшая абсолютно счастливой.

– Ну-ка, помоги, – скомандовала мать невесты, и Лиза придвинула скамеечку, чтобы Астра смогла взойти на большой круглый постамент. – Теперь вуаль!

Лиза, встав на цыпочки, опустила кружевную вуаль на лицо Астры.

– Нет, лучше поднять.

Лиза убрала вуаль.

– Верни назад.

Ничего не выражающее лицо Астры снова прикрыли кружева.

– Не знаю, что-то мне не нравится. – Жюстина Викторовна сдвинула брови и прищёлкнула языком. – Пойди, принеси каталог вуалей.

Лиза отправилась на поиски каталога.

– Ну как? – спросила Жюстина Викторовна других девочек.

– Круто! Прям вообще, – выдохнула Ева, рассматривая Астру с разных сторон. Жюстина Викторовна чуть поморщилась.

– Платье изумительное, – спасла положение Агнесса.

– О, да, спасибо, – улыбнулась Жюстина Викторовна.

– Тебе самой-то нравится? – спросила Лиза откуда-то из-за необъятного подола платья.

– Конечно, нравится, – ответила за Астру Жюстина Викторовна, передавая принесённый Лизой каталог менеджеру салона. – Самое дорогое платье, плюс мы кое-что добавили.

И мадам МакГрайв в тысячный раз стала обсуждать с менеджером детали наряда. Астра так и стояла с каменным лицом и смотрела сквозь своё отражение.

– Тебе, что, не нравится? – шёпотом спросила Ева.

– Мне плевать, – ответила Астра голосом, лишённым всякого выражения. Однако эту реплику услышала мать и метнула в сторону Астры грозный взгляд.

– Ты, что, передумала? – тихо спросила Лиза.

– А меня кто-то спрашивал? – тем же бесцветным голосом произнесла Астра. Потом повернулась к Лизе.– Почему ты прислуживаешь?

– Потому что мои родители не смогли бы оплатить удаление шрамов, – почти беззвучно проговорила Лиза.

– Думаю, для первой примерки достаточно, – громогласно заявила Жюстина Викторовна, и девушки из салона засуетились вокруг Астры, помогая ей сойти с постамента.


Утром следующего дня Истомин принимал экзамен у студентов восьмой ступени. Когда все сдали рукописное эссе и аудитория опустела, к Истомину подошла Соня. Её родителям пришлось заплатить штраф за порчу муниципальной собственности, а в личном деле появилась запись о взыскании за несогласованную пропаганду, однако этим всё и кончилось. Исключения, которого многие ожидали, не последовало.

– Э… – Соня мялась, явно желая что-то сказать.

– Да? – спросил Истомин самым официальным тоном, на который был способен, учитывая обстоятельства.

– Я хотела спросить… Как ваша племянница?

– Спасибо, идёт на поправку, – выдал Истомин дежурную фразу, которой отделывался подобных расспросов уже несколько недель.

– Я рада. – Соня смотрела по сторонам, что-то теребя в руках.

– Вы хотели что-то ещё? – Истомин уже собрал вещи, и не смотреть на студентку становилось всё труднее.

– Вы знаете…

– Да?

– Иногда студенты старших курсов устраивают что-то вроде вечеринок, куда зовут кого-то из учителей, – шёпотом выпалила Соня.

– И? – Истомину очень не нравилось направление беседы.

– Вот. – Соня сунула ему в руку какой-то смятый комок и выскочила из аудитории.

Приглашением на «что-то вроде вечеринки» оказался маленький пластиковый листок с отпечатанным адресом, датой и временем. А на обратной стороне листка разместилась «огромная просьба ко всем получившим приглашение, после прочтения его сжечь». Истомин так и поступил, твёрдо намереваясь мероприятие проигнорировать.

Однако его решение пошатнулось уже на следующий день, когда в одном из коридоров Гимназии он случайно подслушал разговор Евы и Тони.

– Ты поедешь? – спрашивала бледная и осунувшаяся Тоня.

– Конечно, – кивнула Ева.

Никто из них присутствия Истомина не заметил – Тоня отрешённо смотрела по сторонам, будто обдумывая что-то. А Ева увлёчённо строчила в коммуникаторе.

– Нельзя такое пропускать, – сказала Ева, не поднимая глаз.

– Что-то грандиозное затевается? – вяло спросила Тоня после небольшой паузы.

– Угу, – кивнула Ева, по-прежнему не отрываясь от экрана коммуникатора. – А ты, что, не собираешься?

– Нет, – сухо ответила Тоня, глядя в сторону. – Мне нужно к врачу.

– А в другое время нельзя сходить? – Ева наконец подняла голову.

– Нельзя.

– Ну и зря. – Ева вернулась к своей переписке. – Даже Несс поедет, а она такие сборища на дух не переносит.

– А с чего она в этот раз пойдёт?

– Не знаю, – пожала плечами Ева. – Кто её разберёт. Может, хочет надрать задницу этой мерзкой пигалице с конской чёлкой. Несс – девчонка мстительная. От неё живым ещё никто не уходил. – И Ева залилась картинным гортанным хохотом, но закашлялась, икнула и вернулась к переписке.

Вечеринка состоялась девятого июня, местом проведения в приглашении значился дом номер одиннадцать литера «Г» по второй линии посёлка «Тополя». Кому принадлежал этот дом, Истомин не знал. Около половины девятого он сошёл на станции и пешком отправился искать место сбора. Он двигался по шоссе, окаймлённому по обеим сторонам зеленеющими тополями. Как-то Истомин слышал, что раньше, ещё до повальной модификации деревьев, тополя разбрасывали всюду пух, вызывающий аллергию. Что это был за пух и как деревья могли его разбрасывать, Истомин не представлял.

Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее и причудливее, ветер шуршал молодой листвой, отчего казалось, что деревья искрятся. Дачный сезон ещё не начался, и большинство домов стояли с закрытыми окнами. На заборах и столбах красовались уже знакомые Истомину зелёно-розовые листовки эко-амазонок. Большинство листков уже были потрёпаны ветром, краска потускнела от дождей, но встречались и свежие яркие экземпляры.

Истомин подошёл к одному из столбов, чтобы рассмотреть ближе листовку, призывающую кару небесную на «РусарЪ». Постер явно был отпечатан недавно.

По столбу скользнул яркий луч. Обернувшись, Истомин увидел подъезжающий гибридный мобиль. Поравнявшись с Истоминым, машина остановилась, и из окна выглянул Хуберт Подпорожский.

– Ух ты, и учителя с нами, – весело крикнул он. – Садитесь, подвезём!

Дверь машины открылась, и Истомин забрался внутрь. В салоне, тесно прижавшись друг к другу, сидели Тимур, Валя, Лиза и Арнольд.

– Так, ребятки, а ну потеснимся, – скомандовал Хуберт.

Истомин кое-как втиснулся между Арнольдом и дверцей машины.

– Все уместились? – спросил Хуберт. – Тогда поехали!

– Вы, значит, шпионить будете? – сказал Арнольд, поглядывая на Истомина.

– Так точно, – пробормотал Истомин, которому и дышать-то с трудом удавалось.

Дальше Истомин ехал молча, почти не прислушиваясь к разговорам студентов. Ни Агнессы, ни Евы в машине не было, и присутствующие их не упоминали, поэтому о том, что затевалось, узнать не получилось. Значит, постоянно надо быть начеку и заранее приготовиться к любым сюрпризам.

Дом одиннадцать литера «Г» оказался единственным обитаемым во всей округе. В ярких окнах мельтешили тени, и даже на приличном расстоянии слышалась музыка.

Когда Истомин вошёл в холл вслед за компанией, вечеринка уже была в разгаре. Всё здание как будто пришло в движение – пространство смеялось, кричало, звенело, танцевало, везде мелькали лица, улыбки. Истомин обнаружил, что никто, встретив его, не смущался, не прятал выпивку и даже не здоровался.

– Ой, вы всё-таки пришли, – раздался откуда-то тоненький голосок.

Истомин обернулся. Перед ним, покачиваясь, с бокалом пива в руке стояла Соня. Лицо её раскраснелось, блуждающий взгляд с трудом сфокусировался на Истомине.

– Я та-ак рада! – Соня попыталась положить руки на плечи Истомина, споткнулась и повисла на нём, облив пивом. – Ой, – Соня икнула а потом расплылась в глупой улыбке.

Истомин попытался поставить её на ноги, но это оказалось невозможно, Соня шаталась и что-то несвязно бормотала. Внезапно он всей кожей ощутил, что за ним кто-то наблюдает. Поверх головы Сони он рассмотрел заполненную знакомыми лицами гостиную, в углу которой на подоконнике сидела Агнесса.

Она внимательно и чуть насмешливо рассматривала Истомина, и от этого взгляда пробивала лёгкая дрожь. Истомин всё-таки стряхнул с себя повисшую на нём Соню и направился к Агнессе, чтобы прямо спросить, что она задумала, но путь ему преградил пьяный Самсон Бурливин.

Он даже не узнал Истомина, просто навалился на него, чуть не сбив с ног. Истомин помог Самсону сесть на пол, тот пробормотал что-то вроде «спасибо» и, отвернувшись к стене улёгся на бок, уснув прямо посреди прохода.

Когда Истомин выпрямился, рядом с Агнессой уже сидел Викент Левиафан. Он что-то шептал ей на ухо, а Агнесса чуть улыбалась.

В гостиной происходило хаотичное движение, которое постепенно переросло в скандирование.

– Стриптиз! Стриптиз! – кричали десятки пьяных голосов.

Кто-то приглушил свет, Истомина оттеснили в дальний угол. На середину комнаты выдвинули большой стол, очевидно, из столовой. Музыка заиграла громче, и на столе вдруг оказалась Моника Джелато, пьяная, как и большинство гостей. Она, громко смеясь, под аплодисменты и улюлюканье стянула с себя почти всю одежду, а в финале танца рухнула со стола.

– Моя очередь! – раздался тонкий визгливый голос.

К столу пробиралась Соня. Она находилась с другой стороны большой комнаты, набитой пьяными подростками, и Истомину, чтобы её остановить, пришлось пробиваться сквозь гудящую и ревущую ораву.

Когда он добрался до стола, Соня уже успела полностью раздеться и спрыгнуть на пол с противоположной стороны, так что все усилия Истомина оказались бесполезными. В ярости он развернулся и начал прокладывать путь к выходу, не обращая внимания на визг и пошлые выкрики толпы, подбадривающей очередную танцовщицу.

Выйдя из гостиной, Истомин увидел, что по лестнице на второй этаж поднимается Викент Левиафан. Ступал он тяжело, потому что нёс на руках Агнессу. Истомин хотел пройти мимо как можно быстрее, но что-то заставило его остановиться и ещё раз посмотреть в сторону удалявшейся наверх пары. Голова Агнессы откинулась назад, несколько раз ударилась о перила лестницы, но девушка абсолютно на это не реагировала.

Истомин, полностью отключив запланированный самоконтроль, машинально взлетел по ступенькам. Он догнал Левиафана, когда тот уже открыл дверь одной из спален. Истомин схватил парня сзади и ударил головой об косяк. Что-то хрустнуло, и Левиафан вместе с Агнессой повалился на пол.

Переступив через потерявшего сознание Левиафана, Истомин взял Агнессу под мышки и перетащил на середину комнаты. От Агнессы не пахло спиртным, однако она была без сознания. Несколько раз ударив ещё по щеками и сильно встряхнув, Истомин добился лишь невнятного бормотания.

Он перетащил Агнессу на кровать и пошёл вниз за водой. В дверях наткнулся на Левиафана, взял его за ноги и поволок вглубь коридора. Одна из ближайших дверей была приоткрыта, и Истомин, пятясь, затащил Левиафана в тёмную комнату, которая оказалась ванной.

Оставив парня на кафельном полу, Истомин спустился в гостиную. Ему навстречу попались несколько пар, которые, шатаясь и хихикая, поднимались наверх, чтобы занять какую-нибудь кровать.

Споткнувшись о Самсона, который так и лежал на прежнем месте, он чуть не упал, поскользнувшись на неприятно пахнущей субстанции. Оказалось, Самсон заблевал и себя, и пол вокруг.

Бросив Бурливина, Истомин прошёл на кухню, набрал воды в первый попавшийся стакан и побежал наверх, к спальне, где оставил Агнессу. Он нашёл её сидящей на полу и держащейся за голову. Кровать уже была занята парой, которая, как и все остальные, не обратила на его появление никакого внимания.

Агнесса сидела у комода, Истомин сгрёб её за плечи и вздёрнул на ноги. Блуждающий взгляд на секунду остановился на его лице, потом Агнессу вырвало.

– Да заткнитесь вы! – выкрикнула Агнесса, повернувшись к парочке на кровати, но те лишь залились пьяным хохотом.

Не обращая внимания на тела, валяющиеся по всему дому, Истомин почти волоком дотащил Агнессу до выхода. В холле на него упала Соня.

– Вот… вы… ка-а-ак! – Перепачканная Соня, в расстёгнутой рубашке и без штанов, с трудом стояла на ногах. – Я в… вас лю… у-у-у-у… а в-вы-ы…

Споткнувшись, Соня завалилась набок и упала. Истомин даже не попытался ей помочь, потому что с другой стороны поддерживал почти не стоявшую на ногах Агнессу. Оставаться дольше в этом месте он не собирался, но дверь оказалась запертой, поэтому он ногой вышиб её вместе с замком и частью косяка, и, наконец-то выбрался вместе с Агнессой на крыльцо.

Агнесса, оказавшись на воздухе, начала приходить в себя, покачиваясь, она обхватила голову и, пытаясь удержать равновесие, уставилась на Истомина.

– О, водичка! – Агнесса выхватила стакан, который он всё ещё держал в руке, и жадно впила. Через секунду Агнесса перегнулась через перила, и её снова вырвало.

Истомин спустился с крыльца и быстро пересёк двор. Пинком открыв калитку, почти выбежал на дорогу и повернул налево, туда, где находилась станция.

– Эй, а можно не так быстро!

Услышав хриплый голос, Истомин обернулся. За ним, спотыкаясь, плелась Агнесса. Истомин остановился. Впервые он видел её растрепанной и помятой.

– Спасибо, – выдохнула Агнесса, поравнявшись с Истоминым.

– Пожалуйста. – Истомин развернулся и двинулся дальше. Поняв, что Агнесса за ним не успевает, притормозил и позволил ей повиснуть у него на руке.

Кое-как они добрались до станции. Истомин оплатил своей картой проезд до города и, устроив Агнессу на относительно удобном месте, сел рядом, угрюмо отвернувшись к окну.

И зачем он вообще приехал на это сборище? Кого он хотел спасать от Русаковой? Наверняка кто-то из присутствующих снимал оргию на видео. Если записи попадут в Сеть, а так и будет, можно не сомневаться, это станет своеобразной вишенкой на торте его карьеры.

И хоть бы можно было сказать, что всё это не зря, что он преследовал благородную цель. Чего добиться-то хотел? Защитить Соню от Агнессы? А какое ему, собственно, дело до них обеих?

Истомин выпрямился и посмотрел на Агнессу, которая, закрыв глаза, массировала виски. Что она собиралась сделать с Соней? И собиралась ли вообще?

Истомин беззвучно застонал. Каждый раз одно и то же – восторженно-романтичные студентки (или студентки, считающие верхом привлекательности образ прожжённой шлюхи, – такое тоже бывало) пробуждали в нём рыцарские замашки. Как заметил однажды один из инспекторов, курировавших его дело, не стоит спасать людей от самих себя. Дело это неблагородное и неблагодарное.

Хорошо, что хоть здесь нет никаких знакомых – почти пустой вагон. Снова повернувшись к спутнице, Истомин увидел, что Агнесса побледнела больше, чем обычно, но взгляд уже стал осознанней.

Встретившись с ним глазами, Агнесса встала и удалилась в «дамскую комнату».

Глядя на проплывающую за окном темноту и своё искажённое стеклом отражение, Истомин размышлял о том, почему он вытащил с мерзкой вечеринки именно Агнессу. Мог же забрать с собой Соню, явно больше нуждавшуюся в опеке. Но нет – едет домой со студенткой, к которой не питает ни малейшей симпатии.

Агнесса вернулась через несколько минут. Волосы и одежду она привела в порядок, только лицо всё ещё отдавало синевой. Мельком глянув на Истомина, она, напустив на себя обычный равнодушный вид, отвернулась к окну.

– Зачем вы туда пришли? – спросил Истомин.

– Могу задать вам тот же вопрос. – Агнесса даже не удостоила его взглядом.

– Я думал… то есть… – Истомин кашлянул. – До меня дошли сведения, что вы хотите отомстить Соне.

– И поэтому вы притащились на это сборище? – Агнесса всё-таки повернулась и смотрела на него с нескрываемой насмешкой. – Чтобы защитить бедняжку от такой ведьмы, как я?

Агнесса рассмеялась, и от её смеха снова холодок пробежал по ноющей спине.

– Не льстите ей, – наконец сказала Агнесса. – Я пришла туда, потому что сейчас работаю над описанием студенческой вечеринки. Свежие впечатления нужны.

– Вы их получили?

– О да. Более чем достаточно. Великолепная выйдет завязка. – Агнесса снова отвернулась к окну.

До станции они ехали молча. Когда металлический голос объявил нужную остановку, Агнесса встала и, по-прежнему не глядя на Истомина, направилась к выходу.

– Вас проводить? – спросил Истомин уже на платформе.

– За меня не волнуйтесь, – сказала Агнесса, внезапно повернувшись к Истомину и глядя ему в глаза. – И за свою маленькую подружку тоже. Всего доброго.

Агнесса развернулась и через секунду скрылась в подземном переходе.

20.

Утро десятого июня разбудило Истомина ярким солнечным лучом. Пару часов, что прошли после возвращения с вечеринки, Истомин проспал, хотя думал, что уснуть не сможет. Однако, вернувшись домой, рухнул на кровать и тут же забылся спокойным липким сном без сновидений.

Поднявшись, он запретил себе думать о том, что ожидает его в Гимназии. Поэтому спокойно принял душ, побрился, надел свежий костюм и отправился на работу.

Человеку неосведомлённому могло бы показаться, что этот вполне успешный преподаватель элитной Гимназии, пышущий энтузиазмом, спешит к своим ученикам (то есть на горячо любимую работу). Однако, как понял Истомин уже по дороге к Гимназии, неосведомлённых людей вокруг не было.

Все студенты, встречавшиеся по пути, бросали на него косые взгляды и ехидно кривили улыбочки. Стайка девочек, стоило ему попасть в поле видимости, сбилась в кучку, попеременно оглядываясь, а потом взорвалась хохотом.

Источник всеобщей осведомлённости не заставил себя искать. Все горизонтальные поверхности Гимназии оказались заполнены свежим номером журнала Правдоруба, полностью посвященного «скандальной оргии». Обложку журнала украшала красочная фотография Моники Джелато, танцующей на столе. Автор снимка не удосужился даже отретушировать фото, и подправленные пластическими хирургами «детали» Моники предстали во всей красе.

На поле собирались студенты девятой ступени для сдачи нормативов.

– Ничё так дыньки, – пропел один из парней, когда появилась Моника.

– Ага, только отвисшие, – хохотнула девочка-стипендиатка, которой Моника зимой насыпала битого стекла в ботинки.

– Пасть заткни, нищебродка! – И Моника, схватив журнал, швырнула его в лицо девочке.

Та уже собиралась ответить, но Истомин дунул в свисток и повёл студентов к дорожкам.

«Скандерия» этим июньским утром походила на хихикающий, визжащий и шипящий муравейник. Даже студенты, у которых не было экзаменов, пришли в Гимназию, что собственными глазами увидеть пикантные фото.

Единственным местом в школе, где царило почти полное молчание, оказалась Профессорская. Как только Истомин вошёл туда после зачётов, все присутствующие сразу повернулись в его сторону.

Истомин громко пожелал коллегам доброго утра и направился к шкафу, где хранились экзаменационные ведомости и бланки. Приветствие было принято несколькими молчаливыми кивками, и только Тамара Александровна произнесла глухое «и вам того же».

Михайловская сидела за столом у окна, сцепив пальцы в замок и, забыв о чашке давно остывшего чая, остановившимся взглядом смотрела на улицу.

Недавно вернувшийся на работу Линник и несколько педагогов, приглашённых для замены отсутствующих учителей, делали вид, что заняты своими материалами, а на самом деле планшетами прикрывали брошюры Правдоруба. Лёва Штоцкий читал журнал в открытую и при появлении Истомина гаденько улыбнулся.

Тяпкина-старшая сидела за столом, ни на кого не глядя, и яростно черкала в листах, которые, по-видимому, являлись экзаменационными работами студентов. Грибницкий тоже открыто листал журнал, сидя в своём любимом кресле. Он сочувствующе улыбнулся Истомину, а потом почему-то грустно посмотрел на Линника.

Истомин взял нужные для экзамена пятой ступени материалы и направился к выходу, но тут дверь открылась, и вошёл Федотов.

– А, Даниил Юрьевич, доброе… это… – Федотов замялся.

Оттолкнув Федотова, в дверь протиснулась Третьякова и следовавшая за ней Петровская. Бросив гневный взгляд на застрявшего у прохода Федотова, Третьякова громко произнесла:

– Коллеги, прошу внимания. У госпожи Петровской есть для вас объявление. – Она чуть отступила, пропуская Петровскую вперёд.

– Довожу до вашего сведения, уважаемые педагоги, что в вашем расписании произошли некоторые изменения. – Выглядела Петровская при этом как ребёнок, получивший самый желанный подарок на день рождения. – Во-первых, обязанности по проведению всех экзаменов и зачётов по валеологии переходят к Федотову. Вы, уважаемый Даниил Юрьевич, временно, до выяснения всех обстоятельств, отстранены от работы. Нужно объяснять, почему?

– Нет, спасибо. – Истомин вручил все материалы, которые успел достать из шкафа, Федотову и сел в кресло, демонстративно открыв журнал Правдоруба. Больше он не посмотрел в сторону Петровской, у которой от такой реакции даже губы побелели, ни разу.

– Далее, – собравшись после паузы, продолжала Петровская. – Марк Андреевич Линник также отстранён. Магдалена Оскаровна, – она кивнула на Третьякову, – перераспределит нагрузку между другими педагогами.

– Но… но… – Линник даже привстал.

– Вы, наверное, не слишком внимательно читали журнал. – Петровская, хищно улыбаясь, кивнула на номер, сползший с колен Линника. – Там про вас ближе к концу. Как дочитаете, поделитесь впечатлениями. Такая возможность у вас будет сегодня в ходе совещания.

– Общее совещание состоится сегодня в пятнадцать часов, – вклинилась Третьякова.

– Да, спасибо, – процедила Петровская, явно недовольная тем, что кто-то посмел произнести вслух заготовленную ею фразу. – И последнее. Тамара Александровна Михайловская также отстраняется от работы за неспособность подобрать кадры и управлять коллективом. Временно исполняющей обязанности директора назначается Магдалена Оскаровна.

Михайловская вежливо кивнула и снова отвернулась к окну. Повисла пауза. Видимо, Петровская ожидала, что Третьякова сообщит о совещании именно сейчас, однако объявление уже было сделано, подходящих слов ни у кого не нашлось, поэтому Третьякова, громко фыркнув, направилась к шкафу, дабы найти и раздать преподавателям материалы для экзаменов, с которых был снят Линник.

Грибницкий беспокойно ёрзал в кресле. С одной стороны, он давно и крепко дружил с Тамарой Александровной, с другой – с Третьяковой тоже никогда не конфликтовал, а сейчас поддержать одну из них значило рассориться с другой.

Линник лихорадочно листал журнал в поисках компромата на себя, одна из заменяющих преподавателей, худосочная блондинка с лошадиными зубами, откинулась на спинку кресла и полушёпотом (но так, чтобы все слышали) рассуждала о том, сколько дополнительной нагрузки на неё навалится из-за педагогов, «не умеющих обуздать свои низменные порывы».

В Профессорской висела тяжёлая тишина, никто ни с кем не разговаривал. Грибницкий отправился принимать экзамен, заменяющие педагоги последовали за ним. Заходившие время от времени преподаватели спешили поскорее сделать то, зачем пришли, и уйти на экзамены, зачёты или свои кафедры. Михайловская по-прежнему смотрела в окно, Третьякова оформляла документы, а Истомин досматривал журнал.

Петровская рассылала письма в Родительский комитет и другим «заинтересованным сторонам» и составляла расписание бесед в рамках расследования.

К своему удивлению, Истомин не нашёл упоминания своего имени в журнале Правдоруба, однако номер изобиловал красочными фото с вечеринки и ссылками на сайты с «горячими видео».

Истомин попытался вспомнить, кто снимал происходившее на видео, но все лица, звуки и перемещения слились в памяти в сплошной хаотичный поток. Хорошее качество фотографий позволяло предположить, что фотограф был абсолютно трезвым, возможно, даже специально готовился.

Дочитав журнал полностью, до последней страницы, Истомин не нашёл ни своего изображения, ни даже простого упоминания. Это казалось странным, ведь он не прятался, и, тем не менее, его отстранили от работы за посещение «сего сборища». Значит, кто-то за ним следил и потом сообщил куда следовало.

Фотография со спящим на полу Самсоном открывала номер, далее следовала красочная подборка фото с танцами на столе и картинки, которые детям обычно смотреть запрещают. Завершался номер фотографией Линника, взятой с сайта Гимназии. Под ней была небольшая статья, рассказывающая о его непристойном поведении. Факты и доказательства, разумеется, отсутствовали, однако автор настаивал на том, что Линник присутствовал на вечеринке. Истомин посмотрел на Линника. Тот сидел, безжизненно глядя в пространство. Истомин подумал, что в журнале написана откровенная ложь, по крайней мере, в отношении Линника. К тому же подобная статейка уже была опубликована раньше.

Однако в номере была тонна правды, да ещё скабрезной, и на этом фоне история Линника, пусть и повторяющаяся, тоже выглядела правдивой. Всего-то ложечка лжи в бочке неприглядной правды – и мнение сформировано. Видимо, кого-то задело возвращение Линника на работу. Не смогли уничтожить его первой статьёй – написали другую.

Занятно, что Правдоруб поменял стратегию – раньше на фоне откровенно бредовых историй выделалась одна, похожая на правду. Теперь же в поток фактов, пусть и гнусных, вклинивалась непристойная лживая статейка, которая из-за общего гадкого настроя вполне могла сойти за правду.

Из журнала Истомин также узнал, что дом, в котором проводилась вечеринка, не принадлежал ни одной из семей студентов в Гимназии. Правдоруб пространно намекал на то, что вечеринку устроили специально, и таким образом, чтобы всё закончилось именно так – грандиозным скандалом.

Ещё автор упомянул о том, что уже утром, когда гости разошлись, в ванной был обнаружен Викент Левиафан с проломленной головой. Теперь он находился в реанимации в крайне тяжёлом состоянии. Помощь своевременно ему не оказали, и врачи не могли гарантировать даже того, что Левиафан хоть когда-нибудь придёт в себя.

Истомин пытался найти в себе угрызения совести, однако их не оказалось. Он вообще ничего не чувствовал по поводу Левиафана – ни вины, ни ощущения того, что всё правильно сделал.

Петровская попросила педагогов не покидать Гимназии до завершения совещания, которому предшествовали личные беседы.

Пролистав журнал, Истомин достал коммуникатор. Писать родителям и пугать их было рановато, поэтому, чтобы хоть чем-то себя занять, просмотрел пару похабных видео, снятых на вечеринке. Себя он там не нашёл, зато всплыл рекламный баннер со ссылкой на занятное сообщество под названием «Жертвы Скандерии». Простенький сайт представлял собой фото студентов с краткими биографиями, датами отчисления и «ухода». К каждому профилю прилагался каталог ссылок на работы «творческой личности, безвременно покинувшей жестокий мир».

На одном фото, явно взятом из школьного альбома, изображалась девушка со свирепым взглядом и стрижкой каре. Лера Вавилонова, по мнению авторов сайта, была жестоко затравлена руководством Гимназии и некоторыми студентами. В частности, намекалось, что к её «уходу» руку приложили Ева Долгих и Агнесса Русакова. Они обвинялись в давлении на администрацию из мести.

Лера, известная в Сети как Разрушитель Вавилона, не обладала яркими творческими талантами, зато исправно писала критические отзывы на работы других студентов Гимназии. Так, Еву она обвиняла в неспособности работать с цветом, непонимании перспективы и отсутствии оригинальности сюжетов. В одной из своих статей вообще назвала её картины «мазнёй, не стоящей и ломаного гроша». И конечно, много слов о том, как родители оплачивали выставки Евы и призовые места в конкурсах.

В другой статье Лера прошлась по Агнессе. В деталях разбирала её сюжеты, стиль и язык, придираясь к каждому абзацу. Резюме гласило, что Агнесса «исписалась, и лучше бы ей заткнуться и найти себе полезное занятие. Например, пойти работать в больницу санитаркой».

Последняя запись Леры, набравшая несколько тысяч лайков, вообще сводилась к перечислению имён людей, без которых, по мнению автора, мир стал бы чище. Лера объявляла деятельность своих оппонентов Вавилонской башней, которую призывала разрушить. При этом Лера пространно намекала, что разрушение начнётся очень скоро, что «правда вскроет нутро строителей Вавилона, и они падут на землю, чтобы разбиться вдребезги и никогда не восстать».

– Даниил Юрьевич, пора. – Секретарша, только открыла дверь Профессорской, и тут же скрылась в коридоре.

Истомину приказали дать письменное объяснение случившегося – ему пришлось написать, как и почему он оказался на вечеринке (его туда пригласили студенты), что там происходило (только сухие факты плюс минимум имён и описаний) и чем всё закончилось (стало скучно, и он ушёл). Специалисты Управления изучили документ и дали предварительное заключение. Странно, что на этот раз всё шло так быстро, ведь обычно расследования занимали уйму времени.

В кабинете директора, где проводилась беседа, присутствовали Петровская, Третьякова, Жюстина МакГрайв, психолог из управления (лысеющий мужчина в очках с толстыми линзами), Агнесса Русакова, которой тоже пришлось дать письменное объяснение, и Глеб Русаков.

В центре кабинета стояли два кресла, в одном из которых, сложив руки на коленях, сидела Агнесса. Остальные участники расположились вдоль стен, место за столом занимала Петровская. Истомину предложено было соседнее с Агнессой кресло.

Когда Истомин вошёл, Агнесса даже не повернула головы, и бросила на него равнодушный косой взгляд, только когда он сел рядом.

После обычных формальных вопросов Петровская сказала:

– Из-за спешки, в которой мы вынуждены проводить наше расследование, очная ставка состоится прямо сейчас. По мнению психолога, – она кивнула на дядечку в очках, – детям лишний стресс ни к чему. Поэтому чем быстрее мы во всём разберёмся, тем лучше.

Очевидно, Родительский комитет решил, что не стоит затягивать с формальностями. Ведь впереди экзамены и выпускные, а летом творческие личности должны отправиться за новыми впечатлениями, так зачем же ещё больше омрачать и так не слишком радужную картину.

– Итак, – произнесла Петровская официальным тоном. – Вчера вы, Даниил Юрьевич, посетили некое мероприятие, состоявшееся по адресу: посёлок «Тополя», вторая линия, дом номер одиннадцать литера «Г». Всё верно?

– Верно, – сказал Истомин. Краем глаза он наблюдал за Агнессой, которая безмятежно смотрела в пространство.

– Кто именно вас туда пригласил?

– Приглашение подбросили в мой почтовый ящик, – соврал Истомин. То же самое он написал в объяснительной.

– Оно ещё у вас?

– Я его сжёг.

– Как и все остальные, – недовольно пробормотала Петровская. – Хорошо. Кого вы видели на вечеринке?

– Не стану доносить.

– Это не донос, что вы, – примирительно сказала Петровская. – Мы просто устанавливаем все обстоятельства.

– Так говорят, когда речь идёт о преступлении, – сказал Истомин. – Студенческая попойка разве является преступлением?

– Ну, один крайне неприятный инцидент имел место. Однако о нём речь пойдёт чуть позже.

Русаков, сидевший рядом с мадам МакГрайв и время от времени поглядывающий на часы, кашлянул. Жюстина Викторовна, бросив на него быстрый взгляд, тоже зашевелилась, как бы намекая, что хорошо бы разобраться в деле побыстрее.

– Вы, вероятно, знаете студента по имени Викент Левиафан? – спросила Петровская, сдерживая сквозившее в её интонациях раздражение.

– Знаю, – коротко ответил Истомин.

– Вы в курсе, что с ним произошло на вечеринке?

– Он, кажется, получил травму, – сказал Истомин. К своему удивлению, он даже не нервничал.

– Верно, – медленно проговорила Петровская. – Вы что-нибудь можете рассказать о том, как именно он получил травму?

– Нет, – твёрдо ответил Истомин.

– Хорошо. Другие участники мероприятия, – на этом слове МакГрайв тихо фыркнула, а Русаков чуть улыбнулся, – рассказали, что видели вас рядом с Агнессой Русаковой.

– А какое отношение это имеет к Левиафану? – спросил Истомин.

– Видите ли, – Петровская покосилась на Русакова, – свидетели утверждают, что сначала Агнесса общалась с Левиафаном. А потом, – Петровская кашлянула и снова бросила взгляд на Русакова, который смотрел в окно, барабаня пальцами по колену. – Потом вас видели в спальне с Агнессой Русаковой.

Психолог, который до этого ни разу не поднял головы, наконец отвлёкся от своих записей. Глеб Русаков смотрел на Истомина, не мигая. Очевидно, чёрный цвет глаз Агнесса унаследовала именно от отца.

– И что же мы делали в спальне? – подала голос Агнесса, всё также безмятежно глядя в пространство.

Петровская замялась, Русаков перевёл мрачный взгляд на дочь.

– Мы действительно общались с Левиафаном, потом он куда-то ушёл, – Агнесса говорила монотонно, не давая себя перебить. – Мне стало нехорошо, я пошла в спальню, чтобы прилечь. По дороге встретила Даниила… как вас там? – Она повернулась к Истомину и вопросительно глянула не него. – Впрочем, неважно. Он принёс воды, и мне стало лучше. Потом я поняла, что больше не хочу оставаться на вечеринке, и спросила Даниила… э… Истомина, не собирается ли он уходить. Он сказал, что собирается. Мы дошли пешком до станции и сели на поезд до города.

– Вы можете это подтвердить? – медленно спросила Петровская, когда Агнесса замолчала.

– Могу, – кивнул Истомин, чувствуя, как напряжение сковывает всё тело, заставляя больную спину вытянуться в струну.

– Тогда вы можете быть свободны. – Петровская сделала резкое движение, будто хотела сбросить все бумаги со стола, но в последний момент, вспомнив о присутствии Русакова и мадам МакГрайв, сдержалась.

Истомин покинул кабинет вместе с четой Русаковых. До выхода из Гимназии все шли молча. На скамьях холла расположились студенты и их родители, которых тоже вызвали для дачи объяснений. С одной из скамей поднялась Астра.

– Ну, что там? – спросила она у Агнессы.

– Да ничего особенного, – пожала плечами Агнесса. – Ты маму ждёшь? Вряд ли она скоро освободится. – Агнесса окинула взглядом ждущих своей очереди студентов.

– Тебя подвезти? – спросил Русаков у Астры, не глядя на неё.

– Было бы замечательно, – улыбнулась Астра.

Русаков двинулся к выходу, Астра последовала за ним.

– Всего хорошего, – сказала Агнесса Истомину и пошла следом. Но на миг Истомин поймал её внимательный взгляд. Как будто она что-то знала, но предпочитала придержать до определённого момента, чтобы потом, когда всё раскроется, насладиться эффектом.

21.

Через несколько дней десятая ступень сдавала итоговое эссе по валеологии. Получив темы, студенты расселись за длинными столами в просторной лекционной аудитории. За окном хлестал ливень, по стеклу сплошной пеленой стекали потоки воды. Агнессе попался простой вопрос, нужно было всего-то обосновать необходимость регулярных физических нагрузок и привести примеры.

Спустя пару минут после начала работы в дверь проскользнула Тяпкина-старшая. На цыпочках подошла к кафедре. Пока Тяпкина, наклонившись к его уху что-то шептала, Истомин медленно осматривал аудиторию. Потом его взгляд метнулся к Агнессе. Он коротко кивнул Тяпкиной, и она бесшумно выскользнула в коридор. Ещё раз внимательно глянув на Агнессу, Истомин отвернулся к окну.

Агнесса закончила писать чуть раньше положенного. Когда она подошла сдать работу, Истомин, подавшись вперёд, шёпотом произнёс:

– Вас ждут в администрации.

Молча кивнув, Агнесса вышла из аудитории и отправилась в кабинет директора, где теперь обосновалась Третьякова. Ученицу встретили мрачным взглядом, не обещавшим ничего хорошего, и лишь коротким кивком пригласили в кресло для посетителей. На диванчике сбоку устроился Глеб Русаков. В идеальном костюме, закинув ногу на ногу, Русаков барабанил пальцами по подлокотнику. Агнесса знала, что если её отец старался казаться вальяжно-расслабленным, значит, что-то шло не так.

Рядом с Третьяковой сидел светловолосый осанистый мужчина средних лет в форме Службы безопасности.

– Агнесса, – произнесла Третьякова с плохо скрываемым волнением в голосе, – это майор Литвин, у него есть к вам пара вопросов.

– Вы Агнесса Глебовна Русакова? – спросил Литвин, достав планшет и что-то в нём отметив.

– Да, – кивнула Агнесса.

– Расскажите, где вы были вчера вечером в промежутке от семи тридцати до восьми часов.

– Почему вас это интересует? – спросила Агнесса и чуть не подпрыгнула от резкого треска. Её отец вдарил кулаком по подлокотнику дивана, так что тот чуть не проломился. Мягко улыбнувшись, Русаков расправил ладонь и снова, как ни в чём не бывало, откинулся на спинку. Третьякова с трудом перевела напряжённый взгляд с него на Агнессу.

– Нам поступило заявление, – сказал Литвин после паузы. – В указанный промежуток времени некто напал на девушку по имени Карина Мурашкина, она же Леопольдина Ашкинази-Ростова. Вы с ней знакомы?

– Не близко, – спокойно ответила Агнесса. – И что с ней случилось?

– Некто ударил её куском железной арматуры по голове.

– И причём здесь я?

– Она утверждает, что это сделали именно вы.

Агнесса только молча смотрела на Литвина. Впервые в жизни она не знала, что сказать.

– Где вы были вчера в период от семи тридцати до восьми часов вечера? – тихо и чётко повторил вопрос Литвин.

– Я ехала домой, – наконец сказала Агнесса.

– Вы ехали с водителем? – спросил Литвин, сделав пометку в планшете.

– Нет, на метро.

– Разрешите вашу карту? – Литвин двумя пальцами взял транспортную карту, протянутую Агнессой, и отсканировал чип. – Хорошо. Так что вы можете показать относительно нападения?

– Ничего, – чётко произнесла Агнесса. – Я Мурашкину вчера вообще не видела.

Планшет Литвина тихо булькнул.

– Итак, – произнёс майор, проведя пальцами по экрану. – Вчера вы оплатили своей картой проезд на станции «Лабиринт». Было это в двадцать ноль две. Верно?

– Верно, – кивнула Агнесса, краем глаза заметив, как у отца чуть дёрнулось лицо.

– А за несколько минут до этого некто напал на вашу знакомую всего в одном квартале от этой станции.

Агнесса молчала. Происходящее не умещалось в восприятие и походило на противный сон, из которого не получается выбраться.

– Эта Мурашкина, она видела того, кто её ударил? – спросил Русаков совершенно спокойно, даже дружелюбно. Плохой знак.

– Да, удар пришёлся по лбу. У неё рассечение брови, сотрясение и лёгкое косоглазие.

– Всего-то? – поднял бровь Русаков.

– У вашей дочери в досье есть пометка о нестабильности эмоционального состояния. И анамнез из клиники лечения неврозов. Четыре курса терапии. Встаёт вопрос о необходимости повторного обследования и безопасности остальных студентов.

– Но я её не била! – Агнесса повысила голос впервые за несколько лет. Русаков смерил дочь мрачным взглядом. Третьякова, внимательно и бесшумно следившая за разговором, удивлённо подняла брови.

– А Мурашкина утверждает обратное. – Литвин вернулся к своему планшету. – Более того. В её руке остался длинный белый волос.

– Даже если он мой, она могла получить его как и когда угодно. В раздевалке, например.

– Мы это проверим, – пообещал Литвин.

– А отпечатки? – спросил Русаков.

– Их нет, хотя орудие лежало рядом с пострадавшей. Понимаете, у вашей дочери есть очевидный мотив. – Литвин смотрел на Русакова холодно, при этом тон его лучился вежливостью. – Мурашкина открыто выступала против вас, подписывала петиции, участвовала в пикетах.

– Бред, – отрезал Русаков. – Вы посмотрите на неё, – он кивнул на дочь, – она монтировку даже поднять не сможет.

– У нас другие сведения. Ваша дочь много лет занимается восточными единоборствами, кроме того, некоторое время назад она устроила потасовку с девочкой на два года младше себя. И более того, – Литвин немного повысил голос, когда Русаков хотел возразить, – по показаниям свидетелей, она смогла провести приём, в результате которого пострадал крепкий молодой мужчина, спортсмен, преподаватель этой Гимназии. Судя по медкартам, он почти в два раза тяжелее вашей дочери, однако оказался поверженным.

Агнесса слабо улыбнулась и уставилась отрешённым взглядом в пространство.

– На время расследования на передвижения Агнессы Русаковой накладывается ограничение под поручительство родителей, – чётко произнёс Литвин и стукнул пальцем по планшету, отчего тот громко щёлкнул. – Вам придётся проехать со мной, чтобы подписать бумаги.

Вечером Агнесса осталась одна в огромном особняке. Её мама вела исследования на Дальнем востоке, брат уехал в командировку, бабушка отдыхала в санатории. Отец вообще редко появлялся дома.

Раньше одиночество Агнессу не тяготило, ей даже нравилось, когда никто не мешал, не совал носа в её дела и вообще не проявлял к ней никакого интереса. Но теперь без сопровождения родителя или людей в форме стало невозможно даже покинуть пределы дома. Ограничение свободы угнетало.

Писать по-прежнему не получалось – если раньше идей просто не было, то теперь все мысли крутились около нелепой ситуации с Леопольдиной. Видимо, кто-то видел Агнессу в тот вечер недалеко от места, где напали на эту пигалицу. Если на неё вообще кто-то нападал. Может, свои же решили организовать подобную подставу. Это сколько же должно быть ненависти в этой Дине, чтобы разбить себе голову лишь для того только, чтобы обвинить другого человека. И сколько тупости.

На второй день заточения приехала Ева с отцом. Она с порога кинулась обнимать Агнессу, Андрон Долгих только коротко кивнул в знак приветствия и поставил на столик большую коробку.

– Это тебе, – улыбнулась Ева, развязывая красный бантик, и вынимая скульптурку в виде белочки с золотистыми орешками в лапках. Ядра, выполненные из изумрудных кристаллов, сложены в одну горку, сверкающие скорлупки – в другую.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Агнесса.

– Ну, как ты? – участливо спросила Ева, устроившись на диване в гостиной.

– Ничего, нормально. – Агнесса лгала, она давно не чувствовала себя хуже.

– Этот Литвин – ищейка. Я узнавал. Землю есть будет, но не отступится. – Долгих расстегнул форменный тёмно-синий китель, чтобы поудобнее устроиться на диване.

– Значит, он выяснит, что Несс этого не делала. Правда же?

Долгих только молча пожал плечами.

– Я этого не делала, – со вздохом сказала Агнесса.

– Конечно! Это все знают! – энергично закивала Ева.

– Да ладно, – произнёс Долгих, откинувшись на спинку дивана, – тебе светит максимум клиника.

– Вот именно! – торопливо подхватила Ева. – Ничего особенного! Всего-то.

– Что? – спросила Агнесса, уловив чересчур активное поведение подруги.

– Ну… там этот Правдоруб опять. – Ева, криво улыбнувшись, достала из сумки цветастый буклет.

Бегло пролистав брошюру, Агнесса увидела не меньше десятка собственных фотографий. Поняв, что номер целиком посвящён ей, отложила в сторону.

– Потом почитаю. Что там насчёт…?

– Следим, – закивал Долгих.

– Я вот что подумала. – Агнесса, поджав одну ногу, облокотилась на спинку дивана, подперев голову рукой. – Если эта Дина была в тот день в «Лабиринте», значит, у них там могла быть какая-то сходка.

– «Лабиринт» – большой район, – задумчиво произнёс Долгих. – Но камеры есть и там. Может, кстати, и тебя рассмотрим.

– А что ты там делала? – включилась Ева.

– Ездила к Котовой.

– А зачем? – оживилась Ева.

– Помнишь видео с её сеанса? Знаешь, кто его снимал?

– Э… и кто?

– Дина.

– Да ладно! – Ева округлила глаза. – А кто тебе сказал?

– Сама Котова. Я за тем и ездила к ней.

– Опять эта Ростова, – поморщился Долгих.

– А почему она раньше не рассказала? В смысле – Котова, почему она раньше не сказала, что это Ростова снимала сеанс? – Ева смотрела то на отца, то на подругу.

– Да просто пожалела эту Дину. – Агнесса задумчиво тёрла пальцами висок. – Талантливая стипендиатка, не с той компанией связалась. Вроде как её спасать надо, а не топить.

– Зато Ростова Котову не пожалела, – сказала Ева, опершись локтями на колени.

– Вот именно. Вы смогли найти типографию? – Агнесса обратилась к Долгих, указав на журнал Правдоруба.

– Судя по всему, они пользовались разными типографиями, – отмахнулся прокурор. – Ты мне вот что скажи – будут ещё сведения?

– Думаю, нет. По крайней мере, пока я здесь. – Агнесса обвела взглядом гостиную.

– Значит, мы начинаем. – У Долгих заблестели глаза. – Кто будет первым?

– Выбор-то небольшой. – Агнесса не чувствовала никакого энтузиазма. – Ростова пока в образе жертвы.

– Это не надолго, – пообещал Долгих.

– Валя вам что-то скажет только в одном случае – если вы прижмёте Хуберта.

– Хуберт?! – У Евы челюсть отвисла, она так и застыла с выпученными глазами и открытым ртом.

– А ты думаешь, ради чего Валя ввязалась в эту историю? – улыбнулась Агнесса. – Голову слепила, фотографию мне подбросила, тебе прислала венок.

– Ты думаешь, это она его прислала? – Ева выпрямилась и теперь смотрела на Агнессу недоверчиво, чуть искоса, сузив глаза.

– А кто ещё знал, что мы там соберёмся?

– Венок могли просто так прислать, без привязки ко времени, – вставил Долгих.

– Нет, – покачала головой Агнесса. – Они всё так и наметили – чтобы на людях, чтобы унизить. Когда что-то выбивает из колеи на публике, реагируешь острее. Зачем им, по-твоему, нужен Правдоруб? Для шумихи.

– То есть, она хотела меня… – Ева махала руками перед лицом, чтобы не заплакать.

– Унизить, – закончила за подругу Агнесса. – И мне голову подсунули тоже в публичном месте. И шкафчик первого сентября. Видимо, мы тогда случайно его открыли раньше времени, а они планировали хлопок после концерта. И фонтан, и душевая. Как весело, когда все голые и напуганные.

– Тварь, – выплюнула Ева. – А Хуберт? Как ты узнала?

– А кто потащил вас в усадьбу в Растяпинске, заранее зная, что это опасно? И ведь как рассчитал – понял, что я не поеду, а значит, можно будет сказать, что это я специально вас туда отправила.

– Но он же сам поехал, – прищурился Долгих.

– Наверное, он просто не ожидал, что всё именно так кончится.

– А почему ты думаешь, он заранее знал, что там опасно? – Ева слегка склонила голову набок.

– Он меня как-то очень подробно расспрашивал об усадьбе – что да как. А насчёт мутантов Черноречья – так у него в профиле висят аж три документальных фильма. Сама посмотри.

Ева достала коммуникатор и стала быстро щёлкать по экрану.

– А как ты узнала, что Евсеева по нему сохнет? – спросил Долгих, бросив короткий взгляд на коммуникатор дочери.

– А кто первый лайкает его стихи?

Ева подвинулась к отцу, показав экран коммуникатора.

– Евсеева, – кивнул Долгих.

– И потом, разве ты не видела, как она на него смотрит? – спросила Агнесса у Евы. – Понимаешь, человек становится сам собой, только когда думает, что его никто не видит. Всего-то и нужно, что капелька наблюдательности. Когда Валя думала, что на неё никто не смотрел, она прямо таяла рядом с Хубертом. Я думала, все это заметили. Разве нет?

– Не все такие наблюдательные, знаешь ли.

– Вот с них и начнём, – потёр руки Долгих.

– А эта пигалица Соня? – спросила Ева, постукивая углом коммуникатора по подбородку.

– С ней может быть проблема – она вполне может взять всё на себя.

– Дура, – фыркнула Ева.

– Зато самоотверженная, – улыбнулась Агнесса.

– Ладно, поехали, – скомандовал Долгих и поднялся, потирая руки.

– Пока-пока, – на прощание прощебетала Ева.

Когда Долгих ушли, в доме повисла давящая тишина. Агнесса подняла со столика буклет и подошла к окну. Непрекращающийся дождь сплошной серой пеленой накрыл пруд с цветущими лилиями, белую беседку и розарий, так что сад стал похож на старую выцветшую фотографию.

Агнесса почти не включала свет – сумерки всё же лучше, чем резкое электричество. Когда всё видно, одиночество буквально вопит, выскакивая из-за каждого угла.

Правдоруб, как обычно, не утруждал себя подтверждением фактов или хотя бы формальной проверкой достоверности. На первой странице он возмущался «дерзким нападением Агнессы Русаковой на талантливую студентку-стипендиатку», далее шли пассажи о «жестоком избиении», «многочисленных травмах» и «неотвратимости наказания». Правдоруб призывал подписать петицию об исключении Агнессы из Гимназии и объявил сбор средств для помощи Леопольдине.

Потом одна за другой следовали статьи о самой Агнессе. Правдоруб выложил личный рейтинг Агнессы, «на удивление низкий», обвиняя её в лени и бездарности. «Как руководство Гимназии допускает пребывание в своих стенах студентки, за год опубликовавшей всего три откровенно слабых рассказа, авторство которых вызывает многочисленные сомнения? – задавался вопросом Правдоруб. – Разве не труд является одним из составляющих кредо «Скандерии»? Где же здесь трудолюбие? Где работоспособность и самоотдача? В то время, когда другие студенты день и ночь шлифуют таланты и участвуют во всевозможных мероприятиях, Агнесса Русакова позволяет себе почивать на лаврах и бросать читателям подачки в виде отписок, которые и рассказами нельзя назвать. Что же позволяет ей оставаться в рядах одарённейших молодых людей этого столетия, занимая чьё-то место? Неужели только щедрые материальные вливания родителей? Готово ли руководство Гимназии так бесстыдно торговать собственными принципами и репутацией, разрешая ленивой и весьма посредственной, с позволения сказать, писательнице, носить гордое звание студентки «Скандерии»?»

Правдоруб в красках описывал происшествие в Растяпинске, упоминал о поездке в усадьбу (конечно же, обвиняя Агнессу, которая ехать не пожелала) и красочно описывал драку в Учебном квартале. Автор статьи сокрушался о том, что «студентам с подвижной психикой дозволяется сидеть за одной партой с совершенно здоровыми детьми, подвергая последних опасности».

Дальше повторялись ранее сказанные гадости об отце Агнессы и её друзьях – Еве, которую назвали «мыльным пузырём», Астре с «сотней пластических операций», суициднице Тоне, «тоже известной своей психической нестабильностью», бездарном Тимуре и плагиаторе Арнольде. И лишь о Вале и Хуберте не сказано ни слова. Зато хвалебная песнь Лере Вавилоновой и её «пророчествам».

– Опять прокололись, – пробормотала Агнесса.

А ведь Правдоруб в чём-то прав. За низкий личный рейтинг и почти нулевое годовое портфолио действительно могли поставить вопрос об исключении.

В дверь позвонили. Охранник вышел и через пару минут принёс свёрток, уже прошедший внутреннюю проверку.

– Спасибо, – кивнула Агнесса. Когда охранник ушёл, она отложила журнал и развернула посылку. Это прибыл её заказ – бумажные «Записки из мёртвого дома» в хорошем состоянии. Листая книгу, Агнесса медленно пошла в библиотеку, где хранилась коллекция бумажных книг, которую отец считал пустой тратой денег.

Агнесса, пожалуй, могла бы писать записки из своего дома, который живым тоже не назвать. Только вот не пишется. Уже год. Книга отправилась на полку к другим раритетным экземплярам.

В углу, на нижней широкой полке примостился пластиковый макет головы. Рядом – фотография с прицелом. И ещё карточка с лицом, практически один в один повторяющим черты самой Агнессы. Только стрижка короткая, а в петлице – алый бант. Варя Гранитова, она же графиня Иоанна Русакова, красная карательница, не подлежащая реабилитации. Только вот документы, которые Агнесса достала у подпольных архивариусов, говорили о том, что Иоанна спасала людей. Выдавала трупы случайных покойников за якобы расстрелянных ею священников и белых офицеров, помогая последним бежать.

Надо же, какой взгляд. Агнесса наклонилась к фото ближе. Иоанна смотрела на неё живыми чёрными глазами. Интересно, и Агнесса так смотрит? Как снайпер?

В затылке засвербело. Агнесса резко обернулась, но увидела лишь сгущающуюся тьму. Вдохнула. Выдохнула. Мерзкое липкое чувство, будто за ней кто-то идёт по пятам.

И как ребята могли встретить Варю-Иоанну? Вряд ли она до сих пор жива, хотя сведений о смерти вообще не удалось найти, она сгинула в послевоенное время. Исчезла. И документы тогда потерялись во всеобщей неразберихе.

Но Ева клялась, что в заповеднике была именно она. И остальные подтвердили. Массовая галлюцинация? В общем-то, ничего удивительного. В той зоне отчуждения вообще много чего непонятного происходит.

Ева. Такая живая, эмоциональная, весёлая. Интересно, почему Ева с ней дружит? Агнесса не стала бы с собой дружить.

А не так уж и плохо, что её заперли. Как же трудно каждый день изображать эмоции, смеяться, отвечать на вопросы, улавливать, что говорят другие и реагировать, как нормальный человек. Когда внутри – пустота.

Агнесса закрыла лицо руками. Она каменная. Бесчувственный булыжник. Кругом голоса, смех, люди с эмоциями, влюблённостями, планами, воспоминаниями. А она в полном одиночестве, как маяк на скале посреди моря. Всегда одна, даже в толпе. Как тогда, когда поезд перевернулся. Кругом кричали, выли, бежали, помогали друг другу. Маленькая Агнесса сидела в снегу, глядя на окровавленную ладошку, а все пробегали мимо. Вот тогда она и осталась одна.

22.

Многие ожидали, что разразившийся скандал станет для «Скандерии» последним, особенно учитывая, что за год репутация школы сильно пошатнулась. Однако трудности заставили студентов и их родителей сплотиться и использовать своё влияние и связи на благо школы.

Шумиху в прессе успешно увели в русло разговоров об общем падении нравственности, кое-то откопал похожие случаи, происходившие в других школах страны. Эксперты на ток-шоу часами спорили о пересмотрах законов, методах преподавания и обучения педагогов, но, как это обычно бывает, по факту никаких мер принято не было, и всё ушло в слова и пререкания.

Вечеринку объявили рядовой попойкой, хотя и имевшей неприятные последствия. Истомин получил очередное предписание на занятия с психологами и другими специалистами Управления.

Линнику повезло меньше. Началось новое расследование, обещавшее быть долгим и неприятным. Связи с учениками, о которых открыто писал Правдоруб, считались одним из наиболее тяжких преступлений и при наличии малейших подозрений или слухов преподаватель сразу отстранялся от работы. С другой стороны, за подобную клевету можно получить срок, но ведь ещё нужно разобраться, кто прав, а кто виноват.

Хотя Истомина и не лишили лицензии, вопрос о его допуске к работе в Гимназии оставался открытым. Вопрос о контракт на следующий год оставался открытым. Михайловскую до сих пор не восстановили в должности, а Третьякова не спешила включать Истомина в перечень заслуживающих доверия педагогов.

Из профессорского состава Гимназии уже выбыла Тяпкина-младшая, добровольно отказавшаяся от лицензии, а Москвина-Котова обещала вернуться к работе в сентябре, когда «шумиха немного уляжется».

Никто из студентов тоже не получил серьёзных взысканий, за исключением Сони, в деле которой уже стояла пометка о нарушении общественного порядка и порче муниципальной и частной собственности. Теперь ей пришлось посещать психолога, а в деле появились записи о непристойном поведении. Впрочем, такую метку поставили всем участникам вечеринки в Тополях.

Травма Викента Левиафана оказалась не слишком серьёзной, он отделался небольшой трещиной в затылочной кости и сотрясением мозга.

На этом шумная часть истории с вечеринкой завершилась. Ей на смену пришла кампания против Агнессы Русаковой. Когда с неё сняли ограничения, Правдоруб снова забился в истерике, вопя о подлоге доказательств, затёртых записях камер и опасности для студентов.

Истомин внимательно следил за делом и знал, что момент нападения на Дину в радиус обзора видеокамер не попал, зато почти весь путь Агнессы в тот день в «Лабиринте» оказался записанным почти пошагово. Но многие верили, что она вполне способна была из мести организовать нападение. Истомин же сомневался, что Агнесса могла так глупо проколоться. С другой стороны, он давно перестал понимать, чего от неё можно ожидать.

Упиваясь ролью жертвы, Дина наотрез отказывалась находиться в «опасной близости» от Агнессы, о чём кричала во всё горло прямо в коридорах. Но занятия уже закончились, и на неё мало кто обращал внимание.

Истомин принял экзамены, и к концу июня был совершенно свободен, однако из-за непонятной ситуации с контрактом не мог уехать домой. Он проводил время за книгами, фильмами и прогулками.

Утром двадцать пятого июня Истомин отправился на пробежку. В конце месяца установилась безветренная засуха, так что газоны и скверы зеленели лишь благодаря механическому поливу. Из-за духоты и пыли дышалось трудно, но Истомин своей привычки не бросал, потому что бег всегда помогал ему расслабиться, особенно если нужно было что-то обдумать и принять решение. Истомин не заканчивал пробежку до тех пор, пока не находил выход из проблемной ситуации. Теперь же он просто наматывал круги по Профессорскому кварталу, стараясь вообще ни о чём не думать.

Когда Истомин принимал душ после пробежки, в дверь позвонили. За всё время, которое Истомин провёл в этом городе, у него ни разу не было гостей. Наскоро натянув на ещё влажное тело домашний спортивный костюм, он открыл дверь. На пороге стояла Агнесса.

– Здравствуйте, – произнесла она обычным ничего не выражающим тоном.

– Здравствуйте, – машинально ответил Истомин. Он прирос к полу у открытой двери, ошарашенный её приходом, и не мог придумать, что сказать.

– Вы меня не пригласите? – медленно произнесла Агнесса, когда пауза затянулась.

Истомин молча отступил, пропуская Агнессу. Ну вот, теперь он собственноручно вобьёт последний гвоздь в гроб своей карьеры.

На Агнессе было очень короткое серое летнее платье, собранные в высокий пучок волосы открывали длинную шею с розовыми шрамами. Агнесса медленно вошла в квартиру, цокая по паркету высокими каблуками.

Истомин шёл за ней, чувствуя, как холодные струи воды стекают с волос за шиворот.

– У вас мило, – бесцветно произнесла Агнесса, окидывая жилище Истомина отрешённым взглядом. – Даже порядок. Редкость для одиноких холостяков.

– Вы знаете много одиноких холостяков? – спросил Истомин. Агнесса смерила его медленным, ничего не выражающим взглядом. Из-под неглубокого выреза платья резче проступили розовые шрамы с обеих сторон шеи.

– Я подумала, мне стоит вас поблагодарить, – сказала Агнесса, глядя мимо Истомина. – Я в курсе, кто приложил Левиафана, и за что.

– И откуда вы это знаете? – спросил Истомин. Вода, стекающая за воротник, стала вдруг обжигающе горячей.

– Я же не дура, – просто сказала Агнесса. – Проблема в том, – она сделала шаг к Истомину, – что о травме Левиафана знаю не только я.

Теперь она пристально смотрела в глаза Истомина.

– А кто ещё? – он почему-то говорил шёпотом.

– Наш общий друг Правдоруб.

Истомин чувствовал, что ещё чуть-чуть – и мир начнёт вращаться, так действовал на него прожигающий взгляд чёрных глаз. От обморока его спас ещё один звонок в дверь. Агнесса резко отвернулась, мир перестал расплываться.

– Чтоб тебя, – процедила Агнесса. – Здесь есть, где спрятаться? Где? Ванная? – медленно, разделяя слова, спросила Агнесса.

– Туда. – Истомин кивнул на дверь душевой.

Агнесса закрыла за собой дверь, а Истомин посмотрел на экран домофона, жалея, что не сделал этого при первом звонке. На экране появилось изображение Сони Рябининой, оглядывающейся по сторонам и грызущей ноготь. Истомин прислонился к стене и закрыл глаза, слушая собственный пульс. Звонок повторился дважды. Когда тишина затянулась, Истомин снова посмотрела на экран. Площадка пустовала.

Спокойно и невозмутимо выплыла Агнесса.

– Вы сегодня популярны, – пробормотала она, поправляя прядь волос на затылке. – А зеркала у вас нет?

– Зачем вы пришли? – прямо спросил Истомин.

– Я уже сказала всё, что хотела. – Агнесса снова смотрела сквозь Истомина. – Я узнала больше, чем рассчитывала. Ребёнок оказался не вашим? Это вас тогда спасло?

– Послушайте… – Истомин сделал шаг к Агнессе.

– Да не переживайте вы так, – махнула рукой Агнесса. – Я никому ничего не расскажу. И шантажировать вас тоже не буду. Хотя интересно было бы попробовать. – Теперь она со странной улыбкой смотрела в пространство.

– Вы знаете, кто такой Правдоруб? – спросил Истомин.

– Да. – Агнесса тряхнула головой, как бы отгоняя ненужные мысли.

– Давно?

– Давно. – Она бросила на Истомина пронизывающий взгляд. – И вы, если не дурак, должны были бы догадаться, кто блистает своими талантами на страницах этого поганого журнальчика.

– И кто это? – нетерпеливо спросил Истомин.

– Я вам не скажу. Пока.

– Почему?

– А почему я до сих пор этого не сделала? – насмешливо спросила Агнесса. – Всё хорошо в своё время.

– Послушайте, – Истомин подошёл к Агнессе так близко, что видел собственное отражение в её чёрных глазах. – Вы знали, кто пишет эти статьи, и спокойно наблюдали, как люди сходят с ума, как они провалиться готовы… Да вы…

– Что? Разве меня тоже не зацепило?

Агнесса стояла, прижавшись спиной к стене, Истомин нависал над ней, тяжело дыша, в висках стучало.

– Есть ещё такое понятие, как доказательство, – спокойно сказала Агнесса. Она резко отлепилась от стены, и Истомин сделал шаг назад. – Мне пора идти.

Уже у двери Агнесса обернулась.

– А вы мне нравитесь. При других обстоятельствах мы могли бы подружиться.

Сделав шаг за порог, она задела большой предмет в пластиковой обёртке, прислонённый к косяку на лестничной клетке.

– Это, наверное, Рябинина оставила, – пробормотал Истомин.

– Не буду мешать, – насмешливо произнесла Агнесса и поцокала вниз по лестнице.

Истомин захлопнул дверь. Студентки, подарки. Ладно, хоть соседей поблизости не было. Однако никогда нельзя быть уверенным, что никто ничего не заметил. С другой стороны, терять ему, похоже, больше нечего.

Истомин обречённо вздохнул и разорвал тонкую упаковку. Внутри оказалась картина в хромированной рамке. С холста на Истомина смотрело его собственное поясное изображение, приукрашенное фантазией юной художницы. На лоснящихся рельефных мышцах, которым безусловно был сделан щедрый комплимент, играли глянцевые блики.

Оставалось лишь надеяться, что Соня не включила эту работу в портфолио. От мысли о том, что портрет могли увидеть преподаватели, голова пошла кругом.

23.

На следующий день состоялся девичник перед свадьбой Астры. Вопреки уговорам Евы и Лизы, предлагавших отправиться в ночной тур по клубам и ресторанам, Астра решила устроить девичник у себя дома – в таунхаусе посёлка «Хрустальный город», где проживали привилегированные деятели искусств. Свадьба уже вовсю готовилась в закрытом загородном клубе «Русалка». Родители Астры и её жениха Никиты (старые друзья, мечтающие породниться) пригласили тысячу гостей, симфонический оркестр и заказали огромный пятиярусный торт из натуральных ингредиентов.

– Сколько потратили ваши предки? – спросила Ева, разглядывая фотографию торта, украшенного всевозможными цветами, завитками и сердечками.

– Понятия не имею, – равнодушно пожала плечами Астра.

– Тоня, а вы-то когда соберетесь? – с улыбкой спросила Лиза, но та только поморщилась и покачала головой.

– У вас всё нормально? – спросила Астра почти безразлично.

– Родители Тимура… – Тоня судорожно вздохнула. – Им психопатка в семье не нужна.

Повисла тишина.

– Ты же не… подумаешь, – сбиваясь, бормотала Лиза. – И потом, это же Тимуру решать, а не его родителям.

Астра вдруг зашлась нервным смехом. Она надрывно хохотала в полной тишине, брызжа слюной и раскачиваясь.

– Не родителям решать, ага, как же, – повторила Астра, судорожно размазывая слёзы по лицу.

– Может, всё-таки расскажешь? – медленно спросила Агнесса. Девочки не сразу поняли, что вопрос адресовался Еве.

– Что расскажу? – удивлённо спросила Ева.

Агнесса вперила в подругу пронизывающий взгляд. Остальные тоже непонимающе смотрели на Еву, и только Астра, обхватив себя руками, всё ещё смеялась сквозь слёзы.

– Ладно. Какая разница, теперь-то. Ну, – Ева резко вдохнула. – Я решила вообще прекратить заниматься личной жизнью. Мне нужно больше энергии для творчества, а парни сильно отвлекают.

– А почему – «какая теперь разница»? – медленно спросила Агнесса.

– Не хотела говорить до посвящения, – пожала плечами Ева. – Ну что вы на меня так уставились?

– Какого ещё посвящения? – осторожно спросила Лиза.

– Прошлым летом я познакомилась с ребятами-Полуночниками. Сначала мы просто пересекались, а потом Самсон… – Ева покрутила рукой в воздухе. – В общем, неделю назад я прошла посвящение

– Что за Полуночники? Новая секта? – спросила Тоня, криво улыбнувшись.

– Нет, – усмехнулась Ева. – Это такое движение. В общем, надо отсечь всё, что мешает тебе гармонично развиваться – алкоголь, никотин, всякие там стимуляторы, привязанности. Ну, и личную жизнь. Чтобы вся энергия направлялась только на творчество.

– А почему Полуночники? – спросила Лиза, сдвинув брови.

– Потому что самые продуктивные медитации получаются в полночь, а точнее – в час «ноль», когда происходит смена времени. Старая энергия полностью уходит, а новая – в максимальной концентрации, и надо успеть её набрать. Если настроишься на нужные потоки, там такое открывается… – Ева закатила глаза. – В общем, мне теперь есть чем заняться, кроме личной жизни.

– То есть? – Агнесса внимательно смотрела на подругу. – Надо уничтожить вообще все привязанности?

– Ну, не так чтобы, – Ева неопределённо махнула рукой. – Но в целом, да.

– И ты так спокойно об этом говоришь? – Лиза даже раскрыла рот от удивления. – А как же родители? И друзья? Семья?

– Я о детях не мечтаю. Есть дела поинтереснее. Главное – не проболтайтесь пока.

– Мы-то не проболтаемся, а вот Правдоруб, если узнает, снова будет тебя грязью поливать. – Тоня задумчиво смотрела в сторону.

– Он больше ничего не напишет, – вдруг произнесла Агнесса, и чуть улыбнувшись, добавила: – кроме, пожалуй, признательных показаний.

Теперь все, открыв рты, смотрели на Агнессу.

– То есть – как…? – У Лизы челюсть отвисла

– А так. Правдоруб найден и, насколько мне известно, скоро будет задержан. И все его, вернее, её подельники – тоже. За этим дело не станет. Твой папа обещал, – Агнесса подмигнула Еве.

Девочки загалдели, наперебой задавая Агнессе вопросы, Ева достала коммуникатор, чтобы звонить отцу, но тот не отвечал. Даже Астра немного оживилась.

– Подожди пока, – Агнесса забрала коммуникатор у Евы.

– Кто? – громко, всех перекрикивая, спросила Тоня.

– Не могу пока сказать.

– Но это она, да? – подала голос Астра. – Женщина, стало быть. Или девушка.

– Мы её знаем? – быстро спросила Лиза.

– О да, – улыбнулась Агнесса.

– А ты давно знаешь, кто это?

– Почти с самого начала.

– И ты позволила этой твари отправить меня в больницу? – взвизгнула Тоня.

– Ну да. Стандартный пакет обвинений. – Агнесса выглядела совершенно спокойной. – В общем… Никто меня не перебивает! – резко сказала Агнесса, увидев, как девочки набирают воздух для новых вопросов и возмущений. Услышав непривычный окрик, девочки передумали задавать вопросы и хором выдохнули. – Рассказываю. Я почти сразу догадалась, кто всё это придумал. Есть у меня знакомые в среде… В общем, я поделилась своими соображениями с папой Евы. – Агнесса посмотрела на Еву, та энергично закивала. – Он здорово злился из-за статьи о том, что их родословная проплачена, и хотел сразу всё это прекратить, то есть прикрыть лавочку этого Правдоруба. Но я сумела убедить его чуть подождать, чтобы собрать побольше доказательств. Я рассуждаю так – если уж закрывать эту тварь, то надолго. Папа Евы со мной в конце концов согласился. И, скажу я вам, не зря он решил повременить. Там такое выяснилось… – Агнесса, улыбаясь, закачала головой.

– Что? Ну? – Лиза, положив локти на стол, почти вплотную приблизилась к Агнессе.

– Не могу пока сказать. В интересах следствия.

– Мой папа не велит, да? – скорчив гримаску, спросила Ева.

– Вы всё узнаете после свадьбы.

– Почему после свадьбы? – спросила Астра, побледнев.

– Твоя мама настояла, – сказала Агнесса, как будто нехотя. – Да, она тоже в деле. И не она одна.

– Всегда она лезет, – прошипела Астра.

– Наверное, скандал ожидается громкий, – с предвкушением сказала Лиза. – Если он разразится раньше, на твою свадьбу никто и внимания не обратит.

– Лучше бы так и было, – глухо произнесла Астра.

24.

Жюстина Викторовна верно рассчитала, что свадьбу лучше провести до задержания Правдоруба, чтобы привлечь максимум внимания к торжеству. И её расчёты оправдались, хотя и совсем не так, как она планировала.

Клубный отель, оформленный под английский замок, блистал роскошными декорациями. Над воплощением в жизнь идей мадам МакГрайв трудилось несколько сотен человек. Кругом благоухали живые цветы, били разноцветные фонтаны и висели портреты Астры в её лучших образах из балетов. Гостей развлекали ростовые куклы с фокусами и мыльными пузырями, стулья для церемонии выстроились в несколько рядов амфитеатра на берегу озера.

Стеклянная стойка с фуршетом из канапе с настоящими креветками, сыром, оливками и икрой, пирамида из бокалов с искрящимся шампанским – кругом сновали журналисты, даже в небе летали дроны. Ева фотографировалась у фонтана из настоящего шоколада, когда её за локоть утащила мадам МакГрайв.

– Ради всего святого, веди себя прилично, – шипела Жюстина Викторовна, сжимая руку Евы, так что та едва не плакала. – Ты же подружка невесты!

Она поставила Еву перед Агнессой, печально смотревшей в пространство и Лизой, от волнения теребившей букетик цветов. Жюстина Викторовна, заметив это, звонко шлёпнула Лизу по рукам.

Заиграла музыка из шпионского фильма, и гости, рассевшиеся на стульях с розовыми бантами, стали всматриваться вдаль. Из-за пирса к причалу подкатил белый катер, из которого выбрался жених в чёрных брюках и белом пиджаке с красной бутоньеркой. Приплясывая, он прошёл по причалу, дал «пять» каждому из своих друзей и остановился у шикарной арки с живыми цветами.

– Внимание, пошла! – Мадам МакГрайв ткнула Еву промеж лопаток. Ева, медленно, считая шаги, как учила мама Астры, двинулась к арке, где Никита позировал фотографам и жужжащему вокруг дрону-оператору.

Следом за Евой вышагивала Агнесса, глядя прямо перед собой. Третьей тычок получила Лиза. Сама мадам МакГрайв быстренько перебежала к первому ряду кресел и устроилась рядом с гостями. Когда подружки невесты выстроились друг за другом у другой стороны арки, музыка сменилась. Все обернулись к завешенной голубыми портьерами полукруглой раме, откуда должна была появиться Астра под руку с отцом.

Портьеры раскрылись, за ними перламутровыми покатыми боками мерцала огромная жемчужина. Она медленно поворачивалась, приближаясь к ахающим гостям. Потом шар остановился и начал таять, распадаясь на мельчайшие частички разноцветного пара, стелющегося по земле и мягким пушистым ковром покрывшего всю землю.

Жемчужина растаяла, гости, не переставая удивлённо ахать, с любопытством ждали следующего действия, но ничего не происходило. Музыка затянулась, немного погнусавила, потом стройный ритм распался, и музыканты затихли.

Одна из портьер шевельнулась, и выглянул папа Астры. Он отчаянно жестикулировал, умоляюще глядя на жену. Мадам МакГрайв, сжав зубы, посеменила к мужу, и они оба скрылись за рамой.

Прошло пять минут, десять – никто так и не появился. Никита перекатывался с носка на пятку, его друзья щурились на яркое солнце и расстёгивали воротники. Музыканты в оркестре недоумённо переглядывались, не зная, играть им снова, или нет.

– Может, пойдём посмотрим? – шёпотом предложила Ева.

– Ещё чего, – отмахнулась Лиза. Агнесса не мигая смотрела в сторону рамы с портьерами. Она первой двинулась туда, где скрылись родители Астры. Следом побежала Ева, Лиза так и осталась стоять у цветочной композиции.

За портьерами никого не оказалось. Один из официантов шёпотом сообщил, что невеста не явилась, и родители ушли за ней в отель. Ева и Агнесса, потоптавшись ещё немного, вернулись к перешёптывающимся гостям.

Астра просто исчезла. Жених, родители и гости ещё час простояли у арки из белых лилий в ожидании. Потом появился отец Астры и предложил всем пройти в банкетный зал.

– Не пропадать же таким продуктам, – перешёптывались гости, устраиваясь за столами, ломившимися от угощений.

Президиум для жениха и невесты быстренько демонтировали, и по залу рассыпались официанты, подавая лучшие блюда из натуральных продуктов. Ведущий поменял текст, и вышел просто шикарный ужин с развлекательной программой.

Только Агнесса, Ева и Лиза на ужин опоздали, потому что распорядитель попросил их пройти в отель.

В номере невесты, куда привели девочек, на огромной кровати лежало дорогущее платье Астры, посреди комнаты стояла разъярённая Жюстина Викторовна.

– Что вы об этом знаете?! – рявкнула она, швырнув Агнессе смятый пластиковый листок. Ева от испуга оступилась и плюхнулась на кровать.

– Прошу меня не искать… Не могу выйти замуж за того, кого презираю, чтобы не презирать себя… – прочитала Агнесса. – Впервые об этом слышу.

Ева и Лиза энергично закивали.

– Презирает она! Наследника миллионов презирает! – Жюстина Викторовна металась по комнате. Потом вдруг отвесила Лизе звонкую пощёчину. – Не смей грызть ногти в моём присутствии!

– Дорогая, тебе надо отдохнуть. – Отец Астры оттеснил жену от Лизы и за спиной помахал рукой, указывая девочкам на дверь.

Уже на следующий день Жюстина Викторовна подняла все имеющиеся связи, чтобы объявить Астру в розыск, однако господин Долгих, на которого возлагались большие надежды, был занят предстоящим разоблачением Правдоруба, а друзья убедили мадам МакГрайв не привлекать дополнительного внимания к этому и без того неприятному событию. В конце концов, Астру не похитили, она уехала добровольно. Но вот куда и с кем, оставалось загадкой.

Полностью убедившись в непричастности подруг и знакомых Астры к планам по срыву свадьбы и побегу, мадам МакГрайв наконец отступила. Во многом этот шаг был связан с уверениями в том, что Астра рано или поздно одумается и вернётся. Клятвенно пообещав не пускать дочь на порог, Жюстина Викторовна занялась другими делами, сводившимися к участию в светских раутах и ток-шоу.

25.

После неудавшейся свадьбы Астры Агнесса несколько дней просидела дома, ни с кем не разговаривая и не выходя на улицу. Ещё до торжества на неё стала наваливаться хандра. Тоска, от которой хотелось выть. Пропали вкусы, запахи и сны. По вечерам она допоздна засиживалась в библиотеке, читая всё подряд, но не испытывая ни малейшего интереса к книгам. Просто нужно было хоть чем-то заполнять время и пустоту. А ближе к утру, когда светало, проваливалась в тяжёлый сон без сновидений. Когда после полудня приходила в себя, казалось, что она прилегла всего минуть пять назад.

Врач списал такое состояние на стресс, и вроде бы эта версия имела под собой основания – следствие по делу Леопольдины хоть и закончилось благополучно, но оставило неприятный осадок, подтверждение перевода на университетскую ступень до сих пор не пришло, а идеи для творчества так и не появились. Однако Агнесса смутно ощущала, что дело не только в стрессах. По ночам у неё ломило ладонь со шрамами, постоянно слышались голоса, звуки, шаги. Но как только Агнесса оборачивалась или шла посмотреть, кто ходил по дому, – встречала только пустоту. И снова то же липкое ощущение, что за спиной что-то происходило, но никак не удавалось понять, что именно. Стоило обернуться, как нечто ускользало.

В один из душных дней, когда небо заволокли бледные тучи, и солнце скрылось, в саду Агнессы, где она уже два часа раскачивалась на качелях, глядя в никуда, появилась Ева. В изумрудном мини-платье, с аккуратными пышными локонами и вечерним макияжем, она маленькими шажками пробежала по садовой дорожке и крутанулась перед Агнессой.

– Ну? – кокетливо спросила Ева.

– Сногсшибательно, – не глядя на подругу, пробормотала Агнесса.

– Сегодня выпускная вечеринка, – напомнила Ева, садясь на краешек шезлонга.

– Я не пойду.

– Да ладно тебе! Будет весело.

– Как тогда, в Тополях? – вяло спросила Агнесса.

– О, кстати, – оживилась Ева, – забыла спросить, а зачем ты тогда туда поехала?

– Ты серьёзно? – Агнесса повернула голову к подруге. – Разве не понятно?

– Не-а.

– Такое сборище не могло остаться незамеченным. А значит, должен быть тот, кто потом оповестит всех о том, что там происходило. Вот я и хотела посмотреть, кто это.

– И кто?

– Валя и Хуберт. И эта, с дредами. Они снимали. – Агнесса говорила как о чём-то очевидном, не вызывающем сомнений или вопросов. – Кстати, почему их отпустили?

– Так их и не задерживали. Оснований-то нет. Поговорили только. Даже на учёт не поставили. Что им предъявить? От журнала все отказались. Хуберт отпирается, малявки тоже. Только та голова, но это мелочь, ты в курсе. Да, и ещё. – Ева замялась. – Ты знаешь, папа просил пока никому не говорить, но ты и так много сделала, поэтому, наверное, тебе можно сказать.

– Ну?

– Они пропали.

– Что, все? – Агнесса перестала раскачиваться.

– Да, и ещё несколько человек. Отец почти не бывает дома, и…

– Вот оно что. – Догадка открылась так ясно и просто, как будто всё время была под носом. Вскочив, Агнесса затараторила: – Я, кажется, знаю, где они все будут сегодня. Звони отцу, а я пока быстренько переоденусь.

– И что сказать? – спросила Ева, тоже поднявшись.

– Пусть пришлёт кого-нибудь к Гимназии, – через плечо бросила Агнесса, бегом направляясь к дому.

Водитель Агнессы привёз их к «Скандерии» около пяти вечера. Тучи стали свинцовыми, но жара не спадала. Из-за отсутствия ветра вокруг клубился пыльный туман, так что невозможно было ни дышать толком, ни рассмотреть, что находилось в двадцати метрах.

– Ты дозвонилась отцу? – спросила Агнесса, когда они прошли на территорию Гимназии.

– Нет, но я оставила сообщение. Не беги так. – Ева в туфлях на высоченной шпильке едва поспевала за подругой, натянувшей узкие тёмные джинсы, футболку и кеды.

Отправив Еву в зал для вечеринок, Агнесса обошла школу кругом. Заглянула на поле и в тёмные окна спортивного павильона, проверила все беседки. Никого и ничего необычного – везде пустота. Даже утки и лебеди попрятались, гладь пруда пыльным зеркалом отражала тяжёлые тучи, из-за которых становилось всё темнее. Кое-где уже зажигались фонари. Агнесса с сомнением посмотрела на светящиеся окна зала для вечеринок и побрела к Гимназии.

Не могло ей просто показаться. Или могло? И отца Евы зря разволновала. Хотя всегда лучше перестраховаться.

Когда Агнесса открыла тяжёлую створку парадного входа, за спиной стало нарастать шуршание. Порыв ветра, разогнавшись, завыл, согнул тонкие деревья и кусты и бросил в лицо повернувшейся Агнессе облако колючей пыли. Отплёвываясь, она зашла в здание и захлопнула за собой дверь.

По светлым коридорам расхаживали нарядные студенты старших курсов. Из-за череды скандалов журналистов на вечеринку не пустили, и ребята выглядели куда более расслабленными, чем обычно, когда приходилось демонстрировать дорогие платья, давать интервью на фоне герба школы, позировать с пуншем и заливисто хохотать, видя, что рядом стоит кто-то с камерой.

Потихоньку все стекались в зал для вечеринок. Агнесса вошла одной из последних, и тут же свет из яркого стал приглушённым. На небольшую сцену поднялся Арнольд Степной.

– Всем добрый вечер! Всех с окончанием учебного года! – громко проговорил Арнольд. Студенты зааплодировали и заулюлюкали. – Этот год был трудным для всех.

Дальше Арнольд начал перечислять все перипетии, с которыми столкнулась Гимназия. Агнесса, почти не слушая его, подошла к Грибницкому, сидевшему в углу за столиком куратора. Тихо открылась и закрылась дверь, кто-то проскользнул в зал. Но когда Агнесса обернулась, увидела лишь движение тени.

– Итак, внимание! – повысил голос Арнольд. – Я снял небольшой фильм о нашей жизни в этом году! Прошу! – Он махнул рукой, но перед тем, как спрыгнуть со сцены, добавил: – А потом веселье!

Зал погрузился во тьму, экран над сценой засветился. На нём появился баннер с двумя словами – «Разрушители Вавилона». По залу пробежал недоумённый шепоток. На фоне баннера проявился человек в чёрной форме и маске, почти полностью скрывающей лицо, оставляя прорези лишь для глаз и рта.

– Всем молчать! – гаркнул человек в микрофон. Зал притих. – Я лидер организации «Разрушители Вавилона», и вы будете слушать меня и делать то, что я скажу.

Агнесса моментально узнала голос Хуберта и стала потихоньку пятиться к выходу.

– Вы собрались здесь, чтобы провести праздник. Что ж, я тоже поучаствую. У меня для вас новость. Мы провели суд и постановили, что Вавилон должен быть разрушен. – Зал загудел, послышались выкрики. – Привилегированные слои общества покупают своим чадам славу и места в школе за деньги, тогда как стипендиатам приходится пробиваться самим. Тем самым ваши родители превращают вас в строителей Вавилонской башни, которая рано или поздно рухнет! Мы не намерены ждать чуда и готовы взорвать её сами!

– Включите свет! – прокричал женский голос. Когда свет зажёгся, оказалось, что на сцене в ряд выстроились люди в тёмных костюмах, похожих на военную форму. Все лица скрывались за противогазами.

– Высшие баллы получают только студенты-платники, – продолжал Хуберт.

– Неправда! – выкрикнуло сразу несколько голосов. Агнесса дошла до двери и толкнула её спиной. Створки не поддались – кто-то запер их снаружи.

– Руководство вычищает из рядов студентов талантливых стипендиатов, – продолжал Хуберт, а на экране появлялись лица Леры Вавилоновой, двух художников-самоубийц и других отчисленных студентов. – А студенты вроде Агнессы Русаковой, за год ни написавшей ни одной стоящей строки, продолжают пользоваться всеми благами Гимназии и строить новые этажи Вавилонской башни.

Студенты стали осматриваться видимо, выискивая Агнессу, которая отошла к стене и теперь медленно пробиралась к сцене.

– Все лишние атрибуты роскоши вроде пруда, бассейна и фонтана, настоящая еда в кафетерии, – мелькали фото называемых объектов, – письмо от руки, вся эта деланная элитарность превозносит школу, превращая её в мыльный пузырь. – На экране надулся и лопнул пузырь. – Мы с этим не согласны! Мы не дадим превратить одну из лучших школ в стране в дешёвую подделку! Нужно смыть позорную краску и снести фальшивый фасад! Изгнать строителей Вавилонской башни и оставить лишь тех, кто достоин звания студента «Скандерии»!

На экране появилась фотография Агнессы. Затем она уменьшилась, слева побежали строки: « бездарность», «лень», «завышенная самооценка», «травля Леры Вавилоновой», «нападение на Леопольдину Ашкинази-Ростову», «незаслуженная роскошь». Затем на весь экран впечаталось слово «Изгнать».

Потом изгнать постановили Еву, Тимура, Арнольда, Астру, Монику, Самсона, Викента, других студентов (в том числе некоторых стипендиатов) и почти всё руководство Гимназии.

– Какая вообще связь? – спросил кто-то рядом с Агнессой, уже почти добравшейся до сцены.

– С логикой у Хуберта всегда были сложности, – прогремел на весь зал Грибницкий, тоже попавший в число тех, кого следовало изгнать. – Да и с рифмами тоже.

– Строители Вавилона должны быть изгнаны! – вещал Хуберт. – Вавилонская башня должна быть разрушена! «Скандерия» должна быть очищена! «Скандерия» спасёт избранных! Сопутствующие потери не учитываются! Вперёд, товарищи!

Заиграл примитивный гимн, на экране появился развевающийся флаг с названием организации и падающей Вавилонской башней. Люди на сцене сделали шаг вперёд и вытянули руки, в которых оказались зажаты небольшие предметы.

– Газовые шашки! – истерически завопил женский голос.

Агнесса, почти распластавшаяся по стене, оттолкнулась, махом запрыгнула на сцену и ударила по руке стоявшего ближе всех человека. Шашка со стуком выпала и покатилась по полу. Студенты в испуге отскакивали от неё и валились друг на друга. Остальные в противогазах замешкались, стали пятиться и переглядываться. Агнесса быстро развернула противника, схватила его за шею, посадила на колени и стянула противогаз. В разные стороны раметались тёмные кудри Вали Евсеевой.

– Ну что, оставите здесь свою подружку? – громко спросила Агнесса, заломив раскрасневшейся Вале руку и держа её за шею.

– Бросить её! – прокричал глухой голос Хуберта, тоже успевшего натянуть противогаз. Он размахнулся и бросил шашку в толпу, остальные сделали то же. С разных сторон раздалось шипение, газ стал распространяться по залу, студенты в панике визжали и толкались, началась давка. Вокруг расползался едко пахнущий дым, от которого слезились глаза и сильно першило в горле.

В суматохе Хуберт и его товарищи убежали через боковой выход и заперли его снаружи. Кто-то отчаянно дёргал ручки других дверей, но ни одна не открылась.

Агнесса, расталкивая мечущихся студентов, пробиралась к окнам. Стащив с себя футболку, она закрыла лицо, но дышать всё равно становилось всё труднее, глаза раздирало, из-за слёз всё расплывалось. Кто-то уже лежал на полу, Агнесса споткнулась о чьи-то дёргающиеся ноги. Рамы окон тоже не поддавались. Тогда Агнесса изо всех сил ударила по стеклу. Слишком поздно вспомнила, что они пуленепробиваемые.

Поняв, что всё кончено, что впереди только пустота, Агнесса прислонилась к стене и сползла на пол. Завалившись на бок, почти не дыша, сквозь пелену наблюдала, как тьма медленно поглощала всё ещё дёргающихся людей, как они один за другим падали, подрагивали и затихали.

Когда волны сомкнулись над макушкой, Агнессу кто-то подхватил под руки и поволок. Она то и дело натыкалась на что-то мягкое, потом её перетягивало через препятствия и тянуло дальше. Она голой спиной упала на что-то колючее, и мир поглотила тьма.

26.

Собрав вещи в чемодан на колёсиках, Истомин проверил, всё ли выключил, и вышел из квартиры. Заперев замок, стал спускаться по лестнице. Подъездная дверь была приоткрыта, и за створкой Истомин увидел женский силуэт в чёрном облачении. Варя Гранитова (или Как-её-там Русакова) глянула на него и скрылась за медленно закрывающейся дверью. Громыхая чемоданом, Истомин наконец вышел из подъезда и осмотрелся – никого.

Надвигающаяся буря превратила летний вечер в ночь, ветер поднимал пыль до неба и грозил сбить с ног. Нужно было поторопиться, чтобы успеть спуститься в метро до начала грозы. Желания думать о родственниках Агнессы не возникло. Наверное, это была просто похожая женщина.

Прикрывая лицо воротником, Истомин шагал к выходу из Учебного квартала. Вдали мерцали светящиеся окна Гимназии. На миг у Истомина внутри всё сжалось. Но напомнив себе о том, что скандалы остались позади, а новых, может, и не случится, он попытался расслабиться и пошёл дальше.

Мимо, задев его плечом, промчался человек. Истомин из-за пыли смог рассмотреть только тёмную одежду убегающего. Но раздражаться не было времени, и Истомин прибавил шаг. Уже почти у выхода на него из кустов выпрыгнула девушка в тёмном брючном костюме, похожем на военную форму. В первую секунду Истомин подумал, что это снова одна из Русаковых, и лишь потом узнал Соню.

Взвизгнув, она отшатнулась, но рассмотрев его, остановилась.

– Вы… вы… я… – задыхалась Соня, прижав руки к животу.

– Что-то случилось? – просил Истомин, чувствуя, как внутри всё снова сжималось в узел.

– Помогите мне! Пожалуйста! – умоляюще пропищала Соня, бросившись на Истомина.

– Что случилось? – Истомин пытался вырваться, но ручки Сони, на вид такие тонкие и слабые, обвились вокруг шеи железным обручем.

– Помогите! – повторила Соня. – Пожалуйста!

– Внимание! – прокричал мужской голос. – Всем оставаться на месте!

Соня, вскрикнув, отпустила Истомина и обернулась. В нескольких шагах от них стояли три человека в форме гвардейского спецназа. На забралах шлемов играли блики от фонарей, и все они целились в Истомина и Соню из автоматов.

Соня, вскрикнув, вывернулась и скользнула за спину Истомина. В миг, когда трое спецназовцев приподняли дула, Истомин почувствовал, как внутри всё оборвалось. Но выстрелов не последовало.

– Поднять руки! – скомандовал человек в центре.

Истомин кое-как поднял дрожащие руки, которых почти не чувствовал.

– На землю!

Один спецназовец оставался на месте, двое других потихоньку расходились в разные стороны. Истомин никак не мог согнуть ноги в коленях. Неимоверным усилием он заставил себя клониться вперёд, пока попросту не упал на брусчатку, ударившись локтями и подбородком.

– Стоять! – снова раздалось над головой. Потом твёрдые шаги, визг, какое-то движение. Истерический надрывный крик всё не прекращался, хотелось заткнуть уши, но Истомин не мог пошевелиться.

Крик захлебнулся и перешёл в хныканье. Мимо прошли шаги.

– Встать! – в спину ткнулось что-то твёрдое.

Истомин начал перебирать руками, еле-еле приподнялся и сел на колени. Впереди, сквозь пыльные вихри, он рассмотрел, как двое гвардейцев тащили брыкающуюся и ревущую Соню.

– Руки! – раздалось из-за спины.

Истомин снова поднял руки и по-стариковски медленно поднялся.

– Вперёд! – скомандовали из-за спины.

– Багаж. Чемодан. – Голос исчез. Истомин, кое-как обернувшись, глазами указал на опрокинувшийся чемодан.

– Вперёд! – Твёрдый тычок промеж лопаток.

Истомин, еле переставляя ноги, поплёлся вперёд, так и держа руки поднятыми. Его вели к Гимназии, здание которой подсвечивалось резкими разноцветными всполохами. Подойдя ближе, Истомин рассмотрел мигалки на крышах машин спецслужб и мельтешащие тени.

Дальше ноги несли его сами. Он обогнул поле и приблизился к корпусам. Небо над головой разорвал раскат грома. Парадный двор напоминал муравейник – кругом сновали и что-то кричали люди. Кто-то сидел прямо на земле, кто-то в ярком костюме стоял на четвереньках, несколько девочек в блестящих платьях свернулись в калачики. Вдалеке виднелся ряд продолговатых предметов. Ветер поднимал края глянцевого чёрного материала, из-под одного выглянули чьи-то щиколотки, овитые тонкими ремешками, и стопы в красных босоножках на высокой шпильке.

Истомин двинулся туда, но его схватили за плечо и развернули.

– Лицом к стене, руки за голову!

Истомина толкнули к большому бронированному фургону. Пока он упирался лбом в холодный металл, его сильно прохлопали по всему телу, залезли в карманы. Потом кто-то оттянул его руку от головы и приложил к ладони что-то гладкое и холодное.

– Вон туда, – произнёс негромкий голос.

Истомина отлепили от стены и уже не так жёстко, как раньше, стали проталкивать к другому, более светлому фургону. Краем глаза он заметил что-то белое. Агнесса, он её узнал сразу, хотя лица не рассмотрел, лежала на земле. На ней были только брюки и бюстгальтер, вокруг суетились люди, тянули трубки, что-то разматывали. Тонкие бледные руки лежали на земле плетьми. Тычок в спину заставил идти дальше. Перед ним открылась небольшая дверка, и Истомин залез в фургон.

Внутри – лишь две скамейки по бокам. Истомин сел с краю, закрыл глаза и прислонился затылком к стенке. Глушил мысли, представляя то бескрайний океан, то глухую стену, то бесконечный космос. Сколько времени он так просидел, не имело значения, минуту или вечность – всё равно.

Потом дверь открылась, и в фургон залез светловолосый человек, которого Истомин как-то уже видел мельком в Гимназии.

– Майор Литвин, – представился мужчина, усаживаясь напротив. – Пожалуйста, расскажите о ваших передвижениях сегодня с утра и до этого момента.

Истомин механически пересказал, как собирал вещи для отъезда домой, как вышел на улицу, как появилась Соня, как их задержали.

– Вы знали о готовящемся событии? – спросил Литвин, который всё время рассказа смотрел на экран планшета.

– Что за событие? – устало спросил Истомин.

Литвин поднял взгляд, потом снова уткнулся в планшет.

– Почему Рябинина просила у вас помощи?

– Понятия не имею. – Голова шла кругом, потихоньку появлялась тошнота.

– Вы знали, что Рябинина состоит в организации «Разрушители Вавилона»?

– Не слышал о такой.

– Отвечайте на вопрос, – невозмутимо произнёс Литвин.

– Нет, не знал.

– Хорошо. Ознакомьтесь и подпишите. – Литвин протянул Истомину свой планшет, где высветился длинный текст. Но взгляд не фокусировался, и Литвин, забрав планшет, сказал: – Не уезжайте пока из города. Руку.

Взяв протянутую руку Истомина, он приложил его ладонь к прохладному экрану планшета и поднялся.

– Вы можете быть свободны. – Литвин указал на дверь фургона.

– Мой чемодан? – Истомин, поднявшись на ноги, пошатнулся и опёрся о стену.

– Вам доставят его домой, – сказал Литвин, окинув Истомина внимательным взглядом.

Когда Истомин выполз из фургона, уже совсем стемнело. Пахло дождём, всё вокруг поблёскивало в свете фонарей. Кто-то сунул ему в руки несколько вещей, среди которых оказался коммуникатор, карты и ключи. Двор Гимназии почти опустел, только изредка пробегали одинокие тени.

Придя домой, Истомин рухнул на кровать и, не открывая глаз, набрал номер родителей.

– Что у вас опять стряслось? – вместо приветствия затараторила мама. – Ты жив? С тобой всё в порядке? Почему ты не отвечал? Ты приедешь или нет?

– Я толком не знаю, что случилось, – сказал Истомин, чувствуя, как на него накатывается волна сна. – Но я не приеду.

– Это почему?

– Я… потом… нас всех попросили остаться. – На то, чтобы солгать, силы нашлись. – Завтра позвоню.

Только нажав на кнопку отбоя, Истомин выронил коммуникатор и провалился в забытьё.

27.

Дома у родителей Истомин всегда просыпался бодрым и отдохнувшим. За окном завывал ветер, в стекло стучали дождевые капли. Истомин перевернулся на спину и некоторое время лежал, ни о чём не думая. В последнее время он здорово устал от мыслей. Потом открыл глаза и увидел сероватый потолок. Точно не родительский. Резко сел, отчего стрельнуло в затылок и закружилась голова. Только когда мир встал на место, Истомин вспомнил, что он никуда так и не уехал и до сих пор находился в своей съёмной квартире в Учительском квартале.

Поднявшись, Истомин приготовил безвкусный порошковый брикет. Пережёвывая никакую массу, всё ещё не мог сосредоточиться. Единственное, что он усвоил – так это запрет на выезд из города. Стало быть, придётся коротать время здесь. Только чем бы заняться.

Осмотревшись и так ничего и не придумав, Истомин впервые с заселения включил небольшой плоский телевизор под потолком своей крошечной кухни. Сине-красная тема канала кричала о том, что стряслось нечто, из ряда вон выходящее, и все эфиры будут целиком посвящены этому происшествию. Истомин переключил. То же самое, но с оранжевой темой. Разумеется, все каналы обсуждали случившееся в Гимназии. И только теперь Истомин вдруг понял, что до сих пор не в курсе, что же, собственно, произошло.

Отмотав эфир назад, нашёл выпуск новостей.

– Напоминаем, что вчера произошло нападение на Гимназию для творчески одарённых детей «Скандерия» имени Бэллы Стефаниди, – вещала диктор-человек. Значит, действительно, случилось нечто важное, потому что ведущих новостей давно уже заменили цифровые андроиды. Живых людей выпускали в эфир только при особых обстоятельствах. – Члены организации «Разрушители Вавилона», появившейся внутри самой Гимназии, – продолжала диктор, пока на экране транслировались кадры, где у школы сновали люди в форме, – пробрались на территорию школы во время выпускного вечера старших ступеней, заблокировали двери и окна, а затем распылили внутри помещения, где проходил праздник, газ. По мнению специалистов, это самодельная смесь, состоящая из нескольких эфиров, расслабляющих анестетиков, успокаивающих и так называемых веселящих газов. Группа из девяти человек разбросала в толпе шашки, после чего нападавшие скрылись, заперев за собой двери. Стёкла в окнах школы обладают особой прочностью, поэтому выбраться этим путём студенты не смогли. Прибывшие на место экстренные службы деблокировали двери и окна и оперативно вытащили на свежий воздух всех находившихся внутри. По свидетельствам очевидцев, к этому времени все, кто вдыхал газ, уже потеряли сознание. Стоит отметить, что один из членов группы, имя которого пока не раскрывается, остался внутри запертого помещения. В результате атаки пострадали все, кто в этот день пришёл на праздник, включая профессора Гимназии, имя которого пока также держится в тайне. Единственным, кто не получил почти никаких повреждений, оказался тот самый девятый нападавший, что не смог выбраться. По данным источников, остальные члены группы, уходя, попросту бросили его внутри, однако на нём, как и на остальных, был противогаз, который и спас ему здоровье, а возможно, и жизнь. По уточнённым данным, погибли пятнадцать человек, пострадали более пятидесяти. Добавлю, все нападавшие задержаны. В настоящее время ведутся поиски пособников. Отметим также, что по словам специалистов, применённые газы по отдельности совершенно безвредны и даже легальны, хотя и отпускаются строго по рецептам. Однако, сочетание эфиров, имевшее место при атаке, обладает сильно выраженным нервно-паралитическим, аллергенным и токсическим действием, чем и объясняется такое большое число погибших и пострадавших.

Голос диктора сопровождал кадры, где студенты Гимназии дышали с помощью кислородных масок, головы других полностью покрывали бинты. И снова ряд продолговатых предметов, накрытых мятой блестящей материей.

Истомин нажал на паузу. То, что он увидел, не умещалось в голове. Некто разом чуть не уничтожил почти сотню человек. И Соня, которая налетела на него у выхода с территории. И её задержали. Значит, она была заодно с нападавшими. Даже если сама не распыляла газ, знала тех, кто это сделал. И почему-то казалось, что и сам Истомин прекрасно знал, кто это был.

На экране коммуникатора всплыло сообщение том, что чемодан с багажом находился в тренерской Гимназии, и его нужно забрать.

Быстро переодевшись, Истомин вышел из общежития и направился к Гимназии. Коммуникатор выключил, потому что утром обнаружил несколько сотен сообщений от незнакомых абонентов с просьбами об интервью и даже с предложениями заплатить за инсайдерскую информацию.

Но Учебный квартал, казалось, жил обычной жизнью – никаких толп журналистов или паники. Пожалуй, только чуть больше людей на улицах. И все смотрят в экраны коммуникаторов и планшетов.

На территорию Гимназии его пропустили без проблем, однако оказалось, что само здание по-прежнему оцеплено. У входа в спортивный павильон Истомин встретил Федотова.

– А, привет. – Федотов, вопреки ожиданиям, чуть не светился от счастья. Понятно, жена разволновалась и позволила ему вернуться. – Здесь они уже закончили, можно заходить.

– Понятно. – Истомину почему-то совсем не хотелось входить туда, где в его отсутствие посторонние люди изучали его рабочее место по молекулам. – А кто из учителей там был?

– Ну, вообще-то пока не разглашают, – понизил голос Федотов. – Но все знают, что это Гриб. Сейчас в больнице.

– А он, оказывается, крепкий, – с уважением сказал Истомин.

– А то, – хмыкнул Федотов. – Он же в молодости нырял без акваланга, там и научился дыхание задерживать. И это наши студенты, подумать только. Учишь их каждый день, а не знаешь, что они камень за пазухой носят. И ведь что страшно – дети же совсем, а вон чего учинили.

– Да, дети, – медленно проговорил Истомин, вспомнив испуганную Соню. – Ладно, я пойду.

В Гимназии делать было нечего, поэтому Истомин просто забрал из тренерской свой чемодан (явно досмотренный, но очень аккуратно, так что можно было подумать, что к нему и не прикасались) и пошёл домой.

Через пару дней ему позволили уехать из города, правда, указав маршрут, время и конкретное место пребывания в РП-8. В поезде он снова выбрал место в углу, чтобы просмотреть подписки, которые остались ещё с зимы.

Оказалось, Соня и Дина шашки не бросали, но в нападении участвовали – именно они заблокировали двери и окна. Когда их в наручниках вели к залу суда по коридору между толпой журналистов с одной стороны и толпой эко-амазонок с другой, Соня плакала, размазывая по лицу слёзы, Дина, напротив, держалась дерзко, нагло улыбалась и корчила рожицы. В кадр попали и их родители – мать и отец Сони, вжавшиеся друг в друга, явно не знающие, куда смотреть, что говорить и как реагировать на выкрики «Убийцы!» и «Свободу Соне!». Мама Дины привезла с собой всех своих восьмерых детей, с гордостью показывала каждого из них и крикливо отбривала все нападки.

Но больше всех суетились родители Хуберта Подпорожского. Мама-геолог и папа-профессор истории настаивали, что их сына оклеветали, а если не оклеветали, то использовали, обманули, ввели в заблуждение, запугали, подставили. Версий скопилось не меньше дюжины. Плюс приберегалась возможность признать его психически нездоровым.

Во время скандала, полыхавшего вокруг Гимназии, Истомин проводил отпуск дома. Хотя это совсем не было похоже на нормальный человеческий отпуск. Недавно по почте прибыл новый контракт, но вопрос о том, стоило ли его подписывать, пока оставался открытым.

Истомин склонялся к мысли, что контракт подписать всё же придётся, потому что найти новую хорошо оплачиваемую работу, имея такое личное дело, как у него, попросту невозможно. К тому же, история с Правдорубом и Вавилонцами вроде бы закончилась, и если он сможет держать себя в руках и не нарываться на неприятности, то со временем даже можно будет рассчитывать на «доверительную метку» в досье.

Мама Истомина не пропускала ни одного ток-шоу, в котором обмусоливалась история, произошедшая в «Скандерии». Ежевечерним ритуалом стал просмотр телевизора всей семьёй. Тошно было слушать, как люди, ничего не понимающие в деле, кричат друг на друга, что-то доказывают, высказывают свои мнения, переливая из пустого в порожнее.

Когда шли кадры из зала суда, у Истомина даже руки затряслись. Стоя в прозрачном кубе, Дина в голос хохотала. Зал заполнили люди с большими фотографиями жертв атаки – лица, покрытые нарывами и пятнами, язвами, лысые головы, забинтованные глаза. А Дина, запрокинув голову и раскрыв пасть, громко и надрывно лаяла.

Первой из Вавилонцев интервью дала Валя Евсеева. В тёмной студии, при резком освещении, она сидела прямо, как обычно, всё такая же квадратная и резковатая, говорила спокойно, словно на ней была надета не тёмно-синяя спецроба для подследственных, а обычная школьная форма.

– Итак, первый вопрос, который, наверное, всех интересует, это, конечно, Правдоруб. – Круглолицый журналист в модных очках, светящийся от сознания того, что именно ему согласилась дать эксклюзивное интервью самая неоднозначная фигурантка, закинул ногу на ногу и изобразил максимальную заинтересованность. – Кто же, кто именно скрывался под этим псевдонимом?

– Все понемножку, – ответила Валя, глядя на журналиста прямо и абсолютно спокойно. – Все писали. Каждый обязан был сдать хотя бы одну статью.

– Каждый? – уточнил журналист.

– Да. Даже я, даже те, кто не особо умеет писать.

– А темы? – Журналист картинно прикусил кончик пера.

– Кто мог, сам придумывал, кто не мог – тем придумывали другие.

– Например?

– Я сейчас уже не помню. – Валя впервые отвела взгляд и, наморщив лоб, посмотрела вверх. – Я про себя помню. Там, разное. Я писала про фонтан. И про Грибницкого, что его жена намного младше. И ещё другое. Больше всех писала Дина, Леопольдина. Вообще, журнал – это её идея.

– Я правильно понимаю, что участие каждого члена организации в создании журнала, – интервьюер повёл руками, – это была своего рода круговая порука?

– Можно, наверное, и так сказать. – Валя чуть склонила голову на бок.

– Что такое «круговая порука»? – быстро спросила Вика, сидевшая на полу перед экраном и запускавшая с младшим сыном машинки.

– Это когда все дают обещание или все в чём-то участвуют. С одинаковой ответственностью. В общем, покрывают друг друга. – Отцу пришлось понизить голос до шёпота, потому что мама зашипела, что разговоры мешают ей слушать интервью.

Тем временем журналист участливо кивал, пока Валя рассказывала о своей жизни до Гимназии.

– В общем, моя мама всегда хотела, чтобы я занималась чем-нибудь другим. Более, не знаю, надёжным. – Валя ковыряла ногти, опустив взгляд.

– Но что, что всё-таки тебя заставило присоединиться к этой организации? А главное, как, как именно ты туда попала?

– Меня друг пригласил на собрание. – Валя смотрела вниз и говорила совсем тихо. – Мне показалось, их идеи… ну, они правильные, что ли. В Гимназии многое несправедливо устроено.

– А что, как тебе кажется, несправедливо? Что, что конкретно вы, или лучше сказать, именно ты хотела бы исправить?

– Ну… – Валя наклонила голову вбок и смотрела в сторону. – У нас было мало денег, а у других много.

– И тебе сказали, что ты сможешь на это повлиять? – Журналист иронично поднял бровь.

– Не сразу. Потом. Я не могу сейчас глобально всё изменить, но если стараться, то в будущем мир станет лучше. – Валя снова смотрела в сторону, поджав губы. – И если выгнать из «Скандерии» некоторых студентов и преподавателей, то школа тоже будет лучше. И ещё излишества убрать.

– Сама понимает, что несёт чушь, – тихо сказал отец Истомина. – Чужие слова повторяет.

– Тшшш! – Мама даже погрозила ему пальцем.

– А тебе нравилось в Гимназии? – спросил журналист, снова закидывая ногу на ногу.

– В общем, да.

– А твой любимый предмет?

– Нет такого, – с улыбкой покачала головой Валя. – Все были интересные.

– Скульптура?

– Я скульптурой по программе почти не занималась, только на дополнительных занятиях. – Валя, казалось, не поняла, куда шла беседа, а вот Истомин сразу уловил направление. Воспоминание о голове Агнессы в шкафу тренерской снова вызвало тошноту.

– Правда, что это именно ты слепила макет головы Агнессы Русаковой? Да, нашим зрителям я напомню, что Агнесса Русакова – одна из самых известных студенток Гимназии «Скандерия», популярная писательница. – Журналист, смотревший прямо в камеру, снова повернулся к Вале. – Итак, что тебя заставило, или вернее сказать, подвигло на это?

– Меня попросили. Я лучше других лепила, поэтому это поручили мне.

– У тебя хорошо получилось.

– Спасибо, – улыбнулась Валя.

– А где вы её хранили?

– На складе реквизита театрального факультета. А потом её надо было перепрятать, там форс-мажор случился. – Валя по-детски улыбнулась, а у Истомина лицо запылало жаром. – Мы её в тренерскую подбросили. Ну, чтобы если найдётся, подумали на валеологов.

– Но зачем, для чего это было нужно?

– Так, ради смеха.

– Я имею в виду, зачем нужно было лепить голову?

– Они хотели её запугать.

– Кто – они?

– Остальные. – Теперь Валя смотрела на собеседника исподлобья.

– Им это удалось?

– Не очень.

– Да, Агнесса Русакова, видимо, не из тех, кого легко напугать, – усмехнулся журналист. – С её-то сюжетами. Хорошо, но почему именно она стала их, или лучше сказать, вашей мишенью?

– Её все ненавидят. – Валя говорила обыденно, как о чём-то вполне естественном, что само собой разумеется.

– За что? – Журналист подался вперёд и снова закусил перо.

– Не знаю, – пожала плечами Валя. – У неё богатые родители, известность. Она никогда ни в чём не нуждалась, у неё всегда всё было.

– А вот это её нападение на Леопольдину Ашкинази-Ростову… – Журналист прервался, потому что Валя фыркнула от смеха. – Что это всё-таки было?

– Ничего не было, – смеясь, покачала головой Валя, так что её короткие кудри колыхнулись. – Эта Дина просто случайно влетела головой в косяк. Она была немного того. Пьяная, в общем. У нас была сходка в «Лабиринте», и когда она ударилась, мы повели её в больницу и случайно увидели Русакову. И тогда мы решили обставить всё так, что как будто это Русакова её ударила. Выбрали место, где не было камер. Там как раз ремонт подземки. Нашли подходящую дубину, измазали её кровью Дины. А волос Русаковой я заранее в раздевалке взяла.

– Зачем? – Журналист удивлённо хлопал глазами.

– На всякий случай. Вот, пригодилось.

– Ты говоришь – Агнессу Русакову все ненавидят. Все – это все твои товарищи или вообще все?

– Вообще все, насколько я знаю. Почти все студенты.

– Завидуют?

– Наверное, – снова пожала плечами Валя.

– А ты?

– Я… не знаю. – Валя улыбнулась, глядя на свои руки.

– Хорошо. А есть кто-то, кого ты, именно ты ненавидишь?

Валя молчала, улыбка сползла с её лица, и проявилась жёсткость.

– Еву Долгих. Астру МакГрайв. Тоню с её фанатами.

– Это вы подтолкнули её к суициду? – быстро спросил интервьюер.

– Ну да. Так, хотелось попробовать. – Валя криво улыбнулась. – Самое трудное было потом мессенджер в её телефоне удалить, чтобы следов не осталось. А ещё я терпеть не могу Соню Рябинину.

– А её-то за что? – удивлённо спросил журналист, впервые с начала разговора проявив настоящие эмоции. – Это же твоя сподвижница.

– А ей ничего не будет. – Валя снова криво улыбнулась. – Она поплачет, поноет. Она всегда ноет, у неё постоянно глаза на мокром месте. В общем, разжалобит всех, как она обычно делает. Такая бедняжка. Её пожалеют и отпустят. А мы будем отдуваться.

– Хорошо, а остальные? Те, кого ты ещё ненавидишь?

– Ева – полная бездарность, – резко сказала Валя. – Это все знают. Не все говорят, но все знают. Я точно знаю, потому что читаю научные журналы о живописи, даже сама пишу статьи. Я знаю, какие критерии есть в искусстве и как отличить талант от гения или от бездарности. Ева – просто надутая пустышка, вот и всё.

– А другие? – у журналиста начала медленно отвисать челюсть.

– Астра – просто королева снобов. Ей, как и её чванливой мамаше, видите ли, дорого платить за еду для стипендиатов. Они ненастоящие, лживые, и у них всё прекрасно. Они этого не заслуживают, потому что ровным счётом ничего не сделали для того, чтобы чего-то достичь. Им всё просто так досталось, как, кстати, и Русаковой. Они не заслуживают быть в «Скандерии».

– Хорошо, – выдохнул журналист, потирая бровь. – Но как вы решились на атаку? Вы ведь понимали, что могут погибнуть люди? И они погибли, и жертв было бы намного больше, если бы не отец ненавидимой тобой Евы Долгих.

– А что он такого сделал, я не поняла? – Валя чуть сдвинула брови.

– О, это занятная история. Для наших зрителей. – Журналист снова повернулся к камере. – Андрон Долгих, прокурор, отец студентки Евы Долгих, о которой только что шла речь. Так вот, его сначала ругали за то, что он затягивал расследование и не задержал известных ему участников организации, но потом оказалось, что именно он направил к Гимназии экстренные службы, причём ещё до поступления каких-либо сигналов. Именно раннее прибытие спасателей и помогло избежать большего количества жертв. – Журналист снова развернулся к Вале. – Так как вы решились на атаку, зная, что ваши однокурсники и те, кто ни в чём не виноват, кого вы даже не ненавидите, могут погибнуть?

– Мы не хотели, чтобы кто-то погиб. – Валя снова смотрела вниз. – Это была просто смесь успокаивающих и веселящих газов. Мы просто хотели пошутить, а потом выложить видео. Я не знаю, почему всё так случилось.

Журналист остолбенел и несколько секунд молчал, выпучив глаза. Потом взял себя в руки, поправил очки и задал следующий вопрос:

– Хорошо. Что ещё всех волнует – это то, как твои же товарищи оставили тебя в зале и сбежали. То есть они фактически бросили тебя вместе с остальными.

– Это не так, – покачала головой Валя, упрямо глядя вниз.

– То есть?

– Они знали, что у меня был противогаз и я могла его надеть.

– А если бы кто-то отобрал у тебя противогаз?

– Вряд ли.

– Есть мнение, – осторожно начал журналист, – что некто специально смешал сильнодействующие эфиры так, чтобы они превратились в аллергены и токсины.

– Я ничего об этом не знаю. Это должны были быть безвредные газы, безопасные. Мы их на себе проверяли.

– А зачем тогда противогазы?

– Чтобы уйти и не попасть под действие газов.

– То есть, ты не считаешь себя виноватой в гибели твоих однокашников?

– Нет, – помотала головой Валя. Она снова говорила уверенно, как о чём-то вполне естественном. – Это вышло случайно.

– Хорошо. А как вообще появилась ваша организация? И как давно вы вместе?

– Я не знаю, когда именно она появилась, – пожала плечами Валя, глядя вниз и в сторону. – Вроде бы её создала Лера Вавилонова, ещё давно.

– Вы дружили? – быстро вставил журналист.

– Да не особо. Она очень любила выставлять своё мнение напоказ. Часто писала статьи по живописи, хотя почти в ней не разбиралась. Я вот никогда не стану писать о балете или театре, потому что мало в этом понимаю. А она всегда выкатывала свои разборы, да ещё выставляла всё так, как будто её мнение – самое важное и правильное.

– Это она хотела зачистить «Скандерию»?

– Вроде бы да, – неуверенно протянула Валя. – Она вообще часто назначала тех, кто талантливый, а кто нет.

– А что с ней всё-таки случилось?

– Я не очень знаю. В том году она сказала, что не хочет учиться рядом с теми, кого не уважает, кто не достоин быть в «Скандерии». Что стандарты школы давно изжили себя, потому что их подгоняют под детей богатых родителей. И тогда Лера перестала ходить на занятия, и её исключили. И ещё за непристойное поведение.

– И тогда она…? – Журналист выразительно поднял брови.

– Она говорила, её несправедливо исключили. Что это был протест и самовыражение, а её травят за это. Ей пришлось бы ехать домой и учиться в обычной школе, да ещё год повторить. Но я не думаю, что она хотела покончить с собой.

– То есть?!

– Она так, наверное, хотела привлечь внимание. Там же толпа собралась под эстакадой, она ведь ультиматум тогда поставила – или её восстановят, или она спрыгнет. Но на все звонки в школу никто так и не ответил. И мы… То есть, она спрыгнула.

– А другие двое художников…

– Они никогда не были в нашей компании. У них это был просто перфоманс такой – двойной «самовыпил».

– Хорошо. Как ты видишь своё дальнейшее будущее?

– Пока не знаю. Я хочу доучиться и стать искусствоведом.

Журналист объявил рекламную паузу, после которой ожидалось обсуждение интервью с Валей в студии.

– Станет она искусствоведом, как же. – Мама Истомина сложила руки на животе. – Она уж теперь, наверное, не выйдет.

– Кто знает. Видишь, говорит, что только пошутить хотели. – Отец поднялся с дивана. – Пойду сделаю чаю с бутербродами.

– Пошутить, – фыркнула Вика.

– Точно, – закивала мама. – Шутники. Явно адвокаты подучили так говорить.

– Она кого-то покрывает, – донёсся с кухни голос отца.

– Интересно, кого? – Вика с любопытством повернулась к брату.

– Понятия не имею, – буркнул Истомин, прекрасно зная, о ком шла речь. Его сестра и мама просто ещё не все ток-шоу видели, он же успел просмотреть тонну подписок, где всё и всех раскрыли.

Начался анонс очередного обсуждения атаки на «Скандерию», на экране появилось заплаканное лицо Сони Рябининой. Эксперты, дамы с идеальным макияжем и укладками и оглушительными голосами разделились на два непримиримых лагеря. Одни призывали пожалеть девочку и дать ей шанс на исправление, другие кричали о безопасности других детей и требовали максимально строго наказания.

Истомин, с трудом подавив порыв грязно выругаться, ушёл в свою комнату, хлопнув дверью. Через пару минут вошёл отец и сел рядом на старый диван.

– Это, наверное, непросто…

– А что просто?

– Да, правильно, – натужно улыбнулся отец. – Главное не усложнять, да?

– Что? – Истомин ясно видел, что отец хотел что-то сказать, но тянул.

– Тебе прислали новый контракт?

– Да, – нехотя кивнул Истомин. Он пока даже конверт не распечатал, от одной мысли о чтении этих документов становилось тошно.

– И какие условия? – поинтересовался отец.

– Не знаю пока.

Пауза снова затянулась.

– Говори как есть. – Истомин, сложив на груди руки, повернулся к отцу.

– Понимаешь, Бэлла так и не оправилась. Врачи говорят, это вряд ли когда-нибудь случится. Ей поставили искусственные суставы, но потом их надо будет заменять, она ведь растёт. – Истомин-старший поёрзал. – Вика, конечно, водит её по специалистам, недавно вот им предложили какие-то экзо-протезы. По крайней мере, Бэлла сможет передвигаться самостоятельно. Но эти штуки стоят уйму денег, и всё равно придётся покупать для них новые детали, когда она подрастёт.

– Понятно. А отец?

– Да от этого папаши помощи-то почти никакой, алименты еле-еле выбили, да и то гроши. Мы, конечно, не можем от тебя ничего требовать. Понятно, у тебя уже своя жизнь, и…

– Ладно. Пойду прогуляюсь.

– Ну что ж. Зайди за молоком, хорошо?

Младший Истомин только молча кивнул. Его мама и сестра так и сидели у экрана, обсуждая очередное ток-шоу, где снова полоскалась тема атаки на Гимназию.

Выйдя на улицу, Истомин просто побрёл куда глаза глядели. Уже несколько недель каждый день шёл дождь, солнце почти не появлялось. На Дальнем востоке затопило несколько рыбных ферм, близлежащий посёлок смыло наводнением. Но люди, потерявшие свои дома, мало кого волновали. Зато судьба деток, убивших полтора десятка человек, обсуждалась сутками.

Шлёпая по лужам, Истомин всё пытался вспомнить название затопленного посёлка. Но в памяти вспыхивали кадры, где люди ниже по течению сетями вылавливали рыбу, выращенную их соседями, вопившими от горя. Интересно, это оттуда родом Соня и Дина?

Снова Соня. И её крики о помощи. Не мог он тогда ей помочь. Вооружённый гвардейский спецназ в двух шагах. Попытайся он что-то сделать, их бы обоих моментально уложили. Правда, его первым, но и ей бы досталось.

Или всё таки мог? Не тогда, когда уже было поздно. А раньше. Ведь это же ясно как день. Дина с Соней особенно и не скрывали, что связались с этими вавилонцами. И что он мог для них сделать? Выдать? Написать донос? Вообще-то, инструкции именно это и предписывали. И потом, может быть, именно это их и спасло бы?

Или нет? Их бы исключили. И куда бы они отправились? Может быть, в спецшколу, где их хорошенько перевоспитали. А может, и наоборот, стало бы только хуже. Они бы озлобились, перестав верить людям. Из-за него, из-за его доноса. И их таланты пропали бы зря. Впрочем, они и так теперь пропали.

Истомин прошёл вдоль широкого проспекта, где старомодные автомобили рассекали волны мутной жижи, окатывая брызгами редких прохожих. Впереди весь тротуар заняла огромная лужа. Как можно аккуратнее перешагнув низкие кусты самшита и хлюпая по траве, Истомин кое-как добрался до другого края газона, обошёл светлый жилой дом, на стенах которого бурыми кругами расползались мокрые разводы, свернул во двор. Пересёк детскую площадку. Песочницу залило полностью, так что она стала похожа на маленький бассейнчик. Качели, турники и лазалки подмыло дождями, и часть из них опасно накренилась.

Обойдя розовый дом, от влаги ставший лиловым, Истомин вышел к улице, за которой простиралась промзона, скрытая белёсым мокрым туманом. Перебежав дорогу и полностью промочив ноги, Истомин прошёл мимо череды складов и гаражей и поднялся по ступеням металлического моста над железной дорогой, по которой, оглушительно стуча колёсами, курсировали заводские электросоставы с цистернами и грузовыми вагонами. Мост гулко вибрировал под ногами, пока очередной поезд не скрылся в тумане.

Пройдя несколько метров, Истомин заметил впереди что-то тёмное. В тумане казалось, что на перила моста кто-то бросил клубок чёрных канатов. Осторожно подойдя ближе, Истомин рассмотрел человека в тёмной одежде, сидящего на скамейке. Подогнув одну ногу, тощий подросток навалился на перила, просунув сквозь решётку руки почти по плечи, так что они плетьми болтались снаружи. Голова в чёрном капюшоне упёрлась подбородком в перила, лбом – в прутья высокого ограждения.

Истомин замедлил шаг, но заметив движение руками, понял, что подросток находился в сознании и вряд ли нуждался в помощи. РП-8 явно не мог бы называться местом, где приветствуется повышенное внимание к подросткам в тёмных капюшонах. Так что Истомин молча прошёл мимо.

– Могли бы поздороваться, – произнёс голос Агнессы Русаковой.

Истомин обернулся. Русакова вытащила руки из-за прутьев решётки и выпрямилась. Подождала, пока Истомин подошёл вплотную и рассмотрел её лицо. Не отшатнуться было трудно. Она стала выглядеть ещё более жутко, хотя дальше вроде бы некуда.

– Что, нравится? – Агнесса улыбнулась, показав острые двойные клыки. От натяжения почти прозрачной белой кожи сквозь чёрно-фиолетовые круги у глаз проступили тёмные паутины сосудов. Русакова похудела, так что выпирали скулы и челюсть. Хотя куда ей худеть, она и так была совсем тощей. Теперь, пожалуй, весит килограмм тридцать, не больше. Только зубы и глаза остались.

– Как вы? – ответил Истомин вопросом на вопрос.

– Существую. А как вы?

– Как вы здесь оказались? Снова составляете компанию отцу?

– Компанию, – жутко улыбнулась Агнесса, откинувшись к ограждению. – Мне, увы, нельзя оставаться одной. Мало ли что. Но сидеть со мной некому, у всех дела. Вот меня и притащили сюда.

– Ваш отец будет волноваться, когда увидит, что вы ушли.

– Это ваш отец будет волноваться, когда увидит, что вы ушли, – усмехнулась Русакова. Потом склонила голову набок. – Что, муки совести? Переживаете, что не уберегли малютку Сонечку?

Чтобы не влепить ей оплеуху, Истомин сжал кулаки. В ушах застучало.

– Вам её жалко, – протянула Агнесса.

– А вам нет?

– Меня никто никогда не жалел, – медленно произнесла Агнесса, глядя на Истомина снизу вверх. – Почему я должна кого-то жалеть?

Даже при всей худобе было отчётливо видно, как натужно поднимались и опускались складки на чёрной куртке Агнессы. Она дышала бесшумно, но даже это ей явно давалось с трудом.

– Вы вернётесь в школу в этом году? – спросил Истомин, надеясь на отрицательный ответ.

– Конечно, вернусь. Не пропускать же веселье.

– Какое веселье? – Истомин против воли весь напрягся.

– Прыг-скок через порог, – пробормотала Агнесса, задумчиво глядя мимо него. Потом насмешливо спросила: – Вы, что, думали, в сказку попали? Как Иванушка-дурачок?

Если он всё-таки отвесит ей оплеуху, об этом, пожалуй, никто не узнает. Отогнав эту мысль, Истомин сглотнул и спросил:

– Как Грибницкий?

– Сносно. Он, кстати, тоже вернётся. Крепкий старичок, всем бы так. Молодые вот не выжили. Да, а их вам жалко? Например, Еву? Она в коме, у неё всё тело в нарывах. А Тоня осталась без голоса. Ещё без запахов и вкусов. Лиза ослепла на один глаз и облысела. У Арнольда память отшибло и ноги отнялись, а Тимур теперь – глухой заикающийся эпилептик. А мне повезло, я давно противоаллергенные принимаю. Только вот от токсинов они не спасут. А вы продолжайте жалеть Сонечку.

То, как Агнесса произносила это имя, только усиливало желание влепить ей пощёчину.

Русакова с трудом поднялась на ноги, пошатнулась, ухватилась за решётку и пару секунд стояла, прикрыв глаза. Потом натужно вдохнула и хрипящим шёпотом сказала:

– Вы спрашивали, как я. Никак. Нет больше ничего. Вытравили. До свидания.

Осторожно разжав белые пальцы и отпустив прут решётки, Агнесса секунду стояла прямо, сохраняя равновесие, потом потихоньку пошла по мосту прочь от Истомина. Старый железный мост обычно отзывался гулкой дрожью на любые прикосновения, но Агнесса, казалось, ступала бесшумно. Даже капли дождя стучали громче, чем её шаги. Видимо, она похудела настолько, что ей не хватало веса, чтобы заставить мост хоть как-то откликаться на её присутствие.

Когда тощая фигурка растворилась в густом мокром тумане, Истомин развернулся и почти побежал. Вернувшись домой, он подпишет новый контракт и отправит в «Скандерию». Не пропускать же веселье.


Оглавление

  • 1.
  • 2.
  • 3.
  • 4.
  • 5.
  • 6.
  • 7.
  • 8.
  • 9.
  • 10.
  • 11.
  • 12.
  • 13.
  • 14.
  • 15.
  • 16.
  • 17.
  • 18.
  • 19.
  • 20.
  • 21.
  • 22.
  • 23.
  • 24.
  • 25.
  • 26.
  • 27.