КулЛиб электронная библиотека 

Роман-катастрофа. Компиляция. Книги 1-19(романы 1-21) [Кормак Маккарти] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Нил Бастард Африканское бешенство

1

– Да вы только посмотрите, мистер Артем, что тут происходит! – Джамбо Курума притормаживает на развилке и удивленно пялится по сторонам.

Перевожу взгляд на обочину. У срезанной осколками пальмы – черный остов полицейского броневика. Прошитые пулями борта, обгоревшие колеса с лохмотьями резины, развороченная взрывом корма. Из водительского люка скрюченным манекеном свешиваются обугленные останки человека. Еще одно тело, чудовищно раздувшееся на жарком африканском солнце, лежит неподалеку.

Я знал этих ребят – они всегда проверяли наш фургон на выезде из города. Последний раз это случилось четырнадцать дней назад, когда мы с Джамбо отправлялись в джунгли, делать противотуберкулезные вакцинации в далеких деревнях. Полицейские выглядели опытными, осторожными и рассудительными парнями. Странно, что они позволили себя убить…

Спустя минут пять въезжаем на окраину Оранжвилля. Столицу, обычно нарядную и беспечную, теперь не узнать. Огромный придорожный рынок, всегда многолюдный в такое время, непривычно пустой: разбитые лотки, брошенные мопеды, перевернутые повозки. Между опустевших торговых рядов бродят собаки. Ролеты на дверях придорожных магазинчиков опущены, окна жилых домов до середины заложены мешками с песком, даже грузовички местных торговцев, стоящие тут круглые сутки, – и те куда-то исчезли. Побитая пулями штукатурка, бесчисленные россыпи стреляных гильз, копоть недавнего пожара на стенах… Снаружи отчетливо несет смрадом помоек, горелой резиной и еще чем-то сладким и тошнотворным.

И тут откуда-то слева громыхает так, что у меня закладывает уши. Джамбо рефлекторно жмет на тормоз, фургон в неуправляемом заносе несет на фонарный столб, однако водитель чудом выворачивает руль. Над соседним кварталом мгновенно вырастает зловещий дымный гриб, подкрашенный изнутри нежными ярко-розовыми прожилками. Гриб быстро разрастается, заслоняя собой полнеба. Фиксирую взглядом лицо Джамбо: водитель нашей миссии, обычно флегматичный и невозмутимый, буквально излучает биотоки нервозности и растерянности.

Наверное, я теперь выгляжу не лучше. Оно и неудивительно: две недели назад мы покидали совершенно другой Оранжвилль – беззаботный и дружелюбный, чуждый тревогам и страхам. Город, в котором даже незнакомые люди всегда улыбались друг другу. Город, в котором по ночам можно гулять даже по самым кошмарным трущобам и где самым страшным преступлением считается кража свиней…

Но что же могло произойти тут за те две недели, которые мы провели на вакцинациях в джунглях, безо всякой связи с внешним миром?

Накручиваю колесико магнитолы, пытаясь поймать какую-нибудь FM-станцию. Может, хоть это что-нибудь объяснит? Однако на привычных частотах – лишь низкое трансформаторное гудение и однообразные радиошумы. Нет даже надоедливой рекламы, которой местный эфир обычно забит под завязку.

Названиваю по мобильнику в нашу миссию, по всем известным мне номерам. Телефон отзывается пугающей тишиной. Может быть, в миссии отключены аппараты? Но гудки должны прозвучать в любом случае… Набираю номер Миленки Лазович, милой девочки из Белграда, процедурной медсестры в нашем госпитале. Результат тот же самый. Удивленно пялюсь на телефон – немой и мертвый, словно кусок дерева. Похоже, мобильной связи тут теперь просто нет.

Наш фургон катит по абсолютно пустынной улице. Всегда шумный Оранжвилль выглядит вымершим, будто город-призрак. Даже бродячие собаки – и те исчезли. На дороге разбросан какой-то бумажный мусор, в воздухе хаотично кружит пух разодранных перин, под колесами хрустят стекло и битый кирпич. Я уже не удивляюсь перевернутым машинам, раскуроченным банкоматам и сожженным дотла магазинчикам. Только вот трупы на обочинах заставляют инстинктивно отводить глаза.

Поворот, еще один поворот, длинный пустынный переулок, заставленный переполненными мусорными баками, небольшой сквер с фонтаном. И – главная столичная улица, Парадиз-авеню, откуда до нашей миссии всего лишь несколько кварталов.

Впереди – лежащий на боку автобус. Колеса еще вращаются; видимо, автобус перевернулся за какую-то минуту до нашего появления. В огромной масляной луже сверкает мозаичное крошево стекол, из металлического чрева доносятся пронзительные стенания. К автобусу бегут странные люди в армейских камуфляжах без знаков различия, с автоматами наперевес. Даже из кабины нашего фургона заметно, что они чем-то возбуждены.

Джамбо тут же сворачивает в ближайший переулок. Обычно нашу машину, с эмблемой Красного Креста и Полумесяца по борту, пропускают даже на самых загруженных перекрестках. Но уж если по Оранжвиллю, обычно милому и доброжелательному, бегают агрессивные вооруженные громилы, лучше не рисковать. Это береженого Бог бережет, а в такой ситуации разумнее поберечь себя самому.

Пока водитель подруливает к нашему офису, отстраиваю самые невероятные версии происходящего. Государственный переворот? Иностранная интервенция? Повальное помешательство?

А вот и наша миссия – высокое к здание колониальных времен, из красного кирпича, огороженное невысоким заборчиком с изящными металлическими решетками. Единственное место в Оранжвилле, где местному населению окажут посильную медицинскую помощь хоть днем, хоть ночью. Нас, медиков, в этой нищей африканской стране, с ее привычной антисанитарией и постоянными военными переворотами, любят и ценят. Мы никогда не запираем наши машины – угнать их не поднимется рука даже у местных воришек. А уж торговцы из ближайших кварталов приветствуют нас аж за десять шагов.

– Мистер Артем, смотрите! – в ужасе кричит Джамбо.

У ворот, прислонившись спиной к забору, сидит человек. Ладони прижаты к животу, лицо и шея густо перемазаны кровью, на лице – невыносимая мука. Это – Сальвадор Мартинес, очень продвинутый вирусолог из Аргентины, отличнейший парень и по совместительству – мой непосредственный начальник.

Выскакиваю из фургона и, едва подбежав к Сальвадору, понимаю, что ему уже не помочь. В животе несчастного – огромная рваная рана. Окровавленные пальцы судорожно удерживают вываливающиеся внутренности. Лицо искажено предсмертной гримасой, в глазах – нечеловеческая боль.

– Артем, спасайтесь… Миссия захвачена, – шепчет он едва слышно. – Все наши в «Хилтоне», срочно бегите туда…

– Сальвадор! Что ты говоришь?.. Кем захвачена?.. Что с тобой?..

– В городе настоящая война… тут все против всех… Скоро сам все узнаешь… – На губах Сальвадора пузырится кровавая пена.

– Что тут, черт возьми, происходит?!.. – почти кричу я.

– Все кончено… Все в этой стране – смертники…

И тут со стороны госпиталя, примыкающего к нашей миссии, гулко ударяет пулемет. Пронзительно визжит рикошет, мелко вибрирует ствол пальмы, и кузов нашего фургона отзывается мягким металлическим чмоканьем. Ощущаю мгновенный прилив адреналина, однако испугаться по-настоящему не успеваю, так как боковым зрением засекаю армейский джип, набитый вооруженными людьми. Джип уже разворачивается от офиса в нашу сторону, и если мы не успеем уйти…

Бросаю последний взгляд на несчастного Сальвадора, рву дверку кабины и плюхаюсь на сиденье.

– Джамбо!.. Газуй!.. В «Хилтон»!.. Да быстрее же, быстрей!..

Курума не заставляет себя просить дважды.

Последнее, что я успеваю рассмотреть в зеркальце заднего вида, – занимающийся пожар над зданием госпиталя.

2

Вечер. Ресторан на последнем этаже «Хилтона» – единственного международного отеля в этой стране. Интимная полутьма, ненавязчивая музыка, шорох хрустальных струй декоративного фонтанчика, услужливый бармен за полукруглой стойкой.

Тридцатиэтажный «Хилтон» расположен в так называемом Посольском районе, где живут в основном иностранцы: дипломаты, менеджеры, инженеры, миссионеры, представители трансконтинентальных компаний и преподаватели университета, единственного в радиусе тысячи километров. «Хилтон», со всеми своими казино, концертными залами, ресторанами, бассейнами и спа-салонами, – своеобразное гетто для белых людей. Или оазис цивилизованности – как кому нравится. Совершенно невероятное для этой страны место, всегда полное света, европейской музыки и восхитительных ароматов. Отель почему-то напоминает мне огромный океанский лайнер для миллионеров, прибитый штормами к нищему африканскому берегу, но так и не брошенный вышколенным экипажем и шикарными пассажирами.

Посольский район огорожен по периметру высоченной бетонной стеной с концлагерного вида вышками и охраняется специальным подразделением полиции. Попасть сюда можно лишь по специальным электронным пропускам, которые в нашей миссии есть абсолютно у всех, включая водителей и охранников из местных. Вооруженные громилы сюда еще не добрались. А если и сунутся, то им тут придется несладко.

Даже не хочу вспоминать, как мы с Джамбо бежали в «Хилтон». Было все: погоня по приморскому парку, беспорядочная стрельба по фургончику, пробитое колесо, протараненный шлагбаум на железнодорожном переезде за несколько секунд до появления товарного поезда. Мы уже не обращали внимания ни на трупы на тротуарах, ни на сожженные автомобили, ни на закопченные стены в многослойных кровавых пятнах. Нам просто очень хотелось выжить. В свое спасение мы поверили лишь после того, как оказались за надежным бетоном стены, под охраной вышек с пулеметчиками.

Невидимый акселератор до сих пор выбрасывает адреналин в организм. Однако мысли мои последовательны, мозг ясен, и этот мозг настойчиво подсказывает – успокойся, все закончилось… по крайней мере, сегодня!

И вот теперь я сижу у огромного окна, за которым открывается величественная панорама вечерней столицы. Малиновый диск роскошного африканского солнца лениво опускается в воды залива, золотит кроны прибрежных пальм, дробится в белопенных водах океанского прибоя. И, кажется, ничто не свидетельствует о жуткой эпидемии безумия, захлестнувшей город. Все так же нарядны стеклянно-бетонные офисы Сити, все так же возносится в небо остроконечный шпиль старинного кафедрального собора на главной площади города, и жаркий экваториальный ветер привычно полощет разноцветные вымпелы на набережной…

Неожиданно огромное здание «Хилтона» мягко и тяжело вздрагивает. Над фортом береговой охраны, в каком-то километре отсюда, мгновенно вырастает огромный огненный штопор, хищно вкручивающийся в вечернее небо, и это картинка начисто разбивает ощущение хрупкого рая…

Наверное, взорвались артиллерийские склады, не иначе.

– Артем? Ну, рад тебя видеть живым! – Ко мне за столик подсаживается Жозе Пинту – глава нашей миссии.

Жозе начитан, умен, рассудителен, в меру циничен и, как все португальцы, очень экспрессивен. В «Красном Кресте» он уже лет двадцать, успел проработать в дюжине стран, от Колумбии до Бангладеш. Несмотря на свой высокий начальственный статус, Жозе держится с нами очень демократично. Впрочем, у нас, где семнадцать врачей представляют семнадцать разных государств, по-другому и нельзя.

– Наверное, это единственная радость сегодня – остаться в живых, – глупо улыбаюсь я в ответ, все-таки недавние события явно выработали во мне излишний адреналин.

– Не так уже и мало… если учесть, что тут происходит. – Жозе устало садится напротив меня.

– А что тут вообще происходит? Кто убил Сальвадора? Кто и зачем поджег нашу миссию? Кто преследовал нас по всему городу? Кто вообще все эти сумасшедшие с автоматами? – выстреливаю очередью вопросов. – Ведь еще две недели назад…

– Артем, случилось то, чего никто не ожидал, – понуро перебивает меня Жозе. – Страну накрыл вирус Эбола. Хочу ошибаться, но все это очень похоже на пандемию.

Услышанное буквально придавливает меня бетонной плитой.

– Как пандемия? Почему пандемия? Откуда ей тут взяться? – переспрашиваю растерянно, лихорадочно вспоминая все, что мне известно о вирусах вида Ebolavirus, входящих в так называемое семейство филовирусов. – Инкубационный период Эболы – от двух до трех недель, при первых же симптомах человека немедленно изолируют в одиночную палату… И симптомы Эболы знают все, скрыть их попросту невозможно. Ведь во всем мире до сих пор не зафиксировано не единого случая одновременного и массового заражения!

– Когда-нибудь это должно было произойти, – философски изрекает Жозе. – Именно одновременно и массово.

– Массово – это как?

– По самым скромным и предварительным оценкам – около восьми-десяти процентов от всего Оранжвилля. Но и эти данные, подчеркиваю, явно занижены. Половина населения успела бежать в деревни или в соседние страны, пока карантин не объявили. Но все, кто остался – обречены.

– Но во всех учебниках по вирусологии пишут, что…

– Забудь, Артем. Забудь все, чему тебя учили. Забудь обо всех справочниках, пособиях и монографиях. Забудь обо всех лекциях, которые ты слушал в университете, и обо всех научных конференциях, в которых ты когда-нибудь участвовал. Мы имеем дело с почти неизвестным науке подтипом, может, даже и с коронавирусом.

Несколько минут сижу, оглушенный услышанным, словно падением на голову кирпича. Пинту не торопится с пояснениями – он-то понимает, что мне надо некоторое время, чтобы усвоить полученную информацию.

– Как это началось? – спрашиваю, хотя по большому счету уже и неважно «как», ведь что-либо изменить мы не в силах…

– В тот самый день, когда вы с Джамбо уехали на вакцинации, в наш госпиталь поступил пациент: торговец мясом с приморского рынка, – печальным голосом поясняет Жозе. – Спокойный, улыбчивый и очень доброжелательный парень. Клиническая картина: боль в височных долях, повышенная температура, увеличенные лимфоузлы. То есть ни диареи, ни кровотечения из глаз, ни отслаивания кожи, как при Заирском или Суданском подтипах Эболы. Торговец утверждал, что у него подобное периодически случалось, началось неделю назад. Пробили анализы по всем возможным параметрам, как и положено, и по классической Эболе в том числе, – чисто. Дней пять этот парень полежал в нашем госпитале, ничего подозрительного за ним не замечено – разве что стал очень агрессивным, несколько раз беспричинно подрался с соседями по палате. Затем головная боль и температура исчезли, и он выписался. Я на всякий случай отправил его анализы в Цюрих, там у нас самая продвинутая лаборатория. На следующий день сообщают, что большое подозрение на модифицированный вирус Эбола так называемого подтипа «Е» – встречался лет десять назад в Танзании, в одной из отдаленных деревень. Тогда вспышка погасла сама собой… потому что деревня полностью вымерла. Все до единого. Мы – к тому инфицированному торговцу, а на месте его дома – тлеющие головешки.

– То есть? Его дом сожгли соседи, как в Средние века поджигали дома больных проказой? Что-то не слишком похоже на местных…

– Нет, Артем, не соседи. Он, оказывается, сам поджег свой собственный дом, вместе с женой и детьми, пока те спали. А сегодня появился в миссии – и безо всяких причин бросился с мачете на Сальвадоре, который его лечил. Наверное, сейчас громит магазины и убивает людей.

– Что ты такое говоришь?.. – Я воспринимаю слова Жозе как неудачную шутку. – Но зачем? И какова тут связь с этой модифицированной Эболой?

– Самая что ни на есть прямая. Инкубационный период этого типа вируса, если верить нашей лаборатории в Цюрихе, – от пятнадцати и до ста дней. За это время вирус буквально выгрызает не только иммунную систему, но и человеческие мозги, незаметно меняя психотип людей. Сперва немного повышается температура и воспаляются лимфоузлы, затем все приходит в норму… через три-четыре дня инфицированные ощущают в себе небывалый прилив сил, словно организм раскрывает ранее скрытые возможности. Затем начинает проявляться немотивированная агрессивность. А потом все низменные чувства и первобытные рефлексы буквально выплескиваются наружу, и человек уже не в состоянии себя контролировать. Около месяца инфицированные чувствуют себя эдаким суперменами, готовыми на любые подвиги. Затем – обычная для Эболы клиническая картина: отслаивание кожи, кровь из глаз, диарея, высокая температура и мучительная смерть. А передается инфекция обыкновенным воздушно-капельным путем, как банальный грипп.

– То есть все эти вооруженные люди на улицах…

– …или уже инфицированные, или те, кто решил под шумок пограбить, или те, кто еще здоров, но уже не верит в свое спасение, – вздыхает Жозе. – В Оранжвилле массовые погромы начались с городской тюрьмы. Когда охранники узнали, что у нескольких заключенных подозрение на неизвестный подтип Эболы, они немедленно разбежались. Уголовники каким-то образом сумели выбраться из камер, разграбили оружейную комнату, переоделись в униформу охранников и бросились громить городские кварталы.

Слова Жозе звучат слишком уж неправдоподобно, чтобы поверить в них сразу. Как могло случиться, что в Оранжвилле оказалось несколько очагов заражения? Почему инфекция распространяется столь стремительно? И почему столько людей сразу же поверили в собственную обреченность?

– Но откуда такая уверенность, что все заключенные инфицированы Эболой? – растерянно спрашиваю я. – Ну, один или пять… Пусть даже пятьдесят человек. Но не целые толпы!..

– Артем, ты же наверняка помнишь тот известный эксперимент с обезьянами. Две клетки в разных концах лаборатории, причем каждая завешена светонепроницаемой занавеской. В одной – инфицированные Эболой, в другой здоровые, а спустя относительно короткое время заболевают животные и в первой, и во второй клетках. Как такое возможно? А как заражаются гриппом? Банальным воздушно-капельным… С человеком куда хуже, чем с приматами, – у него есть воображение. И если он ощущает себя обреченным на быструю смерть, пусть даже пока и здоров… в нем всегда или почти всегда срабатывает синдром «пира во время чумы»: мол, все равно неминуемо заражусь и умру, если уже не заразился, так почему бы перед смертью не пожить в свое удовольствие? Почему бы не расквитаться с давними обидчиками, не разграбить их имущество, не дать волю низменным инстинктам? Ощущение глобального Конца света, помноженное на желание безнаказанно наверстать упущенное в почти завершенной жизни, способно превратить в толпу законченных негодяев даже самых добрых и милых людей. Тем более что мы с тобой не в Цюрихе, а в Экваториальной Африке. А культура и цивилизация тут – всего лишь легкая амальгама на толстом слое первобытного дикарства.

– Ну а власти, они куда смотрят? – перебиваю я с напором. – Пусть бы запросили помощи у Совбеза ООН, у международных организаций, подняли бы на ноги полицию, армию – я не знаю, еще кого…

– Хм… Власти, – скептически протягивает Жозе. – В этой стране только за последние десять лет сменилось четыре режима. И каждый новый президент первым делом оформлял гражданство Великобритании или Канады сначала себе, а затем всем своим многочисленным родственникам. И все свои сбережения они хранят только в тамошних банках, это тоже ни для кого не секрет. Как только запахнет «жареным» – крупным стихийным бедствием, военным переворотом или серьезной эпидемией, – чемодан-самолет-Лондон. Поэтому армия и полиция здесь развращены до крайности и чувствуют себя отдельными кланами наемников, эдаким «орденом меченосцев». Кто больше заплатит – тому и будут служить. Если желающих платить не найдется – будут с радостью грабить население, чтобы возместить упущенную выгоду. – Жозе обреченно машет рукой и потягивает из стакана золотистый напиток.

Позади нас раздаются приветственные возгласы, и сразу же возникает слитный гул голосов множества знакомых между собой людей.

Невольно оборачиваюсь. У стойки – местный министр юстиции в европейском костюме и министр внутренних дел в белоснежном парадном мундире, со всеми регалиями. Внешне оба министра напоминают мне портовых докеров, разбогатевших на грабеже корабельных грузов. Чуть поодаль – толстый мужчина с обрюзгшей физиономией, заместитель министра внутренних дел по медицинским вопросам, с которым приходилось несколько раз пересекаться. Кажется, зовут его Гудвил Нджоя… А еще – адъютанты, порученцы, посыльные и прочие холуи. Министры с камарильей по-хозяйски рассаживаются за стол, делают заказ подоспевшему официанту. Вид у них совершенно беспечный – словно в Оранжвилле всего лишь легкая эпидемия гриппа.

Собственно, волноваться им действительно не о чем. У каждого – до чертиков недвижимости за рубежом, номерные счета в банках, доли в прибыльных бизнесах… Почти уверен, что вся эта шушера обязательно организует за границей какой-нибудь благотворительный фонд борьбы с Эболой, где и осядут деньги добрых и наивных европейских меценатов…

– А ты говоришь – власти, – хмыкает Пинту. – Успели-таки в «Хилтон» добраться, их счастье. Через пару часов их заберет вертолет с крыши отеля. С чемоданами денег и золотых слитков.

– Хорошо, с властями и всем остальным понятно. Но зачем же тогда было поджигать и громить нашу миссию? Почему нас никто даже не попытался защитить?! Ведь мы могли бы быть еще полезны! – спрашиваю я, и по лицу собеседника понимаю, насколько глупо прозвучал мой вопрос.

– Артем, тут уже никто и никому не будет полезным, понимаешь? Это у нас, европейцев, война – одна из форм ведения бизнеса, где, как правило, выигрывают не первобытные инстинкты, а количество денег, которые противоборствующие стороны вкладывают в битвы, в пропаганду и в подкуп врагов. А мы с тобой, не забывай, в Экваториальной Африке, где теперь все против всех, притом все воюющие стороны прекрасно понимают, что они смертники. А потенциальные смертники, да будет тебе известно, могут помочь друг другу лишь в одном случае – если один из них умирает раньше других, оставляя остальным запасы воды, продовольствия, оружия и боеприпасов. Так что поджог нашей миссии – обычные выходки насекомых из отряда кровососущих. Тут уж не до моцартовского изящества…

За окном – густая чернильная ночь. Куда-то исчезла разноцветная реклама в Сити, даже привычных огней на набережной и в порту не видать, лишь кое-где липкую черноту прокалывают едва мерцающие гирлянды электрических светлячков. Экваториальные звезды – и те светят теперь много ярче. Видимо, городская станция работает на последнем издыхании.

– И что же теперь будет с городом? – спрашиваю у Жозе, хотя и сам я, как вирусолог, уже примерно представляю, что именно.

– Оранжвилль обречен. Как, наверное, и почти все, кто живет в этой несчастной стране. С сегодняшнего дня все международное авиасообщение со столицей остановлено на неопределенное время. Как я и говорил, президент и все его приближенные бежали последним авиарейсом, так что власти тут не осталось никакой. Морское сообщение также остановлено, экипажи всех судов, вышедших из порта за последние дни, пачками направляются в карантин. Правительства соседних стран распорядились наглухо закрыть свои границы. В случае малейшей попытки нарушения солдаты получили приказ стрелять на поражение. Выживут, наверное, лишь некоторые поселяне из далеких деревень в джунглях, никак не связанных с внешним миром. С них и начнется новая история страны… когда большая часть ее вымрет. А случится это довольно скоро – максимум через полтора или два месяца.

– А пока – апокалипсис в отдельно взятом районе? – резюмирую с кислой физиономией.

– Вот именно.

– А как же все мы?

– Обещают эвакуировать вертолетами, всех по очереди. С крыши «Хилтона» на борт санитарного судна «Либерти», оно уже в территориальных водах, завтра утром будет в заливе. Эвакуации подлежит все население Посольского района, включая местных и вообще тех немногочисленных счастливчиков, кто сумел сюда добраться. Сперва в карантин… И – в Европу. Все наши уже тут, в отеле. То есть почти все.

– Не считая несчастного Сальвадора?

– Извини, но я должен был сказать тебе об этом с самого начала, – отводит глаза Жозе. – Твоей Миленки в отеле нет. В последний раз ее видели в миссии сегодня утром, помогала больным спускаться на первый этаж – лифты уже не работали. В полицейском бронетранспортере, который доставил нас сюда, ее уже не было. Мне очень жаль, Артем, но во время бегства из госпиталя нам всем было не до пересчета людей…

…В эту страшную ночь я долго не могу заснуть. Ворочаюсь на кровати, сбиваю простыни, несколько раз выхожу на балкон. Яркие огни фонарей у входа в гостиницу, тихие аллейки, сонный шелест пальм…

Удивительно, но «Хилтон» по-прежнему живет, словно ничего и не случилось. У подъезда поблескивают роскошные лимузины, из ресторана доносятся звуки джаза, и швейцар в красной сюртучной ливрее, с золотыми шнурками аксельбантов, африканским истуканом застыл у входа.

Все это неуловимо напоминает последние часы «Титаника» с его вышколенным корабельным оркестром, игравшим регтаймы до самого момента крушения.

Неужели и «Хилтон» постигнет такая же участь?

А перед глазами все время стоит Миленка: гладкая прическа в пучок, милое скуластое личико, огромные карие глаза за стеклами тонких очков… Неужели и ты обречена вместе со всеми?..

3

Рассвет в Оранжвилле всегда наступает внезапно. В серой зыбкости раннего утра проявляется одинокий луч восходящего солнца, и океан мгновенно вспыхивает пастельными розовыми красками. Незаметно слетает ночная тьма, солнце поднимается победно и нагло, и уже спустя несколько минут огромный город сияет, словно на туристической открытке. Ослепительная белизна старинных колониальных домов на набережной оттеняется благородной зеленью пальм, пенная линия прибоя ритмично вгрызается в желтый песок берега, в туманной утренней дымке нечетко просвечивается далекий лиловый мыс.

Я никогда прежде не наблюдал рассвет с крыши «Хилтона». Сегодня делаю это в первый и, судя по всему, последний раз в жизни.

На крыше всего лишь несколько десятков людей: ведь паника на крыше высотного дома – самое последнее дело. Остальные дисциплинированно ожидают своей очереди в огромном вестибюле перед баром на последнем этаже отеля. Очередь уже сформирована, порядок поддерживают волонтеры. Эвакуацией ведает комендант Посольского района, бывший полковник морской пехоты, из местных. Он и распорядился, чтобы первыми эвакуировались женщины, дети и больные, а уж затем – все остальные. Меня, молодого и крепкого парня, попросили помогать при посадке в вертолет. Еще четверо полицейских, неподвижных, словно валуны, с ничего не выражающими лицами, застыли неподалеку от вертолетной площадки на крыше, и под их пиджаками явственно угадываются кобуры с пистолетами.

Атмосфера на крыше тревожная. Матери с серыми лицами прижимают к себе спящих младенцев. Старик в инвалидном кресле щурит слезящиеся глаза. Молодой отец успокаивает плачущую дочь. Брать с собой разрешено лишь личные вещи, не более одного места на человека, но почти у всех собравшихся – огромные сумки и неподъемные чемоданы. В вертолет с таким багажом вряд ли возьмут из-за перегруза – ведь оставленный на крыше чемодан может спасти чью-то жизнь.

Санитарное судно «Либерти» уже в акватории залива. И хотя его можно рассмотреть и невооруженным взглядом, навожу на бухту бинокль, позаимствованный у Жозе. Обычный грузопассажирский корабль, каких в местный порт заходят десятки, только ослепительно-белого цвета и с огромным красным крестом по борту. На корме – вертолетная площадка, высокая платформа с вертушкой-транспортником. Сквозь мощную оптику различаю даже силуэты вертолетной обслуги – заканчивают последние приготовления к вылету. А вот и экипаж… Лету до «Хилтона» – максимум минут пятнадцать. Вертолет, судя по всему, может принять на борт не более тридцати пассажиров. Нас тут триста пятьдесят человек иностранцев, да еще полторы сотни местных. Так что эвакуация, судя по всему, затянется надолго.

Направляю бинокль в сторону набережной: ни единого человека. Окна домов и магазинов до сих пор наглухо закрыты ролетами и ставнями. Некоторые окна и вовсе заложены мешками с песком. Нет людей ни на улицах Сити, ни на Парадиз-авеню, ни у круглосуточных супермаркетов, ни даже на центральном рынке. Лишь в порту, рядом с товарными терминалами, можно рассмотреть какие-то силуэты, но кто эти люди – сказать сложно.

Я не знаю, что теперь происходит в городе. Быть может, все эти обезумевшие людишки, насытившись кровью, еще спят. А может, в домах с закрытыми окнами уже вовсю грабят, убивают и насилуют. Или же погромщики готовятся к штурму Посольского района: ведь тут наверняка будет чем поживиться!

Неожиданно на площади у кафедрального собора определяется странное движение. Навожу бинокль туда. Из боковой улицы медленно вытягивается колонна военной техники: тентованные грузовики с гаубицами на прицепах, бронетранспортеры, несколько танков в фасетчатой броне. Неужели в город и впрямь входят правительственные войска из провинций, чтобы навести тут порядок?! Если это действительно так – законность в Оранжвилле, наверное, будет восстановлена через несколько недель. Только бы военные не заразились Эболой.

Впрочем, наведение порядка военными вовсе не означает, что всем нам следует оставаться в Посольском квартале. Гражданские войны всегда очень упорны, а тут, в Экваториальной Африке, еще и непредсказуемы.

Тем временем с «Либерти» поднимается винтокрылая машина и на небольшой высоте идет к нашему отелю. На крыше – вздох облегчения: ведь другого способа бежать из Оранжвилля, превратившегося с настоящий ад, теперь просто не существует.

Вертолет, ровно рокоча двигателем, приближается к набережной, после чего резко набирает высоту – так, чтобы не задеть высокие кроны приморского парка. Яркое африканское солнце дробится во вращающихся лопастях. Винты уверенно врубаются в небесный аквамарин. Вот он уже совсем близко – огромная металлическая коробка с изящным стрекозиным хвостом. Даже без бинокля можно разобрать изображение огромного красного креста на белом брюхе. Мягкий металлический стрекот все отчетливее. Люди на крыше, словно по команде, задирают головы в небо и наконец-то улыбаются – наверное, впервые за это утро. Кто-то уже передвигает чемоданы, кто-то нетерпеливо забрасывает за спину рюкзак, кто-то показывает на вертушку своему ребенку. Еще минута – и вертолет сядет на аккуратную бетонную подушку в центре крыши, с нарисованным на ней красно-синим кругом. Осматриваю толпу, прикидывая, кого следует пропускать первым и как формировать очередь…

И тут откуда-то из-под крон приморского парка звучит негромкий, но отчетливый хлопок, напоминающий сконцентрированное в секунду шипение бенгальского огня. Стремительный дымный шлейф перечеркивает бездонную синеву неба. Под брюхом вертолета гигантским оранжевым цветком раскрывается огненная вспышка. Винтокрылая машина тут же заваливается набок и падает прямо на черепичные крыши вилл Посольского квартала. Мгновение – и снизу гремит такой мощный взрыв, что у меня тотчас закладывает уши.

Я даже не успеваю осознать, что же произошло, – как и все, кто теперь рядом со мною на крыше «Хилтона»…

– Переносная зенитная ракета «земля – воздух», – слышу за спиной голос Жозе.

Оборачиваюсь. Босс нашей миссии внешне спокоен, и лишь его смуглое лицо покрывается алыми пятнами.

– Что?.. Что?.. – кричу ему прямо в ухо.

– Я видел такое в Афганистане шесть лет назад, – вздыхает португалец. – Тогда талибы тоже сбили наш санитарный вертолет. Видимо, на сторону погромщиков перешли и армейские части.

– Хочешь сказать, что военные массово заразились вирусом Эболы и теперь латентный период у всех завершился и проявились симптомы?

– Скорее всего, – печально вздыхает Пинту. – Ведь местные казармы – рай для распространения любых эпидемий. Люди живут скученно, вместе едят, пьют, моются. Домой их почти не выпускают – ведь большинство солдат из дальних деревень, куда три-четыре дня езды.

– Но военные медики…

– Какие там еще медики, Артем! Тут на роту в лучшем случае один фельдшер-капрал, закончивший трехмесячные курсы, да и то за взятку от родственников из деревни. И вряд ли такой фельдшер обратит внимание на жалобы какого-нибудь бедолаги. А спустя несколько недель недомогания и жалобы среди солдат наверняка входят в систему, но это тоже можно списать на перегрев или кишечную палочку. Потом этот же бедолага и застрелит того фельдшера в приступе агрессии. А может, и не фельдшера, а другого бедолагу или несколько бедолаг. Это уже детали, но общий механизм приблизительно такой. Скорость распространения вируса такова, что не оставляет надежд на лучшее. А когда часть солдат явно слетает с катушек и бросается крушить все подряд – остальные понимают, что нет смысла сидеть и ждать, пока тебя убьют свои же. Вот и начинают массово изображать из себя обезумевших и больных. Тем более что все они рано или поздно заразятся, обезумеют и умрут…

…Спустя минут десять мы с Жозе сидим в диспетчерской «Хилтона», налаживая радиосвязь с санитарным судном. Капитан «Либерти» категоричен: уж если в Оранжвилле сбивают даже вертолеты «Красного Креста», он не может больше задерживаться в акватории порта ни на минуту, не может рисковать экипажем и кораблем. Не ровен час, по санитарному судну засадят из крупнокалиберных береговых батарей…

– У вас есть гарантии, что среди солдат нет инфицированных Эболой? – спрашивает капитан и тут же продолжает: – Конечно же, нет. А раз так, мы не можем рисковать ни минуты.

– Значит, все мы обречены? – жестко прерывает его Жозе. – Получается, что вы от нас отказываетесь? Бросаете на произвол судьбы?

– Ждите, мы обязательно с вами свяжемся, – звучит типичная фраза безразличия и нежелания решать проблему.

– Сколько же нам ждать?

– Не знаю. На сегодняшний день помочь вам не можем. Наше руководство что-нибудь придумает, и мы обязательно выйдем на связь с вами…

Ничего они не придумают. А если и придумают – то не раньше, чем наш Посольский квартал будет взят штурмом, разграблен, изнасилован и сожжен. Равно как и весь этот несчастный город.

Спустя полчаса санитарное судно снимается с якоря и, дав положенные при выходе из порта три гудка, уходит в открытый океан. Люди, собравшиеся для эвакуации, наконец, начинают понимать свою обреченность. Ползучая истерика со скоростью пожара в джунглях распространяется с крыши на вестибюль перед баром, с вестибюля – на все здание отеля, с отеля – на весь Посольский квартал. И уже спустя несколько минут над крышей «Хилтона» звучит душераздирающий вой, причем психоз немедленно охватывает почти всех присутствующих. Этому коллективному безумию невозможно противостоять – оно пронизывает, словно мощный электрический разряд, и спустя несколько минут неожиданно замечаешь, что истошно кричишь вместе со всеми и гримасничаешь, словно обезумевшая обезьяна. В таком состоянии человек может сотворить что угодно: броситься вниз головой с крыши отеля, вцепиться в глотку лучшему другу, схватить за ноги младенца и стукнуть его головой об угол…

Беру себя в руки и, заткнув уши, возвращаюсь в свой номер. Лифты в «Хилтоне» еще работают: ведь в Посольском районе – автономная электростанция, не замкнутая на энергосистему Оранжвилля. Прямо в одежде укладываюсь на кровать и накрываю голову подушкой…

Неужели и впрямь все кончено?

4

Безвыходных ситуаций не бывает. Если дорога перекрыта глухой стеной – ищи ближайший объезд. Если объезда нет – пробей стену киркой. Если нет кирки – выкуй ее сам из подручных материалов. На всякий яд всегда можно отыскать противоядие – надо лишь умение и желание искать. Именно этому научили меня в Первом медицинском мои профессора. Каждый, пусть даже самый зловещий вирус уязвим: надо лишь отыскать его слабое место…

…Вот уже целый час я стою на балконе, пытаясь проанализировать ситуацию. А ситуация предельно хреновая.

На помощь извне рассчитывать не стоит – это раз. Для всего остального мира, включая наш офис в Цюрихе, мы теперь почти инфицированные и потому списанные со счетов – это два. Самостоятельно изобрести вакцину против неизвестного науке подтипа Эболы нереально – это три. Для этого нужны десятки разноплановых специалистов и специализированный НИИ с дорогостоящей аппаратурой. Это вообще научное открытие на Нобелевскую премию. Но что мешает мне хотя бы выяснить, что это за странный подтип «Е»? Тем более, со слов Жозе, вспышка этого подтипа была зафиксирована лет десять назад где-то в Танзании…

А раз нечто подобное уже происходило – культура этого вируса наверняка сберегается в одной из коллекции штаммов, ведь возбудители абсолютно всех эпидемий у вирусологов принято сохранять, чтобы «знать врага в лицо». В мире лишь две полные коллекции вирусов: одна где-то в Соединенных Штатах, и одна у нас, под Новосибирском, где в закрытом научно-исследовательском институте изобретают вакцины от всех имеющихся в мире зараз. И в этом НИИ работает мой старинный приятель, Миша Алтуфьев, с которым мы жили в студенческой общаге в одной комнате. Тихий, интеллигентный очкарик, ироничный интроверт с аналитическим складом ума и знанием девяти языков. Без пяти минут доктор наук, старший научный сотрудник, со всеми вытекающими допусками.

Но главное достоинство Алтуфьева не в том, что он полиглот и ученое светило. Миша действительно Ученый с большой буквы. В отличие от многих, он всегда задается вопросами «почему?», «зачем?» и «как?». И всегда способен поставить эти вопросы в должной последовательности…

Последний раз мы общались как раз перед Новым годом, по скайпу – я поздравлял старого друга с наступающими праздниками. Интернет в отеле все еще есть, как и электричество. Так кто же мешает мне получить консультацию у него?

Мне везет: Алтуфьев как раз перед «компом». Отсюда, из номера «Хилтона», странно наблюдать на экране компьютера человека в толстом вязаном свитере, на фоне полузаиндевевшего окна с заснеженными елями.

После положенных «как дела?» сразу перехожу к делу. Конечно же, Миша в курсе подтипа «Е». Более того – он уже более или менее в курсе того, что происходит в Оранжвилле. Сведения у него, правда, отрывочные – масштабов катастрофы не может представить даже он, а информации взять неоткуда.

Мы беседуем минут сорок. Сперва Миша пессимистичен: мол, сделать ничего нельзя, ситуация совершенно беспросветная, все обречены, так что попробуйте выбраться оттуда хоть чучелом, хоть тушкой. Затем, однако, дает мне пусть микроскопическую, но все-таки надежду…

– У нас есть некоторые наработки по Эболе, как раз по подтипу «Е», – произносит он серьезно.

– Неужели вы уже изобрели вакцину?!.. – почти кричу я в монитор. – Этот подтип «Е» можно хотя бы остановить?!..

– Не совсем… Я же тебе говорю: есть наработки, довольно перспективные, но пока, как ты сам понимаешь, экспериментальные. Нужны доклинические испытания, затем доработки, затем клинические испытания, затем новые доработки, потому что наверняка обнаружатся противопоказания, затем вновь клинические испытания, дозировка по возрасту и весу, затем многочисленные бюрократические и юридические утверждения в десятке инстанций, затем клинические испытания на добровольцах, новые доработки… Причем нет никакой гарантии, что мы сейчас на правильном пути. Одно слабое звено во всей конструкции нашей вакцины способно свести на нет все наши усилия. Да что я тебе, Артем, рассказываю – ты ведь и сам все это знаешь!

– Знаю, Миша, знаю. А вот скажи… – закусываю я губу, потому что вопрос, который сейчас прозвучит, для профессионального вирусолога просто нелеп. – А вот скажи, Миша, что надо для того, чтобы изготовить эту вакцину… ну, скажем так, в полукустарных условиях?

– То есть «на коленке»?

– Ну, не совсем. В небольшой лаборатории со средним набором оборудования и при минимуме необходимых материалов.

Алтуфьев удивленно смотрит на меня с монитора, словно я предлагаю изготовить аспирин из толченых ракушек.

– Артем, ты что, совсем сошел с ума?! Конечно, не изготовить. Нужны определенные биотехнологии. Нужны специалисты самых разных профилей. Огромные средства, слаженная команда, компетентное руководство. Масса составляющих, от банальных химреактивов до сложных вирусных белков. Хорошая лаборатория для начала…

Небольшая, но неплохо оборудованная лаборатория у нас в миссии была: покойный Сальвадор любовно отстроил ее собственными руками в полуподвале госпиталя. Он даже установил на крыше мощные солнечные батареи и замаскировал их от потенциальных воришек.

Как знать, может быть, погромщики пощадили лабораторию и не заметили солнечных батарей?!..

– Миша, все это понятно. Но если ты мне дашь поэтапную технологию производства – я смогу хоть попробовать?..

– Ты сумасшедший, – устало вздыхает Алтуфьев.

– Конечно, сумасшедший! – с готовностью соглашаюсь и тут же выстреливаю очередью синонимов: – Псих, идиот, ненормальный… Вот и не надо мешать мне в моем безумии. Так поможешь?..

– Сейчас скину тебе на почту вводную и необходимый лабораторный минимум, – через паузу соглашается он. – Только давай договоримся сразу: за последствия я не ручаюсь…

…Спустя полчаса мы с Жозе Пинту стоим на балконе его номера. Настроение у нашего босса мрачное. Он сосредоточенно смотрит куда-то вдаль: губы плотно сжаты, брови сдвинуты к переносице. Однако и он не оставляет надежды спастись.

– Можно попытаться с боем пробиться в порт, захватить какое-нибудь судно и уйти в открытое море, – задумчиво прикидывает Жозе. – Или пробиться в яхт-клуб, где у пирса наверняка осталось несколько моторных яхт и катеров на подводных крыльях. Однако оружия в «Хилтоне» – восемнадцать ручных пулеметов на вышках, два десятка пистолетов охранников да несколько помповых ружей. Да и с боеприпасами явно не густо. Уж если Эбола поразила и армию…

– Нас тут почти полтысячи человек, половина из которых – старики, женщины и дети, – напоминаю очевидное. – Пробиться в таком составе нереально. Нас всех сразу же перебьют, после того как мы высунемся за забор.

– У тебя есть другие предложения?

Набираю в легкие воздуха, словно пловец перед глубоким погружением в воду, и произношу:

– Да, Жозе. У меня есть одно предложение. Вот послушай…

5

Авантюристом я слыл еще в студенческие годы. Причем очень удачливым. Мог на спор поехать из Москвы во Владивосток, без копейки денег в кармане, и вернуться обратно к оговоренному пари сроку. Безнаказанно лазил ночью по водосточной трубе в спальню к любимой девушке, когда ее «старики» в это время бодрствовали в соседней комнате. Мог хладнокровно потрошить в прозекторской покойников с подозрением на холеру.

Именно авантюрность характера, а также тяга к путешествиям, переменам мест и вообще к экзотике и привела меня в миссию «Красного Креста» в Оранжвилле…

Не могу сказать, что Жозе принял мое предложение с энтузиазмом. Он долго всматривался в меня, словно психиатр, принимающий решение: полный я идиот, или еще есть надежда? Наконец резюмировал:

– Это – полнейшая авантюра. Даже не авантюра, бред шизофреника. Я хоть и не вирусолог, а всего лишь хирург, но вот что я тебе скажу: выбрось эти глупости из головы, ничего у тебя не получится.

– А что нам всем делать? Сидеть в Посольском районе и ожидать, когда сюда ворвутся обезумевшие громилы? На сколько дней у нас осталось продуктов? Через сколько часов закончится солярка для электрогенератора? И что тогда: каннибализм, постыдная сдача в плен, или медленная и мучительная агония?

– Но ведь ты сам говоришь, что всякого, кто только сунется за ворота Посольского района, немедленно пристрелят! Да и почему ты уверен, что не заразишься Эболой вместе со всеми?

– Не уверен. Но попробовать все-таки стоит.

Жозе молчит, и по этому молчанию заметно, что он со мной согласен. Да и других вариантов действительно нет.

– Мне тридцать два года, – выдвинул я последний и решающий контраргумент. – Возраст пика физических кондиций, иммунитета и психической стабильности.

– А где гарантия, что лаборатория в нашей миссии еще цела? Где гарантия, что ты не заразишься Эболой еще до того, как доберешься до нее?

– Гарантий никаких, – согласился я. – Но и перспектив тут тоже никаких. А чтобы не погибнуть и не заразиться – надо все хорошенько обдумать. На всякий яд всегда можно отыскать противоядие…

Жозе лишь отмахнулся – мол, если жизнь надоела, то поступай, как хочешь! Однако посильную помощь все-таки обещал.

А вот Джамбо Курума выслушал мое предложение с энтузиазмом. Ведь он, родившийся и выросший в Оранжвилле, наверняка сумеет мне помочь. Знает все три местных языка – кроме общепринятого английского. Неплохо боксирует, прекрасно стреляет, замечательно водит машину, знает все самые темные закоулки этого огромного города. А, главное, – в отличие от Жозе, наш водитель человек цели, а не средств для ее достижения!

Курума всегда напоминал мне эдакий здоровенный, обожженный на солнце кирпич. Простой, непритязательный, грубоватый, но очень надежный – и внешне, и по характеру. В качестве напарника он подходит мне идеально: человек без излишних рефлексий и практически без нервов. Такой не бросит, не предаст, и в случае моей невольной промашки никогда не станет меня попрекать.

Уже к вечеру Джамбо загоняет наш прострелянный фургон в гаражный бокс за отелем. Тщательно регулирует двигатель. Закрашивает красные кресты по бортам, чтобы не привлекать ненужного внимания. Устанавливает пуленепробиваемые стекла. Меняет передний бампер на более мощный, на который вдобавок навешивает лебедку. Экранирует двери и радиатор стальными листами. Пулю эти листы, конечно же, не остановят, однако наверняка собьют траекторию и погасят часть энергии. А это оставляет хоть какую-то надежду на выживание.

– Жаль, мистер Артем, что вы родились белым, – вздыхает Джамбо, придирчиво осматривая утром наш обшитый металлом фургон, неуловимо напоминающий теперь вагон бронепоезда.

– Почему это жаль?

– Мы смогли бы прикинуться психами, зараженными Эболой. Мне кажется, так больше шансов выжить, – продолжает Курума вполне серьезно, и лишь по его прищуру я понимаю, что он, конечно же, шутит.

– А разве белые не могут этим заразиться?

– В Оранжвилле многие считают, что все самые страшные болезни изобрели как раз белые, умные и бездушные дьяволы. А белые дьяволы, мистер Артем, не могут заразиться тем, что придумали сами. Ведь дьяволы не горят в аду – правда?

– Почему это не горят?

– А кто тогда будет поддерживать порядок в преисподней и строить козни против людей?

– Некоторые люди способны превратить свою жизнь в ад вполне самостоятельно, – улыбаюсь в ответ. – Безо всяких козней дьяволов.

Незадолго до полуночи в гараже появляется Жозе. Он заметно утомлен и чем-то встревожен, хотя всячески стремится выглядеть бодрым и деловым. Видимо, в Посольском районе стряслось что-то из ряда вон выходящее…

– Наверное, ты все-таки прав, Артем, – наконец соглашается со мной мистер Пинту и продолжает не без скрытого пафоса: – Для мужчины куда достойнее попытаться хоть как-нибудь изменить к лучшему даже самую безвыходную ситуацию. Даже если нет никакой надежды.

– Безвыходная она или нет – пока неизвестно.

– Комендант Посольского района решил вам немного помочь. Выделяет вам по пистолету на каждого, по помповому ружью и немного патронов. И еще кое-чего. Зайди к нему, забери. Ты хоть умеешь стрелять?

– До института я даже успел отслужить в армии военным фельдшером. Но стрелять в людей как-то не приходилось. Микроскоп и химический анализатор нравится мне куда больше, чем автомат.

– Комендант предлагает еще двух охранников в помощь… Впрочем, последнее слово за тобой.

– А сами охранники согласны с нами ехать?

– Они в подчинении коменданта. Стоит лишь приказать…

– Не надо никому приказывать, Жозе, – устало отмахиваюсь я. – Ехать в миссию по теперешней ситуации могут только добровольцы.

– Не передумал?

– Понимаешь, Жозе… Не надо относиться к своей жизни, как к подвигу, или как к игре, или как к источнику удовольствий. И уж тем более – как к некой сакральной чаше, которую следует испить до дна. Ведь все мы когда-нибудь умрем – рано или поздно. Так не лучше ли умереть достойно, чем ожидать, пока…

Я не успеваю договорить: совсем рядом, за забором трещит короткая автоматная очередь, и на нее тут же накладывается душераздирающий стон. Жозе бросается к простенку, увлекая меня за собой. И лишь Джамбо остается стоять за фургоном, потому что воздух пронзает угрожающий свист, и метрах в ста от нас бухает тяжело и объемно. Не иначе как минометный снаряд. Одиночные выстрелы, похожие на пистолетные, громкое ругательство, крики, снова выстрелы, удар чем-то тяжелым в стену… И тут всю эту мешанину звуков уверенно перекрывает стук пулеметов: это, наконец, среагировала охрана с вышек.

Стрельба смолкает так же внезапно, как и началась.

– Это еще не штурм, – успокаивает Жозе, утирая вспотевший лоб.

– А что – праздничный салют в честь нашего отъезда? – саркастически хмыкаю я.

– Однако штурма можно ожидать в любой момент, – без тени улыбки продолжает Пинту. – Насколько я знаю, продукты в Оранжвилле на исходе. Все поставки из деревень, естественно, прекращены. Порт закрыт третий день, продуктового импорта нет, да и рыбаки, наверное, давно уже не выходят в море. Я уже не говорю о пресной воде, которая тут всегда была дефицитом. А у нас, по общему мнению, есть чем поживиться.

– Ну, хорошо – захватят они наши запасы продовольствия, – продолжаю я логическое построение. – Но ведь это лишь продлит их агонию!

Жозе несколько минут напряженно молчит, и я понимаю, что будущий штурм «Хилтона» – далеко не самое страшное, что нас ждет.

– Боюсь, что агония скорее ждет всех нас. Артем, извини, не хотел тебе рассказывать раньше времени… Но и скрывать это от коллеги не имею права. У нас в «Хилтоне» подозрение на Эболу. Конечно, сейчас все на грани нервного срыва и подозревают друг друга, но слишком многие симптомы, к сожалению, сходятся…

Во рту у меня сразу же появляется противный, кисловатый привкус беды. Конечно, я подозревал, что нечто подобное может рано или поздно произойти уже и в Посольском районе, но не думал, что так скоро.

Вот и выходит, что теперь шансы заразиться уравниваются у всех. Правда, шансов быть пристреленным тут, в Посольском районе, все-таки несравненно меньше. Во всяком случае, пока…

6

Мощный фонарь вырубает в ночной тьме огромную желтую прорубь. Обзорная камера хищным хоботком объектива буравит пространство перед въездными воротами в Посольский квартал. Вот уже полчаса я сижу в башенке перед этими воротами и сквозь пуленепробиваемое стекло наблюдаю за темной улицей.

С момента нашего бегства в «Хилтон» не прошло и двух дней, а привычный ландшафт Оранжвилля напоминает теперь 3D картинку из компьютерного шутера про «Конец света». В каких-то двадцати метрах от ворот возвышается сгоревший остов армейского джипа. Передняя дверка открыта, и в свете фонаря заметно, что на водительском сиденье чернеет обгоревший человеческий силуэт.

Джип этот расстреляла наша охрана еще днем при попытке прорваться на территорию Посольского района. Охранники действовали без паники и на удивление хладнокровно. Хотя – как знать? – может быть, среди пассажиров джипа были их знакомые, друзья или даже родственники?! Наш комендант заверил, что при малейшем подозрении все приближающиеся к воротам автомобили будут уничтожаться безжалостно, охране приказано по ночам стрелять на малейший шорох. Дай-то бог. Только на все машины Оранжвилля у нас явно не хватит патронов…

Магазинчик напротив разграблен пару часов назад: витрина высажена, сорванная с петель дверь валяется на обочине. В чудом сохранившемся стеклянном фонаре над входом тускло мерцают багровые отблески пожара в соседнем квартале. Слева от входа – огромные мусорные контейнеры, переполненные до краев. Из-под крышек торчат обрывки бумаги, свешиваются ошметки целлофана. Контейнеры эти напоминают пасти огромных всеядных чудовищ. Их никто никуда не увезет: коммунальные службы Оранжвилля прекратили работу навсегда.

За магазинчиком, в темной зелени старых пальм, утопает пятиэтажное здание телефонной станции, сожженной еще в первый день погромов. Сорванная взрывом крыша, пустые глазницы окон, бутылочный блеск раскуроченной вывески… Ловлю себя на мысли, что в огромном бетонном чреве наверняка кто-то есть. Не хочется думать, что эти люди наверняка вооружены и что они в любом момент могут засадить по моей будочке из гранатомета.

Где-то совсем рядом ярко вспыхивает огонь, и желтовато-гнойные отблески зарева сразу же привносят в ночной пейзаж безотчетную тревогу. По стенам то и дело скользят зловещие ломаные силуэты, вырастают до гигантских размеров и сразу же съеживаются. Где-то совсем рядом пронзительно вскрикивает какая-то птица, ритмичный посвист крыльев со свистом прорезает ночную тишину.

Пока, правда, это единственные звуки, которые мне удается различить, – ни выстрелов, ни криков.

Сегодня мне предстоит самое большое испытание за всю мою жизнь: ночное погружение в привычный некогда мир, в одночасье ставший жутким и непредсказуемым. До нашей миссии отсюда – чуть более трех километров. По мнению Джамбо, время незадолго до рассвета – лучшее, чтобы попытаться добраться до миссии. Если гнать что есть сил, не привлекая к себе внимания, успеем минут за пятнадцать…

У нас все готово. Заправленный, отлаженный и заэкранированный фургон стоит у самых ворот. Кроме двух пистолетов и двух помповых ружей, нам дали рации с запасными аккумуляторами, немного галет, консервов и минералки, две канистры бензина и четыре – питьевой воды. Но самое главное – защитные противовирусные костюмы со специальными герметичными масками, отдаленно напоминающими шлемы астронавтов. В этих костюмах мы немного смахиваем на маскарадных героев Хэллоуина. А с ружьями, рациями и пистолетами в кобурах – на персонажей научно-фантастического фильма о захвате Земли злобными марсианами.

А вот и Джамбо Курума. Выглядит он угрожающе: пронзительные белки глаз с кровяными прожилками на иссиня-черном лице, огромные кулаки, помповый «винчестер» за спиной и пистолет в открытой кобуре на поясе. Ни дать ни взять «черная пантера», идейный боец за права чернокожих в Америке середины семидесятых!

– Ну что, мистер Артем, поехали? – предлагает он таким тоном, будто всю жизнь возил меня по ночному Оранжвиллю, зараженному смертоносным вирусом, где каждую секунду можно получить пулю в голову.

– Поехали, Джамбо, – простецки улыбаюсь напарнику. – Ты уже рассчитал дорогу до миссии?

– Ехать по Парадиз-авеню и через железнодорожный переезд слишком опасно, там неподалеку армейские казармы, а военные, по слухам, почти все поголовно превратились в вооруженных бандитов. Говорят, что среди них уже половина инфицированы… А вот если мы сделаем небольшой крюк через приморский парк, а затем проскочим по набережной, то попадем в переулок, откуда до нашей миссии – рукой подать.

Спускаясь во двор вслед за Джамбо, я мысленно просчитываю предложенный маршрут, стараясь отыскать малейшие изъяны, ведь от этого зависят наши жизни!

Хотя что теперь можно просчитать? Ведь обвалившийся дом или сожженный автобус на узкой улочке полностью перечеркивает наши планы!

– А если переулок заблокирован?

– Тогда свернем в Чайна-таун, оттуда до миссии тоже близко, можно проскочить минут за десять. А в случае погони от нее запросто можно оторваться: там целый лабиринт переулков, о которых знают лишь местные китайцы… да еще я.

– В Чайна-тауне огромное количество ресторанчиков, магазинчиков, съестных лавок, оптовых баз и продовольственных складов. Не говоря уже о богатых домах с продуктовыми подвалами, забитыми под завязку, как это и принято у китайцев. Уж если погромщики и будут грабить город – то наверняка начнут именно оттуда.

– Там уже нечего грабить. Я сегодня рассматривал Чайна-таун с крыши через бинокль – все сожжено и разграблено. Правда, не знаю, куда делись местные жители – трупов на улице почти нет.

Джамбо усаживается за руль, но двигатель не заводит. По лицу его видно, что он явно хочет что-то спросить.

– Что ты хочешь узнать?

– Ну, допустим, мы доберемся с тобой до миссии. Допустим, найдем эту лабораторию покойного мистера Сальвадора. Но ведь ты сам говоришь, что даже для изготовления опытной вакцины нужны миллионы долларов, десятки специалистов и множество дорогостоящей техники!

Усаживаюсь рядом и очень мягко, без хлопка, закрываю дверцу.

– То есть ты хочешь узнать, что дальше? А вот что дальше, Джамбо, скажу тебе честно, я и сам не знаю. Но уж лучше попытаться совершить заведомо безрассудный, но честный поступок, чем сидеть и тупо ожидать смерти.

Джамбо проворачивает ключ в замке зажигания. Двигатель отзывается ровным металлическим шелестом. С плавностью створки ракетной шахты отъезжают в сторону ворота, и наш фургон трогается.

Никогда не был религиозным, но теперь мне почему-то очень хочется перекреститься. Ведь впереди у нас – полная неизвестность. Никто не может сказать, вернемся ли мы когда-нибудь в Посольский квартал…

7

Наш фургон неторопливо отчаливает от въездных ворот. Фары выключены, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Оборачиваюсь и вижу через заднее стекло, как к освещенным окнам отеля «Хилтон» прильнули десятки знакомых и незнакомых лиц, словно провожая меня и Джамбо в последний путь. Даже не знаю, что страшней: отправляться в путешествие с непредсказуемыми последствиями, или оставаться на месте, со всех сторон окруженным кровожадными безумцами.

Удивительно, как водитель может ориентироваться в почти кромешной тьме. С тем же успехом можно передвигаться в ночной комнате с погашенным светом и наглухо зашторенными окнами. А ведь на улице, примыкающей к Посольскому кварталу, теперь масса сожженных машин, перевернутых мусорных баков и раскрошенных бетонных блоков!

Едем молча. Огромные руки Курумы уверенно лежат на руле. Он то и дело притормаживает и скупыми точными движением направляет микроавтобус от бордюра к осевой, с осевой – на тротуар… Наверное, Джамбо способен видеть в темноте не хуже кошки!

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, пытаюсь считать повороты. Сначала мне кажется, что мы едем в сторону кафедрального собора, но вскоре водитель сворачивает в сторону порта. Фургон подбрасывает на колдобинах и ухабах, шуршит под колесами гравий, глухо рокочут рельсы на переезде…

– Миновали порт, через минут пять будет Парадиз-авеню, – спокойно комментирует Джамбо.

– Ты же говорил, что приближаться к Парадиз-авеню опасно, – произношу полушепотом, будто нас могут подслушать. – Там ведь рядом армейские казармы… можно нарваться.

– Перед Парадиз-авеню я как раз сразу и сворачиваю, сделаем небольшой крюк перед казармами. Думал свернуть раньше, но там посередине улицы слишком много сгоревших машин – не проехать…

Откровенно говоря, перед отъездом я готовился к куда худшему сценарию: к пулеметной стрельбе сразу же после выезда за ворота и толпам неадекватных громил с оружиям. Однако пока все на удивление спокойно. Если прищурить глаза и не думать о том, что происходит в Оранжвилле, можно представить, что мы с Джамбо едем по какому-нибудь провинциальному городку километрах в пятидесяти от столицы на очередную вакцинацию. Но кто знает – как долго продлится это спокойствие?

Спустя минут десять сворачиваем с дороги, ведущей непосредственно на Парадиз-авеню. Теперь движемся невзрачными кварталами, полностью погруженными во мрак. На улицах в этом районе нет ни одного рабочего фонаря – их просто расстреляли громилы. Пересекаем район, с опаской всматриваясь в зловещие провалы подворотен. В любую секунду оттуда может грянуть автоматная очередь или выскочить банда обезумевших головорезов.

А вот и магазинчик, где еще совсем недавно торговали местными овощами и фруктами, варили кофе и неспешно пили его тут же, под навесом у двери, болтая с добродушным продавцом.

Где он сейчас? Бегает по улицам, не помня себя, убивая и круша все на своем пути? Или его уже отправили на тот свет те, кто заразился раньше?

Дверь лавки сорвана, окна вдребезги разбиты гневной рукой, внутри все разгромлено и разграблено. На полу видны несколько человеческих тел в маслянистых лужах крови, чья-то рука черным крабом цепляется за порог. Похоже, бедолага в последнем усилии пытался выползти из этого ада, но его жизнь закончилась раньше. Не покидает мысль, что все это происходит не в реальности, не со мной, подобные картины я раньше видел только в фильмах. Теперь же я сам в роли главного героя боевика, с одной лишь разницей – в блокбастерах умница-сценарист вытягивает главного героя из любой передряги, а если я буду прошит автоматной очередью обезумевшего психа, то уже наверняка не смогу подняться и выйти из кинотеатра, и этот апокалиптический боевик досматривать станет некому.

Тихо урчит двигатель. Под протекторами хрустит бетонное крошево, поломанная мебель и битое стекло. Однако к этим звукам еще можно привыкнуть, а вот автоматные очереди где-то в районе порта, что совсем близко отсюда, всякий раз заставляют меня вздрагивать. Сердце колотится как сумасшедшее где-то в районе горла. Постоянно облизываю пересохшие губы, то и дело поглядывая на водителя – понимает ли он мое состояние? Мне действительно страшно, однако не стыдно себе в этом признаться. Все-таки я врач, а не военный.

– Мистер Артем, пока что все идет по плану, не беспокойтесь, – шепотом успокаивает меня Джамбо. Видимо, заметил, что мне не по себе, хоть я и пытаюсь сохранять самообладание.

Сворачиваем на узкую улочку, немногим шире нашего фургона. Вокруг ни звука. Однако за глухими стенами улицы наверняка есть живые люди! Матери с грудными детьми, добрые африканские старики, улыбчивые детишки…

Почему-то не верится, что абсолютно все население города превратилось в кровожадных монстров. А уж о том, что большинство милых и симпатичных людей уже мертвы, даже думать не хочется.

Автоматные очереди в порту смолкают. Мы останавливаемся на перекрестке, под навсегда погасшим светофором. Слева смутно белеет вывеска круглосуточной парикмахерской. Удивительно, но парикмахерская явно не разграблена: даже опущенные ролеты не сорваны! Может быть, там еще остались неинфицированные?

Тем временем Джамбо выключает двигатель и осторожно выглядывает наружу. Теперь тишина полная. Напрягаю слух: лишь редкий шелест пальмовых листьев да монотонный шорох крыс у мусорных контейнеров.

– Вроде ничего подозрительного, мистер Артем, – бормочет он, заводя двигатель. – Так бы и дальше…

Коробчатый бетонный район вскоре заканчивается. Следом за ним – квартал бедноты: обшарпанные фасады, разбитый асфальт, стихийные помойки между домов. Халупы местной голытьбы напоминают мне термитники, только теперь тамошние обитатели куда опаснее насекомых…

Сворачиваем за угол. Первое, что бросается в глаза, – пламя, лижущее стены и крыши деревянной лачуги. Огонь горит тихо и уверенно, как будто это декорация второго плана. Ветер несет редеющий шлейф чада в нашу сторону.

Никто не бегает с ведрами, не тянет брандспойты от ближайшего гидранта, не кричит и не зовет на помощь, не выбрасывает в окна скудные пожитки. К утру от всего квартала останутся одни головешки. Красные отблески огня отражаются в целлофановой пленке, которой затянуты окна соседних домов. Зевак в них не видно. Тени пальм пляшут и извиваются на земле диковинными рептилиями. Пальмовые листья ссыхаются и сворачиваются от жара буквально на глазах. Кажется, они так же поражены недугом, как и жители Оранжвилля.

Впереди, в далекой перспективе улицы на фоне мерцающей глади океана, чернеют верхушки деревьев. Это приморский парк. При нашей скорости до него примерно минуты четыре езды. Добраться до приморского парка – уже почти половина пути. Вот и получается, что эту половину, наверняка самую опасную, мы проскочили без всяких приключений…

Краем глаза внезапно замечаю слева от фургона скользящие человеческие тени у невзрачного двухэтажного здания почты. Внимательно, до рези в глазах, всматриваюсь в темноту. Кто это? Несчастный горожанин, весь день скрывавшийся в своем схроне и теперь вышедший в поисках воды и съестного? Или обезумевший громила, готовый стрелять, резать и убивать каждого, кто попадется на его пути?

Кровь гулко шуршит в висках, это, наверное, самый громкий звук, который я слышу. От нервного перенапряжения сглатываю подступивший к горлу ком. Теперь монотонный шум двигателя лишь раздражает. Рука с зажатым пистолетом вспотела, пальцы от напряжения дрожат. На коленях лежит помповое ружье.

Джамбо крутит баранку одной рукой, другой нащупывает пистолет, уверенным движением взводит курок под приборной доской. Откуда-то из глубины городских трущоб раздается протяжное раскатистое рычание – жуткое, леденящее кровь и начисто парализующее волю.

Подавив первый порыв вскрикнуть, я вопросительно смотрю на водителя.

Тот отвечает, не поворачивая головы:

– Даже не спрашивайте, мистер Артем. Это может быть все, что угодно. Вполне возможно, какой-нибудь зверь забрел из джунглей поживиться человечиной. А может, и кто-нибудь из зараженных от переизбытка чувств разошелся.

Да уж, у Джамбо довольно специфическое чувство юмора.

Прокручиваю в голове произошедшее за последнее время. Я видел многое – и как в муках угасают люди от страшных болезней, и как матери оплакивают своих только что умерших детей. Видел клинических сумасшедших, бросавшихся на врачей. Но вот чтобы такое, чтобы болезнь уничтожала саму суть человеческого существа – его гуманность, способность любить и сострадать, чтобы от вируса люди поголовно превращались в маньяков-психопатов? Нет, даже представить не мог. Тем не менее к этому придется привыкнуть…

– Тихо, – предостерегающе поднимает руку Джамбо, глушит мотор и прислушивается.

– В чем дело? Что случилось? – одними губами шепчу я.

– Кажется, рядом люди. Прячьтесь!

Прежде чем успеваю пригнуться, замечаю движение впереди, в квартале от нашего фургона. Из-за угла, словно призраки, выплывают несколько силуэтов с автоматами наперевес. Сложившись вдвое за приборной панелью, потея и стараясь не дышать, прислушиваемся к звукам снаружи кабины.

Кто бы это ни был, толпа инфицированных или группировка орудующих в городе бандитов, разницы для нас нет: и для тех, и для других мы желанная добыча. Не хотелось бы, чтобы мой боевик закончился вот так, в начале пути. Аккуратно вытираю пистолетную рукоять о футболку, чтобы не так скользила, и думаю, как бы подороже продать свою жизнь. До нас долетает неразборчивый гул голосов. Накатывает, словно приливная волна в океане, и спустя некоторое время так же мягко спадает. Уф, кажется, на этот раз нам повезло.

Выждав немного, Джамбо заводит фургон и неспешно трогает с места.

Наконец въезжаем в приморский парк. Тут мрак гуще киселя и почти осязаем. В океане едва заметно мерцает планктон – единственный источник света. Джамбо напряженно всматривается в темень, чтобы не сбиться с пути. Перед капотом – едва различимые песчаные тропинки, да еще узкие асфальтовые дорожки для поливальных машин и мусоросборщиков. Парк – одно из излюбленных мест для прогулок местных жителей и туристов, и муниципальные власти стараются следить за ним. Точнее, старались – ведь нет уже никаких властей.

– Черт, чувствую себя диверсантом, пробирающимся в тыл врага, – делюсь ощущениями с Джамбо, одновременно внимательно рассматривая окрестности, насколько позволяет видимость.

Кажется, прошла вечность, пока мы на черепашьей скорости продвигались к противоположному концу парка. Внезапно тишину разрезает далекий гул мотора. Между пальмовыми стволами мелькает яркий свет фар, машина быстро двигается в нашу сторону. Молча переглядываемся с Джамбо – тот сразу же нажимает на тормоз и выключает двигатель. Вот теперь мы точно влипли. Остановиться и скрючиться под приборной доской уже не получится. Нас, кажется, засекли: автомобиль неизвестных катит ровненько в нашу сторону.

– Что делать будем? – спрашиваю своего водителя и кладу руку на ружье.

– Мистер Артем, не паникуйте, – на удивление спокойно произносит Джамбо. – Не стоит умирать до расстрела. Может, и пронесет.

Он резко выворачивает руль в сторону и глушит двигатель. Фургон по инерции проезжает пару метров и останавливается у обочины, под высоким деревом.

– По крайней мере, с дороги все выглядит так, будто водитель бросил автомобиль посреди парка, а сам бежал, – поясняет Курума, выключая фары.

– Очень надеюсь, что так же подумают и те, кто едет нам навстречу. Если у них осталось, чем думать. Иначе можно уже сейчас начинать прощаться с жизнью.

Наш фургон стоит в тени раскидистой банатикоусы. Ее ветви склоняются почти до земли, создавая над нами подобие арки. Очень удачное расположение, так мы можем наблюдать за дорогой, не опасаясь, что наши физиономии выхватит свет приближающихся фар. Но спокойнее от этого мне не становится. И Джамбо, судя по его сосредоточенному лицу, тоже. Похоже, у нас одна на двоих навязчивая мысль: заметят ли нас? Все остальное – миссия, лаборатория, вирус, сыворотка, спасение людей – отступает теперь на второй план. И не потому что «своя рубашка…». Просто если нас убьют – некому будет спасать заложников «Хилтона», готовить вакцину и прочее. Эта ответственность давит и возбуждает одновременно.

Фокусирую зрение, чтобы получше рассмотреть приближающийся к нам неизвестный автомобиль. Небольшой грузовичок, явно видавший виды. Мятая кабина со следами облезлой краски, высокий кузов с дощатыми бортами, в каких обычно перевозят скот или ящики с товаром, наводят на мысль, что эта колымага сменила не одного хозяина. Последние владельцы, похоже, отжали ее у какого-то торговца.

В кузове – с дюжину человек с автоматами, мачете и факелами в руках – они-то и привлекают наше внимание. Головы людей в кузове ритмично раскачиваются из стороны в сторону, словно черные мячики в полосе прибоя. Машина движется не слишком быстро – по крайней мере, я могу рассмотреть даже ее номер. Кровь стучит в моих висках. От прилива адреналина тело напряжено до предела и требует встряски, движения. Я словно сжатая пружина – еще мгновение, и взорвусь. Расстояние между нами каких-то пятнадцать метров. Слышен шум голосов, брань и беспорядочные выкрики. Несколько человек даже затягивают какую-то песню. Грузовик останавливается метрах в десяти. Неизвестные о чем-то переговариваются, беспечно смеются. Наконец один выпрыгивает из кабины, поправляет автомат и двигается в сторону нашего фургона. Мы не спускаем с него глаз. Это конец. Сейчас он заглянет в кабину, и…

Джамбо делает мне знак, что берет этого головореза на себя. Я прикидываю, скольких успею уложить до того, как меня изрешетят в хлам. Тем временем неизвестный останавливается перед кустом метрах в пятнадцати от нас, лениво позевывает, чешется, утирает лоб и, забросив автомат на плечо, расстегивает ширинку, потом разворачивается и бодро двигает обратно к грузовику. Снова слышится гогот и брань, и вот уже машина трогает с места. Прежде чем совсем исчезнуть, огни ее фар еще долго мелькают в глубине парка.

Удача уже второй раз улыбается нам с Джамбо. Мы облегченно переводим дух и откидываемся на спинки сидений. Закрываю глаза и чувствую, как внутреннее напряжение понемногу спадает. Мы только что были на волосок от смерти.

– Трогай, Джамбо. Времени в обрез, а мы уже на полпути.

Густая экваториальная ночь как-то незаметно переваливает на сторону утра. Звезды блекнут, лиловая акварель горизонта на востоке неотвратимо размывается прозрачной желтизной. Предметы, ранее совершенно невидимые, постепенно проступают из мрака, набираясь красками. Теперь я могу различить даже невидимое еще минут десять назад: огромные воронки на асфальте, бесформенные пятна гари на стенах, побитые пулями пальмовые стволы…

Когда мы доберемся до миссии, рассветет совершенно, что очень скверно: ведь погромщики наверняка активизируются ранним утром, и тогда наш фургон станет для них прекрасной добычей.

Вытерев пот со лба, Джамбо поворачивает ключ в замке зажигания. Двигатель урчит сытым котом, я ставлю пистолет на предохранитель, чтобы в горячке случайно не нажать спусковую скобу. Вроде все обошлось…

– Джамбо, за сколько времени мы можем добраться до миссии?

– Если по прямой – минут за тридцать-сорок, – невозмутимо отвечает водитель. – А прямая – во-он та улица, видите, мистер Артем?

– Прямой путь не всегда бывает самым коротким, – напоминаю очевидное.

– Вот я и говорю, лучше немного потерять во времени, попетлять переулками, чтобы наверняка не нарваться…

Краем глаза замечаю, что слева, в зарослях кустарника, мелькает странная тень… затем еще одна, и еще… И тут перед самым капотом нашего фургона, словно из-под земли, появляется толпа неизвестных. Раз, два, три… шесть человек.

Как мы могли их не заметить?

Возраст – от пожилых мужчин до сопливых подростков. Вооружены кто чем: мачете, пистолеты, автоматы Калашникова, охотничьи ружья, даже цепи и монтировки. Одеты кто во что горазд. На одном дырявые камуфляжные штаны, кроссовки и вязаный свитер на голое тело, на другом – оранжевая жилетка портового докера, шорты и высокие армейские ботинки. Явно ограбили склад военных или сняли с покойников. Парочка бандитов вообще босиком. Это не мешает им воинственно орать и размахивать оружием. Один включает фонарик и направляет его на кабину, слепя нам глаза.

– Руки за голову! Выходи! Выходи! Быстрее! – кричат несколько человек одновременно.

Резкий электрический свет не добавляет очарования выступающим из мрака лицам. Таких отвратительных рож не увидишь даже в фильме ужасов. Налитые ненавистью и жаждой крови глаза. Грубые, искаженные злостью лица, возбужденная жестикуляция, агрессивные реплики. Классические люмпены, без прошлого, настоящего и уж тем более без будущего, способные лишь на одно – украсть, выпить, пристрелить кого-то в пьяном угаре. Им все всегда должны, перед ними все всегда виноваты. Ненависть, ненависть и еще раз ненависть. А уж вирус, разросшийся в их организмах, и вовсе вынес все дерьмо из их душ наружу.

Один из головорезов – брутальный амбал со шрамом через всю щеку – рывком открывает водительскую дверцу и, направив на Джамбо дуло автомата, орет, чтобы тот выбросил свой пистолет на дорогу и выбирался наружу. Сопротивляться, отстреливаться и пытаться бежать нет никакого смысла. Максимум, что мы можем успеть – уложить двоих. Чтобы в следующую секунду превратиться в кровавое решето. Впрочем, неизвестно еще, что лучше: погибнуть от пуль прямо сейчас, или чуть позже проверить на себе, насколько развита их фантазия по части пыток. Дверь с моей стороны резко распахивается, и подросток лет шестнадцати требует выйти, воинственно размахивая мачете перед самым моим носом.

Как говорилось в одном знаменитом гангстерском фильме – «это то самое предложение, от которого невозможно отказаться…»

8

Мы продолжаем ехать на своем фургоне по Оранжвиллю. Правда, теперь в компании шестерых бандитов, на которых мы так некстати нарвались. Наши руки связаны джутовыми веревками. Мы с Джамбо сидим рядом, подпираемые слева и справа вооруженными негодяями.

На водительском месте разместился чернокожий детина в бейсболке, джинсах и грязной майке со следами запекшейся крови. Свежая рана на его щеке почти затянулась, но с ней далеко не все в порядке, поэтому водитель периодически почесывает струп, сцарапывая беловатый налет. На редкость омерзительное зрелище. Рядом с ним на пассажирском сиденье нервно дергается не менее мерзкий тип с огромным мачете в руке. Он постоянно кричит, живописуя, с каким удовольствием вспорет нам животы и обмотает внутренности вокруг ствола ближайшей пальмы.

Я не знаю, кем были эти люди до эпидемии. Может, вполне законопослушными уборщиками нечистот, может, тихими сборщиками мусора на пляже. Может, разделывали воловьи туши на рынке, а по вечерам собирались в своих трущобах, играли в баскетбол, пили пиво и никому по большому счету не мешали. Но мне все же кажется, что до пандемии Эболы, накрывшей Оранжвилль, они были такими же подонками и уголовниками – только удачно маскировались.

– Вы будете умирать долго, проклятые ублюдки! – орет мерзкий тип с мачете. – Это из-за вас, из-за белых, в город пришел дьявол. Вы отравили колодцы и солнце, вы сводите людей с ума!

Он периодически оборачивается в салон, где мы с Джамбо зажаты в углу и окружены остальными головорезами, тычет в меня пальцем со злостью и ненавистью и выкрикивает угрозы, причем всякий раз все громче и агрессивнее. Будь его воля, он бы давно уже меня прирезал. Но я почему-то чувствую не страх, а сводящую с ума вонь. И уже даже как-то все равно, чем закончится эта поездка. Однако у главаря банды на наш счет свои планы.

– Прикрой свой вонючий рот, – тоном, не терпящим возражений, говорит он. – Убить мы всегда успеем. Лучше попробуем обменять их на продукты, патроны и воду. Жратвы взять уже негде – все разграбили до нас. А эти людишки явно из Посольского квартала. По крайней мере, этот белый.

Подросток, сидящий слева от меня, неожиданно соглашается.

– А еще их можно обменять на наркоту, – неадекватно хихикает он, и по его взгляду я понимаю, что этот тип явно под кайфом.

Но бандиту с мачете такая идея явно не по душе.

– Какой еще обмен?! – не унимается он, распаляя себя все больше и больше. – Да они колдуны все! Ты что, пожалеть их хочешь? Да не стоят они тех патронов и той еды, найдем в другом месте! Они бы нас не пожалели, прихлопнули бы при первой возможности, как мух. Или прокляли бы своими европейскими заклинаниями… взгляни только, как смотрит на нас этот белый своими погаными бесцветными зенками! Думаешь, просто так? Да порчу на нас наводит!

Почему-то ловлю себя на мысли, что эта опереточная свирепость даже смешна. Наши похитители напоминают дворовую баскетбольную команду, решившую сняться в любительском кино про уличных бандитов.

Пока те спорят о нашей дальнейшей судьбе, я наблюдаю, как остальные потрошат груз, выданный нам в Посольском районе. Деловито достают из мешка банки с консервами, упаковки с галетами. Кто-то хлещет из пластиковых канистр дефицитную пресную воду, бездумно расплескивая ее на полсалона.

– Чего пялишься, урод? – Один из громил не раздумывая заезжает мне изо всех сил в челюсть, и из рассеченной губы на дно салона веером брызгает кровь.

– Давно нужно было расправиться с белыми, – заученно, словно мантру, повторяет тип с мачете. – От них одни только беды. Пока они не появились на нашей земле – мы были здоровы и счастливы. Это они привезли с собой проклятие, они отравили ветер и воду, а теперь подсунули нам испорченные лекарства. У меня брат с сестрой умерли из-за этой заразы. И неизвестно, сколько еще наших умрет из-за них!..

Прекрасно понимаю, что любые мои аргументы не в силах изменить ситуацию. Я могу сколько угодно рассказывать им о тысячах людей, спасенных в нашей миссии, о сотнях тысяч прививок африканским детям в далеких деревнях, о сотнях тонн гуманитарной помощи, которую наши медики раздавали тут три года назад, после очередного военного переворота. Все это лишь озлобит этих мерзавцев против нас. Уж если в человеке проснулась первобытная жажда крови и убийств, то обуздать ее путем логических выкладок невозможно…

Джамбо, впрочем, пытается что-то возразить, однако сидящий от него слева подонок резко бьет его кулаком в живот.

– Я видел этого белого типа раньше, он в госпитале ошивался, – говорит он, зыркая на меня. – Клянусь всеми нашими богами, что он один из тех, кто приложил руку к заражению города. А этот, – кивает он на Джамбо, – вдвойне заслуживает смерти. За то, что продался этим дьяволам. – Он хватается за мачете, но его тут же останавливают:

– Эй, эй! Не пори горячку. Зарежешь – и весь салон будет в крови. Ты станешь мыть? Нет. А тачка нам еще пригодится.

– Тогда останови машину! – истерично кричит громила водиле. – Казню тут же, у забора, как собак! А головы через стену Посольского района перебросим, чтобы их дружки знали, к чему им всем следует готовиться!..

Фургон давно выехал из приморского парка и теперь катит по набережной. Механически отмечаю, что мы отдаляемся от миссии на северо-восток. Минут через пять набережная закончится, потом промелькнет заброшенная лодочная станция, а затем, спустя метров сто, начнется первобытный пляж, поросший мангровыми кустами и кокосовыми пальмами.

В салоне стоит чудовищный шум и гам, каждый рвется ударить нас, толкнуть или хотя бы ущипнуть побольней. Теперь пятеро головорезов, включая наркомана-подростка, требуют нашей немедленной и безоговорочной смерти, причем каждый готов разорвать нас на части, а то и пытать нас перед казнью. И только водитель, он же главарь, вяло сопротивляется. В который уже раз напоминает, что казнить нас в салоне не стоит, будет слишком много крови, и пытается убедить свою банду, что нас двоих можно довольно выгодно обменять.

Только теперь начинаю осознавать, что нам не нужно было останавливаться в приморском парке, а следовало без раздумий гнать в сторону Чайна-тауна, с его бесконечными лабиринтами улочек, переулков и тупиков, где всегда можно оторваться от погони, а в случае чего – спрятаться так, что ни одна живая душа нас бы не нашла.

Жестикуляция в салоне все агрессивнее, крики – все пронзительнее. Даже удивительно, откуда у этих людей такие луженые глотки?

Главарь в очередной раз расчесывает щеку, машина дергается, и я заваливаюсь корпусом вперед, по касательной ударяясь лбом о стекло. Пытаясь принять прежнее положение, непроизвольно шарю по полу фургона и случайно нащупываю металлический выступ, к которому должно крепиться пассажирское сиденье. Начинаю осторожно перетирать веревку, которой связаны за спиной руки. Головорезы увлечены спором и ничего не замечают. С полминуты невидимых глазу усилий – и мои руки свободны. Приваливаюсь к Джамбо боком и одной рукой пытаюсь распутать его веревки. Узел несложный, а пальцы у меня натренированные.

Лицо Джамбо на удивление спокойно – когда он ощутил, что я незаметно для похитителей развязываю узел на его запястье, то ни выдал удивления ничем.

И вот руки моего товарища освобождены от пут, как и мои.

Но что делать дальше? Оружия у нас нет. Даже если мы сейчас бросимся на громил с голыми руками, используя эффект неожиданности, они, конечно, очень удивятся, но ненадолго, потому как спустя секунд пять изрубят нас в капусту, и салона не пожалеют. Выпрыгнуть через задние дверцы, выбив их ногами? Далеко не убежим. Да и не факт, что поблизости не ошиваются такие же обезумевшие от вседозволенности подонки.

Ситуация кажется безысходной, так как оставаться здесь и ждать, пока они придумывают для нас одну казнь «веселее» другой, – глупее глупого. Нужно что-то предпринять.

– Ладно, уговорили, – после бурного спора с соучастниками соглашается главарь. – Не будет никакого обмена. Не факт, что взамен этих типов нам выдадут патроны, воду и еду. У них у самих еды и патронов, наверное, уже в обрез. Да и от белых дьяволов из их гостиницы можно еще какую-нибудь заразу подхватить!..

Фургон резко тормозит. Один из громил открывает заднюю дверцу и пинком выталкивает нас наружу. Не успев сгруппироваться, вываливаемся с Джамбо на пыльную дорогу. Заметив, что мы сумели освободить руки, бандиты в бешенстве принимаются пинать нас ногами.

– Эти дьяволы хотели сбежать! – беснуется тип с мачете.

– Точно – дьяволы! – подхватывает подросток-наркоман. – Я сам завязывал им руки самым сложным узлом… Разве обычный человек сумел бы самостоятельно развязать такие путы?.. А ты еще собирался обменивать их. Вспороть животы – и дело с концом. Пусть тут и подохнут!..

Нас тащат к обочине под высокую пальму.

– На колени! Кому сказал, становитесь на колени!

– Да пошел ты… – шепчу в ответ, но тут же получаю прикладом по задней части бедра, и ноги подкашиваются сами собой.

Боль просто невыносимая – подонок вложил в удар всю свою злобу. Закрываю глаза, стискиваю зубы, чтобы не завыть от этой острой боли и не доставлять удовольствия своим мучителям.

– Вот так-то лучше. – Бандит размахивает мачете, приплясывая от нетерпения, и красочно живописует, как именно будет нас убивать. Я вижу лишь тонкие черные ноги в стоптанных дырявых кедах.

Метрах в пятидесяти от нас начинается пологий песчаный пляж. Белопенный океан ритмично вгрызается в берег. Легкий ветерок перебирает листья на пальмах, гонит по берегу песок. Далекая полоска горизонта уже окрасилась утренним багрянцем. Воздух свеж и почти прозрачен.

Мы с Джамбо стоим на коленях перед пятью чернокожими ублюдками. Шестой, громила со шрамом, возвышается за нами, понося и обвиняя во всех тяжких грехах. Похоже, он тоже вошел в роль и решил произнести речь.

– Именем нашей многострадальной Африки, нашей страны и нашего родного Оранжвилля, – прокурорским тоном говорит он, – этот белый пособник дьявола… Как тебя зовут? Да это и неважно… и его друг, гнусный предатель, продавший Родину и свой народ, приговариваются к смерти. Что скажет прокурор? – Громила с комичной учтивостью оборачивается к типу с мачете.

– Разорвать на части, чего тут еще думать! – лыбится тот.

– Каково мнение адвоката? – Кивок в сторону подростка-наркомана.

– А давайте отрежем им головы и будем играть ими в футбол! – звучит в ответ дурашливое.

Громила выдерживает выразительную паузу, почесывает свой отвратительный шрам и, оглядывая нас, продолжает:

– Итак, это тот редкий случай, когда мнения обвинения, адвоката и судьи, то есть меня, полностью совпадают. Каково будет последнее желание приговоренных к смерти?

Поднимаю голову и смотрю убийцам прямо в глаза. Они не отводят взгляд, для них мы уже трупы, законная добыча падальщиков и мародеров. Словно шакалы, они нетерпеливо топчутся в предвкушении расправы.

Мы молчим – слишком много чести для этих мерзавцев подыгрывать в этом гнусном спектакле. Главарь похлопывает лезвием мачете по широкой ладони и испытующе переводит взгляд с меня на Джамбо. Видимо, никак не решит, кому первому отрубить голову.

– Бросьте жребий, – наконец предлагаю ему.

– А ты смелый! – отвечает тот. – Что ж, тогда с тебя и начнем.

Закрываю глаза и впервые в жизни пытаюсь прочитать хоть какую-нибудь молитву. Я никогда не верил во все эти штуки: Бог, рай, загробная жизнь… Но сейчас, за мгновение до смерти, все это воспринимается совсем иначе. Почему-то в памяти всплывает лицо Миленки. Неужели ее тоже убили, так же, как сейчас убьют и меня? Возможно, даже эти самые бандиты. Хотя нет, ей наверняка пришлось намного хуже. Лучше не думать о том, что делают с красивыми девушками отмороженные бандиты вроде этих. В том, что Миленка мертва, у меня нет никаких сомнений. Если даже мы, двое взрослых вооруженных мужчин, не смогли себя защитить, то как могла выжить хрупкая медсестра? Ноль шансов.

Подросток-наркоман уже тренируется – рубит своим жутким мачете ствол ближайшей пальмы, приплясывая, словно безумный. Наверняка собирается срубить мне голову с одного удара.

– А ты, урод, будешь долго мучиться! – кричит отморозок и смачно плюет Джамбо в лицо. – За то, что связался с белыми, получишь смерть мучительную и медленную. Эй, принесите кто-нибудь веревку. Знаешь что я с тобой сейчас сделаю? Вспорю тебе живот, привяжу один конец к твоим кишкам, а второй к заднему бамперу. А потом мы с тобой прокатимся – пока ты окончательно не «размотаешься».

Он все время пританцовывает и жестикулирует – наверное, считает себя королем гангста-репа. Выпалив последнюю фразу, ублюдок оглядывается на товарищей в поисках одобрения, и первым же заливается идиотским смехом. От этих звуков с соседних деревьев испуганно вспархивают сонные птицы, и, громко хлопая крыльями, улетают прочь.

Я часто думал о смерти. В детстве, в школе. Да и врачом стал, чтобы наконец прояснить для себя это странное свойство каждого организма переходить из живого в неживое. Уже в институте, на практике в морге, наш профессор любил повторять: «Не бойся, молодежь. Живой человек намного опаснее мертвого».

Открываю глаза. Словно в замедленной съемке наблюдаю, как подросток с мачете в правой руке подходит ко мне. Останавливается в двух шагах. Ехидно улыбаясь, замахивается…

И тут воздух незримо сотрясается вибрацией, гулко бьет автоматная очередь, и на голой груди подростка словно взрываются алые фонтанчики. Улыбка на лице бандита сменяется мгновенной растерянностью, мачете вываливается из ослабевших пальцев. Я падаю, откатываюсь к ближайшей пальме и прячусь за ее волосатым стволом. Следующая очередь выбивает из него ошметки мяса.

Вжимаюсь лицом в сухую колючую траву и спустя мгновение оглядываюсь. Со стороны приморского парка в нашу сторону мчится тот самый грузовик с мятой кабиной, с которым мы разминулись в парке совсем недавно. С криками и улюлюканьем бандиты начинают беспорядочно палить из кузова. Наши истязатели бросаются врассыпную, ища укрытия за деревьями. Тела троих из них, включая громилу с мачете, валяются в самых нелепых позах, изрешеченные пулями.

Грузовик с мятым кузовом скрывается за пальмами, возгласы и улюлюканье постепенно стихают. К счастью, нас они не заметили. Не сговариваясь, подхватываемся и бросаемся к фургону.

Он срывается с места и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, уходит в тень городского парка, где легко затеряться среди лабиринтов мангровых зарослей и пальм. Сзади доносятся беспорядочные выстрелы и гортанные крики. И тут длинная очередь прошивает стенку фургона. Одна из пуль попадает в боковое зеркало, и оно брызгает сотней осколков.

– С тобой все нормально? – спрашиваю у Джамбо.

– Ага. По крайней мере, лучше, чем две минуты назад, – отвечает он с нервозной улыбкой.

Видимо, мы действительно родились под счастливой звездой, если нам так чертовски везет сегодня. Пытаюсь осознать произошедшее только что. Несомненно, конкурирующая банда случайно нарвалась на набережной на «наших» головорезов и решила отбить у них добычу, причем в самый драматический для нас момент.

Если бы подобное произошло с кем-нибудь другим, не поверил бы, слишком уж по-киношному скроено, так в жизни не бывает. Но, наверное, правильно говорят умные люди: «жизнь – самый лучший режиссер…»

9

Наш фургон мчит в обратном направлении. Бухают протекторы по асфальту, в чреве микроавтобуса с грохотом перекатываются консервные банки и баллоны с водой. Под днищем мерзко дребезжит полуоторванный глушитель. Преследователи в грузовичке, случайно спасшие нам жизнь, теперь наверняка готовы растерзать нас на части. И их можно понять, ведь мы наверняка серьезная добыча!

Беспорядочные автоматные очереди и пистолетные выстрелы, визг тормозов, чавканье пуль о металлический экран нашего фургона…

– Жми! Да скорее же! Они у нас на хвосте, сейчас на обгон пойдут! – истошно ору я Джамбо, время от времени высовывая автоматный ствол в окно и стреляя в сторону преследователей.

– Спокойно, мистер Артем. – Джамбо, как и обычно, невозмутим. – Видите, там впереди начинаются прибрежные кварталы? Через одну неприметную улочку мы выедем прямо к миссии.

– Отлично. Вот только нас догоняет орава убийц, – криво улыбаюсь я в ответ.

Джамбо ничего не отвечает. Лишь щурит глаза, напряженно следя за дорогой, да сильнее нажимает на газ. Я делаю несколько выстрелов в грузовик из пистолета. Все, обойма пустая. Выбрасываю бесполезный пистолет в окно и тянусь за помповым ружьем.

– Вот-вот, давно пора было взять эту штуку, – одобрительно качает головой Джамбо и, прикусив губу, слегка тормозит, разворачивая машину на повороте.

Фургон заносит, он замедляет ход… В клубах поднявшейся пыли я оказываюсь почти напротив кабины грузовичка, и делаю несколько выстрелов наугад. Одна из пуль попадает в стекло водительской дверцы, которое покрывается густой сетью радиальных трещинок и мгновенно окрашивается изнутри ярко-красным…

После удачного выстрела грузовик слегка виляет в сторону и останавливается, однако спустя несколько минут вновь мчится следом за нашим микроавтобусом. Наверное, кто-то из сидевших рядом с водителем выбросил труп из-за руля и повел машину за нами. Обозленные первой потерей, бандиты теперь палят по нам с удвоенной силой, явно не жалея патронов. Опустив голову пониже, перезаряжаю ружье.

Тем временем рассвет окончательно вступает в свои права. Еще какой-то час назад мы могли бы оторваться от грузовика, пользуясь темнотой и водительскими навыками Джамбо, но теперь мы на виду преследователей.

Наш фургон летит по грязному району с пыльными панельными домиками и приземистыми хибарами, сколоченными из жести, досок и рекламных щитов. Улочка, о которой упомянул Джамбо, оказалась заваленной обломками стен и кирпичным крошевом разрушенных домов, разломанной мебелью и разлагающимися трупами людей – едва свернув на нее, мы понимаем, что не проедем.

Поворот, длинный сквозной переулок, еще один поворот – и пыльный сквер с перевернутым и сожженным автобусом. Грузовик преследователей чуть отстал, но это явно ненадолго – водитель у них, видимо, опытный, да и Оранжвилль, похоже, знает не хуже Джамбо.

Сразу за сквером начинаются очередные трущобы – жуткие, зловонные пространства, последнее прибежище людей, безжалостно выброшенных из жизни, словно мусор. Землянки-норы, накрытые кусками брезента и обломками шифера, шалаши из кусков пенопласта и целлофановых обрывков, хибары, сколоченные из обломков жести и проржавевших морских контейнеров. Кое-где кладбищенскими огоньками мелькают призрачные оранжевые огоньки. Можно, конечно, бросить наш микроавтобус и скрыться в этих жестяно-фанерных джунглях – преследователи уж точно нас не найдут! Но где гарантия, что эти отбросы общества не убьют нас сразу же, как выскочим из машины?!

А до Чайна-тауна вроде бы недалеко – кажется, через два перекрестка… или я что-то путаю?

– Китайский квартал скоро? – уточняю на всякий случай.

Джамбо молча кивает. Удачно проскакиваем кошмарные трущобы, сворачиваем за угол, и спустя несколько минут за лобовым стеклом маячит нарядная деревянная арка с драконами и иероглифами.

Чайна-таун я детально рассматривал в бинокль еще вчера, с крыши «Хилтона». Конечно, разрушения и следы пожаров были заметны и через оптику, но вблизи картина совершенно кошмарная. Вместо торговых рядов, с многочисленными магазинчиками, лотками, ночлежками и уличными кафе, – огромное пепелище. Над некоторыми руинами до сих пор курятся облака черного дыма. Жирная зола оседает на лобовое стекло нашего микроавтобуса, и Куруме то и дело приходится включать дворники.

Среди головешек и пепла то тут, то там замечаю трупы людей, обгоревшие до неузнаваемости. Амбре горелого мяса отчетливо бьет в ноздри. Я-то подобного за свою врачебную практику видел достаточно, особенно когда работал волонтером в горячих точках, а вот Джамбо едва сдерживает рвотный рефлекс.

– Спокойно, открой рот и дыши глубже, – советую ему подчеркнуто спокойно. – Постарайся подумать о чем-то отвлеченном.

– Все, все, я уже в порядке, – кивает мне Джамбо с перекошенной физиономией.

– Не пялься на трупы, – продолжаю все так же доброжелательно. – Они нам не страшны. Ртом, ртом вдыхай!..

Курума послушно дышит ртом, а сам то и дело посматривает в зеркальце заднего вида. Грузовик преследователей, от которого мы с таким трудом оторвались, теперь вновь маячит в каких-то пятидесяти метрах позади нас.

Из арки выскакиваем на небольшую площадь и сразу ныряем в узкий темный переулок, и только оттуда – на центральную улицу Чайна-тауна.

Метрах в пяти перед нами на перекрестке поперек дороги лежит на боку огромный автобус с выбитыми стеклами и закопченными поверхностями. Джамбо едва успевает вывернуть руль, фургон на всей скорости въезжает в чудом уцелевший газетный киоск на углу. Хлипкий киоск разлетается на куски, обломки крашеной фанеры с треском летят в разные стороны.

Проклятый грузовик преследует нас, словно приклеенный! В обзорном зеркальце заднего вида замечаю, как в кузове грузовика один из головорезов поднимается на ноги, его придерживают сидящие рядом. Он кладет на плечо базуку и целится прямо в нас.

– Уходи в сторону!

Едва Джамбо успевает свернуть на тротуар, как мимо пролетает снаряд и насквозь прошивает полуразрушенный магазинчик. Гремит взрыв, разлетаются щепки, из окон лавки полыхает огнем.

– Держись! – кричит мне Джамбо. – Сейчас будет весело.

Вцепившись в руль, он направляет наш фургон на горящий деревянный каркас. В лицо ударяет вонь и жар. В следующее мгновение мы сбиваем хлипкие несущие опоры и выскакиваем на соседнюю улицу.

Курума умело лавирует между огромными грудами мусора, которым завалена проезжая часть. На ямах и колдобинах машину подбрасывает вверх, так что езда по Чайна-тауну превращается в подобие «американских горок». На одном из таких ухабов наш фургон сильно заносит в сторону. Не справившись с управлением, Джамбо врезается в груду деревянных ящиков у входа в разграбленный мародерами овощной магазин, однако в последний момент успевает притормозить.

Невдалеке слышен пронзительный визг протекторов, на который тут же накладывается хаотичная стрельба наших преследователей. Выруливать и продолжать гонку уже некогда. Понимаем, что теперь самое время бросать микроавтобус и поскорее где-нибудь спрятаться. На то, чтобы найти укрытие, у нас почти не остается времени.

– Мистер Артем, сюда! – Джамбо, призывно размахивая руками, стоит у входа в многоэтажное здание.

Мне хорошо знаком это дом. Год назад в Чайна-тауне было подозрение на эпидемию холеры, и наши врачи обследовали всех жильцов. Классическое китайское жилище: первый этаж – лавочки, второй и третий – съемные квартирки китайской бедноты, последние этажи – для публики побогаче.

Как и в любой китайской многоэтажке, здесь великое множество пожарных лестниц, замаскированных в дверях черных дверей, темных коридорчиков, всяческих чуланов, потайных комнаток непонятного назначения и незаметных для постороннего взгляда выходов, так что, в случае чего, можно или надежно спрятаться, или покинуть дом с противоположной стороны.

Притаившись на втором этаже, напряженно наблюдаем за улицей. На окне трепещет чудом уцелевшая занавеска, так что снаружи нас наверняка не видно.

Под самыми окнами, неподалеку от брошенного фургона, слышен пронзительный скрип тормозов. Так и есть – грузовик наших преследователей, будь они неладны. Из кузова выскакивают четверо с автоматами наперевес. Настороженно оглядываются по сторонам, подходят к нашей машине, внимательно осматривают салон. Поняв, что нас там нет, начинают нервно ругаться и о чем-то спорить. По обрывкам фраз понимаю, что преследователи обвиняют друг друга в нашем исчезновении. Ругань продолжается на повышенных тонах, один из бандитов внезапно наставляет на коллегу автомат…

И тут из мусорных баков у соседнего здания выбегает несколько огромных жирных крыс и мелко семенят на противоположную сторону улицы. Бандит, собиравшийся только что пристрелить своего друга, дает по грызунам длинную очередь из автомата, и двух или трех буквально разносит в клочья. Головорезы медленно идут вдоль улицы, с опаской оглядываясь по сторонам, осматривая окна зданий, темные подворотни. И я их понимаю, ведь ежесекундно откуда угодно может вылететь пуля и отправить любого из них к праотцам.

У нас с Джамбо еще осталось, чем их «угостить». Обойма в пистолете и четыре заряда для помпового ружья. Вот только открывать огонь первыми мы не собираемся. Нас мало, и нам не хватает патронов. В такой ситуации главное – остаться незамеченными. Будем надеяться, что преследователи побоятся сунуться в огромный дом.

Бандиты какое-то время расхаживают вдоль улицы. Они явно растеряны и озадачены. Подходят к домам, дают наобум несколько очередей в дверной проем и по окнам, однако заходить внутрь явно не решаются. Наконец, раздосадованные и озлобленные, садятся в свой грузовик и уезжают обратно в сторону набережной.

– Думаешь, мистер Артем, они уже не вернутся? – В глазах моего приятеля брезжит надежда, что и на этот раз все обошлось.

– Не знаю, Джамбо, не знаю. Но я бы пока не рисковал, надо еще немного отсидеться.

– Может, есть смысл осмотреть дом? – неожиданно предлагает тот.

– Зачем?

– Ну, мало ли что мы тут обнаружим… Пресную воду, которая никогда никому не повредит, или что-нибудь из полезных мелочей.

Во всем огромном здании разлита мертвая тишина, какая бывает только в давно брошенных домах или на старых кладбищах. Тем не менее мы осматриваем комнаты с оружием на изготовку. Тут можно ходить целый день, и потому мы почти не заглядываем в отдаленные коридорчики и чуланы – ведь так можно и заблудиться. Улов небогат: пакет с рисовой лапшой, несколько подпорченных апельсинов, пачка сушеной рыбы и какие-то специфические китайские специи, которые мы не решаемся взять. Зато находим несколько упаковок с батарейками, явно нелишними в нашем положении, и с дюжину оплывших свечных огарков, которые основательный Курума на всякий случай кладет в карман. За все время мы не замечаем тут ни единого трупа – не говоря уже о живых людях. Видимо, обитателям дома каким-то непостижимым образом удалось бежать… или превратиться в толпу неадекватных мародеров – кто знает?!

Спустя часа два поднимаемся на последний этаж. Теперь нагретая коробка дома полна разных звуков: трескаются и рассыпаются стекла в перекошенных рамах, щелкают лопающиеся обои, с расстрелянного фасада отслаивается и слетает штукатурка. Стоим у окна, прислушиваемся и неожиданно глупо улыбаемся друг другу. Ведь только теперь до нас доходит, как счастливо мы дважды за эту ночь избежали верной смерти.

И тут на меня внезапно наваливается невероятная усталость, словно из тела в одночасье выкачали все жизненные силы. Веки слипаются, конечности наливаются свинцом, сознание скрючивается эмбрионом, заползая в самые дальние мозговые извилины… Удерживаясь ладонями за подоконник, чтобы не свалиться на пол, я с невероятным трудом пытаюсь разлепить глаза.

– Мистер Артем, вам надо бы отдохнуть, – словно из-под толщи воды, слышу голос Джамбо.

– Тебе тоже, – едва ворочаю ватным языком.

– В соседней комнате есть тахта. Идите туда, а я постерегу твой сон… – Джамбо, заботливо поддерживая меня за локоть, ведет, а точнее, волочет к дверному проему. – Знаешь, у нас многие верят, что, когда человек спит, боги джунглей забирают их души к себе на исцеление и возвращают лишь при пробуждении. Хорошие люди получают отдохнувшую душу, а плохие – иссушенную злобой. Пусть наши боги оздоровят и твою душу…

10

Даже не знаю, сколько я проспал – час, три или целую вечность? Но боги джунглей, если Джамбо был прав, действительно оздоровили мою душу. Значит, я все-таки хороший человек. Ощущаю себя довольно бодро, а вот все ночные события со стрельбой и погоней теперь воспринимаются мной смутно, словно полузабытое кино в чужом пересказе.

Подымаюсь с тахты и с удивлением осматриваю занавеску, которой укрыл меня заботливый Джамбо. Прохожу в соседнюю комнату, пялюсь по сторонам… Помещение раньше явно было столовой богатого китайского семейства. На полу – осколки тончайшего фарфора, палочки для еды, мятые металлические подносы с лотосами, драконами и пагодами. И засохшая кровь. Почему я не заметил ее раньше?

Пятна, брызги, потеки. Как будто окончательно сбрендивший инфицированный Джексон Поллок выбросил все краски, кроме багряной, – и оторвался по полной. Ветер на все лады гудит в пустых комнатах, гоняет пыль и дребезжит осколками стекол в рамах, и кажется, будто сам дом стонет, жалуясь на судьбу.

У стены напротив, удобно привалившись спиной к облупленной кирпичной кладке со следами пуль, сидит Джамбо. Абсолютная уверенность в себе, спокойное лицо древнего языческого идола, автомат небрежно стоит у бедра. Курума вроде бы спит. Но я-то знаю, стоит появиться хоть намеку на опасность – и мой друг, настоящий африканский боец, среагирует молниеносно.

Подхожу к выбитому окну, держась поближе к стене, чтобы не быть замеченным с улицы. Солнце уже клонится к закату – значит, я проспал часов восемь или десять. В ярком свете разоренный и вымерший Чайна-таун выглядит еще более мерзко, чем в темноте. Проезжая часть узкой улочки перед нашим окном завалена кирпичным крошевом, разломанными бетонными блоками, обугленной мебелью и покореженными велосипедами. Разгромленный ювелирный магазин, с выломанным банкоматом, неуловимо напоминающим древний саркофаг. Горячий ветер носит по улицам груды разноцветных банкнот, и они шуршат, словно сухие пальмовые листья. Деньги теперь никому не интересны: в цене лишь то, что действительно может продлить жизнь.

И – бесконечные трупы, лежащие на тротуарах, у стен, у заборов на пепелищах и в сквериках с обожженными кронами деревьев.

Слева от Чайна-тауна начинается Сити – некогда самый богатый и нарядный район города. Высотки с разбитым остеклением и выжженными офисами подступают к Китайскому району со всех сторон, частично заслоняя залив и подавляя своим мрачным величием. Не думаю, что ситуация в самом Сити сильно отличается от той, что наблюдаю теперь в Чайна-тауне.

– Мистер Артем, я бы не стал подходить к окнам так близко, – слышу над ухом спокойный голос Джамбо.

– Думаешь, за нашим домом следят из окон напротив?

– Следят, не следят… Просто не стоит искать приключений на свою голову. Даже если в этом районе и остались еще здоровые люди, то они наверняка вооружены, и вполне могут принять вас за громилу.

Тут в окне ближайшего дома, этажом ниже, замечаю какое-то подозрительное движение и вскидываю автомат. Джамбо знаком показывает: мол, не горячись!.. Всматриваюсь в полумрак. В соседнем окне – лишь силуэты разбросанных тел, на останках которых пируют огромные крысы. Они копошатся деловито и спокойно, не пищат и не дерутся – ведь еды хватит на всех. К горлу подступает тугой клубок тошноты. Чувство безысходности накатывает, как головокружение. Выхода нет. Надо привыкать – ведь дальше ситуация будет еще хуже!

Я, конечно, не светило академической вирусологии, как мой друг Миша из Новосибирска, но будущая картина вырисовывается для меня вполне отчетливо. Жара, груды неубранного мусора, сотни мертвых тел на улицах, которые в условиях африканской жары разлагаются с чудовищной скоростью. Через неделю, максимум через две, все грунтовые воды Оранжвилля будут отравлены. А значит, будут отравлены и немногочисленные артезианские скважины, потому что иных источников воды тут просто нет. Так что счастливцы, которые еще не инфицированы Эболой и наверняка скрываются по подвалам и руинам, очень быстро повымирают от кишечных инфекций или жажды. А уж остальное доделают расплодившиеся крысы. Несметные полчища грызунов разнесут по стране моровое поветрие, включая, наверное, самые отдаленные деревни этой страны. Крысы – последние мародеры и короли на руинах погибающего города…

Осторожно передвигаюсь к окну на противоположной стороне дома. Метрах в тридцати – точно такой же дом, как и этот. Едва ли не все окна зияют черными дырами. В угловом окне последнего этажа вспыхивают жутковатые багровые отблески. Даже не хочу думать, кто там скрывается: случайно выжившие обитатели Чайна-тауна или вооруженные маньяки?

Внизу небольшой рынок, напоминающий декорацию из страшной сказки: сгоревшие ларьки, опрокинутые прилавки, груды обугленного тряпья и сожженный микроавтобус, весь в пулевых отверстиях и рыжих разводах ржавчины. На воротах болтается труп – кажется, молодой китаянки.

Единственное, что хоть немного радует взгляд, – относительная близость нашей миссии: огромный красный крест из литого бетона, укрепленный на крыше, маячит над плоскими крышами и обугленными руинами в каких-то семистах метров от Чайна-тауна. Но и это расстояние еще надо суметь преодолеть.

Внизу замечаю наш фургон – потрепанный, но по виду целый, колеса тоже на месте, дверки закрыты. Вопросительно смотрю на Джамбо:

– Ну что, попытаемся прорваться в миссию?

– Может, стоит дождаться темноты?

– Давай хотя бы осмотрим то, что не успели осмотреть утром. Может, найдем еще воды или съестного.

– А как спустимся вниз, осмотримся и решим на месте, – согласно кивает Курума.

Осторожно ныряем в темный коридор. Теперь мы спускаемся по лестнице с левой стороны здания – ведь утром мы осматривали все или почти все, что можно было осмотреть справа.

Лестница темная, и Джамбо, идущий первым, тщательно подсвечивает ступеньки фонариком. Стены густо побиты автоматными очередями. Под ногами хрустит штукатурка, позвякивают стреляные гильзы, шелестит какое-то тряпье. Разбитые стулья, обломки шкафов, несколько перевернутых холодильников на ступеньках… О недавнем побоище говорят те же размашистые «поллоковские» брызги засохшей крови на стенах, потолке – и россыпь стреляных гильз на полу.

Джамбо останавливается на каждом лестничном пролете, делает мне знак не двигаться и долго, с минуты две, прислушивается, что же происходит рядом. Пока все тихо, если не считать надоедливого шуршанья крыс.

На втором этаже, перед запертой дверью, Курума останавливается и резко вытягивает руку: мол, стоять!

Замираю. Обострившийся слух различает странные звуки из-за двери. Сначала – тоненькое сопение, затем – протяжное скрипение проржавленных дверных петель и едва различимые шлепки босых ног по полу.

Стоим, прислушиваясь, несколько минут. Звуки то замирают, то приближаются к самой двери. Жестом показываю Джамбо – мол, может быть, лучше вернуться наверх? Тот мотает головой, показывая то на дверь, из-за которой по-прежнему доносятся странные звуки, то на лестницу с грудами осколков штукатурки и тряпья. Понимаю ход его мыслей: беззвучно подняться у нас все равно не получится, и тогда неизвестная пока опасность окажется у нас за спиной.

Дверь медленно, с жутковатым скрипом приоткрывается… В проеме – худенькая китаянка лет десяти. Отблеск карманного фонаря мертвенно лежит на ее плоском лице, перемазанном кровью. В руках – дробовик. Девочка смотрит на нас с очевидной ненавистью и медленно поднимает оружие…

К счастью, Курума ориентируется мгновенно – с треском захлопывает дверь, наваливается на нее плечом и кивает на разбитый холодильник, лежащий на ступеньках вверху.

– Тащите его скорей к двери, мистер Артем! – шепчет он с расширенными от ужаса глазами.

Дверь дрожит под ударами, из-под филенки летят кирпичные крошки. Видимо, девочка, инфицированная Эболой, ощущает в себе огромный прилив сил. Следующие удары звучат уже в другой тональности – несомненно, маленькая китаянка колотит в запертую дверь прикладом. К счастью, я успеваю придвинуть тяжелый холодильник…

– Бежим! – кричит мне Джамбо, и уже меньше чем через минуту мы оказываемся на первом этаже.

На всякий случай забегаем в бакалейную лавку в соседнем здании. Если маленькое чудовище и сумеет отодвинуть холодильник, она вряд ли будет искать нас тут. Фургон в каком-то десятке метров отсюда. Усаживаемся между прилавками, переводим дух…

– Почему-то раньше даже не думал, что Эболой могут заболеть маленькие дети, – честно признаюсь я. – Столько их видел в Оранжвилле…

– Не подтяни ты холодильник к двери – это был бы последний ребенок, которого вы видели в своей жизни, – хмыкает Курума. – Давайте лучше посмотрим, что можно отыскать в этой лавке!

Магазинчик, конечно же, разгромлен вчистую. На полу – слой муки, причудливая мозаика из сушеного гороха, вермишели, вяленой рыбы и сухофруктов, распотрошенные пачки из-под стирального порошка. Сквозь разбитую витрину виден фасад соседнего здания. К счастью, все окна дома напротив заложены мешками с песком, так что мы тут вне зоны видимости.

Стараясь не хрустеть битым стеклом, двигаюсь вглубь, к неприметной дверце за занавеской…

Опаньки! Да тут целый новогодний арсенал!

Коробки с аляповатым изображением бенгальских огней, жестянки с ярко-красными картинками и китайскими иероглифами, цилиндры разной длины и ширины с огненными наклейками и длинными фитилями, похожими на крысиные хвосты…

Бенгальские огни и ракеты, шутихи и фейерверки всех мастей и размеров, чудом уцелевшие в этом раздрае, может, на что-нибудь и пригодятся. Беру первую попавшуюся шутиху, подбрасываю на ладони…

Джамбо вопросительно смотрит на меня – мол, зачем мне все это?

– Когда я был маленьким, то очень любил фейерверки. А ты, Джамбо, любил зажигать небо?

– Мало мы таких фейерверков вчера видели, – хмыкает приятель. – Не надоело, мистер Артем?

– Не путай стрельбу с прекрасным!

– По мне – никакой разницы.

– Ты не поэт, Джамбо, – замечаю я и присаживаюсь на корточки перед стеллажом, внимательно осматривая пиротехнику.

– Поэты в этом городе не выживут, мистер Артем…

– А кто же выживет? – достаю с нижней полки огромную трубу, размером чуть больше армейской базуки.

– Только бойцы…

– …если они хоть немного будут поэтами в душе, иначе просто сойдут с ума. Ладно, пошли к машине…

Удивительно, но за то время, что мы сидели на пятом этаже, в фургон никто не залез. Все вещи на месте, включая бутыли с драгоценной питьевой водой, и даже рации. На месте и вирусозащитные костюмы, к счастью, наши похитители просто не знали, что это такое. Даже маски – и те целы!

– Нам вновь везет, мистер Артем, – хмыкает Джамбо.

– Есть у нас такая поговорка – «везет, как утопленнику».

– Разве утопленнику может повезти?

– Считается, что если человеку долго в чем-то везет, то потом в его жизни обязательно наступит некий глобальный провал, – кисло улыбаюсь я. – А нам еще надо до миссии добраться.

– Будем надеяться, что и на этот раз прорвемся.

Джамбо усаживается за руль, но двигатель пока не заводит: ведь выезжать из Чайна-тауна, не разведав дороги, – чистое безумие.

Осторожно выглядываю за угол. Метрах в двадцати, поперек дороги стоит небольшой джип со снятой крышей. Лобовое стекло в пулевых отверстиях – видимо, машину «отжали», предварительно убив владельцев. В джипе – двое чернокожих, они громко спорят, то и дело взрываясь смехом. Тот, что сидит за рулем, одет в белоснежный китель полицейского офицера. Очень упитанный, очень высокий и очень шумный – то и дело перебивает спутника криками, периодически прикладываясь к бутылке со спиртным. Второго со спины я поначалу принимаю за женщину, из-за алого шелкового халата с драконом на спине, пока он не поворачивается ко мне лицом – под халатом оказывается такая же полицейская форма, только с огромными пятнами подсохшей крови. Он кричит благим матом, весело и невнятно, как это делают вусмерть пьяные.

Ловлю себя на мысли, что мне совершенно неинтересно, кто эти люди: настоящие полицейские или ряженые. В любом случае, попади мы им в руки, пощады не будет. И лишь собираясь уходить, обращаю внимание, что из дома рядом с джипом то и дело вылетают картонные коробки, видимо, мародеры отыскали какой-то склад, не разграбленный предшественниками. Судя по голосам, там еще двое.

Возвращаюсь в микроавтобус и, едва успеваю захлопнуть за собой дверцу, как слышу зуммер рации. Несомненно, Жозе, больше меня вызывать-то и некому.

Сквозь шумы и помехи слышу знакомый голос:

– Артем? Как слышимость?

– Спасибо… Ну, что там у вас?

– Пока еще живы, но нас штурмуют. Только что подкатили противотанковое орудие. Стрелять, к счастью, не умеют, зато снарядов в избытке…

Пинту, как и обычно, не хочет распространяться о неприятном, поэтому ограничивается общими фразами: артиллерия, танки, огнеметы. Впрочем, если к погромщикам присоединилась и часть армии, то картина вырисовывается самая мрачная, «Хилтон» – прекрасная мишень даже для начинающего артиллериста, если бить в нее прямой наводкой. Три-четыре снаряда – и на этажах начнется пожар, гасить который наверняка будет некому: ведь мужчины наверняка заняты обороной, а беженцы из числа женщин и детей лишь создадут ненужную панику. Сперва пламя выжжет внутренности этажей, затем раскалит бетон перекрытий, и тогда бетонные плиты верхних этажей наверняка ухнут прямо на крыши соседних зданий…

– Где вы теперь, Артем? – интересуется Жозе напоследок.

– В Чайна-тауне.

– Совсем близко от миссии.

– Чуть менее километра. Но и это расстояние еще надо как-то пройти. Не пропадай, – говорю я и разъединяю связь.

Курума вопросительно смотрит на меня – мол, а что теперь?

– Знаешь, друг мой Джамбо, что хорошего в этой дерьмовой ситуации?

– Ничего, мистер Артем, – удивленно отвечает он.

– А вот и нет. Чем больше ублюдков сейчас у Посольского квартала – тем меньше их у нас на пути. Только впереди – джип с двумя вооруженными негодяями, а вот сколько в соседнем доме – неясно.

– Можно попробовать их объехать, но это займет слишком много времени. Нам придется возвращаться к въездной арке. Не факт, что там сейчас нет погромщиков. Мистер Артем, а что, если…

Джамбо говорит скупо, откусывая слова, словно пассатижами проволоку. Но уже со второй фразы я понимаю его мысль. Мол, если поджечь склад пиротехники, обнаруженной нами в бакалейном отделе, и, воспользовавшись паникой подонков на полицейском джипе, прошмыгнуть мимо них, то у нас есть шанс уйти…

– Вы ведь сами говорили про поэзию! – напоминает Курума напоследок.

План, конечно же, откровенно безумный. Но если весь остальной мир сошел с ума, почему бы не осуществиться еще одному сумасшедшему плану?

Все это я обдумываю, пока мы с Джамбо совершаем последние приготовления грандиознейшего файер-шоу за всю историю Чайна-тауна. Все, что только удается найти в лавке и в складских чуланчиках, сносится в общую кучу рядом с прилавком: фейерверки, шутихи, дымовые шашки, петарды, бенгальские огни, даже обычные детские хлопушки. Гора получается впечатляющей – выше человеческого роста. Нахожу даже некое подобие бикфордова шнура длиной больше метра. Присаживаюсь, поджигаю… И когда по короткому фитилю, шипя и плюясь искрами, побежал маленький огонек, мы со всех ног бросаемся в противоположную сторону, плюхаемся в машину и стартуем с места одновременно со звуком первой ракеты, с ревом вырвавшейся из упаковки.

Начинается кромешный ад: воздух наполняется черным жирным дымом, хаотичными хлопками, беспорядочными взрывами и гулкими выстрелами со всех сторон. От дьявольского рева и свиста закладывает уши даже в салоне микроавтобуса. С «ветерком» проскакиваем разграбленный магазин, рядом с которым стоит джип: мародеры в полицейской форме забрасывают туда какие-то ящики и вроде никак не реагируют на наш микроавтобус, вдогонку нам не стреляют: корпус машины не вибрирует от чмоканья пуль.

Неожиданно прямо в лобовое стекло, откуда ни возьмись, летит огромный лист шифера! В последний момент Джамбо умудряется вывернуть руль, и серый гофрированный прямоугольник с омерзительным уханьем планирует на асфальт в нескольких сантиметрах от моей дверцы.

Взрывы китайской пиротехники гремят, словно на артиллерийском полигоне. Дом позади нас наверняка разворочен – вокруг микроавтобуса клубится огромное облако пыли, в боковины шрапнелью летят мелкие камушки. Из-за почти нулевой видимости чуть не врезаемся в столб. Мой водитель ориентируется мгновенно, слышен пронзительный визг тормозов, и автомобиль заносит в резком развороте. Однако спустя минуту набираем скорость и сворачиваем в переулок…

И тут за спиной на фоне взрывов праздничных салютов я различаю звук мотора и характерный чмокающий звук пуль, его трудно спутать с чем-нибудь еще. Странно, я ведь надеялся, что их ступор продлится чуть подольше. Ничего, у нас есть небольшая фора во времени. Зато у них – хорошая машина, арсенал стрелкового оружия и желание уничтожить нас во что бы то ни стало.

Будь это «гонки на выживание» – я бы крепко подумал, на кого ставить. Но у нас выбора нет.

11

Джип с четырьмя ублюдками, ряженными в полицейских, висит у нас на хвосте, с каждой секундой неотвратимо приближаясь. Бухают по асфальту протекторы, натужно воет мотор, в стеклах нашего микроавтобуса мерцают багровые отсветы горящего здания, по земле стелется густой жирный дым.

Джамбо подхлестывает наш фургон толчками, словно скакового коня. Двигатель простуженно рявкает, то и дело захлебываясь на высоких оборотах. Пытаемся уйти через Сити. Выглядит она так же удручающе, как и Чайна-таун. Трупы, руины, следы пожаров, развороченная мебель, сожженные автомобили, разбитые байки и вновь трупы. Мертвых тел очень много, особенно поблизости крупных продуктовых супермаркетов и торговых центров. Видимо, с началом эпидемии люди в панике бросились запасаться продуктами. Такова обычно первая реакция толпы в ситуации хаоса и безвластия. Вот только мало кто знает, что в подобных случаях выживает сильнейший – то есть тот, у кого есть оружие и отсутствуют малейшие моральные ограничения…

– Гони, Джамбо! – кричу я, поминутно бросая взгляд в зеркальце обзора. – Гони что есть силы!

Однако гнать что есть силы не получается: дорога изрыта воронками, усеяна обломками бетонных блоков и сожженными автомобилями, так что наше бегство превращается в слалом. К счастью, джип преследователей тоже вынужден поминутно притормаживать, и это несколько уравнивает шансы…

Ряженые полицейские ведут мощный огонь, и от неминуемой смерти нас спасают лишь металлические экраны, предусмотрительно навешенные Курумой по всему корпусу микроавтобуса. Лишь чудом можно объяснить то, что нам еще не пробили колесо. Отстреливаться нечем, на двоих осталось примерно полторы обоймы, которые лучше приберечь на самый крайний случай.

Все ближе виднеется огромный бетонный крест на крыше миссии, но еще неизвестно, дотянем ли мы. Полицейский джип ревет и надсадно стонет мотором метрах в пятидесяти от нас. Теперь они вроде бы стреляют по колесам – по крайней мере, характерного металлического чавканья я больше не слышу. Ума не приложу, как Джамбо удается удерживать управление. Здание миссии все ближе и ближе. Еще минуты две – и будем на месте.

В какой-то момент ловлю себя на мысли, что я почти не верю в наше спасение. За минувшую ночь нам и так дважды невероятно повезло…

Фургон, бренча на ухабах всеми своими разношенными внутренностями, виртуозно вписывается в поворот и тут же подлетает на колдобине. До миссии остается несколько сотен метров, однако Джамбо вынужден притормозить: дорога завалена грудой битого кирпича с обваленного фасада здания. Водитель лихорадочно выкручивает руль, направляя микроавтобус влево. Хруст под колесами, небольшой крен, вновь хруст – и мы, наконец, едем дальше!

Однако и джип преследователей не отстает…

– Мистер Артем, смотрите! – Джамбо показывает на перевернутый грузовик с несколькими десятками газовых баллонов в кузове.

С десяток таких же баллонов беспорядочно разбросано прямо по проезжей части. Понимающе киваю. Как только проскакиваем перевернутый грузовик, высовываюсь в окно, оборачиваюсь назад и прицельно выпускаю в баллоны все патроны. Громыхает оглушительный взрыв, затем еще и еще…

Взрывы сливаются в невероятную какофонию, асфальт под колесами вибрирует, как при артобстреле. За нами поднимается огромный огненный гриб, подкрашенный изнутри зловещими бордовыми сполохами. Опрокинутый грузовик позади нас взлетает, словно бы зависая в воздухе, и с жутким грохотом валится на асфальт. Джипа преследователей не видно из-за огромной стены пламени – видимо, он притормозил и поехал в объезд. Это дает нам дополнительную фору во времени – правда, не столь продолжительную, как нам бы хотелось.

Ловлю себя на мысли, что страх понемногу отступает. Остается лишь острое желание выжить, но вопрос выживания в условиях этого апокалипсиса – это вопрос случайности. Преследователи на джипе успевают проскочить по параллельной нам улице и выехать почти наперерез, лишь водительское мастерство Джамбо спасает нас от столкновения. Хаотичная стрельба, злое чавканье пуль в обшивке, оглушительный хруст под колесами, омерзительный скрежет оторвавшегося глушителя, утробное завывание двигателя, вновь чавканье, и вновь стрельба…

Впереди – въездные ворота миссии. Они почему-то закрыты, хотя я точно помню, что, когда мы бежали отсюда в «Хилтон», ворота были распахнуты, иначе бы мы просто не сумели отсюда бежать.

Не сбавляя скорости, наш фургон врезается в створки, и те с лязгом разлетаются в стороны.

А вот и двор перед главным корпусом. Как же тут все изменилось! На некогда белых стенах госпиталя следы недавнего пожара с жирными натёками сажи. Черные глазницы окон хирургического отделения, поломанные кровати под окнами, искореженное стоматологическое кресло неподалеку от входа, целые гирлянды размотанных бинтов на верхушках деревьев… Справа от въездных ворот возвышается искореженный огнем остов микроавтобуса «Скорой помощи». Удивительно, но во дворе не видно ни одного трупа. Даже тело несчастного Сальвадора – и то куда-то исчезло…

Едва успеваем притормозить и выскочить из фургона, как в ворота влетает тот самый проклятый джип. Выбегаем из фургона и бросаемся к входу, однако за нашими спинами гремят автоматные очереди. Приходится залечь под сгоревшей «Скорой». Оглядываюсь – до входа всего лишь метров десять. Вон она, входная дверь – тяжелая, со старинной резьбой и дверными ручками, истертыми миллионами прикосновений. Расстояние до нее можно преодолеть в один рывок!..

Но слишком поздно. В сторону «Скорой» летит град пуль, взрывая землю и мелкие камни перед нашими носами. Вжимаемся в черный от копоти гравий… Это конец – деваться некуда.

Джип преследователей останавливается. Из него вываливаются четверо. Держа нас под прицелом, вразвалочку подходят и останавливаются в нескольких метрах.

– Ну что, белые обезьяны, добегались?! – с ухмылкой превосходства произносит водитель – тот самый здоровяк в полицейском мундире.

Выглядит он весьма колоритно. Лоснящийся китель с бренчащими орденами и огромными разводами подсохшей крови, под кителем – рваная футболка, на ногах стоптанные шлепанцы, вместо форменных брюк – легкомысленные бермуды с пальмами, рыбками и цветочками. На запястье – штук пять дорогих наручных часов, и с дюжину разнокалиберных золотых цепочек на шее. А вот голова его перевязана грязной тряпкой с темными пятнами крови, и это дает нам хоть и призрачный, но все-таки шанс… Ведь мы сможем предложить ему медицинскую помощь!

– Вылезай! – В голову Джамбо упирается автоматный ствол.

В мозгу лихорадочно крутится – может, не все потеряно? Может, все-таки удастся договориться?

– Мы – врачи из международной миссии, возвращались назад в госпиталь, за медикаментами. У нас друг умирает, срочно нужны лекарства, – сочиняю на ходу жалостливую историю, пытаясь войти в доверие. – Может, вам тоже нужна медицинская помощь? Давайте, я обработаю вашу рану и сделаю перевязку!

– Закрой рот! Нам плевать, кто вы. Вы – белые дьяволы и виноваты во всем. Руки за голову! К стенке, быстро!

– Погодите, – продолжаю я как можно спокойнее. – Зачем к стенке? Я иностранный гражданин, доктор, а это мой водитель. Мы не сделали вам ничего плохого. Но если мы все-таки не нравимся, то вы можете обменять нас в Посольском районе на оружие, воду и продукты.

– Я сказал – молчать! – истерично орет здоровяк, явно накручивая себя. Достает из-за пояса пистолет и театральным жестом прикладывает мне к виску.

Буквально физически чувствую, как его палец пляшет на курке. Еще немного – и мои мозги, так и не успевшие придумать спасительной формулы, разлетятся по асфальту.

Зажмуриваюсь. В который раз за последние сутки мне приходится прощаться с жизнью? Не считал. Но этот уже точно будет последним.

И тут внезапно громыхает выстрел. Я вздрагиваю, но почему-то не чувствую боли. Странно, нет даже дискомфорта или ощущения попадания. Открываю глаза, механически прикладываю ладонь к голове – крови нет. Удивленно осматриваюсь… Здоровяк, выронив пистолет, держится обеими руками за шею, из которой хлещет струя темной крови. «Сонная артерия, готов», автоматически ставлю ему диагноз.

Все происходит настолько неожиданно, что остальные трое негодяев на несколько секунд впадают в ступор. Как и мы с Джамбо.

Громыхают еще два выстрела, и наши несостоявшиеся палачи падают наземь. Одному пуля попадает прямо в лоб. Второй корчится на песке, истошно завывая и широко разевая рот. Он судорожно хватается руками за живот, сквозь пальцы ритмичными толчками выплескивается густая кровь. Последний ряженый в испуге разворачивается и бежит к своему джипу, на ходу стреляя в сторону госпиталя наугад. О нас он уже явно забыл…

Пользуясь моментом, хватаю лежащий рядом пистолет, из которого меня только что хотели пристрелить, прицеливаюсь и стреляю в беглеца: как знать, может быть в джипе рация, и он сейчас вызовет подмогу? Со второго раза он дергается и падает – пуля пробивает позвоночник.

Мы с Джамбо с опаской оглядываемся. Кто же он, наш спаситель? И спаситель ли – или очередная банда, отбившая добычу у своих конкурентов?

Но то, что я вижу, превосходит все ожидания. Из центральных дверей госпиталя выходит… Миленка! В руке у нее пистолет. Глаза под огромными очками сужены, лицо сосредоточенное и решительное. Она совсем не похожа на ту хрупкую беззащитную медсестричку, какой я ее всегда знал.

Горло судорожно сжимается, перед глазами проплывают огромные концентрические круги, в мозгу с треском взрываются фейерверки неописуемой радости.

Представляю, как глупо я сейчас выгляжу со стороны. Растерянная улыбка на все лицо. Щенячий взгляд. Ведь я уже почти смирился с тем, что Миленка или погибла, или стала еще одной жертвой кошмарной болезни. И вот – на тебе, Артем, получай и распишись! Я словно стал свидетелем чуда воскрешения из мертвых.

Стою столбом, смотрю на Миленку, не в силах вымолвить ни слова…

Она жива! Мало того, спасла нас с Джамбо, фактически вытащила с того света, когда мы были на волосок от смерти. Да уж, жизнь в последнее время становится непредсказуемой. Скромная медсестра оказывается решительной амазонкой.

– Артем, Джамбо, что вы тут делаете? Как вас сюда вообще занесло? Вы же должны быть в Посольском районе! – Девушка с недоумением смотрит на нас, словно мы упали, другой планеты.

Впрочем, пробраться через город, кишащий инфицированными и до зубов вооруженными бандитами, не намного легче, чем слетать в другую галактику и вернуться обратно.

– А ты почему здесь? – наконец выйдя из оцепенения, спрашиваю девушку. – Ведь все уже эвакуировались. Я боялся, что тебя и в живых уже нет. Рад видеть, даже не представляешь как!

Подхожу и крепко обнимаю ее. Джамбо, белозубо улыбаясь, тоже обнимает медсестру.

– Все-таки еще один адекватный человек в этом городе – большое приобретение, – говорит он.

– В таком случае мне повезло ровно в два раза больше, чем вам, – как ни в чем не бывало парирует Миленка и после непродолжительной паузы добавляет: – Хотя в нашей миссии есть еще двое адекватных!

12

Как все-таки мало человеку надо для счастья! Теплый душ, стакан горячего чая, поджаренный тост с повидлом… И, конечно, ощущение безопасности. Пусть даже и относительное…

…Вот уже целый час я испытываю ощущение легкого съезда «крыши». Зрение, слух и сознание начисто отказываются сводить картинку в нечто целое. Хотя картинка эта вполне простая и незначительная: мы с Джамбо сидим на кухне и наблюдаем, как Миленка готовит нам ужин и сервирует стол.

Я боюсь расслабиться и раскиснуть. Знаю, что потом будет очень тяжело мобилизовать себя вновь. Да и слишком большой это соблазн – просто сидеть и ничего не делать, ждать, пока о тебе позаботятся другие.

Свет керосиновой лампы бросает мягкие блики на лица, на потолке колышутся мягкие тени. Нас немного – Джамбо, я, Миленка, Элизабет – толстая негритянка из местной коммунальной службы, да еще двухметровый великан Эндрю Виллис из Канады. Эти двое – почти случайные люди в миссии, обычные пациенты. Я не знаю, чем они дышат, чего от них можно ждать, и каковы их планы, а потому пока даже не представляю, как себя с ними вести. Естественно, набиваться в друзья не стоит – ведь быстрая дружба часто заканчивается долгой враждой. Да и события последних дней научили меня с опаской относиться к чужакам.

Но вот Миленка приносит подогретые консервированные овощи с мясом, галеты в вазочке, сок в пакете – и мои мрачные мысли рассеиваются перед светом, трепещущим в стеклах ее огромных очков. Неожиданно я беру ее руку и пожимаю в порыве благодарности. Джамбо, получив свою порцию, блаженно жмурится. Миленка застенчиво улыбается мне в ответ и мягко освобождает руку. Советует есть, пока теплое. На какое-то время все проблемы отступают перед горячей фасолью с говядиной, но я не даю девушке расслабиться.

– И все-таки, Миленка, как получилось, что ты выжила здесь и даже относительно неплохо устроилась в этом аду? – задаю вполне естественный вопрос.

– Хотя правильнее спросить – почему ты не удрала в «Хилтон» вместе со всеми? – вполне логично поправляет меня Курума.

Лицо девушки сразу мрачнеет. Видимо, воспоминания того дня даются ей ох как нелегко!

– Как только стало известно о пандемии, у всех начался ступор, никто не знал, что в таких случаях следует делать. А тут еще этот ненормальный, торговец с приморского рынка, наш бывший пациент. С ним пытался переговорить Сальвадор – вышел во двор, да так и не вернулся.

– Но ведь из Посольского района прислали несколько автобусов и грузовиков для эвакуации раненых и персонала, – вспоминаю я слова Жозе.

– Вот я и металась, как белка в колесе, с этажа на этаж, помогала легкораненым спускаться к транспорту. Тяжелых на носилках санитары вынесли из палат сразу. Все почти уехали, ждали меня и этого мальчика… Как же его звали – лет пятнадцати, веселый такой… Господи, если бы я знала! Травма пустяковая – сломал мизинец на футболе. Если бы он остался дома и перетерпел это неудобство – возможно, был бы сейчас жив. В госпитале ему наложили гипс, самостоятельно он ходить не мог. Да и домой возвращаться не хотел – там скучно, а тут компания, да еще кормят бесплатно. Помогла ему спуститься вниз, и тут оказывается, что для подростка нет костылей.

– И что дальше?

– Дальше было так…

Рассказ Миленки звучит неправдоподобно, словно пересказ приключенческого фильма. Впрочем, все повествования о чудесных спасениях и фантастических воскрешениях выглядят слишком уж неправдоподобно…

Оказывается, Миленка усадила этого мальчика в холле и бросилась в ближайшую палату – вдруг повезет? Не повезло ни в первой, ни во второй. В третьей – на кровати сидела необъятных размеров негритянка. На вопрос, почему она не эвакуировалась, ответила с вызовом, что ее заберет сестра, она на машине, Миленка почти силой вытолкала ее из палаты. И лишь в конце коридора, у самой подсобки, девушка отыскала свободные костыли. Там же, на медицинской кушетке, лежал здоровенный канадец Эндрю, моряк с сухогруза, оставленный тут судовым врачом на несколько недель, пока его судно не вернется из соседней страны.

Миленка помнила, что он лечил здесь сложный перелом ноги, и была уверена, что его уже выписали. На все вопросы детина только кивал головой в такт музыке в наушниках и улыбался. Видимо, в тот момент он не до конца понимал, что происходит в миссии.

И тут из холла донеслись звуки беспорядочной стрельбы, вопли ужаса и предсмертные стоны. Миленка поняла, что убегать уже поздно. Надо прятаться – но куда? Она затолкала негритянку и канадца в соседнюю с палатой подсобку и закрыла дверь. Тут хранились средства для дезинфекции, ведра и швабры, медицинские халаты и постельное белье. Все аккуратно разложено и развешано на стеллажах. Звуки выстрелов приближались – и троица, схоронившись в самом дальнем углу за тюками с бельем, с ужасом ждала, что с ними будет.

Спасла их счастливая случайность. Первый громила, с ноги выбивший дверь, дал длинную очередь по стеллажу с бутылками, причем одна из них была с нашатырным спиртом. Едкая вонь заполнила комнату, и он поспешил убраться. Все остальные, кто вбегал в подсобку после него, выскакивали, словно ошпаренные. А Миленка с пациентами все это время лежали, прижав к лицу простыни из разодранного тюка, и боялись пошевелиться.

– Больше те негодяи к нам не заходили, – печально продолжает она, перемежая повествование вздохами, словно запятыми. – Да и занятия у них были куда приятнее, чем вдыхать аммиачные миазмы. Поздно вечером осторожно забрали мертвые тела наших, свезли их в морг и засыпали дустом. Вчера там же, в подвале, и похоронили… Подобрали оружие – пистолет и автомат с двумя рожками. Как знала, что пригодится! Вспомнили о подвале. Продуктов там – на много месяцев хватит, вода тоже есть, даже лаборатория Сальвадоре…

– И вентиляция тут, кстати, отличная, – басит со своего места Элизабет. – Вентиляционная шахта выходит прямо в сад и замаскирована так, что несведущий человек ее ни за что не обнаружит. Без вентиляции мы тут погибли бы за сутки…

– Так что пока здесь можно немного пожить, но что будет дальше – одному Богу известно, – завершает девушка.

– А как же ты оказалась со своим пистолетом как раз в тот момент, когда нас собирались расстрелять у стены?

– Наверное, случайность, – неожиданно улыбается Миленка. – А может быть, просто почувствовала, когда именно следовало выйти наружу. Какое это теперь имеет значение?

– А где ты так метко научилась стрелять? – не выдерживает Джамбо, он смотрит на медсестру с таким неподдельным восхищением, что я даже ощущаю в себе невольную ревность.

– Я все-таки дочь офицера сербской армии, – со скрытым достоинством поясняет Миленка. – И не просто офицера, а инструктора на стрельбище. Отец брал меня туда еще маленькой, и стрелять я научилась раньше, чем читать и писать. За свою жизнь я только из танка не стреляла!

– Одно дело – стрелять по мишеням на стрельбище, а другое – по живым людям, – напоминаю ей осторожно.

– Они уже не люди, Артем. А потом, когда ты становишься перед выбором: или убьют тебя… или близкого тебе человека, или же убьешь ты, то выбор, по-моему, очевиден для всех…

Миленка явно не хочет развивать тему: отворачивается, теребит локон, затем снимает очки и тщательно протирает их носовым платком. Прекрасно ее понимаю: это негодяи, оккупировавшие город, дышат людоедским азартом, им все равно, в кого стрелять и сколько человек убивать. Все-таки Миленка, пусть даже и дочь инструктора по стрельбе, сделана из совершенно другого теста, и те выстрелы дались ей с огромным трудом.

– А вы как сюда добрались? – спрашивает она.

– Как, как… на микроавтобусе. Ладно… – делаю глубокий вдох, словно перед погружением, потому что от ответа на мой вопрос зависит многое. – Миленка, ты была в лаборатории Сальвадора?

– Была, сегодня утром. Я ничего там не трогаю, просто иногда захожу по старой памяти, пытаюсь убедить себя, что где-то существует иной мир, в котором есть место даже для науки. Лаборатория полностью цела, даже приборы стоят в том самом порядке, в каком их Сальвадор оставил.

– А солнечные батареи?

– Большинство секций разбито шальными пулями еще в первые дни погромов, но несколько уцелели чудом. Много электроэнергии они, конечно же, не дадут, но для работы в лаборатории часа на два в день, думаю, хватит… Да, есть еще и дизель-генератор, только вот солярки у нас очень мало, бережем для исключительных случаев.

Услышанное воодушевляет, и мы немедленно отправляемся в лабораторию. Две просторные комнаты, как и положено, облицованные гладким кафелем. В первой, неуловимо напоминающей смотровую хирургического отделения, Сальвадор обычно регистрировал материалы и работал за столом. Вполне приличный микроскоп, газовая горелка, несколько термобоксов и набор лабораторной посуды. В верхнем ящике рабочего стола нахожу незапароленный ноутбук и несколько журналов лабораторных наблюдений – пухлых, как батоны, и тяжелых, словно гранаты. Тут же – небольшой холодильник, автоклавы (один для стерилизации, другой для обезвреживания инфицированных материалов и инструментов), центрифуга, термостат и рукомойник. В отдельном шкафу обнаруживаю целую охапку защитных костюмов для работы с особо опасными вирусами и организмами. И вновь я мысленно благодарю покойного Сальвадора: ведь те противовирусные костюмы, которые мы захватили с собой, остались в нашем разбитом фургоне, наверняка изрешеченные в лапшу.

Рабочий бокс, святая святых каждого вирусолога, конечно же, наглухо заперт. Ключ висит рядом с дверью, однако решаю пока не заглядывать вовнутрь, пока детально не ознакомлюсь с готовыми наработками. К тому же я и так знаю, что там. Стол почти идеальной чистоты, не считая ровного слоя пыли, наверняка накопившейся с момента последнего визита Сальвадора. Дезинфицирующие растворы, чашки Петри, спринцовки, колбы, микроскоп, газовая горелка и ультрафиолетовые лампы для дополнительной дезинфекции. Все в целости и сохранности. Сможем запустить генератор или наладить работу солнечных батарей – я буду дневать и ночевать в лаборатории.

Перво-наперво забираю для изучения лабораторные журналы и ноутбук. Правда, еще придется попытаться наладить Интернет через спутниковый телефон. Получится связаться с Новосибирском – хорошо, нет – буду выкручиваться самостоятельно.

Главное сейчас – узнать как можно больше о «нулевом пациенте» – том самом злосчастном торговце мясом, с которого, собственно, началась пандемия, и который, по горькому стечению обстоятельств, стал причиной смерти нашего умницы Сальвадора. Кто знает, может, в этих записях найдется ключик к разгадке этого проклятого подтипа «Е» Эболы?

На Нобелевскую премию я, конечно, не претендую, но если смогу хоть немного продвинуться в изучении этого вируса – значит, жизнь прожита не зря.

13

К хорошему человек привыкает куда быстрей, чем к плохому. Фраза, конечно, банальна до пошлости, но на удивление верна.

От обезумевшего города, с его взрывами, стрельбою и трупами, отделяют сантиметров тридцать бетонных перекрытий да кирпичная стена наверху, и мне совсем не хочется знать, что происходит в том аду. Я вмурован в холодный, отдающий эхом подземный бетон, и все, происходящее наверху, меня совершенно не касается.

Ощущение осажденного в крепости накануне решительного штурма постепенно отходит на второй план, а потом и вовсе исчезает. Подвалы миссии – эдакий параллельный мир, а мы, жители этого мира – сказочные гномы-рудокопы, создающие баснословное, но невидимое обычному взору богатство…

Все мое богатство теперь сосредоточено в подземной лаборатории, где я работаю уже третий день. И это богатство досталось мне от предшественника. Сальвадор ставил опыты по Эболе более двух лет и, как настоящий ученый, пунктуально записывал абсолютно все: клинические и лабораторные наблюдения, успехи, промахи, даже отдаленные предположения. Файлы испещрены графиками, таблицами и диаграммами, один вид которых вызывает головную боль. Теперь надо отследить ход его мыслей. В который уже раз перечитываю файлы Сальвадора, проверяю формулы, сверяю анализы, изучаю диаграммы, тщательно конспектирую ключевые построения. Даже небольшая неточность способна повести меня по ложному пути.

Каждые три часа Миленка приносит кофе и поджаренный тост с джемом, ставит слева от меня и беззвучно уходит. И я почти уверен, что точно так же будет и завтра, и послезавтра, и через неделю.

Да и в обозримом будущем все должно складываться как нельзя лучше: в подвале – огромный склад съестного, преимущественно сухие пайки гуманитарной помощи, которую мы должны были в следующем месяце отправить в отдаленные городки и деревни. Галеты, мясные и овощные консервы, мука, крупы, сухофрукты и макароны, джем в пакетиках, шоколад и даже растворимый кофе! Питьевая вода у нас своя – на территории миссии еще в колониальные времена была пробита очень глубокая артезианская скважина. Правда, неизвестно, через сколько времени водоносный слой будет отравлен трупными ядами и всевозможными городскими токсинами, однако, по моим подсчетам, еще несколько месяцев мы наверняка не умрем от жажды.

За безопасность тоже можно не волноваться – надо быть настоящий полицейской ищейкой, чтобы обнаружить вход в наше убежище. Тяжелая металлическая дверь прекрасно замаскирована, и открыть ее можно разве что при помощи гранатомета.

Да и вряд ли здание миссии теперь интересно погромщикам: пустые глазницы окон главного корпуса с подпалинами пожаров, груды разбитого медицинского оборудования и разломанной мебели по всему двору, разлагающиеся трупы у въездных ворот… Взять тут решительно нечего. Но, главное, миссия «Красного Креста», в представлении большинства погромщиков, – обиталище белых дьяволов, пусть и покинутое, где незваного гостя могут ожидать кошмарные сюрпризы!

Материалы Сальвадора требуют постоянной сверки. Часть вообще написана по-испански, которого я почти не знаю. Да и проконсультироваться с Новосибирском было бы нелишним. Вот и получается, что без Интернета мне не обойтись.

К счастью, мне снова везет: ноутбук удается подключить к Сети через спутниковый телефон за какие-то десять минут. Наверное, я теперь единственный пользователь Интернета во всем Оранжвилле… А может, и во всей этой стране.

И – о, чудо! – с первого раза обнаруживаю в онлайне Мишу Алтуфьева!

Конечно, Миша по-прежнему считает меня авантюристом от науки, или же наивным дурачком, решившим изобрести чудодейственное лекарство от всех болезней, эдаким возвышенным идеалистом, помешавшимся на бескорыстной помощи всему человечеству. Правда, своих мыслей он не озвучивает, однако по его интонациям мне и так все понятно.

Легко так считать, сидя в уютной комнате закрытого новосибирского НИИ, особенно если ты знаешь, что можешь спокойно гулять по улицам и наслаждаться всеми прелестями современной цивилизации. А еще – если на тебя не давит груз ответственности…

Приходится рассказать ему кое-что из последних приключений, естественно, без кровавых подробностей. Алтуфьев смотрит с монитора вытаращенными от страха глазами: он явно не верит в апокалипсис в отдельно взятом городе! Да еще в наш просвещенный и технологичный век…

– Неужели сотни трупов на улицах? – недоверчиво уточняет он.

– Тысячи, Миша! Десятки тысяч!

– А как же Интернет, социальные сети…

– Нет тут ни мобильной связи, ни телевидения, ни Интернета. У меня во всей стране, наверное, единственный… Через спутниковый телефон каким-то чудом настроил!

– Но почему же никто во всем мире ничего не делает? Где войска ООН, где международные полицейские силы? Артем, поясни мне, почему…

Все-таки гипертрофированный здравый смысл – типичная черта человека, незнакомого с реалиями Экваториальной Африки.

– Миша, во время геноцида в Руанде в 1994 году было убито более миллиона человек, – устало перебиваю его, – а мир узнал об этом только через полгода, да и то поверил не сразу. Где были те международные полицейские силы? В соседней с нами Нигерии почти каждый день гремят взрывы, унося десятки жизней, – и что, кто-нибудь возмущается? Тебе известно что-нибудь о современной жизни в Уганде? Или в джунглях Мадагаскара? Нет? Потому что ты не читаешь сообщений в «Фейсбуке» из тех стран? Вот и я о том же… Если мы не поможем себе сами – никто помогать нам не будет. Тем более что весь мир наверняка ждет, когда мы все повымираем… Ладно, давай ближе к делу.

Алтуфьев мгновенно схватывает суть вопроса. В Новосибирске одна из самых оснащенных в мире вирусологических лабораторий, а здесь настоящее раздолье для полевых исследований. К тому же у меня под рукой детальный анализ клинической картины «нулевого пациента», того самого мясника с рынка, и еще множество интересных для вирусолога материалов…

С Мишей мы беседуем по скайпу больше часа. Выдвигаем разные аргументы, каждый свои, спорим, соглашаемся, потом вновь спорим. Предлагаем друг другу разные версии, сыплем научными терминами – человеку, не просвещенному в профессиональной лексике, наверняка трудно нас понять.

Больше всего нас бесит беспечность мировых «ученых умов». До сих пор ни одна крупная фармацевтическая компания не вложила деньги в полномасштабное исследование эболавируса и разработку вакцины против него! Ведь работа над препаратом и его испытания могут продолжаться годами. И если затраты на этапе разработки могут колебаться в пределах от двадцати миллионов долларов и выше, то тестирование «съест» несколько десятков миллионов «зеленых». А к моменту выхода вакцины на рынок она будет обходиться производителю уже в миллиард-полтора. По карману ли такая сумма небольшим африканским государствам?

Вот и заявляют гиганты фарминдустрии, что потенциальное лекарство имеет слишком маленький рынок сбыта, да и сами страны, где он востребован больше всего, обладают «низкой платежеспособностью». Согласно официальной статистике, меньше чем за сорок лет со времени открытия этого вируса, он унес около четырех тысяч человеческих жизней. А по неофициальной? Кто сосчитает целые деревни, выкошенные геморрагической лихорадкой в дебрях Африки? Там, куда не доходят международные миссии? Где-то же эта зараза существовала и развивалась, пока не мутировала до этого подтипа «Е» с его «летучей формулой». И сколько тысяч людей стали его жертвами лишь за последнюю неделю здесь, в Оранжвилле?! У меня голова пухнет от вопросов, мечусь перед ноутбуком, словно зверь в клетке.

– Миш, ситуация критическая! Надо бить во все колокола, стучаться во все двери – созывать внеочередную сессию ООН, высылать миссии в сопровождении «голубых беретов», в конце концов! – срываюсь я во время очередной беседы по скайпу.

– Мы уже бьем, Артем. Поверь, никто из нас не сидит сложа руки, и мы в том числе. Уже послали официальные запросы в ООН и Всемирную организацию здравоохранения по проблеме эпидемии Эболы и ее модифицированного штамма, а также о рисках и угрозах, с ним связанных. Там создали специальные комиссии, выразили озабоченность, как это обычно и бывает. Из реальных мер – объявили страну одной сплошной карантинной зоной, направили к границам соседей контингент ООН, так как местные силовики справляются слабо. Большего пока никто сделать не может. Ни одна из стран – членов ООН не дала согласия на ввод своих солдат к вам. Пока вакцины нет – никто не пошлет своих граждан на верную смерть! Пойми, мне жаль вас до слез. Ты думаешь, вопрос лишь в нашем нежелании решить проблему? Попробуй, растолкуй грузчику на рынке, почему он не должен касаться покрытого язвами отца, или забери у матери ее больного ребенка. Мы для них – словно инопланетяне, злые и безжалостные. И относятся они к нам так же. В одном из городов соседней Намбуи тоже зафиксирована вспышка геморрагической лихорадки, есть десятки погибших. Разъяренная толпа сожгла миссию «Врачей без границ» – мол, эту заразу придумали именно они. Это произошло всего три дня назад. Один волонтер погиб, остальным удалось спастись, миссию свернули, медиков эвакуировали. Насколько известно, штамм вируса там обычный, заирский, передающийся при контакте. Хотя… Попробуй, отличи просто толпу орущих и дерущихся людей от толпы инфицированных нашим подтипом «Е».

И если это так – лучше не думать, чем все может закончиться. И мы снова спорим по поводу материалов для наших прививок…

Вот и получается, что со времени создания первой вакцины от оспы в восемнадцатом веке мало что изменилось. Да, выросли и усложнились технологии, усовершенствовались методики, расширилась научная база. Но сам принцип остался тем же. Взять вирус болезни человека или животного, поместить в питательную среду, чтобы он разросся. Потом убить или забить до полусмерти сильнейшими ядами. Вакцины на основе живых вирусов дают более стойкий и продолжительный иммунитет, в отличие от мертвых. Для усиления иммунного ответа обычно подмешивают синтетический белок. А напоследок, чтобы полученная смесь не портилась и вела себя предсказуемо, добавляют специальные консерванты и стабилизаторы. То есть организм инфицируют ослабленным и фактически безвредным вирусом, и он «мобилизирует» иммунную систему на вырабатывание антител для борьбы с болезнью.

Однако с Эболой такой фокус не прошел. Вакцина, изготовленная на основе убитого эболавируса, иммунного ответа организма не провоцирует. Годы экспериментов и тысячи погибших подопытных животных привели ученых к выводу: надо разрабатывать вакцину на основе других, родственных вирусов. Проанализировав все существующие заразы, ученые, наконец, остановились на нескольких перспективных вариантах. Одни давали почти стопроцентный результат лишь на подопытных животных, но были бесполезны для человеческого организма. Другие очень эффективно выжигали вирус Эболы, однако попутно уничтожали сердечно-сосудистую или иммунную системы. До полноценных испытаний, понятное дело, ни одна из вакцин еще не была готова. Мы с Мишей общими усилиями прикидываем, какие именно действия могут дать максимальный эффект в нашей ситуации. Требований много, и одно из них – относительная простота лабораторного производства. В наших-то условиях…

Пока мы сидим в скайпе и спорим до хрипоты, все кажется возможным и осуществимым, но, когда я возвращался в мир, где царят безумие и смерть и где наша горстка чудом выживших должна прятаться под землей от толп безумцев, я паникую. Изо всех компонентов, необходимых для составления успешной вакцины, у нас есть пока только живая культура вируса. Вон она, бери – не хочу. Бегает по улицам, вооруженная до зубов, палит во все, что шевелится, режет, сжигает и грабит.

Главное – взять венозную кровь зараженного Эболой, и при этом не дать себя убить и не заразиться, но как это сделать, даже не представляю. Есть формальдегид, консерванты и стабилизаторы в лаборатории Сальвадора. Все остальное – например, синтетический белок, плюс базовую культуру аденовируса, на основе которой новосибирские ученые уже получили многообещающие результаты, а также ткани и плазму зеленой мартышки, ставшей первым возбудителем и носителем вируса Марбурга, родного брата Эболы, – надо еще где-то раздобыть.

Шансы у меня невелики, но все же кое-какие есть.

Все-таки я профессиональный вирусолог, с дипломом самого престижного медицинского вуза Москвы, напечатанным на красивой бумаге с водяными знаками и разными степенями защиты. И диплом у меня, между прочим, красный, единственный на всем курсе. У меня есть несколько вполне приличных работ по вирусологии, опубликованных в серьезных зарубежных изданиях. Моих творческих способностей не отвергали даже европейские светила науки, с которыми приходилось сталкиваться на международных конференциях. Моя лаборатория для исследований, конечно же, не самая лучшая, но наверняка самая совершенная в радиусе нескольких тысяч километров. У меня есть отдаленный помощник в Новосибирске, к которому я могу обратиться в любой момент. Да и сам я обладаю немалым практическим опытом – как-никак, работа в полевых условиях Экваториальной Африки не проходит даром…

Но у меня нет ни лаборантов, ни помощников для черновой работы, ни некоторой аппаратуры, ни многих химических составляющих. Нет даже подопытных животных, без которых невозможно выяснить собственные ошибки.

А еще катастрофически не хватает времени. От безысходности хочется колотиться головой в стену.

Но, главное, – где гарантии, что вирус уже не пустил во мне корни, и что завтра я уже не превращусь в эдакий кусок мяса, без мозга, чувств и совести и не наброшусь на близких мне людей?!

14

Основа действий – план. Основа плана – информация. Владея информацией, нужно сделать лишь первый шаг. Если шаг этот кажется сложным – следует разбить его на цепочку последовательных действий и тщательно продумать, что поможет, а что помешает в их решении…

…Спустя неделю напряженной работы мы все собираемся в лаборатории. Миленка с Джамбо усаживаются на кушетку, Эндрю и Элизабет – на стульчики у стены. В колбах, пробирках и темном компьютерном мониторе отражаются трепещущие язычки свечей, электричество я экономлю для лаборатории. И картинка эта невольно воскрешает в памяти кинематографическое собрание заговорщиков – для полного сходства не хватает лишь плащей, кинжалов и масок. Эдакие рыцари Тайного ордена…

Я сижу за рабочим столом, упершись локтями в столешницу и обхватив ладонями голову. Друзья вопросительно посматривают на меня – мол, говори, если собрал нас тут! Я, однако, медлю. Тру виски, мну свою голову ладонями, словно рыночный покупатель дыню, проверяя ее на зрелость рассуждений о самом первом шаге – том самом, который и следует сделать…

Но сделать первый шаг, оказывается, не так уже и сложно. Со слов Миленки, синтетический белок и все необходимые составляющие, вплоть до культуры аденовируса, можно отыскать в биохимической лаборатории местного университета.

– Откуда тебе это известно? – искренне удивляюсь я.

– Мы пару раз были там с Сальвадором, он кое-что просил, кое-что покупал… И всегда брал меня с собой – мол, не всю же жизнь тебе процедурной медсестрой быть, приобщайся к науке!

– Не уверен, что университет теперь цел и невредим.

– Это же не продуктовый склад! Почему бы погромщикам его не пощадить?!

– Они могли запросто засадить несколько снарядов в ту же лабораторию – просто так, ради развлечения. Ты уверена, что этого не произошло?

– Но больше химреактивов и синтетического белка в радиусе тысячи километров отсюда взять негде, – справедливо напоминает девушка.

Я и сам понимаю, что негде. А еще понимаю, что теперь и наше будущее, и будущее очень многих людей зависит от настроения малограмотных ублюдков, наверняка побывавших в университете. Если во время погромов кто-то из них ограничился профилактической очередью в потолок – мы спасены, а если решил еще лабораторию поджечь – все пропало…

– Ладно, вопрос остается открытым, – говорю я и перехожу к следующему пункту построений: – А вот что делать с зеленой мартышкой?

– Можно бы отправиться в джунгли и отловить ее там, – невозмутимо предлагает Джамбо.

– Не успеешь ты подняться наверх, как городские гориллы с автоматами сразу отловят тебя, – напоминаю очевидное.

– Как жаль, что мы теперь не в деревне, где живут мои родственники, – мечтательно причмокивает губами Курума. – Их там в джунглях тьма-тьмущая. Поставить несколько силков рядом с водопоем – хотя бы одна обязательно попадется…

И тут со своего стула неожиданно басит Элизабет:

– Зеленые мартышки есть в нашем зоопарке.

– Я уже думал об этом, – отмахиваюсь я. – Правильнее сказать – были там раньше. Почти уверен, что животные разбежались с первыми же выстрелами. Нет, кстати, гарантий, что их не выпустили специально или что макак не сожрали какие-нибудь хищники, четвероногие или двуногие.

– В нашей стране не едят обезьян, – с достоинством возражает Элизабет.

– Как и во всех остальных странах, когда вокруг полным-полно другой еды, – соглашаюсь с собеседницей. – Когда же еда заканчивается, одни люди могут запросто съесть других людей. А уж более примитивных приматов из зоопарка – и подавно.

– И все-таки, Артем, другого выхода у нас нет, – подхватывает Миленка. – Остаются зоопарк и университет… Но как туда добраться?

В беседу вступает доселе молчавший Эндрю. По всему заметно, что он из тех людей, которые вообще говорят мало, но мнение свое высказывают исключительно после того, как взвешивают про себя все «за» и «против».

– Готов отправиться на поверхность хоть сейчас, – спокойно предлагает канадец. – Автомат мне дадите? В свое время я служил в береговой охране, довольно неплохо стреляю…

Обмениваемся с Джамбо многозначительными взглядами, с трудом удерживаясь от улыбок. Эндрю, видимо, отзывчивый парень, и искренне хочет нам помочь, поэтому не стоит над этим смеяться. Но, сидя в глубоком и безопасном подвале, он так ничего и не понял.

– Эндрю, тебя убьют раньше, чем ты успеешь перейти на другую сторону улицы, – поясняет Курума.

– Но ведь я тоже буду вооружен!

– Вот твой автомат и отнимут. Еще до того, как ты успеешь из него выстрелить. Поверь мне на слово – все будет именно так!..

Язычки пламени колеблются в полутьме, и горящие свечи напоминают мне теперь одуванчики с золотистым искрением. В лаборатории душно. Расстегиваю ворот рубашки, утираю вспотевшую шею.

Перед глазами невольно возникает карта Оранжвилля – что-что, а этот город я все-таки знаю неплохо. До университета – около сорока минут неторопливой ходьбы, до Национального зоопарка – чуть меньше. Преодолеть это расстояние ни днем ни ночью не представляется возможным, разве что на танке. Но и даже тут нет гарантии, что его не сожгут из базуки через пять минут пути…

Ситуация выглядит почти безвыходной, и тут на помощь вновь внезапно приходит Элизабет.

– Я вообще-то почти двенадцать лет проработала в коммунальной службе, – произносит она таким тоном, словно служила в самом крутом спецназе.

– И что с того? – равнодушно уточняю я.

– Под городом есть разветвленная система подземных коммуникаций. В основном – ливневые стоки. Вы ведь сами, мистер Артем, знаете, сколько воды выливается тут с неба в сезоны дождей! А это целых пять месяцев…

– И что, по этим ливневым стокам можно добраться до университета или зоопарка? Но как?!

– Ногами, а как же еще?! – хлопает себя по объемным ляжкам Элизабет и неожиданно улыбается: – Под землей. Все очень просто. Городскую канализацию я знаю, как свои пять пальцев. Ливневые стоки там довольно высокие, до двух метров, их еще в колониальные времена построили, а потом постоянно расширяли и модернизировали, иначе бы город утонул после первого же дождя. Стоки регулярно чистят, потому что через ливневые решетки туда попадает много мусора. А их очисткой как раз и занималась наша служба…

Судя по всему, это действительно единственный приемлемый для нас выход. О ливневых стоках я, конечно же, слышал – ведь любые серьезные инфекции могут распространяться не только на поверхности, но и под землей.

Тем временем Элизабет энергично срывает со стены календарь и бегло набрасывает на его обороте план подземных коммуникаций. Никогда не думал, что под Оранжвиллем может быть столь разветвленный подземный город. Просто какая-то Клоака, как в Древнем Риме – с огромным количеством боковых проходов, промежуточных помещений, и даже глухих тупиков. Назначение этих тупиков мне, конечно же, неизвестно, но главные магистральные направления идут и к университету, и к мэрии, от которой до зоопарка рукой подать. Главное – не заблудиться.

– Вот тут, – с явным знанием предмета поясняет Элизабет, продолжая рисовать схему, – наша миссия. – Вот тут университет. А здесь первый ливневый сток… второй… третий… Думаю, что все подземные коммуникации в целости и сохранности. Даже если на поверхности рвались снаряды, вряд ли взрывная волна повредила подземелья. Слишком уж глубоко…

– А куда они в конце концов выходят? – интересуюсь на всякий случай.

– За несколько сот метров от набережной магистральный коллектор опускается на двадцать градусов, а дальше – решетка и огромная труба в океан.

– Кто еще знает об этих коммуникациях? – Джамбо внимательно следит, как карандаш Элизабет вычерчивает причудливые линии.

– Кто, кто… все, кто так или иначе связан с коммунальными службами. Наверняка еще высшие чины армии и полиции, – задумчиво отвечает Элизабет и тут же успокаивает нас: – Только все эти чины удрали в первые дни эпидемии. А что касается наших коммунальщиков, то не думаю, что среди них найдется много желающих там гулять. Вентиляция – только через решетки на поверхности, полчища крыс и чудовищная вонь разлагающегося мусора, не говоря уже о том, что с непривычки там можно заблудиться. Но, если хотите, могу стать вашей проводницей!

Идти решаем втроем: я, Джамбо и Элизабет, а вот Миленка под охраной Эндрю остается в миссии.

Времени у нас слишком мало, и потому решаем разделиться: я отправляюсь в сторону зоопарка, а Джамбо с Элизабет попытаются пробиться к университету. Миленка предельно подробно рассказывает, где именно там находится лаборатория, чертит план здания и отдельно план университетской лаборатории, с указанием номера бокса. Подробно расписывает, как выглядит та или иная емкость. Надеюсь, не перепутают: там на каждом термосе две надписи, по-латыни и по-английски. Да и наш штатный водитель за время совместных поездок на вакцинации более или менее сносно научился разбираться в препаратах.

– Джамбо, если найдешь там лабораторную посуду, прихвати, сколько сможешь, – прошу я напоследок.

– Буду брать все, что может вам быть полезным, мистер Артем! Но вот только как все это пронести по подземным коллекторам?..

Собираемся тщательно: по карманному фонарику каждому, пальчиковые батарейки, респираторы, оружие, боеприпасы, мачете, питьевая вода, резиновые перчатки, аптечки, спирт для дезинфекции… Решаю, что сухпайки из галет, шоколада и джема тоже не повредят – кто знает, сколько времени у нас займут подземные переходы?! В теории нам надо чуть больше часа на каждый переход, но на практике никто не застрахован от форс-мажоров. Ведь даже Элизабет толком не знает, что сейчас может происходить в городских подземельях!

Жаль только, что одна из двух раций, полученных в «Хилтоне» от Жозе, погибла в расстрелянном фургоне. А брать с собой только одну нет смысла – с Посольским районом все равно не свяжешься, слишком уж далеко.

Вместе с оружием и боеприпасами на каждом из нас – более десяти килограммов груза. Но без этого никак. Правда, рюкзаки нам брать не придется, в миссии нашлись прекрасные армейские «разгрузки», эдакое подобие жилеток с многочисленными карманами разных размеров.

Предусмотрительный Джамбо, не надеясь только на карманные фонарики, решает соорудить еще и факелы из палок и пропитанных смолой тряпок. Ведь батарейки теперь на вес золота!

Выход на поверхность запланирован на пять утра. А до этого времени нам следует хорошенько отдохнуть.

Укладываюсь на кушетке прямо в лаборатории, с хрустом потягиваюсь и, едва укрывшись одеялом, почти сразу же вырубаюсь.

Уже проваливаясь в сон, краем глаза замечаю рядом Миленку, голова ее на фоне колышущегося огня напоминает золотистый нимб, как на старинных иконах.

– Все будет хорошо, Артем, – шепчет она, задувая свечу. – Вот увидишь. Я в тебя верю…

15

Ночь на переломе к утру. Густая тьма, разлитая над миссией, слабо затекает опаловым заревом. Со стороны набережной задувает легкий бриз, и это очень кстати: ветер сносит невыносимое зловоние, которым теперь полнится весь центр города.

Вот уже минут десять мы стоим в темной разгромленной комнате, бывшей ординаторской, и сквозь разбитые окна напряженно осматриваем улицу, по которой нам предстоит добраться до ливневого стока. Вроде все тихо – даже крысы почему-то не шуршат. Однако это не значит, что поблизости никого нет. Смерть может таиться везде: за ближайшим углом, в разгромленном магазинчике напротив, на крыше нашего госпиталя, среди остовов сожженных машин, чернеющих во дворе.

Все-таки дорога из Посольского района до миссии выработала во мне рефлекторную боязнь открытого пространства, я ощущаю себя в безопасности только, подземном бетонном кубе. Тошнотворный и безотчетный страх, будто бы сочащийся из-под ложечки, постепенно охватывает меня, начисто парализуя волю. Ощущение это настолько мерзкое, что я буквально физически ощущаю, каким могильным холодом наливаются мои руки, как леденеет мозг, как испаряются из него остатки здравомыслия…

Это только у кинематографических суперменов не бывает выбросов адреналина. У обычных людей, вроде меня, адреналин сигнализирует о возможной опасности. В какой-то момент даже ловлю себя на мерзкой мысли, а не отложить ли путешествие по подземельям на завтра, и с трудом беру себя в руки – ведь завтра ровным счетом ничего не изменится – ни руины, ни опасности, которые в них таятся. А вот время очень дорого…

Осторожно, стараясь не хрустеть подошвами по битому стеклу и кускам штукатурки, подхожу вплотную к окну. И хотя рассвет все заметнее, тьма еще густо копится в узких переулках, в оконных проемах разбитых домов и особенно – в разросшихся кустах вдоль дороги.

– Пошли… – шепчу спутникам и осторожно выхожу во двор.

До ближайшего ливневого коллектора, со слов Элизабет, всего лишь метров пятьдесят. Но и этот путь полон опасностей…

Крадучись пробираемся вдоль задней стены госпиталя. Прислушиваемся к каждому шороху в чернильной тени густых крон. Крик ночной птицы, шорох невидимых ящериц в траве – все эти привычные для мирной жизни звуки сейчас заставляют холодеть от страха и нервно вытирать вспотевшие ладони.

Огибаем наш расстрелянный фургон, проходим сквозь распахнутые ворота. Небо на востоке быстро сереет. Ветер с океана гонит по разбитому асфальту бурую листву, ошметки целлофана и обрывки газет. Со стороны разгромленного магазинчика отчетливо тянет сожженной резиной, и от этого запаха все время хочется чихать. Осторожно, словно космонавты на незнакомой планете, ступаем по тротуару, то и дело обходя груды мусора и оплывшие воронки, неуловимо напоминающие лунные кратеры. Передвигаться следует бесшумно, и потому опытный Джамбо перед самым отходом потребовал, чтобы мы попрыгали на месте – не бренчит ли что в наших карманах?

Слух мой обострился настолько, что я, кажется, различаю даже биение сердец своих спутников. Или это кровь приливает мне в уши?!

Неожиданно Курума останавливается, прикладывает палец к губам и указывает взглядом в сторону руины, темнеющей на противоположной стороне улицы. Оттуда доносятся приглушенные шорохи, затем странное повизгивание, переходящее в низкое рычание.

Джамбо тут же приседает на корточки, вскидывает помповое ружье и знаками показывает, чтобы мы последовали его примеру. Мы даже не успеваем отреагировать на этот жест, как из-за кустов выбегают две собаки – худые и злобные. Псы рвут какую-то окровавленную тряпку, рычат, и с их клыков слетает желтая пена. Возможно, собаки бешеные, но стрелять в них нельзя, на выстрелы наверняка сбегутся те, с кем нам не стоит встречаться.

Еще метров двадцать, и Элизабет кивает на металлический люк с края дороги, забранный в чугунную решетку:

– Пришли.

Джамбо оказался предусмотрительным и на этот раз – достает из сумки загодя приготовленный кривой ломик. И где только он его подобрал?

Решетка намертво вросла в асфальт, словно пригоревший блин в сковородку, и приподнять ее стоит немалых усилий.

Теперь предстоит решить – стоит ли нам накрыть решеткой ливневую шахту, после того как мы спустимся под землю, или лучше оставить как есть. У каждого варианта свои плюсы и минусы. Если нынешние хозяева района заметят отсутствие решетки – это может привлечь их внимание, и кто-нибудь наверняка захочет спуститься в подземелье. Если у нас под землей возникнут какие-нибудь неприятности, и нам придется срочно подниматься на поверхность, то на поднятие массивной решетки изнутри уйдет уйма времени.

Как-то незаметно теряю Элизабет из поля зрения, но ненадолго.

– Положим сверху во-от это. – Наша спутница ставит на асфальт грубо сколоченный ящик. – И со стороны не видно, что решетки нет, и мы, в случае чего, сможем быстро выскочить на поверхность.

Спуск в городские коммуникации выглядит не так романтично, как многие себе представляют. Огромная бетонная шахта, уходящая, кажется, до центра земли, по крайней мере, свет карманного фонарика не достигает дна. Ржавые скобы-ступеньки в бетоне. И чудовищный запах затхлости и плесени, от которого не спасает даже респиратор.

Спускаюсь первым. «Разгрузка» с поклажей сразу тянет вниз, нарушая равновесие тела. На всякий случай пересчитываю в уме ступеньки. После тридцать девятой нога, наконец, упирается в нечто твердое – видимо, в бетонный или кирпичный пол. Отхожу в сторону, чтобы не мешать спутникам, щелкаю тумблером фонарика.

Подземный коллектор действительно высокий. Огромное жерло со сводами темно-красного кирпича по колено завалено гниющим мусором, разноцветным пластиком, истлевшей листвой и бесформенными ржавыми железяками. Крыс, правда, не видно и не слышно – наверное, еще спят. Но крысы – это вовсе не те существа, которых нам следует бояться в подземельях!

А Джамбо с Элизабет уже топчутся за моей спиной.

– Выключи фонарик, – предлагает Элизабет. – Сядет батарея – ты ее уже не поменяешь.

Достаю факел. Кислорода тут явно недостаточно, и потому факел удается поджечь не сразу. Пламя трещит, разгораясь неохотно. Кирпичи над головой сразу затекают жирным нагаром.

– Посторонись, – тихонько произносит Элизабет, принимая у меня факел. – Я иду первой, я ведь тут все знаю…

Не сговариваясь, сдираем респираторы – лица под ними потеют, одышка мешает ходьбе, да и переговариваться друг с другом невозможно. А ведь идти нам почти час.

Спустя шагов двадцать подземелье заметно идет под уклон. Под ногами громко хлюпает, и звуки эти заставляют меня вздрагивать. Пламя причудливо мерцает в огромных разводах плесени на стенах, переливается в грудах пластикового и стеклянного мусора. Неверный свет то и дело выхватывает из непроницаемой темноты то проржавленные крюки под самыми сводами, то черные пятна, правильными полукружьями вырисовавшиеся вдоль стен слева и справа.

– Боковые штольни, туда лучше не ходить, – свистящим шепотом комментирует Элизабет.

– А для чего они?

– Если мусор забивает одну магистраль, вода стекает в параллельную. Тут таких много…

По моим подсчетам, мы прошли уже метров сорок. Никогда не страдал клаустрофобией, но в какой-то момент мне начинает казаться, что я никогда уже не увижу ни голубизны неба, ни зелени джунглей.

Факел потрескивает, шипит и, словно бенгальский огонь, сыплет во все стороны мелкими искрами, готовый погаснуть в любой момент. Дышать все труднее – видимо, процент кислорода в атмосфере критический, да и тот выжигается. И когда я уже готов схватиться за сердце и захлебнуться болезненным кашлем, неожиданно становится чуточку легче. Да и факел почему-то вновь разгорается…

Элизабет останавливается и показывает наверх. Очередная шахта, заканчивающаяся ливневым люком – точно таким же, как и рядом с нашей миссией. Через нее-то под землю и проникает спасительный кислород.

– Мы как раз под Парадиз-авеню, район Главпочтамта, – со знанием комментирует Элизабет.

– Сколько же мы прошли? – спрашивает Джамбо.

– Четверть пути, в лучшем случае.

– Неужели до университета? – не верю я.

– Нет, до развилки, где мы прощаемся. В университет мы с Джамбо далее идем сами, а вы направляетесь к зоопарку, там уже близко…

Подземный коллектор вновь идет под уклон. Теперь он куда более запутан: боковые галереи то сужаются, то резко расширяются, то вновь поднимаются. Со сводчатого потолка сочится влага – видимо, грунтовые воды проникают и через трещины в камне.

– Смотрите, смотрите! – Джамбо останавливается, показывая пальцем в сторону боковой галереи.

Щелкаю фонариком. В электрическом овале смутно белеет человеческий череп, а рядом с ним валяется рассыпавшийся скелет. Судя по всему, человек этот умер еще задолго до эпидемии Эболы.

– Истлевшие трупы и старые скелеты коммунальщики находят тут довольно часто, – комментирует Элизабет так спокойно, будто речь идет о выброшенном чемодане. – Коллекторы чистят раз в год, и без таких «подарков» никогда не обходится.

– Кто же он такой? – Джамбо принимает факел из рук спутницы, рассматривает человеческие останки.

– Местные уголовники иногда сбрасывают тела жертв в штольни. А бывает, что в подземелье забредают и искатели приключений. Спуститься-то сюда легко, а вот отыскать путь на поверхность куда сложней, особенно если свернуть в боковые галереи. Даже наши коммунальщики, которые чистят это подземелье, и то не всегда поднимаются наверх. За последние пять лет тут погибли четыре человека. Заблудились…

– Приятная информация для людей, идущих под землей, – хмыкает Джамбо. – Спасибо!

– Как говорится, «предупрежденный вооружен», – парирует Элизабет. – Просто не забывайте о технике безопасности. А главное правило – ни в коем случае не удаляться в боковые штольни. Там целый лабиринт, причем точного его плана ни знает никто.

Последующие минут двадцать передвигаемся молча. Эхо разносит по подземелью звуки наших шагов, четко слышится далекое журчание воды, теперь оно воспринимается как естественный звуковой фон.

В какой-то момент слух различает приглушенные удары сверху. Кирпичные своды отдаются глухой вибрацией, словно при землетрясении.

Что это может быть? Взрывы? Или, может, в столицу уже ввели миротворческий контингент для урегулирования ситуации, а мы ничего не знаем?

Погруженный в размышления, не замечаю перед собой груду мусора, спотыкаюсь и едва успеваю схватиться за стену, чтобы не упасть.

– Мистер Артем, осторожнее, вы нам еще нужны целым и невредимым, – подхватывает меня под локоть Элизабет.

С брезгливостью одергиваю руку от стены. На ладони остается вязкая склизкая грязь. Тут и без эболавируса можно подцепить целый набор смертельной заразы. Спешно извлекаю из кармана флягу со спиртом и протираю ладони.

Перед очередным перекрестком Элизабет резко останавливается и дает нам знак не двигаться.

– Гасите факелы, скорее! – властно командует она.

– Что такое? – шепчет Джамбо.

– Кажется, впереди кто-то есть…

Все вокруг погружается в непроницаемую темноту. Напрягаю слух, действительно, из бокового ответвления коллектора доносятся приглушенные звуки человеческой речи. Говорят вроде бы по-английски, но о чем именно, понять сложно.

– Метров через двадцать этот тоннель пересекается с другим, – комментирует Элизабет.

Лихорадочно прикидываю, что нам делать, если неизвестные свернут в нашу сторону. Возможно, это какие-нибудь очередные негодяи – и тогда нас ждет смерть. Но ведь в подземелье могут скрываться и еще здоровые люди! Как нам вести себя при встрече с ними? Как они поведут себя?

Вжимаюсь спиной в холодную слизкую кладку, сердце учащенно бьется, готовое выскочить из груди. Достаю из-за пояса пистолет и снимаю с предохранителя. Меньше чем через минуту впереди проявляется отчетливое световое пятно. По галерее, перпендикулярной нашей, гуськом проходят четверо: автоматы, камуфляжи, зажженные факелы. В нашу сторону они даже не оборачиваются, и потому я не могу определить, кто они – местные или европейцы.

Элизабет подает голос лишь спустя минут десять после того, как неизвестные исчезают в боковой штольне.

– Пронесло… – шепчет она, оглядываясь. – До развилки всего метров пятьдесят. Надеюсь, доберемся без приключений…

16

Бреду по коллектору уже в одиночестве. С Элизабет и Джамбо я расстался у Y-образной развилки. Надеюсь, что до университета они доберутся без приключений, сделают все, что от них зависит, и вернутся в миссию.

До зоопарка, если верить Элизабет, мне осталось не больше трехсот метров. Факел давно сгорел, так что теперь очень кстати приходится карманный фонарик. Световое пятно скользит по стенам, и в пляшущем конусе электричества проявляются причудливые трещины на старой кирпичной кладке, концентрические разводы белесой плесени, неглубокие прямоугольные ниши, странного свойства металлические крюки и кольца под сводами.

Тоннель, прямой, как стрела, теперь идет безо всяких уклонов и подъемов. Мусора под ногами уже намного меньше, и это позволяет мне передвигаться почти бесшумно. Голова абсолютно ясная, страх, парализовавший меня во время спуска под землю, улетучился совершенно – будто его и не было. Зато слух, зрение и интуиция теперь работают по полной – насколько это вообще возможно в подземелье.

Невольно отмечаю, что белесой плесени на стенах почти нет, а сама галерея полого поднимается вверх. Думаю, ливневый сток уже близко, а от него и до зоопарка рукой подать.

Неожиданно обоняние различает запах чего-то горелого. В горле остро першит, словно миллионы невидимых игл впиваются в гортань, нёбо и язык. Преодолевая рвотный позыв, натягиваю респиратор – дышать становится куда тяжелее, однако тошнотворный запах становится не таким отчетливым.

Замечаю впереди слабый мерцающий огонь… Что это – факелы неизвестных, которых мы с Джамбо или Элизабет видели недавно? И лишь спустя минуту понимаю, что вышел на площадку ливневого стока – но, видимо, не того, который мне нужен. Следующий будет метров через сто…

На бетонной площадке – тлеющая автомобильная покрышка, почти выгоревшая. Лишь голубоватые язычки пламени перебегают по истлевшему корду да черные змейки дыма слоятся в закопченном бетонном кубе.

Задираю голову – ливневой решетки нет, ее зачем-то содрали. Но зачем бросили сюда горящую покрышку? Кто-то хотел выкурить из подземелий неизвестных мне обитателей? Или, наоборот, неизвестные бежали, заметая следы?

Минуя площадку под ливневым стоком, инстинктивно ускоряю шаг. Смрад почти неощутим, и я с удовольствием снимаю респиратор. Фонарик не включаю, да и незачем: если идти по прямой, не сворачивая в боковые галереи, вскоре я обязательно выйду к ливневому стоку у зоопарка. Главное – сосредоточиться на поступательном движении и не думать о неприятностях.

Внезапно нога моя словно проваливается в пустоту. Секунда – и сам я, потеряв точку опоры, падаю в тартарары, и лишь спустя мгновение ощущаю, что оказываюсь в холодной воде.

«Разгрузка» с набитыми карманами сразу тянет меня ко дну. В какой-то момент у меня исчезает представление, где верх и где низ, накатывает паника, и я беспорядочно бью руками по воде. Перед глазами проявляются сферические фиолетовые круги, рот наполняется чем-то соленым и горьким, горло железными клещами сжимают спазмы. В охваченном паникой сознании, однако, внезапно сверкает здравая мысль – продвинуться к стене и попытаться ухватиться за какой-нибудь выступ. Рука судорожно шарит под водой, но все время скользит лишь по ровной кирпичной кладке. Наконец случайно нащупываю какой-то крюк и вцепляюсь в него мертвой хваткой. Паника сразу же исчезает…

Выныриваю, глотаю воздух. Свистящее дыхание тут же перехватывается кашлем – в бронхи попало слишком много воды. Онемевшие пальцы по-прежнему сжимают металлический крюк у самой поверхности. Ноги мелко подрагивают; главное теперь, чтобы не случилось судороги…

Я не знаю, почему на моем пути встретилась эта заполненная водой яма, ведь Элизабет не предупреждала меня о возможности чего-то подобного! Я знаю другое: мне необходимо как можно быстрее подняться на поверхность. Набрякшая водой одежда и особенно «разгрузка» с полными карманами рано или поздно утащат меня на дно.

Осматриваюсь. Глаза окончательно привыкли к темноте. Различаю на противоположной стороне ямы небольшое возвышение у самой стены, наподобие пологого пандуса. До него метра два, но лучше не рисковать… Осторожно продвигаюсь назад, на место, с которого и полетел в воду. Хватаюсь за край ямы, перемещаю центр тяжести наружу и, наконец, оказываюсь на поверхности. В обуви мерзкое хлюпанье, с одежды с шумом стекает вода. Нащупываю в кармане фонарик, щелкаю тумблером. К счастью, карманный фонарик работает, и это меня спасает.

В электрическом конусе отсвечивает непроницаемо-черная поверхность, видом напоминающая жидкий асфальт. Передо мной – нечто вроде технического бассейна-отстойника, метров пятнадцать в длину, а слева от него, у самой стены – дорожка шириной сантиметров в сорок…

И почему я хоть иногда не подсвечивал дорогу фонариком?!

Идти в таком состоянии нельзя. Раздеваюсь, тщательно выжимаю одежду. Освобождаю «разгрузку» от грузов, выливаю воду из карманов. Тело сразу немеет от холода, покрываясь мелкими пупырышками – ведь в подземелье холодно даже в самые жаркие дни! Напяливаю на себя влажное и, поеживаясь, осторожно продвигаюсь по плоскому пандусу, стараясь при этом не смотреть в яму с водой…

По моим подсчетам, до очередного ливневого стока остается не более пятидесяти метров. Однако метры эти даются мне с невероятным трудом: влажная одежда сковывает движение, тело ломит, налитые свинцом ноги словно чужие, к горлу то и дело подкатывает наждачный комок тошноты – грязной воды я наглотался порядком! Даже не хочу думать, сколько там возбудителей жутких болезней и чем я рискую.

Теперь каждые двадцать шагов останавливаюсь, щелкаю фонариком и направляю луч света в перспективу подземелья. Не хватало мне еще одного такого купания!

Спустя минут десять я вновь замечаю впереди колеблющееся световое пятно, на этот раз – электрическое. Это не могут быть Джамбо с Элизабет – они ушли в совершенно другом направлении!

Присаживаюсь на корточки, вжимаюсь в стену и фокусирую взгляд, насколько это вообще возможно.

Впереди – неизвестные в камуфляже, четверо. Несомненно, это те самые люди, которых мы встретили минут сорок назад и от взгляда которых нам посчастливилось укрыться. Я даже не знаю, как они попали именно в этот коллектор – ведь шли в совершенно другом направлении! Наверное, добрались сюда по одной из боковых штолен, чтобы обойти бассейн-отстойник с водой… А это наверняка значит, что подземелья они знают куда лучше моего! Они о чем-то переговариваются, однако я не могу понять, на каком именно языке – подземное эхо смазывает звуки.

Осторожно продвигаюсь вперед… Каждый шорох под подошвой заставляет меня каменеть. Еще минута – и от болезненной сосредоточенности ток крови в ушах начинает казаться журчанием воды или шелестом песка за кирпичными стенами коллектора. Хотя я, конечно же, знаю, что ни воды, ни песка там быть не может…

Продвинувшись всего на пять-шесть метров, я отчетливо вижу, что неизвестные сосредоточились в тесном бетонированном кубе, в стены которого вмонтированы массивные железные скобы. Это, конечно же, и есть выход к ливневому стоку – тому самому, о котором говорила Элизабет.

Реплики теперь все отчетливей, и я явственно слышу, что говорят по-английски. Вроде без характерного местного акцента…

Неужели и впрямь европейцы? Если это европейцы, то они наверняка могут быть из Посольского района. Да и камуфляжная форма на них точна такая же, как и у специального полицейского подразделения из «Хилтона».

Ощущаю в себе мгновенный позыв встать во весь рост и броситься к ним. От этого шага меня удерживает только одна мысль: ведь и в Посольском районе теперь тоже могут быть больные Эболой!..

Тем временем неизвестные осторожно, один за другим, поднимаются по металлическим скобам… Вряд ли им нужен Национальный зоопарк. Но что тогда? Лихорадочно вспоминаю, что из приметного там находится рядом. Кажется, здание мэрии, но оно было сожжено еще в первые дни погромов. Несколько продуктовых магазинчиков, небольшой супермаркет да еще уличные кафе, от которых теперь остались лишь руины. Чуть поодаль – офис санэпидемстанции, но она вряд ли может интересовать этих странных людей…

И тут все подземелье внезапно наполняется странной вибрацией. Отчетливо слышу звуки взрывов сверху. Со сводов с мерзким шуршанием осыпается цементное крошево, гул нарастает все тревожней и отчетливей… Глухой удар – и позади меня с чудовищным уханьем валится груда кирпичей!..

Оборачиваюсь. Обвал происходит как раз в том месте, где я был каких-то десять минут назад. К счастью, проход засыпан лишь частично, и это дает мне шанс вернуться тем же путем, каким я сюда и пришел.

Первая мысль – поблагодарить судьбу за то, что я не побоялся неизвестных и продвинулся к выходу на поверхность почти вплотную. Однако на эту мысль тут же накладывается и вторая: если коллектор будет разбомблен, то в миссию мне придется возвращаться уже по поверхности…

Гул усиливается – такое впечатление, что наверху рвутся мощные авиабомбы. Где-то совсем рядом вновь ухает массив кирпичей. Инстинкт самосохранения гонит меня к бетонному кубу, я с обезьяньей ловкостью взбираюсь по металлическим скобам на поверхность. Глаза слезятся от обилия солнечного света, и я не сразу различаю контуры домов.

Страх, который в подземелье, казалось, совсем улетучился, теперь вновь накрывает меня свинцовой тучей, невидимым ядом проникает в сознание. Главное теперь – не поддаться панике, но это не так просто, особенно когда прямо на улице гремят взрывы!..

Бегу, словно безумный, по изрытой воронками улице, падаю, разбиваю в кровь колени и локти, поднимаюсь, вновь падаю и вновь поднимаюсь… Асфальт гулко вибрирует, горячий воздух бьет меня по лицу, песок скрипит на зубах, едкий дым выедает глаза и натекает в легкие.

И вот – полуразрушенное здание: оплывший фасад, выбитые стекла, огромная дыра от снаряда на втором этаже…

Первое, что бросается в глаза, висельник, подвешенный к разбитой оконной раме на первом этаже. Сквозняк едва заметно раскачивает тело, чуть различимо вибрирует шнур. А на плече покойника сидит огромная черная ворона, примеряясь, как выклевать глаз…

Ощущаю себя пустым, словно бамбук. Спазм отвращения накатывает безудержно, словно икота. Пятясь и стараясь не смотреть на висельника, заскакиваю в открытую дверь и стремглав лечу по коридору, заваленному мусором.

Лишь забежав внутрь здания, понимаю, что это наверняка мэрия. Когда-то мне приходилось бывать тут по делам – оформлял документы для миссии, совал взятки местным чиновникам.

Перевожу дух, осматриваюсь. В небольшой комнатке, бывшей когда-то канцелярией, – никого. Огромный офисный стол, непонятно как уцелевший в этом аду, разбитый компьютерный монитор, обугленная мебель и груда бумаг. В любом случае, тут все-таки безопасней, чем на улице, не говоря уже о подземелье, где я в любой момент мог оказаться под завалами.

Взрывы на улицах прекращаются так же внезапно, как и начались. Выглядываю из окна. Небольшая площадь перед мэрией испещрена воронками, из которых торчат согнутые колени и окровавленные запрокинутые подбородки. Мертвые тела в шортах, футболках, армейских камуфляжах и полицейских мундирах повсюду. Над площадью черными крестами кружат вороны, и в памяти невольно всплывает мрачная картина из школьного учебника «Поле после битвы».

Что же теперь происходит в Оранжвилле?!

Очередная война бандитских кланов, только теперь с применением армейского вооружения? А может быть, в каких-нибудь высоких международных инстанциях решено сровнять город с землей, чтобы не дать заразе распространяться по всему миру?

Как бы то ни было, но мне надо что-то делать. Идти к зоопарку – смерти подобно, и потому решаю пересидеть в мэрии до рассвета. Если забаррикадироваться в комнате, не светиться у окон и вообще вести себя тихо – меня не заметят ни с улицы, ни со стороны коридора, если там даже кто-нибудь и появится. Да и громилам тут нечем поживиться, ведь мэрия – не продуктовый склад и не полицейский арсенал.

Устраиваюсь за шкафом. На стене напротив – чудом уцелевшее зеркало. Если кто-нибудь и войдет в комнату, я сразу его замечу и среагирую. При условии, конечно, что не засну до того времени…

Снимаю влажную «разгрузку», достаю бутылку с водой и сухпаек и начинаю бесшумно есть, все время прислушиваясь.

Во всем здании мэрии царит неопределенная и зловещая тишина, и тишина эта густеет, словно смола на сосне, медленно натекает в мозг, неотвратимо разъедая нервы. Каждую минуту ждешь или скрипа половицы где-нибудь совсем рядом, или крысиного попискивания… Покончив с ужином, решаю все-таки выглянуть в темный коридор и обследовать соседние комнаты. Но едва выглядываю наружу, как желание обследовать этаж как-то незаметно исчезает, уступая место другому: сидеть, затаив дыхание, превратиться в камень или вообще стать прозрачным – только бы ничем не выдавать своего присутствия.

Так что придется собрать всю волю в кулак и терпеливо переждать ночь, а затем наступление рассвета – самого спокойного времени суток в обезумевшем городе.

Конечно же, ждать и догонять – самое худшее, но выбирать мне просто не из чего.

17

Небосвод неотвратимо окрашивается розовым перламутром. Над серым океаном пузырятся ватные облака, медленно проплывая на северо-запад – в края, где нет ни ужасов Эболы, ни толп вооруженных ублюдков, ни гниющих трупов на улицах, ни постоянного страха смерти.

Вот уже минут двадцать я брожу по аллейкам зоопарка, пытаясь вспомнить, где именно тут находятся вольеры с приматами. На фоне городских разрушений зоопарк выглядит эдаким островком безмятежности. Песочные аллейки, усыпанные опавшими листьями, не тронуты ни взрывами, ни следами пожаров. Мощные деревья, высаженные еще в колониальные времена, не испещрены пулями и осколками. Тишина и безлюдье. С удивлением различаю давно подзабытый звук – это с назойливым гудением бьется в цветке шмель…

Солнце блестит в паутинках между деревьями. Маленький паучок, путешествующий по прозрачной нити, неожиданно приземляется мне на рукав. Смотрю на него в полном недоумении: кажется, я уже забыл, что кроме подвала миссии и сожженных руин вокруг, существует и другой мир…

– Бежал бы ты отсюда, пока цел и невредим, – советую я насекомому, однако сбить его почему-то не решаюсь.

Вдоль аллеек ровными рядами стоят лавочки. Странно видеть их в целости и сохранности, и мне даже хочется ненадолго присесть на одну из них и смежить веки. Бесконечно давно, в далеком сопливом детстве, я очень любил ходить в московский зоопарк, даже экономил на школьных завтраках, чтобы купить в воскресенье билет. В зоопарке я мог пропадать с утра и до вечера, и служителям зачастую приходилось выгонять меня перед самым закрытием… Звери за решетками почему-то напоминали мне добрых героев мультфильмов, и я верил, что запросто смогу залезть в клетку к амурскому тигру или белому носорогу и подружиться с ними. Звери позволили бы себя кормить, а по праздникам катали бы меня по городу или даже возили бы на экскурсии в свои далекие сказочные страны…

Как же давно это было!

Странный щелчок, напоминающий передергивание пистолетного затвора, выводит меня из полузабытья, заставляет напрячься и оглянуться. На аллейке никого нет. Нет никого и в зарослях кустарника – они тут слишком уж редкие и низкие, не спрятаться. Растерянно смотрю назад: все те же безлюдные аллейки и лавочки…

Однако ощущение неопределенной опасности не покидает меня. Задираю подбородок. Утреннее солнце уже просвечивается сквозь деревья, отблескивая на лаковых листьях гигантских фикусах. Наконец замечаю на дереве огромного попугая. Щелчок клюва – и вновь звук, так настороживший меня минутой назад…

Попугай так чист и наряден, что на него приятно смотреть. Укоряю себя за недавний страх. Это, наверное, паранойя. Скоро я, наверное, начну бояться собственного отражения в зеркале.

Поднимаюсь и, окончательно успокоившись, бреду по аллейке. Нет, не может такого быть, чтобы инфицированные Эболой разгромили и зоопарк! Ведь у них наверняка тоже есть сентиментальные воспоминания детства, и наплевать на них – то же самое, что сломать деревце, которые ты с отцом посадил в детстве собственными руками!

Однако большинство клеток, где еще недавно жили африканские звери, оказываются пустыми. То ли служители зоопарка сжалились над животными и выпустили их на волю сразу же после того, как зараза начала распространяться по городу, то ли звери сами сумели удрать из плена… Почему-то хочется верить, что все они благополучно добрались до своих джунглей. Пусто и в вольере для страусов, и в загоне для малых кошачьих, и даже в огромном террариуме, где обычно копошились разные цветастые гады.

Минуя небольшую декоративную рощицу, приближаюсь к аккуратному искусственному пруду и сразу же натыкаюсь на огромное потухшее кострище. Разбросанные угольки, втоптанные в землю мелкие косточки, подсохшие бурые пятна и белоснежные перья – много-много…

Пруд пуст, а ведь еще недавно тут жили лебеди.

Только теперь понимаю, как я жестоко ошибся. Уж если весь Оранжвилль охвачен кровавым безумием, то вряд ли зоопарк, расположенный в самом его центре, останется автономным островом спокойствия. Зверей не выпустили, да и сами они никуда не разбежались… Их попросту съели.

Но что же тогда с приматами?

Если я не добуду зеленую мартышку, на всех дальнейших опытах можно поставить жирный крест. Так что остается лишь верить словам Элизабет, что в этой стране обезьян есть не принято…

Разворачиваюсь и, невольно ускоряя шаг, иду в глубь зоосада. Теперь под ногами блестят стреляные гильзы, валяется окровавленное тряпье. Огибаю еще один пруд. На огромной бетонной площадке – бесформенные пятна свежей крови. Конечно, я не могу сказать, чья эта кровь – человека или животного. И лишь спустя минуту взгляд мой фиксирует неподалеку от противоположного берега огромное темно-зеленое бревно – нильского аллигатора…

Видимо, какой-то неадекватный громила решил освежиться в пруду. А может быть, вообразил себя голливудским суперменом, способным разорвать пасть гигантской рептилии. За что, конечно, и поплатился… Все-таки хоть какое-то существо в зоопарке сумело за себя постоять!

Усаживаюсь на берегу. От воды отчетливо тянет тиной и водорослями. Где-то в зарослях квакают невидимые лягушки. Почти у самой поверхности пруда черно-серыми пулями снуют головастики.

Я медлю. Мне не хочется размышлять, где найти зеленую мартышку, если я не обнаружу ее тут. Никакие другие приматы для опытов не подходят… Я поднимаюсь и иду дальше. Не помню, где именно искать вольеры с обезьянами. Указатели сбиты, и мне приходится обходить едва ли не половину зоосада.

Еще минут десять брожу по аллейкам. Пустой вольер, где некогда жили кенгуру, загон для жирафов, также опустевший, в огромной клетке, где некогда жили попугаи, лишь разноцветные перья на полу. Наконец нахожу нужный участок…

Из вольера горилл несет густым трупным смрадом. Неудивительно – недвижные исхудавшие тела прекрасных приматов лежат у самой клетки. Такая же картина и в клетке с павианами, только тут от голода умерло все огромное семейство.

Под учащенное биение сердца подхожу к вольеру зеленых мартышек. В ноздри ударяет сложный букет звериных фекалий, прелой соломы и плесени. Два мертвых, мумифицированных под африканским солнцем тельца застыли у дверки. Еще одно, неуловимо напоминающее труп ребенка, лежит в центре клетки. Присаживаюсь на корточки и лишь теперь замечаю, что примат, лежащий посередине вольера, кажется, жив, по крайней мере, жилка на его голове едва заметно подрагивает.

Судьба вновь дает мне шанс – пусть даже и микроскопический. Возможно, мартышка смертельно больна, возможно, у нее вот-вот начнется агония… Но попробовать извлечь ее из вольера все равно надо!

Но как сбить замок с входной решетки? Ломика у меня нет, толстенные решетки руками не раздвинуть… Так что придется сбивать замок выстрелами. Правда, с патронами у меня не густо, да и звуки стрельбы могут привлечь нежелательных гостей. Но выбора нет. Наверное, предложи мне теперь отдать год собственной жизни за эту несчастную мартышку – я бы согласился, не раздумывая!..

Вскидываю ствол, отхожу на полметра, чтобы не задело рикошетом, тщательно целюсь в массивный навесной замок… Выстрел звучит гулко, словно удар циркового шамбарьера, и эхо разносит этот звук по всему зоопарку. Повторного выстрела не требуется – замок отлетает сразу же.

К счастью, обезьянка действительно жива, мне это не привиделось. Но очень уж истощена – лишь кожа да кости. Прижимаю ее к себе, словно ребенка, и бегу к искусственному пруду, ведь даже невооруженным взглядом видно, как сильно обезвожено тело примата! Зачерпываю воду в ладошку, подношу к иссушенной сморщенной мордочке…

Вода и полпачки галет возвращают животному жизненные силы. Мартышка смотрит на меня печальными темными глазами, и мне кажется, что в ее взгляде читается благодарность…

Теперь мне следует как можно быстрей добраться до ливневого стока рядом с мэрией. И дай бог, чтобы по пути нам не попался очередной сумасшедший с автоматом!..

18

Когда в далекой студенческой юности я изучал клиническую картину долговременной амнезии или провалов в памяти, то в глубине души не верил, что такое возможно в принципе. Я старательно конспектировал профессора, просматривал демонстрационное видео с больными, прослушивал аудиозаписи, однако сомнения в реальности подобного не оставляли меня. Слова о «полной и долговременной потере памяти» я считал чем-то сродни медицинскому мифу, а монологи больных по принципу «упал, потерял сознание, проснулся, гипс» – искусной симуляцией, которую почему-то никто до сих пор не удосужился разоблачить. Здоровый и трезвомыслящий человек, с крепкими нервами и устойчивой психикой, на мой взгляд, просто не может забывать то, что происходило с ним хоть час, хоть месяц назад!..

И лишь когда я вылез из ливневого стока неподалеку от нашей миссии, я понял, что долговременная амнезия может случиться с каждым – не обязательно с алкоголиком, наркоманом или контуженным в голову…

Путь от зоопарка и до ливневого стока полностью исчез из моего сознания – словно кто-то тщательно стер эти воспоминания из памяти. У меня остались лишь какие-то смутные образы: груды кирпичного крошева, стены в разводах плесени, мерное чавканье под ногами, желтый конус фонарика, выхватывавший из темноты огромные кучи гниющего мусора… Да еще мягкое, теплое сопение спящей мартышки, которую я прижимал к груди. По коллектору я двигался с туповатым автоматизмом робота, запрограммированного лишь на слово «вперед». Кажется, я даже засыпал на ходу и на полном автопилоте включал фонарик через каждые полминуты. Однако бассейн-отстойник я все-таки благополучно миновал, пройдя через бровку у стены – сработал условный рефлекс, выработанный случайным купанием в грязной воде.

И вот я стою перед входной дверью в подвал, прижимая к себе сонное тельце примата, и понимаю, что самое страшное позади. За последние сутки я мог заблудиться в тоннелях, задохнуться от недостатка кислорода, мог быть раздавленным грудами кирпичей, разорванным взрывом или застреленным на улице, мог попасть в руки тем неизвестным в камуфляжах, которых встретил в коллекторе… Но, вопреки всему, я выжил. Наверное, у меня действительно есть ангел-хранитель, который и провел меня через все препоны. Как знать, может, он поможет мне и с вакциной от эболавируса?!

Захожу в подвал, мягко закрывая за собой бронированную дверь. Крутые ступеньки, после чего – еще одна дверь, за которой жилые покои, продовольственные склады и моя лаборатория.

Первое, что я вижу, – разбитая вдребезги посуда, опрокинутые стулья и пятна крови на полу… И тут же интуитивно ощущаю – тут произошло нечто из ряда вон выходящее. Даже не хочу представлять подробности. Осторожно заглядываю в первую комнату… Перевернутая мебель, осколки стекла, разбросанные пузырьки с лекарствами…

– Миленка… – произношу я непослушными губами.

Обезьянка соскальзывает с моих рук и забивается в угол. Впрочем, мне теперь не до нее. Облизываю пересохшие губы, утираю лоб, верчу головой.

– Миленка! Миленка, ты где…

Я уже знаю, что ее тут нет, что она мне не ответит, однако упрямо шепчу ее имя. И ответная тишина, плотная и безжалостная, ножом пронизывает меня до самого сердца.

Ощущаю себя механической игрушкой, у которой вот-вот закончится энергия заведенной пружины. На негнущихся ногах передвигаюсь подвальным коридором в сторону лаборатории. Все двери почему-то распахнуты настежь. Заглядываю в первую же комнату. Настольная лампа разбита, пол усыпан мелкими осколками, грудами каких-то бумаг, папок, склянок… Дверь в лабораторный бокс заперта. Параллельным течением мысли отмечаю про себя, что газовая горелка, реактивы, микроскопы и прочие склянки наверняка целы и невредимы…

Вдруг слева доносится тихий болезненный стон. Оборачиваюсь. У стола, прислонившись спиной к стене, – канадец Эндрю. Рука его прижата к огромной ране на шее, сквозь пальцы хлещет кровь.

– Эндрю! – бросаюсь к раненому, отвожу его руку и осматриваю рану.

Она очень глубокая, резаная и явно свежая. Несомненно, несчастный канадец получил ее совсем недавно. Кровь хлещет, натекая на футболку и брюки. Эндрю обречен – крови он потерял очень много, а для переливания у меня ничего нет. Я даже не знаю, какие у него группа и резус…

Взгляд раненого меня немного пугает: красноватые прожилки глаз, микроскопические зрачки…

– Что здесь случилось? Эндрю, ты меня слышишь? – легонько шлепаю его по щеке ладонью.

Канадец булькает горлом, пытаясь что-то сказать, однако изо рта внезапно выплескивается кровь, и он замолкает.

– Что у вас произошло?.. Да говори же!..

Он отрешенно молчит, лишь его взгляд, полный необъяснимой неприязни, по-прежнему буравит меня. В глазах нет запала живой ненависти, но это, наверное, лишь потому, что на ненависть не осталось никаких сил.

– Эндрю, кто на тебя напал?

Лицо канадца неотвратимо наливается предсмертной белизной. Кажется, он не слышит меня…

– Эндрю, где Миленка?!.

Он вновь булькает горлом, на секунду словно бы оживает и пытается приподнять руку. Но силы окончательно покидают его…

Канадца уже все равно не спасти, даже если сделать ему кровоостанавливающую перевязку. Никакие перевязки при таких глубоких ранах не помогают – надо срочно шить и делать переливание.

Оставляю Эндрю в углу. Главное сейчас – не паниковать, взять себя в руки. В подвале вряд ли есть посторонние – ведь входная дверь была заперта снаружи. Да и громилы, окажись они тут, наверняка пристрелили бы меня сразу.

Тщательно осматриваю комнату по периметру, на всякий случай заглядывая даже в шкафы и под кушетки, – никого. Попутно отмечаю, что стреляных гильз нигде нет. Так что, возможно, на канадца набросились и не погромщики с улицы. Но что же тут, черт возьми, стряслось?!..

– Миленка, это я, Артем!.. – зову чуть окрепшим голосом. – Миленка, если ты рядом – отзовись!

И тут откуда-то, словно сквозь толщу воды, доносится приглушенное, но вполне отчетливое:

– Арте-е-ем!..

Голос, кажется, звучит из запертого лабораторного бокса. Оборачиваюсь, бросаюсь к дверям. Но они заперты изнутри… В звенящей тишине раздается скрежет ключа в замке, тяжелая блиндированная дверь плавно отходит в сторону. Миленка стоит на пороге бокса. Ее бьет крупная дрожь – то ли от страха, то ли от нервного напряжения. Зубы стучат, словно от озноба. Одежда в крови, но она вроде не ранена. Чувствую небывалое облегчение.

– Милая, ты жива!..

Я судорожно прижимаю девушку к себе. Ее волосы пахнут какими-то кислыми реактивами, но для меня сейчас этот запах лучше самых дорогих духов. Боже, спасибо – она жива!

Вспоминаю о карманном фонарике, осматриваю ее руки и шею в пляшущем электрическом овале. Вроде все в порядке, если не считать перемазанной кровью одежды. Но кровь эта, несомненно, канадца…

– Миленка, пожалуйста, расскажи мне, что тут произошло? – спрашиваю подчеркнуто спокойно. – Что все это значит? Кто напал на Эндрю? Почему ты спряталась в лабораторном боксе?!

Она молчит, однако я прекрасно вижу, чего ей стоит не разрыдаться навзрыд в любую секунду. Внутри Миленки все клокочет, нервы обнажены, лицо белое как мел.

– Я едва спаслась, – произносит она скрипучим, словно наждак, голосом. – Я удрала от него в последние секунды…

– От кого?..

Девушка печально вздыхает. Понимаю, что не стоит давить на нее, обнимаю Миленку за плечи и почти насильно вывожу из комнаты. Ей ни в коем случае нельзя смотреть на окровавленного Эндрю.

Спустя минуту мы сидим в жилом боксе, причем дверь я закрываю на ключ специально для Миленки. Включаю электрический свет – заряда солнечных батарей уже достаточно, и усаживаю девушку в кресло. Я сознательно не завожу разговор первым – ведь Миленка сейчас полна эмоциями, словно грозовая туча – проливным дождем. Одно невпопад сказанное слово, неправильно взятая интонация – и у нее может начаться неконтролируемая истерика.

Молчание Миленки, однако, затягивается. Может быть, ей надо просто немного побыть одной?

– Сейчас чай принесу, – улыбаюсь подчеркнуто доброжелательно и иду в кухонный блок, однако все-таки не удерживаюсь, оборачиваюсь и произношу успокоительно: – Миленка, все позади, все закончилось. Я рядом, а значит, тебе ничего больше не угрожает…

19

За свою жизнь я неоднократно убеждался, насколько бывают гибельны в критических ситуациях сочувствие и жалость и как иногда действенны жесткий окрик или хотя бы твердая интонация…

Миленка сидит в молчаливом ступоре минут десять, не меньше. Я не тороплюсь с расспросами – лишь вскользь замечаю, что путешествие подземным коллектором получилось относительно безопасным, умеренно романтичным а главное, очень результативным. Демонстрирую зеленую мартышку, которая уже потихоньку обживается в подземелье. И даже пытаюсь шутить.

Девушка, впрочем, даже не смотрит в сторону обезьянки. Руки на коленях, сосредоточенное лицо с милыми ямочками на щеках, отчетливая сиротливая морщинка на лбе… И на удивление ровное и отчетливое дыхание: вдох-выдох, вдох-выдох… Так, наверное, тикает заведенная часовая мина.

И тут из глаз Миленки неожиданно брызжут слезы. Она придушенно вскрикивает, утирает лицо и порывисто поднимается, чтобы уйти. Она не в силах себя сдержать и не хочет, чтобы я видел ее истерику. Но оставлять ее одну в таком состоянии ни в коем случае нельзя!

Я топаю ногой и кричу: «Хватит!..» Миленка изумленно смотрит на меня и, кажется, перестает плакать.

– Распускаться не позволю, – твердо говорю я, выдерживаю выразительную паузу и продолжаю почти в приказном порядке: – А теперь спокойно, внятно и по возможности последовательно расскажи мне, что произошло тут во время моего отсутствия…

Тактика верна: Миленка действительно берет себя в руки. С минуту молчит, явно прикидывая, с чего именно начать, и, наконец, произносит:

– Температура у него началась еще до того, как вы пробились в миссию из «Хилтона»… Невысокая, но ничем не сбивалась. Головная боль, немного увеличенные лимфатические узлы, общая заторможенность. Я, как и положено, выдала ему сильные антибиотики – помогло сразу же.

– Ты про Эндрю? – спрашиваю я уныло, хотя еще минутой назад обо всем догадался.

– Про него…

– И ты сразу не поня…

– Артем, – с неожиданной энергией перебивает меня Миленка, – одно дело, когда ты видишь сумасшедшего с автоматом и знаешь при этом, что он уже болен Эболой, что его ничего не спасет и никто, кроме тебя, не остановит, и совсем другое – подозревать в заболевании и возможном сумасшествии человека, которому доверяешь и от которого не ждешь ничего дурного.

– Понимаю, – механически помешиваю я теплый чай ложечкой, хотя сахар там и без того давно растворился. – Ладно. Что было дальше?

– За день до вашего появления в миссии этот канадец вроде бы окончательно выздоровел. Зрачки, лимфоузлы – все в норме. Предложила ему немного понаблюдаться – отказался, мол, прекрасно себя чувствует, а простуду с температурой наверняка подхватил под кондиционером еще до погромов.

– Да и вел он себя очень доброжелательно, – подтверждаю слова Миленки. – Даже порывался идти вместе с нами в подземелье…

Девушка медлит с ответом – явно прокручивает в голове возможные последствия. И действительно, окажись канадец с нами в коллекторе – неизвестно, чем бы закончилась наша вылазка…

– Через несколько часов после того, как вы с Элизабет и Джамбо ушли, Эндрю вновь пожаловался на здоровье, – продолжает Миленка. – Выглядел он как-то странно: блестящие глаза, микроскопические зрачки, какая-то нервозная порывистость в движениях… Но пообещал, что спать не будет. В ваше отсутствие мы так тут и дежурили: один спит, второй бодрствует. Мало ли что… Я прибралась, легла на кушетку. Слышу – какие-то крики за дверью. Сразу проснулась. Это меня и спасло.

– То есть он беспричинно набросился на тебя?

– Я сама поразилась! Никогда прежде его таким не видела. Глаза совершенно безумные, лицо перекошено… Ни с того ни с сего ударил меня по голове кулаком, затем навалился и начал душить. Подумала – конец! Случайно заметила на столе скальпель… чудом вырвалась… и даже сама не знаю, как резанула его по шее. Эндрю закричал, ослабил хватку, я убежала в лабораторию и закрылась в боксе. Остальное тебе известно…

Миленка замолкает, и я понимаю, что она явно мучается убийством канадца. Ведь одно дело – стрелять в вооруженных подонков, готовых изрешетить меня и Джамбо из автоматов, а другое – воткнуть скальпель в человека, с которым делишь кров и стол.

– У тебя не было другого выхода, – втолковываю очевидное. – Не надо себя казнить, ты могла бы оказаться на его месте.

– Согласна, Артем, – печально соглашается девушка. – Но все равно как-то не по себе…

За время беседы меня все время не оставляет странное чувство, будто я все время забываю о чем-то очень важном. Смотрю на Миленку, вновь фиксирую взглядом пятна крови на ее одежде. И – неожиданно ощущаю невероятную легкость падения, словно проваливаюсь в пустоту…

И Миленка, и я контактировали с инфицированным Эболой канадцем, но это еще полбеды. Кровь Эндрю попала и на мою кожу, и на кожу девушки. А это, если верить записям Сальвадора, – практически стопроцентная гарантия заражения.

Неужели и мы теперь обречены?!..

– Миленка, – произношу глухим, словно чужим голосом. – Срочно переоденься и прими душ, а эту одежду в крови… или выбрось, или, лучше, сожги.

– Хорошо, – произносит девушка немного испуганно. – А как же ты?

– А я… а мне надо взять кровь Эндрю. Для дальнейшей работы, – быстро нахожусь я, – больше, как ты понимаешь, взять негде…

Меньше чем через минуту склоняюсь над канадцем, осторожно подношу к посиневшим губам зеркальце… Он мертв, причем смерть, как я понимаю, наступила только что, в остывающем теле еще не остановились физиологические процессы… Надеваю перчатки и осторожно набираю несколько кубов уже густеющей крови.

Во мне едва теплится надежда – а вдруг несчастный Эндрю не инфицирован Эболой, а вдруг он оказался обычным психом, а вдруг на него что-то накатило… ведь даже у здравомыслящих людей случаются приступы немотивированной агрессии! Господи, только бы было так!

Смешиваю кровь в пробирке с реактивами, запускаю центрифугу, зажигаю спиртовку… Результат будет известен лишь через два часа. Все это время мне предстоит быть подвешенным на нерве.

– Только бы он оказался ненормальным, – шепчу, словно заклинание, – только бы не Эбола!..

20

Полночь. Время сочится тягуче, как сукровица из раны. Минуты медленно перетекают друг в друга, и, если бы не секундная стрелка часов, медленно переползающая от цифры к цифре, можно было бы подумать, что время остановилось навсегда.

Вот уже с четверть часа мы молча сидим с Миленкой в жилом блоке друг против друга. Мы молчим, но молчание это красноречивее всяких слов.

Мы – почти стопроцентные смертники, анализ крови покойного канадца дал положительные результаты. Конечно, можно надеяться на чудо, на некое фантастическое везение, однако мне за последние дни уже так невероятно везло, что даже не хочется верить в несбыточное. Проще выиграть миллион на трамвайный билет.

Миленка поправляет очки, поднимается, механически зажигает спиртовку, ставит чайник…

– Может, есть смысл проанализировать нашу кровь?

– Смысла нет никакого, – морщусь, словно от зубной боли. – Эболавирус на ранних стадиях ничем не проявляется. Пока не пройдет инкубационный период – мы практически здоровы.

– Но тот «нулевой пациент», о котором писал Сальвадор…

– Я уже смотрел его записи: в наших условиях ранний анализ невозможен. Во всем мире есть только одна лаборатория, которая может диагностировать подтип «Е» на ранней стадии – в Швейцарии.

– А твой друг из Новосибирска, о котором ты рассказывал…

– Миленка, я не могу взять пробы своей крови и отправить их Интернетом Мише Алтуфьеву. Одно дело – поделиться своими лабораторными наблюдениями, или формулами, или результатами анализов, и совсем другое – анализ крови в стационарных условиях.

Миленка вновь разливает по чашечкам чай – наверное, уже в десятый раз за сегодняшний вечер. Теперь она выглядит куда спокойней: то ли еще не до конца понимает, что нам грозит, то ли уже смирилась со своей участью.

– А Джамбо и Элизабет? – напоминает она. – Что будет с ними?

Конечно же, я думал о них. Мои чернокожие друзья еще не пришли. Где они теперь – остается лишь догадываться. Надеюсь, однако, что они благополучно добрались до университета и также благополучно вернутся в миссию.

– Мне кажется, нам следует все рассказать, как есть. Или ты против? – вопросительно смотрю на девушку. – Ведь если они останутся с нами, то будут тоже обречены на смерть.

– Согласна. Но если мы… – продолжает она и тут же испуганно смолкает.

– Если мы превратимся в кровожадных ублюдков, – подхватываю я, – тогда им придется нас пристрелить. Другого выхода просто не вижу.

– Артем… – Миленка мучительно кривится, словно от резкого приступа зубной боли. – А если симптомы Эболы впервые проявятся у меня… Вот лично ты – сможешь меня пристрелить?

Конечно же, я ожидал этого вопроса. И очень боялся его. Классический конфликт сердца и разума, эмоций и долга, целесообразности и чувств…

Я не хочу театрального пафоса, не хочу криков, объятий, клятв на крови и вообще шекспировских страстей. Я все-таки врач, и потому мне надо знать правду. Как надо знать ее и Миленке.

– А ты, Миленка… Скажи честно – ты пристрелишь меня, если я брошусь на тебя с ножом?..

– Даже не знаю… Наверное, все-таки нет. Если я тоже окажусь инфицированной Эболой – какая разница, как умереть: в страшных мучениях от самой болезни… или принять быструю и легкую смерть от тебя?..

– Вот и я не знаю… А, вообще, у меня есть целых три недели. За это время ведь можно что-нибудь придумать, правда?..

– Не умирай до расстрела! – произносит Миленка мою любимую фразу, вымученно улыбаясь. – Может быть, все обойдется и на этот раз. Может, наш ангел-хранитель спасет тебя, а ты, в свою очередь, придумаешь что-нибудь для спасения всех нас. И тоже станешь ангелом-хранителем!..

– Пока что-нибудь не придумаю с вакциной – придется жить… Просто выхода другого нет. Ладно, Миленка, ты уж извини, но я – спать…

21

Не помню, как дошел до кровати. Не помню, как заснул.

Во сне я плакал, кричал и метался, пытаясь содрать этот сон, словно лопнувший противогаз. Перед глазами хаотично мелькали незнакомые лица в багровых и желтых облаках. Люди эти звали меня за собой, махали руками, но я понимал, что доверять незнакомцам нельзя, и бежал, задыхаясь, темными подземельями, которые, как я знал наверняка, выведут меня к нормальной жизни. Но и наверху царила такая же темнота, как и внизу…

Несколько раз я просыпался и долго лежал в блуждании странных мыслей, не сразу понимая, какое сейчас время суток и что предшествовало сну. Осматривался и с удивлением обнаруживал, что лежу не на груде битого кирпича в подземелье и не в разграбленной мэрии, а на знакомой кушетке. Из-за стены доносилось чуть слышное позвякивание посуды – это, наверное, Миленка хлопотала на кухне. От этих домашних звуков мне сразу становилось легче и не хотелось шевелить даже пальцами. Да и ноги мои, после всех путешествий по коллектору, словно бы лишились костей, мяса и нервных окончаний. Я ощущал лишь пульсирование крови в ступнях, натягивал на себя сон, словно уютное одеяло из детства, и вновь засыпал…

Спустя целую вечность с трудом разлепляю глаза и с удивлением вижу перед кроватью Джамбо и Элизабет. Поначалу я даже не понимаю, что это – явь или все еще продолжение сна? И лишь голос Миленки окончательно возвращает меня к действительности.

– Артем, вот видишь?!.. Все хорошо, они вернулись!.. А мы с тобой так переволновались…

Одежда и моего водителя, и коммунальщицы-негритянки грязна, словно они побывали на всех помойках Оранжвилля. Но я не обращаю внимания на такие мелочи. За последние дни я вообще на многое не обращаю внимания.

– Мистер Артем, а мы с Элизабет, грешным делом, подумали, что мы больше никогда не увидимся! – Джамбо помогает мне подняться с кровати и сдержанно, по-мужски, обнимает.

– А где я, по-твоему, должен был быть?

– Под завалами, например!

– Вы решили, что после бомбежки в районе мэрии я укрылся в каком-нибудь боковом ответвлении? Кстати, а в районе университета тоже были взрывы?

– К сожалению, – кивает Курума.

– Главное, все живы и здоровы, – подытоживаю я. – До университета добрались без приключений?

– Более или менее. – По улыбке Джамбо понимаю, что мои друзья справились с задачей, однако мне очень хочется услышать подробности, ведь в последнее время я не избалован хорошими новостями!

Идем в жилой блок, где Миленка уже накрывает на стол.

Удивительный все-таки человек! Скатерть идеально отглажена, без единой складки, даже без намёка на морщинку! Приборы, салфетки, солонка, перечница – все на своих местах, сервировка такая, что хоть королеву Великобритании можно встречать! Уверен, если гипотетический Конец света будет объявлен на завтра, Миленка все равно организует стол по высшему разряду!

Наверное, так оно и правильно: опускаться нельзя ни при каких обстоятельствах, иначе – энтропия, распад личности и смерть, которая наверняка наступит куда раньше, чем от любого вируса.

Заправляю за ворот рубашки салфетку, вопросительно смотрю на Джамбо.

– Ну, рассказывайте…

– Да нечего рассказывать. – Курума открывает банку консервированной фасоли. – Все в порядке.

– Точнее – почти все, – перебивает Элизабет. – Как только поднялись на поверхность, начался артиллерийский обстрел. Что называется, нарвались… Хорошо, рядом оказался подвал.

– В районе мэрии и зоопарка то же самое, – подхватываю я. – Только я сначала подумал, что это бомбежка.

– Палили из береговой артиллерии, – со знанием дела поясняет Джамбо. – Там целая батарея по центру городу палит. Наблюдал с крыши университета.

– До университета добрались без приключений, – продолжает Элизабет. – Там район вообще на удивление целый, даже студенческие кампусы не сожжены. Наверное, потому, что громить и воровать особо нечего. И в лаборатории все на месте. Реактивы, о которых ты говорил, отыскали и забирали по твоему списку. На всякий случай взяли и много других химикатов. Я уж не знаю, как они называются, но они точно не будут лишними.

– А я вдобавок ко всему залез на крышу и свинтил несколько секций фотоэлементов для солнечной батареи, – белозубо улыбается Джамбо. – Если установить незаметно и как следует замаскировать – с электричеством у нас вообще не будет проблем!

– А почему вы так долго?

– Пришлось переночевать в университете, – поясняет Элизабет. – И, что самое удивительное, за стенкой кабинета, где мы расположились на ночлег, были еще какие-то люди.

– Громилы?

– Мы тоже сначала так подумали, но по их разговору поняли, что нет. Тем более что большинство – белые.

– Белые заражаются Эболой так же, как и черные… к сожалению, – многозначительно напоминает Миленка.

– А почему ты, Элизабет, решила, что они не инфицированные?

– Говорили спокойно, сдержанно, никакой агрессии, – степенно перечисляет негритянка. – Но, главное, обдумывали, как уйти из Оранжвилля в сторону моря. У них даже план был: по коллектору пройти строго на север, подняться на поверхность и укрыться в развалинах старого форта…

– Джамбо, я тоже видел этих людей. Мне даже показалось, что они из Посольского района.

Вот и получается, что далеко не всех в Оранжвилле охватила волна кровавого безумия, просто эти люди, по понятным причинам, не на виду – или прячутся, или выходят из города небольшими группками.

– Я так понимаю, что это – те самые люди в камуфляжах, которых мы видели в подземелье. – Курума смотрит на меня и неожиданно предлагает: – Мистер Артем, Миленка… А что, если и нам тоже попробовать что-нибудь подобное? Элизабет говорит, что один из коллекторов идет аж на окраину города, откуда до джунглей – рукой подать. А уж как вести себя в джунглях, я знаю.

– Уже поздно, Джамбо. Да и как я могу бросить начатое на полпути?!

– Понимаю…

– Кстати, а где же наш Эндрю? – Элизабет только теперь замечает отсутствие канадца.

Перехватываю настороженный взгляд Миленки – мол, ты сам расскажешь про последние события или это сделаю я?

Все-таки скверные новости лучше озвучивать мужчине…

– Друзья, – начинаю почти официально, словно телевизионный диктор, объявляющий о кончине главы государства, – у меня для вас очень плохие вести…

22

Проходит неделя. Все это время я тщательно прислушиваюсь к собственным ощущениям, придирчиво примеряю на себя симптомы и при малейшем подозрении сверяюсь с записями Сальвадора – ведь клиническая картина эболавируса подтипа «Е» прописана у него буквально по часам.

Миленка, судя по всему, также весьма обеспокоена, но виду не подает, равно как и Джамбо с Элизабет…

Мы стараемся не обсуждать наши дальнейшие перспективы, в доме висельника не принято говорить о веревке. Хотя, как мне кажется, Миленка в глубине души все еще верит, что контакт с кровью несчастного Эндрю не гарантирует стопроцентное заражение. Шансы на выживание у нас, конечно же, есть, но уж слишком призрачные. Дай Бог, чтобы всем нам повезло и на этот раз!

Однако отчаяние, родная сестра неизвестности, подтачивает меня, словно ржавчина. Вспоминая ужасы Оранжвилля, хочется забиться с головой под одеяло, ни о чем не думать и вообще отключиться от окружающего мира. Но, как бы я ни уставал, мгновенно провалиться в сон не получается. На тонкой грани яви и сна фиксирую странное ощущение: словно тело мое парит над кроватью, причем сам я его не чувствую, а будто зависаю среди зияющей темноты. Наутро чувствую себя еще хуже: голову ломит, как после контузии, руки и ноги будто резиновые, глаза не сразу фиксируют картинку, которая теперь расплывчата, словно в тумане.

Я не спешу подниматься с кровати, успокаиваю себя мыслями, что это всего лишь переутомление, что болезнь тоже избирательна, и выбирает она не самых лучших людей. Я никому не делал зла, никому не желаю смерти, наоборот – пытаюсь вырвать из ее лап жителей этой страны… Да и чем чаще я буду прислушиваться к своим пока не подтвержденным симптомам, тем больше потрачу сил и тем меньше успею сделать. Если успею что-нибудь сделать вообще.

Лишь напряженная работа не дает мне сойти с ума. Бетонный аскетизм лаборатории, напоминающей каземат, постоянное умственное напряжение, невозможность выйти на поверхность довольно быстро отбивают желание отвлечься на что-нибудь постороннее. Я давно уже не ощущаю удовольствия от еды: механически проглатываю завтрак, совершенно не различая на вкус консервированную фасоль, мясо, галеты или джем, и тут же спешу за рабочий стол. Сплю максимум по пять часов в сутки. Иногда меня посещают совершенно безумные сны: формулы, диаграммы и графики, причем все они – живые, с вполне человеческими лицами. Цифры и буквы пляшут, словно сказочные гномы, водят хороводы, кривляются, издевательски хохочут, свиваются в одну безразмерную цепочку и прячутся друг за друга, явно желая меня подразнить… А затем нападают на меня, будто инфицированные подтипом «Е»! Мозг даже во сне пытается анализировать отсутствующие звенья в построениях и ошибки в расчетах. Случается, что я, как лунатик, поднимаюсь среди ночи, на ощупь нахожу блокнот и записываю туда свои соображения.

Говорят, что Менделеев тоже придумал свою таблицу периодических элементов во сне. Так же, как и Нильс Бор увидел во сне планетарную модель атомов… Но оба они не жили в городе, насквозь пропитанном ужасом и насилием, в постоянном страхе заразиться неизлечимой заразой.

Я, конечно, не Нильс Бор, однако некоторые мои ночные записи, прочитанные «на свежую голову» после сна, кажутся мне весьма любопытными…

Спустя неделю такой работы я становлюсь похожим на безумного ученого из карикатур: красные глаза, горящий взгляд, осунувшееся лицо. Зеленая мартышка, которая уже давно освоилась в подвале, и то теперь выглядит лучше. Обезьянка, названная Лаки, то есть «счастливая», сидит в небольшом вольере, построенном для нее Джамбо, и отчаянно скучает. Видимо, жизнь обезьянки придется положить на алтарь науки, в нашем деле без этого никак…

Спустя восемь дней во время ужина Миленка делает мне неожиданное предложение: а почему бы тебе иногда не выбираться на крышу, чтобы подышать свежим воздухом? Совсем свихнешься в четырех стенах…

– Конечно, свихнусь! Но не раньше, чем придумаю какое-нибудь противоядие от Эболы. А вот если меня подстрелят на крыше с улицы – то ничего уже не придумаю наверняка!

– В Оранжвилле стало куда безопасней, мистер Артем, – подхватывает Джамбо. – Видимо, у громил закончились патроны. Да и транспорта почти не видно – бензина взять негде.

– А ты откуда знаешь?

– Иногда по ночам выбираюсь наружу.

– Зачем? У нас ведь все есть для полного счастья!

– Ну, еда и вода – это еще далеко не все, что надо для полного счастья, – со знанием дела поясняет Курума. – В нашем подвале почти не осталось лампочек – вот и приходится обшаривать окрестные дома. А еще – разные полезные мелочи, наподобие мыла, стирального порошка и свечей.

– Смотри, Джамбо, нарвешься…

– Вряд ли, мистер Артем. Самое опасное наверняка позади. Наш квартал вообще обезлюдел. Мне кажется, что здоровые люди выбрались отсюда еще в первые дни эпидемии и сумели бежать, а громилы, уничтожив все, что только возможно, ушли в другие районы. Или уже перестреляли друг друга.

– Действительно, погромщиков значительно меньше, – поддакивает Элизабет, – я это тоже заметила. Наверное, все зараженные уже вымирают от болезней.

После ужина в который уже раз сверяюсь с записями Сальвадора. А ведь так и есть: около месяца инфицированные находятся на пике физической формы и агрессивности, ощущая себя эдакими сверхчеловеками, способными на любые подвиги. Видимо, срабатывает защитная реакция организма, которая и заставляет коварный вирус как бы «залечь на дно» и ничем себя не проявлять. Но болезнь все равно берет верх. Дальнейшая клиническая картина – как и в обычной, хорошо изученной Эболе: полнейший упадок сил, кровотечение из глаз и ушей, диарея, частичное отслаивание эпидермиса и недолгая, но чрезвычайно мучительная смерть… А ведь «нулевой пациент» в Оражвилле как раз и зафиксирован около месяца назад!

Предложение Миленки «подышать свежим воздухом на крыше» принимаю с благодарностью. Все верно: жизнь в четырех стенах отупляет. Даже великие гроссмейстеры накануне важных игр – и те гуляют на природе и занимаются фитнесом.

Да и кто знает, может быть, ночная доза кислорода спровоцирует у меня новые мысли?..

…Полночь, крыша миссии, почти не пострадавшая от обстрелов. С океана тянет прохладой, легкий ветерок пузырит мою рубашку и приятно холодит лицо. Серебристая луна окрашивает руины мертвенными аспидными красками. Зарева пожаров больше не видно – наверное, все, что могло гореть, уже сожгли. Полутьма скрывает искореженные, уже начавшие ржаветь автомобили, бесформенные горы кирпичного и бетонного мусора и иссушенные безжалостным солнцем человеческие тела. Из-за изломанного городского хребта робко поблескивает остроконечным шпилем позолоченный купол кафедрального собора. Белая громада «Хилтона» с огромными черными провалами напоминает гигантский обломанный зуб, пораженный многочисленными очагами кариеса.

Даже боюсь думать, что теперь происходит в Посольском районе. Несколько раз пытался выйти на связь с Жозе – бесполезно. Однако в черных провалах гостиничных окон то и дело мерцают смутные огоньки… Или мне это лишь кажется?!

Не надо быть великим провидцем, чтобы понять, чем все это закончится. Теперь уж большинству уцелевших наверняка не до погромов. Наверное, они залегли по подвалам и чердакам, хрипят в предсмертной агонии на грязных матрасах, харкают кровью и мечтают поскорее умереть…

Через несколько недель скончается последний. Но люди еще очень нескоро захотят вернуться на это проклятое место. Джунгли постепенно перейдут в наступление, планомерно захватывая город, квартал за кварталом, район за районом, и так – до самой набережной. Асфальт прорастет травой, гигантские лианы оплетут полуразрушенные высотки Сити и величественный кафедральный собор, растрескаются и падут незыблемые бетонные конструкции, и лет через восемьдесят контуры умершего города можно будет различить разве что из космоса.

Наверное, каждому существующему месту на Земле отведен свой собственный ресурс: столько-то времени на развитие, строительство и удовольствия, столько-то времени на упадок и мучительную смерть. Так случится и с Оранжвиллем, где последние люди наверняка доживают последние дни.

И тут, словно в опровержение моих слов, снизу доносится раскатистая пулеметная очередь, на которую тут же накладывается душераздирающий стон. Отчетливое ругательство, истошный визг тормозов, звон разбиваемого стекла, затем – пронзительный детский крик…

Даже не успеваю испугаться, как с другой стороны дома оглушительно бахают ружейные выстрелы, и на них вновь накладывается пулеметная очередь. Уцелевшее оконное стекло в доме напротив водопадом вываливается на улицу, шальная пуля цокает в кирпичную кладку где-то совсем рядом со мной и рикошетит в бездонную темноту. Низкий рокот автомобильного двигателя, несколько одиночных выстрелов, скрип тормозов где-то вдали…

Я все-таки ошибаюсь, воля к жизни умирающих куда сильнее, чем повальное помешательство. Искалеченный, полуразрушенный город будет агонизировать еще очень долго, но уцелевшие озабочены лишь одним – как прожить лишний день. В цене теперь только то, что действительно может хоть на час, на минуту продлить жизнь: пресная вода, лекарство, патроны, продовольствие и крыша над головой, и потерявшие человеческий облик людишки пойдут на все, чтобы это заполучить…

…Я работаю до утра. Микроскоп, компьютер, формулы, реактивы, пробирки, газовая горелка, диаграммы, центрифуга, лабораторный бокс… Вновь микроскоп и вновь реактивы. У меня постоянно пересыхает во рту. Язык превращается в комок наждачной бумаги, губы трескаются, под веками – словно мелкий песочек. Больше всего я боюсь заснуть прямо за рабочим столом и разбить лицом микроскоп. Без микроскопа я как без рук, а отыскать в Оранжвилле еще один практически невозможно.

Мартышка Лаки поглядывает из вольера печальными блестящими глазами, и в ее взгляде, как мне кажется, прочитывается сочувствие.

Эта мартышка мне теперь куда симпатичнее некоторых людей…

23

Поздний ужин, обеденный стол – единственное место, где все мы собираемся вместе в одно и то же время. Место важных бесед, горячих споров и задушевных разговоров.

Сегодня мне надлежит сделать почти официальное заявление. Несмотря на важность момента, ощущаю абсолютный упадок сил, на всякий случай даже придерживаюсь за столешницу, чтобы не упасть. Друзья смотрят на меня сочувственно: представляю, как я выгляжу со стороны. Но тем не менее у меня есть чем их обрадовать…

Облизываю пересохшие от волнения губы и начинаю:

– Дорогие друзья… Имею удовольствие сообщить, что у меня для вас целых две новости…

– Хорошая и плохая, как обычно? – не выдерживает Джамбо.

– Нет. Хорошая и очень хорошая! – с вымученной улыбкой отвечаю я. – С какой начинать?

– Давайте с просто хорошей, мистер Артем! – Кажется, Курума уже догадывается, что я собираюсь сказать.

– Вчера вечером я взял у всех нас кровь на анализ подтипа «Е» эболавируса… Анализ отрицательный у всех нас. Подчеркиваю: у всех!..

Да-да, нам вновь просто сказочно, фантастически повезло: ни жизнь под одной крышей с инфицированным канадцем Эндрю, ни даже контакт с его зараженной кровью не повлек фатальных последствий, которых мы все так боялись… Я дважды сделал один и тот же анализ – и понял, что не ошибся!..

– И это просто хорошая новость? – недоверчиво отзывается Элизабет. – Что вообще может быть лучше?

Откашливаюсь, пытаюсь осанисто расправить плечи – в результате с рубашки отскакивает пуговица. Почему-то ловлю себя на мысли, что в этот момент я, наверное, напоминаю нерадивого выпускника института, всю жизнь прогуливавшего занятия и внезапно для всех сдавшего госэкзамены на «отлично».

– Сравнительно недавно я ввел обезьянке Лаки культуру вируса Эбола, – произношу я с подчеркнутой артикуляцией. – Провел тщательные клинические наблюдения. Лаки была на все сто процентов инфицирована, со всеми сопутствующими симптомами. Сегодня утром взял ее кровь на анализ…

– Ты хотел ее убить? – не выдерживает Элизабет, однако я делаю вид, что не расслышал реплики, и продолжаю:

– Так вот. Результат пробы крови на Эболу – отрицательный, как и у всех нас! Лаки абсолютно здорова!..

Джамбо сидит у стены, скрестив руки. Лицо его, как и обычно, непроницаемо, хотя по глазам заметно, что он очень рад тому, что все обошлось. Правда, не совсем понимаю, осознал ли он, что новость про мартышку куда важней?!

Элизабет смотрит на меня исподлобья. Губы плотно сжаты, брови сдвинуты к переносице. Во всем ее облике читается непонимание услышанного. Оно и неудивительно: ведь все, что касается опытов, вакцин, микроскопов и лабораторий для нее, человека очень практичного, – другая планета. Элизабет вообще из категории людей, живущих сегодняшним днем…

И лишь Миленка, примостившаяся на подлокотнике старого кресла, принесенного на кухню из жилого блока, сразу же все понимает, тут же соскальзывает с подлокотника в кресло, мотает от восторга ногами и заливается безудержным смехом.

– Неужели это правда? – спрашивает она сквозь приступ безотчетного смеха. – Нет, скажи, что ты не шутишь! Ты действительно изобрел вакцину от Эболы?

Я усаживаюсь за стол, механически перекладываю приборы. Все-таки с нервами у меня в последнее время не все в порядке…

– Миленка, – произношу нарочито сдержанно. – Я не говорю, что изобрел противоядие, я лишь делюсь с вами результатом последнего клинического испытания на нашей дорогой мартышке. Пока похоже на то, что я на верном пути. Но как поведет себя эта вакцина в человеческом организме – сказать не могу.

– Честно говоря, даже немного жалею, что я не заражен Эболой, – со свойственным ему черным юмором произносит Джамбо, – а то было бы на ком испытать!

– Тут таких кандидатов в Оранжвилле – десятки тысяч, – хмыкает Элизабет. – Не все же еще вымерли!..

– Предлагаешь развесить объявления по нашему району? – не удерживаюсь я от подколки. – Мол, уважаемые граждане инфицированные, если кто-то из вас желает попробовать излечиться и вернуться к созидательному труду – милости просим к нам в подвал. Вход с оружием воспрещен…

И тут до меня, наконец, доходит: для успешного окончания эксперимента и для чистоты клинических наблюдений мне позарез необходим еще один инфицированный. Не зеленая мартышка Лаки, а человек. Кто угодно – тихий торговец, невольно ставший громилой, профессиональный бандит из портовых трущоб, хоть заболевший Эболой белый наподобие покойного Эндрю.

Курума, выслушав меня, отважно предлагает:

– Если у тебя еще остались пробирки с вирусом, можете заразить меня, мистер Артем!

– Я бы и сам себя заразил, да только не осталось у меня ничего. Я зараженную кровь Эндрю и так растягивал, как только мог, а это ведь не дрожжи, она сама себя не воспроизводит!

Элизабет угрюмо молчит. На лице ее застыло сосредоточенное выражение, словно у математика, оперирующего в уме четырехзначными числами. Наконец, через напряженную паузу, она произносит:

– Я так понимаю, что для окончания опытов нужен хотя бы один человек. Но стопроцентно больной. Или таких людей надо несколько?

– Хватит и одного.

– Взять пленного в городе нереально, – продолжает толстуха. – Они все сбиваются в стаи, попытаешься достать одного – набегут другие.

– У тебя есть какие-то предложения? – нетерпеливо перебиваю я.

– Есть. Вот послушай…

Элизабет, как всегда, лаконична, но ее предложение и на этот раз не лишено логики. Мол, следует по тем же подземным коллекторам выйти на окраины города, а уж оттуда можно пробраться в небольшую деревню, где у Элизабет едва ли не половина населения – родственники. Они наверняка помогут найти хоть одного инфицированного, ведь местные деревенские африканцы – прирожденные охотники. Взять в плен нужного человека можно или на окраине Оранжвилля, или где-нибудь на дороге – ведь еды в городе наверняка мизер, и все эти громилы рыскают по ближайшим деревням. Капкан, волчья яма, сетка с верхушки пальмы или просто удар дубинкой по голове – тут все средства хороши. А уж что дальше – или пленного доставят в миссию, или же мы с готовыми препаратами доберемся до деревни, – будет видно.

– Неужели будете ловить пленных сеткой и ставить на них капканы? – не верит Миленка.

– А почему бы и нет? – хмыкает Элизабет. – Когда-то давно, во времена работорговли, одни наши племена так охотились на другие. Связывали пленных и продавали их белым.

– Что ж, план неплох. Но при условии, что твои родственники сами здоровы, – добавляю я недоверчиво.

– Будем надеяться, что зараза туда еще не дошла, – успокаивает Элизабет. – Ведь она началась в городе…

– А беженцы из Оранжвилля? – вспоминает Миленка. – Люди, разбежавшиеся по деревням в самом начале, тоже могут быть инфицированы! И тогда…

– Придется рискнуть, – басит Джамбо. – У нас вновь нет выхода. Сделаем так: вы, мистер Артем, остаетесь тут, а мы с Элизабет сегодня же выходим.

…Раннее утро – самое удачное время для того, чтобы миновать короткий отрезок от миссии до ближайшего входа в коллектор. Все точно так же, как и в тот раз, когда я отправлялся в зоопарк, только сейчас в Оранжвилле моросит – ведь вскоре начнется сезон дождей. Ветер рвет с крыш куски жести, дребезжит в нежилых окнах осколками стекол. Улица пуста, но впечатление это обманчиво…

Обмениваемся с Джамбо скупыми прощальными рукопожатиями.

– Возвращайтесь живыми и здоровыми, – напутствую друзей. – И по возможности побыстрее.

– И вам с Миленкой удачи, – улыбается Курума. – А за нас не беспокойся, мы все-таки местные…

– Надеюсь, за неделю управитесь и вернетесь?

– Это не от нас зависит, – констатирует Элизабет. – В любом случае, сидите тут пока тихо и никуда не высовывайтесь. Уж если после всех приключений мы остались в живых – всем нам должно повезти и в этот раз…

24

Вот уже три дня, как Джамбо с Элизабет покинули миссию. Все это время я самым тщательнейшим образом проверяю формулу вакцины, которая излечила мартышку Лаки. Синтезирую все новые и новые образцы, добиваясь полнейшего автоматизма в действиях. Вскоре я могу работать хоть с закрытыми глазами, даже, наверное, на ощупь. И делаю это вовсе не потому, что мне нечем себя занять. Вирусология – наука точная, от которой зависят жизни людей, поэтому лучше перестраховаться и сто раз все перепроверить, чтобы быть уверенным в конечном результате.

Новые препараты складирую в лабораторном холодильнике, если Джамбо с Элизабет повезет, и они доставят в наш подвал инфицированного, эти вакцины мне еще ой как пригодятся!

На четвертый день неожиданно оживает позабытая всеми рация – одна из двух, полученных нами в «Хилтоне».

– Артем, ты жив? – слышу сквозь шумы и помехи голос Жозе.

– Еще жив, – удивленно смотрю на черную коробочку с толстым отростком антенны и тут же вспоминаю, что в последний раз мой босс выходил на связь почти месяц назад, когда мы с Джамбо пробирались в миссию. – Жозе, как вы там? Где ты находишься? Как там все наши? Почему ты не выходил раньше на связь, а вышел только сейчас?

В мембране слышны ритмичные шумы, видимо, мистер Пинту теперь далековато от Оранжвилля, а рация наша не приспособлена для дальних переговоров.

– «Хилтон» продержался всего лишь шестнадцать дней. – Голос Жозе то приближается, то отдаляется. – Верхние этажи уничтожены артиллерией. Начали разрушаться несущие конструкции. Здание в любой момент может рухнуть или на городские руины, или прямо в залив.

– А наши как?

– Большинство, к сожалению, погибло уже в первые дни… Когда мы уходили, на средних этажах еще оставались люди, правда, едва ли не все они заражены Эболой. Даже не знаю, сколько их осталось и что там теперь вообще происходит.

– Где ты теперь?

– В Красном Форте.

Ответ звучит настолько неожиданно, что я даже не знаю, как реагировать. Красный Форт, построенный колонизаторами-португальцами лет триста назад, находится на северной окраине Оранжвилля, на длинной пляжной косе. До него отсюда – километров десять, если по прямой. Форт заброшен уже лет пятьдесят, и, по слухам, кроме ящериц и змей там никто не живет. Неужели Жозе с немногочисленными уцелевшими пробирались туда с боями через весь город?!

– Как, в Красном Форте?!.. Как ты туда попал?

– По подземным коммуникациям. Три недели назад или чуть раньше.

Начинаю кое-что понимать…

– Так это вы были в камуфляжах и с автоматами?.. Вы поднимались по дождевому стоку на поверхность в районе зоопарка?.. И потом подожгли шины, чтобы запутать преследователей?

– А тебе это откуда известно? – искренне изумляется Жозе.

– Я вас видел. Но я даже подумать не мог, что это…

– Ты тоже там был? Ладно, потом расскажешь… Артем, что у тебя слышно? – перебивает меня мистер Пинту, понимая, что теперь не время уточнять подробности путешествий по коллектору.

– Кажется, у меня получилось, – набрав в легкие воздух, отвечаю я.

– Что получилось?

– Вакцина!.. – кричу в мембрану. – Жозе, похоже, я изобрел вакцину от подтипа «Е»!.. Я проверял ее действие на зеленой мартышке, зараженной Эболой, и она выздоровела!..

Тут, по законам подлости, связь неожиданно обрывается. Наверное, рация Жозе разрядилась. Странно, что ему вообще удалось выйти со мной на связь…

Однако услышанное вдохновляет – ведь в полном опасностей городе у нас появились союзники, которых я, как в свое время и Миленку, почти похоронил! И хотя я не знаю дальнейших планов Жозе и горстки спасшихся с ним людей, у нас появляется ресурс для маневра: ведь мы всегда сможем рассчитывать на их помощь. К тому же в случае какого-нибудь форс-мажора, можно уйти в Красный Форт подземными коммуникациями…

Остается дождаться Джамбо с Элизабет. Если им повезет, мне будет на ком проверить результат собственной работы.

Стрелки часов в ожидании друзей передвигаются со скоростью насосавшегося клопа. Покончив с расчетами и изготовив вакцины столько, сколько возможно, я впервые с удивлением понимаю, что мне нечем себя занять. Тщательно вымываю полы в лаборатории и жилых блоках. Вычищаю плиту, драю сковородки…

За этим занятием меня и застает Миленка. Даже в полутьме кухни заметно, как напряжено ее лицо. Глаза испуганно блестят, губы подобраны в ломкую линию, скулы заострены, голос дрожит натянутой тетивой.

– Артем… – Девушка почему-то показывает взглядом на потолок. – Там… тебя спрашивают…

– Кто спрашивает? – От неожиданности я роняю щетку.

– У миссии какие-то странные люди. Выкрикивают в мегафон твое имя, требуют выйти во двор… Я даже не знаю, что это может быть…

Миленку буквально трясет. Неудивительно, ведь о том, что в подвалах миссии остались лишь мы, во всем Оранжвилле знают лишь Джамбо и Элизабет. Да еще с недавних пор и Жозе.

Неужели кто-то из них?

Времени на размышления не остается. Хватаю пистолет, поднимаюсь по лестнице и прикладываю ухо к холодной металлической двери. Действительно – со стороны улицы доносятся странные звуки, которые гулким эхом разносятся по опустевшему зданию над нами.

– Мистер Артем! – слышу незнакомый голос. – Выходи…

Комок липкого страха подкатывает к горлу. Главное теперь – не поддаться этому мерзкому парализующему чувству. Лихорадочно просчитываю все возможные варианты. Подняться на первый этаж, встать у окна, открыть стрельбу и бежать отсюда, отводя преследователей подальше от миссии. Сделать вид, что в подвале никого нет, и никак не реагировать на требования. Вернуться в подвал, спрятать Миленку в боксе и лишь потом подняться во двор.

А снаружи доносится все более и более раздраженное:

– Мистер Артем, у тебя десять секунд, чтобы выйти! Иначе к чертовой матери разнесем взрывчаткой ваш подвал вместе с вами!..

Угроза серьезная, так что лучше не испытывать терпение неизвестных и подняться. Сердце метрономом отсчитывает секунды. Проворачиваю массивный ключ в замке, отодвигаю засовы, толкаю тяжелую блиндированную дверь и набираю полные легкие воздуха, словно ныряльщик перед погружением…

В глаза лупит яркое солнце, и я невольно зажмуриваюсь. Обхожу здание, стараясь не шуршать подошвами по мусору, и тут же ловлю себя на мысли, что предосторожность эта уже не нужна: если неизвестные знают мое имя, то наверняка знают, и где вход в подвал. Ныряю в оконный проем без рамы, миную разгромленный этаж и открываю дверь главного входа.

Во дворе – огромный бронированный «Хаммер», белоснежный и подчеркнуто нарядный, словно сошедший с обложки автомобильного каталога. Позади него несколько длинных пикапов с пулеметами на турелях и два огромных джипа, набитых неизвестными автоматчиками. Все в новеньких камуфляжах, не иначе, разграбили армейский склад. Автоматчики театрально целят в меня, и это явно не прибавляет мне оптимизма.

– Брось пистолет, белый! – командует ближайший ко мне автоматчик, угрожающе водя стволом.

Медленно наклоняюсь, аккуратно кладу оружие перед собой, демонстративно отбрасываю ногой…

Вот это влип так влип… Полоса везения, в которую мы так удачно попали, закончилась в самый неподходящий момент. Стоя на ступеньках в окружении неизвестных бойцов ощущаю себя эдакой мишенью с прицелом. Механически отмечаю, что эти люди, видимо, не инфицированы Эболой. Судя по экстерьеру, они вообще не из Оранжвилля. Но кто же тогда они, откуда знают мое имя и наше с Миленкой убежище?..

– Подними руки, – звучит новая команда. – Только медленно… Одно резкое движение – и я сделаю из твоей головы дуршлаг!..

Бойцы по-прежнему наставляют на меня автоматы, однако по их лицам заметно, что стрелять в меня не собираются. По крайней мере, пока.

Дверка «Хаммера» медленно открывается, и из салона выходит немолодой обрюзгший мужчина. Массивная фигура, слоновьи ноги, огромный живот, формой напоминающий крокодилье яйцо, и такая же несоразмерно огромная голова, которую венчает генеральская фуражка с высокой тульей и кокардой-орлом. Белоснежная полицейская форма, идеально отглаженная, увешена разного рода аксельбантами, орденами, медалями и прочими побрякушками. Довершает композицию ожерелье из ракушек каури, свисающее едва ли не до колен.

За полицейским начальником семенит щуплый подросток в коротких шортах и цветастой футболке. Смотрит на хозяина со щенячьей преданностью, услужливо удерживая над его головой солнцезащитный зонтик из леопардовой шкуры.

Готов поклясться, что этого жирного типа в генеральском мундире я уже видел. Да и не просто видел, но наверняка сидел с ним за одним столом.

– Неужели, мистер Артем, ты не узнаешь меня? – делано сокрушается полицейский генерал. – У всех вас, белых, такая плохая память?

Наконец вспоминаю, кто это: Гудвил Нджоя, заместитель министра внутренних дел и по совместительству начальник всей медицинской службы местного МВД. Пару раз приходилось с ним пересекаться по делам миссии: взяточник, вымогатель и мелкий прохиндей, торговавший налево гуманитарной помощью, которую мы безвозмездно передавали правительству.

Последний раз я видел его в «Хилтоне», как раз в тот день, когда беседовал с Жозе, и почему-то был уверен, что он сбежал из страны вместе с президентом, премьером и всей этой продажной камарильей…

– Я прекрасно помню вас, мистер Гудвил, – отвечаю подчеркнуто вежливо. – Имел честь встречаться. Приятно, что и вы помните мое имя.

– Вижу, что с памятью у тебя все в порядке, – удовлетворенно резюмирует Нджоя. – Значит, ты должен узнать и его.

Он коротко кивает одному из бойцов, и тот выволакивает из «Хаммера» Джамбо…

Оба глаза моего друга подбиты и сильно заплыли, уголок рта надорван, шея и руки в кровоточащих алых точках – видимо, о тело Курумы тушили окурки. Джамбо смотрит на меня виновато, однако говорить совершенно не может, даже невооруженным взглядом заметно, как сильно он избит.

Инстинктивно сжимаю кулаки, шагаю навстречу…

– Да, мистер Артем, это действительно твой друг, – с издевательским трагизмом комментирует Гудвил. – Ему сейчас очень плохо и больно. Ты ведь не хочешь, чтобы мы пристрелили его прямо на твоих глазах?

– Нет, не хочу, – едва слышно отвечаю я.

– Что? Говори громче!

Главное сейчас – взять себя в руки. Ведь я все равно ничем не смогу помочь Джамбо, а вот испортить и без того кошмарную ситуацию – запросто.

– Нет, не хочу, мистер Гудвил. Но, может быть, вы поясните, почему взяли в плен сотрудника международной организации? Он не мог сделать вам ничего дурного… Как и наша подруга Элизабет. Где, кстати, она?

– Поясняю. – Гудвил явно наслаждается своей позицией силы. – В нашей стране теперь безвластие. И в этих условиях я, как единственный облаченный законной властью человек, вынужден взять на себя ответственность по наведению конституционного порядка. На сегодняшний день я – законный президент нашей страны, единственный гарант безопасности и суверенитета. Я поклялся, что обязательно наведу тут порядок. А твои друзья как раз и попытались этот порядок нарушить: не остановились по требованию патруля, хотели бежать. А за это, по законам военного времени, твоим соратникам полагается смертная казнь. Но ты ведь не хочешь им зла?

– Нет.

– Тогда тебе придется согласиться на наши условия. Слушай внимательно, мистер Артем. Нам стало известно, что тебе вроде бы удалось создать противоядие… или как там это называется.

– Вакцину от подтипа «Е» вируса Эбола, – механически поправляю Гудвила.

– Ну, вакцину, какая разница… Это правда?

– Пока не проведены клинические испытания, точно сказать не могу, – отвечаю уклончиво.

– У тебя будет возможность их провести, – успокаивает Гудвил. – В моей новой столице. На наше с тобой счастье, у нас как раз есть такие больные… Тебе и предстоит их излечить!

– Но у меня нет достаточного количества вакцин.

– Но ведь у тебя есть лаборатория и все необходимое, чтобы эти вакцины сделать! Или я ошибаюсь?

Значит, им уже и это известно… Но кто же обо всем рассказал? Джамбо? Элизабет? В любом случае, не мне их теперь осуждать. Я ведь не был на их месте, я вообще не знаю всех подробностей.

В голове лихорадочно крутится: только бы они не потребовали показать им лабораторию. Дело даже не в оборудовании и не в лабораторном боксе. Если Миленка попадет в лапы к этим мерзавцам…

– Мистер Гудвил, но ведь саму лабораторию перевести нереально, – говорю я. – Вы ведь сам доктор по образованию и должны понимать, что невозможно перевести вирусологический бокс! Мне его что, из бетона выламывать? Так он в дверь не пролезет! А хрупкая аппаратура? А препараты, для которых должен быть определенный температурный режим? А все остальное?

Я густо сыплю специальной терминологией, стращаю ужасами Эболы и даже подспудно пытаюсь льстить медицинским познаниям Гудвила. Впрочем, какие у него познания! Четыре года назад он был всего лишь армейским фельдшером, закончившим трехмесячные курсы, и вряд ли даже теперь сумеет отличить слабительное от жаропонижающего!

Видимо, мои пояснения выглядят убедительно, потому что «гарант конституции» идет мне навстречу:

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Лабораторию пока что никто не тронет. Тем более она нам всем еще пригодится… Кстати, а где твоя помощница?

Лоб мой мгновенно покрывается липкой испариной. Врать и выкручиваться не получится – ведь бойцы в любой момент могут спуститься в лабораторию и проверить.

– Моя лаборантка Миленка Лазович сейчас работает в боксе с культурой вируса, – произношу я твердым голосом. – Вы, конечно, можете проверить это сами, но я не уверен, что первый, кто туда попадет, не заразится Эболой, для работы в лаборатории необходимы опыт и специальный противовирусный костюм. Если вы действительно хотите, чтобы я вам помог, не спускайтесь туда! У меня нет столько вакцин, чтобы вытянуть потом всех вас с того света!

Надеюсь, что и это объяснение прозвучало логично. А еще, надеюсь, и устрашающе. Гудвил задумчиво почесывает щеку, и на его обрюзгшем лице неожиданно проявляется работа мысли.

– Хорошо, мистер Артем, – произносит он, – я верю тебе на слово. Мы не будем туда спускаться, более того – я распоряжусь, чтобы наши люди иногда подъезжали в этот квартал и следили за порядком. Теперь ты согласен принять мое приглашение?

– Этого мало, – нахально смотрю я ему в глаза.

– То есть? – хмурится он.

– Оставьте моей помощнице штук сто патронов… и парочку гранат.

– Зачем, мистер Артем? Тебе недостаточно помощи моих людей?

– Они могут не успеть прибыть в случае опасности.

Лоб Гудвила прорезает глубокая морщина. Мое требование, да еще прозвучавшее при подчиненных, явно застает его врасплох. Ответить отказом означает сразу же взять слишком жесткую интонацию, а ведь «гаранту конституции» хочется выглядеть добрым и справедливым в глазах подчиненных, да и требования мои вполне логичны. Ответить согласием – значит, вооружить незнакомого человека.

– Хорошо, я оставлю твоей лаборантке боеприпасы, – произносит он твердо. – Именно столько, сколько ты попросил.

– …а еще полтора десятка лампочек, мыло… и свежие фрукты! – окончательно наглею я.

– Это, надеюсь, все? – хмурится Гудвил.

– Еще мне надо две ультракоротких рации с максимальным радиусом. Одна остается тут, в миссии: ведь мне необходимо постоянно быть на связи с моей лаборанткой. Вторая нужна мне. Синтез вакцин – вещь серьезная. Если лаборантка ошибется, я не отвечаю за последствия…

– Договорились, белый. Ты получишь и лампочки, и мыло, и фрукты, и боеприпасы, и рацию… Но только одну, для лаборантки. Вполне достаточно. Будешь связываться с ней из моего штаба. Но теперь ты делаешь то, что скажу тебе я. У тебя есть ровно четверть часа. Сейчас ты спускаешься в подвал, забираешь вакцины, все свои инструменты, необходимые для прививок, садишься в мою машину, и мы едем за город, в новую столицу. Будешь гостем. Но если откажешься – мы его прямо тут и… – Гудвил кивает на совсем поникшего Джамбо и многозначительно проводит ребром ладони по своей шее…

25

«Новая столица» экваториального государства, о которой говорил Гудвил, оказывается небольшим грязноватым городком с труднопроизносимым названием, расположенным неподалеку от побережья на юго-запад от Оранжвилля. Небольшие городки тут почти неотличимы друг от друга: пыльная площадь перед зданием администрации, почта, полтора десятка магазинчиков, стихийный рынок. Школа, церковь и небольшой европейский супермаркет считаются несомненным признаком цивилизации…

Ехали мы сюда почти час, и за это время ни белый «Хаммер», ни машины охраны ни разу не обстреляли. То ли погромщики не решались связываться с заведомо сильнейшим врагом, то ли у них действительно уже не осталось боеприпасов.

Незадолго до захода солнца мы, наконец, въезжаем на главную площадь. Самозваного «гаранта конституции» уже ждут. Мускулистые белозубые африканцы в разноцветном тряпье, немощные старики с набедренными повязками, толстые мамаши с грудными младенцами, босоногие детишки – все бросаются к роскошному белому джипу, приветственно поднимая руки.

Инфицированных тут явно нет. Да и Гудвил Нджоя явно не тот человек, который бы позволил выйти на площадь даже тем, кто контактировал с больными… Однако зараженные Эболой в этом городке есть: «гарант конституции» для того и привез меня, чтобы я попытался их излечить. Но где же тогда они?

Я сижу на заднем сиденье джипа, подпираемый слева и справа амбалами-охранниками. От их мощных затылков и широких плеч веет сдержанной агрессией. Огромные руки поглаживают новенькие «калашниковы». Видимо, охранникам дана команда быть повежливей, и потому один из них даже предлагает мне пересесть к окну – посмотреть, как встречают тут «законного президента».

Толпа перед белым внедорожником быстро густеет. Бойцы, оцепившие площадь по периметру, смыкают руки, образуя живую цепь. Задние ряды потихоньку напирают на передние, на деревья и крыши домов с обезьяньей ловкостью карабкаются босоногие мальчишки. Народа все больше и больше. Кто-то бросает на капоты машин букеты цветов, кто-то поднимает над головами детей, показывая им приезд высокого гостя…

Гудвил поправляет фуражку, напоминающую гигантский экваториальный гриб, приветственно машет пухлой ладошкой, явно выискивая кого-то взглядом в толпе. Словно из-под земли, материализуются двое дюжих телохранителей, и рядом с «Хаммером» тут же возникает некое подобие трона: старинный стул с высоченной спинкой, обтянутой шкурой питона. Подросток с солнцезащитным зонтиком занимает место позади трона, и Гудвил, явно наслаждаясь своей ролью и значимостью, тяжело плюхается на сиденье.

И тут к трону подходит странный мужчина: цветастая юбка вокруг тощих бедер, многочисленные амулеты на впалой груди, выкрашенные охрой волосы на голове и брови. На левом бедре – огромный бубен коричневой кожи, подрагивающий в такт каждому шагу, на правом – жутковатая ритуальная маска, раскрашенная в кроваво-красные тона, а в руке – огромный посох, с желтоватым человеческим черепом.

Несомненно – местный шаман. Таковы реалии этой страны: достаточно отъехать на какие-то пятьдесят километров от Оранжвилля, с его высотками Сити и европейскими бутиками, и сразу попадаешь в мир первобытной магии и непонятных непосвященному ритуалов.

Колдуны в местных деревнях – люди серьезные. Без них не обходится ни одна свадьба, ни одни похороны, ни один праздник урожая, слово колдуна – непреложный закон даже для местных мэров. Шаманов традиционно опасались даже представители центральной власти: ведь деревенскому чародею ничего не стоит превратить недоброжелателя в мартышку или муравья, а на всех его потомков до седьмого колена наслать болезни и бедность.

Гудвил уважительно подзывает шамана и шепчется с ним несколько минут. Тот понимающе кивает и отходит за импровизированный трон. «Гарант законности и порядка» откашливается в кулак…

– Дорогие земляки! Братья и сестры! – произносит он собравшимся с трагическим надрывом. – Я не буду говорить, какое проклятье тяготеет над нашим народом. Вы и так это знаете. Знаете и причины: эту заразу наслали на нас иностранцы из мира белых. Те самые иностранцы, которые под видом «помощи» хотят захватить нашу страну, а нас, ее гордых защитников, навсегда отправить к духам предков. Те самые белые, которые предлагают нам лекарства в ярких упаковках, оказывающиеся на самом деле отравой. Те самые белые, которые по ночам сжигают наши посевы, режут наших овец и отравляют наши колодцы. Их цель – завладеть нашей землей, нашими богатейшими недрами и нашим самым чистым в мире небом. Одного из главных белых колдунов мне сегодня удалось захватить в плен. Он не хотел мне подчиниться, однако я оказался сильнее. Белый теперь лишен мной своих злодейских чар, раскаивается в содеянном и даже согласен служить нам. Но примут ли его запоздалые раскаяния духи джунглей?

– Пусть скажет шаман! – выкрикивает кто-то из толпы. – Пусть посоветуется с духами!..

Шаман словно бы ожидает этого требования. Он с достоинством выходит из-за спинки трона, надевает ритуальную маску, поднимает над головой бубен и бьет по нему пальцами. Потом – еще раз, еще… Гулкие вибрации сотрясают воздух и, кажется, пронзают каждую клеточку у людей в толпе. Продолжая бить в бубен, колдун принимается приплясывать, постепенно ускоряясь. Шаман явно заводит себя: бормочет нечто несвязное, испускает воинственные гортанные крики.

Простодушные африканцы испуганно молчат – ведь в их представлении шаман советуется с невидимыми богами, могучими и ужасными!

Колдун внезапно смолкает, затем хватает свой страшный посох с человеческим черепом и принимается бормотать. Что именно он бормочет, понять невозможно, однако с каждым словом склоняется все ниже и ниже, пока не припадает ухом к вытоптанной земле, да так и остается лежать минут пять. Лишь его плечи то и дело вздрагивают в жутковатых конвульсиях.

Наконец он тяжело подымается, очерчивает посохом в воздухе круг и возвещает утробным голосом:

– Боги джунглей обещают помочь нашему доброму хозяину, мистеру Гудвилу. Боги джунглей говорят, что он теперь сильней всех белых колдунов в этой стране – ведь это они послали мистера Гудвила в нашу страну для ее спасения! Боги джунглей хотят, чтобы вы не боялись белого колдуна, которого он сюда привез. Теперь это всего лишь скорпион, лишенный жала, все его чары отобрал наш добрый президент! Белый будет только выполнять его волю!..

Вот уж ни за что не подумал бы, что во всем этом цирке, затеянном полицейским начальником, мне отведут роль главного злодея! Да и не просто злодея, а некоего инфернального героя, сравнимого по своей значимости с самыми жуткими африканскими божествами!

– Выходи, белый дьявол, покажись народу! – тоном триумфатора требует Гудвил.

Охранники открывают дверь «Хаммера», выталкивают меня наружу и ставят рядом с импровизированным троном. Африканцы пялятся на меня, словно на посаженного в клетку льва-людоеда, а некоторые молодые мамы даже испуганно прижимают к себе маленьких детей.

– Иди сюда, белый колдун! – громогласно подзывает меня «временный президент» и неожиданно переходит на заговорщицкий шепот: – Мистер Артем, ты ведь не желаешь своему другу зла?

– Нет, не желаю, – зло цежу я в ответ.

– Тогда изображай уважение и покорность, понятно? Тебе лучше немного подыгрывать этим несчастным людям, моим землякам. Им надо поверить в скорое спасение. Помоги им… и мне, и тогда с твоим другом Джамбо не случится ничего дурного.

– Где Элизабет? – спрашиваю я.

– Всему свое время, – хмыкает Гудвил. – А теперь – преклони колени!.. Быстро, быстро, не заставляй меня ждать, иначе мои несчастные земляки разорвут тебя прямо на площади!..

Ситуация совершенно идиотская. Толпа наивных и безграмотных африканцев, которые пялятся на меня, словно на исчадие ада. Неврастеник в ритуальной маске, изображающий переговоры с духами джунглей. Коррумпированный полицейский генерал с пятью классами образования, вообразивший себя африканским царьком с неограниченной властью. И я, «пленный колдун из мира белых»…

Неуклюже становлюсь на правое колено, на несколько секунд склоняю голову, изображая покорность. Кажется, Гудвил доволен – величественно встает со своего трона и даже протягивает мне руку, помогая подняться.

– Вы видели, что белый дьявол склонил передо мной голову?! – Гудвил победно обводит взглядом толпу, которая тут же отвечает криками радости.

В какой-то момент на меня накатывает волна безразличия. Будь что будет – лишь бы этот царек с манией величия освободил моих друзей! Утираю вспотевший лоб, захожу за спинку импровизированного трона…

– Ничего не бойся, ходи, где вздумается… – шепчет мне Гудвил, не оборачиваясь. – Отсюда ты все равно не убежишь. Тем более за тобой будут следить. Завтра с утра и приступишь к лечению. А сегодня у нас праздник для самых уважаемых людей! Так что присоединяйся к народу. Сейчас на главной площади расставят столы.

– А что за праздник?

– Я вернулся из Оранжвилля, где победил тебя, взял в плен и привез домой – это раз, – загибает пальцы «гарант конституции». – Духи джунглей пообещали моему народу помощь – это два. Ты согласился помочь мне победить страшный недуг – это три. Или всего этого мало?

– Неужели за столами на главной площади усядутся все жители этого городка?

– Нет, только лучшие люди, полностью преданные мне. И ты в том числе. Ведь ты не только мой гость, ты человек, который подарил моему народу надежду. А это дорогого стоит!

Все-таки принцип «Хлеба и зрелищ!» актуален сегодня так же, как и во времена римских цезарей. Зрелище с участием местного колдуна-шоумена прошло у публики «на ура». Остается узнать, каково будет угощение. Что ни говори, а Гудвил, оказывается, не только глубоко безнравственный, но и довольно расчетливый циник, которого я сразу так и не раскусил. Все рассчитал, все продумал! Неясно пока только, как долго я пробуду его «гостем»…

Отхожу под рыночный навес, усаживаюсь на поваленном бревне – местные торговцы шарахаются от меня, словно от демона джунглей!

Тем временем на площади расставляют грубо сколоченные столы и лавки. Бойцы споро таскают металлические канистры с тростниковым самогоном, местные женщины расставляют глиняные тарелки и пластиковые стаканы, развешивают на столбах разноцветные фонарики, национальные флаги и портреты Гудвила Нджоя в парадной форме. Из глубины городка слышится истерический визг – видимо, там ловят и забивают свиней к столу. Над пологими крышами уже стелется низкий дым, африканцы разводят свои традиционные очаги в хижинах.

Шаман, неприязненно посматривая на меня, занимает одно из самых почетных мест – по левую руку от Гудвила.

– Присаживайся рядом, мистер Артем, – барским жестом указывает на место справа от себя хозяин праздника. – Это высокая честь. Я не каждому такое предложу!..

– Так когда я смогу поговорить с моими друзьями? – упрямо перебиваю я его. – У нас был такой уговор.

– Было такое. Но я не обещал тебе это именно сегодня! Теперь все зависит только от тебя…

…Застолье заканчивается далеко за полночь. Женщины, выполняющие роль прислуги, без устали таскают от жаровни подносы с тушеным мясом, корзины с печеными овощами и огромные тарелки с жаренной на мангалах рыбой. По рядам то и дело проплывает выдолбленная тыква, наполненная спиртным. Пьяные восклицания, гулкие удары барабанов, ритмичный топот босых ног, бесконечные тосты за Гудвила… Африканцы, пользуясь случаем, то и дело лезут к «гаранту законности и порядка» с просьбами: помочь отремонтировать хижину, стать свидетелем на свадьбе старшего сына или наказать нахалов из соседней деревни, которые рыбачат и охотятся на чужой земле.

Откуда-то с окраины городка то и дело доносится жутковатый вой, переходящий в хохот, – это оголодавшие гиены.

Гудвил Нджоя, как и положено, благосклонно выслушивает просьбы, приглашения и даже жалобы, однако отвечать не спешит. Он уже порядком захмелел и потому не хочет пустых обещаний.

– Главное теперь – избавить наш народ от заразы, – произносит «гарант», поднимая указательный палец. – А уж тогда мы по справедливости поделим и женщин, и дичь, и рыбу… Правильно я говорю, белый дьявол?..

26

– Просыпайся, просыпайся, мистер Артем! Пора выполнять свои обещания!..

С трудом разлепляю глаза и, как это обычно и бывает с людьми, проснувшимися в совершенно незнакомом месте, не могу со сна разобрать, где теперь нахожусь.

Довольно просторная тростниковая хижина со входом, завешенным цветастыми циновками. В центре хижины погасший очаг, лишь слабый дымок курится над остывшими углями. В углу чуть слышно бубнит радиоприемник – единственная примета цивилизации. Сквозь щель над изголовьем пробивается золотистый солнечный луч, и в потоке света хаотически пляшут микроскопические пылинки.

А надо мной – незнакомый молодой африканец в камуфляже, массивный, словно двухстворчатый шкаф, и наглый, как самец гориллы. Он, как бы шутя, тычет автоматным стволом в мой живот. Механически фиксирую взглядом, что предохранитель его автомата опущен, и это сразу разгоняет остатки сна.

– А вот твои колдовские чемоданчики. – Громила указывает взглядом на огромный кофр с красным крестом, угловатый термоконтейнер и допотопный никелированный стерилизатор, куда я спешно побросал хирургические инструменты и упаковки с одноразовыми шприцами.

– Они не колдовские, – доброжелательно улыбаюсь я.

– Ну, так я тебе и поверил! Ведь президент нам сам вчера говорил!

Умываюсь, наскоро завтракаю, то и дело поглядывая на приставленного ко мне сторожа. Африканец молод, не старше двадцати, и ему очень льстит охранять «белого дьявола», пусть уже и побежденного.

– Мистер Гудвил вчера пообещал встречу с моими друзьями, – напоминаю как бы невзначай.

– Какими друзьями?

– Джамбо Курумой и… Элизабет. – Только теперь я понимаю, что даже не знаю ее фамилии.

– Джамбо – черный, да? Он теперь в тюрьме сидит. Его вообще хотели повесить, потому что белым продался. А кто такая Элизабет, даже не знаю…

Решаю отложить этот вопрос на потом. Сейчас же мне следует произвести на моего стража как можно лучшее впечатление. Лучше сразу усыпить его бдительность, как знать, может быть, мне придется отсюда бежать?

– А теперь пошли в лазарет, – командует мой охранник, демонстративно заходя мне за спину.

Сворачиваем с главной площади городка в переулок и сразу же попадаем в иной мир. Убогие хижины, сколоченные из разноцветных листов фанеры и ржавых жестяных профилей, с крышами из пальмовых листьев. Ветерок колышет разноцветное тряпье на веревках. Бесконечные помойки, старые мопеды, хрюкающие свиньи, косматые козы и невероятно чумазые дети, которые при моем появлении сразу же исчезают. Над нами жужжат и пытаются угоститься свежей кровью разноцветные насекомые. В который раз мысленно благодарю главу миссии, который в приказном порядке заставил нас привиться буквально ото всех возможных болезней Черного континента.

Переулок между домами становится все уже, а смрад – все невыносимей. Наконец дорожка упирается в огромную яму, заваленную гниющим мусором. Огибаем свалку и неожиданно выходим на небольшую площадь с трехэтажным зданием школы – довольно приличной для такого городка.

Окна открыты настежь, в классах на втором этаже гулко перекатываются чьи-то голоса – явно не детские. На верхушке пальмы висит выброшенная из окна географическая карта мира. Почему-то ловлю себя на мысли, что синие полушария напоминают мне гигантские очки.

– Сюда, мистер. – Мой страж аккуратно тычет мне в спину автоматным стволом, ориентируя к школьным дверям.

– У вас больны дети?

– Детей тут уже нет. И школы нет. Она больше не нужна, мистер Гудвил лучше любого учителя расскажет, как нам жить! – изрекает охранник со всей серьезностью. – Теперь у нас тут штаб.

Я действительно замечаю за зданием несколько пикапов с пулеметами на турелях, а поодаль – белоснежный «Хаммер» с часовым у передней двери. Значит, и «гарант конституции» где-то поблизости…

– Рад тебя видеть, мистер Артем! – слышу из-за спины знакомый голос и оборачиваюсь.

На этот раз Гудвил одет в новенький френч «натовского» образца, с мозаичной колодкой орденских планок. Значит, вчерашнее театральное появление в белоснежном мундире со всеми регалиями было рассчитано исключительно на добрых и наивных туземцев… ну, и еще немножко на меня.

– Доброе утро, – сухо здороваюсь, однако руки демонстративно не подаю.

Самозваный президент смотрит на мой кофр с красным крестом, затем переводит взгляд на никилированный стерилизатор, затем осматривает термоконтейнер с вакцинами.

– Ничего не забыл в своей миссии?

– Хотел бы я посмотреть на врача, который бы отправлялся к больному, забыв инструменты или лекарства, – неодобрительно хмыкаю я. – А у меня тут, как видно, больных очень много.

– Вот и отлично! – Гудвил Нджоя просто лучится доброжелательностью. – Сейчас я тебе поясню, что к чему. Вон, за помойкой вышки и колючая проволока – видишь? А чуть дальше – огромная брезентовая палатка. Это и есть наш госпиталь. Там лежат те, кто уже не может ходить. Если сумеешь поставить на ноги хотя бы несколько человек, получишь все, что только пожелаешь. В том числе и рацию, чтобы ты смог связаться со своей лаборанткой.

– Обождите, мистер Гудвил, – прерываю собеседника. – Что значит «госпиталь»? Госпиталь предполагает штат врачей, медикаменты, аппаратуру и документацию. Когда у вас появился первый больной, как он себя вел, как заражались остальные… Тут есть какой-нибудь фельдшер или хотя бы санитар?

– Уже нет, – все так же доброжелательно продолжает «президент». – Был тут один, мы его в Оранжвилле поймали, привезли сюда, чтобы за больными ходил, а он почему-то начал возмущаться и даже буйствовать. Пришлось пристрелить на всякий случай.

– Но кто-нибудь может прояснить хотя бы клиническую картину? – не сдаюсь я. – Кто-нибудь брал анализы, вел журналы наблюдений, составлял статистические таблицы?

– А зачем это тебе? Есть около сотни больных. Есть ты со своими чудесными вакцинами.

– Они хоть не буйные?

– Буйных перестреляли всех до единого. Там остались лишь те, кто уже не может самостоятельно передвигаться…

Задавать еще какие-нибудь вопросы бесполезно, проще, наверное, попытаться забивать лбом гвозди. Гудвил недобро ухмыляется, всем видом давая понять, что разговор завершен. Лицо у него теперь, словно сургучная печать на конверте из казенного дома – такое же неумолимое и бездушное.

Достаю из кофра антивирусный костюм, надеваю его, опускаю на лицо герметичную маску со стеклянным забралом, ноги сую в бахилы. Гудвил смотрит на меня с нескрываемым любопытством, однако лишних вопросов не задает.

– Все. Иди, – указывает мне автоматом в сторону сторожевой вышки мой охранник.

Сразу за помойкой натыкаюсь на огромную прямоугольную яму глубиной метра в полтора. Невольно останавливаюсь, подхожу к краю… На дне – правильные штабеля полуразложившихся тел, присыпанных чем-то белым, видимо, дустом. Мертвецов не меньше трех сотен, причем свалены они в несколько слоев. Увиденное особо не впечатляет, в Оранжвилле я наблюдал картины и пострашнее.

Сам же так называемый госпиталь воскрешает в памяти полузабытое словцо «санпропускник». Огромная брезентовая палатка армейского образца, вся в каких-то странных разводах и разноцветных заплатах. По периметру палатки возвышаются столбы с протянутой между ними колючей проволокой, у входа – две грубо сколоченные вышки. Охранников, правда, не видно: вряд ли в этом городке отыщется хоть один человек, согласный стоять там даже под страхом смерти. Так что вышки, видимо, украшают пейзаж просто для устрашения тех, кто теперь за «колючкой» – чтобы ни в коем случае не вздумали выйти наружу. Тут же – туалет, зловонный закуток с ямой и двумя досками, отгороженный грязными циновками. У входа на зараженную территорию топчется испуганный чернокожий подросток, со стареньким «калашниковым», в надорванном респираторе. Вряд ли его спасет от Эболы даже противогаз.

Подросток удивленно пялится на мой антивирусный костюм, коротко кивает – мол, давай лечи! И опасливо отходит в сторону, по всему заметно, что меня, «белого дьявола», он боится не меньше, чем зараженных.

Собравшись духом, захожу в палатку…

В душном влажном полумраке – ровные ряды грубо сколоченных нар, завешенные дырявыми москитными сетками, прелой одеждой, измочаленными окровавленными бинтами и каким-то тряпьем. Нары забиты полуобнаженными людьми, причем мужчины, женщины и дети лежат вперемежку. Единственный источник света – загаженная мухами лампочка в проволочной сетке под брезентовым верхом. Свет этот кладется на лица и руки больных причудливыми липкими пятнами, придавая им сходство с кинематографическими монстрами.

Несколько человек сидят у брезентовой стены и бормочут что-то невнятное: то ли молитвы, то ли языческие заклинания. Несколько лежат прямо на земле, в проходах между нарами. На меня почти никто не обращает внимания – больные слишком поглощены собственными страданиями. Оно и неудивительно: Эбола здесь в последней, практически предсмертной стадии. Тут уж не до немотивированной агрессии, на нее просто не осталось сил.

Огромная палатка полнится обычными больничными шумами: хрипы, стоны, бредовые разговоры, кашель, надрывный детский плач – все это причудливо смешивается в монотонный гул.

Подхожу ближе к нарам, детально осматриваю больных. Выглядят они чудовищно, буквально гния заживо. Огромные черные волдыри размером с куриное яйцо, которые брызжут гноем от малейшего прикосновения. Гигантские гематомы на месте лопнувших капилляров. Неестественно раздувшиеся лимфоузлы. Кровь, вытекающая из глаз и ушей. И, что самое кошмарное, – отслаивающаяся от мышц кожа, словно старые обои от стен. Отмирающий эпидермис ломкий и почти бескровный – лишь кое-где видна сукровица.

Практически все эти люди в последней стадии истощения. Выпирающие наружу ребра, черепа, словно обтянутые черным пергаментом, вздувшиеся животы детей…

Все это столь неправдоподобно и жутко, что я невольно вспоминаю средневековые картины с изображением адских страданий. Только эти страдания не нарисованные, не придуманные художниками.

Пот струится под герметичной прозрачной маской, слепляет веки, но снимать маску нельзя ни в коем случае. Нахожу в углу стол, раскрываю чемоданчик, на предусмотрительно прихваченной в миссии клеенке раскладываю инструменты, ставлю термоконтейнер с вакциной, достаю упаковку одноразовых шприцов…

Таких упаковок у меня всего пять, по двадцать штук в каждой. На всех больных, конечно же, не хватит – их тут больше двух сотен. Так что придется стерилизовать уже использованные – если только отыщу тут источник с незараженной водой…

Набираю в шприц кубик вакцины, подходя к иссушенному старику, и напутствую самого себя:

– Ну, с Богом, Артем!..

27

Я работаю в этом кромешном аду целых пять дней и не знаю, чего мне больше бояться – заразиться Эболой, свалиться от усталости или сойти с ума от всего увиденного. Мой белоснежный антивирусный костюм уже через первые полчаса работы становится желто-красным от гноя и крови. Смрад, конечно же, не проникает под маску, но мне порой кажется, что я осязаю его на ощупь, словно зловонную вату. К счастью, больные покорно дают себя вакцинировать и остаются лежать на нарах в тех же позах, что и раньше.

Работать приходится по четырнадцать часов в день. За два дня мне удается провакцинировать все население барака – около двухсот человек. Вакцин остается не больше двадцати доз, и я решаю приберечь их на потом, поэтому только осмотр пациентов и тщательные клинические наблюдения…

В первые дни никаких улучшений, конечно же, не наблюдается. Оно и неудивительно – в мире еще не создано таких препаратов, которые бы давали мгновенный и стопроцентный результат. А потому в первый день после вакцинации – шесть трупов, во второй – еще девять. Я не знаю, отчего они умерли – от Эболы или от других болезней. Ведь антисанитария в «госпитале» такая, что и абсолютно здоровый человек не протянет тут больше недели. А еще – разного рода тропические болезни, против которых этим несчастным, конечно же, прививки никогда не делали.

Я не хочу думать, что ошибся в расчетах. Хотя возможно, конечно, всякое: ведь я так и не провел клинических испытаний на человеческом организме, а выздоровевшая мартышка Лаки в таких ситуациях явно не в счет…

Трупы уносят двое подростков в некоем подобие самодельных противовирусных костюмов: пластиковые пакеты с маленькими прорезями для глаз, целлофановые жилетки, руки-ноги, замотанные в шуршащий пластик… От Эболы это – что мертвому припарки, так что импровизированные антивирусные костюмы скорее для самоуспокоения. Эти же подростки дважды в день приносят огромные чаны с каким-то отвратительным варевом, и те, кто еще может подняться, едят прямо из этих емкостей.

Вскоре, однако, замечаю, что потихоньку втягиваюсь в эту жутковатую жизнь, и даже пытаюсь находить в ней что-нибудь позитивное.

Один из несомненных плюсов – душевая кабинка, куда я под присмотром охранника отправляюсь при каждом удобном случае. Вода теплая, желтоватая, с сильным привкусом ржавчины, но явно не зараженная: проверял ее химическим анализатором. В джунглях на цвет и вкус воды обычно не обращаешь внимания, жителю мегаполиса, избалованному благами цивилизации, меня не понять… Еще один плюс – свежие овощи и фрукты, о существовании которых за время жизни в подвале я почти забыл. Фрукты и овощи можно без ограничений брать в «кафе для военных», куда меня водит охранник трижды в день.

Кафе – отдельная тема. Антисанитария, насекомые, наглые ожиревшие крысы, совершенно не боящиеся людей. В центре кафе возвышаются огромные жаровни, у которых хлопочут толстые негритянки с лоснящимися щеками. В многочисленных клетках истошно орут петухи, хрюкают свиньи и блеют привезенные на убой овечки. Вокруг жаровен хаотично разбросаны столы и продавленные ящики вместо стульев. На ящиках с утра до вечера сидят неопрятные вооруженные люди и играют в кости. На меня, чужака, посматривают с явной неприязнью: я ведь хоть и «побежденный Гудвилом белый дьявол», но все равно опасный. При моем появлении за столами смолкают споры, а некоторые даже норовят отсесть подальше от моего места…

Вскоре увиденное и услышанное складывается в более или менее цельную картинку. Насколько я понимаю, часть армии и полицейских подразделений, расквартированных в провинции, не успели заразиться Эболой – ведь эпидемия вспыхнула в Оранжвилле, откуда до ближайшего гарнизона не менее сотни километров. Сам Гудвил по каким-то причинам из страны удрать не успел, но умудрился обратить это обстоятельство себе на пользу: ведь теперь он был самым высокопоставленным чиновником обескровленной страны, брошенной всем руководством, что и позволило ему автоматически возглавить боеспособные части. Конечно, зараза потихоньку проникала в этот городок и из столицы, а потому всех беженцев сразу же помещают в карантин, а заболевших автоматически перемещают в импровизированный госпиталь…

Впрочем, мне некогда размышлять о роли Гудвила в истории этого африканского государства, у меня слишком много работы.

На третий день – еще четыре трупа, на четвертый – всего лишь один. Стараюсь не обращать внимания на умерших, мне теперь следует сконцентрироваться на наблюдениях за теми, кто может пойти на поправку.

На пятый день моего пребывания в лагере, закончив работу, иду к Гудвилу. Тот встречает меня вполне доброжелательно. Правда, местный шаман, ни на шаг не отходящий от «президента», посматривает на меня с неприкрытой враждебностью. При моем появлении он почему-то сразу напяливает свою ритуальную маску – то ли не хочет, чтобы я запомнил его в лицо, то ли боится сглаза.

– А ты молодец, мистер Артем, хорошо работаешь и ничего не боишься, – улыбается полицейский генерал.

– Я – врач и честно делаю свою работу. И от вас, мистер Гудвил, ожидаю исполнения своих обещаний, – произношу подчеркнуто твердо.

– Я тебе ничего не обещал.

– Мне необходимо связаться с миссией, чтобы проконтролировать лаборантку. Вы обещали.

– Ну, это можно.

Спустя минут десять я сижу в небольшой комнатке на втором этаже школы, превращенной в штаб. Гудвил стоит рядом, глядя, как я тщательно сканирую эфир, а затем вызываю Миленку.

По интонации сразу понимаю, что в миссии все более или менее в порядке. Миленка с утра и до вечера работает в лаборатории, потихоньку синтезирует вакцину, согласно оставленным мною инструкциям. Девушка она пунктуальная и очень обязательная, и я верю, что все у нее получится…

И все-таки мне почему-то очень тревожно.

– Миленка, – на всякий случай перехожу на русский, который уроженка Белграда, в отличие от африканца Гудвила, понимает довольно сносно, – слушай меня внимательно. Я тебе говорил, что люди этого жирного типа обещали мне патрулировать район нашей миссии. Говорят – для охраны, и вообще на всякий случай, да только я им не особо верю. Ты меня слышишь?

– Да, Артем.

– Если заметишь хоть что-нибудь подозрительное – забирай все готовые вакцины, все записи, ноутбук Сальвадора и уходи через подземный коллектор в Красный Форт. Лучше всего – с четырех до пяти утра. Схема у меня на тумбочке, если идти прямо и никуда не сворачивать, не заблудишься. Миленка, ты меня поняла?

Связь неожиданно обрывается – все-таки до Оранжвилля отсюда далековато. Гудвил посматривает на меня с недоверием, он действительно не понял ни единого моего слова.

– О чем это ты говорил? – подозрительно интересуется генерал.

– О методах молекулярной гибридизации, основанной на выявлении вирусоспецифицеских нуклеиновых кислот, – объявляю на полном серьезе.

– А почему не по-английски?

– Молекулярная гибридизация – это слишком интимно… Спасибо за помощь. А теперь, мистер Гудвил, отведите меня к моим друзьям.

– Ты слишком много хочешь, – обрывает меня «гарант законности и порядка». – Ты ведь обещал излечить моих людей от страшной болезни, которую вы, белые, и изобрели нам на погибель…

– Я обещал попытаться излечить… А это не одно и то же!

– Вот и хорошо. Ты стараешься, вижу. Старайся и дальше. Когда покажешь мне результат – встретишься со своими друзьями…

28

Первые результаты заметны уже через неделю после вакцинации, и они обнадеживают. Молодой мужчина, лежавший справа от входа в палатку, явно идет на поправку. Страшные язвы на его теле постепенно рубцуются, из глаз и ушей больше не сочится кровь, даже изводившая его диарея – и та постепенно отступает. Но, главное, у него впервые появляются силы самостоятельно подняться с нар.

Просто отказываюсь верить своим глазам. Сверяюсь с записями – быть может, это какая-то ошибка? Нет, все сходится: в первый день моего появления в «госпитале» он был явно на грани жизни и смерти. Пытаюсь разговориться с пациентом, расспросить его о самочувствии, однако тот лишь испуганно пялится на меня и демонстративно отворачивается. Ведь в его представлении от меня, белого дьявола, по-прежнему следует ждать какого-нибудь подвоха.

Осматриваю остальных. Похоже, что кризис закончился еще как минимум у двух десятков больных, по крайней мере, основные симптомы подтипа «Е» вроде бы исчезают. Хотя до полного выздоровления еще далековато.

Это не может быть случайностью. Но радоваться, судя по всему, рановато, надо выждать еще несколько недель…

Однако обнадеживающие новости каким-то странным образом становятся известны и Гудвилу. Не иначе, благодаря тем подросткам, которые носят в импровизированный госпиталь чаны с едой, а по утрам выносят трупы. «Гарант конституции» тут же приказывает привести выздоравливающих на крыльцо бывшей школы.

Пациенты стоят под пальмой, с непривычки щурясь на яркое солнце и явно робея перед главой государства. Тот смотрит на них недоверчиво, оборачивается к шаману и что-то быстро-быстро произносит тому на ухо. Шаман неодобрительно зыркает на выздоравливающих, затем на меня, бормочет какое-то длинное путаное заклинание и отступает в сторону. Его ритуальная маска кроваво-красных тонов зловеще поблескивает в лучах африканского солнца.

«Президент», впрочем, настроен более доброжелательно. Приказывает пациентам раздеться и, подавляя в себе естественный страх перед Эболой, подходит ближе. Придирчиво осматривает заживающие раны, расспрашивает о былых симптомах и теперешнем самочувствии. Затем оборачивается ко мне.

– Ты хочешь сказать, что они теперь здоровы?

– Я ничего не хочу сказать. Однако на уровне клинической картины – явные улучшения. Большего пока сказать не могу.

На лице Гудвила искреннее удивление. Он срывает прутик, очищает его от листьев и тычет в зарубцевавшуюся рану на спине девушки, приведенной из госпитальной палатки, – та вздрагивает.

– Но ведь все эти люди были списаны мной, как совершенно безнадежные! Я и не думал увидеть их живыми! Скажу тебе больше, мои люди уже выкопали яму и приготовили дуст… Ты хочешь сказать, что и все остальные в недалеком будущем тоже встанут на ноги?..

– Я врач, а не шаман и не прорицатель, – напоминаю подчеркнуто отстраненным тоном. – Я не умею предсказывать будущее. Необходимо продолжить клинические наблюдения. Дней через пятнадцать я смог бы представить подробный отчет, но для этого мне необходимо лабораторное оборудование, которого у меня тут нет.

– Но ведь улучшения налицо? – не сдается Гудвил.

– Конечно!

– И улучшения эти у всех, кто тут стоит… Это ведь не случайность, правда?..

– Будем надеяться…

– Мистер Артем, нам необходимо переговорить с тобой наедине, – улыбается он так приторно, что мне даже становится не по себе. – Приходи сегодня ко мне вечерком сюда, в школу, на последний этаж. У меня там временная резиденция. Хочу сделать тебе предложение, от которого ты вряд ли откажешься! Только не забудь прихватить и свой чемоданчик с противоядием, договорились?!..

29

За время работы в этой стране я ни разу не пересекался с представителями местной властной элиты. Все-таки мы, врачи из миссии, и вся эта постколониальная шушера, дорвавшаяся до власти, всегда находились в разных измерениях. Они показательно улыбались нам, иногда даже помогали по мелочам – но лишь из-за нашей профессиональной незаменимости: ведь «Красный Крест» делал в этой стране куда больше, чем все здешнее Министерство здравоохранения. И бежавший из страны президент, и предыдущий, свергнутый всего лишь два года назад, и все предыдущие, также свергнутые и бежавшие, традиционно смотрели на жителей этой нищей африканской страны как на дешевую рабочую силу и источник налоговых поступлений. Спасенные нами жизни означали лишь дополнительные рабочие руки, которые и создавали для местной элиты все мыслимые и немыслимые блага.

О многочисленных благах, в которых жили все эти министры, губернаторы провинций и полицейские начальники, я мог только догадываться, демонстрировать свое богатство тут как-то не принято. Однако картина апартаментов «исполняющего обязанности президента» превзошла самые смелые ожидания – равно как и их хозяин.

Бывший школьный класс, переоборудованный в нечто среднее между спальней, баром и конференц-залом. Огромная резная кровать под старинным балдахином, явно украденная из дворца бежавшего президента. Винтажный стол с креслами, позаимствованный из бывшей резиденции английского генерал-губернатора, давно превращенной в музей. Масса разнообразной бытовой техники, экспроприированной из магазинов Сити. Старинные фарфор и хрусталь, наверняка награбленные в богатых домах на набережной Оранжвилля. Ковры и портьеры, чернильницы и картины, гобелены и плазменные экраны…

Под стать интерьерам выглядит и сам Гудвил: меня он принимает в роскошном шелковом халате, украшенном муаровой орденской лентой с огромной звездой «Солнце Африки» первой степени. Халат подпоясан армейским ремнем с кобурой. Картину довершают рваные шлепанцы, под которые «исполняющий обязанности президента» зачем-то надел белоснежные носки.

Мародеры-погромщики, которых мы с Джамбо видели в Чайна-тауне, и то не выглядели столь карикатурно!

– Мистер Артем, – торжественно произносит Гудвил, едва охранник закрывает за мной дверь, – от имени прогрессивных сил нашей страны награждаю тебя Почетной грамотой. Ты – единственный белый во всей этой стране, который идет навстречу и истерзанному народу… и лучшему его представителю, то есть мне.

С этими словами он протягивает мне кожаную папку. Беру ее с опаской – у меня возникает невольное ощущение, что кожа для этой папки содрана с человека… В папке – глянцевый листок с растительными виньетками, в которых детально перечисляются мои заслуги. И виньетки, и заслуги набраны на компьютере, причем перечисление заслуг – на чудовищном английском…

Хорошо хоть, что меня не награждают золотым кольцом в нос!

А Гудвил, явно довольный собой, выставляет на стол разнокалиберные бутылки со спиртным. Мальчик-холуй старательно сервирует два места друг против друга, расставляет закуски, о существовании которых я уже давно позабыл: свежие морепродукты, жаренное на вертеле мясо, запеченную на углях курицу, сливочное масло и даже диковинная для Африки черная икра. Судя по всему, мне следует готовиться к серьезной беседе.

– Итак, дорогой мистер Артем. – «Лучший представитель истерзанного народа» торжественно поднимает наполненную до краев рюмку. – Предлагаю выпить за твой медицинский гений!..

Улыбаюсь с официальной благодарностью, выпиваю. Вообще-то я нечасто употребляю алкоголь, а в последнее время и вовсе не делал этого месяца три. Мой собеседник – хитрая и коварная скотина, и потому мне не следует пьянеть, чтобы не пропустить какого-нибудь подвоха.

– Честно говоря, я даже не думал, что у тебя все получится. – Гудвил любовно намазывает бутерброд черной икрой. – Кушай, белый, кушай… Не беспокойся, у меня много еды.

– А если бы не получилось – вы бы меня расстреляли? – уточняю без обиняков.

– Даже не думал… – «Президент» тщательно пережевывает бутерброд, и черные икринки маковыми зернышками блестят на его сочных губах. – Нет, наверное, все-таки не расстрелял, я бы дал тебе еще один шанс. Ты мне нравишься. Ты умный и сможешь мне помочь. Я тоже умный… А два умных человека могут в этой стране достичь мно-огого! Соображаешь?..

Оно-то и с самого начала было понятно, что Гудвил пригласил меня для какого-то важного предложения. Иначе бы не стал изводить на меня свое время и дефицитные в джунглях продукты, не стал бы мне льстить таким прямолинейным образом! Главное сейчас – не форсировать события, не изображать встречный интерес. Захочет – первым заведет разговор.

– Мистер Артем, а вот скажи, сложно ли делать уколы с этим… противоядием? – щурится хозяин.

– Вакцинации? Нет, не сложно.

– Для этого надо какое-нибудь специальное образование?

– Абсолютно никакого. Научить делать уколы в предплечье можно и обезьяну из джунглей.

– Как интере-есно. – Гудвил вновь разливает спиртное по рюмкам. – Так, чемоданчик ты с собой взял, как я и просил, очень хорошо. А ты мог бы мне сделать такую инъекцию прямо сейчас?

– Зачем?

– А вдруг я уже болен Эболой?

– Вы уверены в этом наверняка или это только предположение?

– Конечно же, предположение… Просто на всякий случай спрашиваю. Как ты думаешь, если сделать вакцинацию еще здоровому человеку, это гарантирует, что в будущем он не заразится Эболой?

Откашливаюсь, замыкаю лицо в подчеркнуто-официальном выражении.

– Мистер Гудвил, боюсь, что это невозможно. Во-первых, мы оба выпившие. Я никогда не беру в руки медицинские инструменты даже после бокала пива. Во-вторых, я не знаю, есть ли противопоказания этой вакцины к людям, употребившим алкоголь. В-третьих, неизвестно, как действует вакцина на еще здоровых людей. Давайте дождемся завтрашнего дня и поговорим в более подобающей ситуации…

Гудвил смотрит на меня с неприязнью – несомненно, не ожидал услышать отказ. Однако находит мои аргументы стоящими внимания.

– Хорошо, пусть будет по-твоему, – произносит примирительно. – Дай-ка мне свой чемоданчик с вакцинами, пусть постоит у меня, тут он будет целее… Действительно, не стоит превращать нашу дружескую беседу в медицинскую процедуру!

– За торжество медицины! – предлагаю я нейтрально, чтобы соскочить со скользкой темы. – За то, чтобы все больные в этой стране наконец излечились… да и не только в этой стране!

– А много ли у тебя в миссии вакцин? – интересуется Гудвил, словно не расслышав моего тоста.

– Когда вы меня оттуда забрали, не оставалось ни одной, я все взял с собой. Но моя лаборантка наверняка синтезировала столько, сколько смогла.

– Сотни три будет?

– Я не спрашивал. Наверное, будет. Может быть, даже больше, исходного материала в лаборатории предостаточно.

Беседа возвращается в привычное русло. От выпитого и съеденного полицейский генерал становится благодушным, словно пресыщенный удав из мультика. Морщины на его щеках слегка разглаживаются, глазки блестят, огромные сочные губы лоснятся, словно лавсановые. Он закидывает на столешницу огромные слоновьи ноги в рваных шлепанцах, любовно разливает спиртное.

– Мистер Артем, вот ты человек действительно умный. Как ты считаешь, что сейчас ценится нашим народом дороже всего?

– Что, что… Деньги, золото и любые ценности ничего не стоят. В цене оружие, боеприпасы, продовольствие… Ну, и еще пресная вода.

Гудвил щелкает зажигалкой, придвигает тяжелую хрустальную пепельницу и выпускает из ноздрей две струйки дыма, словно ожиревший дракон, озабоченный своими кроткими подданными.

– А вот тут ты немного не прав. То есть все это, конечно же, ценно, но это не главное. Настоящая ценность теперь – только власть! Но лишь в том случае, если эта власть может дать простому человеку ощущение полной безопасности… и том числе и от вируса Эболы!

Кажется, наконец начинаю понимать, куда клонит Гудвил.

– …и если я… то есть мы с тобой, мистер Артем, сумеем доказать здесь всем и каждому, что мы действительно можем спасти людей от страшной болезни – мы станем настоящими властелинами страны!

Так я и знал! Никогда еще политики в этой коррумпированной стране не преследовали благородные цели спасения людей от жутких болезней. Дай им хоть панацею от абсолютно всех существующих недугов, они все равно будут думать, как обратить это средство себе на пользу.

– Предлагаете выступить в роли спасителей всей страны?

– Мелко мыслишь, мистер Артем! – воодушевляется «гарант конституции», выбирает с блюда лучший кусок мяса и барственным жестом протягивает мне. – Пойми, что Эбола теперь – не враг, а друг для всех нас! Это – знак судьбы, символ могущества и совершенно неограниченной власти. Уж если мы становимся неуязвимыми для самой жуткой заразы современности, если мы сможем торговать противоядием, то вскоре нам будут поклоняться миллионы людей не только здесь, но и во всей Африке! А, может быть, и не только в Африке…

– И какую же роль в этом вы отводите мне? – спрашиваю уныло, хотя прекрасно понимаю – какую.

– Тебе?! – Гудвил смотрит на меня, словно на душевнобольного. – Ты что, сам не понимаешь? Я предлагаю тебе стать своим первым помощником. По-моему, это очень серьезная роль. А хочешь, я прямо сейчас назначу тебя министром здравоохранения. Хотя нет, не то… Должность премьер-министра тебя устроит? Мистер Артем, пойми же! У тебя будет все: дворец с прислугой, гарем самых красивых женщин, гараж самых дорогих автомобилей, яхты… даже преданные рабы, если ты только пожелаешь их иметь. Тебя будут бояться и уважать. Ты будешь вторым человеком в этой стране!

– Когда я сидел в лаборатории и занимался вакциной, то не думал о рабах. А также о дворце, гареме, прислуге и яхтах. Я просто хотел помочь всем этим несчастным.

– Никогда не поверю, что ты делал это бескорыстно, – недоверчиво поджимает губы Гудвил. – Тогда скажи сам, чего хочешь?

Это – ключевой момент застольной беседы. Прекрасно понимаю, чем грозит мой отказ. Этот мелкий и мстительный человек наверняка распорядится казнить Джамбо и Элизабет на главной площади городка, меня бросят в тюрьму, а двери подвала миссии будут взорваны на следующий же день. Миленку отдадут на потеху местной солдатне, а все вакцины, которые она успела синтезировать, перейдут к Гудвилу.

Откашливаюсь в кулак, напускаю на лицо подобающую ситуации задумчивую серьезность и произношу с подчеркнуто-дипломатичными интонациями:

– Поймите, я действительно считаю этот разговор преждевременным. Я не могу по очень предварительным итогам наблюдения утверждать, что вакцина действительно стопроцентно спасает от вируса. Может быть, людям она принесет куда больше вреда, чем пользы. Давайте немного подождем…

Гудвил молчит. Но не так, как обычно молчат, обдумывая услышанное, а отстраненно, будто шахматист, просчитывающий будущую партию.

– У меня нет времени ждать, – наконец негромко произносит он. – Оранжвилль на грани вымирания. На улицах уже почти нет людей. Но даже и это не самое страшное. Не сегодня-завтра, эпидемия перекинется на мою армию. Если я не продемонстрирую этим людям свое могущество, я не смогу удержать власть.

– Но побочные эффекты, противопоказания по возрасту и весу, совместимость с другими препаратами, – несмело напоминаю я. – Я не могу так просто рисковать здоровьем людей!

– Да плевать мне на эти противопоказания! – обрывает Гудвил неожиданно жестко. – Пусть хоть сотня этого деревенского быдла передохнет от противопоказаний, но если один или два при этом выживут – меня будут носить на руках. Я не медик, не вирусолог. Я – политик, ты понял?! А ты, как я вижу, не ценишь хорошего к себе отношения, не хочешь мне помочь!.. – Теперь от былого благодушия и показной доброжелательности не остается и следа: глаза его наливаются кровью, зубы оскаливаются, огромные кулаки сжимаются. Гудвил буквально сочится ненавистью, которая исторгается из него, словно огонь из ацетиленовой горелки. – Я заставлю тебя одуматься! – орет он так громко, что хрустальные рюмки на столе отдаются жалобным позвякиванием. – Думаешь, у меня нет для этого средств? Или рассчитываешь на чью-нибудь помощь?!

«Гарант законности» и порядка призывно хлопает в ладоши, и из-за двери выскакивает охранник, сопровождающий меня в этом городке даже до сортира.

– Он не хочет помогать нашему народу, – пафосно объявляет Гудвил, тыча в меня пальцем. – Он считает, что зараза, которую придумали белые дьяволы, не способна причинить ему вреда, потому что и сам он белый. Сейчас ты наденешь на него наручники, отведешь в госпиталь, сделаешь ножом надрез на его руке и намажешь рану отравленной кровью из раны какого-нибудь больного. А потом бросишь в яму и будешь его сторожить денно и нощно!..

Я даже не успеваю ничего возразить, как на моих запястьях защелкиваются наручники. Охранник открывает дверь и легонько тычет мне в спину автоматным стволом. Гудвил усмехается, словно насосавшийся упырь – он явно доволен своим коварством.

– Вот так-то, мистер Артем! Согласишься на мое предложение – получишь вакцину и будешь жить дальше, получая от жизни все, что я тебе обещал. Не согласишься – я прекрасно обойдусь и без тебя. Тем более что твоя белая подруга вряд ли сумеет бежать из своего подвала!..

30

Вот уже четвертые сутки я сижу в яме на окраине городка. Всего имущества у меня теперь – грубая циновка, два куска дырявого замасленного брезента вместо постельного белья, погнутая алюминиевая ложка да еще бесформенная подушка, набитая сухими пальмовыми листьями. Бежать отсюда нереально: яма довольно глубока, и без посторонней помощи мне не выбраться. Единственный человек, которому позволено находиться рядом с ямой, – мой охранник. Он и караулит меня в темное время суток. К своим обязанностям страж относится на удивление добросовестно: по утрам выводит на оправку и часовую прогулку, причем на время прогулки всегда надевает на меня наручники. Опускает в яму корзинку с едой и пресной водой. Иногда, в качестве особой милости, бросает мне несколько бананов.

Все мои попытки разговорить стражника наталкиваются на односложное: мол, ты – опасный преступник, ты пошел против воли доброго мистера Гудвила, и потому должен быть наказан…

Преступление и наказание сочетаются в странной пропорции. Я, изобретатель вакцины против подтипа «Е», «скучаю» в зловонной яме, а Гудвил, чьих людей я вакцинировал, спасая от неминуемой смерти, сидит в комфорте и неге, просчитывая, как использует мое изобретение для получения абсолютной власти в этой забытой Богом стране. «Гарант законности и порядка» наверняка не заболеет Эболой, чего не скажешь обо мне. Мое левое предплечье тупо ноет: молодой негодяй действительно сделал надрез, щедро намазав его кровью зараженного…

Если ничего не предпринять, я обречен. Спасти меня может только вакцина, а в этом проклятом городке она есть лишь у Гудвила. Вот и получается, что, по всем раскладам, мне остается лишь принять его предложение!

Мне совершенно не хочется превращаться в игрушку в руках этого гнусного зарвавшегося типа. За последний месяц я мог быть десятки раз застрелен, зарезан, мог закончить свою жизнь под завалами, мог заблудиться в подземном коллекторе или сгореть заживо в нашем микроавтобусе… И ради чего? Чтобы ожиревшая никчемность дорвалась до неограниченной власти сперва в этой стране, а потом, может быть, и во всей Центральной Африке?!

Гудвил не оставляет меня и тут: по нескольку раз в день наведывается к моей яме, становится у края и издевательски интересуется, комфортно ли мне тут жить, ощущаю ли я, как врач, какие-нибудь опасные симптомы, и какие у меня планы на будущее.

Отвечать мне нечего, и потому я отмалчиваюсь. Да и вступать в пререкания с этим ожиревшим жлобом, вообразившем себя африканским Наполеоном, ниже моего достоинства…

Мысль о побеге, которая поначалу проклевывается в мозгу хрупким ростком, вскоре разрастается там разветвленным корневищем баобаба, заслоняя собой все другие соображения.

Прикидываю, что можно сделать. Пытаться бежать во время прогулки нереально: от наручников я все равно не освобожусь, да и прогулка обычно происходит с утра, когда в этом районе полным-полно вооруженных людей. Даже если мне удастся каким-то образом скрыться в мангровых зарослях на окраине городка, на меня тут же начнет охотиться все население этого городка, а уж местность они знают куда лучше меня! Остается глубокая ночь, причем лучшее время – ближе к рассвету, когда бдительность моего стража наверняка притупляется. Подозреваю, что после полуночи он усаживается где-то неподалеку и дремлет – во всяком случае, по ночам я не слышу ни его шагов, ни покашливания. Если каким-то чудом вскарабкаться на поверхность и прошмыгнуть мимо охранника…

Шансы на успех, конечно же, минимальны. Но это все равно лучше, чем сидеть в яме и ожидать, когда превратишься в неконтролируемый и агрессивный кусок мяса.

У меня есть алюминиевая ложка, и это огромный плюс. Земляные стенки моей ямы каменистые, но не настолько, чтобы я не смог продолбить лунки. Семи или восьми вертикальных отверстий, выдолбленных друг над другом, будет вполне достаточно. Работать следует, конечно же, днем, когда скрежет металла по земле не так слышен. Да и мой страж сразу после утренней прогулки уходит отсыпаться. Землю из лунок можно разбрасывать равномерным слоем по дну ямы и слегка утрамбовывать ногами – сверху наверняка никто ничего не заметит…

В первый же день я без проблем делаю в стене четыре лунки, неуловимо напоминающие ласточкины гнезда на речном обрыве. Первая – чуть повыше моего колена, следующая – на уровне поясницы, следующая – немного ниже груди, и еще одна – на уровне головы. Лунки глубокие, сантиметров в двадцать, и ступню есть куда поставить, и руке будет за что уцепиться. Примеряюсь, как буду карабкаться на поверхность по вертикальной стене… Конечно, с непривычки можно сразу завалиться спиной в яму, но если хорошенько потренироваться и приноровиться к новым точкам опоры, то шансы немалые.

А вот дальше начинаются проблемы. Долбить пятую лунку возможно лишь в том случае, когда я зависаю на стене, словно паук: правая нога в одной выемке, левая – на тридцать сантиметров выше, левая рука – еще выше… Каменистое крошево сыплется в лицо, со лба струится грязный пот, заливая глаза. Да и висеть на отвесной стене дольше минуты невозможно физически. К тому же в мозгах постоянно крутится: а что, если в этот момент к яме случайно подойдет кто-нибудь из людей Гудвила или, чего доброго, лично он сам?!

Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают! На третий день работы у меня наконец все готово. Главное теперь, чтобы эти лунки в стене не заметили сверху – тогда все пропало!..

Нахожу небольшой плоский камень, зажимаю между колен и осторожно затачиваю черенок ложки в лезвие. Против автомата это, конечно, оружие очень сомнительное, но уж наверняка лучше, чем совсем ничего.

Побег планирую на завтра. Во-первых, мне следует притупить бдительность охранника, а для этого постоянно маячить в центре ямы, в пределах его видимости. Во-вторых – как следует отдохнуть: ведь совершенно неизвестно, как сложатся обстоятельства, после того как я вылезу на поверхность…

31

Полная луна желтеет в безмолвном черном космосе. Над пологими пальмовыми крышами то и дело проносятся острокрылые летучие мыши. Ночную тишину изредка вспарывают далекие автоматные очереди на полигоне где-то за городком – там круглосуточно тренируются люди Гудвила.

Вот уже минут десять я припадаю ухом к земляной стенке ямы, вслушиваясь в малейшие вибрации. Все, кажется, тихо. Задираю голову. Луна постепенно смещается в сторону огромной пальмы с роскошными резными листьями. Со стороны океана то и дело задувает свежий ветер, и тогда пальма сразу же оживает, шурша кроной, словно нищий рубищем. В яму сыплются ссохшиеся листья, летят капли росы, и влага эта невольно взбадривает…

Пора!

Сгибаю правую ногу, утверждаю ступню в отверстии и тут же хватаюсь рукой за лунку на уровне головы. Подтягиваю левую ногу, переношу на нее центр тяжести тела… Меньше чем через минуту я уже на поверхности. Но я даже не успеваю подумать, куда мне теперь бежать, как в мою спину упирается нечто твердое.

– По ночам надо спать, а не бегать! – слышу вкрадчивый голос своего охранника.

От неожиданности вздрагиваю.

– Думаешь, я не видел и не слышал, как ты долбил стенки ямы? А ну, лицом ко мне, белый дьявол!

Оборачиваюсь. Мой страж стоит в позе кинематографического рейнджера: автомат на изготовку, ноги в шнурованных берцах на ширине плеч, плотно сжатые губы и агрессивный прищур в глазах… Пафосная героика и довольство собственной бдительностью явно переполняют его.

– Руки подними…

Приходится подчиниться. Охранник продолжает процеживать меня взглядом сквозь прицел автомата, причем предохранитель, как я успеваю заметить, опущен.

– Пристрелил бы я тебя прямо тут, – с ненавистью продолжает он. – У меня брат в Оранжвилле заразился и умер… А все из-за тебя!

– Я никого не заражал, – пытаюсь оправдаться.

– Ты – белый, ты и придумал эту заразу. А если не сам, то твои братья и сестры, твои друзья или односельчане!

– Я спасал твоих земляков, и ты это видел.

– Спасал ты их не по доброй воле, а из-за боязни нашего доброго президента. Если бы не он, все бы мы тут давно были мертвы!

Вдруг за спиной стража сухо шуршит кустарник. Секунда – и рядом с нами появляется шаман. На лице колдуна жуткая ритуальная маска багровых тонов, на боку – огромный бубен, в руке высоченный посох с человеческим черепом…

Этого еще не хватало! Ведь шаман явно невзлюбил меня с первых же минут моего появления в этом городке. Я для него – непосредственный конкурент, носитель сакральных знаний, пусть даже и враждебных. Если охранник расскажет о попытке к бегству, мне явно несдобровать… Мало ли что нашепчут колдуну духи джунглей?!

При виде шамана охранник тут же опускает оружие и по-уставному выпрямляет спину. Ведь этот деревенский колдун, в его представлении, обладает властью, сопоставимой с президентской!

– Эта белая обезьяна хотела удрать, – комментирует страж, робея и заискивая. – Но я проявил бдительность! Можно, я отведу его к мистеру Гудвилу? Или лучше дождаться утра? Или пристрелить при попытке к бегству?

И тут происходит нечто невероятное. Шаман с размаху бьет охранника в лицо своим жутким посохом – тот, потеряв от неожиданности равновесие, с коротким вскриком валится наземь. Несколько ударов ногой – и мой страж затихает окончательно.

Шаман стаскивает с лица маску… и я просто не верю своим глазам: передо мной – Джамбо!

– Мистер Артем, бежим отсюда! – Курума поднимает автомат охранника, споро снимает с него камуфлированные куртку и брюки, одевается, а руки охранника связывает брючным ремнем.

– А где же шаман? – недоумеваю я.

– Оглушен и связан, лежит в подвале школы с кляпом во рту и нескоро придет в себя. У Гудвила в том подвале тюрьма, где я и провел все это время. А шаман и повадился ходить ко мне в гости – все о вас с Миленкой выпытывал…

– А Элизабет?

– Они убили ее в первый же день, как взяли нас в плен. Ее сильно пытали… она и рассказала и про подвал миссии, и про вакцину от Эболы, которую ты изобрел.

– Как ты узнал, что я решил бежать?

– Никак. Считайте, обычная случайность. Я сам готовил побег почти неделю. От шамана узнал, что и вы, мистер Артем, оказались в яме. Просто так счастливо сложились обстоятельства… Ладно, сейчас рассказывать некогда, все потом! Да быстрей же, быстрей!..

Джамбо хватает меня за руку, увлекая в темноту. Бетонные заборы, исписанные разноцветными граффити, мирно спящие хижины, бесконечные лабиринты каких-то кустарников, жуткие миазмы помойки, небольшая пальмовая роща, вновь заборы и вновь хижины…

А вот и бывшая школа, ставшая штабом Гудвила. Свет в окнах не горит, ни единого человека рядом. Даже часовой, обычно скучающий у припаркованных во дворе машин, – и тот куда-то исчез. Джамбо рысцой подбегает к ближайшему пикапу с крупнокалиберным пулеметом на турели, обматывает руку каким-то тряпьем и точным, выверенным движением бьет в угол ветровика-форточки. Замок со звяканьем отлетает на сиденье, Курума сует в кабину руку, нащупывает крючок дверной ручки и мягко, без шума, открывает дверцу.

– Быстрей в салон! – командует он свистящим шепотом.

Усаживаюсь на пассажирское место. Пикап – четырехместный, с небольшим открытым кузовом. В салоне остро пахнет рыбой и водорослями. Такие машины популярны у местных рыбаков: экипаж садится в салон, в кузов складываются сети, а на обратном пути – еще и улов. Наверное, у рыбаков эту машину и отобрали… Пулемет установлен на крыше, причем подвесное сиденье, как в бомбардировщике, позволяет вести огонь прямо из салона.

Джамбо плюхается на место водителя, «с мясом» вырывает замок зажигания и лихорадочно подсоединяет какие-то разноцветные проводки. Напряженно смотрю в зеркальце заднего вида. Никого вроде бы нет…

И тут дверь открывается от резкого толчка. На пороге – Гудвил в своем роскошном шелковом халате, с бутылкой спиртного в руке, и двое молоденьких девиц явно из местных. Девицы кокетливо повизгивают, подтанцовывая вокруг «гаранта конституции! Тот что-то подпевает, довольно хохочет, лапает девиц за задницы, со вкусом прикладываясь к бутылке. Несколько минут они стоят на крыльце, причем, как мне кажется, Гудвил подозрительно косится в нашу сторону.

В висках возбужденно пульсирует кровь, лоб покрывается холодным потом. Рука Курумы тянется к автомату…

– Не надо, Джамбо… – кладу ладонь на цевье и опускаю ствол. – Может, все еще обойдется.

Одна из девиц исчезает, но вскоре появляется с магнитолой в руках. Ночной городок оглашается гулкими ритмами и гортанными криками. Гудвил, подняв магнитолу над головой, пританцовывает, словно жених на деревенской свадьбе, а девицы ритмично прихлопывают в ладоши и подбадривают танцора вскриками.

Не сиделось им в резиденции на третьем этаже!..

– Они могут и до утра танцевать, – шепчу Куруме, не отрывая глаз от школьного крыльца.

– Может, попробуем прорваться, мистер Артем?

– Давай рискнем. Не ровен час, у машин появится кто-нибудь из солдат.

Джамбо, наконец, подсоединяет проводки зажигания в нужной последовательности. Двигатель с простуженным чихом заводится, Курума аккуратно выворачивает руль и, не включая фары, осторожно отъезжает от школы. Ни Гудвил, ни девицы не обращают на нас никакого внимания – азарт гульбы захватил их с головой.

Под протекторами шуршит гравий, похрустывают сухие ветки, и эти звуки невольно заставляют меня вздрагивать. Темные переулки за школой сменяются непроходимыми мангровыми зарослями, над которыми рельефно темнеют верхушки кокосовых пальм. А вот и сторожевые вышки над палаткой импровизированного «госпиталя». Минут через десять выезжаем на асфальтированную дорогу.

Главная улица городка, конечно же, темна, фонари тут, наверное, не горели и в лучшие дни. Лунный свет липкими пятнами ложится на испещренный выбоинами асфальт, деревья вдоль дороги отбрасывают причудливые колышущиеся тени.

А впереди уже маячит блокпост: несколько бетонных блоков на обочине, застекленная будочка и опущенный полосатый шлагбаум. Слева от будочки – две машины, внедорожник и пикап, но рядом вроде бы никого нет.

– Что делать? – вопросительно смотрит на меня Джамбо.

– Никогда не надо ждать милостей от природы, – напоминаю очевидное. – Гони, Джамбо, гони!..

Пикап пронзительно взвизгивает протекторами по асфальту. Мгновение – и хлипкий черно-белый шлагбаум вдребезги разлетается под ударом мощного бампера.

32

Наш пикап мчит по прямой, как стрела, дороге, по обе стороны которой непроходимой стеной встают темные джунгли. Лимонная луна освещает окрестности причудливым мертвенным светом. Ежеминутно посматриваю в зеркальце заднего вида – погони вроде не наблюдается.

– Куда теперь? – невозмутимо интересуется Курума.

– В Оранжвилль, куда же еще!

Конечно же, ехать в столицу теперь – смерти подобно. Но не только потому, что по городу и сейчас наверняка еще бродят агрессивные ублюдки, последние, не вымершие от Эболы. Ведь самозваный «гарант законности и порядка», узнай он о нашем бегстве, сразу же поставит на уши всех своих людей и на этой трассе, и в столице. Возможностей у него предостаточно: рации дальнего радиуса действия, заправленный транспорт, сотни преданных и послушных бойцов, прекрасное знание всех окрестных дорог! Но самое страшное даже не это, люди Гудвила в любой момент могут ворваться в подвал миссии и схватить Миленку. Хотя вакцина, которую она за это время синтезировала, интересует их куда больше, чем девушка.

Интересует вакцина и меня… Порез на левом предплечье, который мой страж напитал кровью зараженного, по-прежнему тупо ноет. И хотя я стараюсь не зацикливаться на этом ощущении, в подкорке головного мозга все равно щелкает таймер: до окончания инкубационного периода – чуть меньше двух недель, и вскоре счет пойдет уже не на дни, а на часы.

До Оранжвилля – часа полтора езды. При условии, если по дороге не случится ничего непредвиденного…

– Мистер Артем! – Джамбо кивает назад. – Кажется, нас догоняют…

Действительно – позади подрагивают световые точки фар. Перебираюсь назад, подтягиваюсь в подвесное кресло, открываю люк. В лицо сразу же хлещет ветер, высекая из глаз слезы. Теперь я отчетливо различаю джип и пикап с пулеметом на крыше – такой же, как и наш.

Сомнений быть не может – это по наши души!

Джип стремительно набирает скорость, и вскоре расстояние между ним и нами сокращается метров до пятидесяти. Пикап держится чуть позади за внедорожником.

Лихорадочно осматриваю пулемет. Конструкция незнакомая, но осваиваюсь довольно быстро. Опускаю флажок предохранителя, прицеливаюсь… Короткая очередь отдается во всем теле крупной вибрацией. В джип я, конечно, не попадаю, однако он сразу сбавляет скорость.

Со стороны пикапа звучит ответная пулеметная очередь: от нашего бокового зеркальца тут же летят брызги стекла.

Джамбо выжимает из нашей машины все возможное. Вновь стреляю в преследователей, но, кажется, мимо. Тяжелый джип немного отстает, зато пикап теперь неотвратимо приближается. Фары слепят глаза, и я, опустив пулеметный ствол чуть ниже, инстинктивно даю короткую очередь по капоту преследователей. На этот раз без промаха: левая фара тут же гаснет, из пробитого радиатора вылетает облачко белесого пара, пикап резко виляет влево и со скрежетом летит в придорожный кювет.

Несмотря на драматизм ситуации, невольно улыбаюсь: сам не ожидал от себя такой прыти!

Джип мчится за нами на приличном отдалении. Курума то и дело виляет по шоссе из стороны в сторону эдаким противоторпедным зигзагом, и это не дает возможности прицельно стрелять ни мне, ни преследователям.

Тем временем густая ночная тьма сменяется молочно-серым рассветом, и вскоре над зубчатой кромкой джунглей уже занимается алое солнце, так что теперь оторваться будет сложнее. Продолжаю удерживать джип на прицеле, но он почему-то отстает и вскоре вообще исчезает из вида… Неужели они испугались?

Спустя минут пять спускаюсь в кабину.

– Сколько до Оранжвилля, Джамбо?

– Полпути, считайте, проехали. – Курума невозмутим, как всегда. – Километров пятьдесят остается, или чуть больше, где-то через час будем у миссии.

Джунгли по обе стороны шоссе сменяются полями. Кое-где вдоль дороги мелькают убогие поселки. Покосившиеся хибары с подслеповатыми окнами, затянутыми целлофановой пленкой. Хлипкие заборы из краденых рекламных щитов. Проржавленные остовы автомобилей, нагромождение приземистых сараев и бесконечные помойки вдоль дорог. У хибар – ни фургонов, ни повозок, ни людей, ни даже какой-нибудь живности: то ли жители ушли в джунгли, то ли стали жертвами зараженных Эболой.

– Мистер Артем, смотрите! – Джамбо указывает взглядом на бронемашину, стоящую поперек дороги метрах в ста пятидесяти.

Что и говорить, сработано оперативно. Несомненно, о нашем бегстве сообщили по рации везде, куда только возможно, и теперь за нами открыта охота по всем правилам егерского искусства.

Джамбо резко тормозит, дает чуть назад на обочину и разворачивается в обратную сторону. Метров через триста – перпендикулярная шоссе грунтовка, ведущая в джунгли. Ни я, ни Джамбо не знаем, куда в конце концов приведет эта дорога – в какую-нибудь нищую деревеньку, к океанскому берегу, или же окончится тупиком на поляне. Но выбирать не из чего, мы оказались между двух огней. Бронемашина, хищно принюхиваясь к асфальту пулеметным стволом, разворачивается и катит следом. Да и поотставший джип наверняка мчится сейчас на всех парах в нашу сторону!

Едва сворачиваем на грунтовку, и в кабине сразу же становится сумрачно: густые верхушки деревьев почти не пропускают солнечный свет. Низко висящие ветви царапают крышу, бьют по лобовому стеклу. Пикап ежеминутно подскакивает на ухабах, рытвинах и поваленных стволах деревьев, и Курума вынужден то и дело притормаживать.

И тут двигатель, несколько раз чихнув, затихает. Проехав еще несколько метров, машина останавливается.

– Этого еще не хватало! – восклицает Джамбо.

– Что такое?

– Бензин кончился… Все, мистер Артем, выходим, приехали!

Он хватает автомат, выбегает из машины и указывает пальцем куда-то в глубину леса.

Вдруг тишину утренних джунглей прошивает гулкая пулеметная очередь. Инстинктивно бросаемся наземь, вжимаясь лицами в игольчатый изумрудный мох. Стреляют где-то совсем близко, однако густые заросли не позволяют рассмотреть, откуда именно. Курума показывает мне жестами, что следует уходить в глубь джунглей. Поднимаемся и бежим, не разбирая дороги. Низкие ветви хлещут по лицу и плечам, ноги цепляются о корни деревьев.

Впереди неожиданно мелькает просвет между деревьями. То ли вырубка, то ли полянка… Оказывается – болото: чахлые деревья и кустики, плоские кочки, иссушенная солнцем высокая трава, огромные окна темной воды с редкими лотосами… Болото выглядит бесконечным, простираясь, сколько хватает взгляда.

Автоматные очереди все ближе. Меж вершин деревьев со свистом пролетают пули. Похоже, преследователи взяли след, что неудивительно: ведь на мхах в местных джунглях всегда остаются глубокие следы!

Почва под ногами прогибается, словно батут, под подошвами чавкает, и вскоре мы оказываемся по щиколотку в воде.

Джамбо находит сухое высокое дерево, выламывает, обрывает ветки. Получается вполне прочный шест, чтобы ощупывать болотное дно, прежде чем поставить ногу.

– Пошли, мистер Артем, – протягивает мне шест Курума. – В болото они все равно не сунутся.

– Почему?

– Считается, что тут обитают самые злобные духи джунглей. Местные боятся их потревожить.

Над бескрайним болотом желтеет сухая трава, напоминающая гигантскую щетину какого-то фантастического животного. Она гулко шуршит под ногами, и мне почему-то кажется, что это шуршание могут слышать и наши преследователи.

Пройдя метров двадцать, оба почти одновременно проваливаемся по пояс в вязкую болотную жижу. Джамбо тычет шестом в темное месиво и сворачивает в сторону, за чахлые безлистные кустики. Несколько раз опять попадаем в ямы с водой, с огромным трудом взбираемся на кочки, чтобы передохнуть и отдышаться…

Со стороны дороги появляется около десятка бойцов в камуфляжах. Вышли-таки на наш след! До преследователей всего метров пятьдесят. Будь сейчас ночь – они бы ни за что нас не заметили, однако теперь нас наверняка можно рассмотреть на фоне болотных кочек. Да и бинокль на груди одного из преследователей явно не оставляет нам шансов.

Уходить в глубь болота можно, лишь поднявшись в полный рост, а это значит, что нас тут же пристрелят: слишком уж мы приметные мишени. Вжимаюсь в сырую почву, инстинктивно задерживаю дыхание…

Неужели заметят?!

Так и есть, с берега хлопают первые выстрелы. Стреляют явно прицельно: в каком-то метре от меня вздымаются фонтанчики воды, в болотные окна летят срезанные пулями ветви кустов. Джамбо долго целится в бандита с биноклем на груди… Выстрел! Схватившись за живот, кричит столь пронзительно, что даже мне становится немного не по себе.

А двое самых смелых преследователей уже собираются лезть в болото. Видимо, даже злобные духи джунглей для них не преграда.

И тут меня осеняет… Сухая трава!

– Джамбо, у тебя есть спички?

– Зачем?

– Давай и не спрашивай!

Курума хлопает себя по карманам камуфляжа, снятого с оглушенного охранника, и протягивает мне зажигалку. Латунная, тяжелая, остро пахнущая бензином… То, что надо, даже лучше, чем спички! Щелчок – и над фитилем вспыхивает трепещущий оранжевый треугольник. Фиксирую глазами густые заросли желто-бурой травы перед нашей кочкой и выверенным движением бросаю туда зажигалку. Трава с сухим треском разгорается, и спустя несколько минут непроницаемый белесый дым встает между нами и преследователями густой стеной.

– Джамбо, надо уходить, пока трава полностью не выгорела! Давай, давай…

С берега то и дело звучат беспорядочные автоматные очереди, однако густой дым не дает стреляющим прицелиться. Сухая трава на кочках сгорит максимум минут за двадцать, и, если мы за это время не скроемся из зоны видимости бойцов Гудвила, нам точно несдобровать!

Идем молча. Дорогу прокладывает Джамбо. Он всей тяжестью налегает на шест, и, лишь утвердив его в дно, осторожно двигается вперед. Я иду строго по его следам, погружая ноги в мутную жижу. Мокрая одежда липнет к телу, каждый шаг дается с напряжением, однако мне приходится приноравливаться к темпу шагов своего друга.

Внезапно слева от меня вспучивается огромный пузырь, лопается с мерзким звуком, и тут же гулко вздыхает все болото.

Джамбо, не оборачиваясь, поясняет:

– Болотный газ. Как раз его наши люди больше всего и боятся. Мол, духи джунглей, которые затягивают в трясину и от которых уже не спастись!..

Он держит курс на небольшой пологий островок, поросший чахлым кустарником и жухлыми травами. Наконец выбираемся, и я оглядываюсь назад. Дым почти рассеялся, лишь его рваные клочья кое-где белеют над болотной равниной. Противоположный берег уже так далеко, что не могу различить никаких силуэтов. Отдохнув минут десять, движемся дальше. Теперь идти куда легче: дно под ногами вроде бы потверже, да и кочек, на которые можно опереться, куда больше. Однако дорога через болота отнимает слишком много сил, расстояние в несколько километров мы преодолеваем лишь к полудню.

Болото внезапно заканчивается, и моему взору открывается целая стена пальм с роскошными кронами. За пальмами что-то блестит, и блеск этот настолько ярок, что я невольно щурюсь.

– Это океан, мистер Артем! – довольно комментирует Джамбо и, отбросив шест, протягивает мне руку: – Давайте, давайте… Теперь мы сможем передохнуть по-настоящему!

33

Солнце в зените. Гигантские кокосовые пальмы отбрасывают на пустынный пляж подвижные темные тени. В прибрежные камни ласково шлепает океанский прибой, рассыпаясь белопенными брызгами.

Лежу на горячем песке, грызу травинку. Мой друг как ни в чем не бывало выкручивает мокрый камуфляж, развешивая его на ветвях.

– Джамбо, ты хоть приблизительно представляешь, где мы находимся?

– Разве что приблизительно, мистер Артем. Оранжвилль всего лишь в пятнадцати-двадцати километрах, если идти по берегу. По морю еще ближе.

– А люди тут поблизости есть?

– Несколько рыбацких деревень. Только не знаю, остались ли там люди.

– А где ближайшая?

Джамбо осматривается, морщит лоб. Подходит к кромке воды, смотрит налево, затем долго всматривается в правую сторону.

– Мистер Артем, видите этот мыс? – показывает он на нечеткий светло-желтый силуэт, расплывающийся в знойном мареве. – За ним, если не ошибаюсь, как раз и должен быть небольшой поселок рыбаков. Сходим сейчас или дождемся, когда жара немного спадет?

Солнце жарит паяльной лампой, но ждать вечерней прохлады не стоит: нам следует во что бы то ни стало добраться до миссии именно сегодня, а в деревне наверняка можно разжиться каким-нибудь транспортом. Да и перекусить не мешает, мы ведь не ели уже почти сутки.

Жаркий ветер полирует вспотевшие лица, засыпает глаза горячим песком. Бредем от тени к тени, истекая потом и прикрывая лица ладонями. К рыбацкой деревне подходим лишь через часа два. Деревня – слишком громко сказано: десятка четыре убогих халуп, крытых выброшенными на берег досками и сухими пальмовыми листьями. Застывшие в падении заборы, полуразрушенные сараи, полусгнившие лодки, и никакой живности вокруг…

Методично обследуем дворы и дома, тем более что в африканских деревнях не принято вешать замки. Ни единого человека. Даже котов и собак – и тех почему-то не осталось. Курума ненадолго исчезает и возвращается со связкой мелких красноватых бананов и бутылкой пресной воды.

– Давайте обедать, мистер Артем. – Он усаживается на бревно на океанском берегу.

– Куда могли пропасть люди?

– Скорее всего, как только началась эпидемия, все ушли в джунгли. Поэтому и никакого транспорта тут не видно. В рыбацких деревнях всегда есть хотя бы несколько фургонов или пикапов, чтобы возить рыбу на рынок. Ну, и мопеды. А тут вообще ничего. Хотя…

Джамбо поднимается и коротко мне кивает – мол, пошли, кое-что покажу!

Пологий песчаный берег, аккуратная пальмовая роща, за ней – полукруглая бухта и небольшой причал: вбитые в песчаное дно массивные пальмовые бревна и дощатый настил. У причала две лодки. Одна полузатоплена, а вот другая, словно по заказу, – почти новенькая. А главное, с подвесным мотором.

Не верю своим глазам!

– Почему эту лодку даже не спрятали? Ведь для здешних рыбаков она стоит целое состояние!

– Спрятали, мистер Артем. Загнали под настил, чтобы с берега не была заметна. Да только я ее сразу нашел.

– Предлагаешь идти до Оранжвилля по морю?

– В любом случае это куда надежней, чем по суше. По крайней мере, в открытом море нам не встретятся люди Гудвила. А собственных военно-морских сил, по-моему, у него еще нет.

Бензина в топливном баке вполне достаточно, чтобы дойти до столицы. А если закончится, не беда, в лодке есть весла.

– Тогда давай собираться. Нам бы пресной воды побольше, чтобы не приставать лишний раз к берегу. Да и еды бы какой…

– Еда – только фрукты. Лучше, чем вообще ничего. Зато воды тут достаточно, в деревне огромная дождевая цистерна.

Сборы, однако, немного затягиваются – Курума, как всегда, очень ответственно относится к будущему путешествию. Спустя полчаса все пластиковые бутыли, какие только удается найти в деревушке, полны пресной воды. В лодку сносятся вязанки бананов, запасные вёсла и даже мачта с самодельным парусом, которую можно установить в специальное отверстие.

– Неужели ты умеешь ходить под парусом, Джамбо?

– Мое детство прошло в точно такой же деревне, – белозубо улыбается Курума. – Под парусом у нас учатся ходить раньше, чем читать и писать…

Когда я уже сижу на корме, он внезапно приседает, указывая в сторону деревеньки:

– Мистер Артем!..

Метрах в тридцати от нас, покачиваясь на неровностях, неторопливо катит джип армейской раскраски. Стекла опущены, в салоне – вооруженные люди. В том, что это бойцы Гудвила, сомневаться не приходится: погромщики из Оранжвилля вряд ли целенаправленно приедут в этот забытый Богом рыбацкий поселок, да и бензина у них наверняка нет.

Пока размышляю, что делать, Джамбо берет инициативу в свои руки.

– Садитесь в лодку, мистер Артем, и быстренько уходите как можно дальше от берега! – бросает он с почти командными интонациями.

– А как же ты?

– Попробую их задержать.

– Но ведь…

– Я знаю, как потом можно уйти. Вдвоем отплыть не получится, нас перестреляют, лодка – прекрасная мишень, и спрятаться в море негде! Так что один должен прикрыть второго.

Послушно усаживаюсь в лодку, однако мотор пока не завожу.

– Я не могу тебя бросить. Может, спрячемся и переждем, пока они не уедут? Не будут же они тут торчать до ночи!

– Времени слишком мало, – скупо улыбается мой друг. – А за меня не бойся. И не из таких ситуаций выкручивался… Уходите, мистер Артем, а я вас прикрою. Встретимся в миссии, постараюсь пробиться туда!

Джип останавливается под пальмой. Из него выходит пузатый коротышка с короткоствольным автоматом на груди, напряженно осматривается. Джамбо, лежа на причале, тщательно целится…

Хлопок выстрела гулко разносится над водами залива, отдаваясь гулким эхом в плотных мангровых зарослях. Коротышка падает как подкошенный, однако из джипа тут же вываливает вооруженная автоматами троица и с видом сноровистых спецназовцев бросается наземь, занимая позиции в пальмовой роще.

Со второй попытки завожу двигатель, пригибаюсь, чтобы меня не сумели рассмотреть со стороны пальм. Стрекот мотора, клочковатый дымок выхлопа над водой, мелкая вибрация лодочного корпуса… Лодка, оставляя за собой длинный пенный след, рывком отходит от причала. Нащупываю румпель и направляю лодку из бухты направо. Со стороны берега гремят беспорядочные выстрелы. Моторка, набирая скорость, режет носом синеву океана, берег с причалом неотвратимо отдаляется, и спустя минут пять стрельба за моей спиной неожиданно смолкает…

Неужели с Джамбо случилось что-то ужасное?!

34

По предзакатному небу медленно проползают алые облака, постепенно густея и заслоняя собой горизонт. Налетевший ветер разводит крупную зыбь. Непроходимая стена мангровых зарослей на пляже постепенно затягивается вечерней дымкой. Вот уже полчаса я иду на лодке вдоль берега, стараясь не удаляться дальше ста метров. Появись на берегу какие-нибудь вооруженные люди – я успею распластаться на дне и резко свернуть в открытое море. В случае же внезапной непогоды у меня должно остаться время, чтобы высадиться на пляж.

Ровно гудит двигатель, клочья белого выхлопа стелятся над водой. О борт лодки ритмично шлепают волны, рассыпаясь мельчайшими бриллиантовыми брызгами. С пронзительными криками пикируют и подхватываются у самой поверхности белоснежные чайки. Солнечный диск вот-вот коснется далеких крон джунглей, темнеющих на западе. Так что в Оранжвилль я приду в лучшем случае к полуночи.

И тут я ощущаю, как по лицу и шее стегают одиночные холодные капли. Неужели дождь? Так и есть: над берегом внезапно сгущаются тучи, налетает шквальный порыв ветра, вода у бортов сереет, а с небес уже не моросит, а льет, как сквозь крупное сито.

Беру чуть ближе к пляжу, ориентируясь на высокую желтую скалу, отвесно нависающую над берегом. Ведь в случае серьезного шторма в открытом океане мне ловить нечего, в морском деле я полный профан.

Волнение неотвратимо усиливается. Маломощный двигатель явно не справляется с надвигающимся штормом. Рыбацкая лодка, казавшаяся мне такой добротной у деревенской пристани, теперь выглядит хрупкой и опасной: от водной поверхности до кормы максимум сантиметров тридцать. Под шквальными порывами вскипает вода за бортом, и огромная волна перекатывается через борт.

В воду летят связки бананов, самодельная мачта с набрякшим парусом, запасная пара вёсел и бутылки с пресной водой – все, кроме одной. Однако и это не помогает. Двигатель захлебывается, его глухая пульсация то и дело замедляется, грозясь смолкнуть в любой момент. Лодка пляшет на волнах, волны перехлестывают через край, и влаги под решеткой на дне все больше и больше. Нахожу кружку, лихорадочно вычерпываю воду, однако двигатель окончательно смолкает, лодку тут же разворачивает кормой к берегу и несет в открытый океан.

Этого еще не хватало!

А на побережье окончательно опустилась ночная тьма. Даже луны не видно – она затянута плотными грозовыми тучами. Темные волны ритмично бьют в мою утлую скорлупку, пенные гребни то и дело нависают и переваливаются через борт…

Последующие события сливаются для меня в один сплошной кошмар: я то вычерпываю воду, то пытаюсь завести двигатель, то вставляю в уключины весла и, срывая кожу ладоней, отчаянно гребу куда-то в темноту. В чудовищном танце волн и мазутной темноте, иссеченной косыми дождевыми потоками, я даже не представляю, в какой стороне теперь берег.

Двигатель мне уже не завести. Его то ли залило водой, то ли бензин кончился, впрочем, это уже неважно. Лодку хаотично крутит из стороны в сторону и гонит в неизвестном направлении, вода, как мне кажется, плещется над самым ухом. Натруженные веслами руки пронзают судороги, сознание то и дело меркнет, и я ощущаю, что могу свалиться на днище в любой момент. То и дело кусаю до крови губы, чтобы не отключиться. И гребу, гребу…

Жуткое громыхание над головой заставляет меня вздрогнуть. Задираю голову: черное небо расчерчивается пронзительным сиреневым зигзагом. В неживом электрическом свете выступают гигантские горбы черной воды, несущиеся прямо на меня. Вспышка молнии настолько яркая, что я даже успеваю заметить берег, до него теперь не более пятидесяти метров!

Налегаю на весла изо всех сил, однако налетевший шквал вносит свои коррективы, он подхватывает лодку, вертит ее беспомощной щепкой и гонит параллельно берегу. Сильнейший удар воды бросает меня на дно. Весла вываливаются из рук. Тут уж греби, не греби…

Небо громыхает чудовищной канонадой, шторм усиливается, лодка то поднимается на гребне волны, то круто проваливается в пропасть. Забортная вода продолжает прибывать, хотя я изо всех сил работаю кружкой. Напряженно осматриваюсь по сторонам… Нет, мне точно не определить, в какой стороне сейчас берег!

Я промок до нитки, измучен качкой, избит ударами волн. Тоненькие борта, отделяющие меня от черной холодной бездны, кажется, могут рассыпаться в любой момент. Каждую минуту меня может смыть в пучину или размозжить ударом волны о днище…

Восток медленно набухает ядовито-желчными красками. Неужели скоро утро? Выходит, что в море я уже, как минимум, восемь часов…

Шторм все усиливается, натертые веслами ладони горят огнем, и я уже не в силах противиться стихии.

Последнее, что различает угасающее сознание, – страшной силы удар воды, лодка стремительно несется куда-то в пропасть, затем гулкий треск и новый удар, еще сильнее прежнего. Некая невидимая рука буквально вырывает меня из лодки и бросает на нечто мягкое и сыпучее, после чего свет окончательно меркнет перед моими глазами…

35

Открываю глаза и долго не могу понять, почему я еще жив. Или я уже на том свете, и все увиденное – лишь некая декорация?

Влажный ровный песочек. Несколько пляжных лежаков, рядом с которыми – зонтики. И песочек, и лежаки, и зонтики словно сошли с туристической открытки.

Я сплю? Если я действительно на том свете, то там, оказывается, не так уже и страшно!..

Лишь поднявшись с песка, понимаю, что меня попросту выбросило на берег. Метрах в пятнадцати от кромки воды – наполовину затопленная лодка. Из воды торчат лишь нос да кожух двигателя. Шторма как не бывало: безоблачное небо, глубокая лазурь и теплый ветерок.

Но где же я, и что это за странные лежаки?

Тру глаза, осматриваюсь в полном недоумении. За высокими зарослями – странное полуразрушенное здание, в котором я лишь спустя минуту узнаю отель «Хилтон», точнее – то, что от него осталось. Роскошная некогда гостиница превращена в кошмарную руину. Обвалившиеся верхние этажи с обуглившимися бетонными перекрытиями, осыпавшаяся облицовка, гигантские подпалины – все это делает похожим самую большую в Оранжвилле высотку на гигантскую оплывшую свечу…

Значит, меня выбросило на гостиничный пляж?

Тело ломит, голова раскалывается, язык почему-то распух и едва ворочается во рту. Картинка перед глазами то и дело двоится, и мне стоит немалых сил сфокусировать зрение. Осматриваю ладони – сплошные кровавые волдыри. Осторожно ощупываю затекшими пальцами затылок, который нещадно саднит… Голова вроде бы не пробита, но сотрясение мозга у меня наверняка довольно серьезное.

Надо идти – не оставаться же на этом пляже. Только вот куда?!

Поблизости не видно ни единого человека, все словно вымерло. Собравшись с силами, бреду по влажному песку, поднимаюсь по лесенке в небольшой ландшафтный парк перед отелем.

Первое, на что я натыкаюсь, – это сожженный бортовой грузовик, уже успевший взяться ярко-рыжей ржавчиной. За ним – темно-зеленая туша танка с оторванной башней. Из открытого водительского люка торчит нога в берце, подбитом мелкими металлическими гвоздиками. Сразу за танком – гаубица с задранным в небо стволом. Орудие немного накренилось, вместо оторванного колеса ее подпирает раскрошенный бетонный блок. Вокруг гаубицы желтеют снарядные гильзы, уже взявшиеся зеленью, валяются какие-то проржавевшие железяки и обугленные останки людей.

Бесчисленные воронки от снарядов, разбитая бронетехника, куски бесформенного металла, мумифицированные под солнцем человеческие тела и сладковатый запах горелого мяса преследуют меня до самого входа в гостиницу.

Отельное лобби теперь не узнать. Сквозь почерневшие оконные рамы с выбитыми стеклами видно лишь огромное мазутное пятно: не иначе, как весь этаж безжалостно выжигался армейскими огнеметами! В глаза почему-то бросается обугленный остов огромной хрустальной люстры, висевшей под потолком лобби и считавшейся третьей по величине в Африке.

Людей не видно, ни единого живого человека, наверное, погибли и защитники «Хилтона», и нападавшие. А последние выжившие с обеих сторон затем вымерли от Эболы.

Но если нет никого и в Посольском районе, может, мне удастся без проблем добраться до миссии?!

А вот забор с воротами, из которых мы с Джамбо выезжали почти два месяца назад. Как же давно это было! Массивные металлические ворота сорваны с петель и, раздавленные танковыми траками, валяются на улице. Стеклянная будочка будто снесена экскаваторным ковшом, в оплывшем заборе – огромные дыры с торчащими прутьями арматуры.

Солнце жжет с небес, словно газовый резак. Плыву в удушливом мареве по пустынной улице. Дышать с каждым шагом все трудней. Горячий асфальт липнет к подошвам. Пот застилает глаза. Город абсолютно мертв – не вижу даже крыс. Однако на всякий случай держусь теневой стороны, механически фиксируя взглядом укрытия, в которые можно юркнуть при появлении посторонних.

Спустя минут десять выхожу на Парадиз-авеню. Разбитые дома с торчащими арматурными прутьями, черные глазницы окон, подпалины на стенах, бесформенные груды искореженных автомобилей, автобусов, грузовиков, почерневшие обломки мебели… И человеческие силуэты, напоминающие обгоревшие манекены.

А вот и приморский парк, где нас с Джамбо в ту злосчастную ночь взяли в плен. На пожухлой траве оплывшие следы танковых траков. Едва ли не половина деревьев повалена, плиты бетонных дорожек раскрошены и вмяты в землю. На набережной обнаруживаю сожженный бронетранспортер с прошитыми бортами и открытым люком. И вновь трупы…

Неожиданно откуда-то с неба доносится странный гул. Звук негромкий, но очень плотный, словно жужжание шершня. Задираю голову, осматриваюсь… Ничего подозрительного. Может быть, Эбола уже пустила корни в моем мозгу, и у меня начались галлюцинации?

С трудом волочу ноги. От Приморского парка до миссии – не более полукилометра, но эта расстояние еще надо как-то пройти.

Под подошвами шелестит сухое асфальтовое крошево, дзинькают осколки оконных стекол, шуршит выгоревшее тряпье. Слепящее солнце бьет над почерневшими домами и зелеными кронами пальм, над проваленным куполом кафедрального собора, над сгоревшими проржавленными машинами, над лежащими на асфальте фонарными столбами и превратившимися в мумии телами людей.

Странная вибрация звучит все отчетливей, причем теперь в ней прорезаются очевидные механические нотки. Значит, это все-таки не насекомое… В который уже раз задираю голову и осматриваюсь, пытаясь определить источник звука. Наверное, это шумит у меня в ушах.

На улицах по-прежнему ни единого человека. За пустынным парком уже прорисовывается знакомый силуэт миссии. Кажется, с того момента, как меня забрал Гудвил, здание не изменилось. Все так же возносится в небо бетонный крест над крышей, и окна госпиталя все так же пугают мертвой чернотой.

Идти не могу совершенно. Ищу глазами какое-нибудь место, где можно присесть и немного передохнуть. Однако в последний момент решаю собраться с силами и добраться-таки до миссии: если я сейчас сяду, то рискую больше не подняться.

Миную парк, подхожу к миссии. Сорванные ворота, обваленные столбики забора, мозаичные россыпи стреляных гильз. А вот и наш микроавтобус. Теперь это бесформенная груда металлолома. Сквозь распахнутые дверки видна раскуроченная приборная доска, погнутый руль и какое-то тряпье на сиденьях.

Непонятный гул с небес теперь настолько громок, что перекрывает собой все остальные звуки – шелестение пальм, посвист ветра в проваленных окнах и позвякивание стекла под ногами. Пространство перед миссией открытое, и я в который раз задираю голову. Наконец различаю высоко в небе какие-то серебристые точки. Одна, вторая, третья… Спустя минуту голубизна неба расцвечивается странными белыми одуванчиками. Их много – буквально сотни, и с каждой минутой становится все больше и больше.

А странный гул тем временем все усиливается, и теперь доносится не только с небес, но и со стороны моря.

Тру виски, протираю сухие глаза, вновь задираю голову… И серебристые точки, и белоснежные одуванчики никуда не исчезают. Сознание, однако, работает четко, и оно подсказывает мне: это не упадок сил и не переутомление. Это Эбола, симптомы которой почему-то проявляются у меня раньше, чем у большинства заразившихся.

Меньше чем через минуту стою перед дверью, за которой начинается лестница в подвал. Дверь сорвана «с мясом» – не иначе, мощным зарядом взрывчатки. Даже кирпич стены, и тот оплавился! Под участившееся биение сердца бегу по ступенькам, засыпанным осколками, и, миновав коридорчик, останавливаюсь…

Двери кухни валяются поперек проема, внутри – чудовищный разгром. Кухонная плитка раскурочена автоматной очередью, шкафчики сорваны, по полу вперемежку рассыпаны соль, специи, крупы и вермишель.

На ватных ногах бреду в лабораторию. Тут картина еще страшней. Рабочий стол, за которым я провел бесчисленные ночи, разнесен взрывом в щепки. Газовая горелка, микроскоп, лабораторная посуда – все это, изувеченное и разбитое, валяется на полу, среди кусков штукатурки и блестящих гильз.

Во всем подвале царит зловещая тишина. От нестерпимого ужаса мне хочется кричать, но голос пропал, и я беспомощно цепенею, словно в бреду. В горле что-то булькает. Пытаюсь набрать в легкие воздуха, но и это теперь не так просто…

– Миленка… – сипло шепчу я чужим голосом. – Милее-енка, где же ты-ы-ы?..

Блиндированная дверь в рабочий бокс приоткрыта. Может, Миленка там? Мне, инфицированному Эболой, уже нечего терять, и потому впервые в жизни захожу в бокс без защитного антивирусного костюма. Конечно же, Миленки там нет – спрячься она там, дверь наверняка была бы заперта.

И лишь выходя из бокса, обращаю внимание на небольшой лабораторный холодильник, лежащий в закутке. Холодильник перевернут, на полу блестит какая-то жидкость, тускло поблескивают раздавленные пробирки. Тут я вспоминаю, что синтезированные вакцины Миленка наверняка складывала именно сюда!

Присаживаюсь, открываю дверку. Из матового чрева вываливается несколько склянок физраствора… и все.

Не могла же Миленка сама устроить в нашем подвале погром! Несомненно, ее похитили люди Гудвила: взорвали входную дверь, ворвались в подвал, скрутили беззащитную девушку, бросили в багажник и вместе с синтезированными ею вакцинами отправили в тот треклятый городок в глубине джунглей. А уж бежать ей оттуда вряд ли удастся.

Недавнее бессилие словно бы испаряется, уступая место страху за Миленку. Быстрее наружу, на свежий воздух! Может, она до сих пор прячется в развалинах госпиталя или скрывается где-нибудь на крыше?!

Спотыкаясь, едва волочу ноги по ступенькам и, едва сделав несколько шагов по двору миссии, валюсь на землю, словно огромная тряпичная кукла. Понимаю, что мне уже не подняться. Боль в затылке все сильней. Неожиданно она приобретает вполне зримый образ огромного слепящего шара, крутящегося с бешеной скоростью. Тело становится невесомым и совершенно нечувствительным, я не ощущаю ни рук, ни ног, ни жары, ни жажды.

Последнее, что успевает зафиксировать взгляд, – огромный белый купол, опускающийся прямо во двор миссии, и я тут же проваливаюсь в мягкую податливую тьму.

36

Явственно различаю какие-то встревоженные голоса над самым ухом, причем один голос, как мне кажется, принадлежит моему боссу Жозе Пинту. Меня вроде бы поднимают, осторожно кладут на нечто приятное и упругое, напоминающее облако, и куда-то несут. Затем ощущаю мгновенную боль в локтевом сгибе, которая тут же сменяется приятной расслабленностью.

Пытаюсь открыть глаза, но не могу: под веки словно насыпали толченого стекла. Ощущение приятного покоя окончательно захватывает меня, и мне уже совершенно не интересно, что происходит вокруг. Ощущения растворяются, словно кусок рафинада в теплом чае. Спать, спать, спать…

…Прихожу в себя спустя, наверное, целую вечность. Первое, что я вижу, открыв глаза, – Мишу Алтуфьева. На моем друге новенький пятнистый камуфляж, на правой руке – повязка с изображением красного креста. Мишино лицо еще не тронуто загаром, но глаза покрасневшие, явно бессонные…

– Миленка, скорей сюда!.. – кричит он куда-то в сторону. – Артем наконец пришел в себя!..

Лицо Миленки появляется перед глазами наплывом, словно на огромном экране. Она улыбается, хотя по щекам ее почему-то текут слезы.

– Мы так все переволновались!.. – щебечет она, осторожно поправляя подушку под моей головой. – Если бы опоздали хотя бы на полчаса, мы бы больше никогда с тобой не увиделись!..

Я уже ничему не удивляюсь – даже появлению Джамбо и Жозе Пинту на заднем плане в этой совершенно невероятной мизансцене. По всему заметно, что моему боссу и моему водителю явно не хочется быть свидетелями нашей с Миленкой встречи, однако радость переполняет и их.

– Все самое страшное позади, – улыбается Миленка. – Ты в безопасности, и Эбола тебе уже не угрожает. Отдыхай, набирайся сил и поправляйся. Все разговоры оставим на потом, договорились?

Только теперь определяю, что лежу я в одиночной больничной палате. Салатного цвета стены, белый потолок, штора на приоткрытом окне, чуть слышно гудящий кондиционер… Слева от меня возвышается капельница на штативе, а справа – новенький аппарат для вентиляции легких. Но где же в Оранжвилле находится такая роскошная больница, и как так получилось, что все дорогие мне люди оказались тут в одно и то же время?

Вопросов слишком много, а я действительно слишком слаб, чтобы искать на них ответы самостоятельно. Раз уж Миленка говорит, что «все страшное позади», – значит, так оно и есть…

37

– …и тогда я поняла, что надо срочно уходить в Красный Форт. – Миленка осторожно снимает с плиты джезву, источающую пряный кофейный аромат. – Еще?

– Конечно!..

Черная горячая струя льется в мою чашку. Блаженно щурюсь: настоящего кофе я не пил уже месяца три.

А Миленка, сверкая своими огромными очками, продолжает повествование:

– Эти ребята, которым Гудвил приказал меня охранять, оказались вовсе не такими кровожадными и несговорчивыми, как мне сперва показалось. Обычные деревенские парни в полицейской форме, каждый со своими радостями и страхами. Один в темноте напоролся на проволоку и истекал кровью всю ночь – перевязала его рану. У второго уже были явные симптомы Эболы – сделала инъекцию. Они в знак благодарности и сообщили мне по секрету, что Гудвил посадил тебя в яму. Я, конечно же, переволновалась, но твой совет о Красном Форте все-таки не забыла. Сложила все изготовленные мною вакцины в термобокс и ночью ушла подземельем, как ты и предлагал. А своих сторожей попросила расстрелять лабораторию – мол, меня похитили неизвестные и увезли в неизвестном направлении, так что доложите об этом своему боссу.

Из-за открытого больничного окна то и дело доносятся урчание автомобильных двигателей, лязг бульдозерного ковша, скрип лебедок и команды рабочих: там разбирают завалы. Наша передвижная больница, собранная из модульных блоков недалеко от приморского парка, вот уже целую неделю находится в эпицентре этих работ.

– В Оранжвилле теперь спокойно? – вопросительно смотрю я на Миленку.

– Почти. Кое-где в подвалах еще остались больные – в самой последней, предсмертной стадии. Их ищут и отправляют в передвижные госпитали. Ты даже не представляешь, что сейчас творится в городе! «Голубые каски», волонтеры, масса гуманитарной помощи почти изо всех стран мира!

Я уже знаю и про парашютный десант вооруженных сил под эгидой ООН, который высаживался в Оранжвилле как раз в тот момент, когда я брел от разбитого «Хилтона» до нашей миссии. И про несколько десятков кораблей с гуманитарным грузом, вошедших в акваторию порта чуть позже. И про то, что российский контингент вирусологов, по странному стечению обстоятельств, как раз возглавил мой старый друг Миша Алтуфьев. И про огромный запас вакцин, произведенных в Новосибирске и привезенных для спасения этой страны. И даже про судьбу незадачливого Гудвила: этого мелкого афериста пленили и сдали международным полицейским силам его же солдаты.

– Не хочешь ли прогуляться? – неожиданно предлагает Миленка.

– С удовольствием… Да, так как ты добралась до Красного Форта?

Спустя минут пять мы уже стоим у самой кромки воды. Если не обращать внимания на груды битого бетона и огромные самосвалы, то и дело снующие по набережной, то ничего вроде не изменилось. Все так же пикируют над водой благородные чайки, все так же бодрит морской бриз, а океанская волна по-прежнему дарит всеми оттенками аквамарина.

– Можно сказать, что до Красного Форта я добралась без приключений, – улыбается Миленка. – Ну, или почти без приключений. Крысы не в счет. Только вот Жозе Пинту…

– Неужели его не было в Форте?

– Он был уже болен. Диарея, температура, увеличенные лимфоузлы. Эбола, классический инкубационный период, по симптомам абсолютно все совпадало. Как и у всех остальных, кто ушел с ним из «Хилтона». Еще бы немного, и они бы превратились в агрессивных и неуправляемых зверей. Если бы не твоя вакцина…

Значит, я все-таки не ошибся! Ведь в импровизированном «госпитале» Гудвила я так и не провел все клинические наблюдения над уже выздоравливающими пациентами.

– Но как вы узнали, что я в миссии?

Миленка не успевает ответить – позади меня слышатся знакомые шаги и голос Джамбо:

– Я вам не помешаю?

Оборачиваюсь. Джамбо по-прежнему серьезен и подтянут, только вот мартышка Лаки с ошейником и поводком, сидящая на плече моего друга, придает ему неуловимое сходство с курортным фотографом.

– Ну, здравствуй! – обмениваемся с Курумой рукопожатиями.

– Мистер Артем, – присаживается Джамбо на бетонный столбик, – тогда, на пристани, я все рассчитал правильно.

– Тебе удалось уйти от этих головорезов?

– Я их просто перестрелял. Сел за руль их джипа и покатил в Красный Форт, до которого оставалось километров пять. Где и встретился с Миленкой, Жозе и всеми, кому удалось уйти из «Хилтона». Остальное вы знаете.

Он снимает со своего плеча обезьянку, протягивает мне поводок и виновато улыбается:

– Пока вы болели, я ее почти выдрессировал. Только вот незадача: Лаки умудрилась в клочья разодрать все твои лабораторные записи!

– Ну, это уже не страшно, – с благодарностью принимаю Лаки, усаживаю ее на колени. – Ведь все эти записи теперь навсегда зафиксированы в моей памяти. Как, впрочем, и многое другое…

Нил Бастард Переносчик смерти

1

— Артем, я уже труп. Бросай меня и беги отсюда скорее, пока еще не поздно.

Поздняя ночь. Убогая глинобитная хижина на окраине арабского поселка. В маленьком окошке под потолком желтеет полная луна. У стены лежит грязный матрас, на котором умирает Саша Вишневский, один из немногих людей в этой стране, кого я могу назвать своим другом. Саша негромко хрипит, то и дело захлебывается кашлем. Лицо его со вчерашнего дня изменилось до неузнаваемости: заостренные скулы, сухие губы, рельефные морщины на лбу. Белков глаз не видно, они сплошь покрыты кровавой пеленой.

Семнадцать дней подряд мы с Вишневским мотались на стареньком джипе по всей Каменистой Сахаре, делали вакцинации местным берберам. Все это время он выглядел жизнерадостным и здоровым и лишь несколько дней назад впервые пожаловался на легкий озноб и температуру. Когда на его руках появились первые кровавые язвы, наш водитель сразу обо всем догадался и сбежал, бросил нас в этом поселке. Сегодня утром у Саши затекли кровью глаза, начался жар. Он слег и полностью отказался от еды. Я едва ли не силой заставил его съесть половинку банана.

— Сашка, послушай. Сейчас ты постараешься заснуть, а утром я отвезу тебя в нашу миссию, в Хардуз. Там тебе наверняка сумеют помочь. Экспериментальная вакцина дает положительный результат в девяти случаях из десяти. Ты будешь жить, вот увидишь!..

Я стараюсь говорить как можно спокойней и убедительней, однако Саша, похоже, мне не верит. Уж он-то наверняка понимает, какую инфекцию подхватил. Девять лет стажа работы в миссии Красного Креста, четырнадцать опубликованных научных работ по вирусологии и иммунологии, из которых три — по модификациям патогенных вирусов.

— Артем, ты не довезешь меня до Хардуза. Если и получится, то даже там мне ничем не помогут, — хрипит Вишневский. — Спасайся, пока не заболел сам. Ты ведь не хуже меня знаешь, как распространяется эта зараза. А я постараюсь прожить хотя бы еще сутки.

Я достаю из кармана фонарик и заявляю:

— Не неси глупостей, я тебя не брошу. И вообще, как говорится, не умирай до расстрела. Дайка я лучше посмотрю твои руки.

Я щелкаю кнопкой, и на глинобитной стене как раз над головой Сашки расплывается овальное желтое пятно.

Тут он пронзительно кричит:

— Нет! Выключи свет! Выруби немедленно!..

Вишневский буквально бьется в истерике. Мне кажется, что тусклый луч света причиняет ему нестерпимую боль. Я никогда прежде не видел его таким.

Я выключаю фонарик и растерянно пячусь к выходу. Почему он не хочет, чтобы я осматривал его язвы? Боится, что и я заражусь? Но у меня для такого случая припасена пара гигиенических перчаток. Может, у Саши теперь появилось расстройство психики и светобоязнь — одно из его проявлений?

Вишневский затихает. Наверное, всплеск эмоций лишил его последних сил. Спустя несколько минут хрип прекращается. Я на цыпочках выхожу из дома, усаживаюсь на крыльцо.

Ночная Сахара дышит холодком. Круглая луна обливает мертвенным светом пологие холмы, желто-красные днем и светло-серые теперь. Редкая гирлянда электрических огоньков очерчивает центр поселка, расположенного в километре отсюда. Под пальмой темнеет наш потрепанный джип с эмблемой Красного Креста и Полумесяца.

За семнадцать дней нам с Вишневским довелось намотать на нем почти три тысячи километров. Мы, врачи миссии, сделали все, что могли, чтобы хоть как-то помочь местным жителям. В джипе не осталось даже обычной аптечки. Нам пришлось отдать ее больному и одинокому старику, живущему в одном из берберских поселков.

Спать совершенно не хочется. Я поднимаюсь и несколько раз обхожу вокруг хижины. Под ногами сухо похрустывают камушки, шелестит песок. По пути я заглядываю в окно, чтобы убедиться, что Саша заснул. В доме темно, и я не могу рассмотреть даже контура его тела под простыней.

Только теперь до меня наконец-то доходит, что я тоже, возможно, уже инфицирован этой заразой. Но мне не хочется пока думать об этом.

А утром я нахожу Сашку мертвым. Я — профессиональный вирусолог, поэтому не могу все бросить и оплакивать друга. Надо выяснить причину его смерти. Я достаю из джипа защитный противовирусный костюм с бахилами, облачаюсь в него и осторожно осматриваю тело.

На руках и груди покойного — бесформенные кровавые язвы, напоминающие ожоги. Простыня вся в сукровице, присохла к ранам. Мне приходится размачивать ткань водой, весьма дефицитной в Сахаре.

Представляю, как мучаются люди с такими язвами. Они мечутся на кроватях, сперва истошно кричат, а потом просто скулят от боли. Тело Вишневского окоченело. Значит, он умер ночью, во сне. В его ситуации это, наверное, лучшая смерть.

Мне тяжело в подробностях вспоминать, как я вез покойного в наш офис. Сперва искал в дрянном арабском поселке подходящий ящик вместо гроба, покупал в лавке колотый лед, обкладывал им тело. Потом я трясся в разношенном джипе четыреста пятьдесят километров до Хардуза.

Там я долго излагал все симптомы болезни покойного Йордану Христову, руководителю миссии в этой стране. Все наши врачи испуганно смотрели на меня. Ведь статистика не просто так утверждает, что восемьдесят процентов людей, пообщавшись с больным, тоже инфицируются. Потом умирают минимум девяносто из сотни человек, подхвативших заразу.

Я был слишком потрясен смертью Саши, чтобы вообще адекватно воспринимать происходящее. Словно сквозь толщу воды различал обрывки слов и фраз: «немедленное вскрытие», «гистологическое исследование тканей», «опасность четвертого уровня».

Уже на следующее утро подтвердились все самые худшие опасения. Смерть Вишневского Александра Яковлевича, 1979 года рождения, уроженца Санкт-Петербурга, наступила в результате заражения вирусом Эбола неизвестной модификации.

Об этом мне и объявляет Йордан, с которым мы случайно сталкиваемся во дворе миссии после завтрака.

Йордан Христов — пожилой и уверенный в себе флегматик. В Красном Кресте более двадцати пяти лет. Для меня непонятно, почему он до сих пор не вернулся к себе в Болгарию. Этот человек, обладающий невероятным опытом, наверняка смог бы профессорствовать, жить спокойно.

— Но ведь всего месяц назад Сашу вакцинировали от Эболы, — напоминаю я с убитым видом. — Как, впрочем, и всех нас. Вакцина, конечно, экспериментальная, однако показала неплохие результаты в Экваториальной Африке.

— Мы явно имеем дело с неизвестной науке модификацией вируса, — говорит Йордан и вздыхает. — По крайней мере, таковы предварительные результаты исследования. Эбола тем и опасна, что склонна к мутациям, против которых прежние вакцины совершенно бессильны. В анализах тканей покойного — нейтрофильный лейкоцитоз. Одно только это уже говорит о многом. Предварительные результаты исследования и образцы тканей покойного мы направили в наш центр, ответ ожидается через две недели…

— Да, по-моему, и так все понятно, — понуро прерываю я Христова. — И что теперь делать?

— Нам — работать в обычном режиме. На то мы и миссия Красного Креста и Полумесяца. А вот тебе, Артем, придется немного посидеть в карантине. Ты ведь тесно общался с покойным и теперь потенциально инфицирован, значит, опасен для всех нас. Впрочем, что я тебе рассказываю — ты ведь наверняка и сам все понимаешь.

2

Сон вдребезги разбивается от чудовищного воя за стеной:

— Уберите свет! Выключите его немедленно!

Я дергаюсь на кровати так, словно меня ударил электрический разряд, инстинктивно накрываю голову подушкой, пытаясь слепить из разрозненных остатков сна нечто цельное. Однако крик, летящий из соседней комнаты, настолько пронзителен, что мне кажется, будто он вот-вот перейдет в ультразвук и пробьет мои барабанные перепонки.

После такого животного вопля уже не заснуть. Я поднимаюсь с кровати, сую ноги в шлепанцы, вставляю в уши маленькие наушники и врубаю в мобильнике первую попавшуюся FM-станцию. Однако жуткие крики перебивают даже самую громкую музыку.

Так начинается почти каждое мое утро в карантине. Вопли могут нестись откуда угодно: слева, справа, от коридора, кажется, даже сверху и снизу. Люди кричат по-арабски, по-французски, по-берберски и по-английски. Но всегда с интонациями первобытного ужаса, словно под чудовищной пыткой.

Так кричал в ночь перед смертью Саша Вишневский. Только вот он орал, когда я включил карманный фонарик. Здесь же такое происходит с каждым восходом солнца.

Спустя минут десять крики обычно смолкают. Видимо, несчастные все-таки засыпают. Может, они завешивают окна одеялами или прячутся под кроватями.

Сюда меня определили сразу после беседы с Йорданом Христовым. «Карантин» — это бывшие армейские казармы, разгороженные тонкими фанерными перегородками на тесные комнатки-пеналы. В каждой по одному человеку.

Конечно, дешевле и проще было бы собрать нас всех вместе. Однако среди затворников могут оказаться и неинфицированные люди. Вот тогда- то они наверняка заразятся. Так, по крайней мере, объяснил мне комендант карантинного отделения араб Али, довольно продвинутый по местным меркам врач.

По моему же убеждению, никакие фанерные перегородки от заразы уже не спасут. Ведь Эбола — респираторный вирус, передающийся воздушно-капельным путем. А между перегородками и стенами зияют сантиметровые щели, сквозь которые лазят тараканы.

Еду и питье трижды в день развозят по коридору на тележках посыльные с кухни. У меня нет никакой уверенности в том, что эти «транспортные средства» потом кто-нибудь тщательно дезинфицирует, не говоря уже о самой посуде. К тому же два раза в день нас, словно в тюрьме, выводят на оправку во двор, в чудовищно грязный туалет, один на всех.

Народу тут скопилось более полутора сотен, притом публика самая разная: бедные деревенские торговцы, прибывшие на выходные в Хардуз, щеголеватые менеджеры транснациональных фирм, миссионеры протестантских церквей, моряки торговых флотов доброй дюжины стран, доставленные из единственного здешнего порта.

Люди за фанерными перегородками постоянно меняются. Три дня назад слева от меня появился какой-то подросток-араб, постоянно читавший вслух суры. До него я соседствовал с моряком из Голландии, жутко кричавшим по утрам. Ночью его тело увезли. Позавчера на рассвете подросток впервые заорал по-арабски, чтобы убрали свет, но сегодня его уже не было слышно.

К обеду по коридору прошли санитары. По шелесту пластиковой пленки, доносящемуся из-за стены, я понял, что они укладывают тело моего соседа в огромный пакет.

Я так и не успеваю выяснить, кто будет моим следующим соседом, потому что комендант Али вызывает меня, единственного врача в карантине, на конфиденциальную беседу в морг.

Меня трудно впечатлить картинами смерти. Потрошить покойников я начал еще на первом курсе медицинского. Но ничего подобного никогда прежде не видел!..

Весь морг беспорядочно завален мертвыми телами. Они повсюду — на прозекторских столах, в холодильниках, на полу, на огромных подоконниках и даже в коридорах. Приметы алиментарной дистрофии налицо. У всех заостренные скулы, выпирающие ключицы, рельефные ребра. Оно и неудивительно: полный отказ от еды и тяжелая диарея в последние дни жизни.

Здесь есть мужчины и женщины, старики и дети. Практически все трупы выглядят как кровавое месиво. На них нет ни единого живого места. Впечатление такое, что с людей заживо сдирали кожу. Однако на самом-то деле она на месте, просто кровь и сукровица неким странным образом проступили через поры. Белки глаз багровые от крови, вместо губ у большинства — бурые волдыри.

Али ослабляет защитную маску противовирусного костюма и отрешенно комментирует то, что мы видим:

— Сто двадцать четыре покойника только за последние шесть дней. Летальность более девяноста пяти процентов. Эпидемия развивается в геометрической прогрессии. Кошмар!

— Клиническая картина прежняя? — осведомляюсь я.

— Без всяких изменений. Мы пытались на первом этапе давать мощные антибиотики — бесполезно. Кислород, стимуляторы, вентиляция легких — то же самое.

— А экспериментальная вакцина? — хватаюсь я за спасительную соломинку, хотя уже от Йордана Христова знаю, что и она здесь не помогает. — Ведь в тех же Сьерра-Леоне и Нигерии уже излечиваются до восьмидесяти процентов инфицированных.

— Не действует. Перепробовали все. Никаких положительных результатов. — Али жестом приглашает меня выйти на улицу, осторожно снимает маску. — Мистер Артем, хочу тебе кое-что сказать. Мне тут из нашего Министерства внутренних дел позвонили…

— А им-то мы для чего понадобились? — искренне недоумеваю я.

— Эпидемия уже охватывает город. «Скорая помощь» не работает четвертый день — врачи и водители массово увольняются. Никакие превентивные меры не помогают. Информацию тщательно скрывают, но шила в мешке не утаишь.

— Чего уж таить, — говорю я и угрюмо вздыхаю. — У всех умерших есть родственники, друзья и соседи…

— Многие из которых даже отказываются забирать из морга тела, чтобы не подцепить инфекцию, — подхватывает мой собеседник. — Ты знаешь, что на окраинах уже встречаются трупы, которые никто не подбирает? Сотня тел на улице, и начнется повальный мор. С учетом нашего североафриканского климата это неизбежно. Люди очень напуганы, по окраинам распространяются самые нелепые и чудовищные слухи. Полицейские информаторы даже зафиксировали призывы сжечь карантин со всеми нами, чтобы зараза не распространялась дальше. — Огромные оливковые глаза Али неожиданно увлажняются. — Ты ведь в Хардузе не первый год, наверняка знаешь, что у нас есть и религиозные фанатики, и просто маргинальные личности, которые в случае чего на карантине не остановятся. Будешь звонить своим, попроси мистера Йордана быть готовым к самому худшему! Я ему уже и сам говорил, но думаю, если ты расскажешь, что видел в морге, то это будет поубедительней.

Я возвращаюсь в свою комнатку в полной депрессии. Самое худшее, кажется, уже произошло. «Испанка» начала прошлого века с ее семьюдесятью миллионами жертв — всего лишь невинное ОРЗ в сравнении с тем, что нас тут ждет.

Неделя жизни в таких вот условиях — достаточный срок, чтобы даже самый здоровый человек начал сомневаться в своем ближайшем будущем. Особенно если ты профессиональный вирусолог с восьмилетним практическим стажем и успел поработать с миссией Красного Креста и Полумесяца в четырех африканских странах.

Каждое утро я начинаю с внимательного осмотра рук, ног и груди. Малейший прыщик, которого еще не было прошлым вечером, заставляет мое сердце пронзительно екать. Я по несколько раз в день рассматриваю в зеркальце белки глаз, раскрываю рот, тщательно изучаю язык и нёбо, мерзко гримасничая и кривляясь.

Клиническую картину я уже представляю достаточно неплохо. Инкубационный период — от недели до двух, в зависимости от иммунитета организма. Затем едва заметные воспаления кожи, легкий озноб, небольшая температура. После этого резкое ухудшение. Жар под сорок, заплывшие кровью глаза, мгновенный упадок сил, диарея и сыпь по всему телу, включая ротовую полость. Уже на следующий день эта самая сыпь превращается в огромные кровоточащие раны, напоминающие ожоги. Максимум двое суток — и мучительная смерть. А начинается все с мелочи.

На восьмой день пребывания в карантине я понимаю, что моя болезнь и летальный исход максимум в недельный срок практически предопределены. Если уж смертность составляет девяносто пять процентов, то где гарантии, что именно мне повезет попасть в число немногих счастливчиков?

Я перестаю следить за календарем и бриться, чтобы не нанести себе микротравмы лица, через которые в организм может проникнуть инфекция. Так есть шанс прожить на несколько дней дольше.

Я не читаю газеты и книги, которые с оказией передают мне коллеги из миссии, тщательно прислушиваюсь к своим ощущениям и невольно готовлюсь к самому худшему. Так, наверное, ощущают себя в одиночной камере люди, приговоренные к казни. Смерть может постучать в дверь в любую минуту дня и ночи, и спасенья ждать неоткуда.

Вскоре, однако, здравый смысл берет верх, и я осознаю, что этот путь ведет в никуда. Биться за себя надо до последнего дыхания, даже в самых безнадежных ситуациях. А вот излишняя мнительность способна повредить рассудок даже совершенно здорового человека. А я ведь еще здоров. Проснулся с утра, и если не боишься дневного света, не кричишь как резаный, значит, пока все в порядке.

И тут я дохожу до очевидного вывода. Светобоязнь, судя по всему, и является основным признаком новой мутации Эболы. Но почему об этом не догадался никто до меня?

3

Так проходят еще два дня жизни в карантине. Я уже потихоньку привыкаю и к истошным крикам «уберите свет!» за фанерными перегородками, да и к тому, что соседи за ними постоянно меняются. Вскоре и еду на тележке нам привозит другой кухонный посыльный. Мой вопрос «а где прежний?», судя по опечаленному взгляду новичка, звучит очень бестактно.

Удивительно, но у меня до сих пор нет никаких симптомов Эболы, хотя, по всем показателям, я давно уже должен был бы угодить в пластиковый чехол. Каждый день внимательно осматриваю в зеркальце полость рта — все чистенько! Нет ни сыпи, ни жара, ни слабости, ни тошноты, словом, ничего, что может указывать на инфекцию. А главное в том, что я по-прежнему люблю жизнь, щедрые африканские рассветы, солнечный свет, каждое утро подхожу к окну и подставляю лицо под его лучи.

До конца моего карантина остается всего два дня. Я уже потихоньку строю планы, чем займусь в нашей миссии после выхода из заточения. А дел, судя по всему, у меня будет очень много.

Поздней ночью, буквально за несколько часов до выписки, я просыпаюсь от беспорядочных выстрелов и криков, доносящихся со стороны улицы. Я поднимаюсь и осторожно подхожу к окну.

На ярко освещенной площадке перед нашим зданием стоят несколько машин и длиннющий автобус, из которого торопливо выскакивают какие-то вооруженные люди. В руках некоторых — зажженные факелы. Люди эти невероятно агрессивны. Они кричат, жестикулируют и пытаются прорваться за металлические ворота. Несколько факелов летят через забор. Эти неизвестные личности явно хотят поджечь здание карантина. Однако гореть тут, к счастью, нечему. На площадке появляются все новые машины, толпа быстро густеет, с каждой минутой становится все злей и напористей.

Я названиваю в офис миссии, но Йордан Христов почему-то не отзывается. Не отвечают на вызов и другие наши сотрудники, даже те, которые работают в приемном отделении, хотя телефон там обычно включен круглосуточно.

Тем временем в толпе перед воротами происходит бурление. Несколько человек пытаются перелезть через ограду, но тщетно. Верхушки металлических прутьев заострены, словно копья, и густо переплетены колючей проволокой. Сквозь утрамбованную людскую массу медленно проплывает микроавтобус, на крыше которого стоят двое вооруженных людей. Они галдят, угрожающе машут кулаками в сторону наших окон, но стреляют пока только в воздух. А машины с людьми все подъезжают.

Вскоре появляется комендант карантинного отделения Али. Я сразу узнаю его по фигуре даже со спины. Али ожесточенно жестикулирует, пытается отогнать буйствующих туземцев от ворот.

Трещит короткая автоматная очередь. Комендант взмахивает рукой и падает наземь. Ворота карантина тут же с разгона таранит джип. Они с мерзким грохотом рушатся. Неуправляемая толпа вооруженных людей, беспорядочно стреляя в воздух, врывается в карантинный дворик.

И тут до моего слуха доносится пронзительный вопль по-арабски:

— Уничтожить заразу! Сжечь их всех заживо!

Я лихорадочно осматриваю комнатку, прикидывая варианты. Самое рискованное в такой ситуации — открыть окно и попытаться спуститься с третьего этажа. Здание карантина сложено из светло-серых бетонных блоков и подсвечивается снаружи прожекторами. Так что любой человеческий силуэт на этом фоне будет прекрасно виден с улицы. Но дверь в мою комнатку наглухо закрыта снаружи, со стороны коридора. А в соседях, обитающих за фанерными перегородками, я и вовсе не уверен. Вряд ли они мне хоть чем-то помогут.

Так что выбора у меня теперь, кажется, уже нет. Я с треском рву простыни на длинные полосы, скручиваю их в жгуты, связываю и распахиваю окно. В комнату врывается кислородная свежесть ночной улицы.

Один конец самодельной веревки я привязываю к оконной раме, другой бросаю вниз. До земли, конечно, связанные простыни не достают, но это лучше, чем вообще ничего. Я проверяю связку на прочность, хватаюсь за жгут, осторожно перемещаюсь наружу, за окно.

Со стороны карантинного дворика тут же звучит резкий, рвущий уши треск автомата. Оконные стекла водопадом обрушиваются вовнутрь моей комнатки. Я спускаюсь как можно быстрей, все это время ощущая себя живой мишенью. Ноги проваливаются в пустоту, тщетно ищут опоры. Простыня обжигает ладони. Секунды словно растягиваются, делаются неимоверно длинными и емкими. Следующая очередь выбивает бетонную крошку в каком-то сантиметре от моего плеча.

Когда до земли остается метра три, я группируюсь и отпускаю импровизированный трос. Приземляюсь вполне удачно — на ноги — и тут же боковым зрением замечаю, как в мою сторону бросаются сразу двое автоматчиков, беспорядочно стреляя на ходу.

Я тут же шмыгаю за угол, в хозяйственный дворик. Там сейчас наверняка темно. Если скрыться во дворике, до того как погромщики достигнут угла здания, есть шансы перемахнуть через забор.

Кусты, мусорные баки, бетонные блоки, вновь кусты, пищеблок и невысокое кирпичное ограждение с ажурной металлической решеткой по верху.

Я запрыгиваю на капот чьей-то машины, припаркованной у забора, оттуда на крышу, быстро перебираюсь через решетку. Неужели получилось?!

Автоматная очередь гремит спустя секунду после того, как я спрыгиваю наземь с внешней стороны забора. На мои плечи валятся пальмовые листья, сбитые пулями.

И тут мне несказанно везет. У самого забора отдыхает старенькая малолитражка. Водительская дверка приоткрыта, и в замке зажигания — о чудо! — торчит ключ. Видимо, владелец этого чуда техники услышал стрельбу, бросил свое богатство и в панике убежал в один из ближайших домов.

Мне надо удирать как можно дальше от карантина — к черту, к дьяволу, к шайтану, только бы не видеть этих жутких людей, решивших сжечь все здание вместе с ни в чем не повинными больными!

Я плюхаюсь за руль, проворачиваю ключ. Двигатель тут же отзывается мягким металлическим рокотом. Не включая фар, осторожно выруливаю из переулка, то и дело бросая тревожные взгляды в обзорное зеркальце. Никого не видно. Наверное, преследователи решили, что срезали меня из автоматов, и поленились проверять. Тем лучше.

Я не слишком хорошо знаю этот район и потому не сразу нахожу выезд из этих трущоб. Однако минут через двадцать наконец-то выезжаю на проспект, носящий имя президента Мухаммеда и тут же вжимаю в пол педаль тормоза.

Проспект, всегда очень даже нарядный, теперь затянут плотным дымом. В ядовито-желтом смоге мелькают призрачные силуэты, где-то впереди зловеще мерцает багровое зарево пожара. Кажется, горит гипермаркет.

Из клубов дыма перед самым капотом машины материализуются двое громил с огромным плазменным телевизором в картонной коробке. На шее одного болтается «Узи», из-за спины другого торчит ружейный ствол. К счастью, эти милые ребята так заняты своей поклажей, что не обращают на меня никакого внимания.

Чувство все возрастающей опасности накрывает меня с головой. Почему никто не тушит пожар? Как полиция позволила толпам бандитов напасть на карантин, тем более что она обо всем знала? Почему стражи порядка не пресекают мародерство? Откуда у всех этих людей оружие?

Я приоткрываю дверку и тут же захлопываю ее. Салон наполняется удушливым смрадом, выбивающим из глаз жгучие слезы. Я задерживаю дыхание, даю задний ход, осторожно разворачиваюсь.

Добраться до нашей миссии можно и через набережную. Достаточно сделать крюк по одному из переулков, которые нарезают центр города на ровные квадраты. Дым пожарищ, кажется, охватил весь город. Я веду машину едва ли не вслепую, готовый затормозить в любой момент.

Поворот, еще один, парк Независимости, ровные ряды фонарей, слабо подкрашенный электричеством старый город, за которым празднично белеет громада президентского дворца. Кажется, оттуда тоже доносятся автоматные очереди. Но дыма тут значительно меньше. Его, наверное, разогнал ночной бриз.

Неожиданно метрах в двадцати передо мной вырастает какой-то развязный юнец, напоминающий кинематографического палестинского боевика: серый камуфляж, грязная арафатка, автомат Калашникова. Этот субъект, широко расставив ноги, торчит на дороге прямо под фонарем. Я вижу, что он неторопливо, с явным удовольствием от собственной вседозволенности, наводит на меня оружие, целится прямо в лобовое стекло.

В таких ситуациях люди скорее действуют на инстинктах, чем осознанно. Да и времени на размышление не остается. Я пригибаюсь к рулю и резко даю по газам. Малолитражка взвизгивает протекторами и с ревом летит на автоматчика. Последнее, что я фиксирую сквозь клочковатые клубы дыма, — лицо юнца, изуродованное ужасом, широко раскрытые глаза и рот, разорванный криком. Машина с тяжелым вязким звуком ударяет негодяя бампером и тут же подпрыгивает. Этот поганец еще и угодил под заднее колесо.

Я кое-как осознаю, что произошло, но вины за собой не чувствую, твердо знаю, что в этой ситуации мог выжить лишь один из нас. Тот, у кого сильнее нервы и острее реакция.

Я на всех парах рву по переулку к морю и едва не врезаюсь в танк, перегораживающий проезд. Торможу, даю задний ход, выруливаю на узкую улочку, заставленную мусорными контейнерами, с трудом маневрирую и наконец-то вывожу машину на набережную, абсолютно пустынную. Надсадно ревет двигатель, пронзительно визжат шины на виражах, рваные клочья пара клубятся перед капотом, горячий пот градом катится с моего лба.

А вот и наша миссия — военный госпиталь, построенный во времена французского колониального владычества. Она выглядит на удивление темной и зловещей. Электричество не горит даже в приемном покое. Во всем здании царит глубокая тишина. А ведь миссия Красного Креста и Полумесяца работает круглосуточно!

Вокруг, кажется, ни души. Улица выглядит как странный сюрреалистический коллаж, слепленный на скорую руку из далекого зарева пожаров, лунного блеска и непроницаемых бездонных теней. Все окна окрестных домов затемнены. Не светятся даже вывеска отеля напротив и неоновая реклама небольшого магазинчика на углу, обычно работающего круглосуточно.

Я глушу двигатель, выхожу из машины и без всякой надежды дергаю входную дверь миссии. Как и следовало ожидать, она наглухо закрыта. Видимо, в здании не осталось даже сторожа, все разбежались.

Я усаживаюсь в машину, упираюсь лбом в пластик руля. Только теперь ощущаю, что у меня нестерпимо горят руки, стертые простыней, а левая нога, ушибленная при прыжке, сильно ноет. Мне не хочется даже задаваться вопросом, совершенно естественным в моей ситуации: что делать и куда ехать. Накатывает странная апатия, когда на все наплевать. Будь что будет, ведь ничего уже не изменишь!

Да и менять-то, честно говоря, нечего. Вакцины против мутированной Эболы нет и не предвидится. Так что все мы теперь смертники. Вопрос лишь в том, сколько времени нам осталось жить.

Неожиданно в кармане оживает телефон. Странно, но мобильная связь в Хардузе все еще работает!

— Алло.

Телефон отзывается взволнованным голосом Йордана Христова:

— Артем, с тобой все в порядке? Ты еще в карантине?

— Уже нет. Мне пришлось уйти оттуда раньше времени. А что тут, черт возьми, происходит?

— В столице военный переворот. Причиной всему — вирус Эболы. Все подробности потом, сейчас нет времени. Если у тебя есть возможность, то срочно приезжай в международный аэропорт. В восемь утра миссия эвакуируется, для нас уже готовят самолет. У тебя мало времени.

— Как эвакуируется? Куда?.. Где теперь все наши?

— Пока мы переезжаем в глубь страны. Сейчас решаем, куда именно. А наши уже в аэропорту. Все, кроме тебя, Артем. Так ты сможешь приехать или нет?

4

Подростком я представлял себе смерть такой, как ее изображали на средневековых гравюрах, то бишь костлявой старухой в белом саване и с косой в руке. Такая смерть вызывала у меня не страх, а любопытство. Есть ли у этой старухи внуки, с кем она дружит, что ест на завтрак, какая у нее пенсия?..

Потом я стал студентом и видел иную смерть. Теперь она материализовалась в трупах, хранившихся в холодильниках прозекторской бюро судебно-медицинской экспертизы, где мы обычно проходили практику. Если привыкнуть к трупному запаху — а настоящие медики делают это очень быстро, — то начинаешь относиться к покойникам как к обычному расходному материалу, необходимому для работы.

Лишь сегодня утром я осознаю, что смерть всегда ходит где-то рядом. Она в любой момент может настичь кого угодно.

До международного аэропорта я не доезжаю. Километрах в трех от него заканчивается бензин.

Я бросаю на обочине чужую машину, спасшую мне жизнь, иду по непривычно пустынному шоссе и минут через десять натыкаюсь на два трупа.

Молодая женщина в хиджабе, скорее всего, из мусульман-ортодоксов, прижимает к себе мертвого младенца. Живот женщины разворочен, судя по всему, очередью из крупнокалиберного пулемета. В желтой пыли мерцают ее перламутровые внутренности.

Вскоре трупы попадаются уже буквально на каждом шагу. В основном это старики, женщины и дети, притом все, судя по одежде, — ортодоксальные мусульмане. Большинство обезображено огнестрельными ранениями. Пули перебили конечности, раскололи черепа. Люди лежат в лужах крови, еще липкой, не засохшей.

Метров через пятьдесят огромный туристический автобус косо застыл на обочине, словно океанский лайнер, потерпевший крушение. Его борта буквально изрешечены пулями. Серые комья мозга на заднем бампере, густые потеки крови на асфальте. Водительская дверка приоткрыта. Из-за руля свешивается тело мужчины с огромной алой раной в боку.

Несомненно, автобус с пассажирами расстрелян совсем недавно. Но кто и ради чего совершил это дикое зверство?

Солнце постепенно лезет вверх. По спине катится пот, рубашка взмокает. Нагретый асфальт липнет к подошвам. Международный аэропорт уже совсем близко. В перспективе утреннего марева различимы радарные вышки и башенка командно-диспетчерского пункта.

Тут позади меня раздается истошное завывание, которое с каждым мгновением становится пронзительней и гуще. Асфальт, как мне кажется, буквально вибрирует и прогибается от этого звука. В кровь мгновенно выбрасывается адреналин. Я отбегаю в сторону, на пригорок, прячусь за скальным выступом и осторожно выглядываю наружу.

По пустынной трассе мчится кортеж. Впереди, хищно принюхиваясь к разгоряченному шоссе пулеметным стволом, идет бронемашина. Она покрыта желто-красными разводами под цвет пустыни. За ней следуют два джипа с проблесковыми маячками на крышах. Они-то и распространяют этот нечеловеческий рев. За джипами тянется огромный черный лимузин с затемненными окнами и государственным флажком на переднем крыле. Замыкают процессию две огромные фуры с эмблемами госбанка этой страны и еще один броневик. Башенка то и дело вращается вправо-влево. Пулеметчик явно готов расстрелять все живое, замеченное в пределах видимости.

Визжит сирена, ревут двигатели. Президентский кортеж в знойном мареве движется в направлении международного аэропорта и вскоре исчезает.

Я осторожно покидаю свое укрытие, и только тут до меня доходит очевидный факт. Не догадайся я вовремя скрыться, меня наверняка расстреляли бы точно так же, как тех несчастных в автобусе!

К условленному времени я, конечно же, не успеваю. Впрочем, меня не пускают даже на площадку перед терминалом. У турникета стоит камуфлированный боец с короткоствольным автоматом. Этот тип буквально пробивает меня своим настороженным взглядом. Он даже отказывается посмотреть мои служебные документы, а на все просьбы отвечает одной только фразой: «Не положено!»

Мой мобильный давно разрядился. Поэтому я не могу связаться ни с Йорданом, ни с кем-нибудь из наших.

Наконец президентский самолет вместе с холуями и материальными ценностями взмывает со взлетно-посадочной полосы. Следом поднимается в воздух еще один.

Парень в камуфляже коротко кивает. Мол, вот теперь можно, проходи.

Я мчусь в пассажирский терминал и тут же натыкаюсь на Йордана Христова. Лицо его, обычно спокойное и доброжелательное, теперь напряжено, как у человека, всходящего на эшафот.

— Артем, рад тебя видеть. — Христов берет меня под руку и увлекает в закуток за билетными кассами. — Самолета не будет. Его отобрала команда президента. Ты, наверное, видел, как он бежал в аэропорт. Не во что было посадить его челядь. Сбежали из страны как крысы с тонущего корабля, кажется, в Саудовскую Аравию.

Новость о конфискованном самолете меня даже не удивляет. Как говорится, не бывает так плохо, чтобы не было еще хуже. Главное, что я теперь опять вместе с коллегами.

— Но мы договорились с местными, которые вывезут нас в Эль-Башар. Этот оазис расположен в трехстах пятидесяти километрах отсюда, — обнадеживает меня собеседник. — Я узнавал, там пока все спокойно. Правда, по дороге может случиться всякое. В стране начинается гражданская война, где все против всех.

Я рассказываю Христову об автобусе, расстрелянном на шоссе.

— Война кланов, где пощады не будет никому, — резюмирует он, горестно поджав губы. — Боюсь, что это только начало.

5

Вот уже второй час наша автоколонна неторопливо катит по хамаде. Именно так местные жители называют Каменистую Сахару.

Наверное, в прошлой жизни Йордан был коммивояжером, а не врачом-офтальмологом. Он буквально за десять минут умудрился договориться с местными арабами не только об аренде туристического автобуса для нас и минивэна для медицинского оборудования, но и о вооруженной охране.

В миссии нас всех — четырнадцать человек, прибывших из такого же числа стран. Кроме нас с Христовым, все остальные — женщины. Так что охрана не повредит. Особенно после всего, что я насмотрелся тут за последние сутки.

Правда, мне не очень-то симпатичны наши охранники. Водитель, длинный как жердь мужчина с физиономией, иссушенной пустынными ветрами, с пулеметной лентой, картинно перекинутой через плечо, выглядит настоящим фундаменталистом и бандитом.

В переднем кресле, лицом к нам, восседает Лайд, тот самый араб, с которым и договорился Йордан, Он вроде бы за старшего среди соплеменников. Этот тип смотрится чуточку интеллигентней. На нем европейский костюм, белая рубашка, лаковые туфли. Если бы не автоматическая винтовка «М-16», небрежно лежащая у него на коленях, то Лайд вполне мог бы сойти за мелкого клерка из Хардуза.

Однако эти ребята вроде бы настроены вполне доброжелательно. Каждые два часа водитель останавливает автобус, чтобы мы немного размялись и проветрились, словно везет он не беженцев, а туристов. Лайд периодически предлагает всем питьевую воду. В автобусе ее много, несколько ящиков. Как знать, может, я после всего произошедшего просто стал хуже думать о людях?

А за пыльными окнами разворачивается унылый пейзаж: желто-серые пригорки, поросшие чахлыми кустиками, и красноватые горы в далекой перспективе. По обочинам шоссе изредка желтеют убогие поселки, состоящие из глинобитных домиков, совершенно безлюдные. За все время, проведенное в дороге, мы не видели ни единой машины, ни попутной, ни встречной.

— Если ничего не случится, то через два с половиной часа будем на месте, — говорит Йордан, сидящий рядом со мной, и поглаживает кейс со стационарным спутниковым телефоном.

Это теперь наш единственный способ сообщить о себе и позвать на помощь. Ведь с сегодняшнего утра мобильная связь в стране не работает.

— Артем, у меня есть очень хорошая новость, — неожиданно объявляет глава миссии. — Создана вакцина от нашей модификации Эболы.

— Да?.. Но как успели? А главное кто?

— Не хочу нагружать тебя подробностями. Буквально вчера я связался с нашим руководством. Оказывается, вирусологи давно предвидели, что Эбола будет мутировать именно таким образом, как у нас. Они не только смоделировали этот подтип вируса, но и нашли от него противоядие, вроде бы стопроцентное. Кстати, анализы покойного Саши Вишневского тоже очень пригодились.

Я нетерпеливо ерзаю на сиденье и спрашиваю:

— И что теперь будет?

— В срочном порядке создается международная экспедиция. В течение недели она будет тут. Дальше — тотальная вакцинация всего населения страны, от мала до велика. Это займет месяца полтора от силы. Предварительный прогноз выздоровления — до девяноста пяти процентов.

Я лихорадочно прикидываю, сколько врачей потребуется для такой вот тотальной вакцинации. Население этой страны составляет около десяти миллионов, из которых лишь два с половиной живет в городах, остальные же ютятся в нищих поселках, разбросанных по оазисам всей Каменистой Сахары.

— Но ведь для этого потребуется как минимум несколько сотен вакцинологов, которым придется работать по десять-двенадцать часов в сутки!

— Нам обещают серьезную международную помощь людьми, финансами, техникой. Главное — победить Эболу тут, чтобы она не распространялась дальше. На кону вопрос выживания не только населения Северной Африки. Но сперва надо будет встретить транспортный самолет. Слушай, Артем, а вот фамилия Карский тебе о чем- нибудь говорит? Академик Аркадий Федорович Карский…

Еще бы! Ученый европейского уровня, автор нескольких десятков вакцин, которые используются по всему миру. А главное — мой любимый учитель, человек, по большому счету, и сделавший из меня вирусолога!

— Аркадий Федорович считал и, надеюсь, до сих считает меня одним из своих лучших учеников, — отвечаю я не без скрытого удовольствия. — Он даже написал на мои научные разработки две рецензии, вполне положительные.

— Вот и прекрасно, — говорит Христов и продолжает безо всяких эмоций, откусывая предложения, словно клещи проволоку: — Академик Карский вместе с небольшим штатом сотрудников будет у нас уже через несколько дней. Экспедиция утверждена и сформирована, тем более что экспериментальное производство вакцины вроде бы налажено. Для начала решено отправить сюда пробную партию и работать с населением по конкретным районам. То есть создавать зоны, свободные от Эболы, которые дальше будут расширяться. Вот как раз с оазиса Эль-Башар и прилегающих территорий и начнем, тем более что там находится военный аэродром, пусть и заброшенный, но с вполне пригодной взлетно-посадочной полосой. Новую вакцину можно вводить даже больным на последней стадии. Многие из них выздоравливают.

— Неужели уже есть результаты клинических исследований?

— Не знаю. — Йордан Христов поджимает губы. — Мне так сообщили из нашего центра, и у меня нет оснований не верить этому.

Неожиданно ловлю себя на том, что моя физиономия расплывается в идиотской улыбке. Оно и понятно. За последние недели я уже отвык от того, что новости бывают не только плохими.

Я осторожно высказываю план дальнейших действий:

— Значит, в Эль-Башаре нам надо будет разворачивать палатки, организовывать пункты приема пациентов. Потребуется питание, полевые кухни и все, что положено иметь в таких случаях.

— Главное пока — встретить самолет.

— Но ведь в этой стране сейчас творится черт знает что. Я вообще не могу понять, как Эбола спровоцировала военный переворот.

Йордан морщится. У нас в миссии вообще не принято распространяться о политике. Беспристрастность, нейтральность — один из наших главных принципов. Однако в этой ситуации без развернутого объяснения не обойтись.

— Все очень просто, — говорит Христов. — Президент Мухаммед, свидетелями бегства которого мы были, делал ставку на средний класс из продвинутых городских арабов. Воровал, конечно, но не мешал делать это и другим. Кроме военных, которых терпеть не мог. Они, естественно, отвечали ему тем же. Мухаммеда не любили берберы, фундаменталисты и многие другие. Так что для переворота нужен был только повод. Эбола и стала им. Мол, президент не принимал никаких мер, а инфекцию якобы принес в страну специально, чтобы уничтожить неугодных.

Солнце незаметно опускается за красно-коричневый пик. На шоссе быстро ложится широкая фиолетовая тень. Трасса постепенно поднимается в горы.

Странно, но эта дорога до Эль-Башара мне совершенно не знакома. Когда мы С Вишневским ездили в оазис, там не было никаких гор.

Мы минуем перевал, наступают сумерки. Автобус останавливается посередине какого-то городка.

Лицо Лайда неожиданно становится совершенно непроницаемым. Всю недавнюю доброжелательность с него будто ветром сдувает. Он становится в проходе между сиденьями, недобро щурится и демонстративно направляет на нас оружие.

— Всем слушать предельно внимательно, дважды не повторяю, — на безукоризненном английском произносит Лайд. — Все вы теперь заложники и будете обменяны на негодяев, которые расстреляли автобус с нашими братьями и сестрами по дороге в аэропорт. Мы точно знаем, что это дело рук военных. Мы уже связались с Хар- дузом — пусть поторапливаются. Иначе нам придется вас расстрелять.

6

Ночь. Идут вторые сутки нашего невольного пребывания в каком-то дрянном городишке, затерянном в незнакомой мне части Каменистой Сахары. Кто же мог предвидеть, что наши охранники окажутся вероломными сволочами, уготовившими нам такую участь?!

Чертов Лайд, казавшийся сначала таким интеллигентным и доброжелательным, сбросил с себя маску, во всей красе показал свое истинное лицо. Это фундаменталист, ради достижения своей цели готовый идти на самые крайние меры.

Ни я, ни Йордан, ни тем более женщины из нашей миссии ничем не виноваты перед Лаидом и его дружками. Просто мы неудачно для себя оказались не в то время не в том месте. Если бы не мы, то Лайду пришлось бы искать других «счастливчиков». Тех, кто должен был стать разменной монетой в игре фундаменталистов, войне всех против всех.

Ведь наш недавний охранник, как и его товарищи по оружию, не признает никого из участников конфликта, разразившегося здесь. Для них одинаково неприемлем и президент Мухаммед, торопливо унесший свою драгоценную задницу из страны, и кучка военных, совершивших переворот. Сбежавшего правителя Лайд в разговорах чаще всего называет куском верблюжьего дерьма и почти каждый раз презрительно сплевывает, будто видит того перед собой. Временное военное правительство он именует не иначе как прислужниками шайтана.

Впрочем, нам от всего этого ничуть не легче. Можно смело утверждать, что мы попали из огня да в полымя. Люди, окружающие нас, являются третьей стороной конфликта.

Они вооружены и очень даже неплохо оснащены военной техникой. Когда нас везли сюда, я своими глазами видел не просто отдельных боевиков на постах, а целые скопления бронетехники. Боевые машины здесь повсюду. Не только на блокпосту при въезде в этот городок, но и на улицах. Вряд ли это показуха, устроенная специально для нас.

Городок наверняка полностью удерживается фундаменталистами. Он превращен ими в свою базу. Но какими бы благими целями они ни прикрывались, верить в их справедливость и, главное, гуманность не приходится.

Каждая минута, проведенная здесь, иногда кажется мне целым часом. Тревога обволакивает сознание. Ожидание самого худшего никуда не исчезает. Острой занозой сидит в голове мысль о том, что боевики нас пустят в расход.

Да, и Лайд и его подельники стараются вести себя корректно, во всяком случае пока. Некоторые даже позволяют себе улыбаться нам, пытаются проявить известную долю вежливости. Однако меня не проведешь. Я-то прекрасно вижу, что все это лишь спектакль, за кулисами которого места для вежливых улыбок нет. Я догадываюсь, что там, за сценой, лишь звериный оскал бескрайнего зла.

Я не знаю, что с нами будет, но уверен в том, что игра, затеянная боевиками, не сулит нам ровным счетом ничего хорошего. Не эти ребята, так другие, в руки которых мы попадем от Лайда, превратят нас в трупы без всякого вмешательства вируса Эбола. Даже не важно, что это будет — расстрел либо какой-нибудь изуверский дедовский способ казни, коих с древних времен хватало на Востоке.

Мне не хочется умирать. Я не желаю, чтобы погиб мой коллега и женщины из нашей миссии, пытаюсь преодолеть оцепенение, в котором то и дело оказывается мое сознание. Мне обязательно надо придумать, как избежать той злой участи, которую нам готовят фундаменталисты.

По прибытии в этот городок боевики упрятали нас за решетку. Я сразу для себя отметил, что здание, куда нас поместили, изначально не являлось тюрьмой. В этом большом глинобитном доме еще несколько дней назад кто-то жил своей обычной жизнью. Скорее всего, боевики их попросту изгнали отсюда и превратили здание в темницу. Судя по всему, окна зарешечены совсем недавно. Отдельные детали в комнате намекают на то, что мои предположения верны.

Нас с Йорданом держат в маленьком помещении. Женщин же упрятали в относительно просторную комнату по соседству.

В еще одной комнатушке фундаменталисты заперли нескольких иностранцев. Их так же, как и нас, захватили в качестве заложников. Это то ли шведы, то ли швейцарцы. Точно узнать мы не смогли. Едва мы попытались переговариваться через стену, как охранники дали нам понять, что делать этого не стоит.

Охрана, кстати, дежурит снаружи круглосуточно. В каком количестве они несут свою вахту, точно неизвестно. По обрывкам фраз, доносящимся оттуда, я могу предположить, что обычно нашу темницу сторожат двое боевиков. Правда, в момент, когда нас выводят на прогулку, число охранников возрастает минимум до десяти человек.

Прогулка, довольно сносная еда и питье — это то, что должно демонстрировать гуманность боевиков, удерживающих нас в плену. Кроме того, они даже разрешили Йордану взять с собой медицинский саквояж с лекарствами, так, на всякий случай.

Однако во время прогулки нам запрещают общаться между собой. Лишь по выражению лиц наших сотрудниц мы видим, что они в ужасе от происходящего. Лица многих из них успели опухнуть от слез. Но мы никак не можем утешить и уж тем более обнадежить женщин. Разве что взглядами.

Часть охранников в это время расхаживает между нами. Задавать им вопросы или обращаться с просьбами запрещено. Они заговаривают первыми, явно озвучивая слова, которым их научили командиры. Спрашивают, все ли нас устраивает, нет ли каких вопросов и пожеланий.

Мне постоянно хочется сорваться и заорать, что нас ничего здесь не устраивает. Мы находимся тут вопреки всем международным нормам, не по своей воле, хотим связаться с начальством. Однако нет никакого смысла устраивать такой выпад. Реакция охраны непредсказуема. Подвергать коллег дополнительной опасности мне не хочется. Поэтому я молчу, как и Христов. Мы понимающе переглядываемся и говорим, что нас все устраивает и вопросов нет.

Одна из женщин жалуется на насекомых в их комнате. Охранники обещают передать ее слова своему командиру. Затем нас уводят обратно в дом.

По пути мы в течение нескольких секунд видим наших товарищей по несчастью, которых охранники выводят из соседней комнаты. Но заговорить с ними нельзя. Массивный боевик громко напоминает об этом всем нам.

Я задумываюсь над тем, почему фундаменталисты вывели этих людей из комнаты именно сейчас, когда мы еще не вернулись к себе? Это наверняка один из способов психологического давления на нас. Скорее всего, никто из боевиков, включая Лайда, ничего не смыслит в психологии как науке. Однако на обыденном уровне они еще те ученые!

Один из иностранцев, несмотря на громогласное предупреждение охранника, не выдерживает и спрашивает у нас по-английски:

— Откуда вы, парни?

Реакция охраны следует сразу же. Близстоящий боевик в ту же секунду бьет заложника прикладом автомата под дых и заталкивает обратно в комнату. При этом он говорит, что нарушитель дисциплины лишается прогулки.

Нас спешно разводят по местам и запирают двери. По звукам, доносящимся из соседней комнатушки, я делаю неутешительный вывод. Иностранца, заговорившего с нами, долго и методично избивают, не давая при этом кричать. Вот они, хваленые гуманность и справедливость фундаменталистов.

В эти самые минуты мое желание совершить побег начинает обретать все более и более выразительные черты. При этом я прекрасно помню предупреждение Лайда. Да, за попытку бегства нас ждет смерть.

Мысль об этом не дает мне покоя. Она подкрепляется не только желанием оказаться на свободе и остаться в живых, но и необходимостью продолжить свою работу в этой стране. Ну да, той самой, где все только и твердят о Всевышнем, хотя Он, по всей видимости, решил до поры да времени покинуть этот край. Вспышка эпидемии лихорадки Эбола, переворот, гражданская война на три фронта!..

Невзирая на все ужасы последних дней, я уверен в правильности своих устремлений. Я стараюсь не потерять счет дней, помню, что через неделю в оазисе Эль-Башар должен приземлиться самолет с вакциной, персоналом и академиком Аркадием Карским.

Я говорю об этом своему коллеге. Йордан не меньше, чем я, впечатлен избиением заложника в соседней комнате. О побеге он даже не заикается, но на мои слова о заветном самолете реагирует с проблеском надежды в глазах.

— Да, Артем, — говорит болгарин, мечтательно глядя куда-то мимо меня. — Я не забыл о прибытии самолета в Эль-Башар. Не могу себе представить, как там все пройдет без предварительной подготовки. А ведь готовиться к встрече группы Карского следовало бы если не прямо сейчас, то в ближайшие дни. Нужно договориться с тамошней местной администрацией. Еще неизвестно, какая там обстановка и чью сторону в гражданской войне заняли местные власти.

— Полагаю, что в победе над эпидемией заинтересованы все стороны конфликта, — высказываюсь я и вижу, что коллега не вполне согласен со мной.

— Если бы это было так, то нас бы здесь сейчас не держали, — печально шепчет он и продолжает: — А в оазисе Эль-Башар, кроме всего прочего, нужно позаботиться о подготовке лагеря для проведения вакцинации. Да и взлетно-посадочную полосу осмотреть не мешало бы. Ты представляешь, сколько работы пришлось бы нам проделать, будь мы сейчас там?

— Представляю, — спокойно говорю я в ответ и тут же замечаю: — Но ведь нам не впервой сталкиваться с таким объемом работы. Так что…

Христов не дает мне договорить.

— Ты забываешь, что мы сейчас за решеткой и без ведома этих бородатых уродов не можем даже в уборную сходить, — с горечью произносит он, садясь на подобие топчана, устроенное возле стены.

Я подхожу к нему и пытаюсь повести наш разговор к вопросу о бегстве. Однако коллега даже и слышать меня не хочет. Хотя до этого мне казалось, что дух его не сломлен и Йордан все же согласится с моей мыслью о необходимости побега.

— Выбрось это из головы, — коротко бросает он.

Я вижу, что спорить с ним сейчас бессмысленно, но саму идею не оставляю, предполагаю, что в ближайшее время коллега может изменить свое мнение.

Мы не забываем о том, что фундаменталисты планируют обменять нас на тех военных из Хар- дуза, которые убили их «братьев и сестер» по дороге в аэропорт. Правда, нам неизвестно, насколько успешно проходят переговоры по этому поводу.

То, что они действительно ведутся, косвенно подтверждают реплики наших охранников, случайно долетающие до нас.

Этих слов крайне мало, чтобы представить целостную картину. Однако их вполне достаточно для того, чтобы понять главное — переговоры идут ни шатко ни валко, как это обычно и бывает на Востоке.

Для нас это означает лишь одно. Мы будем находиться здесь, сидеть взаперти до тех пор, пока в переговорах не наметится серьезный сдвиг. Любой, как положительный, так и отрицательный для наших похитителей.

Ожидание утомляет и изнуряет. Мне хочется верить, что нас не убьют при любом повороте переговоров.

— Мы слишком ценный товар, чтобы вот так запросто его уничтожить, — заявляет Христов по этому поводу.

На словах я соглашаюсь с ним, хотя подобной уверенности у меня нет.

Наши женщины выглядят совершенно деморализованными. Мы не можем им сказать ни одного обнадеживающего слова.

Другие наши соседи по темнице ведут себя тихо. Мы больше их не видим. На прогулку теперь они выходят только после нас, когда мы вновь оказываемся под замком. Если бы не факт их вывода на улицу и не кормежка, то можно было бы предположить, что заложников в соседней комнатушке больше нет. Настолько там тихо.

Йордан считает эту тишину последствием того инцидента, когда пленник попытался задать нам вопрос. Я же сильно сомневаюсь в этом, иногда прикладываю ухо к стене, разделяющей комнаты, и понимаю, что тишина относительна. Какие-то звуки оттуда все-таки доносятся. Весьма приглушенные, но все же.

Они усиливаются, пусть и незначительно, лишь тогда, когда наши охранники отходят к молитве. Сначала мне подумалось, что это просто случайное совпадение. Но я решил проверить, так ли это. Оказалось, что всякий раз, когда наши соглядатаи предавались молитве, звуки, доносящиеся из соседнего помещения, непременно усиливались.

Йордан скептически наблюдал за моими действиями, но не мешал мне. Он полагал, что я так вот компенсирую вынужденное безделье.

Где-то после полуночи мы просыпаемся от шума. Снаружи кто-то громко кричит по-арабски. До нас доносятся рев автомобильного двигателя и треск автоматных очередей. Спустя некоторое время охранники врываются в соседнюю комнату и на повышенных тонах что-то выспрашивают у заложников.

Двери нашей камеры тоже распахиваются. Боевики светят нам в лицо фонариками, затем обшаривают все помещение. Они не обнаруживают ничего подозрительного, уходят и захлопывают за собой дверь. Затем подобный досмотр происходит в комнате, где находятся наши коллеги-женщины.

Вскоре шум прекращается. Боевики покидают дом и дают нам возможность досмотреть наши тревожные сны.

Они поднимают нас с первыми лучами солнца и под дулами автоматов выгоняют на улицу. Туда, куда обычно выводили на прогулку. Но для моциона сейчас рановато. Не может быть сомнения в том, что все это как-то связано с недавними ночными событиями. Я уже догадываюсь, что именно произошло, но не могу ни с кем поделиться своими соображениями.

Нас выстраивают на площадке между тюрьмой и домом, где, вероятно, размещается нечто вроде караульного помещения. Боевиков вокруг больше, чем обычно. Пятнадцать, а то и все двадцать человек.

По центру площадки расхаживает высокий мужчина арабской внешности. Он явно чем-то недоволен и готов вот-вот выплеснуть свое отвратительное настроение на пленников.

Женщины замерли в тревожном ожидании. Йордан одновременно со мной заметил, что среди заложников из злосчастной соседней комнаты не хватает одного человека. Коллега едва заметно пожимает плечами. Я же лишний раз утверждаюсь в истинности своей догадки.

Проходит еще минута, и у караулки появляется пара боевиков. Они гонят перед собой избитого мужчину в разорванной и окровавленной одежде, тычут дулами автоматов ему в спину.

Долговязый тип тычет пальцем в приведенного мужчину и начинает громко объяснять ситуацию. Переводчик из числа боевиков едва справляется с тем, чтобы передать смысл сказанного на английском.

Я не понимаю, зачем он вообще здесь нужен, если все мы неплохо понимаем арабский язык. Видимо, командир боевиков хочет лишний раз подчеркнуть свою значимость. Впрочем, это мало касается сути происходящего.

Долговязый субъект говорит о том, что ночью один из пленников попытался совершить побег, но был остановлен охранниками. Каким способом заложник пробовал уйти, боевик не уточняет. Но при этом набрасывается на других пленников с претензией. Дескать, почему вы не рассказали охранникам о намерениях своего соотечественника? Пленники прячут головы в плечи и молчат, словно воды в рот набрали.

Начальник отдает команду своим подчиненным, и те отвешивают заложникам по несколько ударов плетью за недонесение. Нас не трогают, но настоятельно требуют обратить внимание на то, что будет с нами, учини мы что-либо подобное.

Когда экзекуция подходит к концу, командир кивает на неудавшегося беглеца и произносит лишь одно слово:

— Расстрелять!

Боевики тотчас же передергивают затворы автоматов. Мы замираем в ожидании худшего.

Женщины стараются не смотреть. Звучит приказ увести ослушавшегося пленника за угол и прикончить его там.

«Какая гуманность», — горько иронизирую я, провожая взглядом несчастного человека.

Ощущается всеобщая оторопь с долей недоверия. А вдруг все это блеф и никто не собирается расстреливать заложника? Но несколько коротких очередей отрезвляют пленников.

— Так будет с каждым! — заверяет нас долговязый тип и отдает команду вернуть всех в тюрьму.

Он уверен, что может так запугать нас. Но во мне еще больше усиливается желание бежать. Если раньше оно заканчивалось там же, где и начиналось, то сейчас я приступаю к детальной проработке плана побега. На это уходит остаток дня.

Йордан удивлен моему молчанию. Коллега думает, что я нахожусь под впечатлением от показательного наказания наших соседей. Мне стоит немалых усилий поведать ему то, к чему я пришел после долгих часов молчаливых размышлений.

Сначала он мне не верит, потом выражает сомнение в осуществимости того, что я задумал. Мне приходится приводить все новые и новые аргументы в пользу моего плана.

Христов внимательно выслушивает меня. Его лицо меняется, светлеет впервые за время пленения. Он понимает, что мой замысел не такой уж и безрассудный, каким показался ему сначала.

7

План мой рассчитан не на один день. Однако к его осуществлению мы приступаем немедленно, на следующую же ночь после экзекуции. Все пленники, кроме нас, спят.

Охранники находятся во дворе, рядом с входной дверью. Раз в час один из них обходит вокруг дома, а другой забредает внутрь. При малейшем подозрении он готов открыть любую комнату, где содержатся заложники.

За время пребывания здесь, особенно при выходах на прогулки, я сумел хоть как-то изучить планировку здания и узнать кое-что об окрестностях. Одна сторона нашей с Йорданом камеры выходит во двор, сразу за которым начинается Каменистая Сахара. В глинобитной стене масса трещин. Это и неудивительно, ведь дом, который боевики превратили в тюрьму, довольно старый. Трещины долго мозолили мне глаза. Но я наконец-то сообразил, что их можно использовать при подготовке побега.

Пару часов мы тратим на то, чтобы лишний раз убедиться в том, что интервалы между обходами, совершаемыми охранниками, составляют примерно час. Это мое наблюдение подтверждается, и мы сразу же беремся за дело.

За время дневной прогулки мы сумели незаметно насобирать в карманы и пронести с собой несколько кусочков дерева. Сейчас же я и Йордан занялись делом, на первый взгляд кажущимся весьма странным.

Мы берем эти щепки и заталкиваем их в трещины, хорошо заметные в глинобитной стене. Делаем так, чтобы деревяшки плотно прилегали друг к другу. Как только трещины оказываются забитыми древесиной, мы приступаем к следующему этапу работы. Йордан достает из саквояжа два шприца, один передает мне. Мы заполняем их водой и буквально вдавливаем ее в куски дерева, заложенные в трещины.

Для чего все это? Дело в том, что нам доступен только один способ тихого воздействия на стену, преграждающую нам путь к свободе. Он очень древний, но едва ли не самый совершенный. Ведь вода — это великая сила!

Речь идет не только о бурных речных потоках океанических цунами, способных в буквальном смысле смыть с лица земли целые поселения и даже города. Я говорю о воде как таковой. О ее силе знали еще древние люди и пользовались ею для своих нужд.

Ученые долго спорили, каким образом древние египтяне откалывали огромные блоки песчаника для строительства пирамид. По данным современной науки, эти мастера Древнего Египта с помощью бронзовых долот вырубали в песчанике щели, вставляли в них дерево и поливали его водой. Оно разбухало и расширялось, что способствовало появлению трещин в каменной породе.

Вот и мы с Йорданом пытаемся сейчас проделать то же, чтобы вода и дерево постепенно разрушили ненавистную нам тюремную стену. Уверенности в положительном результате у нас хоть отбавляй. Даже мой коллега позабыл про свой недавний скепсис.

До рассвета еще очень далеко, а мы уже успели обработать все трещины, которые определили заранее. Через десять минут охранники начнут свой обход.

Мы завешиваем обработанный участок стены одеждой, тушим очередную лучину, в свете которой заканчивали работу, и укладываемся каждый на свою лежанку. Христов удовлетворен нашей работой, однако считает, что на этом останавливаться нельзя.

— Артем, мы должны сегодня же продолжить начатое дело, — спокойно заявляет он, наверняка понимая, что я перечить не стану.

— Да, только обождем, пока закончится обход, — быстро соглашаюсь я.

В эти секунды слышится, как открывается входная дверь, и один из боевиков, караулящих нас, входит в дом. Одновременно мы слышим шаги его напарника, доносящиеся снаружи, и невольно замираем.

Я лежу на боку, повернувшись к стенке, и слышу, как наших соседей в третий раз за ночь шмонают по полной программе. Вскоре раскрывается и дверь в нашу комнату. Охранник шарит лучом фонарика по нашим лежанкам. Особое внимание он обращает на пол, выясняет, нет ли следов подкопа. При этом боевик подходит почти вплотную к той самой части стены, которую мы не так давно обработали водой.

Я невольно сжимаю кулаки, готовясь к разоблачению. Сердце бешено колотится и рвется из груди. Мне кажется, что охранник вот-вот услышит этот стук. Однако все обходится. Не обнаружив ничего особенного, тот что-то бурчит себе под нос и переходит в комнату, где содержатся женщины.

Минут через двадцать обход завершается, и у нас появляется возможность вновь приступить к нашему занятию. Мы с Христовым делимся впечатлениями от появления охранника. Оказывается, что оба волновались одинаково сильно. Однако, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского. Я-то его совсем не пью, но эта фраза мне нравится.

Я произношу ее вслух и приступаю к делу. Необработанных трещин на участке стены, выбранном нами, уже не осталось. Поэтому нашей теперешней задачей становится проделывание новых отверстий в глине. Для этого мы используем то, что имеем под рукой.

Мой коллега извлекает из своей обуви супинаторы. Я давно присмотрел шуруп, торчащий в одной из досок моей лежанки. Предполагал, что применю его в самом крайнем случае как холодное оружие. Многих я, конечно, не убил бы, но одному боевику в сонную артерию вогнал бы точно. Сейчас же я понимаю, что он пригодится мне в другом деле.

Старательно, не мешая друг другу, мы проделываем в стене новые отверстия, при этом не забываем прислушиваться к любым звукам. Ведь обход может произойти и внепланово. Но ничего подозрительного не происходит.

Мы продолжаем ковырять стены. Супинаторами и шурупом делать это не так-то и просто. Однако желание оказаться на свободе сильнее всего. Мы молча выполняем намеченную работу и понимаем друг друга без слов. Такая слаженность дает очень хороший результат. Я не могу сдержаться от улыбки.

За дверью слышится шум. Время для нового обхода еще не наступило. Однако охранник появляется раньше времени!

Мы тут же останавливаемся, вешаем одежду на обработанную стену, прячем наши импровизированные орудия труда, гасим лучину, разбегаемся по лежанкам и притворяемся спящими. Дверь отворяется. Охранник повторяет уже знакомую нам процедуру, однако не уходит, принюхивается. Я слышу, как он глубоко дышит.

«Черт побери! — думаю я. — Он же уловил запах дыма от лучины!»

Мои нервы напряжены. Шуруп спрятан под обшивку моей лежанки. Если что, я не успею его достать. Мне кажется, что охранник вот-вот закричит, приказывая нам подняться со своих мест. Но вместо этого он громко чихает, потом произносит то ли ругательство, то ли молитвенную формулу во здравие себе самому и тут же уходит.

Я облегченно вздыхаю. То же самое делает и мой коллега. Еще некоторое время мы остаемся на своих лежанках, не рискуем даже сдвинуться с места. Мы не слышим шума ни в одной, ни в другой соседних комнатах. Я предполагаю, что охранники все же почуяли неладное и попытаются взять нас с поличным.

— Ждем еще час, — шепчет мне Йордан, и мы делаем вынужденный перерыв до нового обхода.

Во время очередного появления охранник ведет себя вполне обычно. Он досматривает комнату без какого-то особого пристрастия и довольно быстро покидает нас.

Вскоре мы решаемся возобновить нашу работу. В отверстия, проделанные в глине, забиваются последние куски древесины. В нее щедро вводится вода. Пытаемся все сделать быстро, чтобы до рассвета успеть замаскировать следы нашей работы.

Для этого мы используем крошево штукатурки, замазываем трещины и отверстия смесью зубной пасты и мыла. На обработанный участок стены опять развешиваем одежду.

Утром появляется охранник новой смены. Он осматривает комнаты тщательнее, чем его товарищ, дежуривший ночью. Этот служака обращает пристальное внимание на решетки, проверяет, нет ли в них пропилов и крепко ли они держаться. Он вглядывается в пол, пытаясь обнаружить следы подкопа, требует, чтобы мы показали руки. Его интересует грязь под ногтями, свежие царапины и ссадины.

Ничего такого ни у меня, ни у Христова не обнаруживается. Мы пытаемся сохранить максимальное спокойствие, когда охранник нечаянно задевает плечом одежду, висящую на деревянном крючке. Если сейчас что-то сорвется и упадет, то наша карта будет бита. Боевик наверняка заметит, насколько ненатурально выглядит часть стены нашей камеры.

Он поворачивается к стене. Его рука тянется к халату моего коллеги, висящему на ней. Я лихорадочно раздумываю, что бы такое мне схватить и обрушить на голову охранника. Мы ведь на грани разоблачения! Однако боевик лишь проводит ладонью по халату, машинально поправляет его. После этого он разворачивается, дает понять, что претензий к нам нет, и напоминает о скорой кормежке.

Мы с Йорданом молча переглядываемся. Нам неизвестно, сколько придется ждать результата и находиться под постоянной угрозой разоблачения.

Так проходит пять суток. Мы уже и не понимаем, много это или мало. По ночам продолжаем насыщать древесину водой, а затем снова маскируем стену. Всякий раз мы рискуем быть пойманными охранниками за этим занятием.

Каждое утро мы переживаем очередной тщательный досмотр, жутко нервничаем и пытаемся любой ценой отвлечь внимание охранника от участка стены, обработанного нами. Иногда это выглядит весьма неуклюже. Однако тот факт, что нас до сих пор не вывели на чистую воду, сам по себе является немалым достижением.

Мы ждем, когда же эта чертова стена наконец- то рухнет. Однако, к нашему удивлению, никаких видимых признаков скорого разрушения все еще не наблюдается. Это нас удручает. Ведь бесконечно долго скрывать нашу затею невозможно. Когда-нибудь боевики обязательно все заметят. Да и до появления в оазисе Эль-Башар транспортного самолета с вакциной остается все меньше и меньше времени.

8

Шестой день близится к завершению. Стена по-прежнему стоит, хотя все это время мы продолжаем вкалывать воду в куски древесины.

Я несколько разочарован. Мой план оказался не таким действенным, как мне виделось изначально. Йордан пытается меня успокоить. Говорит, что загвоздка может крыться в породе дерева, не очень подходящей для нашего дела, либо же в самом характере постройки.

Меня одолевает уныние. Я теряю бдительность. Вслед за мной забывается и мой коллега. На пол упало немного крошева со стены. Мы не замечаем этого, хоть и должны были сто раз осмотреться до прихода охранника, разносящего ужин.

Поздно вечером он появляется с пайкой, положенной нам, всучивает в руки тарелки с неким подобием каши и кружки с чаем, дает одну большую пшеничную лепешку на двоих. Мы все это покорно принимаем. Из того, что нам здесь дают, самой вкусной едой оказывается именно лепешка. Однако выбирать не приходится. Чтобы не обессилеть от голода, мы не привередничаем и едим все, что получаем.

Вот и сейчас мы готовы приняться за ужин. Охранник даже пытается изобразить улыбку и чуть ли не пожелать нам приятного аппетита. Он собирается выйти из комнаты, чтобы раздать ужин женщинам из миссии. Ничто не предвещает беды.

Я ломаю лепешку пополам и передаю один кусок Йордану. Тот с благодарностью берет его у меня. Я начинаю есть кашу и в этот самый момент замечаю, что охранник почему-то не уходит. Он стоит как вкопанный на одном месте и смотрит куда-то вниз.

Я перевожу свой взгляд в ту же самую точку и тут же вздрагиваю. На полу возле стены, на которой висят наши вещи, лежит глиняное крошево. Я еле сдерживаю себя, чтобы не схватиться за голову. Надо же было так долго и упорно готовиться к побегу, успешно пережить столько обходов и досмотров, чтобы теперь вот так глупо попасться! У меня не укладывается в голове, как мы ухитрились так вот опростоволоситься. Я готов плеснуть чаем в лицо охраннику, огреть его кружкой и тарелкой.

Однако он упреждает мои мысли, вскидывает автомат и кричит:

— Не двигаться, а то начну стрелять!

Только сейчас весь драматизм ситуации доходит до Христова. Он, как и я, вынужден подчиниться вооруженному головорезу. Под дулом автомата мы оставляем посуду и становимся, держа руки за головами, возле моей лежанки.

Глазастый охранник тем временем срывает со стены наши вещи. Его взору моментально предстает странная картина. Большой участок стены покрыт трещинами и дырками, из которых торчат куски разбухшего, влажного дерева. Он реально не понимает, что это такое и для чего предназначено, но твердо знает одно — такого здесь быть не должно. А коли так, то сделать это могли только пленники, то есть мы.

Охранник передергивает затвор и с яростью выталкивает нас из комнаты. Он даже не спрашивает у нас, что это такое, что-то возбужденно и зло кричит. Я улавливаю лишь общий смысл его фраз. Боевик обещает нас шлепнуть после разговора с Лаидом. Именно к нему он нас и ведет.

Я пытаюсь найти способ нейтрализовать его, но не нахожу. В слишком невыгодном положении мы оказались. Любое неверное движение, и этот гамадрил нажмет на курок. Остается надеяться на удачное стечение обстоятельств при встрече с Лаидом. Под таковым я понимаю какой-нибудь тяжелый или острый предмет, который мог бы попасться мне под руку в караульном помещении.

Умирать, так с музыкой. В то, что нам сохранят жизнь, я не верю. Поставят к стене, как того бедолагу. Но я очень постараюсь перед смертью хорошенько потрепать нервы этим сволочам. Если повезет, заберу кого-нибудь с собой на тот свет. Возможно, даже самого Лайда.

— Вперед! К караулке! И не оглядываться! — Голос охранника, разоблачившего нас, вновь стал внятным. — Бежать вздумали?! Ничего у вас не получится! Подохнете, как шакалы! Лайд вас не простит!

Стандартный набор фраз, который мы наверняка услышали бы от любого другого боевика, не будь он уполномочен уложить нас на месте без уведомления командира. На выходе я начинаю медлить, за что моментально получаю ощутимый толчок в спину стволом автомата.

— Не мешкать! Вперед, я сказал! — кричит охранник.

Мы с Йорданом делаем несколько шагов вперед. У караулки уже слышны голоса. Кто-то из подельников нашего провожатого пытается узнать, что здесь стряслось. Конвоир набирает в легкие воздуха и что-то кричит в ответ.

Но тут вдруг ситуация меняется самым кардинальным образом. Голос конвоира заглушается несколькими мощными взрывами, которые прогремели с тыльной стороны тюрьмы. Обломки кирпича, куски штукатурки и прочий строительный мусор разлетаются в разные стороны.

Не сговариваясь, Христов и я приседаем на месте и прикрываем головы руками. Град обрушивается на нас. Нам везет, мы находимся в стороне от эпицентров взрывов и не внутри темницы.

Я бросаю взгляд в сторону охранника, который только что находился позади нас. Теперь он лежит под грудой обвалившихся кирпичей, молчит и вообще не подает признаков жизни.


Мы все еще не понимаем, что происходит. Не меньше нашего озадачены и боевики. Со стороны двора доносится беспорядочная стрельба.

Мы осознаем, что оставаться на месте нельзя, решаем рискнуть и возвращаемся внутрь тюремного здания. Тем более что там раздаются панические крики женщин. Я надеюсь, что мы сумеем помочь выбраться из заточения.

По пути я прихватываю автомат придавленного боевика. Надеюсь, что оружие от завала не пострадало. Впрочем, сейчас автомат мне нужен в первую очередь для того, чтобы сбить замки с дверей комнат, где находятся наши коллеги и другие пленники. Я незамедлительно так и делаю.

Наши женщины и другие освобожденные пленники в растерянности. Мы ничего не можем им объяснить, так как сами толком не знаем, что происходит.

Христов заглядывает в нашу камеру. От вибрации и близкого взрыва глинобитная стена наконец-то рассыпалась. Через образовавшийся проем видны небо, пологие горы и небольшая площадь.

В ночном небе барражируют несколько боевых вертолетов. Их нельзя не заметить. Я вижу, как винтокрылые машины делают круг, чтобы зайти в очередную атаку.

— Это наверняка военные, совершившие переворот, — говорит Христов.

— Теперь понятно, почему так затянулись переговоры по нам, — добавляю я. — Путчисты выясняли местоположение вражеской базы и вот теперь занимаются ее ликвидацией.

— Как бы они и нас заодно не ликвидировали.

— На самом деле лучшего момента для бегства придумать невозможно, — заявляю я и первым скатываюсь на площадку.

Моему примеру следует Йордан. Он хочет позвать за собой других, однако не успевает этого сделать. Вертолеты производят еще несколько ракетных ударов по базе. Тюрьма складывается, словно карточный домик. Ее стены обрушиваются и погребают под собой всех тех людей, которые только что были освобождены нами.

Мы едва успеваем отбежать по площадке вдоль склона. Вверху пылает огонь. Слышны крики на арабском языке. Фундаменталисты мечутся, пытаясь спастись от ударов, наносимых вертолетами временного военного правительства. Никому из них нет дела до нас и нашей судьбы. Возможно, боевики даже посчитали, что мы погибли в результате одной из воздушных атак. В любом случае никто не пытается нас найти.

Мы с горечью осознаем тот факт, что сотрудницам нашей миссии так и не удалось бежать.

— Они все погибли? — спрашивает Христов.

— Скорее всего, — отвечаю я.

— Черт! Мы должны были их спасти.

— Мы их спасали, но не могли предугадать, что новый ракетный удар будет произведен так быстро.

— Слабое утешение, Артем.

— Послушай, Йордан, сейчас не время и не место для того, чтобы посыпать голову пеплом. Думаешь, у меня сердце кровью не обливается? Еще как! Но при этом я понимаю, что нахожусь сейчас на войне, где жертвы неизбежны. Мы не должны раскисать. Нам нужно сделать то, ради чего мы, собственно, и затевали побег. Несмотря на войну, на потери, у нас с тобой остается очень важная задача.

Коллега соглашается со мной.

Боевики все еще пытаются оказать сопротивление, стреляют по вертолетам из автоматов, но желаемых результатов не достигают. При очередном заходе винтокрылых машин все они прячутся, куда только могут.

Мы в которой раз решаем рискнуть. Я успеваю приметить микроавтобус, стоящий чуть в стороне от караулки. Странно, что военные еще не уничтожили его с воздуха.

Пока среди фундаменталистов царит паника, мы с Йорданом стороной подбегаем к транспортному средству, оставленному без присмотра, и возле него обнаруживаем пару трупов. Оказывается, боевики все-таки пытались воспользоваться им и удрать отсюда, однако не успели. Их расстреляли то ли свои, то ли пулеметчики с вертолетов. Главное, что у одного из них в руке осталась связка ключей. То, что надо!

Мы усаживаемся в микроавтобус. Опасности со стороны вертолетов пока нет. Но ситуация может поменяться в считаные секунды. Я оглядываюсь по сторонам и открываю для себя тот факт, что рядом с караулкой находится еще одно здание.

«Так вот где пребывает Лайд и вся его чертова братия!» — осеняет меня.

Я вижу открытую дверь и широкое окно с сорванной москитной сеткой. В комнате горит тусклый желтый свет. Остроты моего зрения хватает на то, чтобы увидеть стол, на котором лежит что- то очень знакомое.

Да это ведь тот самый кейс со спутниковым телефоном! Я едва не вскрикиваю, хватаю трофейный автомат, оставляю в машине обескураженного коллегу и бегу к зданию. При этом прекрасно слышу, что вертолеты возвращаются, а боевики встречают их автоматным огнем. Я ускоряюсь, выпускаю несколько очередей в дверной проем — все равно в общем шуме на это никто не обратит внимания — и лишь после этого влетаю в помещение и быстро осматриваюсь.

Лайда в комнате нет. На полу и на столе пятна крови. Кто-то был ранен. Может, сам Лайд или его помощник. Впрочем, мне сейчас до этого нет никакого дела.

Я хватаю кейс, выбегаю из здания и изо всех сил мчусь к микроавтобусу. Мое движение засекает кто-то из боевиков. Я слышу ругательства, явно адресованные мне, отвечаю на них вскидыванием автомата и нажатием на курок.

Слава богу, Йордан все это время не зевал, успел завести машину. Мне остается только вскочить в приоткрытую дверь, и микроавтобус тут же резко трогается с места.

Позади нас слышатся крики. По нам стреляют. Мы невольно втягиваем головы в плечи и нагибаемся, будто это действительно может спасти нас от пули.

Шум позади усиливается. С вернувшихся вертолетов открыт плотный пулеметный огонь. Это лишний раз подтверждает, что военные решили провести здесь не акцию устрашения, а уничтожить гнездо боевиков подчистую.

Христов гонит машину в направлении Сахары. Я смотрю в зеркало заднего вида. В нем отражается пламя большого пожара, полностью охватившего базу боевиков. Мне хочется думать, что никому из них не удалось покинуть ее пределы. Но я понимаю, что чудес на свете не бывает.

Фундаменталистов в городке много. Не все во время налета находились на базе, например, патрули пребывали на блокпостах. Мы не можем знать, что стало с этими людьми, были ли нанесены удары и по ним. В общем, вероятность того, что многие из фундаменталистов уцелели, весьма велика. И пусть это всего лишь наши предположения, но забывать о вполне реальной опасности все-таки не стоит.

9

Шесть часов в пути. Практически без остановок. Начинает светать. Медленно поднимается солнце.

Это днем здесь будет невыносимо горячо. Ночью же и ранним утром в Сахаре довольно холодно. За время нашей поездки мы успеваем изрядно продрогнуть. Зуб на зуб не попадает. А обогреватель в микроавтобусе, как назло, не работает. Мы согреваем себя только мыслями о том, что сумеем выполнить свою задачу до конца.

Пейзажи снаружи совершенно однотипные — равнины, пригорки, камни. Ожидать чего-то сверх того почти не приходится.

Мы уже знаем, что ничего особенного, за исключением пещерного города, нас по дороге не ждет. Впрочем, для Каменистой Сахары это не в диковинку. Многие такие города возникли здесь еще во времена берберского царя Югурты, воевавшего с Римом.

Ночью, когда стало ясно, что погони за нами нет, мы решили осмотреть микроавтобус. Эта идея оказалась очень удачной. Нам удалось обнаружить в нем несколько канистр с топливом и, что немаловажно, исправный навигатор. Так одним разом отпали сразу две важные проблемы. Теперь нам не нужно было искать, где бы заправиться. Дорога переставала быть сплошным темным пятном.

Около часа ночи мы, ориентируясь по навигатору, выскочили на нужное нам шоссе и покатили в направлении Эль-Башара. По всем прикидкам выходило, что оказаться там мы должны были утром. Мы сменяли друг друга за рулем, боясь даже подумать, что по дороге с нами может что- то случиться.

И вот наступает раннее утро. Мы, как уж можем, боремся с ознобом.

За окнами древний пещерный город. Скала с множеством отверстий — окон, дверей, ходов, отдаленно напоминающих пчелиные соты. Это зрелище невольно приковывает наше внимание.

— Интересно, а в этом пещерном городе кто- нибудь живет? — спрашивает у меня коллега.

— Не знаю, — признаюсь я. — Жалко, что боевики не оставили в машине никакой оптики. А то можно было бы рассмотреть эти соты повнимательнее.

Я еще раз бросаю взгляд на этот памятник древних времен в надежде заметить хоть какие- то признаки жизни. Но все тщетно. Ничего такого, что могло бы свидетельствовать об обитаемости пещерного города, не замечается. Мы едем дальше.

Я сверяюсь по навигатору и говорю коллеге:

— Добро пожаловать в Эль-Башар! До оазиса осталось всего пять километров.

— Если поднажать, то в считаные минуты будем там. Надеюсь, мы все-таки успеем встретить самолет с группой Карского и вакциной.

— Хочется надеяться… — начинаю говорить я, но тут же замираю, так как замечаю в ясном утреннем небе самолет, заходящий на посадку.

— Это наверняка они, — говорит Христов, прибавляя скорости. — Все сходится. Как раз там, судя по навигатору, расположен небольшой аэродром. Да и по времени совпадает. Эх, встретить уже не получится. Но быть там одними из первых мы все-таки сумеем.

Йордан старается не отвлекаться и смотрит на дорогу. Я же провожаю самолет взглядом. Он идет на высоте нескольких сотен метров над грядой пологих гор и вскоре скрывается за нею.

— Погоди, — говорю я, внезапно осознав одно существенное обстоятельство.

— Что-то не так? — Напарник моментально улавливает перемену моего настроения.

— Кажется, самолет пролетел мимо аэродрома, — объясняю я.

— То есть как это мимо? — недоумевает Христов.

— Я смотрел на него, пока он был виден, и понял, что курс не тот.

— Но он же снижался. Значит, заходил на посадку. Логично?

— Логично. Однако реально у него было другое направление. Мне трудно сказать точно, но на глазок выходит, что самолет отклонился от курса градусов на шестьдесят-семьдесят. А это значит, что он продолжил лететь над шоссе, идущим там. Карта подтверждает такое предположение, — говорю я и тычу в план местности.

— Черт. Видимо, что-то не так там, — соглашается коллега и спрашивает в растерянности: — Что мы будем делать?

— Нам нужно в любом случае ехать к самолету, — твердо заявляю я. — Что бы там ни случилось, мы должны быть рядом с ним.

Йордан полностью со мной согласен. Он давит на газ. Машина увеличивает скорость. Расстояние до Эль-Башара быстро сокращается. Я посматриваю на данные навигатора. Хочу заранее определить, где нам нужно будет свернуть, чтобы попасть к аэродрому.

В километре от нас над пустыней появляется вертолет. Я не уверен на все сто, но мне кажется, что это одна из тех боевых машин, которые ночью проутюжили базу фундаменталистов Лайда. Спрашиваю мнение коллеги. Он даже и не сомневается в том, кому принадлежит вертолет. Его заботит другое — куда эта винтокрылая машина направляется?

Несколько секунд наблюдения позволяют нам сделать вывод, что вертушка держит курс в сторону места вероятного падения самолета. Мы не спорим, понимаем друг друга без слов, как это было в плену у боевиков. Я еще раз сверяюсь с навигатором и киваю Христову. Тот сворачивает на смежную дорогу, то самое шоссе, над которым недавно пролетел самолет. Наш микроавтобус мчится вдоль оазиса в сторону летного поля. Христов старается выдавить из двигателя максимальную скорость.

Это не остается без внимания пилотов вертолета, несмотря на изрядную дистанцию, разделяющую нас. Они довольно резко меняют направление полета, разворачивается и берут курс на нас. Мы особо не удивляемся, так как риск изначально был очевидным. Микроавтобус продолжает нестись по той же дороге.

По нам ударяют пулеметы. Я хватаюсь за автомат. Йордан говорит, что это вряд ли поможет, просит меня держаться покрепче и вдавливает педаль газа до предела. Резервов для увеличения скорости почти не остается.

«Птичка», продолжая плеваться свинцом, пролетает над дорогой. Нам удается проскочить, избежать попадания пуль. Теперь преследователям необходимо развернуться. У нас есть небольшой запас времени на то, чтобы попытаться оторваться от них.

В том, что они снова вернутся и продолжат охоту, у нас не возникает никаких сомнений. Нам приходится радоваться тому факту, что на борту вертолета нет ракет. В противном случае наша машина, скорее всего, была бы уже подбита.

Йордан продолжает творить чудеса, но нам становится очевидно, что в противоборстве с боевым вертолетом у нас очень мало шансов. По крайней мере до тех самых пор, пока мы будем находиться на открытой местности.

Однако наше положение не представляется мне совершенно безысходным. Если бы вертолет стал преследовать нас час назад, то вариантов спасения практически не нашлось бы. В пустыне мы вряд ли сумели бы оторваться от него и скрыться. Но сейчас мы находимся на краю оазиса.

Я уже успел с помощью навигатора выяснить, что впереди, в нескольких километрах от аэродрома, находится пальмовая роща. Главная интрига ближайшего времени состоит в том, успеем ли мы добраться до нее прежде, чем военные превратят наш микроавтобус в дуршлаг, а нас самих нашпигуют пулями.

— Возвращается, — говорю я, видя приближающийся вертолет. — Какого черта они вообще к нам привязались? Разве здесь запрещено ездить на машинах?

— Я не удивлюсь, если путчисты издали подобный закон, — отзывается Христов, поглядывая в зеркало заднего вида. — Но, скорее всего, дело обстоит куда проще. Видимо, нас с тобою приняли за недобитых фундаменталистов, бежавших с базы Лайда. Вот и вся загадка.

Не предупреждая, он резко берет вправо. Я едва успеваю схватиться за сиденье.

В это самое время с приближающегося вертолета возобновляется пулеметный обстрел. Он идет предельно низко. Мы отчетливо слышим не только рев его моторов и шум стреляющего пулемета, но и скрежет нескольких пуль об обшивку микроавтобуса.

Мой коллега продолжает маневрировать. Он постоянно петляет из стороны в сторону, чтобы не позволить пулеметчику хорошо прицелиться. Мне снова неймется, рука сама тянется к автомату. Но Христов убеждает меня отказаться от этих намерений.

— Тебе стоило бы избавиться от него еще ночью, — говорит он. — Так мы с тобой врачи, представители нейтральной гуманитарной организации. А с оружием любая сторона конфликта посчитает нас чьими-то наемниками и уничтожит.

— Можно подумать, были бы мы без оружия, они бы нас по голове гладить стали, — скептически реагирую я на это, но автомат убираю.

Вертолет тем временем проносится над микроавтобусом и оказывается впереди нас. Йордан не спешит сбрасывать скорость и мчится следом за «птичкой». Я догадываюсь, почему он поступает именно так. Коллега хочет подгадать, чтобы при очередном развороте вертолета мы находились максимально близко к нему. Так нам удастся разминуться с ним в считаные секунды, а ему придется пойти на еще один круг. Мы выгадаем время. До рощи ведь рукой подать.

— Ты гений, — кричу я коллеге.

Он хладнокровно ведет машину, стараясь нагнать вертолет, летящий над дорогой.

Когда мне начинает казаться, что затея Христова вот-вот сработает, внезапно происходит непредвиденное. Вопреки всем нашим ожиданиям вертушка разворачивается буквально в одной точке. Получается, что микроавтобус мчится прямо под пулеметные стволы.

— Сворачивай на обочину! — кричу я в ожидании новой порции пулеметного огня.

Христов успевает увести микроавтобус в сторону. Пули разбивают боковое стекло. Одна из них проходит в нескольких сантиметрах от меня, но не задевает. Это не может не радовать. Уж сколько раз за последнее время смерть ходила за мной буквально по пятам. А я все еще живой и умирать не собираюсь!

Христов резко давит на тормоза и вписывается головой в лобовое стекло. Вид у него такой, что мне сразу становится ясным весьма неприятный факт — он не может находиться за рулем. Я ухитряюсь быстро занять его место и беру управление машиной на себя.

«Птичка» пролетает над дорогой, оставляя нас позади. Я выруливаю с обочины. Мне приходится маневрировать. Проходит с десяток секунд. За это недолгое время я успеваю вернуть микроавтобус на трассу и тут же набрать скорость.

Пальмовая роща уже как на ладони. Если поднажать, то мы окажемся там раньше, чем вертолет успеет нагнать микроавтобус. Пилоты наверняка это понимают. Они не мешкают и быстро разворачиваются.

Я прибавляю скорость, знаю, что сейчас возобновится стрельба, начинаю петлять, но стараюсь при этом не копировать маневров моего коллеги. С вертолета ударяет лишь один пулемет. Я предполагаю, что у второго могли закончиться патроны, однако слишком серьезно свое соображение не воспринимаю. Ведь стрельба из одного пулемета может быть всего лишь хитростью со стороны противника.

Я пытаюсь проверить это, имитирую резкий уход к правой стороне дороги, как раз под ствол молчащего пулемета. Когда микроавтобус оказывается на середине трассы, стрельба возобновляется из двух пулеметов одновременно. Пули разбивают задние стекла, добавляют несколько новых отверстий в дверях и обшивке.

Я тут же довожу скорость до максимума, резко вырываюсь вперед и опять начинаю маневрировать. Иного способа избежать расстрела в упор у нас попросту нет. Я уверен, что преследователи просто так не оставят нас в покое, нарочно петляю, делаю это как можно быстрее.

Вверх вздымается целое облако дорожной пыли. Это не самая надежная преграда, которая могла бы возникнуть на пути боевого вертолета. Однако я пытаюсь воспользоваться ею по полной программе, понимая, что видимость из кабины пилота изрядно ухудшилась.

Пулеметчик замолкает. Я догадываюсь, что это дело временное. Скорее всего, он экономит патроны, которые явно не бесконечны. Я выруливаю на смежную дорогу, ведущую прямо к роще. Сердце мое сжимается от нетерпения.

Я не сдерживаюсь и вслух подгоняю микроавтобус:

— Ну, давай же, милый, гони! Остается совсем немножко.

Йордан сидит на полу и молчит, никак не комментирует происходящее. Мне это не нравится, тут же возникают тревожные предчувствия. Я поворачиваю голову к нему, а пулеметчик опять открывает огонь.

Я жму на газ и вдруг понимаю, что топливо в баке на исходе. Пулеметы бьют без передышки.

Мне приходится радоваться хотя бы тому, что канистры с запасом топлива спрятаны в специальном бронированном ящике. Боевики в свое время позаботились.

Вертолет не отстает. У меня складывается такое впечатление, что вот-вот он придавит микроавтобус всей своей тушей. Происходящее становится для меня чем-то нереальным. Пули свистят и стучат. Топливо в баке неумолимо исчезает. Коллега по-прежнему молчит, а я даже не могу взглянуть на него, дабы убедиться, что с ним все в порядке.

Я нервничаю и ору во все горло, будто это может мне чем-то помочь. Под непрекращающимся огнем с вертушки наш микроавтобус на последнем глотке топлива успевает въехать в густую пальмовую рощу.

10

Эль-Башар переполнен беженцами. Их тут уже несколько тысяч. Но прибывают все новые и новые люди. Это при том, что сам городок совсем небольшой. В нем всего-то две с половиной тысячи жителей. Если дело и далее будет идти такими же темпами, то в один прекрасный момент беженцев здесь окажется больше, чем местных.

Причины, по которым люди бегут именно сюда, вполне очевидны. Следует учитывать, что Эль-Башар находится вдали от зоны активных военных действий, и ситуация здесь отличается относительным спокойствием. Да, инцидент с тем, как нас преследовал военный геликоптер, скорее свидетельствует об обратном. Однако на фоне того, что творится в Хардузе и других боевых точках разгорающейся гражданской войны, оазис воистину выглядит островком мира и спокойствия.

Кроме того, здесь имеются артезианские скважины и хранилища с уже добытой водой. Большинство населенных пунктов в радиусе нескольких сотен километров такими запасами похвастаться не может.

Есть здесь и финиковые рощи. Не знаю, привлекают ли они внимание беженцев, но нас с Йорданом одна такая роща смогла спасти. Там я, кстати, избавился от автомата.

В остальном же это типичный оазис Каменистой Сахары — мечеть, пара базаров, корабли пустыни, то бишь верблюды, какие-то развалины, оставшиеся то ли от финикийцев, то ли от древних римлян. Судя по всему, в мирное время сюда постоянно привозили туристов на экскурсии. Правда, фешенебельного отеля здесь нет, а то, что в этих местах принято называть гостиницей, производит весьма удручающее впечатление.

Впрочем, для беженцев, стекающихся сюда, вопрос о гостиницах малоактуален. Люди готовы жить хоть под открытым небом, лишь бы находиться подальше от очагов военного конфликта. Кто-то на машинах и автобусах, а кто-то на верблюдах или даже на своих двоих. Так сильно народ напуган переворотом в Хардузе.

Однако нельзя считать военный переворот единственной силой, заставившей людей сняться со своих мест и бежать в Эль-Башар. В шуме-гаме, порождаемом многочисленными беженцами, при желании можно уловить слова о надвигающейся заразе.

Если послушать их дальше, то становится понятным, что заразой они называют не гражданскую войну со всеми ее прелестями, а лихорадку Эбола. Слухи об ужасах, творящихся в некоторых городах страны, расползаются среди них очень быстро. Я сразу это беру на заметку, чтобы позже сравнить со сведениями, добытыми из средств массовой информации.

Мне интересно, не говорят ли чего люди о самолете, пролетевшем рядом с оазисом. Я скоро убеждаюсь в том, что если они об этом и упоминают, то очень редко, и не придают данному событию должного значения. Только в нескольких случаях слышатся предположения, что самолет рухнул где-то далеко в стороне от здешнего аэродрома. При этом люди отмечают, что сам аэродром практически не функционирует.

Я задаюсь простым вопросом: неужели никому из здешнего народа не интересна судьба самолета? Если уж не для спасения экипажа и пассажиров, то хотя бы ради своей собственной наживы.

Я говорю об этом Йордану, уже более-менее оклемавшемуся от гоночных перипетий. Тот пожимает плечами.

Мы опять прислушиваемся к людской молве. Выясняется, что большинство здешнего народа не поддерживает ни военных, ни фундаменталистов. За пределы оазиса люди выходить опасаются. Эль-Башар пока еще остается нейтральной территорией. Но надолго ли?

Мне и моему коллеге везет. Хоть и с трудом, но мы все-таки ушли от вертолета, а потом довольно быстро нашли место, где можно остановиться, прийти в себя и восстановить силы. Это домик местного врача, британки Джулии Раст. Корпоративная солидарность в действии. К тому же выясняется, что у нее и Христова есть общие знакомые. Она любезно разрешает нам остаться в доме, а сама отправляется в больницу.

Мы приводим себя в порядок после всего пережитого. Обедаем.

После этого я сразу же включаю телевизор. Не меньше, чем еды и питья, мне не хватает информации. Все сведения о недавних событиях в этой стране я получил из личного опыта, сторонних домыслов и слухов. У меня до сих пор нет цельной картины происходящего. Поэтому мое желание «промониторить» основные мировые новостные каналы не выглядит чем-то фантастическим.

— Мне трудно передать то ощущение, которое у меня было, когда ты ударился головой, потом сидел на полу машины и молчал, — говорю я Христову, переключая каналы.

— Хватит об этом, — с неохотой реагирует он. — Я же тебе сказал, что отключился не от удара, а от недосыпа и нервов, измотанных этой гонкой.

— А я-то думал, что ты…

— Береженого бог бережет. Кажется, так у вас в России говорят?

— Да, — подтверждаю я, останавливаясь на одном из каналов, где как раз ведется репортаж из Хардуза и соседних с ним регионов.

На экране сменяются кадры, которые без преувеличения можно назвать апокалипсическими. Волосы встают дыбом от того, что приходится слышать от диктора. События, освещаемые им, просто ужасны.

Счет умерших по всей стране уже идет на тысячи. На экране появляется предупреждение, что особо впечатлительным людям ряд следующих сцен смотреть не рекомендуется. Далее в режиме слайд-шоу демонстрируются фотографии, на которых запечатлены жертвы эпидемии. Трупы и люди, пока еще живые, валяются прямо на улицах города.

Затем следует короткий ролик, снятый неустановленным автором на мобильный телефон. Изображение расплывчатое, но суть понятна и при таком качестве. По опустевшей улице, еле волоча ноги, бредет человек, укутанный в какое-то тряпье. Впереди появляются несколько мужчин в военной форме, защитных масках и при оружии. Без какого-либо предупреждения они открывают огонь по бедолаге. Тот сразу же валится с ног.

«По нашим сведениям, с людьми, больными лихорадкой Эбола, таким вот образом поступают бойцы, верные временному военному правительству, заявившему о себе после недавнего государственного переворота, — комментирует диктор. — Пресс-служба правительства отрицает причастность верных ему сил к подобным действиям, называет их провокационными, возлагает ответственность на группировки фундаменталистов. Кстати, эксперты сомневаются в подлинности многих материалов, которые якобы поступают из Хардуза и других городов страны. Между тем получить какие-либо новые сведения оттуда становится почти невозможным. Военное правительство взяло курс на изоляцию страны. К настоящему времени оттуда выдворено большинство журналистов иностранных информационных агентств. Кроме этого, врачи из организации Красного Креста и Полумесяца, действовавшие там до недавнего времени, обвинены в подрывной деятельности и депортированы. В частности, представитель службы безопасности временного военного правительства заявил, что иностранные врачи занимались преднамеренным искажением фактов, сознательно преувеличивали опасность эпидемии лихорадки Эбола».

— Ты слышишь, Йордан, — не сдерживаюсь я от возмущения. — Оказывается, нас с тобой уже депортировали за то, что мы придумали сказочку про Эболу.

— Да уж. Военные оказались не такими глупыми, как можно было себе представить, — спокойно замечает мой коллега. — В данном случае самоизоляция — самое выгодное для них решение. Всех иностранцев, которые могут наболтать лишнего, из страны выгоняют. Не исключаю, что некоторых журналистов и медиков с активной позицией по этому вопросу объявили пропавшими без вести. Военные делают все, чтобы избежать иностранной интервенции. Ради этого они сознательно сужают информационное поле. Мировое сообщество теперь будет знать о событиях, происходящих в этой стране, только по официальным заявлениям путчистов. А уж в них-то точно не будет места для ужасающих картинок. Мировые лидеры выразят некоторую озабоченность по этому поводу, а потом все забудется. Ведь никакой альтернативной информации из страны не поступит.

— Но ведь двадцать первый век на дворе! — восклицаю я. — Какая к черту изоляция! Разве сейчас возможна информационная блокада? С развитием Интернета, спутниковой связи и социальных сетей ни то ни другое не представляется мне реальным. Пусть военные выгонят всех журналистов, врачей, дипломатов, но ведь останутся свои же граждане, которые будут выкладывать в сеть тысячи фотографий и видеозаписей со всеми ужасами реального положения дел.

— А ты много видел местного люда с мобильными телефонами? Точки бесплатного доступа к Интернету встречал на каждом шагу, не так ли? Здесь все это развито очень слабо. Особенно в провинциях. Вдобавок властям ничего не стоит отключить и то и другое.

Я хочу возразить, но будто бы в подтверждение слов Йордана с экрана звучит очередная новость:

«Из достоверных источников нам стало известно, что нынешний хардузский режим заблокировал сеть Интернет, мобильная связь отключена, а спутниковая — под запретом. Точное число спутниковых телефонов, имеющихся у жителей страны, неизвестно. Однако с учетом уровня бедности можно предполагать, что для большинства здешних людей спутниковая связь представляет невероятную роскошь. Сообщается, что по новому закону за хранение аппарата спутниковой связи предусмотрен расстрел на месте».

— Вот черт! — Только на это и хватает меня после всего услышанного.

— Опасную игрушку мы с собой прихватили, — замечает на это Йордан, имея в виду спутниковый телефон.

— А самолет?.. — вырывается вдруг из моих уст.

— Что самолет? — не понимает коллега.

— Если страна объявила о самоизоляции, то он вообще не должен был попасть сюда. Предположим, что мы с тобой видели какой-то другой самолет. Может, на нем не было ни академика Карского, ни передвижной лаборатории, ни запасов вакцины?

— Ты же знаешь Аркадия Федоровича лучше меня, — говорит Христов. — Если решение военных изолировать страну застало его в полете, то он вряд ли так просто подчинился бы. Не исключено, что самолет получил воздушный коридор над территорией соседнего государства, а в какой- то момент нелегально пересек границу в том районе, которым заправляют фундаменталисты.

— Но это колоссальный риск!

— Карского это когда-нибудь останавливало?

Мне нечем крыть. Я продолжаю переключать каналы, пока не натыкаюсь на экстренную новость об исчезновении самолета, на борту которого находилась группа врачей, возглавляемая академиком Карским. Накануне этому борту было отказано в посадке в Хардузе. Сообщается, что самолет планировал приземлиться в одном из государств северо-западной Африки, но ранним утром исчез с радаров. Высказываются предположения, что могли отказать бортовые приборы, из-за чего крылатая машина сбилась с курса и потерпела крушение где-то между Эль-Шадуфом и Эль-Башаром. Никаких других подробностей не озвучивается. Достоверных сведений из страны, охваченной гражданской войной, не поступает.

Обозреватель тем временем высказывает следующее предположение:

«Если самолет действительно разбился на указанной территории, то существует вероятность обострения конфликта в данном районе. Ведь та политическая сила, которая первой доберется до вакцины Карского, наверняка выставит себя в гражданской войне спасителем миллионов людей, привлечет на свою сторону абсолютное большинство населения страны. Таким образом, вакцина становится не только панацеей от жуткой лихорадки Эбола, но и средством, позволяющим добиться победы в войне».

Диктор благодарит обозревателя и напоминает, что, по официальной версии, ситуация с лихорадкой Эбола в этой стране вполне спокойная.

Из прихожей доносятся щелчки отпираемого замка. Мы смолкаем. Я ставлю звук телевизора на минимум.

— Привет! — слышим мы голос хозяйки домика и дружно ей отвечаем.

Джулия Раст вернулась из больницы. Она приветливо улыбается и не забывает справиться о том, как идут наши дела. Нам роптать нечего. Мы благодарим ее.

— Вы на моем месте сделали бы то же самое, — скромно замечает она в ответ на нашу признательность.

Мне хочется узнать о ней побольше. Я задаю ей вопросы, стараюсь делать это так, чтобы не показаться бестактным или чересчур любопытным. Однако эта молодая женщина воспринимает мой интерес вполне адекватно и охотно рассказывает о себе.

В отличие от нас Джулия никогда не была сотрудницей миссии Красного Креста и Полумесяца. В этой стране она оказалась по другой линии.

Президент Мухаммед, недавно свергнутый военными, в свое время делал ставку на приглашение сюда иностранных специалистов разных сфер. Не были исключением и врачи. С многими зарубежными медиками тогда были заключены контракты, очень выгодные для них в материальном плане. Это касалось и оплаты труда, и жилищных условий.

Среди врачей-контрактников была и мисс Раст. Кроме непосредственно врачебной деятельности она занимается еще и написанием научной работы. Ее исследования посвящены влиянию климата Каменистой Сахары на дыхательные заболевания. Джулия признается, что ради возможности сделать научную карьеру она согласилась перетерпеть неудобства в течение несколько лет.

Я хочу сказать, что многие врачи мира живут и трудятся в куда более неприглядных условиях, но сдерживаю себя, чтобы не обидеть хозяйку этого уютного домика. Тем более что мне она кажется вполне симпатичным и очень доброжелательным человеком.

Кратко, без лишних подробностей, мы рассказываем ей свою историю. Даем пояснения насчет пулевых отверстий и отсутствия стекол в нашем микроавтобусе.

О самолете Джулия уже наслышана — как из местных пересудов, так и из выпуска новостей. Она удивляется, почему военные до сих пор не запретили спутниковое телевидение.

Мне хочется узнать ее мнение об обстановке в Хардузе. Возможно, она знает некоторые подробности.

— На первых порах там не было никакого порядка, — рассказывает Джулия. — Водоснабжение остановлено. Электричества в большинстве районов не было. Трупы лежали даже на центральных улицах. Местные медицинские службы не справлялись не только с вирусом Эбола, но и со вспышкой кишечных заболеваний. Позже военные стали действовать куда более решительно. Всех больных начали изолировать в нескольких кварталах, расположенных на окраине столицы. Эту территорию окружили несколькими рядами заграждений из колючей проволоки. В общем, устроили что-то вроде гетто.

— А как же иностранные дипломаты? Неужели они никак на это не отреагировали? — уточняю я.

— К тому моменту все дипломатические миссии и большинство прочих иностранных структур были эвакуированы из Хардуза, — поясняет женщина. — Все это делалось под благовидным предлогом обеспечения безопасности сотрудников. Речь шла вовсе не о лихорадке Эбола, которая там официально считается побежденной, а об угрозе терактов со стороны фундаменталистов.

— То есть в реальности лихорадка Эбола там не уничтожена?

— В лучшем случае она локализована, но угроза эпидемии по-прежнему остается актуальной, — делает вывод Джулия.

— Значит, военные все-таки нуждаются в вакцине Карского, — замечает Христов.

— Они или религиозные фанатики могут добраться до самолета. Нам нужно оказаться там первыми. Это очень срочно, — заявляю я.

Собеседница внимательно смотрит на меня. Мои слова ее явно впечатляют. Ничуть не колеблясь, она подтверждает свою готовность отправиться с нами на поиски самолета.

11

Медлить с поисковыми работами никак нельзя. Администрация в Эль-Башаре более-менее вменяемая. Здешние управленцы стараются придерживаться нейтралитета в разгоревшемся конфликте. Но ведь никто не знает, как долго такая ситуация будет сохраняться.

Равновесие довольно зыбкое. Пока политический маятник здесь не качнулся в какую-то определенную сторону, нам стоит поторопиться.

Тем более что у Джулии в Эль-Башаре имеются кое-какие связи. Она без труда организует несколько машин с охраной, договаривается о быстром развертывании палаточного городка для размещения людей, больных лихорадкой Эбола.

Мы решаем не пользоваться «трофейным» микроавтобусом, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, которого и без того хоть отбавляй, вместе с нашей новой знакомой садимся в небольшой грузовичок. Она устраивается за рулем. Меня данное обстоятельство не столько удивляет, сколько восхищает. Я еще раз отмечаю для себя, какая же смелая и хваткая женщина эта Джулия.

— Ты хоть рот закрывай, когда глазеешь на нее, — с улыбкой шепчет мне Йордан, намекая на то, что я неровно дышу в отношении британки.

Я тут же отметаю эти инсинуации и даже говорю, что он неудачно шутит. Коллега пожимает плечами. Он явно не верит мне.

Мисс Раст поглядывает на наши отражения в зеркале заднего вида. Кажется, еще немного, и она задаст вопрос, поинтересуется, о чем мы перешептываемся.

Однако вместо этого женщина вдруг выкладывает собственный план действий, чем изумляет меня еще больше.

— Каменистая Сахара, несмотря на свою мнимую необитаемость, место отнюдь не безлюдное, — начинает она издалека. — По ее бескрайним просторам постоянно кочуют берберы. Пустыню они отлично знают. У вождей их кланов, как правило, есть спутниковые телефоны, теперь запрещенные. С их помощью берберы поддерживают связь между собой. Эти люди вездесущи. Они наверняка могли быть свидетелями беды, случившейся с самолетом. Я уже связалась с вождем одного из берберских кланов. Когда-то я очень его выручила, и он теперь в долгу передо мной. Этот человек вместе с соплеменниками встретит нас в нескольких километрах от Эль-Башара. Возможно, что к тому моменту у него будут какие-то новости. Вас устраивает такой план?

— Более чем, — говорю я.

Христов утвердительно кивает.

— Вот и отлично! — восклицает женщина и прибавляет скорость.

Охрана следует ее примеру. Наша небольшая автоколонна выезжает за пределы оазиса и движется по пустынному шоссе. Машины поднимают с дороги целые облака пыли. Все окна в грузовичке закрыты. Работает кондиционер. Несмотря на это, присутствие пылевых частиц в кабине все равно ощущается.

Мисс Раст, наверняка с оглядкой на свой профессиональный интерес, справляется, не страдаем ли мы заболеваниями дыхательных путей. Мы отвечаем, что бог миловал.

— Очень жаль, — замечает она на это и тяжело вздыхает. — А мне как раз не хватает несколько примеров для моей работы.

— Это наш врачебный черный юмор? — вклинивается Йордан, прежде чем я успеваю задать тот же самый вопрос.

— Он самый, — с усмешкой говорит Джулия. — Рада, что вы оценили.

Слева виден пещерный город. Наше внимание само по себе переключается на него. Я спрашиваю у нашей коллеги, что ей известно об этом месте. Она тут же заявляет, что пещерный город пользуется у местных жителей дурной славой. Поэтому туда даже туристов почти никогда не привозят и контролируют каждый их шаг. А все потому, что там находится древний лабиринт, в ходах которого можно в два счета заблудиться.

Потом женщина кивает направо и объясняет, что там находится летное поле. Мы смотрим в указанном направлении, но ничего толком не видим. Аэродром от шоссе отделяет гряда невысоких гор.

Наша спутница уверяет, что самолет там сегодня точно не приземлялся. Она это выяснила лично, используя опять-таки свои здешние связи.

Условленные несколько километров остаются позади. Мисс Раст осторожно притормаживает, затем останавливает машину. Она тут же открывает дверцу и выходит наружу. За ней следую я, а потом, немного помедлив, и Христов. Наши охранники остаются в машинах.

Мы осматриваемся. Пещерный город, горная гряда и оазис остались позади. Впереди раскинулась бескрайняя Каменистая Сахара. Это зрелище для меня давно не ново, но все-таки вызывает необъяснимую оторопь.

В какой-то момент я чувствую жуткое сомнение в целесообразности наших поисков. Мне кажется, что ни самолет, ни вакцину мы найти не сумеем. Наша теперешняя вылазка бессмысленна. Эти мысли становятся для меня едва ли не наваждением.

Мне приходится приложить немало усилий, чтобы выбросить их из головы. Ведь мы должны отыскать самолет! И наплевать на то, что пустыня такая огромная и безбрежная!

Самолет — это ведь не иголка в стоге сена. Мы просто обязаны действовать. От этого зависят жизни многих людей как в этой стране, так и за ее пределами. Если мы не остановим заразу здесь, то она перекинется на соседние страны. Ее триумфальное шествие по всему миру будет означать лишь одно — настоящий апокалипсис, в результате которого человечество рискует исчезнуть.

Нет, я не мню себя спасителем всего рода людского, не ряжусь в костюм супергероя, просто трезво смотрю на вещи. Мне совершенно ясно, что вакцина, находившаяся на борту самолета, является тем средством, которое не позволит реализоваться самому худшему из вероятных сценариев будущего.

— Берберы!.. — словно смакуя это слово, произносит мисс Раст и окончательно вырывает меня из объятий моих размышлений.

Мы с Христовым обращаем свои взоры в том направлении, куда кивком указывает женщина. В километре от нас со стороны пустыни движется караван. Я напрягаю зрение, пытаясь сосчитать верблюдов. Джулия поступает куда проще. Она достает из кабины бинокль и прикладывает его к глазам.

— Восемь человек. Десять верблюдов. Они, как и всегда, чем-то нагружены, — комментирует женщина то, что видит.

— Вы же сказали, что берберы будут ждать нас здесь, — замечает Йордан. — А они идут караваном. Может, это не ваши знакомые?

— По идее, это должны быть они, — говорит Джулия, продолжая смотреть в бинокль. — Оптика мощная, но на таком расстоянии разглядеть лица людей трудно. Да и повязки мешают. Берберские мужчины обычно наматывают на голову белый или синий платок, который закрывает все лицо, не считая глаз.

— Так, может, стоит подъехать к ним, чтобы не тянуть время? — предлагаю я.

— Нет, — возражает женщина.

— Но почему? — искренне не понимаю я.

— А вы представьте себя на их месте, особенно если это действительно не те, кого мы ждем, — объясняет она. — Едете вы с приятелями на верблюдах, никого не трогаете, и вдруг ни с того ни с сего в вашу сторону мчатся целых три автомобиля. Что вы подумали бы при этом? Как стали бы вести себя, мистер Артем?

— Наверное, я заподозрил бы неладное. — Мне не очень хочется отвечать, так как своими репликами Джулия выставляет меня чуть ли не глупцом.

— Вот! Неладное! — как ни в чем не бывало заявляет она. — Поэтому мы остаемся здесь и ждем. Если есть желание, то можно закурить.

— Уж простите великодушно, но мы не страдаем никотиновой зависимостью, — замечает на это Христов, и я вижу, что он готов прочесть нашей новой знакомой целую лекцию о вреде курения.

Однако Йордан не успевает и рта открыть, как мисс Раст достает пачку сигарет, выуживает одну и уже через несколько мгновений затягивается табачным дымом.

Проходит минут двадцать. Караван теперь в нескольких десятках метров от нас. Джулия что- то кричит по-берберски. Ей отвечают.

Я с восторгом наблюдаю за происходящим. Язык берберов мне практически не знаком, не считая от силы десятка слов. Караванщик на ходу корректирует маршрут.

Проходит еще немного времени, и мы можем лицезреть берберов в нескольких метрах от машины. Одеты они однотипно. Кроме платка, упомянутого Джулией, на каждом накидка синего цвета, надетая поверх рубахи. Широкие штаны. На груди перекрещиваются две ленты, сплетенные из разноцветных шелковых шнурочков, на концах которых висят кисти. На ногах закрытые сандалии из кожи.

Мисс Раст продолжает беседу. Судя по тону, взятому обеими сторонами, это как раз те кочевники, с которыми женщина договорилась встретиться здесь. Ее собеседник, скорее всего, и есть тот самый вождь, о котором она упоминала. Время от времени Джулия кивает в нашу сторону. Заметно, что берберы относятся к ней с уважением.

Вождь что-то отвечает, сдержанно жестикулируя. Лишь одно его движение оказывается выразительным и понятным. Он резко оборачивается и рукой указывает направление.

Через несколько минут Джулия подходит к нам.

— Они слышали о самолете и утверждают, что он приземлился прямо на шоссе километрах в десяти отсюда, — поясняет она. — Исул, так зовут вождя, готов помочь нам вместе со всеми соплеменниками, ехавшими караваном. Вот только груз с верблюдов придется переместить в наши машины. Сейчас охране скажу. Пусть займутся. А вам не стоит так открыто глазеть на берберов. Они этого не любят. Я сказала, что вы мои друзья и очень хорошие люди. Но для них вы пока чужаки. Свое мнение о вас они составят сами, когда увидят в деле. Как говорится, встречают по одежке, провожают по уму.

— Мне кажется, что и по одежке они нас встречают, мягко говоря, не очень, — хмуро реагирую я, отводя взгляд от вождя.

— Мистер Артем, не накаляйте атмосферу. У нас сейчас другая задача — самолет. Берберы действительно могут нам помочь, — пытается Джулия урезонить меня, ссылаясь на здравый смысл.

Я и сам понимаю, что помощь нам нужна. Мы должны оказаться возле самолета первыми. Если наши поиски затянутся, то это будет только на руку всем группировкам, участвующим в гражданской войне.

— Хорошо, — спокойно говорю я и тут же интересуюсь: — А кого именно берберы поддерживают в здешнем конфликте?

В течение нескольких секунд женщина смотрит на меня как на сумасшедшего, затем ее прорывает.

— Прежде всего они на стороне самих себя. История научила их этому. Они давным-давно отказались от своих традиционных верований, приняли ислам. Однако берберы в этой стране до сих пор являются неполноправным этническим меньшинством. Такое пояснение вас удовлетворяет?

— Вполне, — говорю я. — Ничего личного. Просто хотелось знать. Давайте я помогу перегрузить их добро в машины.

Я присоединяюсь к парням из охраны и кочевникам, которые уже успели начать погрузку. Джулия смотрит на меня и улыбается. Напряженность быстро исчезает из ее взгляда.

Вскоре мы рассаживаемся по машинам, а берберы вскакивают на верблюдов. Кочевники отправляются в путь первыми, причем не по шоссе, а по каменистому грунту пустыни. Я не в первый раз наблюдаю «скоростную езду» на верблюдах. Однако теперь это зрелище выгладит особенно впечатляющим.

— Если самолет находится там, где сказал вождь, то не могли ли его к этому времени отыскать другие люди? — спрашивает Христов.

— Смотря какие, — не задумываясь отвечает женщина. — Сейчас по этому шоссе мало кто ездит. Вероятность того, что на самолет могли наткнуться случайные автомобилисты, крайне мала. Населенных пунктов в том районе нет. Значит, местных жителей, захотевших приблизиться к самолету из праздного любопытства, тоже быть не должно. Ни один из берберских кланов, кроме этих вот моих знакомых, туда не поспешил. Если кто- то и мог направиться в те места, то это должны быть фундаменталисты либо военные. Ни тех ни других в районе оазиса сегодня никто не видел. Если, конечно, не считать вертолета, который преследовал вас утром. Так что у нас есть все шансы оказаться там первыми.

Я не могу определиться с тем, насколько правдоподобно то, что говорит Джулия. Но мне однозначно хочется верить в то, что мы найдем самолет раньше, чем кто бы то ни был еще.

12

Автоколонна преодолевает небольшой подъем, и нашим взорам открывается воистину впечатляющее зрелище. Вдали, километрах в двух от подъема, прямо на шоссе стоит грузовой самолет.

Я невольно вздыхаю, не в силах сдержать эмоции, обуревающие меня. Нечто подобное переживает и Йордан. Лишь Джулия держится хладнокровно, продолжает спокойно управлять грузовиком.

Чем меньшим становится расстояние до крылатой машины, тем отчетливее колеи и колдобины на дороге, и без того не самой идеальной. Я догадываюсь, что многие из этих повреждений недавнего происхождения. Самолет заходил на вынужденную посадку, но шоссе ведь на это не рассчитано. Отсюда все эти следы.

Мисс Раст сбрасывает скорость. Мы едем довольно медленно, высматриваем выбоины на дороге и другие вероятные опасности. Впрочем, впереди нас уже успевают оказаться берберы. Судя по их поведению, явной угрозы поблизости не наблюдается. Несмотря на это, мы останавливаемся в нескольких десятках метров от цели.

Пара охранников остается возле машин. Остальные направляются к самолету вместе с нами.

Солнце печет безжалостно. Мои мозги буквально плавятся. Сердце бьется в учащенном ритме. Еще немного, и все прояснится.

Подойдя к самолету, я почти сразу отмечаю тот факт, что безаварийной посадки пилотам произвести все же не удалось. Шасси сломаны. Крылатая машина лежит на пузе, развалившись на несколько разновеликих частей. При этом никаких следов взрыва или пожара здесь не наблюдается.

На данном же моменте сосредоточивает внимание и Йордан.

— Наверное, когда они шли на посадку, горючее уже было на исходе, — говорит он.

— Скорее всего, — соглашаюсь я. — В противном случае картина была бы совершенно другой.

Еще на подходе к самолету мы замечаем, что на несколько десятков метров вокруг него разбросаны коробки, ящики, контейнеры, до крушения находившиеся на борту. Со всем этим нам еще предстоит разобраться. Пока же следует проверить внутренности самолета. Ведь основная часть груза наверняка осталась там. Впрочем, нас интересует не только он. В первую очередь меня и Йордана заботит судьба пилотов и группы академика Карского, включая его самого. Однако чем ближе мы подходим к месту неудачной посадки, тем сильнее тают наши надежды на благополучный исход для них.

Берберы тут же указывают нам на несколько неподвижных тел, лежащих за пределами шоссе, неподалеку от места крушения. Мы проверяем каждое из них. Ведь может так статься, что кто-то из недавних пассажиров жив, но находится в бессознательном состоянии. Наши надежды рушатся. Все, кого мы осматриваем, мертвы.

Кроме того, выясняется, что каждый труп имеет пулевые ранения. Получается, что после катастрофы эти бедолаги спаслись, но кто-то целенаправленно их уничтожил.

Данное открытие не прибавляет нам оптимизма. Вместо ответов на уже имеющиеся вопросы мы получили уйму новых.

Возле самолета мы обнаруживаем труп пилота. По всей видимости, он сумел после посадки покинуть кабину и пытался оказать помощь пострадавшим, несмотря на полученные травмы. Однако и его кто-то пристрелил.

Оторопь берет от всего этого, но мы продолжаем поиски выживших, осматриваем еще одно тело. Покойник лежит на животе. Лица не видно. Наверняка кто-то из медиков. Немолодой. Точнее, был таковым. Признаков жизни никаких.

Внутри у меня все сжимается. Ведь это может быть труп самого академика Аркадия Карского. Мы с Йорданом переворачиваем его и убеждаемся, что это не Карский. Следов огнестрела на сей раз не заметно. Этот пожилой мужчина скончался от травм, полученных при крушении.

Берберы тоже осматривают место катастрофы, подзывают нас. По левую сторону от дороги в пределах видимости еще с десяток тел, преимущественно мужских. Такое впечатление, что пассажиры пытались бежать куда глаза глядят.

Тревожное предчувствие не отпускает меня ни на секунду. Мы подходим к каждому телу, которое сумели заметить. Все мертвы. Причина — огнестрельные ранения. У меня не исчезает такое ощущение, словно этих людей кто-то планомерно расстреливал в спину.

Немного поколебавшись, мы направляемся внутрь самолета, пробираемся туда прямо через один из разломов в корпусе. Там царит полнейший хаос. Куски обшивки, вырванные кресла, разбросанные коробки, контейнеры и тюки с гуманитарным грузом. И опять-таки трупы. Правда, теперь без огнестрелов.

Тела Аркадия Федоровича мы снова не находим. Однако при таком раскладе надежд на то, что кто-то из экипажа и пассажиров выжил, у нас почти нет. Значит, обнаружение трупа Карского является лишь вопросом времени.

Мы продолжаем осматривать найденные тела, при этом не забываем, что нам необходимо отыскать и вакцину.

При проверке уцелевших частей салона наши охранники дважды хватаются за оружие. Прямо под ногами, испугавшись людей, пробегают какие- то зверки. То ли пустынные лисицы, то ли и вовсе гиены. Мы не успеваем их толком разглядеть.

Парням из охраны хватает выдержки, чтобы не пальнуть по животным. Любой выстрел здесь опасен. Мы еще не знаем, была ли утечка горючего, не скопились ли в корпусе самолета керосиновые пары.

Если ответ на этот вопрос положителен, то одной искры может оказаться достаточным, чтобы здесь все запылало. Естественно, что такой поворот никого из нас не устраивает. Поэтому мисс Раст напоминает охранникам об осторожности в обращении с оружием.

Вскоре один из них что-то замечает и подзывает нас.

— Вон в той куче кто-то шевелится, — говорит он, указывая на несколько огромных упаковок гуманитарной помощи.

— Может, снова зверь? — предполагает Йордан.

— Надо бы проверить, — заявляю я и в сопровождении двух охранников приближаюсь к упаковкам, сваленным в кучу.

— Что там? — нетерпеливо интересуется Джулия.

— Два или три тюка с одеялами, — отвечаю я, продолжая осматривать эту кучу.

— Наверняка зверек, — делает поспешный вывод Христов, словно желая подтвердить свое недавнее предположение. — Видимо, он успел устроить себе норку в одеялах.

— Не факт, — говорю я, вдруг слышу, что из кучи одеял доносится какой-то приглушенный звук, и тут же замираю на месте.

Все остальные видят мою застывшую фигуру, и мисс Раст спрашивает:

— Что-то случилось?

— Тише! Кажется, там кто-то есть, — сообщаю я.

— И что будем делать?

— Думаю, нам придется стащить верхний тюк. Но делать это надо очень осторожно.

Мы втроем — я, Йордан и Джулия — дружно хватаемся за края огромной упаковки, лежащей сверху, и медленно оттаскиваем ее в сторону. После этого нам становится ясно, что ни о какой звериной норе здесь не может идти и речи.

Нашим изумленным взорам открывается иное зрелище. На одеялах лежит человек.

— Еще один труп? — вырывается из уст Джулии.

Однако мы видим, что мужчина, найденный нами, подает явные признаки жизни. Он шевелит руками и ногами, пытается заговорить. Правда, вместо слов у него получается какое-то мычание. Видимо, этот звук и привлек внимание охранников, а затем и мое.

— Тише! Не делаем резких движений, — предупреждаю я всех, после чего обращаюсь к мужчине по-английски: — С вами все в порядке? Вы можете двигаться?

— Да, Артем, английское произношение у тебя всегда хромало, — слышится ответ по-русски.

После секундного замешательства я понимаю, что это за мужчина, откуда он знает мой голос и почему критикует мое английское произношение. Это академик Аркадий Федорович Карский, тот самый человек, которого я почтительно называю моим наставником. Впрочем, пафосных сантиментов со стороны своих учеников он никогда не приветствовал, а вот подтрунивать над нами любил так же сильно, как и науку.

Мы выясняем, что Карский во время крушения не был даже ранен. Когда самолет зашел на вынужденную посадку, моему наставнику несказанно повезло. Он вылетел из кресла и упал на огромную упаковку. Потом на него свалился другой такой же тюк. Аркадий Федорович, зажатый между ними, не получил ни одного удара ящиками и прочими тяжестями, разлетавшимися по салону.

Если бы я не был убежденным материалистом, то назвал бы его спасение чудом. Вскоре мы выясняем, что он оказался единственным человеком, выжившим после крушения.

В топливных баках оставался керосин. Он мог бы взорваться при ударе о землю. Но этого как раз и не произошло.

Мне хочется сказать моему наставнику, что он в рубашке родился. Однако я не делаю этого, понимая, каким именно образом он отреагирует на мои слова.

Мы помогаем Карскому спуститься с тюка. Я предлагаю ему воду. Он не отказывается. Тут уж не до шуток.

Джулия быстро осматривает его на предмет ушибов, переломов и прочего. Ничего серьезного она не обнаруживает. Академик цел и невредим.

Я представляю ему своих коллег и кратко обрисовываю ситуацию. Он, в свою очередь, делится впечатлениями о пережитом кошмаре. Сообщение о гибели всей его группы Аркадий Федорович пытается принять стойко. Но я все-таки замечаю, как начинает подрагивать его нижняя губа. Старик явно хочет заплакать, но образ, когда-то избранный им для себя, не позволяет ему это сделать.

— Аркадий Федорович, что вообще произошло с самолетом? — спрашиваю я.

— После отказа военного правительства впустить нашу миссию в эту страну мы решили совершить посадку в соседнем государстве, — рассказывает Карский. — Разрешение на это было получено. Власти там здравомыслящие. Мы планировали устроить на границе двух государств лагерь для вакцинации инфицированных. На тот случай, чтобы можно было принять и беженцев отсюда, куда нам путь заказан. Но пилоты, к сожалению, ошиблись в расчетах. Топливо стало заканчиваться раньше времени. Пришлось идти на риск. Мы подали сигнал бедствия и запросили разрешение на экстренную посадку. Нам никто не ответил. По стечению обстоятельств мы пролетали в сотне километров от Эль-Башара. Посоветовавшись между собой и с пилотами, мы решили пересечь границу, продолжая подавать сигналы бедствия. Оказалось, что местные ВВС и ПВО бездействуют, или же их вообще здесь нет. Пилоты отключили все приборы, которые могли бы выдать наше местоположение. Самолет должен был исчезнуть со всех радаров. Радист настроился на местную волну, чтобы предупредить аэродром в Эль-Башаре, но ему никто не ответил. Летчики попытались вывести туда машину самостоятельно. Однако едва они начали это делать, самолет был атакован…

— Что? — недоумеваю я. — Вы хотите сказать, что это произошло после вынужденной посадки на шоссе?

— Нет же, Артем! — напрочь отмел мое предположение академик. — Самолет был подбит. По-моему, кто-то выстрелил по нему из мощного гранатомета. Пилотам с трудом удалось сохранить управление. Они сделали все возможное, чтобы машина не вошла в штопор, сумели посадить его на шоссе. Однако вскоре после приземления стало твориться что-то странное, даже страшное. Я был зажат между тюками с одеялами, пытался выбраться, но понял, что не смогу этого сделать. Мне было слышно, как к самолету подкатили несколько автомобилей. Я так понимаю, что это были не грузовики, а внедорожники. После их появления раздались выстрелы. Мои коллеги кричали, просили их пощадить. Но в ответ на это стрельба лишь усиливалась.

— К сожалению, все пассажиры и члены экипажа, выжившие после посадки, были расстреляны, — говорю я. — Мы можем лишь предполагать, что это сделали представители одной из сторон, участвующих в здешней гражданской войне.

— Я в какой-то момент отключился и не могу сказать, какие сволочи виноваты в этом и куда они подевались, — признается академик и мгновенно спохватывается: — Вакцина! Они наверняка охотятся за ней!

— В таком случае преступники должны были знать, что вакцина находится на борту этого самолета. А откуда у них могла взяться такая информация? — вполне резонно замечает Джулия.

— Скорее всего, злоумышленники поймали ваш сигнал на местной частоте и… — предполагает Йордан, но Аркадий Федорович его перебивает:

— Проверьте срочно все контейнеры! Нужно выяснить, все ли на месте. Если эти гады ее не забрали, то вакцина должна была уцелеть. Она находится в специальных контейнерах, которые должны сохраниться и в различных нештатных ситуациях вроде этой.

Он описывает, как выглядят контейнеры. Наши охранники тут же выражают готовность отыскать их среди разбросанного груза.

Академик просит их немного подождать и говорит:

— Кроме самой вакцины и сопутствующего инструментария, в самолете находилась и небольшая передвижная лаборатория. Если она уцелела, то мы можем наладить производство вакцины едва ли не в любом месте. Хоть прямо здесь.

— Отлично. Думаю, что такая лаборатория нам не помешает, — выражаю я свое мнение и уточняю: — Лаборатория, надеюсь, транспортировалась в разобранном состоянии?

— За кого ты меня принимаешь, Артем? Конечно же, в разобранном! — укоряет он меня, тут же рассказывает, как выглядят соответствующие ящики, и добавляет: — Остается лишь собрать лабораторию, и можно производить вакцину из концентрата, который тоже тут есть. Точнее, должен быть.

Мы все, включая охранников и берберов, принимаемся за поиски контейнеров и ящиков, описанных Карским, и стараемся делать это быстро. Нас подгоняет неопределенность с теми негодяями, которые расстреляли членов экипажа и медиков из группы Карского. Меня донимает мысль о том, что убийцы могут вот-вот вернуться с подкреплением.

Едва мы успеваем справиться с поставленной задачей, раздается сигнал спутникового телефона вождя Исула. Он вежливо извиняется, принимает вызов и через несколько секунд передает трубку Джулии. Я смотрю на нее и вижу, как она стремительно меняется в лице, становится мрачнее тучи. Наверняка плохие новости. Но в чем их суть?

Вскоре женщина нажимает на кнопку сброса и поднимает глаза на всех нас. Мы с нетерпением ждем, что же она скажет.

— Мне звонили из больницы Эль-Башара, — сообщает Джулия. — В оазисе зафиксирована вспышка эпидемии лихорадки Эбола. Судя по всему, очень масштабная. Господи, сколько раз я им говорила об угрозе этого! Скученность, антисанитария, множество беженцев из Хардуза — это все не могло не повлиять на эпидемиологическую обстановку в оазисе.

— Сейчас главное — не паниковать, а делать дальше свое дело, — замечает на это Аркадий Федорович.

Под его руководством мы загружаем комплектующие передвижной лаборатории и контейнеры с вакциной в грузовик. В остальные машины нам приходится поместить тела погибших. Нам ясно, что оставлять их здесь нельзя.

Из гуманитарной помощи мы берем лишь только то, что оказывается транспортабельным, например, большой ящик с консервами. Все увезти за один раз, к сожалению, никак нельзя. А второго может и не случиться.

Заодно выясняется, что пропало несколько контейнеров с гуманитарной помощью. Видимо, злоумышленники сильно торопились и взяли с собой первое, что попалось им под руку. Да и на джипах много не увезешь.

Мы быстро уезжаем с места аварийной посадки. Ведь неизвестные преступники могут вернуться сюда в любой момент, чтобы завладеть остальным грузом.

13

Нельзя сказать, что вспышка эпидемии застает Эль-Башар врасплох. Многие и ранее подозревали, что такое возможно. Кое-какие меры пыталась принять и здешняя администрация под влиянием независимой медицинской организации, действовавшей в населенном пункте.

Однако средств, как я понимаю, хватило не на многое. На окраине оазиса в считаные часы был возведен огромный палаточный городок для людей, подвергшихся заражению. Безусловно, это не гарантия локализации эпидемии. Но без устройства такого вот изолятора ситуация с болезнью может оказаться куда более плачевной.

Городок занимает территорию в несколько гектаров. Палатки расставлены рядами. В промежутках между ними может проехать грузовой автомобиль. Ни о какой скученности или хаотичности не может быть и речи.

Неясность ситуации и предполагаемое возрастание опасности заставило здешние власти пойти и на другие меры. Городок практически сразу был обнесен колючей проволокой, выставлена охрана. То и другое скорее для того, чтобы не допустить проникновения посторонних извне, а не с целью удержать больных в карантине.

На тот момент, когда мы приступаем к активной работе, в палаточном городке скопилось уже около двух тысяч человек. Большинство из них — беженцы. Однако этим числом дело не ограничивается. Каждый час сюда привозят десятки новых зараженных, размещают их в свободных палатках. Таковых становится все меньше и меньше. Если, конечно, не считать те, которые освобождаются после смерти людей, размещенных там.

Все без исключения больные страдают светобоязнью. Над палаточным городком стоит нескончаемый шум, ни на минуту не смолкают жуткие крики зараженных и умирающих людей. Одни вопят, прося убрать свет, другие хрипят, требуя, чтобы их умертвили. Такие крики и стоны доносятся буквально из каждой палатки.

Инфицированные люди изнемогают от ужасной боли. Ее трудно даже представить себе. Их тела покрываются волдырями. Некоторые из них раздуваются, словно мыльные пузыри, достигают в диаметре двух-трех сантиметров. Кожа лопается и отслаивается. Это причиняет каждому больному немыслимые физические страдания.

Аномальные изменения кожи сопровождаются внутренними кровоизлияниями и диареей. Лица людей приобретают красно-черный цвет. Смерть после таких вот адских мук может показаться избавлением.

Но мы-то знаем, что настоящее избавление заключается в вакцине, разработанной академиком Карским и его помощниками. К нашему большому сожалению, мы не в состоянии ввести ее всем больным сразу. Мы и хотели бы это сделать, однако есть объективные причины, препятствующие немедленному осуществлению наших планов. Хронически не хватает сотрудников и волонтеров. Да и количество вакцины пока не такое большое. На всех ее не хватает.

Насколько палаточный городок идеален в смысле расположения и планировки, настолько же он жуток во многих других отношениях. В палатках, как правило, царит страшная антисанитария. К каждой из них, даже к десятку таковых нельзя приставить отдельного человека.

Кровавые зудящие раны больных облеплены мухами. Еще больше их слетается на тела умерших.

Летальных исходов безумно много. Трупы грузят в машины и отвозят в пустыню, где сбрасывают в углубление природного происхождения и едва-едва засыпают песком и камнями. Землеройная техника в Эль-Башаре есть, а вот топлива для нее нет. В условиях эпидемии местные власти не желают тратить бензин или солярку на экскаваторы и бульдозеры. Это представляется им безрассудным расточительством.

Чем дальше, тем труднее становится удержать охрану. Она попросту разбегается, боясь заразиться. Да и как тут не пугаться, если ты видишь, что люди мрут и мрут. Всем кажется, что вот-вот эта чертова болезнь доберется и до них. Человек понимает это, решает плюнуть на все и унести отсюда ноги как можно быстрее.

Логику таких беглецов понять легко. Но принять ее как свою из нас никто не возьмется. По крайней мере, я на это надеюсь.

Слухи, порожденные последствиями вспышки эпидемии, будоражат весь оазис. Люди, которым посчастливилось не заболеть, готовы бежать из этих мест и не оглядываться. Некоторые так и сделали. Однако большинству некуда и не на чем удирать. Вокруг пустыня, да и топлива в оазисе почти нет.

А для того его запаса, который все-таки имеется, власти объявили режим строгой экономии. На практике это означает, что купить горючего для своих нужд в Эль-Башаре сейчас никто не может. Такой вот факт дополнительно наэлектризовывает здешнюю атмосферу.

Я не знаю, о чем в данный момент думают здоровые люди, проживающие здесь. Но я уверен, что буквально каждый из них страшно недоволен своим безвыходным положением. Возможно, они даже чувствуют себя заложниками, обреченными на верную смерть.

Мы действуем, несмотря на сплошной кошмар, царящий вокруг нас, и ощущение всеобщей безысходности, витающее в воздухе. Основной массив работы по вакцинации пришлось взять на себя мне и Йордану. Джулия нам помогает. Мы делаем то, чем должна была заниматься большая группа специалистов под руководством академика Карского. К сожалению, все они погибли.

Сам же Аркадий Федорович пока не может присоединиться к нам. Он говорит, что готов взяться за дело, но еще не в состоянии приступить к своим обязанностям. Серьезных травм у него нет, но отойти от шока мой наставник пока не в силах. Хочется надеяться, что вскоре его самочувствие улучшится и ему не будет стыдно за работу, проделанную мной.

Грузовик с передвижной лабораторией находится в черте палаточного городка. Все необходимое для ее полноценной работы уцелело после катастрофы. Поэтому монтаж лаборатории прошел без особых проблем.

Здесь имеется достаточный комплект оборудования для индикации и идентификации микроорганизмов в полевых условиях. Благодаря этому мы можем проводить бактериологический анализ и осуществлять при необходимости микроскопию мазков. Есть в лаборатории и приборы для постановки различных реакций, автоклавирования и стерилизации, ламинарный бокс и стерильная камера.

На всех нас имеются противовирусные костюмы и бахилы. Запасы вакцины помещены в ламинарный бокс биологической безопасности третьего класса. Его рабочая зона полностью изолирована от внешней среды.

Оператор — в данном случае это я или Христов, периодически сменяющий меня, — может проводить манипуляции в рабочей камере только через перчатки, механически соединенные с боксом. Туда постоянно подается профильтрованный воздух, а удаляемый выводится во внешнюю среду через собственную вытяжную систему. При этом он очищается двойными фильтрами. Все меры безопасности соблюдены. Если, конечно, не считать того, что сразу же за пределами лабораторного помещения находятся тысячи больных.

Мы отдаем себе отчет в том, что сумеем спасти лишь часть из них, осознаем, что сами рискуем заразиться. Да, безусловно, костюмы, защита и все такое. Однако нам приходится перемещаться от одной палатки к другой. Нет никаких гарантий, что по пути никто из нас не повредит костюм. Надрез, прокол, трещинка — и вероятность заражения моментально увеличивается.

Мы не можем себя обезопасить, введя вакцину. Она действует исключительно на тех, кто уже заболел. У людей, которые сумели избежать заражения, вакцина иммунитет не прививает. Мы все это знаем и уповаем лишь на свою осмотрительность.

Больные на наше появление реагируют по- разному. Одни кричат: «Уберите свет!» Другие настолько обессилены от боли и страха, что вообще не обращают на нас никакого внимания. Третьи же ведут себя крайне агрессивно и пытаются наброситься на нас.

Таких буйных пациентов мало, но они все же есть. Мы вынуждены быть готовы к тому, что в каждой палатке нас может ожидать подобная встреча. Это опять-таки увеличивает степень нашего риска. Ведь защищать себя приходится нам самим.

Никто из охранников, оставшихся здесь, не согласился сопровождать нас в палаточном городке. Несколько комплектов защитных костюмов для них у нас имеется. Но пока они остаются невостребованными. Местные жители, как и беженцы, не верят, что костюмы способны уберечь от заражения.

Я уже слышал, что некоторые туземцы считают вирус Эбола карой, ниспосланной Всевышним. Эти набожные люди отказываются верить в существование действенных средств защиты от Божьей кары.

И все же мы работаем. Делаем прививки всем, кого успеваем застать в палатках живыми, даже если на нас бросаются с кулаками и говорят, что Всевышнего этими уколами не обманешь.

Мы все время напряжены. Нам хочется охватить вакцинацией как можно большее количество людей. Однако при этом едва ли не каждую минуту мы осознаем, что нельзя объять необъятное. Три доктора и несколько смельчаков-волонтеров никак не успеют сделать прививку каждому, кто в этом нуждается.

Мы работаем часы напролет, почти без остановки, после чего буквально валимся с ног от усталости. Короткий перерыв тратим на обработку наших костюмов и скромный обед далеко за пределами городка. Благо что Джулия за рулем и в состоянии отвезти нас в больничную столовую.

Сама больница за эти дни превратилась в некое подобие общежития для тех здоровых беженцев, которые вовремя успели покинуть здешние очаги эпидемии.

Тут же находится и академик Карский. Мы рассказываем ему о состоянии дел с вакцинацией. Он выражает уверенность в том, что положительный результат не заставит себя долго ждать. Мы пытаемся разделить с ним эту уверенность, возвращаемся в палаточный городок. Снова облачаемся в защитные костюмы, чтобы продолжить работу.

— А это еще что такое? — вырывается у меня, когда я смотрю на костюм Христова.

— Где? Что? — удивленно уточняет он, оглядываясь по сторонам.

— Да вот. На плече, — указываю я. — Это трещина?

— Похоже, что она самая, — печальным голосом говорит коллега, получше рассмотрев поврежденный участок костюма. — Это значит, что я подхватил заразу?

— Еще не факт, — озвучиваю я одну из своих любимых фраз. — Какие-нибудь первичные симптомы проявляют себя?

— Нет. Пока все как обычно. Но ты же сам прекрасно знаешь, насколько коварен вирус Эбола. Можно отлично себя чувствовать, а потом резко слечь с пузырящейся кожей и черно-синим лицом.

— Только не паникуй. Ты же знаешь, что пока не будет полной уверенности в том, заразился ты или нет, вакцину мы ввести не можем. Как только что-нибудь почувствуешь, дай знать. Сразу же сделаем тебе прививку.

— Если буду в состоянии сказать что-либо, кроме просьбы убрать свет. — Оптимизма в его словах и интонациях не прибавилось.

Я стараюсь его поддержать. Он надевает другой защитный костюм. Мы снова приступаем к работе.

Я делаю прививки больным, а сам постоянно думаю о коллеге. Регулярно посматриваю на него, пытаясь на глаз определить, нет ли в его поведении чего-нибудь подозрительного. Естественно, он это замечает. Понимает причину моего внимания, пытается отшучиваться. Получается не смешно, но я делаю вид, что по достоинству оцениваю его мрачноватый юмор.

С другой стороны, способность шутить, пусть и по-черному, свидетельствует о том, что Йордан все еще здоров. Мы в своей практике еще ни разу не встречали людей, инфицированных вирусом Эбола, которые пытались бы хоть как-то проявить чувство юмора.

Мы едва успеваем сделать прививки одним больным, как в палаточный городок привозят других. Охватить сразу всех, как и прежде, мы не в состоянии. Поэтому новые смерти неизбежны.

Число трупов никак не уменьшается. Поводов для радости практически никаких.

Мы устаем как собаки. Спим по три-четыре часа в сутки. Почти все время проводим в лаборатории и палаточном городке. Запасы вакцины, с учетом того объема, который мы уже произвели сами на основе концентрата, не бесконечны. Их хватит только на несколько дней. Это по самым оптимистичным расчетам.

Исходя из имеющейся информации о положении дел в оазисе, академик Карский делает неутешительный вывод: число больных будет увеличиваться. Пока мы можем порадоваться лишь тому, что все люди, прошедшие вакцинацию, живы. Правда, явных признаков выздоровления пока не наблюдается.

Это отслеживает преимущественно Джулия. Состояние больных как бы консервируется на том уровне, который был на момент прививки. То есть хуже им не становится, но и улучшения тоже не наблюдается.

Аркадий Федорович комментирует данную особенность в том ключе, что так и должно быть. Явные признаки улучшения обязательно проявятся через пару дней. Не доверять опыту моего наставника не приходится. Но даже он не сможет нам помочь, когда вакцины не останется.

Я беру на себя инициативу и связываюсь по спутниковому телефону с центральным офисом нашей медицинской организации, расположенным в Швейцарии. Быстрота развития событий последних дней, особенно после вспышки эпидемии в оазисе, изрядно замотала нас. Выйти на связь раньше я просто не мог, не было времени. Теперь я вынужден выкраивать его за счет сна, и без того крайне непродолжительного. Ведь, кроме меня, никто этого не сделает.

Звоню. Пытаюсь объясниться. Меня долго переключают с одного чиновника на другого. Наконец-то находится какой-то тип, который изволит меня выслушать.

Я сообщаю ему все свои данные, чтобы меня не считали шутником, поясняю ситуацию со сбитым самолетом, гибелью врачей, вспышкой эпидемии Эбола, заканчивающимися запасами вакцины. Прошу, чтобы прислали новую партию лекарства и концентрата, а также группу специалистов, которые помогли бы нам завершить вакцинацию. Замолкаю и ожидаю реакции представителя центра.

В трубке слышится звук, напоминающий недовольное фырканье.

— Послушайте, — говорит чиновник. — Временное военное правительство официально заявило, что лихорадка Эбола в стране побеждена. По этой причине самолету с экспериментальной вакциной господина Карского было отказано в пересечении границы и посадке в Хардузе.

— Но это всего лишь пропаганда с их стороны! — пытаюсь я вразумить собеседника. — Только здесь, в Эль-Башаре, скопилось несколько тысяч беженцев! Большая часть из них уже инфицирована. О победе над болезнью пока не может быть и речи.

— Вы не горячитесь и не забывайте, с кем разговариваете. — Чиновнику явно не нравится тон, взятый мной. — Возможно, вы и правы. Мировые лидеры тоже не до конца склонны верить заявлениям нового режима, пришедшего к власти в Хардузе. Но у нас действительно не хватает достоверной информации о реальном положении дел с лихорадкой Эбола в этой стране. Даже если там сейчас все так, как вы описываете, мы не в силах принять какие-то меры. Понимаете, мы бы с удовольствием вам помогли. Но страну, по сути, захватили военные. Наши представительства там закрыты. Сейчас на разных уровнях идут переговоры, чтобы как-то исправить ситуацию. Но пока безрезультатно. Международные структуры пытаются найти какой-то выход. Думают, что делать дальше. Потерпите там еще немножечко. Надеюсь, что в течение месяца или двух в этом вопросе наметятся подвижки.

— Да за это время здесь все вымрут! — не сдерживаюсь я.

— С этим я ничего поделать не могу. Страна в изоляции. Раз народ позволил военным это сделать, значит, так ему жить лучше. Это и есть демократия в чистом виде, — отстраненно говорит бюрократ.

В подтексте его реплики мне слышится лишь одно: «Отстань ты от меня, чертов русский. Мне плевать на этих дикарей. Пусть они все там сдохнут».

Я ошарашен. Мне не хватает слов. Прежде чем я успеваю сформулировать свою мысль, мой собеседник прощается и сбрасывает вызов. Несколько минут я молчаливо сижу, держу в руках трубку и стараюсь прийти в себя. Я не нахожу слов, подходящих для выражения эмоций, обуревающих меня, и цежу сквозь зубы несколько нецензурных фраз на великом и могучем русском языке, которые заочно адресую бюрократам, управляющим нашей организацией.

14

Два дня проходят незаметно. Дела и обстоятельства все те же, хотя есть и перемены к лучшему. Больные, прошедшие вакцинацию, уже начали подавать признаки выздоровления. Мы едва скрываем радость по этому поводу. Сдвигов с прибытием новых запасов вакцины нет никаких, но обнадеживает сам факт выхода наших пациентов на поправку. В случае полного выздоровления они приобретут устойчивый иммунитет к вирусу Эбола. По крайней мере, так полагает академик Карский. Если мой наставник прав, то порочный круг смертей наконец-то прервется.

Мы с Йорданом с утра возимся в лаборатории, готовим все необходимое для очередной серии вакцинации. Настроение в связи с последними новостями у нас приподнятое. К тому же наши опасения по поводу вероятного заражения Йордана оказались напрасными.

Мисс Раст в обществе нескольких волонтеров совершает обход палаток с больными, прошедшими вакцинацию. Мы ожидаем очередной порции хороших новостей. По нашим прикидкам, где-то с десяток человек должны полностью выздороветь.

Раздается стук в дверь будки грузовика, где размещена наша лаборатория. Слышится голос Джулии. Я не могу в одночасье прекратить работу в ламинарном боксе, говорю Христову, чтобы подошел и спросил, что ее заставило вернуться так рано.

— Чем обрадуете нас, Джулия? — спрашивает Йордан через дверь, которую нельзя открывать, пока я работаю с боксом.

— К сожалению, хороших вестей у меня нет, — говорит она.

— Что это означает? — растерянно уточняет коллега.

— Все, кто позавчера пошел на поправку, умерли сегодня под утро, — сообщает Джулия раздосадованным голосом.

Вместо новой серии вакцинации половину дня мы посвящаем исследованию тел. Понять, почему люди, вроде бы шедшие на поправку, вдруг умерли, не так-то просто. Мы пытаемся сделать некоторые анализы, хоть и осознаем, что мощностей мобильной лаборатории для выяснения полной картины будет недостаточно.

Предварительная моя версия такова: вакцина, изобретенная академиком Карским, не дает желаемых результатов. Однако эти соображения кажутся мне такими фантастическими, что я едва берусь озвучить их. Я хорошо знаю своего наставника, методы его исследований и привычку старательно все проверять, прежде чем заявлять на весь мир об открытии. Поэтому у меня не укладывается в голове мысль о неэффективности его вакцины против вируса Эбола.

Смерти больных, уже шедших на поправку, повергают меня в отчаяние. Я теряю веру в возможность спасти кого бы то ни было с помощью этих прививок, если что-то и делаю, то лишь по инерции, без того рвения и энтузиазма, которые были присущи мне совсем недавно.

Я просто не могу вот так взять и бросить все. Это было бы неправильно, означало бы предательство с моей стороны. В этом случае я наплевал бы на своих коллег, да и на тех заразившихся бедолаг, которым мы вряд ли теперь сумеем помочь. Разве что отсрочим их кончину еще на несколько дней. Я невольно вспомнил пилотов самолета, которые старались отсрочить момент крушения.

Йордан считает, что мое отчаяние напрасно. Нужно быть всесторонне объективным, не делать поспешных выводов на основе единичного, статистически не выверенного явления.

— Возможно, эти люди получили прививку слишком поздно, чтобы их можно было спасти, — говорит он мне. — При такой спешке и нехватке специалистов мы физически не имели возможности досконально обследовать каждого из них. Согласись, что нам ничего не было известно о том, насколько далеко зашел патогенез в их организмах.

— Возможно, — бормочу я, чтобы не выглядеть чересчур упрямым, хотя на самом деле категоричность из меня так и прет.

— Так в чем же дело?

— А дело в той же статистике, — не усмиряюсь я. — Десять человек — это все-таки показатель. Если бы речь шла об одном-двух случаях, я мог бы поверить, что это связанно с запущенностью болезни. Но здесь десять смертей! Все эти люди вот-вот должны были подняться с лежанок, перестать бояться света и сделаться неуязвимыми перед чертовой лихорадкой Эбола. А они вдруг взяли и умерли! Ты считаешь, что это ничего не значит?

— Погоди-погоди, — пытается урезонить меня коллега. — Вспомни, сколько людей мы обслужили в тот день, когда прививали и этих десятерых. Много?

— Если учесть, что на каждую палатку уходит от восьми до десяти минут, то мы, наверное, вакцинировали где-то под сотню больных. С поправкой на работу в лаборатории, обеденный перерыв и ночной отдых.

— Да тут и прикидывать не надо! Все зафиксировано. Джулия может подтвердить, что в тот день мы сделали девяносто девять прививок. Безусловно, людей жалко. Но ведь мы не бездействовали, изо всех сил старались спасти каждого, при этом подвергали себя смертельному риску.

Мне хочется верить товарищу, разделить с ним его боевитый настрой. Однако не получается.

Следующие сутки подтверждают, что прав скорее я. Больные, прошедшие вакцинацию, продолжают умирать. Резкое ухудшение, наступающее после кратковременного намека на выздоровление, выбивает почву из-под ног наших пациентов. Они полностью срываются с катушек, орут, что не хотят больше жить, пытаются наложить на себя руки или просят, чтобы их убили. Столько страданий приносит им невыносимая боль!

Мне кажется, что подтверждение неэффективности вакцины Карского становится более чем очевидным. Но Христов и сейчас остается при своем мнении, продолжает работать и снова призывает меня не раскисать.

Формально он прав. Ведь, исходя из статистики, нельзя сказать, что во всех этих смертях имеется определенная закономерность. Люди умирают вразнобой, а отнюдь не в той очередности, в которой получили вакцину.

За этот факт цепляется и мой наставник. Аркадий Федорович не признает свое поражение, ссылается на отсутствие полного перечня факторов, оказавших губительное влияние на наших подопечных.

— Артем, поверь, я не мню себя гением, который не может ошибаться, — обращается он ко мне непривычным для себя тоном. — Если я бываю не прав, то всегда признаю это. Но в данном конкретном случае я не вижу никакой ошибки. Вакцина должна действовать.

— Но люди, получившие прививки, продолжают умирать! — не выдерживаю я.

— Одни продолжают умирать, а другие — идти на поправку. Ведь так?

— Пока так. Но еще неизвестно, как дело повернется завтра.

— Завтра тоже могут быть смерти. К сожалению. Но я уверен, что это никак не связано с уровнем эффективности вакцины.

— Ас чем же тогда?

Я готов выслушать любые объяснения наставника, но при этом уже настроен так, что все слова Карского для меня будут звучать как оправдания. Однако наш разговор прерывается. Появляется один из немногочисленных волонтеров и передает мне записку от Джулии. Я читаю ее и мрачнею.

— Стряслось что-то еще? — спрашивает мой наставник.

— Да. Исул, вождь берберов, который помогал нам искать ваш самолет, инфицирован.

— Я готов помочь ему, — заявляет Карский. — Хватит уже мне отсиживаться. Я лично сделаю ему прививку и буду отслеживать его самочувствие.

Отговаривать его бессмысленно. Мы срочно отправляемся в палаточный городок и облачаемся в защитные костюмы. Мисс Раст проводит нас в палатку, где находится больной вождь.

Я, конечно, профессиональный медик, видел всякое, но с ужасом смотрю на то, во что так быстро успел превратиться крепкий и здоровый мужчина, благодаря которому мы так быстро нашли самолет. Все его тело покрыто нарывами и пузырями. Некоторые из них уже успели лопнуть, дав тем самым сигнал к отслаиванию кожи. Как и остальные больные, берберский вождь не переносит света. Однако, в отличие от всех, он из последних сил старается держаться и не кричать.

Я смотрю на него и не могу понять, как это ему удается. Ведь боль, одолевающая его, воистину адская! Но он терпит, закусывает губы и молчит! Собственные представления о мужестве и чести не позволяют ему даже в такие мгновения давать слабину. Это при том, что на данной стадии болезни люди в большинстве случаев перестают контролировать себя.

Карский осматривает Исула.

— Когда его доставили сюда? — уточняет он у Джулии.

— Сегодня и доставили, — отвечает женщина.

— Почему же его родственники не обратились к нам в самом начале болезни? Зачем они ждали до последнего? — скорее посетовал, а не спросил академик.

— Да он только утром прибыл в Эль-Башар после очередного двухдневного перехода по пустыне. Там признаки заражения и дали о себе знать. Соплеменники пытались вызвать подмогу. Благо спутниковый телефон у них имеется. Однако из оазиса никто не приехал. Вы и сами знаете, какая суматоха здесь творится.

Аркадий Федорович утвердительно кивает и дает нам знак о готовности сделать больному прививку. Йордан к этому моменту уже приготовил шприц с вакциной. Академик берет его, смотрит на тяжело дышащего вождя и собирается сделать укол. Он приближает руку со шприцом к телу больного.

Тут Исул резко поднимается, усаживается на лежанке, хватает Карского за руку и пытается выбить шприц. Болезнь все-таки взяла верх, и бербер утратил всякий контроль над собой.

Мой наставник отпрыгивает в сторону. Я успеваю перехватить шприц. Йордан тоже не теряется. Он удерживает бушующего больного, а я делаю инъекцию вакцины.

Несколько секунд вождь продолжает бушевать, пытается вырваться. Однако его движения с каждым мгновением становятся все слабее. Вскоре он успокаивается и засыпает.

— Думаете, у него есть шанс выздороветь? — обращается к академику мисс Раст. — У Исула жена на девятом месяце беременности, а старшему сыну семнадцать лет. Можем ли мы как-то обнадежить их?

— Больной, конечно, в запущенном состоянии. Однако вероятность выздоровления все-таки довольно велика.

— А он не умрет, как и те люди, которые уже начинали идти на поправку? — напрямую спрашивает Джулия.

— Ничего гарантировать я не могу. Мы еще не знаем, от чего именно они умерли.

— То есть вы думаете, что лихорадка Эбола тут ни при чем?

— Есть у меня такое подозрение. Ближайшие дни я посвящу исследованию этого вопроса, — сообщает Аркадий Федорович, затем кивает на бербера и говорит: — Пожалуйста, держите его на особом контроле. Если появятся хотя бы малейшие признаки ухудшения, сообщайте мне.

Я в очередной раз убеждаюсь в том, что мой наставник твердо верит в эффективность своей вакцины и готов опытным путем искать доказательства этому. Несмотря на нехватку нужного оборудования и реактивов, он берется проводить анализы крови, мокрот и прочего. Аркадий Федорович говорит, что займется этим завтра.

Больной вождь за ночь приходит в себя. Его раны постепенно начинают заживать. Он ведет себя вполне адекватно, может говорить, описывать словами свои ощущения.

Карский проводит весь день то в лаборатории, то в палатке, где лежит Исул. Анализы вождя в норме. Это не просто слова, вылетевшие из уст светила медицинской науки. Мы с Йорданом получаем возможность лично проверить данные.

Судя по всему, вождь окажется первым, кто действительно выздоровеет. Но Карскому этого мало. После ужина он возвращается в лабораторию, чтобы исследовать анализы, взятые у умерших пациентов, продемонстрировавших перед смертью явные признаки выздоровления.

Ума не приложу, что именно Аркадий Федорович хочет в них найти. Оставаться с ним на ночь в лаборатории у меня попросту нет сил. Впрочем, он и не настаивает на чьей-либо помощи, прекрасно понимает, что за все эти дни мы измотались до невозможности.

Утром мы застаем Аркадия Федоровича весьма омраченным.

— Что случилось? — спешит узнать Джулия.

— Исул умер, — отвечает мой наставник довольно спокойно, но мне ясно, что он едва сдерживает себя.

— То есть как умер? — недоумевает женщина, посматривая округленными от изумления глазами то на академика, то на меня и Христова.

— Вчера весь день все было в норме. Даже более того. Да вы это и сами знаете. Ночью я был у него в палатке. Мы даже разговаривали. Нашелся волонтер, который переводил с берберского на английский. Исул рассказывал о своей жене и о том, с каким трепетом они ждут ребенка. Он благодарил меня и вас за то, что мы вытащили его из могилы. Получается, что вождь и сам был уверен, что худшее осталось позади. Он чувствовал, что ему становится лучше. Да это и так было видно по нему. Нарывы начали сходить. В глазах ясность. И вот под утро его не стало.

Причина смерти этого человека для нас пока остается загадкой. Ведь мы знаем результаты последних анализов Исула. Они свидетельствуют об одном: от лихорадки Эбола вождь умереть не мог.

Нам приходится сообщить о смерти вождя его родственникам и соплеменникам. В этой ситуации труднее всего приходится Джулии. Ведь она многих из них знала лично и старалась вселить в них веру в лучший исход. И вот сейчас эта женщина вынуждена подбирать слова, чтобы не просто адекватно описать ситуацию, но и успокоить скорбящих людей.

Ближе к вечеру в палаточном городке появляется сын умершего вождя. Семнадцатилетний Агизур очень горяч. Он крайне враждебно настроен по отношению к нам.

«Слава богу, что этот парень не прихватил с собой отцовское ружье», — мысленно отмечаю я, глядя на него и Джулию, стоящую рядом с ним.

Мисс Раст лишь пожимает плечами и мимикой дает нам понять, что никак не могла удержать паренька.

— Вы убили моего отца! — безапелляционно обвиняет он нас.

— Погоди-погоди, парень, — пытается образумить его Карский, слова которого переводит Джулия. — Никто из нас не убивал твоего отца. Напротив, каждый старался сделать все возможное, чтобы он как можно быстрее вернулся к нормальной жизни.

— Если это так, то почему мой отец сейчас в могиле? Я думаю, что вы мошенники! Вы всем говорите, что у вас есть средство от этой поганой заразы. Но на самом деле у вас ничего нет. Вы нагло врете!

— Если мы обманываем людей, то почему же тогда изо дня в день находимся здесь, среди тысяч зараженных, и сами рискуем заболеть? Ты об этом не думал? — тут же парирует академик.

Агизур осекается. Лицо его быстро изменяется. Вместо гнева и обиды на нем читается беспомощность. Из его глаз брызгают слезы.

— Но почему же он умер? — не спрашивает, а причитает парень.

— Точного ответа на этот вопрос я тебе пока дать не могу, — заявляет Карский. — Я убежден, что твой отец умер не от какой-то разновидности лихорадки Эбола. Он уже пошел на поправку. Все говорило о том, что Исул вот-вот полностью излечится от этой напасти. Другие доктора могут подтвердить, что все так и было. — Тут мы с Христовым машинально киваем. — Смерть наступила от какой-то другой инфекции. — Мой наставник молчит несколько секунд, потом хочет сказать парню что-то ее.

Но тут в нашем шатре появляются двое берберов среднего возраста. Они взволнованно говорят что-то, обращаясь то к Агизуру, то к Джулии. Парень выслушивает их, хватается за голову, пытается бежать, но валится с ног буквально через два- три шага. Никто из присутствующих не успевает подхватить бедолагу.

Мы с Йорданом хотим помочь ему подняться, однако Джулия резко останавливает нас.

— Стойте! Скорее всего, он заражен! — заявляет она.

— С чего такой вывод? И что здесь вообще происходит? — не могу я удержаться от парочки вопросов.

— Его соплеменники только-только сообщили, что заболела Кахина, жена умершего вождя. Нельзя исключать, что парень тоже инфицирован, — растолковывает мисс Раст. — Я полагаю, что парня и его мать следует срочно вакцинировать, а это место подвергнуть дезинфекции. Иначе я буду сильно волноваться за нас.

Я неожиданно для себя впадаю в ступор.

«А может, я тоже успел подхватить заразу?» — крутится в голове шальная мысль.

Аркадий Федорович берет инициативу на себя. Он просит берберов отнести парня в ближайшую свободную палатку. Они, ничуть не колеблясь, выполняют эту просьбу. Волонтеры дезинфицируют наш шатер и территорию вокруг грузовика с мобильной лабораторией.

Академик спешит надеть защитный костюм. То же самое проделывает и Джулия. Они отправляются делать прививки Кахине и Агизуру.

Аркадий Федорович ничего не говорит нам перед уходом, но мы с Христовым и сами понимаем ситуацию. Мы столько рисковали здесь, что в какой-то мере успели превратиться в фаталистов. По крайней мере, даже те опасения, которые одолевали нас несколькими днями раньше, теперь почти улетучились.

Это не означает, что мы полностью наплевали на свое здоровье и технику безопасности. Отнюдь нет. Мы принимаем все возможные меры предосторожности, однако уже не позволяем себе дрожать после таких вот инцидентов, как с этим малым. Просто идем в лабораторию и делаем экспресс-анализ так, как нас научил мой наставник.

Мы ждем какое-то время, получаем и тут же исследуем результат. Оба здоровы. Значит, можем сменить Карского и Джулию Раст. Потом наши коллеги проверяют себя.

Я нахожусь в палатке, где лежит Агизур. Парню не придется изведать то, что совсем недавно испытал на себе его отец. Если, конечно, треклятые напасти, о которых говорил Аркадий Федорович, не уморят его и без вируса Эбола.

У Агизура даже светобоязнь не успела проявиться. Не говоря уже о нарывах, кровоподтеках и прочих ужасах, вызываемых этой разновидностью вируса.

Паренек слышит мой вопрос о самочувствии и отвечает с еще большим фатализмом, нежели тот, который присущ нам:

— Я не верю в свое спасение, смирился с тем, что умру точно так же, как и мой отец. Совершенно неважно, от какой заразы.

Эти слова он говорит, глядя в никуда.

15

Не проходит и недели, как предположения Карского об инфекциях, убивающих людей в оазисе параллельно с вирусом Эбола, находят свое подтверждение. Выявляется и кишечная зараза вроде бактериальной дизентерии, и целый букет заболеваний дыхательных путей.

В большей части оазиса царит антисанитария. Трупы гниют. Убирать их практически некому. В отдельных районах Эль-Башара ощущается стойкая вонь, исходящая от разлагающихся тел. У нас самих почти не осталось возможности переправлять покойников из палаточного городка в условленное место временного захоронения. Грузовик с последним здешним водителем, желающим нам помочь, прибывает сюда раз в два дня.

Если бы проблема заключалась только в лихорадке Эбола, то, скорее всего, мы давно решили бы ее. Однако когда человек вместе с вирусом Эбола подхватывает острую кишечную инфекцию под названием шигеллез, а к ним добавляется усложненная форма гриппа или пневмонии, шансов на спасение фактически не остается. Мы и хотели бы помочь всем больным, но необходимых медикаментов в оазисе нет.

Запасы вакцины неумолимо иссякают. Чтобы хоть частично их восстановить, мой наставник колдует в лаборатории, как уж может. Он сам прекрасно понимает, что это все равно будет лишь капля в море, если сравнивать с реально необходимым объемом, однако работ своих не прекращает даже в условиях полнейшей безнадеги.

А уж она-то постоянно и весьма настырно дает о себе знать! Это не только трупная вонь, которую сюда то и дело приносит ветер. Добавьте к этому шакалов и гиен, воющих по ночам вокруг палаточного городка и чувствующих, что здесь им есть чем поживиться. До последнего времени у нас оставался единственный охранник, который вдруг исчезает после очередной ночи вместе с автоматом и несколькими снаряженными магазинами к нему. Больные постоянно пытаются бежать из своих палаток. На последней вспышке сил. От невозможности больше терпеть запредельную боль.

Я никак не пойму, как мы справляемся со всеми этими проблемами, до сих пор не утратили веру в то, что делаем. Почему мы, чего уж тут таить, живы до этого времени? Логичных и исчерпывающих ответов на эти вопросы нет не только у меня. И вряд ли они появятся у кого-то в обозримом будущем.

Когда несколько десятков новых больных лихорадкой Эбола начинают идти на поправку, мы невольно скрещиваем пальцы на удачу. Не самый действенный способ, но все же… Недавних примеров, когда улучшение состояния здоровья пациентов резко заканчивалось летальным исходом, у нас хоть отбавляй.

Поэтому к людям, подающим надежду на выздоровление, приковано все наше внимание. Мы регулярно осматриваем их, делаем разные анализы. Стараемся не позволить, чтобы наших подопечных затронули другие заболевания. Создать для них нормальные условия содержания почти невозможно, но эти палатки постоянно дезинфицируются. Доступ туда строго ограничен.

Аркадий Федорович требует неукоснительно соблюдать режим. Я понимаю, что он хочет не только спасти этих больных, но еще и показать на реальном примере возможность излечения от вируса Эбола при условии отсутствия других инфекций.

Кажется, нам удается сработать так, чтобы все шло согласно плану Карского. Люди, начавшие поправляться, демонстрируют весьма быстрое выздоровление. Академик замечает, что при прочих равных условиях, быстрее поправляются молодые пациенты.

В числе последних оказывается и Агизур. В этом случае, кроме собственно лечения и профилактики новых заболеваний, нам приходится выступать еще и в качестве психологов. С юным бербером очень часто беседует кто-то из нас. Чаще, конечно, через переводчика, а иногда и просто так.

Порой мне кажется, будто парнишка улавливает и смысл моих фраз, произнесенных по-русски.

Для нас с самого начала важно было вернуть ему веру в себя. Зачастую люди погибают просто потому, что отрицают саму возможность лучшего исхода дела или какого-то испытания. Так и здесь. Того факта, что кто-то настойчиво борется за твою жизнь, не всегда достаточно. Нужно и самому быть настроенным на положительный результат.

Агизур меняется буквально на глазах. Недавнего пессимизма и чувства безысходности уже не наблюдается. Он по-прежнему скорбит по отцу, но сам умирать не собирается.

— Как там моя мама? — интересуется парень.

— Она тоже, как и ты, пошла на поправку, — честно отвечаю я, выслушав от Джулии перевод его слов.

— Но я себя чувствую прекрасно. Уже даже способен ходить по палатке. Мог бы и ее навестить, — говорит он, радуясь своему состоянию.

— Нет. Пока тебе нельзя выходить отсюда. Но думаю, что очень скоро ты увидишь свою маму.

— Она же ждет ребенка. Ей труднее переносить болезнь, — вслух размышляет юноша, замолкает на несколько секунд, после чего с прищуром смотрит на нас с мисс Раст и уточняет важный для себя момент: — С моей мамой точно все в порядке? Или это вы хотите меня успокоить?

— Поверь, ей гораздо лучше, чем было сначала, — стараюсь убедить его я. — Да, она ждет ребенка. Он тоже в норме. Так что скоро у тебя будет братик.

— Братик? Вы просвечивали маму своими врачебными приборами?

— Или сестричка. Ничем мы твою маму не просвечивали. У нас и техники-то такой здесь нет.

Возле палатки появляется один из волонтеров и просит нас выйти, не уточняя причину. Мы желаем Агизуру полного выздоровления и покидаем его.

Волонтер выглядит очень взволнованным, но ничего толком не говорит, только сообщает, что с нами хотят побеседовать два бербера. Мы спешим к нашему шатру. Не знаю, как Джулию, но меня начинают терзать тревожные предчувствия. Кажется, находясь здесь, я разучился получать хорошие новости.

Так оно и выходит. То, что рассказывают нам двое гостей, даже плохой новостью назвать трудно. Все это воистину чудовищно!

Информация среди берберов распространяется очень быстро. Едва ли не в режиме реального времени. От одной из кочующих групп к нашим собеседникам поступили сведения, что с востока в сторону Эль-Башара движется колонна военной техники. Берберы нисколько не сомневались в ее принадлежности.

— Фундаменталисты? — пытаюсь отгадать я.

— Нет. Мятежники, свергшие президента, — звучит в ответ. — Наши братья сказали, что техника из самого Хардуза идет.

— А какая именно?

— Братья сказали, что много разной. Есть бронетранспортеры, военные внедорожники с пулеметами, несколько грузовиков с солдатами.

— Известно что-нибудь о цели их перемещения?

— Ничего. Но наши братья думают, что мятежники хотят взять оазис под свой контроль.

— А где были раньше эти чертовы контролеры?! Что они сейчас здесь будут контролировать? Нас с вами да тысячу разлагающихся трупов?

Джулия переводит им эти мои реплики. При этом она наверняка сглаживает их излишнюю резкость.

— Мы сами не в восторге от них, — реагирует один из берберов. — Нам и президент не особо нравился. Но как бы эти вояки не оказались еще хуже, чем он.

Я хочу отпустить еще несколько колких замечаний по поводу гражданской войны в этой стране, однако ничего сказать не успеваю.

Раздается сигнал спутникового телефона, имеющегося у берберов. Один из них принимает вызов, слушает то, что ему кто-то говорит, и в считаные секунды меняется в лице. В его мимике причудливо переплетаются удивление и ужас. Он явно ошарашен.

— Вы-то сами где? — спрашивает этот человек, а Джулия переводит мне его слова.

Ему что-то начинают отвечать, но связь обрывается на полуслове. Бербер пытается перезвонить, но все безрезультатно.

Ни мне, ни Джулии не приходится просить его рассказать об услышанном.

— В ста милях отсюда есть один поселок… — пряча телефон, начал объяснять нам наш гость. — Точнее сказать, он там был. Но сейчас его не стало. Понимаете?

— Эбола?.. — спрашивает женщина.

— Больные там были, но не все жители поголовно.

— Так что же стало с поселком?

Рассказчик напряжен. Слова застряли у него в

горле. Мой разум пронзает страшная догадка. Буквально через мгновение я услышал ее подтверждение.

— Военные уничтожили поселок вместе со всеми жителями, — говорит бербер, едва сдерживаясь от крика.

Мы переглядываемся. Несмотря на все ужасы, которые довелось нам пережить к этому моменту, такая весть выглядит по-настоящему кошмарной.

— Это точно? Твои братья не ошиблись? — спрашивает мисс Раст.

— Нет, не ошиблись. Они видели все своими глазами. А связь прервалась потому, что военные их заметили и начали обстрел.

Сказать, что такого не может быть, мы с Йорданом не способны. После наших гонок с военным вертолетом мы готовы поверить и в куда более страшные вещи.

Я понимаю, что рассказ берберов достоверен, и лишь уточняю на всякий случай:

— Может быть, в этом поселке находилась база или перевалочный пункт фундаменталистов?

Джулия начинает переводить и на секунду задумывается над тем, как передать понятие «перевалочный пункт». По крайней мере, я догадываюсь, что именно на этом понятии она и споткнулась. Впрочем, женщина очень быстро выходит из положения, подбирает какую-то более- менее адекватную замену этому словосочетанию.

Гости отвечают, что в уничтоженном поселке никогда не было фундаменталистов.

— В том месте, откуда мы ушли, судя по всему, их тоже изначально не водилось, — говорит Христов, подхватив мою мысль. — Однако база приверженцев фундаментализма там все-таки появилась. Может быть, войска нового правительства выкуривали из этого поселка именно их? Или же там окопались ярые сторонники свергнутого президента?

— Нет-нет, — отвечает бербер, едва сохраняя самообладание. — Ничего такого там не было ни раньше, ни после вспышки этой заразы. Я уверен, что войска прибыли туда из Хардуза именно для того, чтобы уничтожить поселок и его жителей.

— Но зачем им понадобилось это? Обычный населенный пункт. Ничем не примечательный. Стратегического значения, в отличие от Эль-Башара, он не имеет. Базы религиозных фанатиков там не было. Рьяных приверженцев президента Мухаммеда, свергнутого и сбежавшего из страны, — тоже. Какая-то странная неувязка получается, — громко рассуждаю я, обращаясь в большей степени к своим коллегам, а не к гостям.

— Возможно, произошла какая-то ошибка, — вклинивается в мои рассуждения Джулия.

— Промахнулись городом? Или как? — горько иронизирую я.

— Вы же образованные современные люди, — продолжает женщина. — Любая теперешняя война — это не только боевые столкновения противоборствующих сторон, но еще и особое их сопровождение. Я говорю о том, что называется информационной войной. Войска временного правительства кто-то мог сознательно ввести в заблуждение. Например, сделать по авторитетным каналам вброс о том, что в таком-то населенном пункте засели террористы и готовят масштабную вылазку в один из важных городов страны. Не так уж и трудно подкинуть парочку фальшивых доказательств этого. У военных нет времени, им некогда разбираться. Они уничтожают городок, считая, что там засели их заклятые враги. А те сидят и потирают руки от радости. Они разом выполнили две задачи. Это как минимум. С одной стороны, есть веский повод выставить войска, верные новому правительству, исключительно как душегубов-карателей. С другой же — весьма велика вероятность того, что немалая часть этих солдат подхватит вирус Эбола.

— Вы рассуждаете, будто какой-то политический аналитик, — замечаю я.

— Я просто пытаюсь докопаться до реальных причин того, о чем мы сейчас услышали, — скромно парирует она.

— И что же нам теперь делать? — Я просто не могу не задать этот резонный вопрос.

— Уж точно не бездействовать, — заявляет в ответ мисс Раст. — Этим мы сейчас можем только навредить. Как себе, так и людям, живущим здесь. — Джулия что-то уточняет у берберов, после чего обращается к нам: — Скорее всего, колонна военных сейчас движется в сторону Эль-Башара. Думаю, что их необходимо предупредить об опасности нахождения в этих местах.

— А то они не знают, — с ухмылкой заявляю я.

— Если военные стали жертвой информационного заговора, то могут и не знать о вспышке эпидемии в Эль-Башаре, — находит Джулия аргумент в пользу собственной версии.

— И что же вы предлагаете? — интересуется Йордан.

— Я беру нескольких знакомых берберов, сажусь на джип и еду навстречу военным, — выдает она идею, от которой у нас отвисают челюсти.

— Но это риск! — восклицаю я. — Мы же не знаем их истинных намерений!

— А две сотни человек, которые могут заразиться лихорадкой Эбола, — это не риск? — вместо ответа спрашивает мисс Раст и тут же добавляет: — Я попытаюсь объяснить им, что в оазисе находиться опасно. Побывав здесь, они сами вскоре могут превратиться в разносчиков ужасной болезни.

Да уж, женщина настроена весьма решительно. Я предлагаю ей поехать вместе. Она не соглашается, ссылается на то, что у меня и в палаточном городке дел много. Услышав этот аргумент, я лишь развожу руками. Джулию не удержать.

Мы выходим из шатра и застаем неподалеку Агизура, который не успевает скрыться с наших глаз.

— Ты что, подслушивал нас? — строго спрашиваю я через посредничество мисс Раст, не понимая, какого черта парень делает здесь.

— Я не нарочно. Да и не все понял, — оправдывается он.

— Но главное ведь уловил? — интересуется женщина.

— Да, — подтверждает паренек.

— Ну что ж, тогда поехали со мной, — внезапно предлагает Джулия. — Вижу, что ты уже полностью поправился.

Сын покойного берберского вождя, ни секунды не колеблясь, дает свое согласие.

Не проходит и четверти часа, как джип с Джулией, Агизуром и двумя берберами уносится в восточном направлении. Нам в очередной раз приходится ждать новостей и продолжать работать с больными.

16

К следующему утру никаких новостей от Джулии так и не поступает. Я укоряю себя за то, что из-за спешки не выяснил, как можно связаться с берберами, сопровождающими ее. У них и у нас схожие модели спутниковых телефонов.

«Хорошая мысля приходит опосля», — думаю я, тяжело вздыхаю и включаю телевизор.

До отъезда в палаточный городок еще есть время, и я решаю совместить завтрак с просмотром новостей. Благо, несмотря на хаос, телевизионные антенны-тарелки здесь все еще продолжают работать, а солнечные батареи дают электричество, необходимое для этого.

Я переключаю каналы, пытаюсь отыскать хоть какую-то информацию о ситуации в этой стране, и наконец-то попадаю на какой-то местный, где идет экстренный выпуск новостей. На экране нарезка с пометкой «Срочно!». Мелькают кадры с узнаваемыми ландшафтами Каменистой Сахары и каркасом обгоревшего внедорожника.

Я прибавляю звук.

«Несколько часов назад в семидесяти милях на восток от оазиса Эль-Башар солдатами правительственных войск был обнаружен сгоревший гражданский автомобиль, — комментирует картинку голос ведущего, остающегося за кадром. — Судя по всему, он был уничтожен накануне вечером в результате попадания заряда из портативного гранатомета. О жертвах трагедии пока не сообщается. Кому принадлежит этот автомобиль, в данный момент тоже неизвестно. Один из командиров предполагает, что он был уничтожен какой-то недобитой группой фундаменталистов. Напомню, что ранее временное военное правительство заявило об очередной успешно проведенной масштабной операции против них».

Внедорожник несколько раз показывают крупным планом, но с характерными искажениями. Они вполне объяснимы. Оператору пришлось снимать исключительно с точек, которые были указаны военными. Поэтому он был вынужден воспользоваться зумом.

Впрочем, и с ним, и без него картинка очень даже настораживает меня. Сердце начинает биться сильней. Я чувствую невероятную тревогу. Мне хочется списать ее на расстроенные нервы, считать проявлением панической атаки, однако зрение обмануть невозможно.

Я вижу на экране обгоревший внедорожник и понимаю, что это тот самый джип, на котором Джулия Раст с Агизуром и еще двумя берберами отправилась навстречу военным. Мне очень хочется оказаться неправым. Однако я в очередной раз вспоминаю всю информацию, известную мне, и прихожу к печальному выводу. Вероятность ошибки в данном случае крайне мала.

Йордан со мной не соглашается.

— Ну, джип это, и что же? — говорит он. — Ты думаешь, что в том районе мог оказаться только один джип?

— При теперешней заварухе там вообще никого не должно быть, кроме представителей враждующих группировок, — реагирую я на его слова. — Поток беженцев уже почти иссяк. Да и много ли у них внедорожников?

— Не много, конечно, но все же есть. Не исключено, что пассажиры этой машины тоже были беженцами. Такой вариант никак нельзя исключать, — продолжает коллега гнуть свою линию.

— Но вопросы все равно остаются. Хотя бы по тем же военным. Как они там так своевременно оказались?

— Ты забываешь о том, что нам рассказал бербер со слов своего соплеменника, вышедшего вчера на связь. Войска уже тогда двигались на запад.

— Зачем они это делают?

— Судя по всему, продолжается спецоперация против фундаменталистов. Заодно временное правительство спешит установить свою власть не только в столице, но и в регионах страны.

Я снова переключаю каналы в надежде найти хоть какую-нибудь информацию о передвижении военной колоны на запад. Местные телевизионщики дружно рапортуют об успехах военного правительства в работе по выходу из кризиса. Вот как это, оказывается, называется! О движении колонны бронетехники и солдат на запад страны — ни слова. О положении дел с лихорадкой Эбола — полнейшее молчание.

На иностранных каналах я не нахожу даже этого. Похоже, что интерес мирового сообщества к здешним событиям начинает угасать.

Я выключаю телевизор и возвращаюсь в палаточный городок.

Целый день мы находимся среди пациентов. Некоторые из них идут на поправку, другие откровенно слабеют и могут умереть в ближайшее время. Мы настолько поглощены своим делом, что забываем вовремя пообедать.

В этом плане нас выручают волонтеры. Ближе к вечеру они подвозят в наш шатер термосы с горячей едой.

Я, Христов и академик Карский обедаем и обсуждаем результаты дня. Кажется, нам есть чем похвалиться. Ведь именно сегодня в палаточном городке впервые никто не умер. Кроме того, еще человек десять пошли на поправку. Безусловно, это успех, который хотелось бы закрепить.

— От Джулии какие-нибудь новости поступали? — за чаем меняет тему Аркадий Федорович.

— Абсолютно ничего, — отвечаю я.

— Почти целые сутки прошли. Что-то уже могло бы и проясниться за это время, — говорит мой наставник.

Ни я, и Йордан не рассказывали ему о новостном сюжете, который видели утром. Нам не хочется, чтобы пожилой человек лишний раз волновался, принимая близко к сердцу то, что не имеет пока однозначной трактовки.

— Джулия — женщина пробивная, — напоминает Христов. — Не удивлюсь, если у нее состоялась аудиенция с командиром этих военных, и она… — Он вдруг замолкает.

В шатре появляется запыхавшийся Агизур в сопровождении одного из волонтеров. В глазах парнишки стоит нескрываемый ужас. Никто из нас еще не знает, что он сейчас расскажет. Однако у меня появляются весьма недобрые предчувствия на этот счет.

— Где твои соплеменники и Джулия? — спрашиваю я через переводчика, в роли которого выступает волонтер.

— Приключилась страшная беда, — спешит юноша поделиться с нами пережитым.

— Рассказывай!

— Вчера мы ехали на восток, пока нас не остановили военные, — начинает свое повествование Агизур. — Джулия показала им свои документы и хотела что-то спросить. Но они не стали ее даже слушать. Солдаты наставили на машину автоматы, открыли дверцу, вытащили Джулию и куда-то поволокли. Я хотел заступиться. Но один солдат пригрозил мне оружием. Наверное, он выстрелил бы в меня, если бы не его дружок. Тот сказал: «Не трать патроны. Они тебе еще в Эль-Башаре пригодятся».

— Что? Вот так и сказал? — ошеломленно переспрашиваю я.

Мои коллеги ошеломлены не меньше меня.

— Да, так и сказал, — подтвердил парень. — После этого они отошли от джипа на приличное расстояние. Я не мог понять, что солдаты собираются с нами делать, пока в руках у одного из их товарищей не появился гранатомет. Тогда я пожалел, что не умею водить машину. Иначе не удержался бы и дал бы задний ход. Может, и вырвались бы тогда. Хотя это вряд ли. Мы все равно не смогли бы удрать.

— Но ты ведь как-то сумел спастись, — резонно замечает Йордан.

— Я спасся чудом, — уверяет юноша. — За несколько мгновений до выстрела гранатометчика я смог выпрыгнуть из внедорожника. За машиной военных не было, свет фар туда почти не попадал. Я упал на землю, кувыркнулся, нырнул в темноту и спрятался за камнями. И тут сразу взрыв! Джип подбросило, и он немедленно загорелся. Я смотрел, сжимал кулаки от злости и еле сдерживал себя от крика. Джип сгорел очень быстро. Военные не спешили уезжать.

— А как же твои соплеменники, сопровождавшие мисс Джулию? — вклинился академик. — Они же поехали с вами. У них было оружие?

— Не было у них оружия. Когда мы уезжали из Эль-Башара, мисс Раст сказала им, что это лишнее. Мол, с оружием в руках мы обязательно вызовем подозрения военных. Поэтому мои соплеменники не взяли с собой даже ножей, хотя и собирались прихватить хорошие охотничьи ружья. Если бы они сделали это, то гранатометчика точно подстрелили бы, — говорит Агизур и смотрит куда-то вдаль, будто и в самом деле видит альтернативный вариант развязки трагической встречи с военными.

Мы несколько обескуражены тем фактом, что мисс Раст настояла на поездке без оружия, но парнишке на этот счет, разумеется, ничего не говорим. Аркадий Федорович советует ему не терзать себя попытками представить себе другие варианты развития событий той ночи.

— Что случилось, то уже не исправить, — говорит академик. — Ты лучше расскажи, что дальше было.

— Я затаился за камнями, почти не шевелился. Боялся, что военные услышат или заметят меня. Когда джип догорел, два или три солдата подошли поближе, хотели осмотреть его дымящиеся остатки. Тогда я даже дышать не осмеливался. Мне казалось, что они вот-вот увидят меня. Но солдаты только прошлись вокруг сгоревшей машины, а в сторону моего нечаянного убежища даже не смотрели. И вот, когда они возвращались к своим остальным, один из них кое-что сказал. — Агизур сделал паузу, то ли подбирая нужные слова, то ли дразня наше беспокойное любопытство.

— Ну и что сказал тот солдат? Не томи, парень, рассказывай, — не выдерживаю я и поторапливаю его.

— Сперва его товарищ заявил: «Джип сгорел, как свечка». А тот в ответ ему говорит: «Скоро весь Эль-Башар сгорит, как свечка! Вместе со всеми больными. Он должен быть уничтожен как очаг заразы, ниспосланной Всевышним в наказание за грехи отступников!»

Такая вот новость на какое-то время вгоняет нас в ступор. Мы сидим и молчим. Каждый что-то думает, пытаясь прийти в себя.

Наконец я обращаюсь к волонтеру и уточняю, правильно ли он перевел последнюю часть рассказа юного бербера. Тот, ничуть не колеблясь, уверяет, что постарался передать все максимально близко к оригиналу. У нас нет причин ему не верить.

Да и мальчишка, по всей видимости, ничего не выдумывает. Я смотрю на него и лишний раз убеждаюсь в этом. Он на самом деле взволнован и сильно испуган, хотя и прилагает немало усилий для того, чтобы скрыть это от нас.

Мы просим волонтера накормить Агизура, дать ему отдохнуть, остаемся втроем и задумчиво переглядываемся.

— Что делать-то будем? — прерываю я молчание.

— Хороший вопрос, — понуро говорит Карский. — Вариантов у нас немного. Но не думаю, что нам нужно идти навстречу колонне военной техники. Ни с хлебом-солью, ни для того, чтобы преградить своими телами путь в оазис. То и другое, как вы наверняка понимаете, бессмысленно.

Если эти вояки идут сюда выполнять приказ, то любое препятствие на своем пути они попросту уничтожат, а затем возьмутся за главное.

— Но мы ведь знаем, что всем жителям оазиса грозит гибель. Нельзя просто сидеть и бездействовать, — не совсем соглашаюсь с ним я.

— Да, это было бы неправильно, — поддерживает меня Йордан.

— Полностью бездействовать мы, безусловно, не будем, — говорит нам академик. — Этого я и сам не приемлю. Ты, Артем, мой ученик, хорошо меня знаешь. Однако я считаю, что нам нельзя выходить за пределы своей компетенции. Мы врачи, а не участники здешней гражданской войны. Нам не пристало принимать в ней чью-то сторону. Мы должны спасать людей от страшной болезни.

— Так что же получается, Аркадий Федорович? — Я не выдерживаю тона моего наставника и немного завожусь. — Вы предлагаете продолжать спасать одних в то самое время, когда другим будет угрожать смертельная опасность?! Всем, кто находится в оазисе! Не важно, в какой его части! Как в палаточном городке, так и вне его. Из слов этого парнишки следует одно: на Эль-Башар движутся не просто военные, а каратели! Судя по всему, они не намерены разбираться в ситуации и вникать в детали. Им приказано зачистить территорию. Вы осознаете смысл этого слова?

Карский одаривает меня пронзительным испытывающим взглядом. Он часто делал так еще в те времена, когда я был его студентом и аспирантом.

— Ой, Артем, порой мне кажется, что ты совсем не меняешься, — говорит Аркадий Федорович. — Ты можешь хотя бы выслушать меня до конца? Я ведь не все еще сказал, а ты меня уже прерываешь.

— Извините, — несколько смущенно говорю. — Просто от всего этого кошмара у меня начинают сдавать нервы.

— Побереги их, — спокойным тоном советует академик. — Ты нужен больным, как и все мы. Пусть нам удастся продлить жизни многих из них всего на несколько часов, но делать это все равно необходимо. Невзирая ни на карателей, ни даже на марсиан, если бы те вдруг здесь объявились. Естественно, все то, что нам рассказал Агизур, мы должны сообщить здешним властям. Худо-бедно, но администрация в Эль-Башаре продолжает существовать. Пусть не в полном составе — кто-то умер, кто-то убежал. Здесь нет достаточного количества силовиков. Но даже в этом хаосе остаются люди, которые выполняют свои обязанности до конца. То же горячее питание, душ и вполне сносный ночлег с крышей над головой для нас с вами — это заслуга не только мисс Раст, но и представителей здешних властей. Сообщим им об угрозе, и пусть думают, какие меры можно принять.

В резонности его слов трудно усомниться. Мы сообщаем властям Эль-Башара о всех подробностях ночной трагедии, предупреждаем о подходе карателей.

После этого мы продолжаем делать то, что является нашим призванием, — помогаем больным людям. Делаем новые прививки. Следим за самочувствием наших давних пациентов.

Кахина, мать Агизура, практически выздоровела. Наконец-то мы можем разрешить им встречу. Они не скрывают своих чувств. Им есть что сказать друг другу. Мы хотим оставить их наедине, чтобы они смогли поговорить без помех. Однако парнишка просит нас не уходить.

Я говорю ему, что у нас много дел, надо идти к больным. Тогда он просит остаться только меня и волонтера, который выступает в роли переводчика. Коллеги понимающе кивают и дают знать, что не возражают.

Юноша рассказывает матери обо всем том, что ему пришлось пережить после смерти отца. Он с нескрываемым восторгом произносит наши имена. Видно, что парень проникся к нам небывалым уважением. Мне немного неловко это слышать.

А он тем временем озвучивает идею бегства из Эль-Башара. Агизур твердо уверен в том, что через несколько часов оазис будет подвергнут атаке военных. Он предлагает нам — всем врачам — собраться и вместе покинуть его пределы.

Я не успеваю отреагировать на это. Парень упреждает все вопросы, готовые последовать с моей стороны, просит не беспокоиться о том, куда отправляться и где жить. Он туманно намекает на влиятельность своего рода.

— Есть хорошие люди, которые обязательно помогут нам, — заключает Агизур и ожидает моей реакции.

Мне понятно его вполне естественное стремление спасти свою семью. Но в том, что паренек пытается вытащить из Эль-Башара и нас, я усматриваю лишь юношеский максимализм и желание непременно отплатить за нашу помощь.

Я не хочу его обидеть, поэтому говорю, что без обсуждения вопроса с коллегами однозначно ответить не могу. Вместе с тем мне уже сейчас очевидно, как именно они, особенно Карский, отреагируют на это предложение.

17

Проходят еще одни сутки. Мы по-прежнему трудимся в палаточном лагере. Карскому удается понемногу восстанавливать запас вакцины. Я помогаю ему в этом, насколько могу. Йордан почти безвылазно находится среди пациентов.

Предложение Агизура, как я и догадывался, коллеги дружно отмели. Вестей от Джулии никаких. Военные в районе Эль-Башара так и не появляются, хотя, по всем прикидкам, они давно должны были прибыть сюда.

У нас возникает робкая надежда на то, что вторжение не состоится. Нам некогда следить за новостями. Поэтому мы можем лишь предполагать, что командование срочно перебросило этих военных в какой-нибудь другой район страны, охваченной гражданской войной.

Да и вообще мало ли что могло произойти за это время. Колонну вполне могли разгромить фундаменталисты или еще кто-то. Ведь при таком развитии событий здешний конфликт стремительно превращается в войну всех против всех.

Ближе к вечеру выясняется, что мы заблуждались. С колонной военной техники ничего не произошло. Никуда ее не перебросили, и никто на нее не нападал. По крайней мере, об этом свидетельствует появление солдат в десяти милях на восток от оазиса.

Весть о том, что к Эль-Башару приближаются войска, верные новому правительству, разлетается по оазису мгновенно. Танки, бронетранспортеры, грузовики с солдатами — все в точности так, как несколькими днями ранее сообщали своим собратьям берберы.

Власти пытаются собрать остатки полиции для организации хоть какой-то обороны. Одновременно они призывают жителей оазиса и беженцев сохранять спокойствие и не создавать панических настроений.

Это заявление оказывает неоднозначное воздействие на людей. Одни действительно надеются, что все может обойтись. Другие спешат собрать свои вещи и срочно выехать отсюда. Третьи же требуют вооружить добровольцев, чтобы в случае чего оказать сопротивление карателям.

Слово «каратели» просто витает в воздухе. Но власти не спешат вооружать людей. Ведь неизвестно, против кого это оружие может быть впоследствии повернуто. Вдобавок здешние управленцы до конца не верят в то, что военные прибыли сюда именно с карательной миссией.

Но это их заблуждение моментально разбивается вдрызг. Военные без всякого предупреждения расстреливают гражданский автомобиль, замеченный на окраине оазиса. Люди пытались покинуть Эль-Башар, выехали на объездную дорогу и тут же оказались мишенью для солдат.

После этого инцидента скорость передвижения военной техники серьезно увеличивается. Колонна стремительно приближается к оазису. Никто из армейских чинов явно не собирается вести переговоры с кем бы то ни было. Несколько полицейских автомобилей, выехавших на окраину, обстреливаются из танка. Каратели беспрепятственно вступают в оазис.

Об этом нам рассказывает один из волонтеров. Он не побоялся забраться на вышку возле лагеря и лично наблюдал за происходящим через мощный бинокль.

Мы готовимся к самому худшему. Ведь один БТР и два грузовика с солдатами направляются в сторону палаточного городка. Техника останавливается в нескольких метрах от ограждения. Орудие на башне бронетранспортера наводится на ворота.

Из крытых грузовиков один за другим быстро выпрыгивают солдаты, вооруженные автоматами. Звучат команды офицеров, и бойцы распределяются так, чтобы полностью оцепить периметр городка.

Нам остается лишь в ужасе наблюдать за тем, насколько слаженно они это делают. Бросаться под дула автоматов бессмысленно. Мы остаемся возле ворот и ждем, что будет дальше.

«Если они не начали стрелять сразу, то и сейчас вряд ли откроют огонь. Наверняка хотят что- то сказать», — предполагаю я и через минуту понимаю, что не ошибся.

В сопровождении двух бойцов к воротам подходит офицер. Он держится весьма вальяжно, явно считает себя без пяти минут победителем, думает, что держит ситуацию под контролем. Этот субъект твердо уверен в том, что одного его кивка будет достаточно для того, чтобы уничтожить здесь все живое.

Убедившись, что ворота не заперты, а даже приоткрыты, он останавливается. Его глумливый взгляд скользит по каждому из нас. Расстояние между нами не такое уж и большое. Я вижу, как на мгновение расширяются его зрачки, когда он смотрит на Аркадия Федоровича. У этого офицера наверняка есть ориентировка с фотографией Карского.

Молчание, повисшее где-то на полминуты, обрывается.

— Мы знаем, что у вас имеется запас вакцины против вируса Эбола и передвижная лаборатория, где ее можно производить, — громко говорит офицер по-английски, замолкает и ожидает от нас ответной реакции.

— Что вы хотите услышать в ответ? — спрашивает на это Карский.

— Вы прекрасно понимаете, что я хочу от вас услышать, — с едва скрываемым раздражением заявляет военный. — Вы должны немедленно передать нам запасы вакцины и лабораторию со всем оборудованием и образцами. Надеюсь, вы понимаете, о чем я?

— Понимаем, — отвечает академик. — Но смею вас огорчить. Запасы вакцины на исходе, а произвести новую в походных условиях не представляется возможным.

Эти слова Аркадия Федоровича явно обескураживают офицера. Он даже не находит сразу, что сказать. Под прикрытием охраны этот фрукт становится к нам вполоборота и связывается с кем-то по рации.

— По всей видимости, пешка, которая не до конца осведомлена, что к чему, — шепчу я коллегам.

— Советуется с шефом, — поддерживает меня мой наставник.

— С Михаилом Ивановичем, — демонстрирует Йордан свое знание фильма «Бриллиантовая рука», чем вызывает наши невольные улыбки.

Я представляю, как наши расплывшиеся физиономии выглядят со стороны, и едва сдерживаю смех. Этих улыбок не понимают не только военные, но и волонтеры, да и Агизур, только что прибившийся к нам.

— Помирать, так с музыкой? — замечает офицер, завершив переговоры по рации. — Сейчас я отдам команду, и вас всех уложат за пять секунд. А потом мы войдем в ваш лагерь и сами заберем то, с чем вы не хотите расстаться добровольно. Какой смысл упорствовать? Сдайте нам запасы вакцины и свою мобильную лабораторию.

В это самое время бойцы, стоящие по периметру палаточного городка, вскидывают автоматы. Причем делают это не одновременно, а как-то волнообразно, сначала крайние от ворот, затем все остальные. Наверняка командир, обращаясь к нам, незаметно подал им какой-то условный знак, оговоренный заранее.

Это лишний раз доказывает, что в их операции все спланировано до мелочей. Да и тот факт, что они так быстро прибыли к нам, тоже наводит меня на определенные мысли.

Скорее всего, военные заранее выяснили, где именно расположен палаточный городок и как сюда можно добраться. Без проведения разведки знать этого они никак не могли. А коли так, то возможны как минимум два варианта действий для получения ими такой информации.

Во-первых, сюда действительно могли быть присланы разведчики, а сама колонна находилась вне пределов видимости жителей оазиса. Это объясняет, почему прибытие военных произошло, вопреки нашим расчетам, с таким вот опозданием. Во-вторых, нельзя исключать, что сведения о размещении палаточного лагеря им передал кто- то из местных жителей или беженцев. Это могло быть сделано как злонамеренно, так и по принуждению, под дулами автоматов.

Такие вот мысли в моей голове проносятся практически мгновенно. Я даже удивляюсь сам себе, что в столь сложной ситуации пытаюсь размышлять о чем-то другом, кроме автоматов, наставленных на нас.

— Запасов вакцины действительно очень мало, — продолжает вполне серьезно объяснять Аркадий Федорович, хотя мы с Йорданом точно знаем, что он блефует. — Их хватит на восемь-десять прививок. Да и то по самым оптимистическим прикидкам. Лаборатории у нас как таковой нет. Большая часть оборудования погибла при аварийной посадке самолета, на котором сюда добиралась миссия, возглавляемая мной. Вы наверняка знаете об этой катастрофе. Если мы и пытаемся здесь что-то сделать, то только на свой страх и риск. Ведь мы имеем дело с вирусами. Думаю, вам не нужно объяснять, что это значит. Но, несмотря на все проблемы, связанные со смертельно опасными микроорганизмами, нам никак нельзя бездействовать. Мы давали клятву Гиппократа и готовы следовать ей до конца. Именно по этой причине мы до сих пор находимся в Эль-Башаре и не пытались его покинуть даже тогда, когда стало известно о приближении вашей колонны.

Академик говорит очень убедительно. Я замечаю, как в глазах офицера мелькает тень сомнения в собственной правоте.

«Неужели они отступятся?» — мысленно спрашиваю я самого себя в шаткой надежде на то, что все исчерпается лишь этими переговорами.

Однако офицер оскаливается в снисходительной ухмылке и выдает:

— Оставьте свои сказки для доверчивых простачков. У нас есть точная информации насчет вакцины и лаборатории. Она нисколько не совпадает с тем, что вы сейчас пытаетесь вбить нам в головы.

Офицер снова берет рацию и на этот раз демонстративно громко вызывает по ней кого-то из своих подчиненных.

Когда ему отвечают, он, опять-таки во всеуслышание, отдает приказ:

— Отправляйте ко мне огнеметчиков!

Мы это слышим и понимаем, что угроза лагерю обретает все более и более реальные очертания. Вероятность того, что это лишь ответный блеф военных, крайне мала. Если эти ребята в форме военных на самом деле знакомы с условием хранения вакцины, то понимают, что в огнеупорных боксах она запросто уцелеет даже после очень сильного пожара.

Вскоре возле ворот появляются несколько солдат с огнеметами.

— Отдавайте то, что нам нужно, и мы сохраним вам жизнь! — кричит в нашу сторону командир.

— То есть за десять доз вакцины вы оставите наш лагерь в покое? — Карский не отступает от своей линии в разговоре.

— Не за десять доз. Кроме того, речь идет только о медицинском персонале, — звучит в ответ.

— А как же больные?

— На все воля Всевышнего, милостивого и милосердного, — говорит офицер и снова ухмыляется.

Бойцы прямо через зазоры в ограждении направили огнеметы на палатки, ближайшие от ворот. Они явно ждут приказа, чтобы пустить огненные струи. Мы напряжены, хотя и стараемся не подавать вида. Никто из нас не верит, что в случае передачи вакцины и лаборатории военные оставят в покое и нас, и больных.

В этот миг неожиданно срабатывает рация, которую офицер забыл отключить.

— Из штаба поступил приказ начать зачистку немедленно! Повторяю, из штаба поступил приказ начать зачистку немедленно! Как поняли меня? Как поняли меня? — доносится чей-то голос, громкий ровно настолько, чтобы каждый из нас мог разобрать смысл всех произнесенных слов.

Офицер берет рацию, отворачивается от нас, как и в первый раз, и что-то отвечает.

Нам становится понятным, что уничтожения палаточного городка вместе со всеми, кто в нем находится, не избежать. Неужели конец?

Мы, как врачам и положено, делали все возможное, чтобы вылечить людей от страшного вируса и заболеваний, которые сопутствовали эпидемии. Мы не оставили своих пациентов даже тогда, когда ситуация казалась совершенно безнадежной. Мы каждый день рисковали подхватить эту чертову заразу. Так неужели теперь станем бояться огня и свинца карателей, прибывших из Хардуза? Да ни за что!

Вот только людей жалко. Многие из них едва успели обрести надежду на то, что все у них будет хорошо. Взять хотя бы того же Агизура.

Я невольно поворачиваюсь к нему и замечаю, что он ничуть не расстроен. Бедный парень. Он до конца не понимает, что сейчас со всеми нами произойдет.

Хотя… Куда это он смотрит? В сторону пустыни. Что Агизур там увидел?

Я гляжу в том же направлении. Вдалеке видно желтое, едва различимое облачко. Я пожимаю плечами. Агизур кивает мне с подбадривающей улыбкой, в которой читается одно: «Еще не все потеряно!»