КулЛиб электронная библиотека 

Дорога к пропасти [Стелла Трофимова] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:







I

Наташа возвращалась домой одна. Обычно ее провожал Борис. Но сегодня он почему-то не пришел. Наташу это скорее удивило, чем огорчило. Нравился ли ей Борис? И да, и нет. Временами он просто злил ее своим безапелляционным тоном, манерой высоко вскидывать брови и презрительно щурить глаза, когда кто-нибудь с ним не соглашался. Студенты его не любили, но прощали многое. Как же — талант!

Наташа шла быстро, постукивая каблучками. Скоро час. Мама, конечно, не спит.

— Нельзя же так, мама! Я не маленькая. Что может со мной случиться? — Наташа рассмеялась от того, что сказала это вслух.

Все-таки каблучки ее быстрее застучали по асфальту. И как раз в эту минуту случилось то, чего всегда боялась мама.

Чья-то рука легла ей на плечо.

— Куда торопишься, детка?

Наташа молча рванулась. Но чужие волосатые руки цепко держали ее. В лицо ударил запах водочного перегара.

Спазма перехватила горло. Сказала шепотом:

— Пустите. Я закричу…

— Кричи. Не услышат.

Спасение пришло неожиданно. Кто-то с силой рванул обидчика, завел ему руки за спину. Тот пытался вырваться, забористо и пьяно ругаясь.

— Молчать! — негромко проговорил человек, так вовремя подоспевший на помощь. И к великому Наташиному удивлению хулиган замолчал. — А вас я попрошу пройти с нами в милицию.

— Нет, — сказала Наташа.

— Да, — сказал он.

Она подчинилась, хотя в голосе говорившего уже не звучали металлические нотки.

В отделении милиции Наташиного спасителя, — иначе она теперь про себя его не называла, — видимо, знали хорошо. К ним подошел немолодой человек в форме. Морщины на лбу его разгладились, когда он увидел «спасителя».

— А, Кирилл Михайлович! Что вас к нам привело?

— Задержал хулигана, товарищ подполковник.

Значит, его зовут Кирилл Михайлович… Кирилл. Какое редкое имя! И глаза у него хорошие. Синие… Или серые? Нет, пожалуй, сейчас синие. А когда привел хулигана, были серые.

— Я могу идти? — спросила Наташа, не трогаясь с места.

— Пожалуйста, — сказал дежурный.

Он не сказал ничего. Был занят разговором с подполковником. Наташа испытала странное чувство, похожее на разочарование. Рассердилась на себя. И на него. Направилась к двери.

— Простите! — услышала она и остановилась.

«Стою, как вкопанная!» — подумала Наташа, все еще сердясь на себя. Сейчас только на себя. Он подошел к Наташе.

— Я вас провожу. Уже поздно.

Хотела ответить насмешливо: «Решили довести роль рыцаря до конца?» Нелла бы обязательно так ответила! А она вот не может. И очень хорошо, что не может! Она сказала:

— Да.

И посмотрела на него. Первый раз взгляды их встретились.

По переулку шли молча.

Вот уже дом пятнадцать. Осталось пройти всего девять домов. Если идти медленно — семь минут. Только семь минут. Какая глупость! Первый раз увидела человека и считает минуты… Ну и что? Пускай глупость!

— Вы далеко живете?

Так и есть. Ему уже хочется поскорее отделаться!

— Не беспокойтесь, совсем близко. Еще восемь домов!

Она пошла быстрее.

— Я не беспокоюсь, — мягко сказал Кирилл.

Наташа замедлила шаг. И в такт ее мыслям каблучки отбивали: Кирилл, Кирилл…

Почему он молчит?.. Просто ему не о чем с тобой разговаривать! Вежливый человек, видит, ты испугалась, ну и пошел проводить. И все. Конечно, все. Осталось два дома…

— Осталось два дома? — спросил он.

Значит, он думал о том же?.. Какая чепуха! Не может быть. Просто человек торопится. Вполне естественно — уже третий час. Господи, что там с мамой делается?!

— Как вас отпустили одну?

Мысли он ее читает, что ли? Не успела подумать про маму, и вот, пожалуйста…

— Смешно! Я не ребенок. Давно одну отпускают. Тем более, что всегда меня Борис провожает. Это сегодня он почему-то не пришел на вечер в училище.

— Вот как? — Голос его прозвучал чуть-чуть холоднее.

Бориса зачем-то приплела! Очень он мне нужен — Борис!

Они уже стояли у подъезда.

— Вы на каком этаже живете?

— На пятом.

А лифт после двенадцати не работает! Как хорошо, что не работает! Значит, есть еще несколько минут.

— Мама говорит — как под куполом цирка. Устанете.

— Ничего, как-нибудь! — улыбнулся Кирилл.

Посмотрела на его ладную, крепкую фигуру. Опять ведь сказала глупость. Ну что это с ней делается сегодня?

На втором этаже спросила:

— Его посадят?

— Вероятно. Дадут пятнадцать суток за хулиганство.

Два этажа прошли молча. На четвертом Наташа остановилась.

— Мало!

— Вы, оказывается, кровожадная! — рассмеялся Кирилл.

Волнуясь, стала объяснять, что дело вовсе не в ней, не в том, что именно к ней пристал хулиган. А вообще в таких явлениях. С ними бороться надо! Непонятно, чем занимается милиция?

— Борется.

Поднялись на пятый этаж. Наташа нажала кнопку звонка. Дверь сейчас же распахнулась.

— Наташа! Так поздно… Я чуть с ума не сошла!

— Познакомься, мама. Мой спаситель, Кирилл Михайлович…

— Что случилось?! — Наташина мать испуганно взглянула на Кирилла. — Зайдите, Кирилл Михайлович. Прошу вас…

— Уже поздно.

— Пожалуйста, — сказала Наташа и посмотрела на него.

Так Кирилл впервые переступил порог квартиры Севериных.

* * *
Борис взглянул на часы и досадливо поморщился. Времени оставалось в обрез, а денег на такси выпросить не удалось. Как назло пришел отец, при нем у матери не разживешься. Теперь заходить за Наташей нет смысла, она уже, конечно, уехала. Идиотство какое-то! Начинать вечер в семь часов! Слава богу, не школьники… Борис пошарил в карманах — вдруг завалялась подходящая монета? Вытащил горсть. Одни медяки. Жалкая жизнь! Скорее бы получить диплом! Правда, мать подбрасывает понемножку. Так, чтоб не знал отец. У него вечная присказка: в наши годы! А что сравнивать? И годы не те, и жизнь не та! Слаб старик в диалектике… Черт возьми! Придется трястись в троллейбусе! А если…

«Идиот! Как я сразу не сообразил? Доеду на такси до проходного двора и смоюсь! Все-таки лучше, чем опаздывать. Некрасиво заставлять женщину ждать… Вон, кстати, и такси».

Борис подошел к машине.

— Занят, — сказал шофер. — По вызову.

— Ерунда! Заплачу без счетчика!

Шофер снизу вверх посмотрел на Бориса. Усмехнулся:

— Из молодых да ранний!

— Как вы смеете?! — вскипел Борис.

— А ты как смеешь? Щенок…

Кровь бросилась в голову. Дать по морде этому мерзавцу. Этому болвану, который посмел его… его назвать щенком! Взмах руки… Но рука не опустилась. Была сжата словно тисками. Борис в бешенстве обернулся.

— Борис Ракитин? Вот так встреча! — тиски разжались.

Борис, забыв о шофере, с любопытством смотрел на бывшего школьного товарища.

— Толька?! Ты откуда взялся? Мне говорили… — Он осекся.

— Правильно говорили! — усмехнулся Анатолий. — Чего испугался? С каждым может случиться. Не перехвати я сейчас твою руку, и ты бы попал в милицию. Вот так-то. Спешишь?

— Да. Опаздываю… Позвони мне. — Борис вырвал из блокнота листок, написал номер телефона. — Позвонишь?

Анатолий небрежно сунул листок в карман.

— Позвоню.

— Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. — Из-за спины Анатолия выглянуло смеющееся женское лицо. — Надо отпраздновать встречу друзей.

— Знакомься, Борис. Марго.

Марго с нескрываемым интересом разглядывала Бориса. Под этим откровенным, чуть циничным взглядом на редкость красивых зеленых глаз Борис почувствовал себя одновременно польщенным и сконфуженным.

— Я бы с радостью, — слегка запинаясь, проговорил он. — Но только не сегодня…

Марго, все еще смеясь, перевела взгляд на Анатолия:

— В Метрополь?

— Не возражаю, — Анатолий повернулся к шоферу: — Машину вызывал я. Моя фамилия Зарубин.

Шофер кивнул.

Анатолий открыл дверцу машины:

— Ну, так как же? Поедешь с нами, Борис?

Но тут вмешался шофер:

— Этого я не повезу.

— Он извинится, — сказал Анатолий, — и тогда инцидент будет исчерпан, неправда ли? Извинись, Боря.

— Еще чего не хватало! — вспыхнул Борис. Извиняться перед каким-то шофером? Ни за что!

Марго слегка дотронулась до плеча Бориса:

— Но вы на самом деле вели себя ужасно!

Сейчас она сядет в машину, и он никогда больше ее не увидит. Никогда! Нет, это невозможно.

Борис повернулся к шоферу:

— Извините…

— Ладно, садитесь.

В ресторане не было ни одного свободного места. Но Анатолий все уладил. Через несколько минут они уже сидели за столиком, который, судя по всему, был кем-то заказан. Бесшумно и быстро официант убрал четвертый прибор.

— Мне, как всегда, рислинг, — сказала Марго. — А вам?

— Тоже… — Борис терпеть не мог сухие вина. Хорошо бы заказать коньяк. Но кто знает, сколько денег у Тольки?

— Мне коньяк, — услышал он голос Анатолия. — Юбилейный…

Зависть когтями впилась в сердце. Чем он хуже Тольки?! А вот поди ж ты! Толька, а не он, привез в Метрополь эту красавицу, для Тольки освободили столик, Толька заказывает дорогой коньяк и шикарный ужин… Откуда у него деньги?

— Живешь на широкую ногу!

— Премию прокучиваю! На заводе внедрили мое рацпредложение. А ты что делаешь? Учишься?

— Кончаю Строгановское…

Следовало бы сказать — Высшее художественно-промышленное училище. Но Борис не был бы Борисом, если б так сказал. Строгановское! Это звучит.

— Будущий скульптор, — уточнил он и не удержался, добавил: — Профессора обещают славу! — улыбнулся слегка иронически, чтобы не прозвучало хвастливо, и посмотрел на Марго.

— Слава — птичка, которая дается в руки, когда молодость уже позади, — засмеялась Марго.

Дудки! К нему слава придет смолоду. Обозлился, услышав раскатистый смех Анатолия:

— Марго не удивишь будущими праксителями!

Вконец уязвленный, Борис сказал:

— Ого! Ты знаешь Праксителя? — Почувствовал, что переборщил. Добавил хмуро: — Удивлять я никого не собираюсь.

— А танцевать собираетесь? — Марго встала. — Танго… — Краешком глаза взглянула на Анатолия. — Не возражаешь?

— Пожалуйста.

Коньяк, — Борис все-таки пил коньяк, а не сухое вино, — горячит кровь и туманит мозги. «Как мне могла нравиться Наташа? Смешно!» Обнаженные плечи Марго, ее удивительные зеленоватые глаза кружат голову еще больше, чем выпитый коньяк. «Почему она с ним? Марго и Толька… Неужели он ей нравится?»

— Анатолий вам нравится? — спрашивает Борис.

— Он умен…

— У него хватает ума ровно настолько, чтобы скрывать его отсутствие!

Марго смеется. Смотрит через его плечо на Анатолия. Равнодушно отводит взгляд. Говорит с циничной откровенностью:

— У него есть деньги. А я люблю рестораны и туалеты, тонкие духи и хорошие вина. Вы мне этого дать не можете.

Борису хочется ударить ее. Но он только крепче обнимает. Голос его звучит глухо, почти враждебно:

— А если сумею?

— Что же, тогда… — последнее слово заглушает оркестр. Но Борис готов поклясться, что Марго сказала: приходите.

— Я приду! — От волнения у него перехватывает дыхание. — Я непременно приду!..

* * *
Вся семья Севериных была в сборе, когда раздался телефонный звонок. Как всегда, первой у телефона оказалась Нелла.

— Алло! Тетя Варечка? Здравствуйте! Дома. Все дома. И мама, и папа, и Татка, и я… Конечно! Вы сто лет у нас не были! Мы будем ужасно, ужасно рады… — Она рассмеялась. — И мама, и папа, и Татка, и я. Зачем спрашивать, тетя Варечка? Я сама знаю… Ну, хорошо. Мама! Тетя Варя сомневается, будешь ли ты рада, если семейство Ракитиных придет сегодня к нам…

— Не болтай! — Капитолина Дмитриевна отняла у Неллы трубку. — Варенька, здравствуй. Что за вопрос! Очень хотим вас видеть. Как раз сегодня говорила Сереже, что ты просто зазналась… Ну, ладно, шучу. Приезжайте. Пулечку сгоняем… И Боря с вами? Совсем хорошо…

Давнишняя дружба связывала семьи Ракитиных и Севериных. В первые годы Отечественной войны Константин Ракитин и Сергей Северин воевали в одном полку. Почти одновременно женились на двух подружках — Варе и Капе.

Сергей Захарович слушает разговор жены по телефону и думает: «Как бежит время! Наташке столько, сколько было Капе, когда мы поженились. Нелла на год моложе… Сестры-погодки. Жизнь у них одна, школа одна, а девочки разные… Нелла отчаянная. Иногда кажется — думать совсем не умеет, только болтать и смеяться. Вся в прабабку-цыганку пошла. Черная, как галчонок! Хорошенькая… Косу заплетает по дурацкой моде где-то сбоку, около уха. Воображает, что так красивее. И все грозится обрезать. Такие косы! Кто ей позволит? Вот Наташка, у той никогда кос не было. Выросли локоны до плеч — и все, дальше не растут. Глаза огромные — чуть не в пол-лица! Цвет их определить нелегко. Бывает такой янтарь — не желтый и не коричневый… очень красивый янтарь. Хорошо, что у нее с Борисом одни интересы: он кончает скульптурный, Наташа поступила на живописный. Отличная пара! Кажется, любят друг друга… Капа и Варя в этом уверены. Что ж, им виднее. Они — матери».

Сергей Захарович вышел в столовую. Усмехнулся: Нелла уже успела переодеться. Надела новое платье, которое Капа только вчера кончила шить. А Наташа осталась в юбке и блузке. Как будто и не ждет гостей. Как будто не к ней придет Борис! Забралась с ногами в кресло и не то рисует, не то мечтает. Не поймешь!

— Татка, мне идет платье?

Наташа опустила альбом на колени:

— Ты похожа на березку.

— Правда? — Нелла покрутилась перед зеркалом. — А ты что же? Иди, переоденься.

— Не хочется.

— Чудачка! Так и останешься в юбке?

Наташа не ответила. Она смотрела на свой набросок в альбоме: смелое лицо с широко расставленными глазами, энергичный размах бровей, небрежно откинутые назад волосы… Получилось похоже. Но Наташа была недовольна. Разве карандаш может передать редкий контраст светлых глаз и темных волос? И никак не дается ей выражение лица Кирилла, которое появилось у него перед уходом. Что-то тревожное и волнующее… Что? Этого она не знала. Пока еще не знала. Узнает ли когда-нибудь?..

Нелла подкралась, заглянула в альбом:

— Ой, как здорово! Дай-ка сюда!

— Не дам!

Сергей Захарович удивленно посмотрел на дочь. Наташа — так резко? Странно. И Нелла почему-то притихла.

В передней раздался звонок. Стряхнув минутное замешательство, Нелла крикнула:

— Ракитины! — И выскочила из комнаты.

Сергей Захарович пошел за ней. Капитолина Дмитриевна с блюдом, на котором лежал только что испеченный торт, поспешила в переднюю. Густой бас пророкотал:

— Хлебом-солью встречаешь, Капочка? Люблю…

— Это все любят! — рассмеялась Варвара Романовна. — А что я Татку не вижу? Дома?

— Дома, тетя Варя! — Наташа захлопнула альбом, пошла навстречу гостям.

Ракитин приподнял ее за локти, поцеловал в лоб, бережно опустил.

Константин Борисович подавлял своим ростом и габаритами. Небольшая столовая Севериных казалась тесной, когда в ней появлялся Ракитин.

— Борис почти с отца вымахал. Та же порода! — Капитолина Дмитриевна приподнялась на цыпочки, чтобы потрепать своего любимца по волосам.

— Нет, он помельче, — возразил Ракитин.

— Девочки, накрывайте на стол! — распорядилась Капитолина Дмитриевна. — Поужинаем и сядем за пульку.

Наташа постелила скатерть, расставила на столе посуду. Нелла носилась из кухни в комнату, не переставая болтать.

— Борька! Сейчас ты будешь держать ответ!

— Всегда готов! — Он взял у Неллы блюдо. — Чудо кулинарного искусства. Мама! Почему ты никогда не делаешь фаршированную рыбу?

Наташа взглянула на Бориса. Хочет перевести разговор. Почему? Впрочем, это ее почти не волновало. Ну, не пришел на вечер, ну и что же?.. Но хоть бы извинился!

Борис думал: «Надо извиниться. Конечно, я поступил по-свински. Наверно, Наташа очень огорчилась. Только как извинишься, когда здесь сидят родители? Они ничего не знают. Думают, я был вчера на вечере. Ладно, сядут играть в преферанс, поговорю с Наташей».

— Ты почему вчера не пришел на вечер?

Ох, уж эта Нелла! Всегда во все вмешивается. Борис поймал на себе испытующий взгляд отца:

— Где ж ты был в таком случае?

Как всегда за него вступилась мать:

— Нельзя же так, Костя! Сразу тон следователя… Может быть, Нелла ошиблась?

— Да нет же, тетя Варя! Татка, скажи ты… — Но Нелле не терпелось рассказать обо всем самой. — Вчера, когда Наташа возвращалась домой, к ней пристал хулиган. И вдруг появился рыцарь. Кстати, очень интересный рыцарь, правда, Татка? На месте Наташи я бы непременно в него влюбилась!

— Что за вздор! — сердито оборвала Капитолина Дмитриевна.

— Нет, правда! — не унималась Нелла. — Сплошная романтика! Он схватил хулигана за шиворот и отвел в милицию. Потом, как и положено рыцарю, проводил спасенную даму домой. Разве не так было?

— Во всяком случае, похоже, — рассмеялся Сергей Захарович.

— И во всем виноват я! — вздохнул Борис. — Извини, Ната.

— Где же ты был вчера? — повторил Ракитин.

— Со мной произошла глупейшая история! Не хотел волновать маму, поэтому не рассказал… Я уже подходил к остановке троллейбуса, когда из подъезда на мостовую выбежал какой-то малыш. И вдруг — такси. Я бросился между ними. Малыша успел оттолкнуть, а меня машина сбила с ног…

— И ты молчал?! Боренька! Как же так? А если у тебя будет сотрясение мозга? Ты запомнил номер машины?

— Подожди, Варя, — остановил ее Константин Борисович. — Ты видишь, Борис цел и невредим… Почему ты сразу не вернулся домой?

— Ах, боже мой, да потому, что его увезли в больницу! — нетерпеливо перебила Варвара Романовна.

— Там и напоили? — насмешливо спросил Ракитин.

— Нет, конечно! — рассмеялся Борис. — Да перестань же волноваться, мама. Ничего страшного не случилось. Просто потерял на несколько минут сознание. Очнулся у родителей того малыша. Отец его — врач. Он меня осмотрел, ощупал и сказал, что я счастливо отделался, но должен часок полежать. А слов каких я наслушался! Герой, спаситель, светлая личность… Другой возомнил бы о себе бог знает что! — Борис врал вдохновенно и весело. Еще не выветрился из головы вчерашний хмель, еще стояло перед глазами прекрасное лицо Марго. — Потом благодарные родители накормили меня ужином. Заставили выпить за спасение малыша…

«Врет!» — хмуро подумал Константин Борисович.

— Ты у меня настоящий герой! — Лицо Варвары Романовны светилось гордостью. — Всегда это знала…

Нелла в восторге захлопала в ладоши:

— Надо же! Один спас Татку, другой малыша… Как в кино!

«Стал бы он хвастаться? — подумала Наташа о Кирилле. — Нет. Не стал бы».

Борис взглянул на Наташу. Какая она простушка по сравнению с Марго! Все же наклонился. Шепнул:

— Ты очень огорчилась вчера?

— Нет, — громко сказала Наташа и неожиданно рассмеялась. — Нисколько не огорчилась!

II

Сержант милиции Малышев медленно обходил свой участок, сквозь сетку дождя привычно вглядываясь в темноту. Сегодняшнее дежурство проходило спокойно. Но неспокойно у него на душе: вечером Лизу отвезли в родильный дом. Малышев невольно морщится, вспоминая ее бледное, без кровинки, лицо. Милая! Как она мужественно держалась, прощаясь с ним в приемной:

— Не волнуйся, Алеша, — все будет отлично. Утром придешь, тебе скажут: «Поздравляем с сыном, товарищ сержант!».

И хотя все девять месяцев Лизиной беременности Алексей мечтал о сыне, сейчас ему было совершенно безразлично, кем окажется новый человек, который уже родился, или вот-вот должен родиться. Мальчик, девочка, — не все ли равно! Лишь бы Лиза не мучилась больше… А что, если она не выдержит?.. Мысль эта сейчас впервые пришла в голову. Была она такой страшной, что Малышев остановился и вытер проступившие на лбу холодные капли пота.

— Нет, — сказал он, и звук собственного голоса отогнал страх. — Лиза не может умереть. Не может. Ведь я…

Малышев не договорил. На голову его обрушился тяжелый удар. Еще один. Еще…

Только состоянием Малышева можно объяснить, что такой опытный милиционер, как он, не заметил оторвавшихся от забора и метнувшихся к нему людей. Одной рукой защищая голову от ударов, Малышев пытался другой достать из кобуры пистолет. Новый удар пришелся ему в висок, и Алексей Малышев навзничь рухнул на землю.

— Бери пистолет! — приказал Кобра.

Красавчик трясущимися руками расстегнул кобуру, которую так и не успел расстегнуть сержант.

— Бежим! — хрипло сказал Красавчик. — Бежим скорее… Бежали они долго, петляя вокруг деревянных домов. Изредка возвращались немного назад, всячески стараясь запутать следы.

— Пора кончать бег по пересеченной местности, — решил Кобра. — До рассвета надо быть дома, чтобы обеспечить себе приличное алиби. Твои не видели, как ты уходил?

— Нет. — И вдруг крикнул: — Кровь! У тебя на рукаве кровь. И у меня…

Кобра грязно выругался и сбросил плащ. Оглянулся. Увидел невдалеке кусты.

— Давай сюда!

Раздвинув ветки, запихали плащи в гущу кустов. Забросали сверху землей.

— Не найдут! Да не трясись ты, как паршивая собачонка. Идем!

Вышли на шоссе.

«Спросить? — думал Красавчик, исподлобья поглядывая на Кобру. — Не стоит. Еще стукнет, пожалуй». Но не спросить не мог. Мысль эта ни на минуту не оставляла. На всякий случай отодвинулся от Кобры. Спросил:

— Как ты думаешь… Он умер?

Против ожидания Кобра не рассердился. Пожал плечами. Сказал равнодушно:

— Кто его знает! У нас теперь других забот хватает. Есть из-за чего шевелить мозговой извилиной.

— Ты не говорил, что пойдешь на это. Можно было так отнять пистолет.

— Отдал бы он тебе!

— Нас было двое против одного…

— Хватит! — прикрикнул Кобра. — Развел канитель. — Он поиграл пистолетом. На лице застыла жесткая усмешка. — Теперь можно приступить к делу. Здорово заживем! От баб отбоя не будет.

«Почему его зовут Кобра? Волк. Настоящий волк».

Вдали показалась легковая машина. Кобра поднял руку. Но шофер, видимо, решил не останавливаться. Тогда Кобра бросился наперерез. Чтобы не наехать на него, шофер вынужден был резко затормозить. Левой рукой Кобра рванул дверцу. В правой он держал пистолет.

— А ну, вылезай! Считаю до трех. Руки на затылок!

Не сводя глаз с пистолета, шофер вышел и поднял руки.

— Пошарь у него в карманах, Красавчик!

Красавчик неловко осмотрел карманы.

— Только десять рублей…

— Балда! Кому нужна эта мелочь. Бери права и документы. — Кобра перехватил пистолет левой рукой. Правую положил на руль. Повернулся к шоферу. — Через полчаса можешь поднимать хай. Не раньше. А то на нож наколешься. Свой драндулет найдешь на улице Горького.

Машина рванулась. Шофер опустил руки. Куда сначала — на улицу Горького или в милицию?

— В милицию! — решил он и зашагал по шоссе.

* * *
Михаил Набоков отлично понимал, что ему пора уходить: Люба нервничала и откровенно поглядывала на часы. Но уйти не было ни желания, ни сил. Он злился на себя, на Любу, на Ивана, на весь свет. «Запутался, как муха в паутине», — думал Михаил.

— Надо кончать, Люба. Сегодня же поговорю с Иваном. Не хочу его обманывать.

Как всегда в трудные минуты жизни, Люба растерялась:

— Нет, Миша, нет! Пойми… Я не могу! Я люблю его.

— А меня? — жестко спросил Михаил.

— Дай разобраться… Не торопи. Я не знаю, как поступить. Не знаю. Дай подумать!

— У тебя было достаточно времени думать! — В голосе его звучала боль. Боль и злость. Михаил сам не знал, что возьмет верх. И как он поступит через минуту — прижмет к груди это милое, лживое, любимое лицо или, хлопнув дверью, уйдет, чтобы никогда больше не вернуться. — Достаточно времени, — повторил он. — А ты что сделала? Не дождалась, пока я вернусь из армии, и выскочила замуж за Ивана…

Мокрым от слез лицом Люба прижалась к его груди. Целовала. Говорила глупые, ласковые слова. Те, которые всегда отдавали ей во власть Михаила. Только бы он не ставил условий, никаких условий!

— Хорошо! — Михаил сдался. Не мог видеть ее слез. — Пусть будет по-твоему. — Угрюмо усмехнулся. — Любовь втроем… Не знаю, долго ли смогу выдержать.

Она с трудом подавила вздох облегчения. Еще крепче прижалась к нему:

— Мы уедем с тобой, милый. Только не сейчас, не сразу. Я должна подготовить Ивана. Потерпи немного.

Знала, что лжет. Расстаться с Иваном было бы просто глупо. Он хороший муж. Внимательный, ласковый. Во всем уступает. Не то, что Михаил. Этот всегда поставит на своем. Нет, с Иваном ей спокойнее. И зарабатывает он неплохо. И начальство его ценит…

Все шло отлично, пока не вернулся из армии Михаил. Вспыхнуло ли в ее душе былое увлечение? Тешила ли самолюбие любовь Михаила? Или снова захотелось прибрать к рукам вспыльчивого, непокорного, упрямого парня? Люба меньше всего задумывалась над этим. Терпеть не могла копаться в психологических переживаниях. Так или иначе — ей нравилась эта игра.

— Мы уедем с тобой! — повторила Люба, и лицо Михаила вспыхнуло радостью. — А теперь иди. Иван может вернуться с минуты на минуту. Иди, милый, любимый…

Вместе вышли на крыльцо. Спустились по ступенькам.

— А дождь все идет… — поежилась Люба и вдруг вскрикнула: она увидела на другой стороне улицы, у забора, человека в милицейской шинели, который лежал, неестественно запрокинув голову. Люба крепко вцепилась в Михаила:

— Не смей! Не подходи к нему! Могут подумать, что ты…

— Надо помочь! — Михаил решительно отстранил ее. — Позвони в милицию. — Он подошел к Малышеву, нагнулся, приподнял его.

Поздно! Слишком поздно…

Михаил вернулся, толкнул незапертую дверь. Люба еще стояла у телефона.

— Позвонила?

— Да.

— Я ухожу, Люба. Не бойся, никому не скажу что был у тебя. Прощай.

Он быстро спустился с крыльца.

* * *
Через несколько минут к месту происшествия прибыла машина с оперативной группой. Все так же навзничь лежал на земле Алексей Малышев.

— Умер, — констатировал судебномедицинский эксперт.

— Как вы считаете, сколько человек на него напали? — спросил эксперта лейтенант милиции Лазарев.

— Судя по расположению ран, один. Бил, по-видимому, кастетом. Более точно сумею сказать позднее.

Дождь, начавшийся с вечера, лил не переставая. Он смыл следы на дороге и прилегающих к ней тропинках. Только на крыльце, под навесом дома, откуда звонили в милицию, ясно видны были отпечатки мужских ботинок. Собака рванула поводок, пробежала несколько метров и заметалась.

— Ничего не выйдет, — сказал собаковод. — По такой погоде даже мой Буран не найдет следов.

Эксперт научно-технического отдела сфотографировал положение тела, отпечатки ботинок на крыльце. Лейтенант Лазарев осмотрел убитого. Заметил у него на рукаве волосок, положил в пробирку. Волосок был темный и резко отличался от русых волос Малышева.

— Не густо, — пробормотал оперуполномоченный Верезов. — Пока совсем не густо.

Но когда тело Малышева приподняли, Верезов увидел под его плечом маленькую записную книжку. На первой странице было выведено: «Михаил Набоков». Видимо, имя и фамилия владельца книжки. Дальше тем же почерком записаны адреса и номера телефонов.

— Вот это находка! — обрадовался Лазарев.

* * *
Лейтенанту Лазареву крупных дел вести еще не случалось, хотя он с юношеским пылом и задором считал, что способен раскрыть любое преступление. А тут даже и раскрывать нечего! Просто ему здорово повезло. Еще бы! Такую улику, как записная книжка, не часто находишь на месте преступления. И не только записная книжка. Есть кое-что посерьезнее. Поэтому, когда Михаила Набокова второй раз привели на допрос, Лазарев с презрительной усмешкой взглянул на него: попался с поличным, голубчик, не отвертишься.

— Так вы продолжаете утверждать, что в ту ночь между двенадцатью и часом были дома?

— Да.

— Соседи показали, что вы пришли домой после часа.

— В это время я уже давно спал.

— Значит, честные люди врут, а преступник…

— Я не преступник!

Лазарев положил на стол записную книжку:

— Ваша?

— Моя… — Кровь прилила к вискам и разом отхлынула. — Откуда она у вас?

— Найдена возле трупа. Как вы можете это объяснить?

— Не знаю… — растерянно сказал Михаил.

— Записная книжка — серьезная улика. Кроме того, у нас есть заключение экспертизы, что волос, найденный на рукаве убитого, идентичен вашим волосам. И следы на крыльце дома — ваши.

— Я не убивал! — Михаил чувствовал, как страх ледяной рукой сдавил ему сердце. «Люба, Люба! Ведь я был у тебя в это время! Ты все им объяснишь, я знаю…»

— Вы знакомы с Любовью Ивановной Тарусовой?

— Она здесь не при чем! Она…

— Что — она?

— Ничего! — упрямо сказал Михаил.

Лазарев распорядился ввести свидетельницу. Дверь открылась и Михаил увидел Любу. «Пришла! Милая… Сейчас кончится этот кошмар».

— Садитесь, Любовь Ивановна. Повторите свои показания. Вы звонили в милицию об убийстве сержанта?

— Я.

— Вы знакомы с обвиняемым?

— Была знакома, — не глядя на Михаила, сказала Люба.

— Когда видели его последний раз?

— До того, как его призвали в армию.

— В ночь убийства Набоков был у вас?

— Нет!

Ответила без колебаний. Солгала, чтобы сохранить свое благополучие, свой семейный уют. Если Иван узнает о ее отношениях с Михаилом, он уйдет. Оставит ее. Никогда не простит.

— Чем же вы можете объяснить следы его ног на крыльце?

Люба ниже опустила голову. Лишь бы не видеть глаза Михаила. Лишь бы не видеть…

— Он приходил, но я не открыла дверь. Мне показалось, что он пьян. А я была дома одна.

— И Набоков ушел?

— Да… А когда я минут через тридцать вышла на крыльцо встретить мужа, то увидела милиционера. Он лежал неподвижно. Тогда я бросилась к телефону…

Темная волна гнева и отчаяния захлестнула Михаила. «Я так верил тебе, Люба! А ты предала меня! Ты, которую я любил больше всего на свете. Зачем мне теперь жить?!»

— Пишите! — резко сказал Михаил. — Записывайте мои показания. Я убил сержанта милиции! Я давно его подкарауливал. У меня с ним были личные счеты!..

* * *
Лазарев недолюбливал оперуполномоченного Верезова за острый язык и насмешливый нрав. Но сейчас он даже обрадовался его приходу.

— А, Гриша. Входи, входи… Здорово мы с тобой распутали дело с убийством Малышева. Комар носа не подточит!

— Как комар — не знаю! — сказал Верезов. — А майор устроит взбучку за спешку!

Начальника отделения уголовного розыска майора Лобова побаивались, хотя он никогда не повышал голоса, не выходил из себя, был строг, но справедлив, неизменно спокоен и вежлив. Вероятно, никто лучше весельчака и насмешника Верезова не мог объяснить, почему же все побаивались майора.

— Глаза у него, как рентгеновский аппарат, — сказал как-то Верезов. — Видят тебя насквозь. И если уж просветят какое-нибудь пятнышко на совести — считай, что ты человек конченный!

Услышав про «взбучку за спешку», Лазарев обозлился:

— Удивительная у тебя способность портить людям настроение!

— Сейчас майор тебе его исправит, — насмешливо сказал Верезов. — Наверно для этого и приказал тебе явиться. Иди. Он ждет.

Лазарев поспешно вышел из комнаты. Войдя в кабинет начальника, остановился у двери, подтянулся. Настороженно посмотрел на майора. Неужели действительно будет «взбучка»? Но по выражению лица майора догадаться, что его ожидает, он так и не сумел.

— Садитесь, — пригласил Лобов. Вопросов он не задавал, ждал, что скажет Лазарев.

— Алексея Малышева убил Набоков, товарищ майор. Под давлением улик и очной ставки с Тарусовой он сознался в убийстве.

— Под давлением улик, — поморщился Лобов. — И давление, и улики бывают разные… Вы обнаружили при обыске пистолет Малышева?

— Нет. Набоков сказал, что выкинул его в реку.

— Забрать у Малышева только затем, чтобы выкинуть в реку? Вам это не кажется странным?

— Набоков испугался, когда обнаружил, что потерял записную книжку, и решил избавиться от пистолета.

— Вы искали пистолет в реке?

— Нет еще. Завтра займемся.

Лобов закурил, что случалось нечасто, и пододвинул портсигар Лазареву:

— Прошу. — Сделал несколько глубоких затяжек, наслаждаясь тем удовольствием, которое так редко себе разрешал. Стенокардия, ничего не поделаешь. Положил окурок в пепельницу и устало откинулся на спинку кресла. Несколько секунд молча разглядывал Лазарева. Сухо сказал:

— Каждый из нас прежде всего должен быть психологом, товарищ Лазарев! Вам не приходило в голову, что Михаил Набоков во время убийства мог быть у Тарусовой?

— Конечно, нет! Такое алиби… Почему бы он стал молчать?

— «Есть многое на свете, друг Гораций»… В общем, дело об убийстве сержанта милиции передадите в прокуратуру. Следствие будет вести Кирилл Михайлович Дегтярев. И послушайте совет старого чекиста: галочку поставить вы всегда успеете, а человека посадить на скамью подсудимых не торопитесь. Есть у вас стопроцентные доказательства виновности — отдавайте под суд. Нет — ищите, пока не найдете эти доказательства. Или, наоборот, — пока не убедитесь, что человек невиновен. Впрочем, это не совет. Это приказ. Все. Можете идти.

* * *
Кирилл Дегтярев долго беседовал с соседями Тарусовых. Они утверждали, что Михаил Набоков в отсутствие Ивана часто бывал у Любы. Да и в ту ночь, с десятого на одиннадцатое, — тоже. Это хорошо помнила приятельница Любы, живущая в соседней комнате.

— Я в начале первого зашла к Любе одолжить на утро сахар. Мы часто друг у друга одалживаем то одно, то другое… Время запомнила, потому что колебалась, удобно ли так поздно идти к Тарусовым. Но у них горел свет и слышны были голоса. Решила зайти. Потом Люба вышла в коридор, попросила: «Не говори, что видела у меня Михаила».

Нет, она не оправдывает поведение Любы, но рассказывать никому не стала. В конце концов, какое ей дело — обманывает Люба мужа или нет? Пусть разбираются сами.

Дегтярев переговорил со всеми, кто мог хоть что-нибудь сообщить о нападении на сержанта милиции. Особенно его заинтересовал рассказ пенсионерки Белгородовой:

— Около двенадцати часов мне что-то душновато стало. Открыла окно — свежим воздухом подышать. Вдруг вижу — драка. Вгляделась, — батюшки мои, милиционера какой-то изверг бьет! У меня аж сердце зашлось. А рядом еще один бандит стоит. Не бьет, правда, но и не защищает. Потом милиционер упал, и они убежали… Нет, лиц их я не разглядела. Видела только — один пониже. Это тот, что бил. Коренастый такой. В светлом плаще. На втором плащ потемнее… Хотела соседей разбудить, да ноги отнялись, с места не сдвинусь. Тут как раз на крыльцо Люба Тарусова вышла с Михаилом… Ну, кто ж здесь Мишу Набокова не знает? Частенько к Любе захаживает. Самостоятельный парень, уважительный. Не следовало ему, понятно, к замужней жене бегать. Да разве сердцу закажешь? Любовь… Так вот, вышли они на крыльцо, увидели такое страшное дело. Михаил и говорит Любе: «Звони в милицию!» А сам наклонился над милиционером, помочь хотел…

Ночью Дегтярев провел следственный эксперимент, чтобы проверить, действительно ли могла Белгородова увидеть, как совершалось преступление. Понятые стали там, где был убит Малышев. Белгородова, сидя у окна, отвечала на вопросы Дегтярева о том, как они выглядят, как одеты. Другие понятые прошли на крыльцо к Тарусовым. Их внешность свидетельница так же ясно разглядела. И разговор передала слово в слово. Значит, в показаниях Белгородовой можно было не сомневаться.

Уже на обратном пути Верезов сказал:

— Если бы Белгородова не смотрела все время в окно, а тут же позвонила, преступники от нас не ушли бы.

— У Белгородовой нет телефона, — возразил Дегтярев. — Да и стара она, Гриша. Семьдесят восемь. Не шутка.

— Жаль Алешину жену, Кирилл Михайлович. Ее в тот день в родильный дом отвезли. Я ведь хорошо знал Алешу. Раньше вместе работали. Он мне и позвонил, что отправил Лизу… Сюда, вот, — показал Верезов на дом, мимо которого они в этот момент проезжали.

— Вы были у нее?

— Духу не хватило в глаза ей посмотреть…

— Остановите машину! — приказал Дегтярев шоферу. — Поворачивайте назад. К роддому.

— Ночь ведь, Кирилл Михайлович…

— К роддому! — повторил Дегтярев. — Узнаем, как она… хоть чем-нибудь поможем!

* * *
Утром Дегтярев предъявил шоферу угнанной машины для опознания трех человек. Одним из них был Михаил Набоков. И хотя Дегтярев почти не сомневался, что Михаил невиновен, все же он вздохнул с облегчением, когда шофер заявил:

— Нет, товарищ следователь, ни один не похож на тех бандитов.

Когда протокол опознания был подписан, Дегтярев сказал шоферу:

— Благодарю вас. Пока можете быть свободны. Через час поедем с вами на Ленинградское шоссе. Покажете, где преступники остановили вашу машину.

Дегтярев отпустил всех, кроме Набокова. Михаил угрюмо молчал, не глядя на следователя. Молчал и Кирилл.

«Странная вещь — любовь, — думал он. — Довела человека до того, что сам себя оговорил! Я бы так мог?.. Нет» И не любовь это вовсе, а обида. Если поймет — откажется от ложного самообвинения. Откажется прежде, чем я выложу ему все доказательства, опровергающие его первоначальные показания… А зачем это тебе надо? — придирчиво спросил себя Кирилл. — Разве тебе недостаточно, что этот человек будет отпущен на свободу? Нет, недостаточно! Я хочу, чтобы он освободился от тяжести, которая его угнетает. Хочу, чтоб он снова обрел веру в людей, в честность, в справедливость!»

«Почему он молчит? — думал Михаил. — Что ему от меня надо? Я «сознался» в убийстве и менять показания не собираюсь. Пусть расстреляют. Не хочу я жить. Не хочу!».

Это была неправда. Он хотел жить. Теперь хотел сильнее, чем когда бы то ни было. Даже Люба не интересовала его больше. В той яростной вспышке перегорела и умерла любовь. Где-то в тайниках души он уже это понимал, хотя по-прежнему упрямо твердил себе: «Я не хочу больше жить. Не хочу!».

— Скажите, — прервал, наконец, молчание Дегтярев. — Зачем вы мешаете нам найти истинных убийц? Да, именно мешаете. Вы ведете нас по ложному пути, а преступники между тем на свободе. И кто знает, что они могут еще наделать. Особенно теперь, когда у них в руках пистолет. Пистолет, ради которого они убили сержанта милиции Алексея Малышева. Вы сами понимаете — не для того они вооружились, чтобы играть в казаки-разбойники. — В суровом голосе Дегтярева зазвучали грустные нотки. — В ночь, когда убили Алексея, его жена родила сына. Она так тяжело переживает смерть мужа, что врачи не ручаются за ее жизнь. А по нашему городу, по нашей земле ходят те, из-за которых ребенок остался сиротой. Может быть, круглым сиротой…

— Нет! — крикнул Михаил, вскакивая со стула. Нет! Я не могу больше лгать! Я не убивал Малышева!

* * *
Машина мчалась по Ленинградскому шоссе. Дегтярев придавал большое значение выездам с потерпевшими на место происшествия. Там лучше всего активизируется память, всплывают подробности, которые могли забыться при допросе в кабинете следователя.

Так было и на этот раз. Здесь, на месте, когда шофер вспомнил мельчайшие детали нападения, Кирилл ясно представил себе всю картину. У него не могло быть уверенности в том, что двое, которые задержали машину, — убийцы Малышева. Однако, интуиция, подкрепленная опытом следственной работы, подсказывала, что, вероятнее всего, именно они убили сержанта милиции. Вполне естественно, что убийцы остановили машину, стремясь скорее добраться до дома. Им нужно было начать утро так, чтобы соседи, родственники, сослуживцы могли подтвердить — весь их распорядок дня был нормальным, обычным. Конечно, останавливать машину, пуская в ход оружие, было опасно, но, очевидно, опасность эта представлялась им меньшей, чем риск задержаться в пути до утра. Возможно, и вид у них после убийства был такой, что следовало привести себя в порядок, прежде чем попасться кому-нибудь на глаза.

— Вы утверждаете, что оба были в костюмах, без плащей? — спросил Дегтярев шофера.

— Да. Это я хорошо помню.

Значит, если те двое убили Малышева, то плащи они сбросили где-то по дороге — Белгородова ясно видела на убийцах плащи.

Остаток дня и весь следующий день ушли на поиски. Но найти плащи не удалось.

— Должно быть, машину остановили другие преступники, — сказал лейтенант Верезов.

— Будем разрабатывать обе версии, — решил Дегтярев.

* * *
У себя в кабинете Кирилл Дегтярев просматривал постановление о возбуждении уголовного дела. Привычные, знакомые фразы. А за ними судьбы людей, горькие слезы жены убитого и нелегкий путь, который ведет его, Кирилла Дегтярева, к раскрытию преступления.

Дегтярев снова и снова перечитывает показания шофера: «Тот, что угрожал пистолетом, был среднего роста, широк в плечах. Глубоко посаженные глаза под темными нависшими бровями горели ненавистью и злобой, как у загнанного волка. Лицо скуластое, подбородок тяжелый, волосы черные. Желваки под кожей так и ходят. Второй повыше, покрасивей. И прозвище у него — Красавчик. Когда начал по моим карманам шарить — руки тряслись. И даже зубами лязгал. Может, первый раз на такое дело пошел…»

Дегтярев задумался. Потом, радуясь, что никого в кабинете нет, закрыл глаза. Метод далеко не научный, но много раз испытанный: еще мальчишкой, увлекшись какой-нибудь книгой, он невольно закрывал глаза и живое воображение сразу вызывало образ героя. Кирилл не просто представлял себе Капитана Немо, или Мартина Идена, или Андрея Болконского. Он их почти видел, как всех окружающих его людей. Кирилл иногда сам посмеивался над этой своей способностью. Тем не менее, став следователем, не раз проделывал тот же опыт. Вот и сейчас перед ним, как живой, стоял скуластый черноволосый парень, угрожавший шоферу пистолетом. Кирилл видел его так, будто был с ним знаком. И не сомневался ни минуты, что узнает его, если когда-нибудь встретит. Хотя на свете есть тысячи, сотни тысяч черноволосых скуластых парней. Но только у одного может оказаться пистолет Малышева. Пистолет № 2109.

Раздался телефонный звонок. Дегтярев открыл глаза, и образ исчез. Переговорив по телефону, он снова закрыл глаза, стараясь представить себе второго бандита. Но из этого ничего не получилось. «Повыше, покрасивей…» Нет, явно недостаточно. Вот кличка — это уже кое-что. Красавчик. Надо проверить по отделениям, не проходил ли у них преступник с такой кличкой…

Неожиданно для себя Кирилл стал думать о Наташе. Что это? Любовь с первого взгляда? Вообще-то Кирилл верил в ее существование. Почему же не верить? Разве не ясно, что он любит эту тоненькую светлую девушку? Полюбил именно с первого взгляда. Хотя лично для себя всегда исключал такую возможность. Что ж, значит, ошибся!

III

В дверь постучали по-особому. Мрачное лицо Кобры оживилось. Вошел невысокий парень. Спортивный костюм до смешного не вязался с косо подстриженными бачками и тонкими черными усиками. Небольшой шрам на левой щеке не портил, даже придавал некоторую значительность, так же, как широкие сросшиеся брови. Но стоило парню заговорить, как впечатление значительности сразу пропало.

— Гога! — представился он Красавчику.

— Не признаете кличек?

— Из уважения к покойным родителям, дорогой. Раз им пришло в голову дать мне при рождении это нежное имя, пусть я с ним и умру.

Кобра знал, что Гога врет. И родители его живы, и зовут его Гогой только в Москве, где он предпочитает жить по чужим документам. Но Кобра считал, что Красавчику знать эти подробности совсем ни к чему.

Гога подошел к столу, налил рюмку водки. Поморщился.

— Приезжай ко мне в Тбилиси, таким вином угощу — пальчики оближешь! Экстракласс! Напиток богов…

— Что выяснил? — оборвал его Кобра.

— Грубый человек, — рассмеялся Гога, адресуясь к Красавчику. — Разве он способен понять душу артиста? — Заметив, как заиграли желваки на скуластом лице Кобры, изменил тон. Сказал деловито: — Есть подходящий объект. Матвея Сергейчука знаете?

Красавчик кивнул. Кобра не счел нужным ответить. Кто не знает поэта Сергейчука?

— Вчера уехал в творческую командировку. Домашняя работница в отпуске. Жена осталась одна. — Гога набросал на листке бумаги план квартиры. Протянул Кобре. — Познакомься.

— Откуда такие подробности?

По Гогиному лицу расплылась самодовольная ухмылка.

«Мерзкий тип! — тоскливо подумал Красавчик. — А, да все мы не лучше!»

— Старушка, божий одуванчик, у которой я останавливаюсь, когда приезжаю в Москву, ходит к Сергейчукам убирать квартиру. От нее я и узнал расположение комнат. — Гога чиркнул зажигалкой, поднес к огоньку бумажку с планом. — Ну? Что скажешь, босс?

Кобра сосредоточенно молчал, обдумывая сообщение.

— Подходит, — проговорил он, наконец. — Сегодня выедешь от своего одуванчика. Пусть думает, что уехал в Тбилиси.

— Не выйдет, дорогой. Только утром сказал — неотложные дела требуют моего присутствия в Москве.

— Неважно! Пошлем тебе телеграмму: заболела жена, приезжай немедленно.

— А если хозяйка увидит, что телеграмма послана из Москвы?

— Будешь сидеть дома и ждать почтальона. Дверь откроешь сам. Хозяйке покажешь только текст.

— У тебя голова министра, кацо! — Гога с восхищением посмотрел на Кобру. — С такой головой не пропадешь!

— Хватит трепаться! — остановил его Кобра. — Поедем, я хочу сам посмотреть дом и разобраться в обстановке.

* * *
На следующий день Гога остановил машину в условленном месте. Красавчик поднялся на второй этаж. Увидел на двери табличку: «Матвей Григорьевич Сергейчук». Почувствовал противный вкус во рту, как будто языком лизнул эту медную табличку. Поднял руку. Слегка помедлил. Потом решительно нажал кнопку звонка.

Мария Кондратьевна приоткрыла дверь:

— Вам кого?

— Мосгаз! — Красавчик перешагнул порог. Прислушался. Кажется, все в порядке, в квартире, кроме этой женщины, никого нет.

— Проходите, — приветливо сказала Мария Кондратьевна.

Чем-то она напоминала мать, и у Красавчика заныло сердце. Стараясь не смотреть на нее, прошел на кухню, открыл чемоданчик с инструментами. Чувствуя, как холодеют пальцы, достал отвертку, постучал по счетчику.

— Сменить придется…

В прихожей снова раздался звонок.

— Не беспокойтесь! — остановил Красавчик Марию Кондратьевну. — Это, должно быть, наш слесарь. — Он вышел в прихожую и открыл дверь. — Заходи. Счетчик придется менять. Утечка.

— В ванной газ нормально горит? — обратился Кобра к Марии Кондратьевне.

— По-моему, нормально.

— Проводите. Посмотрим сами.

— Пожалуйста. — Мария Кондратьевна прошла вперед. — Спички у вас есть? — Она обернулась и замерла: прямо на нее было направлено дуло пистолета.

— Руки на затылок! — приказал Кобра. — Идите в ванную. Где лежат деньги?

— В сберкассе, — с трудом разжимая побелевшие губы, проговорила Мария Кондратьевна.

— А облигации?

— Мы не покупаем…

— Вранье! — Кобра повернулся к Красавчику. — Оставайся здесь, посторожи эту… Я поищу сам.

Мария Кондратьевна беспомощно взмахнула руками, стараясь за что-нибудь ухватиться, и потеряла сознание.

Обморок продолжался долго. Очнулась на стуле. Красавчик усиленно размахивал перед ней мокрым полотенцем. Заметив, что она пришла в себя, отбросил полотенце, протянул стакан воды. Сквозь серую пелену тумана, застилавшую глаза, Мария Кондратьевна увидела на его руках резиновые перчатки, «Чтобы не оставить следов», — подумала она и тут же забыла об этом.

— Выпейте воды… Не волнуйтесь, ничего дурного мы вам не сделаем.

Вошел Кобра.

— Кончай волынку. Старуху свяжи и запри в ванной.

— Нет, — сказал Красавчик.

Кобра бешено скрипнул зубами:

— Это еще что? Делай как я говорю!

— И не подумаю!

— Прочь с дороги! — Кобра вскинул пистолет. — Застрелю, сволочь!

— Стреляй! — Красавчик схватился за лацканы пиджака, подставил грудь. — Ни связать, ни запереть не позволю! Хочешь на тот свет ее отправить?!

Несколько секунд они стояли, как два зверя, готовые броситься друг на друга. Наконец, Кобра сунул пистолет в карман, круто повернулся и вышел. Красавчик пошел за ним.

…Гога нетерпеливо поглядывал на окна квартиры Сергейчука. Плотные шторы все еще были раздвинуты. Когда Красавчик зашторит окна, Гога подаст «Москвич» к подъезду. А пока осталось одно — ждать. Гога удобнее устроился на сиденье, не снимая рук с руля. Все предусмотрено и рассчитано до мелочей. Решено носильные вещи не брать, только деньги, ценности и облигации. «Операция» должна занять не больше тридцати минут.

Но прошло уже сорок, а шторы на окнах все еще были раздвинуты. С каждой минутой Гога нервничал все больше. Липкий страх щупальцами впился в сердце. Гоге казалось, что оно бьется не в груди, а где-то у самого горла. Он на секунду отвел взгляд от окна, посмотрел на часы. Прошло еще пять минут, пять тягостных, длинных минут. Может быть, Кобру и Красавчика уже схватили? И сейчас возьмут его? Боязливо оглянулся. Вон стоит человек. Подозрительный субъект. Очень уж пристально смотрит на машину… Нет, ему показалось. Из-за машины вышла девушка, и «подозрительный субъект» радостно бросился ей навстречу. Они прошли мимо, не обращая на Гогу никакого внимания.

А те двое, на углу? Один наклонился, чтобы прикурить, что-то сказал второму. Может быть, о нем, о Гоге? Если сейчас направятся к машине…

Они направились в другую сторону, свернули за угол, скрылись из вида.

Но нервы уже сдали окончательно. Удрать! Немедленно удрать! О том, что может подвести своих, даже не подумал. А если бы подумал? Все равно решил бы — черт с ними! Пускай выпутываются, как знают. Лишь бы самому унести ноги.

Машина уже тронулась, когда, бросив взгляд на окно, Гога увидел, что оно зашторено. Страх отпустил его мгновенно. Оторвал одну руку от руля, достал сигареты. Остановил машину у подъезда в ту самую минуту, когда Кобра и Красавчик ступили на тротуар. В руках у них было по чемодану.

— Поехали! — приказал Кобра.

«Москвич» проскочил переулок, сбавил ход на повороте, слился с общим потоком машин, мчавшихся по Садовому кольцу. Все трое молчали.

Когда приехали к Кобре, Гога спросил:

— Соблазнился-таки барахлишком, дорогой?

— А что брать? — огрызнулся Кобра. — Этот старый болван держит деньги в сберкассе… — Из горла у него вырвался звук, похожий на шипение змеи.

«Вот почему его прозвали Коброй!» — Красавчик взял папиросу. Руки его дрожали.

— Младенец! — покровительственно сказал Гога, уже забывший собственный страх. — В нашем «товариществе на паях» требуются крепкие нервы. Бери пример с босса! — Он кивнул на Кобру. — Или с меня, если хочешь.

Красавчик жадно курил, часто и глубоко затягиваясь. Никотин возымел обычное действие. Руки перестали дрожать, и он почти спокойно решил: «Ничего, привыкну. Еще несколько таких дел, и денег будет достаточно». Нагнулся, открыл чемодан. У Гоги заблестели глаза:

— Соболья шуба? — Он даже причмокнул языком от удовольствия. — Сила! Удивляюсь только, зачем старухе соболя? Или Сергейчуку деньги девать некуда?

Красавчик продолжал молча доставать из чемоданов вещи.

— Богатый улов! Драгоценностей на пару тысяч, не меньше, — лениво проговорил Кобра, развалившись на диване. — Добро бы какой-нибудь бабе покупал, а то жене. Дурак!.. Ну, хватит. Собирайтесь!

— Куда? — спросил Гога.

— На кудыкину гору! — Но, взглянув на сверкающие драгоценности, Кобра смягчился. — Есть у меня дружок, он в этих камешках толк знает. Никто дороже его не даст. Для начала спустим браслет и кулон. Потом закатимся куда-нибудь. Обмоем удачу.

— Правильно, дорогой. А то у нас совсем великий пост. Пора разговеться.

* * *
Оперативная группа закончила осмотр квартиры Сергейчука. Вещи, выброшенные преступниками из шкафов, в беспорядке валялись на столе, на креслах, прямо на полу.

— Что наделали, ироды! — ахнул дворник, приглашенный в качестве понятого. — Зла на них не хватает… Своими бы руками придушил мерзавцев! Да где их возьмешь? Ищи теперь по всему Союзу, как иголку в стоге сена.

— И иголку в сене найдешь, если терпенья хватит, — возразила вторая понятая — Глафира Илларионовна Акишина. — А кто здоровье Марии Кондратьевна вернет? Такой ужас пережила…

Мария Кондратьевна неподвижно сидела в кресле, лишь изредка вздрагивая и, несмотря на жару, кутаясь в пуховый платок. Дегтярев подошел к ней, сел рядом:

— Постарайтесь вспомнить все подробно.

Она плотнее закуталась в платок, ничего не ответила. Дегтярев налил в стакан воды:

— Выпейте, Мария Кондратьевна.

Зубы ее стучали о край стакана.

— Он тоже… так… сказал… — с трудом выговорила Мария Кондратьевна, стараясь удержать в руке пляшущий стакан. И вдруг расхохоталась. — Точно как он… — давясь смехом продолжала она. — Вы-пей-те во-ды…

— Поищите валерьянку, — сказал Дегтярев Верезову. — Я видел пузырек в спальне, на трельяже.

Но Мария Кондратьевна уже взяла себя в руки.

— Извините… Никогда в жизни истерики не бывало. Матвей Григорьевич не поверил бы…

— Так ведь и переживаний таких не было!

— Были. И посерьезнее. Когда мужа тяжело раненного с фронта привезли.

— Это другое, — мягко сказал Дегтярев. — Тогда нельзя было его волновать.

— Вы правы, — согласилась Мария Кондратьевна. — Да и моложе я была. Нервы крепче… — Она помолчала. — Конечно, мне жаль украденных вещей. Но разве только вещи жалко? В голове не укладывается — откуда у нас такая молодежь? Откуда этот дух стяжательства? Их мне жалко. Этих балдежников! Больше, чем вещи жалко, поверьте…

«Молодец! — подумал Верезов о Дегтяреве. — Умеет слушать. И люди душу перед ним открывают».

— Я все не о том говорю. Вас ведь интересуют подробности ограбления. Ну что ж… Будете записывать?

— Потом запишу. Так вам легче все вспомнить.

— Пожалуй…

Мария Кондратьевна начала рассказывать. Дегтярев слушал не перебивая. Вся картина ограбления, внешность преступников, их поведение вырисовывались достаточно ясно. Рассказав о последней сцене в ванной, Мария Кондратьевна спросила:

— Странно, правда? Откуда у бандита такое? Подставил грудь под пулю, чтобы спасти меня от возможной смерти…

Дегтярев улыбнулся:

— Он знал, что сообщник стрелять не будет. Выстрел мог бы привлечь людей. Стреляют они только в случае крайней необходимости.

— Ну, хорошо. А почему он не позволил меня связать и запереть?

— Это уж совсем просто, — вмешался молчавший до той поры Верезов. — Каждый преступник понимает, что когда-нибудь попадется, хоть и не желает себе в этом сознаться. Видно, первый умнее, сразу сообразил: одно дело — отвечать за ограбление, другое — за убийство. Они, конечно, знали, что выпустить вас некому, вы остались совсем одна в квартире. Так могло пройти несколько суток и кончиться трагично. И тогда суд квалифицировал бы их действия как убийство.

— А я думала, в нем проснулось что-то человеческое… — Она вопросительно взглянула на Дегтярева.

— Возможно, — сказал Дегтярев. Со временем мы это узнаем.

* * *
Следствие по делу об убийстве сержанта Малышева зашло, казалось, в тупик. Другие неотложные дела требовали внимания Дегтярева, напряжения всех душевных сил. Тем не менее, Кирилл был глубоко убежден, что это преступление не останется нераскрытым. Несомненно, Малышева убили, чтобы взять у него оружие и затем использовать при грабежах. Поэтому Кирилл с особым интересом принял к своему производству дело об ограблении квартиры Сергейчука, которое бандиты совершили, угрожая пистолетом. Может быть, пистолетом Малышева. Пистолетом № 2109.

Мысль Кирилла сделала странный скачок. С ним это часто случалось в последнее время. О чем бы ни думал, как ветер в распахнутое окно, внезапно врывалась мысль о Наташе. Ежедневно Кирилл повторял себе: «Надо сказать ей все». Но стоило увидеть Наташу, как сразу пропадала решимость. Что, если она ответит — нет? «Трусишь, Кирилл? А всегда утверждал, что самое худшее — неизвестность! Ведешь себя, как мальчишка…»

Снял телефонную трубку, набрал номер.

— Наташа? Добрый вечер. Кирилл говорит. Извините, что поздно. Мне надо вас видеть. Сейчас, если можно… Спасибо. Через пятнадцать минут буду у вас.

Дверь открыла Наташа. Не здороваясь, не переступая порог, Кирилл сказал:

— Я люблю вас, Наташа.

Сейчас захлопнет дверь. Рассмеется и захлопнет дверь. Он будто увидел себя со стороны. Представил, как глупо выглядит, объясняясь в любви на лестнице. Кто же так говорит о любви? Кирилл упорно смотрел себе под ноги, боясь взглянуть на Наташу. Не видел, как вспыхнули радостью ее глаза.

— Наташа! Кто там? — крикнула из комнаты Капитолина Дмитриевна.

— Это он, мама.

Кирилл удивился. Не назвала по имени, просто сказала — он. Как будто само собой разумелось… Кирилл поднял, наконец, голову. Увидел ее глаза. Широко раскрытые, изумленные, счастливые глаза. И вдруг понял — он был тем, которого не надо называть по имени. Почувствовал такую щемящую нежность, что с трудом перевел дыхание.

— Когда мы будем вместе? Совсем вместе, Наташа?

— Когда хотите. Завтра.

Наташа все еще стояла не двигаясь. Даже дверь не прикрыла. Разве от счастья прячутся? «Другая бы непременно прикрыла», — подумал Кирилл. Осторожно взял ее руку, прижал к щеке. «Милая… Если б ты знала!»

Как будто угадала его мысли:

— Знаю… — Все в ней пело сейчас. Тихо сказала: — Кирилл…

— Почему вы здесь стоите? — спросила, появляясь в прихожей, Капитолина Дмитриевна.

— Здравствуйте, — сказал Кирилл. Сказал машинально, потому что думал в эту минуту: «Вот она какая, Наташа! Не испугалась, когда увидела мать. Не отдернула руку».

— Может быть, зайдете? — Капитолина Дмитриевна не могла скрыть раздражения. — Нельзя же так… На лестнице!

— Мама!

Наташа оглянулась на Кирилла. Увидела, что он понимает, как ей трудно. Еще увидела, что он хочет ей помочь. Сейчас скажет маме… Нет, нет! Не надо… Он слегка наклонил голову: «Хорошо, скажи сама». Поблагодарила взглядом. Да, она скажет сама. Пусть будет буря! Она выдержит. Та, которую любит Кирилл Дегтярев, не смеет быть трусихой!

— В чем дело? — окончательно рассердилась Капитолина Дмитриевна. — Почему вы оба молчите? Кирилл Михайлович, отпустите, наконец, Наташину руку!

— До завтра, Кирилл, — Наташа повернулась к матери. — Идем, мама. Я все объясню.

Как и ожидала Наташа, семейное объяснение было бурным. Правда, отец почти ничего не говорил, делал вид, что читает газету. Зато мама… Наташа первый раз видела мать в таком гневе.

Капитолина Дмитриевна была вне себя. Ей так хотелось, чтобы Наташа и Боря поженились. И вдруг — пожалуйста! Все мечты вдребезги. Откуда у Наташи, у ее девочки, это непонятное упрямство?

— Кирилл Михайлович очень милый человек, но он тебе не пара! Прежде всего, он на десять лет старше тебя!

— Значит, он старый-престарый, твой Кирилл? — воскликнула Нелла. — Ему уже тридцать?

— Вот, Капа, — улыбнулся Сергей Захарович. — Мы с тобой, очевидно, совсем престарелые, поскольку нам уже за сорок!

— Ты все шутишь, Сергей! А мне не до шуток.

— Борису, наверно, тоже не до шуток, — снова вмешалась Нелла. — Я встретила его сегодня на улице Горького. Стоит в позе Чайльд Гарольда. Увидел меня и нырнул в какой-то подъезд.

— Вполне естественно! Есть же у него самолюбие.

Сергей Захарович отложил газету:

— Ты говоришь — самолюбие, Капа. А по-моему, когда любят — борются за свою любовь.

— Ой, какой ты несовременный, папка! — рассмеялась Нелла. — Бороться надо совсем за другое: за высокие показатели, за чистоту в аудиториях, за дисциплину на лекциях, за…

— Перестань паясничать! — оборвала ее мать. — Мы говорим о серьезных вещах… Я не ожидала от тебя такого легкомыслия, Наташа! Ты ведь совсем не знаешь Кирилла Михайловича.

— Знаю. Он самый хороший. Я люблю его.

— Чепуха! Пустое увлечение. Я мать. Мне лучше известно, кого ты любишь. Мы знаем Бориса с детства…

— Мама! — перебила Нелла. — Если тебе так хочется, чтобы Борис вошел в нашу семью, я могу выйти за него замуж! Идея?

Сергей Захарович рассмеялся, но Капитолина Дмитриевна даже не взглянула на Неллу:

— Выкинь дурь из головы, Наташа! Забыть Борю ради какого-то… — Как ни была разгневана Капитолина Дмитриевна, но, увидев отчаянный взгляд Наташи, закончила не так, как хотела. — Ради какого-то следопыта.

— Ну, Капа, это уж ты через край хватила. Лично на меня Кирилл Михайлович производит отличное впечатление.

— Я не хочу, чтобы моя дочь не знала ни минуты покоя! Он стреляет, в него стреляют…

— Он ведь не оперативный работник. Он следователь.

— А следователь, — подхватила Нелла, — это звучит гордо!

— Не болтай, Нелла!

Но заставить Неллу молчать было делом нелегким.

— Только, пожалуй, прокурор — звучит еще лучше! Как-то солиднее. Ты только вслушайся: про-ку-рор! Знаешь что, Натка? Я выйду замуж за прокурора. И он будет начальством у твоего Кирилла. Против прокурора ты не будешь возражать, мама?

— Вели ей замолчать, Сергей! Эта девчонка сведет меня с ума… Пойми, Наташа, я хочу, чтобы ты была счастлива!

— Буду, — сказала Наташа. — Обязательно буду, мама.

— Ты не можешь быть счастлива с человеком, который арестовывает, сажает, держит жизнь людей в своих руках!

— Бандитов, Капа. Взяточников, растратчиков, воров.

— Ну хорошо, пусть так. Но согласись, что Наташа должна как следует подумать. Это никуда не годится, когда люди так мало знакомы…

— Мама! — перебила Нелла. — Ты сама как-то проговорилась, что вышла замуж за папу через месяц после знакомства.

— Не смей сравнивать первого встречного с папой! Почему ты молчишь, Сергей?

— Ничего тут не скажешь, — рассмеялся Сергей Захарович. — Пойдем-ка лучше спать, Капа. Уже поздно. — В дверях он обернулся, подмигнул Наташе, как заговорщик. — Он славный парень, твой Кирилл. Желаю вам счастья. Но договоримся заранее — если поженитесь, жить будете у нас.

— Хорошо, папа.

— И вот что еще я тебе скажу, девочка… В одном мама права — подумай хорошенько. Ведь это на всю жизнь.

— Мы подумали. И я, и Кирилл. — Наташа глубоко вдохнула воздух. Сердце чуть-чуть защемило. Совсем немного. Будто кто-то взял его, слегка сжал в ладонях и сейчас же отпустил. — Завтра мы идем в ЗАГС.

* * *
Они подали заявление в ЗАГС, и Кирилл отвез Наташу домой. Она была уверена, что он зайдет. Но он не зашел.

— Не могу, Наташа. Пойми…

Как же так? Сегодня… Именно сегодня! Наташа прижалась лицом к цветам, которые держала в руках. К цветам, которые купил для нее Кирилл. Пусть не видит, как она огорчилась. Кирилл нагнулся, заглянул ей в глаза:

— Трудно быть женой следователя…

Зачем он это говорит?!

— Я люблю тебя, Наташа. Если б ты знала, как я хочу остаться!

Погрустневшие глаза опять вспыхнули счастьем. Огромные ясные глаза и веснушки под ними. Курносая девочка с веснушками. Самая красивая. Самая дорогая. Жена… Кирилл прикоснулся к рыжим кудрям. Рыжим? Смешное слово. Волосы у нее, как червонное золото. Как лист, тронутый осенью.

— Я позвоню тебе, Рыжик. — Поцеловал в щеку. Отступил.

— Когда?

— Не знаю. Как только освобожусь.

Кирилл спустился по лестнице. В его распоряжении оставалось лишь двадцать минут. Через двадцать минут у майора Лобова соберется оперативная группа. Каждый доложит, что предпринято по делу об ограблении квартиры Сергейчука. Возможно, придется частично изменить план расследования.

— Разрешите? — спросил Дегтярев, входя в кабинет начальника отделения. — Еще никто не пришел? Случилось что-нибудь?

— Только что ограбили квартиру архитектора Денисова. Похоже, та же шайка. Совещание придется отложить. Поезжайте, Кирилл Михайлович, посмотрите сами. Не возражаете? Верезов вас ждет.

…Вечером, когда Дегтярев перечитывал протокол допроса архитектора Денисова, в дверь постучали.

— Войдите!

Михаил Набоков? Что с ним опять случилось?

Набоков был заметно встревожен.

— Здравствуйте, Михаил Александрович! — Кирилл поднялся навстречу, приветливо протянул руку. — Проходите, садитесь.

— Я к вам не один, Кирилл Михайлович… Можно?

— Пожалуйста.

Михаил выглянул за дверь:

— Входи, Коля.

В комнату вошел парнишка лет шестнадцати. Под мышкой у него был объемистый пакет, аккуратно завернутый в бумагу.

— Познакомьтесь, Кирилл Михайлович. Коля работает у нас на заводе. Ученик слесаря.

Коля с мальчишеским почтением, приправленным немалой дозой любопытства, посмотрел на Дегтярева. Кажется, он был несколько разочарован — Дегтярев не походил на следователей, о которых Коля взахлеб читал в детективных романах. Сидит обыкновенный человек. Улыбается. Смотрит на него отнюдь не пронизывающим взглядом.

— Лебедев! — солидно сказал Коля ломающимся баском.

— Садитесь, товарищи, — пригласил Дегтярев.

— Я, Кирилл Михайлович, вот почему пришел… — Михаил замялся. — После беседы с вами я понял… Нет! Это что-то слишком торжественно! — Он рассмеялся, и вся напряженность сразу пропала. — В общем, я теперь дружинник. Поэтому, когда Коля пришел в штаб и сообщил о своей находке, я подумал, что надо его привести к вам. Рассказывай, Коля!

Коля положил на стол сверток.

— Вот! Плащи…

— Какие плащи? — удивился Дегтярев.

— Собаку я недавно завел. Овчарку. Необыкновенного ума пес… — Глаза у Коли заблестели: о своем Волке он мог говорить без конца, описывая его выдающиеся достоинства.

— Ты по существу говори, — остановил его Михаил.

— По существу было так, — начал Коля поскучневшим голосом. — Сегодня мой Волк выбежал за калитку и остановился у забора, возле кустов. — В голосе его снова начали прорываться восторженные нотки. — Я вышел за ним. Вижу, Волк разрывает землю. А сам укоризненно на меня поглядывает. Ну, совсем как человек! Будто хочет сказать: «Эх ты! Живешь здесь и не знаешь, что у тебя под носом творится!» Я подошел ближе — что, думаю, он нашел? Смотрю — плащи!

Дегтярев нетерпеливо развернул пакет и увидел два плаща. Даже облепившие их комья земли не могли скрыть бурых пятен на рукавах. Заметив, какое впечатление произвела на следователя находка его Волка, Коля обрадовался:

— Сначала я хотел сразу отнести плащи в милицию, но потом решил зайти в штаб дружины посоветоваться. Там в это время был Михаил Александрович. Он и говорит: «Я знаю следователя, которого может это заинтересовать. Поедем к нему». Ну, мы и поехали.

— Я подумал, не имеет ли отношения Колина находка к нападению на сержанта Малышева. Коля живет недалеко от того места. Возможно, я ошибаюсь, но… Во всяком случае… — Михаил замолчал: воспоминание было не из приятных.

— Это мы выясним, — сказал Кирилл. — Находка серьезная. Спасибо! — Он перехватил ликующий взгляд Коли Лебедева и улыбнулся. — Жаль, что я не могу поблагодарить Волка…

Да, находка действительно была серьезная. Экспертиза установила, что кровь на рукавах плащей той же группы, что и у Алексея Малышева.

Долго ждала Кирилла в тот день Наташа. Его жена.

* * *
Нелла пулей влетела в комнату:

— Что я вам расскажу! Нет, вы только послушайте. Сейчас встретила Сашу Денисову, дочь того знаменитого архитектора! Мы вместе в институте учимся. Идет такая грустная. «У нас, — говорит, — на днях квартиру ограбили»! Среди бела дня, представляете? А еще обокрали поэта Сергейчука! Пришли, сказали «Мосгаз»…

— Боже мой! — заволновалась Капитолина Дмитриевна. — Как раз сегодня к нам приходили из Мосгаза.

— Ну, мама! — нетерпеливо перебила Нелла. — Это просто смешно! Что же теперь — если Мосгаз, так и впускать не надо? Это же один случай на миллион. И бандюги отлично знают, куда идти! У нас и взять-то нечего. Станут они рисковать из-за тряпок! Татка, спроси Кирилла о подробностях. Он, наверно, знает!

— Если и знает — не скажет, — улыбнулась Наташа.

— Будь я его женой, он бы рассказывал мне о всех кошмарных преступлениях!

— Сомневаюсь. У Кирилла отлично сочетается искренность со скрытностью, — сказал Сергей Захарович. — Нравится он мне…

— Мне тоже! — рассмеялась Нелла. — Хотя он вовсе не похож на следователя! Следователь должен быть худой, длинный, с горбатым носом и острым взглядом. И непременно с трубкой. Как Шерлок Холмс!

— А он не Шерлок. Он Кирилл.

Капитолина Дмитриевна, которая все еще не могла простить дочери, что она не вышла замуж за Бориса, колко заметила:

— Очень жаль, что не Шерлок. Тот, по крайней мере, раскрывал самые запутанные преступления. А у современных Холмсов бандиты под носом орудуют, и они ничего сделать не могут.

— Кирилл! — Наташа первая заметила, как вошел Кирилл. Не вскочила, не бросилась навстречу. Только сказала — Кирилл — и вся просияла.

— А мы как раз вас обсуждали! Мама говорит, что вы не умеете справляться с бандитами.

— Нелла!

— А что? Разве я сказала неправду?

— Ты просто невозможна! Но если уж на то пошло, я действительно считаю, что у нас плохо справляются с преступностью.

— Вы не правы, Капитолина Дмитриевна. С каждым годом преступлений становится меньше и меньше. В капиталистических странах, где преступность имеет социальные корни…

Капитолина Дмитриевна перебила Кирилла:

— Допустим, у нас другие корни. Да фрукты вырастают те же! Уничтожать их надо. С корнем. Пусть не мешают людям жить. Нельзя допускать, чтобы жулики разгуливали на свободе!

— Ты склонна к гиперболам, Капа, — остановил ее Сергей Захарович. — Не так уж много жуликов гуляет на свободе. — Желая переменить разговор, который, он видел, был неприятен Кириллу, добавил: — Пора ужинать. Посмотри, вскипел ли чайник, Нелла.

— Сейчас! Только расскажу вам еще одну новость!

— Прямо бюро информации! — рассмеялся Сергей Захарович.

— Знаете, кого я встретила? Ни за что не угадаете! Ну, ладно, не будут тебя мучить, Татка…

— Я и не мучаюсь.

Кирилл с удовольствием смотрел на этих двух сестер, таких разных и в то же время чем-то похожих друг на друга. Чистотой? Непосредственностью? Да, пожалуй…

— Товарищи! Слушайте! — Нелла выдержала паузу. — Иду я мимо «Метрополя». Вдруг с шиком подкатывает машина. И что бы вы думали? Из нее выходит Борис с такой красавицей, что я просто обалдела! Борька смотрит на нее безумно влюбленными глазами и даже не замечает меня…

— Ты посмотришь, наконец, вскипел ли чайник? — резко оборвала ее Капитолина Дмитриевна.

«Почему она рассердилась? — подумал Кирилл. — Наташа покраснела… Почему?»

Наташа взглянула на Кирилла. Как глупо получилось! Бог знает, что может подумать. Надо объяснить.

— Маме очень хотелось, чтоб я вышла замуж за Бориса Ракитина. Это решили наши родители, когда мы были еще детьми. И вдруг я нарушила их планы.

— Очень рада, что Боря так быстро тебя забыл. — Судя по тону, Капитолина Дмитриевна совсем не была этому рада. — Зачем мальчику зря страдать.

— Вот уж кто вряд ли умеет страдать, — возразил Сергей Захарович. — А впрочем, я тоже рад за него.

— Все довольны, все смеются! — весело сказала Нелла. — А чайник тем временем вскипел. Садитесь к столу!

* * *
Наконец-то Марго разрешила ему прийти! Борис так долго просил об этом, а она все отказывала. Предпочитала встречаться в кафе, в ресторанах, на матчах. Почему? Неужели она так плохо живет? Борис живо представил себе Марго в унылой, неуютной комнате. Убогая обстановка, голые стены, давно требующие ремонта…

Пока лифт поднимал его на седьмой этаж, воображение разыгрывалось все сильнее. Наверно поэтому он так резко нажал кнопку звонка.

Дверь открыла Марго.

— Вы? Я думала — телеграмма. Так звонят только почтальоны.

— Простите…

— Простила. Входите.

Борис переступил порог ее комнаты и остановился. Светлая современная мебель. Над диваном отлично выполненный пастелью портрет Марго. Стена напротив занята полками с книгами. А в простенке между окон… Что это? Неужели?.. «Да, конечно, ранний Пикассо!» — безошибочно определил Борис. Вздрогнул, услышав голос Марго:

— Что же вы? Садитесь. Наливайте себе коньяк. Мне сухое. Почему у вас такой растерянный вид?

Борис пробормотал что-то нечленораздельное.

Марго опустилась в кресло. Чуть посмеиваясь, подняла бокал:

— Салют!

— Вы любите Ремарка?

— Люблю.

Ясно. Вот откуда у нее это словечко — салют.

Марго прикоснулась к бокалу Бориса. Потом откинулась на спинку кресла, напоминая насторожившуюся, готовую к прыжку, большую красивую кошку. Борис мрачно сидел за столом, не сводя с нее жадных, тоскующих глаз. Марго засмеялась.

Борис вскочил, поцеловал ее в открытые губы. Она откинула голову, заглянула в лихорадочно блестевшие глаза, спокойно проговорила:

— Вы испортите мне прическу.

— К черту прическу! — Борис неловким движением уронил бокал.

— Не скажите, ее приходится три часа взбивать и три дня не расчесывать. С прической надо обращаться деликатно. С хрусталем тоже. — Марго с легким смешком посмотрела на разбитый бокал. Стряхнула с платья капли вина. Пробормотала: — Наверно, останутся пятна.

Нет, ей не жалко ни бокала, ни платья. Борис видит, что не жалко. Просто говорит так, чтобы позлить его.

— Налейте мне вино. — Сидит спокойно. Улыбается. Как будто ничего не произошло.

Налил вино. Подал. Отвернулся.

— Вы сведете меня с ума!

— Бедный мальчик!

В голосе почудилась ласка. Борис рванулся к ней, хотел обнять.

— Осторожно, — Марго отвела его руку. — Вы перебьете мне весь хрусталь.

Опустился на колени. Зарылся пылающим лицом в душистые складки платья:

— Я куплю вам другой хрусталь… Самый лучший, самый дорогой! Не прогоняйте меня. Увидите — я стану модным скульптором. У меня будет много денег. Я сделаю для вас все, что захотите!

Марго слегка отодвинула его. Встала.

— Сейчас я хочу только одно — танцевать. Вызовите такси. Поедем в ресторан.

Борис послушно поднялся. Направился к телефону. Хорошо, что именно сегодня у него есть деньги.

— Вы чем-то недовольны? — спросила Марго.

— Мы постоянно видимся на людях. А мне так хочется побыть вдвоем. Здесь, у вас…

Марго небрежно и ласково провела рукой по его волосам, взлохматила их. Небрежно и ласково… Как это ей удается?

— Может быть, мы еще вернемся сегодня ко мне. Если…

— Если — что?

Она рассмеялась:

— Если мне не захочется спать!

Когда они вернулись из ресторана и Борис стал расплачиваться с шофером, Марго остановила его:

— Напрасно отпускаете машину. На чем доберетесь домой?

— Домой? — растерялся Борис. — Ведь вы сказали…

— Я сказала — если мне не захочется спать. Что делать, дарлинг? Захотелось! — Она бегло коснулась губами его губ. — Гуд бай.

Дверь захлопнулась. А он все стоял, не в силах отойти от этой, закрытой для него двери.

Марго, не зажигая света, сбросила платье. Перешагнула. Не нагнулась, чтобы поднять. Наплевать! На все наплевать… С удивлением почувствовала, что по щеке скатилась слеза. Ее догнала вторая. Сердито вытерла. Этого только не доставало!

В темноте привычными движениями положила на лицо крем. Откинула одеяло. Легла. Вытянулась, закинув за голову руки.

Почему она отказала Борису в том, в чем не отказывала другим? Не потому ли, что ее потянуло к нему, как давно ни к кому не тянуло? Марго повернулась на бок, поджала колени, свернулась клубочком. Положила ладони под щеку. Так она любила лежать в детстве. Детство… Как это было давно! Тогда никто не звал ее этой собачьей кличкой — Марго. Рита. Риточка! Ритуха… Мать звала: «Цветочек мой, Маргаритка!».

Мама… Ты одна любила меня. Я доставляла тебе кучу неприятностей. А ты всегда была терпеливая ласкова, мама… Я не слышала от тебя дурного слова об отце. Не от тебя узнала, что он бросил нас — меня и тебя — когда я была совсем маленькой. Бросил и никогда не интересовался нашей судьбой — твоей и моей. Подлец! Ах, какой подлец!.. Да не он один. Она это знает по горькому опыту.

Марго редко позволяла себе вспоминать тот год. Тот проклятый год! Сначала потому, что было нестерпимо больно. Потом боль утихла и просто не хотелось ворошить старое. Противно! Да и не к чему. Ну было и было. Прошло.

Марго протянула руку к тумбочке, взяла сигарету, закурила.

Мама, мама, почему ты умерла, почему оставила меня одну? Мне было шестнадцать. Только шестнадцать. Я была глупа и наивна. Поверила звонким фразам, красивым жестам. Первая любовь!.. О, господи, как я любила! Все мысли о нем. Вся жизнь для него. Дура, дура!..

Он сбежал в тот день, когда узнал, что будет ребенок. Даже если б хотела — не могла бы вспомнить, как жила эти месяцы до рождения ребенка. Нет, не жила. Просто существовала, охваченная стыдом, тупым отчаянием. Хорошо, что ребенок родился мертвым.

Так она думает сейчас, спустя семь лет. А тогда она горько рыдала над крошечным тельцем. Тогда же умерла Маргаритка и появилась Марго. Нет, она не позволит себе еще раз полюбить. С этим покончено. Покончено навсегда.

Марго бросила потухшую сигарету. Закурила другую.

Жизнь закружилась в пьяном угаре мимолетных встреч. Около нее постоянно вертелись поклонники. Появились деньги. Могла бы не работать. Но работать придется, ничего не поделаешь. Это она понимала отлично, у нее был трезвый ум. Чем же заняться? Специальности — никакой. Приобрести — никакого желания. Зато есть молодость, есть красота. Ну что ж, это неплохо. Не попробовать ли стать натурщицей? Профессия, как профессия — нисколько не хуже других. И уж во всяком случае лучше, чем быть секретарем, отсиживать положенные часы.

Натурщицей Марго оказалась превосходной. Конечно, никто из студентов, с таким усердием рисовавших ее голову, руки, ноги, тело, не знал о том, как она проводит вечера. Не знали и ее товарки по профессии — эти скромные девчонки-натурщицы. Она презирала их за скромность. Ханжество, и больше ничего! И все-таки ей не хотелось, чтобы они узнали, как она «развлекается». Разведут дурацкую канитель, начнут проводить воспитательную работу. Сплошная показуха! Тошнит от нее.

Марго сердито погасила сигарету. Хороша она будет завтра после бессонной ночи, нечего сказать! Терпеть не могла никакие лекарства, но, пожалуй, все-таки лучше принять нембутал и заснуть, чем встать утром с головной болью.

Проглотила таблетку. Улеглась поудобней. Засыпая, явственно увидела отчаянно-влюбленные глаза.

— Борис… — прошептала Марго и улыбнулась в темноте неожиданно нежной улыбкой. — Пусть будет по-твоему! Пусть…

Мысль ее оборвалась. Она заснула.

* * *
Кобра сказал раздраженно:

— У Сергейчука хоть ценности были! А у Денисова кофточки, рубашечки, костюмчики…

— И облигации, — вставил Красавчик.

— Гроши! Пора взяться за настоящее дело.

— Что предлагаешь, дорогой? — спросил Гога.

— Сберегательную кассу.

— Неплохо придумал!

— Придумать легко, — усмехнулся Красавчик.

— Помолчи. Не в бирюльки играем.

Гога качнул головой:

— С Угрозыском поиграешь!

— Они хитры, — сказал Кобра. — Но и мы не лыком шиты. Я обо всем подумал. Надо найти кассу, которая находится не на людном месте и где работает не больше трех человек. Желательно — женщины. Сегодня же начнем поиски.

Искали почти две недели. Ежедневно на «Москвиче», взятом Гогой напрокат, колесили по Москве, отметая один «объект» за другим. Наконец, была найдена подходящая сберегательная касса.

Уже сидя в машине, Кобра сказал:

— Войдем перед тем, как закроют на обед.

— Может быть, лучше вечером? — предложил Красавчик. — Так сказать, «под покровом ночной темноты»?

— Нет.

— Почему?

— Когда кончается рабочий день, в сберкассах толчется слишком много народа.

— Значит, и денег будет больше.

— Ты совсем ребенок, кацо, — вмешался Гога. — Наивный мальчик. Разве не знаешь, что солидные люди делают вклады с утра?

— Чепуха!

— Напрасно говоришь — чепуха, дорогой. Такова психология обывателя. Он предпочитает класть крупные куши, когда мало людей, а не в часы пик. Так ему спокойнее и…

Кобра перебил:

— Заткнись!

* * *
Близился обеденный перерыв. Валя Томилина и Люся Решетникова облегченно вздохнули, оставшись в сберкассе одни.

— Давай позвоним Диме, — предложила Валя. — Пусть возьмет билеты в кино. И предупредит Севу. Пойдем вчетвером.

— Отлично! — Люся сняла телефонную трубку. Подождала. Несколько раз нетерпеливо нажала рычаг. — Странно. Никаких гудков…

— Не может быть! — Валя подошла к подруге. — Ты же десять минут назад говорила по телефону. Дай-ка я попробую.

— Потом, — остановила ее Люся. — Идет кто-то.

Кобра и Красавчик неторопливо вошли, присели к столику. Кобра положил на стол сберкнижку. Красавчик взял бланк, начал заполнять. Тем временем Кобра оглядел помещение. Пока все шло по намеченному плану.

В тамбуре они перерезали провода, так что позвонить и позвать на помощь девушки не смогут. И хорошо, что обе стоят рядом: удобно взять под прицел.

— Поторопитесь, молодые люди, — сказала Люся. — Через пять минут сберкасса закрывается.

— Поспешность нужна при ловле блох, — усмехнулся Кобра.

— Храните деньги в сберегательной кассе! — в тон ему проговорил Красавчик.

Кобра подал знак, и Красавчик придвинул стол вплотную к двери.

— Что вы делаете?! — вскрикнула Люся.

— Не шуметь! — Кобра выхватил пистолет. — Руки на затылок!

Круглыми от ужаса глазами Люся смотрела на Кобру. Тошнота подступила к горлу. Она пошатнулась и ухватилась за стул.

— Вверх руки! — повторил Кобра, подходя ближе. — Ну? — Он повернулся к Красавчику: — Бери кассу! Живо!

Вряд ли Валя испугалась меньше, чем Люся. Потом она никак не могла объяснить, что с ней произошло, когда услышала слова бандита: «Бери кассу!» Времени на размышление не было. Просто бандит стоял рядом, рука с пистолетом на миг опустилась, и Валя сильным ударом выбила из его рук оружие.

— У-у, стерва! — скрипнул зубами Кобра, наотмашь ударив Валю. — Задушу, гадина!

Кобра сбил девушку с ног, схватив за горло, потянулся к валявшемуся на полу пистолету. И хотя рука бандита все крепче сжимала горло, Вале удалось ногой отшвырнуть пистолет. Люся и Красавчик бросились к нему одновременно. Красавчик опередил Люсю.

Но тут же раздался звонок: не отрывая ноги, Люся нажимала на кнопку сигнализации. На секунду бандиты растерялись. Всего лишь на секунду. В следующую они, опрокинув стол, были у двери.

По тому, как они бежали, Гога понял — гнать надо, что есть силы. Когда сберкасса осталась далеко позади, он спросил:

— Много взяли?

— Черта лысого! — Кобра бешено крутанул головой в сторону Красавчика и выругался. — Провод сигнализации перерезать не сумел!

— Ты! Недоучка! — Красавчик не в силах был больше сдерживаться. — Ты резал сигнализацию! Я — телефонный провод!

— Тише говори, дорогой, — Гога зорко поглядывал, не видно ли впереди милиционера. При той скорости, с которой он гнал «Москвича», это была бы совсем нежелательная встреча.

— Стой! — бледнея, прошипел Кобра. — Останови машину!

— С ума сошел? — крикнул Красавчик. — Гони, Гога!

— Стой, говорю!

Красавчик не раз видел, как глаза у Кобры загораются холодным бешенством, как он звереет, теряет человеческий облик. Но страх и растерянность Кобры увидел впервые.

— Раззява! — Кобра схватил Красавчика за рубашку. С силой дернул, так что отлетели все пуговицы. — Пристрелить тебя мало!

— Ты что?! Рехнулся?

Кобра выпустил Красавчика. Прохрипел:

— К телефонной будке. Живо!

Ни о чем не спрашивая, Гога остановил машину у будки.

— Домой возвращаться нельзя! — Взгляд Кобры вонзился в Красавчика. — Этот подонок оставил на столе сберегательную книжку!

Кобра выскочил из машины, бросился к телефону. Красавчик даже не среагировал на «подонка». Его захлестнул ужас неотвратимо надвинувшейся опасности.

— Что делать?.. — растерянно пробормотал он.

— Спокойнее, кацо, — сказал Гога, хотя сам отнюдь не был спокоен. — Кобра придумает. Он побывал не в таких переделках.

Переговорив по телефону, Кобра вернулся к машине.

— Поедете в «Арагви». Через час я буду там.

— В центр города? Ни за что! — запротестовал Красавчик.

— Босс правильно говорит. Кому придет в голову искать нас в ресторане? Одни дураки прячутся по закоулкам. Поехали!

Народу в «Арагви» было много. Красавчику и Гоге пришлось довольно долго ждать, пока освободился столик.

— Водки! — распорядился Красавчик.

Пить, пить до потери сознания! Залить страх. Забыться…

— Пошлый напиток, дорогой. Предлагаю легкое грузинское вино. Веселит душу, прочищает мозги. — Не давая Красавчику возразить, повернулся к официанту: — Цинандали к фрукты, пожалуйста. — Когда официант отошел, Гога сказал: — Сейчас нельзя пить водку, кацо. Надо иметь свежую голову на плечах. Думать надо.

Официант принес вино и фрукты. Отошел.

Гога поднял бокал:

— За наше акционерное общество! Кредит, дебет, сальдо…

— Ты обещал устроить меня в Тбилиси.

Гога быстро и ловко очистил апельсин:

— Закусывай, кацо. Раз обещал — сделаю.

— Я не один.

— «Сердце красавицы склонно к измене», — фальшиво пропел Гога.

— Молчи! — наливаясь гневом, крикнул Красавчик.

— Зачем кричишь? Гога Мачевадзе не любит, когда на него кричат.

— Говори прямо — поможешь? Достанешь другой паспорт?

— Постараюсь, дорогой. Сделаю все возможное и даже невозможное. Пети-мети имеешь?

— Кое-что есть. Достану еще. — Красавчик нащупал в кармане пистолет. Сказал уверенно: — Достану!

— Кобра сейчас не согласится. Опасно.

— А ты?

— Я утром уеду в Тбилиси.

— Сдрейфил?

— Ай, как нехорошо выражаешься…

— Ладно. Справлюсь, один. — Красавчик снова нащупал в кармане пистолет. — Через неделю у меня будет достаточно денег. Как тебя найти в Тбилиси?

— Зайдешь до адресу… Убери блокнот, записывать не надо. Так запомни. — Гога назвал адрес. — И еще хочу дать тебе совет: эту неделю домой не показывайся. Только предупреди своих. А то мамочка скажет: ай-вай, где мой мальчик? Может, ребенок попал под трамвай? И сразу побежит заявлять в милицию. А милиция, дорогой, если начнет искать, плохо будет!

— Ты прав. Сейчас позвоню.

— Гога всегда прав. С Гогой не пропадешь.

Красавчик пошел к телефону.

— Ксюша? Маму позови… Дома нет? Вот досада! Передай, что я с нашей студенческой командой уезжаю на соревнования. Нет, домой не зайду. Не успею…

Когда Красавчик вернулся к столику, Гога сказал:

— Босс человек аккуратный. Обещал быть через час и не пришел, значит, ждать больше нечего.

— Неужели забрали?

— Ну, нет, Кобра не уж. Его легко не поймаешь.

Они расплатились и вышли.

— Садись, кацо. Довезу. Тебе куда?

— Еще не знаю…

Он знал. Просто не хотел сказать.

— В таком случае, оривидерчи. Жду в Тбилиси.

IV

Кольцо вокруг Гоги сжималось. Было установлено, что «Москвич», который видели в день ограбления около дома, где живет Сергейчук, взят напрокат. По фальшивым документам. В двух сберегательных кассах изъяли облигации трехпроцентного займа, украденные у архитектора Денисова. В одном из комиссионных магазинов еще висела соболья шубка Марии Кондратьевны. Как и предполагал Дегтярев, шубка тоже была сдана по фальшивому паспорту. Однако приемщица хорошо запомнила человека, который ее принес:

— Вещь дорогая, да и внешность у молодого человека легко запоминающаяся… — И она довольно подробно описала грузина с пошловатой улыбкой, наглыми глазами, косо подстриженными бачками, тоненькими усиками и небольшим шрамом на левой щеке.

Дегтярева не оставляло смутное ощущение, что он где-то видел этого человека. — Но где? Когда? Может быть, проходил свидетелем по делу тех трех грузин, торговавших краденым морфием? Нет, не то. Но, пожалуй, все-таки стоит побеседовать с грузинами. Не слишком надеясь на удачу, Дегтярев поехал в тюрьму.

Еще студентом Кирилл увлекался психологией. Знал, что надо тщательно изучать темперамент, характер, настроение обвиняемых, чтобы допросы и очные ставки принесли желаемые результаты.

Беседуя с одним из грузин, которого он прежде не раз допрашивал, Дегтярев, как бы между прочим, сказал:

— Эх, Сандро, Сандро! Вы уверяли меня, что честно во всем сознались, искренне раскаялись в своих поступках…

— Так оно и было, начальник! Не верите? — В голосе Сандро слышалось неподдельное огорчение. — Очень я радовался, что вы мне поверили. Именно вы… Я ничего не скрыл!

— Только умолчали.

— О чем?

— О своем сообщнике. Человеке с усиками, бачками и небольшим шрамом на щеке.

Сандро вздохнул с облегчением:

— Об Арчиле Баташвили? Так он к нам не имеет никакого отношения, начальник! Если что-нибудь натворил, то сам по себе, уверяю вас!

— Вы хорошо знаете Баташвили?

— Кто его не знает в Тбилиси? Пошляк! Пошляк и ничтожество. Мелкий жулик. Кстати, в Москве он называет себя Гогой Мачевадзе…

Гога Мачевадзе?.. Кирилл вспомнил ту ночь, когда он познакомился с Наташей. Вот почему ему казалась такой знакомой внешность, описанная приемщицей комиссионного магазина! Гога Мачевадзе… Да, именно так звали хулигана, который пристал к Наташе и которого он тогда отвел в милицию.

— Когда вы последний раз видели Мачевадзе в Москве?

— В мае. Он зазвал меня к себе и угостил французским коньяком.

— Адрес его помните?

— Адрес не помню, но мог бы показать…

Лейтенант Верезов выехал с Сандро к дому, где жил Гога. Вернулся он в сильном возбуждении:

— Только подумайте, Кирилл Михайлович! Ищем молодчика по всей Москве, а он, оказывается, жил на той же улице, где Сергейчуки! Помните понятую — Акишину?

— Глафиру Илларионовну? Конечно.

— У нее-то и останавливается всегда Гога Мачевадзе… или Арчил Баташвили, как там его…

— Он сейчас в Москве?

— Акишина говорит — давно уехал в Тбилиси. Думает, что мы интересуемся Гогой потому, что он жил у нее без прописки. Вы, наверно, сами захотите поговорить с Акишиной, Кирилл Михайлович? Я привез ее к вам.

— Отлично.

Глафира Илларионовна, напуганная тем, что ее привезли в прокуратуру, взволнованно сказала Дегтяреву:

— Я Гогу потому не прописывала, что он всегда приезжает в Москву ненадолго. В этот раз и трех дней не прожил. Как получил телеграмму о болезни жены, так сразу и уехал. Еще в начале июля. Накануне того дня, как Марию Кондратьевну обворовали.

— Откуда была отправлена телеграмма?

— Из Тбилиси, наверно… Откуда же еще?

— В телеграмме всегда указан город, из которого она послана.

— Я не посмотрела. Ни к чему было… — Акишина что-то вспомнила. — Да и не могла видеть! Из гогиных рук читала.

— Благодарю вас, Глафира Илларионовна.

— Случилось с ним что-нибудь, товарищ следователь?

— Не будем пока говорить об этом.

— Извините…

— Ваша тревога вполне естественна, — Дегтярев улыбнулся. — До свиданья, Глафира Илларионовна. — Он встал и проводил Акишину до двери. — Прошу вас, о нашем разговоре никому не рассказывайте.

Глафира Илларионовна вышла удрученная тем, что ее жильцом интересуется прокуратура. «Интересно, что же этот прохвост Гога наделал?» Акишина медленно шла по улице. Остановилась на углу, собираясь перейти на другую сторону. И как раз в эту минуту мимо нее промчалась машина с «этим прохвостом».

Глафира Илларионовна хотела было снова пойти в прокуратуру, но ей пришла в голову мысль, что Гога, возможно, вернулся из Тбилиси и поехал сейчас к ней. Где ж ему еще остановиться? Всегда к ней заезжает. И Глафира Илларионовна поспешила домой.

… — По-видимому, телеграмма была местная, — сказал Дегтярев, оставшись вдвоем с Верезовым. — Специально, чтобы одурачить Акишину. Пусть считает, что уехал, а он тем временем преспокойно будет жить в Москве и участвовать в ограблениях.

— Уверен, что так оно и было, Кирилл Михайлович!

— Эх, Гриша! Как бы мы с вами ни были уверены, этого мало. Нужны доказательства. Займитесь почтовыми отделениями. Если телеграмма послана из Москвы, надо установить — когда и кем. А я запрошу Тбилиси: не исключена возможность, что Мачевадзе-Баташвили после ограблений захочет вернуться туда.

Переговорив с Тбилисским уголовным розыском, Дегтярев позвонил домой:

— Рыжик, — сказал он. — Я купил на сегодня билеты. Наконец-то сходим в театр. Сегодня мне удастся освободиться пораньше.

— Кирилл… — услышал он и, как всегда, когда слышал Наташин голос, сразу пришел в отличное расположение духа. — Я так рада, Кирилл…

Как здорово, что сегодня удастся освободиться пораньше! Они редко бывают где-нибудь вместе. Что, если Наташе надоест вечно ждать? Сидеть дома и ждать. Смотреть на часы и ждать. Бежать к телефону и ждать… Что, если ей надоест?

Какая ерунда лезет в голову! У Наташи достаточно дел. Живопись. Книги. Зачеты. Сессии. Когда ей скучать? И все-таки хорошо, что сегодня удастся освободиться пораньше!

Зазвонил телефон. Кирилл снял трубку.

— Кирилл Михайлович?.. Лобов говорит. Сделана попытка ограбить сберегательную кассу. Судя по всему, действовала та же шайка что и на квартирах Сергейчука и Денисова. Работницы сберкассы сейчас у меня. Что за девушки! Настоящие героини… Хорошо, если б вы побеседовали с ними, Кирилл Михайлович!

— Сейчас приеду, — сказал Кирилл.

Эх, Рыжик, Рыжик… Не удастся мне сегодня освободиться пораньше!

* * *
Обыск подходил к концу. Дарья Ивановна держалась спокойно, с чувством собственного достоинства. Спокойствие не было наигранным — опытный глаз Дегтярева сразу это отметил. Видно, она ничего не знала о преступлениях сына.

В небольшой комнате опрятно и чисто. Никаких следов пьянок, никаких воровских инструментов. Ничего из украденных вещей. Под кроватью небольшой чемодан. В нем смена белья, две мужские сорочки, мыло, зубная щетка.

— Чей это чемодан? — спросил Дегтярев.

— Сына. Толи.

— Где он сейчас?

— На заводе. Должно быть, задержался в связи с отъездом.

— Он уезжает?

— Да. Недавно звонил по телефону, сказал, что едет в командировку. Семен — мой старший сын, он женат и живет отдельно — зайдет за его чемоданом. Сам Толя не успеет.

Дегтярев отошел к лейтенанту Верезову.

— Выясните, был ли сегодня на заводе Анатолий Зарубин. Узнайте также насчет командировки.

— Ясно.

Дегтярев осмотрел костюмы, пальто, обувь Зарубина. Перебрал стопку аккуратно выстиранных, хорошо отглаженных мужских сорочек. Под ними на полке лежал капюшон.

— Ваш сын ушел из дома в плаще?

— У него нет плаща. Остался только капюшон.

— А где же плащ?

— Сдал в комиссионный. Хотел купить себе другой, болгарский. Говорит — сейчас болгарские моднее… — Спросила с вызовом: — Или одеваться по моде вы считаете преступлением?

— Нисколько, — сказал Дегтярев, не обращая внимания на ее тон. — В какой комиссионный отнес ваш сын плащ?

— Он мне не говорил. Почему вас так интересует этот злополучный плащ?

— Пока я не могу вам ответить.

— Мальчик один раз оступился, — с горечью проговорила Зарубина, — а вы готовы травить его всю жизнь!

— Вы действительно верите в то, что мы «травим» людей?..

Она перебила Дегтярева:

— Я знаю своего сына! Мальчишкой он попал в дурную компанию. Ну, арестовали его. Отсидел. Все правильно. Так вернулся же он совсем другим человеком! Вежливый, ласковый. Спросите у соседей или на заводе, все скажут: в карты не играет, не пьянствует. За работу горячо взялся.

«Мать… — думал Дегтярев. — Не поверит в дурное, пока сама не увидит. Своими глазами».

— У вас есть сберегательная книжка, Дарья Ивановна?

— Книжка есть. Да денег на ней нет. Перед отъездом в отпуск почти все сняла… Показать? — Не ожидая ответа, Зарубина выдвинула ящик комода.

— Не трудитесь, Дарья Ивановна. Не ищите. Сберегательную книжку взял ваш сын.

— Толик? Что за чепуха! Зачем? Он не мог получить деньги по моей книжке. Да и какие там были деньги?!

Дегтярев протянул ей сберегательную книжку:

— Ваша?

— Да… Почему она у вас?

— На это я отвечу вам позднее.

Вошел лейтенант Верезов.

— Анатолия Зарубина в командировку не посылали, — тихо сказал он Дегтяреву. — С работы он отпросился в двенадцать часов. Сказал, что записан на прием к врачу. В районную поликлинику.

— Он был в поликлинике?

— Нет.

В прихожей хлопнула дверь. Вошел невысокий человек лет тридцати. Сразу бросалось в глаза его сходство с Дарьей Ивановной.

— Семен Николаевич Зарубин? — обратился к нему Дегтярев.

— Да… Что все это значит?

— Вы пришли за чемоданом брата?

Семен побледнел.

— Что он еще натворил? Мама…

— Это ошибка, Сеня! Какая-то ужасная ошибка… Где Толик?

— Не знаю. Позвонил мне, сказал, что срочно уезжает в командировку. Просил принести чемодан…

— Где вы должны передать ему чемодан? — спросил Дегтярев.

— Я не желаю отвечать на ваши вопросы! Мой брат не преступник.

— Ошибаетесь. Ваш брат преступник.

Дегтярев понимал — не из-за двух сорочек и смены белья понадобился Анатолию Зарубину чемодан. Если уж он рискнул просить брата принести чемодан, значит в нем более ценные вещи. Конечно, там есть второе дно. Фокус не новый!

На глазах у изумленных понятых оперативные работники достали из обыкновенного на вид чемодана толстую пачку денег, золотые часы и бриллиантовое кольцо.

Дарья Ивановну словно застыла. Ни слез, ни стона. Казалось, она не слышит, не видит того, что творится здесь у нее на глазах. «Толик… Я кормила тебя грудью. Я ночи напролет просиживала у твоей кроватки. Толик, мальчик мой. Сын. Когда я проглядела тебя? Как это случилось? Ты рос дерзким и непослушным. И все-таки со мной был ласков. Я так любила тебя. Больше, чем Сеню. Да, я виновата перед Сеней, но тебя я любила больше. Тебя арестовали, Толик, и я думала, что сердце мое не выдержит… Потом ты вернулся. Я поверила, что теперь все будет хорошо. Ты клялся, что стал другим человеком. Клялся памятью отца, который погиб, защищая Москву от фашистов. Клялся памятью отца… Как я могла не верить?! А ты?.. Ты надругался над самым святым. Кто же ты? Я не знаю… Кто же ты на самом деле? Кто?..»

— Мама! — Семен тряс ее за плечи. — Слышишь, мама! Пусть Анатолия задержат, пока он не натворил еще большей беды. Это одно его может спасти. Пусть его задержат, мама!

— Да.

Она только сказала — да. Сидела все так же прямо. Не шелохнулась. Только сказала — да.

— Товарищ следователь, — Семен говорил с трудом, словно старался вытолкнуть из себя каждое слово. — Сегодня в девятнадцать часов Анатолий будет ждать меня с чемоданом на Курском вокзале. Около касс дальнего следования.

* * *
В «Арагви» Кобра не поехал. Ну их к черту! Не стоит сейчас с ними встречаться. Надо собраться с мыслями. Наметить дальнейший план. Успеет ли Семен забрать чемодан до того, как у матери устроят засаду? В том, что устроят, Кобра не сомневался. Но по его расчетам получалось, что Семен должен успеть… Конечно, в установленный час Кобра к кассам не подойдет. Не так он прост! Надо понаблюдать сначала, не приволок ли Семен за собой «хвост».

Кобра, как затравленный зверь, метался по улицам. Уехать из Москвы! Во что бы то ни стало уехать! Ни брата, ни мать ему ни капельки не жаль! Лезут в душу с идиотскими наставлениями. А ты притворяйся хорошим, внимательным, ласковым. Притворяйся дома, притворяйся на работе! Притворяйся, притворяйся, притворяйся!

Надо уехать куда-нибудь подальше. Притаиться на время. Только бы Семен принес чемодан! Денег на первое время достаточно. Правда, из них половину следовало бы отдать Гоге и Красавчику. Но он не отдаст. Раз уж так случилось, что он засыпался и надо удирать — он не отдаст. Закон сильного. Единственный закон, который он признает. Они раздобудут еще. За ними не охотятся, как охотятся сейчас за ним. Но он не заяц, не даст себя подстрелить. Он — Кобра. Хитрая, сильная Кобра!

Только бы Семен принес чемодан! Через несколько дней он будет далеко. Попробуй тогда — найди его!

Только бы Семен принес чемодан!..

В девятнадцать часов он увидел, как Семен вышел из троллейбуса. Никто из ехавших с ним не пошел к кассам дальнего следования. Семен был один. Один! И в руках у него чемодан.

Первый раз за последние несколько часов Кобра вздохнул спокойно. Заглянул в окно. Увидел, как Семен нетерпеливо оглядывается на дверь. Рядом с ним никого. Ни одной подозрительной личности. Небольшие очереди у касс. Все.

Кобра подошел к Семену.

— Спасибо, братишка, выручил. Извини, задержался немного. Давай чемодан. Надо бежать, а то опоздаю на поезд. — Оглянулся. Никто не обращал на них внимания. — Привет маме!

Направился к выходу. Не заметил, что от кассы отошли два человека. В дверях столкнулся еще с двумя. Кобра даже не успел подумать, случайность ли это…

* * *
Все потерпевшие опознали Анатолия Зарубина.

— Стоит ли теперь запираться? — спросил Дегтярев. — Говорите правду.

— И суд примет во внимание ваше чистосердечное признание! — криво усмехнулся Анатолий.

— Я знаю, вы не новичок.

Анатолий равнодушно пожал плечами.

— Назовите соучастников.

— Ищите, начальник. Вам за это деньги платят. Найдете — ваше счастье. Не найдете — значит даром платят!

Дегтярев достаточно долго работал, чтобы знать: преступники иной раз нарочно выводят следователя из себя, стараясь сбить его с планомерного допроса. Но Кирилл не давал себя сбить:

— Думаю, что недаром. Нам их клички известны: Красавчик и Гога.

— А мне, представьте, неизвестны! — улыбнулся Анатолий.

Дегтярев смотрит на Зарубина. Ему знакомо это скуластое лицо, тяжелый подбородок, глубоко посаженные глаза под темными нависшими бровями. Кирилл вспоминает показания шофера о двух неизвестных, остановивших ночью машину на Ленинградском шоссе. Вспоминает, как сидел с закрытыми глазами, стараясь представить себе бандита, «увидеть» его. Тогда это удалось. И вот сейчас человек, которого он «видел», здесь. Имя его — Анатолий Зарубин. Кирилл убежден, что перед ним убийца сержанта Малышева. Правда, нужна проверка. Необходимы доказательства, а не предположения. Сам Зарубин ни в чем не сознается, это Кириллу ясно. Да, предстоит еще много работы.

Молчание длится долго, и Анатолий перестает улыбаться. В его взгляде мелькает и тут же гаснет неукротимая злоба. «Почему молчит следователь? Что ему известно?..».

* * *
Гога удобно расположился в комфортабельном кресле. Удивительная штука — самолет! Завтракаешь в Москве, обедаешь в Тбилиси. Только что был старт, оглянуться не успеешь — посадка! Завтра надо пойти в институт, сдать документы…

Каждую осень Гога держит экзамены в институт. «Сыпется» обычно по всем предметам. Но зато какая отличная маскировка! Он хочет учиться. Он занят делом. И пусть милиция к нему не придирается.

Гога берет у стюардессы бутерброды. Закусывает. Настроение у него отличное. Легкомыслие всегда спасает Гогу от излишних переживаний. Как что-то далекое и не заслуживающее особого внимания, вспоминается вчерашняя неудачная попытка ограбить сберегательную кассу. Пожалуй, Гога даже доволен, что их «товарищество на паях» распалось. С Коброй опасно иметь дело. Втянет в такую авантюру, из которой не выпутаешься. В недобрый час встретил он Кобру. Теперь Гога сам подберет себе парочку помощников. Сам станет «боссом». И займется каким-нибудь легким мошенничеством, за которое, если и попадешься, много не получишь.

Жаль только денег, что остались у Кобры. Ну да ничего. Пока монета есть: вчера выгодно продал жемчужное кольцо.

Гога кончил закусывать. Искоса взглянул на соседку. Симпатичная мордашка! Не пригласить ли ее в ресторан?

— Разрешите представиться — Арчил Баташвили. Студент. Коренной тбилисец. Абориген. Рад буду показать вам достопримечательности Тбилиси.

Клюнет или не клюнет?

— Благодарю. Мне покажет муж.

Не клюнуло! Наплевать.

Самолет идет на посадку. Приземлился. Побежал по дорожке. Замер.

— Нам бы, нам бы, нам бы всем на дно, — весело напевает Гога, спускаясь по лесенке. — Там бы, там бы, там бы пить вино.

Впереди — соседка. К ней устремляется, сияя улыбкой, молодой капитан. Она что-то говорит. Оба смеются, смотрят на Гогу.

Последняя ступенька. Ноги его касаются земли. По бокам вырастают двое:

— Пройдемте с нами!

Гога видит страх и любопытство в глазах соседки. Бывшей соседки. Той, которую он хотел пригласить в ресторан. Капитан берет ее под руку. А Гогу ведут к машине. Недавние попутчики расступаются, торопливо отходят. Все сторонятся его. Как будто он болен проказой или чумой.

…Междугородняя соединяет Тбилиси с Москвой. Кирилл Дегтярев снимает трубку.

— Ваше задание выполнено. Баташвили-Мачевадзе задержали, когда он выходил из самолета.

— Доставьте его в Москву, — говорит Кирилл.

* * *
Дегтярев умеет разговаривать с людьми. Он не держится высокомерно и враждебно. Не впадает и в другую крайность, которую особенно презирают бандиты: тон у него никогда не бывает заискивающим. Изучая преступника, знает, что тот, в свою очередь, изучает его. Но Гога слишком глуп, чтобы изучать следователя. Сейчас он похож на павлина, распустившего хвост. Нахально развалился на стуле. Глаза вприщур. Наглый, вызывающий взгляд. Только где-то в самой глубине зрачков притаился страх.

«Трусит и хочет прикрыться нахальством. Такой орешек разгрызть не трудно. Думает, начну спрашивать о сообщниках, об ограблениях, буду вести протокол. Ну нет, с этим мы подождем». И Дегтярев беседует с Гогой на совершенно посторонние темы. Просто так, о жизни. О Тбилиси. О Москве. Об институте, куда Гога никак не может поступить. Гоге начинает казаться, что ему удастся легко выпутаться. «Этот следователь простак, — думает он. — И ничего не знает о Кобре и Красавчике».

У Гоги возникает «гениальная» идея:

— Я вижу, вам уже все известно, начальник! Так что нет смысла скрывать. Да, я нигде не работаю. Принципиально. Пускай дураки трудятся. Жизнь дана только раз. Я не просил, чтобы меня родили. Но если уж папе и маме, дай им бог здоровья, так захотелось иметь дитя — пусть теперь кормят…

Гогин маневр Кириллу ясен: хочет, чтобы выслали за тунеядство. Полагает, что ему удастся избежать таким образом кары за ограбления. Пока, мол, разберутся — он уже будет далеко. Знает ли он, что Зарубин арестован?

«Не знает, — решил Кирилл. — Посмотрим, как среагирует».

Когда вводят Анатолия Зарубина, лицо Гоги сереет.

— Вы знакомы с этим человеком?

— Никогда не встречал! — Руки у Гоги трясутся. Трудно сказать, кого он сейчас боится больше — Кобру или Дегтярева. — Совсем никогда не видел!

— Напрасно отрицаете. Зарубина вы знаете отлично. Третьего июля вместе ограбили квартиру поэта Сергейчука. В то время вы жили у Акишиной и были наводчиком. Восемнадцатого июля совершили ограбление квартиры архитектора Денисова. Шестого августа сделали попытку ограбить сберегательную кассу. Вы подвозили своих сообщников на «Москвиче», взятом напрокат. И увозили их с крадеными вещами.

— Вас ввели в заблуждение! Я не принимал участия ни в каких грабежах! Этого человека никогда не видел. Никогда… Я, конечно, не святой, даже, случалось, нарушал уголовный кодекс… Но чтоб грабеж… Упаси меня бог! Родители прокляли бы своего младшего сына, если б он посмел связаться с бандитами! Поверьте, гражданин следователь…

Теперь он был похож не на горделивого павлина, а на общипанную курицу. Гога смертельно боялся мести Кобры, поэтому отрицал все. Он отрицал бы до конца, если б Кобра презрительно не бросил:

— Слизняк! Разве я с таким пошел бы на дело?

И тут петушиная гордость на миг пересилила в Гоге страх.

— Слизняк! Это я слизняк, да? Гога, подвези! Гога увези! Тогда не был слизняк, да?!

— Увести Зарубина, — распорядился Дегтярев.

— Я вам все расскажу! — Гога буквально захлебывался словами. — Слизняк, а? Все расскажу, гражданин следователь! Учтите — я добровольно сознался. Так и судье скажите — Арчил Баташвили, он же Гога Мачевадзе, сам во всем сознался. Ничего не утаил. Пишите протокол, начальник!

V

Кто же третий? Гога знал его кличку — Красавчик. И все. Ни имени, ни фамилии, ни адреса. Анатолий Зарубин молчал. Дегтярев снова поехал к Зарубиным. Но Дарья Ивановна Красавчика не знала:

— Вообще при мне у Толика никто из приятелей не бывал. Да это и понятно — одна комната. Какие при матери могут быть разговоры у молодежи? Разве только, когда я уезжала в отпуск, кто-нибудь приходил. Спросите у соседей. Елена Филипповна чаще других бывает дома, возможно, она видела этого Красавчика…

— Пока Дарьи Ивановны не было, заходили двое. Как их зовут — не знаю, — сказала Елена Филипповна. — Один на грузина похож. Другой высокий, красивый. Очень милый молодой человек. Видно, с Толей вместе учился. Я слышала, как Толя сказал: «Ты и в школе себя умнее других считал».

Это уже зацепка! Дегтярев поехал в школу.

— Анатолий Зарубин? Был такой в классе. Неуравновешенный парнишка… — Классная руководительница помедлила. — Говорят, он попал в какую-то нехорошую историю, и его арестовали.

— Не припомните ли, с кем дружил Зарубин?

— Пожалуй, ни с кем особенно.

Неужели оборвется и эта тоненькая ниточка?

— Был ли в школе ученик по прозвищу «Красавчик»?

— Нет… Правда, учился у нас очень красивый мальчик. Круглый отличник. Он сидел с Зарубиным на одной парте. Но дружбы между ними я не замечала.

— Как звали этого мальчика?

— Борис Ракитин.

Разорвись сейчас бомба, Кирилл был бы меньше потрясен. Борис Ракитин? Сын самых близких друзей Севериных? Не может быть! Однофамилец, наверно. С трудом взял себя в руки. Спросил:

— Как зовут его родителей?

— Отца Константином Борисовичем, мать Варварой Романовной. Она была у нас в родительском комитете…

Как часто Кирилл, слышал от Наташи и Неллы: «дядя Костя», «тетя Варя»… Сам он не видел Ракитиных. На свадьбе они не были, потому что отдыхали в то время в санатории. Заезжали как-то к Севериным — Кирилл тогда поздно вернулся домой. Так их сын… Тот самый Борис, за которого хотели выдать замуж Наташу? Немыслимо…

— У вас сохранилась фотография Бориса Ракитина?

— Вероятно. Сейчас посмотрю.

«Должно быть, я пошел по ложному следу. С чего я взял, что красивый парнишка, который сидел за одной партой с Зарубиным, тот самый Красавчик, которого мы ищем?»

— Вот его фотография, — сказала классная руководительница. — В жизни он лучше…

— Благодарю вас, — невпопад ответил Дегтярев. — Всего хорошего.

Кирилл долго изучал фотографию Бориса. Тонкие черты лица, высокий лоб, светлые волосы. Самоуверен. Даже здесь, на юношеской фотографии, смотрит эдаким победителем. Но линия рта, подбородок говорят о слабохарактерности. Что ж, самомнение и отсутствие воли уживаются часто.

Когда привели Гогу, Кирилл протянул ему несколько фотографий…

— Узнаете кого-нибудь? Смотрите внимательно.

Ловит себя на том, что ему отчаянно хочется услышать от Гоги: «Никого не узнаю». Но Гога, не задумываясь, указывает на Бориса:

— Он. Красавчик.

* * *
Трудно, ох как трудно ехать Кириллу к Ракитиным! Но он едет. Едет, как всегда, с оперативной группой. Будут понятые, обыск, допрос. Все, как всегда. А на сердце тяжелый камень. Каким это окажется ударом для Севериных… Для Наташи!

— Где ваш сын? — спрашивает он Ракитина.

— Уехал со своей студенческой командой. На состязания.

— Проверьте, — говорит Дегтярев лейтенанту Верезову.

А сам под ненавидящим взглядом Варвары Романовны продолжает обыск квартиры.

Верезов сообщает:

— Команда училища на состязания не уезжала…

— Боря говорил по телефону с домашней работницей, она могла напутать, — перебивает Варвара Романовна. — Ксюша! С чего вы взяли, что Боря уехал именно с этой командой?

— Так он сказал… Не напутала я, Варвара Романовна!

Но Варвара Романовна ее не слушает:

— Что это в самом деле?! Приходят, обыскивают, словно каких-то преступников! — Она наступает на Дегтярева, как разъяренная тигрица. — Как вы смеете? Я буду жаловаться!

— Варя! — останавливает ее Ракитин. — Замолчи, Варя.

Ящик письменного стола в комнате Бориса заперт.

— У вас есть ключ? — спрашивает Дегтярев.

— Нет! Ключ у сына.

— Придется вскрыть.

В глубине ящика маленькая коробочка. Дегтярев открывает ее. На темном бархате кольцо с изумрудом. Вспоминает слова Марии Кондратьевны: «Бриллиантовое и жемчужное муж подарил мне ко дням рождения. Изумрудное — к серебряной свадьбе».

Жемчужное кольцо Гога продал, бриллиантовое найдено при обыске у Зарубина. Изумрудное — вот оно, здесь. Именно такое, каким описывала его Мария Кондратьевна.

— Это мое кольцо! — неожиданно заявляет Варвара Романовна. Она готова на все, лишь бы отвести подозрение от сына. — Костя, скажи им… Это мое кольцо!

— Нет!

— Что ты говоришь, Костя?! Подумай, что ты говоришь! — Сейчас она ненавидит этого человека, с которым душа в душу прожила столько лет. — Ты хочешь погубить сына?!

Ракитин мог бы ответить: «Ты погубила его давно». Но не ответил — лежачего не бьют.

— Ты не знаешь, Костя… — Слезы текут по ее щекам. Варвара Романовна не вытирает их. Даже не замечает, что плачет.

— Я сама купила кольцо… Сама! Боялась, что будешь сердиться, и спрятала к Боре в ящик…

— Вы говорили, что у вас нет ключа от ящика.

Варвара Романовна на секунду теряется.

— Я взяла ключ у сына… Потом вернула ему.

— Когда вы купили кольцо? — спрашивает Дегтярев.

— Этим летом. В Сочи, у одной девушки… Помнишь, Костя, такая хорошенькая брюнетка? Оля… Ольга Павловна!

Ракитин и верит, и не верит. Кольцо дорогое. У Вари не было столько денег с собой. И не покупала она никогда драгоценности без его ведома. А все-таки, может быть?.. Как хочется, чтобы это оказалось правдой. Невыносимо думать, что Борис украл кольцо…

— Кольцо украдено у жены поэта Сергейчука.

Варвара Романовна с ужасом смотрит на Дегтярева. Наконец, очень медленно, очень тихо, но внятно она говорит:

— Я украла кольцо. Была в гостях у Сергейчуков и украла… Я!..

Это было последней попыткой спасти сына от расплаты. Варвара Романовна пошатнулась, теряя сознание. Ракитин бросился к телефону.

— Врача… Скорее врача! — Прямо и твердо посмотрел в глаза Дегтяреву. — Она сказала неправду.

— Да. Я знаю. Квартира Сергейчука ограблена третьего июля. Вы в то время были с женой на Кавказе.

* * *
В ресторанах и на стадионах, в театрах и кино ежедневно дежурили работники уголовного розыска. Под непрестанным наблюдением находился дом, где жили Ракитины. В их квартире день и ночь, сменяя друг друга, находились оперативные работники. Но все было напрасно — Борис не появлялся.

— Домой он вряд ли вернется, — сказал Дегтярев майору Лобову. — Гораздо больше надежды возлагаю на футбольные матчи и рестораны. Судя по всему, что удалось узнать о Борисе, он вылезет из своей норы. Страсть к развлечениям возьмет верх над осторожностью. Да и осторожность со временем притупляется. Вот увидите, он обязательно где-нибудь появится!

* * *
Борис резко отодвинул бокал, и по белой накрахмаленной скатерти расплылось пятно. Красное. Как кровь.

— Не надо нервничать, — сказала Марго. — Давай лучше потанцуем. Слышишь — вальс.

Марго встала. Гибкое тело податливо в его руках. Кружатся в вальсе пары. Кружится голова. О чем ты думаешь, Марго? Почему молчишь?

— Ты уедешь со мной? Гога ждет нас в Тбилиси.

Молчит. Слегка прижалась лбом к его подбородку. Холодок вползает в сердце. Что, если Марго откажется ехать? Отчаянно, до боли обнимает ее. Ничего не замечает кругом. Видит только прекрасное лицо, странные зеленоватые глаза, высоко взбитые пепельные волосы. Что, если откажется ехать?..

Вернулись к столику.

— За нашу поездку, Марго!

Взяла бокал. Улыбнулась ласково. Не сказала — нет.

Подошел официант:

— Вас просят к телефону.

— Меня? — удивился Борис. — Вы не ошиблись?

«Может быть, Кобра? Кто еще догадается позвонить сюда? Значит, он на свободе. Отлично! План нападения на кассира я продумал детально. Помощь Кобры будет как нельзя более кстати».

Борис встал:

— Где телефон?

— В кабинете директора. Я покажу.

Они подошли к кабинету.

— Сюда, пожалуйста.

Борис открыл дверь. Все понял мгновенно. Молниеносным движением сунул руку в карман. Пистолет был на взводе. Он еще сумеет уйти!..

Кто-то сзади перехватил его руку. Спокойно сказал:

— Не делайте глупостей, Борис Ракитин. Вы и так их наделали более, чем достаточно.

* * *
Варвара Романовна плакала, уткнувшись головой в спинку дивана. Константин Борисович крупными шагами мерил кабинет. Из угла в угол, из угла в угол. Остановился перед женой, хотел что-то сказать. Но только махнул рукой и снова зашагал по кабинету. Что он может сказать? Чем может утешить мать, которая сама довела сына до гибели? Во всем потакала. Все прощала. Потихоньку давала деньги. Молилась, как на идола. Не уставала повторять, что он самый умный, самый красивый, самый талантливый, самый необыкновенный. Пуп земли! Земля вертится для него. Солнце светит для него. Весь мир создан для него!

Больно кольнула мысль: а что ты сделал? Что противопоставил этому чудовищному, безрассудному материнскому баловству? Какое принял участие в воспитании сына? Почему вовремя не вмешался? Нет тебе оправдания, Ракитин! Вся твоя честная жизнь, самоотверженная работа, постоянная занятость — не оправдание. Нет! И нечего тебе сейчас сваливать всю вину на эту рыдающую, убитую горем женщину. Твою жену. Мать твоего сына. Ты виновен наравне с женой. Больше, чем жена. Воспитание своего единственного сына, за которого ты в ответе перед партией и государством, передоверив безвольной женщине! Давно начал замечать, что сын растет не таким, каким бы желал его видеть, и не вмешался. Не хотел ссориться с женой. Дорожил редкими часами тишины и покоя. Нет тебе прощенья, Ракитин!

Сел на диван, обнял жену за плечи:

— Не плачь. Разве слезами поможешь?

— Костя! Спаси его! Тебя послушают…

— Никто меня слушать не станет, Варя.

— Ты только скажи, объясни… Это недоразумение. Боря, мой Боря грабил квартиры?! Неправда! Не верю…

— Если Боря не виноват — его отпустят.

— А пока он сидит в тюрьме! — вскрикнула Варвара Романовна. — С ворами, с бандитами! Ты должен взять его на поруки. Тебе не откажут. Не посмеют отказать. Поговори с Наташей. Ее муж ведет следствие. Он любит Наташу. Он все для нее сделает.

— Ты уже говорила с ней, Варя. Наташа правильно сказала — не может она вмешиваться в дела мужа.

— Не может вмешиваться? Нет! Девчонка не может простить Боре, что он увлекся другой женщиной!

— Ты несправедлива, Варя…

Варвара Романовна вскочила:

— А ты? Ты справедлив? — В глазах ее полыхала ярость. — Ты не отец! Не человек… — Отвернулась. Стиснула руки. — Костя, спаси сына… — Она судорожно глотнула воздух. Раз. Другой. Ей нечем было дышать. Как будто ни капли кислорода не осталось в этой комнате. — Поедем к Сереже. Пусть он поговорит с зятем. Ты спас Сереже жизнь. Теперь он должен спасти жизнь твоего сына. Поедем к Сереже, Костя!

— Хорошо, — вздохнул Константин Борисович. Нет, он не мог больше видеть, как она мучается. — Хорошо. Поедем.

* * *
Наташа постучала в дверь ванной:

— Папка! Тетя Варя и дядя Костя приехали. Ты скоро?

— Уже одеваюсь.

— Где твой муж, Наташа? — спросила Варвара Романовна.

— Еще на работе. Он сегодня задержится.

— Ты говорила с ним о Боре?

— Тетя Варя… — Наташа заметно побледнела. — Не сердитесь, тетя Варя. — Она умоляюще прижала руки к груди. — Говорить об этом с Кириллом бессмысленно.

— Значит, он не любит тебя! — жестко сказала Варвара Романовна.

Наташа еще больше побледнела.

— Разве любовь в том, что муж ходит у жены на поводу?

И хотя Ракитин знал, что Наташа вовсе не его имела в виду, все равно это было как пощечина…

Вошел Сергей Захарович, на ходу приглаживая мокрые волосы.

— Здравствуй, Варенька. Здорово, Костя. Что же вы стоите? Садитесь. Капа и Нелла скоро придут. Займись ужином, Наташа.

— Нет! — Варвара Романовна качнула головой. — Я посижу у Наташи. А вы здесь поговорите. Вдвоем. — Вплотную подошла к мужу. — Ты все скажешь, Костя?

Не ожидая ответа, вышла с Наташей из комнаты.

Ракитин распахнул дверь балкона. Долго смотрел вдаль, ничего не видя.

— Ты веришь в виновность Бориса? — спросил он, наконец.

— Следствие еще не закончено.

Ракитин резко повернулся:

— Ты отлично знаешь, о чем я спрашиваю, Сергей! Ты веришь, что Борис мог сделать то, в чем его обвиняют?

Как трудно подчас ответить на прямо поставленный вопрос! Но еще труднее сказать другу неправду. Он смотрит тебе в глаза. Он ждет.

— Да, Костя.

— И я верю… — Ссутулился. Стал будто меньше ростом. — А она… Варя…

— Она мать, — желая смягчить горечь невысказанных слов, сказал Сергей Захарович.

— Неразумная мать! — Ракитин помолчал. — Судьба Бориса в руках твоего зятя. Поговори с ним, Сергей. Прошу тебя. Поговори…

Невыносимо тяжело было произнести эти слова. Сергей Захарович знал, как тяжело Косте сказать их. Будто потребовал заплатить долг. Заплатить за спасенную когда-то жизнь.

Прошлое встало перед глазами Северина так, словно все произошло лишь вчера. Тяжелая неразбериха первых дней войны. Полчища фашистов на русской земле. Горящие города и села. Шальная пуля, настигшая его в бою… Он лежит, зажав руками рану. Но кровь так и хлещет… Разве ее остановишь? А немцы все лезут и лезут. И нет уже сил шевельнуться. Мысль одна: «Конец». Вдруг видит лицо Константина. Не сразу узнает его… Под пулями, под рвущимися снарядами несет его Костя на руках. Спотыкается. Падает. Опять несет. Костя. Друг… Разве такое забудешь?.. Что же он скажет другу сейчас? Что он может сказать?..

— Я готов отдать за тебя жизнь, Костя. Ты знаешь… Но если Борис виноват, он должен быть наказан.

— Ничего другого я не ожидал услышать от тебя, — Сергей. — В голосе ни упрека, ни отчуждения. — Ты прав. Прости меня. Я не должен был идти на поводу у Вари.

Костя, Костя, как ты постарел за эти дни! Голова стала совсем седой. Резкие морщины залегли в углах рта. Костя, Костя! Чего бы я не дал за то, чтобы снять с тебя эту тяжесть.

— За что простить? Случись такое со мной, вряд ли я поступил бы иначе. Твердокаменных людей нет, Костя. Да оно и хорошо.

— Не надо меня оправдывать, Сережа… И утешать не надо.

— Да, — согласился Сергей Захарович. — Это тебе не нужно. Но одно скажу: Кирилл Дегтярев — человек кристальной честности и большого душевного благородства. Я рад, что судьба Бориса в его руках.

Ночью, когда они остались вдвоем, Капитолина Дмитриевна спросила мужа:

— Что, если я поговорю с Кириллом?

— Разве это поможет, Капа?

Они долго лежали молча. Не могли уснуть.

— Какое счастье, что Наташа не вышла замуж за Бориса!

— Да.

— По совести говоря, мне сразу понравился Кирилл.

— Поэтому ты и протестовала против их свадьбы?

В темноте она не могла видеть, но почувствовала, что муж улыбнулся. Вопреки всякой логике сказала:

— Все-таки странно, что Борис так легко променял Наташу на какую-то распутную девку.

* * *
Марго в черном костюме выглядит эффектно. Она это знает и держится с подчеркнутой независимостью.

— Садитесь, — говорит Дегтярев.

Села.

— Имя, отчество, фамилия?

— Маргарита Андреевна Вольская. — Смеется, посверкивая зубами. — Друзья зовут Марго… Разрешите закурить?

— Пожалуйста.

Достает из золотого портсигара сигарету. Ловит взгляд Дегтярева.

— Хотите полюбоваться? — Протягивает портсигар. — Прелестная вещица, неправда ли? Однако вас заинтересовать не может — не краденая. Подарок одного поклонника в знак преданной любви.

— Допустим, портсигар не краденый, — соглашается Дегтярев. — А нейлоновая шубка, которую подарил вам Борис Ракитин?

— Какая осведомленность!.. — усмехается Марго. Она явно хочет выиграть время, чтобы обдумать ответ.

Но Дегтярев спрашивает в упор:

— Вы знали, что шубка краденая?

— Борис мне об этом не сообщал. — Чуть прищурив глаза, следит за дымком сигареты. — Но я догадывалась. Не папа же его послал мне в подарок нейлоновую шубку. Впрочем, это можете в протокол не заносить подписывать не буду.

Спокойствие у нее или выдержка? «Выдержка, — решает Дегтярев. — Надолго ли хватит?»

— Вы давно знакомы с Ракитиным?

— «Давно», «недавно», — понятия относительные.

— Все-таки? — настаивает Дегтярев.

— С мая. Для меня это давно. Для вас, должно быть, недавно. — Цинично смеется, а в глазах грустинка. Или ему показалось?

— При аресте у Ракитина отобран пистолет, принадлежавший убитому сержанту милиции. — Видит, как она бледнеет. — Откуда у него пистолет?

— Не может быть! У Бориса никогда не было пистолета. Не может быть!

— Тем не менее, это так.

— Поймите! — горячо говорит Марго. — Я его знаю… Вероятно, никто его не знает лучше, чем я. Пусть он сбился с пути, пусть! Ну, украл, ограбил… Только не убийство, нет! Только не убийство! Это Борис сделать не мог. — Губы ее дрожат. Она пытается улыбнуться. Так странно видеть на ее лице растерянную, жалкую улыбку. Говорит скорее для себя, чем для Дегтярева. — Я люблю его. Что бы он ни сделал — я люблю его! — Очень твердо, очень серьезно смотрит на Кирилла. — Борис не убийца. Поверьте!

* * *
На очной ставке Анатолий Зарубин только мельком взглянул на Бориса. Но и этого короткого взгляда было достаточно, чтобы понять: о нападении на сержанта милиции Борис ничего не сказал.

— Кому из вас принадлежит пистолет? — спрашивает Дегтярев.

— Мне! Вы же у меня отобрали его при аресте.

— Потерпевшие показывают, что пистолетом угрожал им Зарубин.

— Они ошибаются.

— Все?

— С перепугу чего не покажется.

— Девушки из сберкассы не очень-то вас испугались.

Борис молчит.

— Начнем сначала, — говорит Дегтярев. — Кому из вас принадлежит пистолет?

«Этот растяпа может запутаться», — думает Зарубин и берет инициативу в свои руки:

— Мой пистолет, начальник! — Добродушно улыбается. — Ладно, Борька! Нечего брать на себя мои грехи.

— Уведите Ракитина, — распоряжается Дегтярев.

Бориса уводят.

— Откуда у вас пистолет, Зарубин?

— Купил на рынке.

— У кого?

— Он мне не сказал свою фамилию. А я не поинтересовался. Не знал, что это может вам пригодиться, начальник!

— Пистолет вы отобрали в ночь с десятого на одиннадцатое мая в Покровско-Стрешневе у сержанта милиции.

— Шьете мокрое дело? Не выйдет!

— «Мокрое»? — переспрашивает Дегтярев. — Почему «мокрое»?

Черт! Чуть не засыпался…

— Предполагаю, — говорит Зарубин, следя за каждым своим словом. — Какой же милиционер добровольно отдаст оружие? А может пистолет, который я купил на рынке, вовсе не его? Номера на нем нет. Спилил кто-то…

— Его. Вы отлично понимаете, что установить это было нетрудно. Могу ознакомить вас с заключением криминалистической экспертизы.

Зарубин долго читает заключение, стараясь продумать ответы на возможные вопросы следователя.

— Убедились, что пистолет, который вы признали своим, принадлежал сержанту милиции Малышеву?

— Разве я мог знать, что этот мерзавец на рынке продал мне милицейский пистолет?!

— На каком рынке?

— Даниловском.

— Опишите человека, продавшего вам пистолет.

Неужели поверил? Не похоже. Этот следователь не так уж глуп. Но главное — оттянуть время. И Зарубин медленно, будто припоминая, «описывает» приметы.

«Им придется проверять мои показания, — думает Анатолий. — Пусть поищут, а я тем временем что-нибудь соображу».

— У вас есть плащ? — неожиданно спрашивает Дегтярев.

Нашли?.. Ну, мало ли людей, у которых такие плащи. Им не удастся доказать, что плащ его. Даже если нашли.

— Плаща у меня нет и не было.

— Ваша мать говорит, что у вас был китайский плащ.

Дегтярев видит, как заиграли желваки на скуластом лице. Но голос Зарубина звучит ровно:

— Мать спутала. Китайский плащ был у брата.

— Идите и подумайте. Хорошенько обо всем подумайте.

Зарубина увели. Его место занял Ракитин.

— Расскажите о нападении на милиционера.

Неужели Анатолий сознался? Ведь за это расстрел… Нет, Кобра не мог сознаться! Не мог…

— Я ничего не знаю! Какое нападение? Я ничего не знаю…

— Пистолет № 2109 отобран у сержанта милиции, которого вы убили десятого мая ночью в Покровско-Стрешневе.

«Которого вы убили…» Значит, милиционер умер?! И Кобра свалил убийство на меня! Убийство… Нет, только не это, только не это! Я не убивал! Я его ни разу не ударил… А может быть Кобра ничего не сказал? И следователь берет «на пушку»? Все отрицать — только так можно спастись! Никто ничего не знает. Никто. Один Кобра…»

Словно издалека доносится голос Дегтярева:

— Какой у вас плащ?

— Серый, — машинально говорит Борис.

— А у Зарубина?

«О чем он спрашивает? Зачем это ему? Но пусть. Пусть спрашивает о чем угодно, только не о пистолете. Только не о нападении!» И вдруг словно железный обруч стиснул горло. Плащи… Он совсем забыл о них. В ту ночь Анатолий и он были в плащах. Их нашли, и теперь… «Что теперь? Как они могут доказать, что это наши плащи?»

Дегтярев как будто читает его мысли:

— Плащи найдены. И плащи эти ваши. При обыске у Зарубина обнаружен капюшон. Криминалистическая экспертиза установила, что капюшон и плащ — части одного комплекта.

— Но я здесь причем? Мало ли с кем Кобра мог напасть на милиционера…

— В кармане серого плаща лежит пакетик с нембуталом. Восьмого мая вы были в поликлинике и жаловались на бессонницу. Врач выписал вам рецепт. Только молодостью и неопытностью врача можно объяснить, что он поддался на ваши уговоры и согласился дать такое сильнодействующее средство. На следующий день в аптеке на улице Горького вы купили снотворное. Боялись, что начало вашей преступной деятельности лишит вас сна.

«Он все знает… Решительно все!»

— Ну, как? Будете говорить?

— Да… — Борис проводит языком по пересохшим губам. — Но, клянусь, я не убивал… Я даже не знал, что Кобра на это решился. Клянусь…

— Только стояли рядом и смотрели, как Зарубин убивает человека? Вы — молодой, здоровый, сильный — не могли помешать убийству?

«Этот следователь будто своими глазами все видел…»

— Поедете с нами на место происшествия. Покажете, где и как все произошло.

В Покровско-Стрешневе, около дома, где Зарубин убил сержанта милиции, Борис испытал такое потрясение, словно ему заново пришлось пережить весь ужас той ночи. «Поговорить бы с кем-нибудь. Открыто, без утайки… Но разве хоть один порядочный человек захочет меня слушать? Может быть, только он, этот следователь…»

И Борис говорит. Сбивчиво, путанно говорит о себе, о своей жизни. Он всегда был прямо-таки влюблен в себя. Думал, нет никого на свете красивее, умнее, талантливее. Знал, что многого мог бы достигнуть трудом. Но когда это будет? Пройдут лучшие годы. Уйдет к другому Марго… Он должен удержать ее, удержать во что бы то ни стало! Он хочет с блеском пройти по жизни. Сейчас же. Немедленно. Как это сделать? Путь указал Анатолий. Сначала испугался, но потом решил — почему бы и нет? И что такое честность вообще? Понятие весьма относительное! Главное — не влипнуть. А вдруг? И тогда опускались руки, пересыхало во рту. Наверно, он трус. Жалкий, ничтожный трус!.. Бежать! Бежать из Москвы. От родных, от друзей, уверенно шагающих в будущее! А может быть лучше шагать с ними в ногу? Не ждать каждую минуту ареста? Не бояться?.. Но он с негодованием отбрасывал эту мысль, недостойную «свободного и гордого человека». А она все возвращалась и возвращалась. Развенчивала ореол «романтики». Теперь он понимает — какая тут к черту романтика! Одна гадость и грязь. Если б можно было вычеркнуть из жизни все, что с ним произошло после встречи с Зарубиным! Все, кроме знакомства с Марго. Но не вычеркнешь. Теперь уже не вычеркнешь…

«Что за каша в голове у этого мальчишки! — думает Дегтярев. — Немало придется повозиться, чтобы сделать из него человека. А можно сделать»

* * *
До самого вечера просидел Кирилл Дегтярев над обвинительным заключением. Писал и думал о людях, с которыми пришлось столкнуться. Кобра. Красавчик. Гога… Разные люди. Разные характеры. А переплелись они в один клубок. И покатился этот клубок по пути преступлений. Легко жить! Все брать и ничего не давать взамен. Вот их девиз. Общий для всех. И все-таки они разные люди.

Перед мысленным взором проходят обыски, допросы, очные ставки. Дегтяреву слышится жалкий голос Бориса Ракитина, когда его опознала Мария Кондратьевна Сергейчук:

— Пусть она скажет вам, гражданин следователь, как я с ней обращался! Пусть скажет. В чувство привел, воды дал…

— Полотенцем обмахивал, — угрюмо усмехнулся Зарубин. — Как боксера на ринге.

На очной ставке с девушками из сберкассы Зарубин не усмехался. В глазах его была лютая ненависть. Он ненавидел весь мир. Даже мать и брата. Особенно брата. Если б мог — убил бы его. Но теперь уже никого не сможет убить этот бандит, потерявший человеческий облик. У Кобры вырвано жало.

Зарубин так и не сознался в убийстве сержанта милиции. Что ж, это ему не поможет. Доказательства его вины очевидны, запутать судью и народных заседателей ему не удастся.

Дегтярев отодвинул обвинительное заключение. Подошел к окну. Август. Деревья еще в пышном зеленом уборе. По-летнему теплый вечер. По-летнему одеты юноши и девушки. Спорят, смеются, шутят. Не думают о темном преступном мирке, о язвах, доставшихся нам в наследство от прошлого. Зачем им думать об этом? Пусть живут радостно, счастливо. Пусть идут по жизни с гордо поднятой головой. Будет время, когда Кобры навсегда уползут из нашей жизни, перестанут тревожить людей. Он, Кирилл Дегтярев, один из многих, кто живет и трудится, чтобы приблизить это время. И помогают им тысячи советских людей.

На столе зазвонил телефон. Кирилл снял трубку.

— Нет, Рыжик, нет… Сегодня вернусь поздно. Спи спокойно, родная…

Спи спокойно, Рыжик. Спите спокойно, люди.

Эпилог

Как всегда на «Лебедином озере» театр был полон. В антракте Кирилл и Наташа вышли в фойе.

— В Одетту можно влюбиться. Правда, Кирилл?

— Мне нельзя! — рассмеялся Кирилл. — Я человек конченный… — Почувствовал чей-то взгляд. Обернулся. Марго узнал сразу, хотя она очень изменилась. — Здравствуйте, Маргарита Андреевна.

— Здравствуйте, — Марго скользнула взглядом по Наташе и поспешно отвернулась.

— Познакомьтесь — моя жена.

— Мы знакомы… То есть не знакомы, но я вас знаю. Вы работали у нас натурщицей. — Наташа застенчиво улыбнулась. — Вы, конечно, меня не помните. Ведь нас много, а вы одна.

Марго мучительно покраснела. «Нас много, а вы одна». Слова полоснули по сердцу. Нет, совсем не то думала эта девочка, жена Дегтярева. «Нас, студентов, много, а натурщица, да еще такая как вы, — одна». Вот что она хотела сказать, Марго это понимала. Но ведь мог быть и другой смысл в ее словах: «Нас, чистых, порядочных, честных, много, а таких, как ты, — низких, продажных…» Ах, Марго, Марго, не мучай ты себя, не надо!

— Я вас чем-то обидела? — тревожно спросила Наташа.

— Нет, нет! Я просто вспомнила… так, пустяки! — Марго посмотрела на Дегтярева. Удивительный человек! Познакомил с женой. Ее… Он-то лучше других знает ей цену. Значит, поверил, когда она после суда сказала, что вся эта муть позади.

— Можно вас на несколько слов?

— Да, конечно. Извини, Наташа.

Они отошли.

— Это нехорошо, что я увела вас сейчас. Но я не могла… Я должна была… Хотела поблагодарить.

— За что? — искренне удивился Кирилл. Но, проследив за взглядом Марго, понял.

Марго отвела взгляд от Наташи. Увидела, что он понял. Кивнула головой.

— Да. Это так много значит для меня. Познакомили с женой… Поверили. — Заторопилась, достала из сумочки письмо. — Когда будет время, прочтите. Мне хочется, чтобы вы и ему поверили… Борису. С прошлым он покончил! — Марго тряхнула коротко остриженными волосами, словно отметая прошлое. Свое и Бориса.

— Вам идет эта прическа, — неожиданно сказал Кирилл. — Вы стали еще красивее… Да, я вам верю. И рад, что «вся муть» у вас позади. Вы еще будете счастливы. Правда, Борису дали большой срок…

— Главное, Бориса не расстреляли, как Анатолия. Я так этого боялась. А срок… Я все равно буду его ждать!

— Надеюсь, вам не придется ждать слишком долго. Теперь многое зависит от него.

Прозвенел звонок.

— Прощайте, Кирилл Михайлович. Ни я, ни Борис никогда вас не забудем. Вы даже не представляете себе, как может измениться человек, когда в него верят… Прощайте!

— Почему — прощайте? До свиданья. А письмо я прочту сегодня же и верну вам.

Они уже сидели в зрительном зале, когда Наташа спросила:

— Откуда ты ее знаешь, Кирилл?

Ответ прозвучал странно:

— Я только сегодня узнал ее по-настоящему.

Наташа растерялась. Неужели Кирилл?.. Ну что за нелепая мысль! Здесь другое. Спросить? Нет, не надо. Он скажет сам. Скажи же, Кирилл! Скажи!

Кирилл сказал:

— Эту девушку любит Борис Ракитин. И она достойна любви. Сейчас я в этом окончательно убедился. — Тихонько, чтоб не сделать больно, сжал Наташину руку. — Как радостно, Рыжик, видеть, что люди возвращаются к жизни. И знать, что в этом есть частица твоего труда…






Оглавление

  • I
  • II
  • III
  • IV
  • V
  • Эпилог



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики