КулЛиб электронная библиотека 

Неторопливая машина времени [Элизабет Вонарбур ] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Неторопливая машина времени

Время

Игорь Найденков В лабиринтах времени

(статья отсутствует в файле)

Роланд К. Вагнер Бледна твоя кожа, кровав твой взгляд


На танцевальной площадке неподвижно застыли парочки. Прильнувшие друг к другу мужчины и женщины демонстрируют мне свои безукоризненные наряды и лица, покрытые яркой косметикой. Другие человеческие манекены склонились над столиками с выпивкой — они никогда не коснутся ее. Приглушенное сияние хрустальных люстр, неяркий свет небольших цветных прожекторов завершает оформление этой сцены застывшей жизни, среди которой передвигаюсь только я, призрачный наблюдатель. Какая-то женщина оцепенела в неустойчивом положении второго такта вальса. Она все еще обнимает исчезнувшего партнера, избежавшего стазиса. Я небрежно провожу рукой по ее разлетевшимся в стороны окаменевшим локонам. Женщина слегка улыбается, показывая два ряда зубов, сверкающих между приоткрытых пурпурных губ с красивым рисунком. По обе стороны ее гордо откинутой назад головы кричаще искрятся сережки, остановившиеся в полете параллельно полу. Ее вечернее платье из белого шелка сохраняет на талии отпечаток мужской руки, находившейся там в то мгновение, когда это произошло.

Странная мысль рождается в моей голове. Мысль о том, что эти живые мертвецы более реальны, чем я, сохранивший способность передвигаться…

Я выхожу из просторного зала казино, оставив позади себя переставшие расти ставки в вечных партиях баккары, бесконечные мгновения вращения колеса рулетки, перед которым застыл крупье, нога которого не перестает нажимать на педаль, позволяющую остановить в нужном месте бег шарика из слоновой кости.

Я улавливаю слабое движение с другой стороны террасы. О, я здесь не один! Впервые человеческое существо не спасается бегством при моем приближении. Задевая пары, замершие в обманчиво пластичных позах, я устремляюсь к окну, распахнутому в молчаливую ночь. За резной колонной мужчина с резко подчеркнутыми косым освещением морщинами склонился над вызывающе легко одетой девушкой; их почти соприкоснувшиеся губы никогда не соединятся.

Блики света на черных кожаных брюках. Передо мной из пустоты внезапно материализуется волчица. В этом мире, где царит неподвижность, любое движение кажется невероятно быстрым. Удивительно, как скоро вырабатывается привычка…

От неожиданности я невольно отступаю на шаг. Жадная улыбка искажает правильные черты лица волчицы, обнажая ровный ряд острых зубов. Она полагает, что перед ней добыча. Печально, но придется разочаровать хищницу, пылающие красным огнем глаза которой уже туманит голод. Она напрасно торжествует — на этот раз ей попался отнюдь не баран.

— Странно, но я не улавливаю твоего запаха…

— У меня его нет.

Ноздри волчицы бешено раздуваются, хищная улыбка исчезает с лица. В два прыжка она оказывается рядом и резким движением хватает меня за запястья… Но ее руки встречают только пустоту. Черты ее изможденного лица кажутся еще более резкими.

— Тебя здесь нет!

— Я всего лишь изображение.

Волчица тяжело дышит, ее вздымающаяся при каждом вдохе грудь рельефно выделяется под черным спортивным свитером. Почему все волчицы так красивы? Я хотел бы утешить ее, сжать в своих объятьях, подарить ей свою плоть. Но я не властен над происходящим.

— Тебе давно пришлось есть в последний раз?

Дурацкий вопрос. Она отводит взгляд. Четкий профиль волчицы хорошо виден на фоне освещенного дверного проема. Конечно, давно. Она на мгновение касается пальцами щеки одного из танцующих. Я знаю, что кожа мужчины не кажется ей ни теплой, ни холодной. Волчица ничего не ощущает, хотя ей и может почудиться что-нибудь. Нет, все это будет иллюзия, не более того. Ведь прекратилось движение не только молекул, но и электронов.

— Овцы попадаются очень редко. Я так надеялась, когда увидела тебя… Но я вижу, что ошиблась.

— По дороге сюда я встретил целое стадо…

Она переступает тощими ногами, на которых свободно болтаются штанины из черной кожи, еще недавно рельефно обрисовывавшие соблазнительные формы. Ее красные глаза, единственная цветная нотка на сером фоне лица, отражают крайнюю степень истощения. Меня удивляет овладевающая мной подавленность. Я полагал, что мне доступен только эрзац человеческих чувств, записанный неизвестно где двоичным кодом.

— И далеко отсюда?

— Достаточно далеко. Ты умрешь с голода прежде, чем доберешься туда.

Она обреченно кивает головой, не говоря ни слова. Ее густые черные волосы волнисто переливаются в призрачном полумраке. Я уже забыл, как выглядит создание из плоти, каким красивым может быть живое существо. Даже истощенная до предела волчица — это настоящий океан движения, присутствие которого рядом словно вливает в меня жизненную энергию. Как мне хотелось бы нарушить закон, не позволяющий мне вмешиваться в их жизнь!

— Я хочу спать.

Вряд ли в городе найдется хотя бы одна постель вне стазиса. Она призывно хлопает длинными ресницами. Но то, что у другой девушки можно было бы принять за бессознательное стремление соблазнить мужчину, у нее — всего лишь нервная реакция на бесконечную усталость.

— Не знаю, кто ты, чертов призрак, и что ты здесь делаешь, но я благодарна тебе за то, что ты со мной. Меня зовут Сандра. А тебя?

— Взгляд.

* * *

Сандра мгновенно задремала в роскошной постели с балдахином в номере-люкс, сверкающем роскошью конца прошлого века. Она даже не сбросила одежду, чтобы почувствовать кожей ласку простыней из белоснежного льна. Я сижу у изголовья и наблюдаю за ней, пытаясь потушить тлеющий во мне огонь. Но я не могу помочь ей, не могу защитить, спасти от голодной смерти. Я не в состоянии действовать в мире материальных предметов; моя помощь всегда останется только трагически виртуальной. Может быть, это потому, что я сам не принадлежу к миру живых существ?

За стенами здания окаменевшие волны не прекращают неподвижно разбиваться о пустынные береговые скалы. Круглый глаз Луны, сияние которого затмевает блеск звезд, не моргнет, не прищурится. В ее колдовском свете на самом конце мола виден силуэт баньши в белом одеянии. Я пытаюсь убедить себя, что происходящее не может не быть временным, что прерванное на лету движение вот-вот возобновится, когда наконец оборвется эта пауза, которую держит время. Действительно, почему бы и нет? Но напрасны мои надежды. Наверное, время по-прежнему течет с привычной скоростью, и только волки и овцы оказались в ловушке неощутимо краткой доли секунды, превратившейся в вечность.

Мой взгляд возвращается к окружающей меня реальности и останавливается на спящей волчице, свернувшейся клубком, словно охотничья собака. Ее черные волосы разметались по вышитой наволочке.

В противоположность всем ее соплеменникам, которых мне приходилось встречать ранее, ее не напугали такие мои особенности, как отсутствие запаха или бесплотность тела. Наверное, она слишком голодна, чтобы бояться чего-либо. Я не могу сравнить ее поведение с поведением овец — те сразу же обращались в бегство, как только замечали меня, приняв за волка.

Отчаяние тяжелым грузом наваливается на мои плечи. Почему должно было случиться так, что единственное существо, способное положить конец моему одиночеству, осуждено на смерть?


* * *

— И много овец тебе удалось прикончить?

Ее взгляд свирепо вонзается в мои зрачки. Я знаю, что волки обладают чем-то вроде способности к гипнозу; хотя мне они и не опасны, я не могу сдержать нервную дрожь, когда мои глаза встречаются с ее кровавыми зрачками. Забавно, но в моем поведении, в моих реакциях на возникающие ситуации сохранилось так много человеческого!

— Когда это случилось, то в пригороде, где я жила, никто, кроме меня, не уцелел. Я решила, что сошла с ума! Когда я почувствовала голод, то принялась за поиски пищи, но не нашла ничего доступного. Зато мне удалось встретить двух парней, тоже оставшихся в живых. Вместе мы принялись за поиски, продолжавшиеся, как мне показалось, бесконечно. Мы обшарили все окрестные лавки, пытаясь найти хоть банку консервов. — Сандра покачала головой. — Мы тогда не были волками. Еще не были. Распорядись случай по-другому — и мы стали бы овцами.

— Мы были не слишком дружны. Чтобы избежать склок, я должна была обслуживать их по очереди — сегодня Марка, назавтра Жюльена. Они хотели трахаться — это нельзя назвать иначе — с утра до вечера и с вечера до утра. Наверное, это помогало им забыться. В конце концов их утомило бесконечное кувырканье в постели. Признаться, я почувствовала большое облегчение. Однажды, скорее всего, из-за наступившей слабости, Жюльен сорвался со стены и разбился, упав с большой высоты. Мы не колебались ни мгновения. Прежде всего потому, что ему было уже все равно, но главным образом потому, что став мертвым он превратился в пищу.

— Таким образом, вы оба стали волками.

— Я думаю, что самая первая пища определяет направление, по которому пойдет мутация. — Сандра прячет лицо в ладонях. Когда она решается снова поднять на меня взгляд, в ее глазах поблескивают слезы. — Немного позже, когда мы покончили с Жюльеном, мы встретили барана. Нам не пришлось долго раздумывать, мы просто подчинились инстинкту. Я едва успела разглядеть его круглую физиономию, обрамленную шелковистыми кудрями, прежде, чем мы набросились на него. Он даже не понял, что с ним происходит. Было очевидно, что он еще никогда не встречался с волками. Он сам направился в нашу сторону, радостно улыбаясь тому, что встретил живых. Мы мгновенно растерзали его! Только гораздо позже, когда мы наткнулись на большой сад, совершенно не затронутый стазисом, до нас дошло, что мы стали иными. Мы просто отравились, когда попытались есть фрукты.

— Волки не могут питаться пищей овец. Не знаю, возможно ли обратное.

Она нервно крутит в пальцах пачку сигарет. Едва проснувшись, она наткнулась на пачку "Голуаз". Мне сдается, что она в состоянии на расстоянии определять, находится ли предмет вне стазиса. Еще один аспект мутации?

— Барана нам хватило надолго, но через некоторое время мы опять оказались такими же голодными, как раньше. Однажды Марк попытался убить меня. Я защищалась, как могла. Это было ужасно! Два зверя свирепо дрались за свою жизнь, два обезумевших от голода хищника. У меня на теле до сих пор сохранились следы этой схватки (Она приподнимает свитер — на левой груди видны плохо затянувшиеся отпечатки человеческих зубов. На боку остались фиолетовые полосы от царапин, оставленных ногтями). Один из нас должен был умереть. Мне повезло — я разбила ему голову прежде, чем он перегрыз мне горло.

— Вот не знал, что волки способны пожирать друг друга.

— Так они и не могут этого, — возразила Сандра. — Меня тотчас же стошнило. Нет, для нас годится только мясо овец. Когда я поняла, что смерть Марка оказалась бесполезной, я двинулась на север. Меня все сильнее и сильнее мучило чувство голода. Я продолжала идти, слабея с каждым километром. Теперь я ощущаю приближение конца, и мне становится страшно.

— Мы уйдем отсюда.

— Нет. Я не в состоянии сделать даже несколько шагов.

— Мы найдем какое-нибудь средство передвижения.

— Я ни разу не встречала ни одной машины, не попавшей в стазис.

— Я найду ее для тебя.


* * *

Мопед неторопливо катится вдоль побережья. В этом мире тишины прерывистое тарахтенье его движка кажется неестественно, почти неприлично громким. Мертвенно застывший вокруг нас воздух усиливает их, заставляет откликаться эхом, повторяя до бесконечности следующие друг за другом выхлопы.

Все деревушки, через которые мы проезжаем, выглядят одинаково — это музеи восковых фигур, в которых дети поражают неестественно акробатическими позами, а домашние животные нередко висят в воздухе, застыв во время прыжка с вытянутым в струнку телом и напряженно растопыренными лапами. Взрослые застыли группами, часто окруженными облаками голубого табачного дыма, который теперь никогда не унесет ветер. Очевидно, в тот момент, когда все случилось, здесь был ранний вечер, потому что в других часовых поясах, где уже была ночь или еще не закончился день, улицы или пустынны, или заполнены застывшими, подобно морским волнам, толпами куда-то спешащих людей. Так что этот мир не совсем мертв, но особой разницы, конечно, нет.

Когда последний волк сожрет последнюю овцу…

На улице одной из деревушек мы видим смеющегося паренька, держащего за руку лежащий на земле в неестественной позе скелет в изорванном платье. Я представляю себе девушку, оказавшуюся в ловушке. Никакие ее усилия не позволяют ей освободиться от руки кавалера. Сначала она в ужасе старается разжать окаменевшие пальцы, потом пытается сломать их; она колотит, царапает, кусает не поддающуюся плоть. Рыдая, она бьется так долгие часы, постепенно слабея, пока не падает в полном отчаянии, призывая неизбежную и такую близкую смерть.

Почему при виде подобных сцен меня не покидают эти мысли? Почему чья-то нелепо оборвавшаяся жизнь оставляет у меня на душе столь болезненный осадок?

Сандра с трудом удерживается в седле. То и дело она только чудом сохраняет равновесие. Она буквально падает от недоедания и недосыпания. Мы обязательно должны найти овец!

— Давай, остановимся.

— Рано. По-моему, здесь нет овец.

— А что ты будешь делать, если их окажется слишком много?

— Овцы всегда спасаются бегством. Они даже не пытаются убивать волков.

— Да, они не могут съесть волка, но ведь ничто не мешает им прикончить своего врага.

— Если они попытаются, то я пропала.

Эта покорность судьбе бесит меня. Мне хочется схватить волчицу за плечи и хорошенько встряхнуть ее, чтобы вывести из состояния апатии. Но я могу только кричать:

— Ты что, совсем свихнулась? Тоже мне, ходячая мумия! Эти овцы — твой единственный шанс. Ты поймаешь одну и силы быстро вернутся к тебе. А с остальными тебе будет совсем не трудно справиться.

Ее пальцы стискивают рычаг тормоза. Мы резко останавливаемся. Сандра выключает зажигание и прислоняет мопед к дереву.

— Я должна хоть немного поспать. Знаешь поговорку: кто спит, тот ест?

Она укладывается на голой земле, с грустью посмотрев на зеленую траву, стебельки которой кажутся такими нежными, такими гибкими, а на самом деле тверже и прочнее закаленной стали и опаснее любого кинжала. Она засыпает почти мгновенно, опустив голову на согнутую руку. Покрасневшие веки закрывают ее утомленные глаза.

Ноги волчицы под кожаными штанинами сейчас по толщине не отличаются от рук. Я никогда еще не видел человека в такой стадии истощения. Откуда она берет энергию, чтобы двигаться, чтобы говорить?

Большой рекламный щит расхваливает продукцию местных боен. В центре щита пригвождено тело волка: деревянный кол пронзает его грудь и раму щита. Руки и ноги волка прибиты к щиту гвоздями самых разных размеров; разбитое лицо похоже на обескровленный кусок мяса. Вокруг щита повсюду — бурые пятна крови, даже на щите видны полосы, напоминающие буквы титров для фильма ужасов. Внезапно я осознаю, что это действительно корявые буквы, слагающиеся в несколько слов:


ВОЛК ТВОЯ СУДЬБА ЗАВТРА

* * *

Сандра падает, увлекая за собой в падении мопед.

В который раз меня бесит моя полнейшая беспомощность. Я могу только смотреть и ждать.

Мы находимся в пригородном рабочем поселке среди длинных одноэтажных зданий из красного кирпича, над которыми господствуют промышленные корпуса и складские ангары.

Бесконечно уходящая в вышину труба увенчана измятым дымовым султаном серого цвета, кажущегося бледным на фоне черного неба. Длинный шлейф резко обрывается, словно от него отрезали конец, очевидно, избежавший остановки времени.

Волчица приходит в себя. В ее кровавых глазах нет ничего кроме слабости и отчаяния. После нескольких бесплодных попыток ей все же удается сесть. Мы долго молчим. Слова давно стали бесполезными. Мы оба знаем, что конец близок. У Сандры нет сил даже на то, чтобы забраться в седло мопеда.

Наша удача, очевидно, тоже попала в стазис.

— Ты не можешь вот так остаться здесь. Должны же где-то быть овцы.

— И куда по-твоему я должна отправиться?

Меня поражает, с какой силой она бросает мне в лицо эту фразу. Может быть, она рассердилась на меня? Нет, скорее всего она просто хочет избавиться от меня, чтобы умереть в одиночестве, как и положено смертельно раненному животному. Не теряя хладнокровия, я указываю на приоткрытую дверь находящегося вблизи небольшого дома. Внутри ничто не побеспокоит ее. Там она сможет агонизировать, не опасаясь чужого взгляда. Но стоит ли говорить ей об этом? Наше общение не требует слов, ситуация сама по себе достаточно красноречива. Наши фразы, наши жесты и наши взгляды давно наполнены мыслями о смерти, хотя само слово не было произнесено ни разу.

Волчица передвигается на четвереньках, тощая пародия на животное, название которого перешло к ней. Она медленно вползает в дом. Я следую за ней.

Сандра лежит, задыхаясь, на кафельном полу в небольшой кухне. Она не в состоянии двигаться дальше.

Пробормотав несколько утешительных слов, я бегло осматриваю дом. Семья в полном составе, от стариков до зеленых юнцов, собралась в гостиной. Они сидят, зачарованно уставившись на изображение игрока в теннис, картинно застывшего на перехвате мяча на экране телевизора. Неплохая обложка для спортивного журнала.

Сандра доползла до коридора, пол которого устлан зеленым ковром. Она с огромными усилиями передвигает свое тело, такое тяжелое, несмотря на крайнюю степень истощения. Такие тяжелое тело, которое заканчивает сжигать в своей топке последние запасы энергии. Ее губы сливаются с серым лицом. Я слышу, как неравномерными толчками бьется ее сердце.

— Пойду поищу овец.

— Ты же знаешь, это бесполезно.

— Я все же попытаюсь.

— Как хочешь.

Я выхожу на улицу, чувствуя, как на месте моего отсутствующего живота зарождается и начинает пульсировать тупая боль. Как может страдать простое изображение, которым я являюсь? Я полагал, что надежно защищен от подобных неприятностей…

Там, где кончается пригород и начинается собственно город, возвышаются стены недостроенного комплекса зданий. Похоже, здесь строили госпиталь. Одна из его незаконченных башен кажется мне идеальным наблюдательным пунктом. Я ускоряю шаг. Вообще-то я могу перемещаться едва ли не мгновенно на любое расстояние, но в последнее время мои поступки, мое поведение все больше и больше страдают антропоморфизмом. Я копирую человека; я его нематериальная карикатура, одержимая образом почти превратившейся в скелет волчицы. Бледна твоя кожа, кровав твой взгляд

На несколько мгновений я застываю на месте, копируя миллиарды манекенов, усеявших поверхность Земли, чтобы демонстрировать всевозможные моды в витрине планетарного масштаба.

Крыло госпиталя, куда я собирался заглянуть, избежало стазиса. Там обосновалось целое стадо овец.

Два барана охраняют логово, держа охотничьи ружья на сгибе руки. Изуродованный волк не был пустой угрозой. Это стадо, очевидно, ведет оседлый образ жизни; оно организовано лучше, чем другие группы овец, которые мне приходилось встречать во время моих скитаний. Об этом говорит не только бдительная охрана в серой форме, но и колючая проволока, натянутая в три ряда вокруг здания, а также джип, с которым в стороне возится еще один баран. Я могу поспорить, что подвалы здания заполнены продовольствием и снаряжением. Эта группа должна была основательно прочесать свой район. Она организована по военному образцу, а значит, очень опасна.

Сколько их здесь? Как им удалось собрать все необходимое для нормальной жизни? Всего один человек на тридцать тысяч избежал окаменения; что касается материальных предметов, то пропорция еще меньше. Статистически, у волка гораздо больше шансов загрызть овцу, чем у овцы — отыскать что-нибудь съедобное, избежавшее стазиса.

И все же волчица умирает от голода в пригороде, где я оставил ее, а эти откормленные овцы процветают.

Я должен как можно быстрее найти выход из создавшегося положения. Сандра слишком слаба, чтобы самостоятельно обеспечить себе пропитание. Без моей помощи она конченый человек. Но что я могу сделать для нее? Я, существо, у которого нет тела?

Из башни вылетает свора детей. У всех круглые физиономии здоровых ягнят. Странно. До сих пор ни в одном из попадавшихся мне стад не было ягнят; волки очень быстро расправились с молодняком. Очевидно, только оседлая жизнь позволяет выжить детям. Мне кажется, я нашел ответ на свой вопрос.

При условии, что я буду действовать быстро. Время не ждет.

Но как могу говорить о времени я, рожденный вместе с катастрофой, остановившей время?

Разумеется, информация, содержащаяся в моей памяти, была собрана задолго до провала большей части человечества в бесконечно малую долю секунды. Возможно, она предусматривала и ситуации, подобные той, в которой я оказался. Но память о времени не заменяет собой истинное знание.

Иногда у меня появляется ощущение, что это не моя память отвечает на бесконечно одолевающие меня вопросы. Мне кажется, что кто-то, непрерывно следящий за мной, предоставляет мне сведения, которые считает необходимыми в каждой конкретной ситуации, в то же время скрывая другую информацию.

Но ведь я не личность; меня с трудом можно считать чем-то реально существующим.

Я думаю, что этот мир был создан не случайно, что его возникновение связано с каким-то экспериментом. Меня же назначили быть свидетелем происходящего, снабдив мою память багажом, который, по сути, мне не принадлежит.

Багажом? Скорее, непосильной ношей.

Эти овцы считают, что находятся в безопасности. Несомненно, они уже давно не встречали волков; тот, что распят на рекламном щите, уже почти перестал пахнуть. Моя задача, следовательно, облегчается, потому что главный мой противник — чувство опасности.

В мою сторону направляются три ягненка. Какая безответственность — позволять детям находиться без надзора в таком полном опасностей мире, как этот. Я быстро отступаю, передвигаясь бросками от одной тени к другой.

Ягнята подходят к моему укрытию, живо обсуждая свои ближайшие планы. Их тонкие голоса звучат с типично детскими интонациями. Они спорят по поводу какой-то игры, ради которой они отошли так далеко от убежища. Я почти не прислушиваюсь к их болтовне, надеясь, что они разделятся.

Они проходят мимо. Как они крутят своими толстыми попками! Я уверен, у Сандры сейчас потекли бы слюнки, увидь она их. Меня терзает, словно сверло бормашины, противоречивое чувство. Эти ягнята — сама жизнь. Но волчица — тоже жизнь. Вправе ли я сделать выбор, подменив таким образом судьбу? Может ли одно существование быть более важным, чем другое? О, как мучает меня эта дилемма. Кто имеет больше прав на жизнь — Сандра или кто-нибудь из этих детей? Я не в состоянии принять решение. Но если я так переживаю эту ситуацию, значит, у меня есть нечто вроде совести?

Дойдя до перекрестка, дети разбегаются в разные стороны. Я устремляюсь за самым маленьким. У этого малыша такие приятно пухленькие щечки…

Решающий миг близок. Я должен забыть о сомнениях. Жизнь Сандры зависит от моей решительности.

Я неожиданно появляюсь перед ребенком, возникнув из ничего. Он вздрагивает и хочет убежать.

— Не бойся, я не волк.

— Но ты не пахнешь так, как овцы!

Он отступает шаг за шагом, ища взглядом убежище. Да, родители правильно воспитали его.

— Я — привидение. Я не могу причинить тебе вред.

— Привидение? Их не бывает, это просто вранье.

Большинство старых мифов исчезло вскоре после остановки времени. Остался только всеобъемлющий ужас перед Большим Злым Волком, вместивший в себя все прежние страхи. Я помню стадо овец, за которым незаметно наблюдал некоторое время. Его члены нашли старый кинопроектор и каждый вечер крутили мультфильм "Три поросенка" — очевидно, из чистого мазохизма.

Я пытаюсь сыграть на этом. Привидения больше никого не пугают, потому что с ними не связана реальная опасность. Я протягиваю недоверчиво глядящему на меня малышу руку.

— Попробуй прикоснуться ко мне.

Он тянется ко мне робкой ручонкой, готовый удариться в бегство при малейшем моем движении. Его пальцы проходят через мое изображение. Страх тут же покидает его.

— Почему я не могу дотронуться до тебя?

— Потому что меня здесь нет.

— И где же ты тогда?

— Нигде.

— А что делают привидения?

— Привидения раздают детям подарки.

Подозрительная гримаска.

— Ты не врешь?

— Я же сказал.

— А у тебя есть подарок для меня?

— Да, замечательный подарок. Но тебе придется пойти со мной.

— Ты не принесешь его сюда?

Я развожу руками, стараясь придать лицу как можно более невинное выражение.

— Я ничего не могу взять в руки.

— А он далеко, этот подарок?

— Нет. Каких-нибудь четверть часа пешком.

— Так мы идем?


* * *

— Подожди меня здесь. Я пойду проверю, нет ли опасности.

— Почему там может быть опасность?

— Ну, ведь подарок мог найти волк.

Я вхожу в дом. Сомнения все еще не покинули меня. Мне не удается избавиться от симпатии к ребенку, в которой есть, очевидно, нечто отцовское. Но мои чувства к Сандре сильнее. Она должна жить любой ценой.

Волчица лежит в коридоре. Она без сознания. Неравномерные колебания ее грудной клетки свидетельствуют, что она все еще жива. Я негромко окликаю ее. Опухшие веки медленно приподнимаются; взгляд, сначала совершенно пустой, постепенно оживает, пока я продолжаю тихо и настойчиво повторять ее имя. Наконец, она узнает меня и пытается сесть, но тут же падает на спину, бессильная и безвольная.

— Это ты, Взгляд? Ты вернулся…

— Я нашел пищу для тебя.

— Пищу?

Она уже стоит на коленях, опираясь на шаткий стул. Усилие, которое потребовалось от нее, чтобы подняться, страшным образом исказило правильные черты ее лица. Ее худоба пугает меня. Передо мной сейчас не женщина; это голодный хищник, свирепый зверь. Правилен ли мой выбор? Как мне хотелось бы избавиться от сомнений…

— Я приманил сюда ягненка…

— Где он?

Она перебивает меня, всецело поглощенная близостью добычи. Струйка слюны сбегает по ее подбородку. Конечно, рефлекс Павлова…

— Он в саду.

Шатаясь, она направляется к двери. В тысячный раз я поражаюсь сохранившейся в ней жизненной силе, позволяющей ее передвигаться. Ее тело сейчас — это пустая оболочка из кожи, слишком просторная для нее. Местами кожа обвисает, словно болтаясь на скелете. Мне страшно, что она вот-вот упадет с нее.

Она выбирается в сад. Ее кровавый взгляд впивается в глаза ребенка. Несмотря на ужас, он не в состоянии бежать. Сандра кидается на него, выставив скрюченные пальцы с длинными ногтями, с жадно раскрытой пастью, в которой видны блестящие белые клыки. Это настоящий хищник. Она хватает ягненка и нацеливается на его горло, собираясь перегрызть его.

— Пошел отсюда!

Я вижу, что она выпустила ребенка и пытается оттолкнуть его от себя. Ноги подгибаются под ней и она медленно оседает на землю. Скорчившись, она то осыпает малыша проклятьями, то умоляет поскорее исчезнуть с глаз. Ничего не понимающий перепуганный до полусмерти ягненок застыл на месте, с искаженным ужасом лицом.

— Да убирайся же, идиот!

Она пытается броситься на ребенка, но тут же падает к его ногам. Ее когти раздирают кожу на пухлой ручке. Ребенок, наконец избавившийся от оцепенения, бросается бежать со всех ног и быстро исчезает в направлении госпиталя. Скоро он поднимет на ноги все стадо. Они примчатся сюда с ружьями и собаками, чтобы выследить волчицу и убить ее. А уж потом они всласть поизмываются над ее трупом, эти подлые трусы.

— Почему ты сделала это?

— Это был ребенок.

Я едва разбираю слова в ее шепоте, сочащемся тончайшей нитью между ее обесцвеченных губ.

— Ну и что?

— Ты что, совсем не понимаешь? Я не смогла, вот и все.

— Материнский инстинкт?

— Можешь смеяться, если хочешь. Да, материнский инстинкт, эта чертова штука, дерьмо проклятое. О, теперь я знаю, кто ты такой. Сначала я забыла, но вот теперь вспомнила. Ты Взгляд. Глаз Науки. В те времена вокруг тебя был поднят такой шум… Ты думаешь, что ты чье-то отражение, чей-то образ? Да ты гораздо меньше, чем образ. Ты даже не образ образа!

Она падает без сознания, оставив меня в одиночестве.

Весь этот мир — один большой опыт.

Я думаю об имени, которое мне дала Сандра. Глаз Науки. В свое время человек осознал, что никогда не сможет посетить миры за пределами Солнечной системы, опуститься на дно океана или проникнуть в атмосферу планет-гигантов. Слишком много неразрешимых технических проблем. И тогда была разработана программа, которая, будучи введенной в компьютер, связанный с различными приборами, позволила создать виртуальную копию человека, его образ, который одновременно играл роль видеокамеры. Никакие внешние условия не могли помешать функционировать этому вездесущему наблюдателю.

На меня нахлынули воспоминания. Электронные цепи, породившие меня, теперь ничего не могут скрыть от меня. Этот компьютер избежал остановки времени. Может быть даже, что он в какой-то степени виновен в случившемся. Оценив ситуацию, он послал меня на пораженную болезнью Землю. Наверное, для того, чтобы иметь свидетеля происходящего в случае — впрочем, маловероятном — если время восстановит свое привычное течение.

Мы оказались в тупике, в слепом меандре потока времени, когда все основы, на которых зиждется реальность, претерпели глубочайшие изменения. Очевидно, поэтому люди, избежавшие стазиса, превратились в волков и овец; поэтому, надо полагать, у моего виртуального образа появилась совесть и он начал постепенно очеловечиваться.

Сандра ошиблась. Я больше не продолжение компьютера, даже не его порождение. Мой создатель потерял контроль надо мной. Став автономным, отныне я приобрел — пусть и в несколько карикатурном виде — способность чувствовать то, что чувствует в подобной ситуации обычный человек.

И теперь я, любящий жизнь, испытываю страдания, видя, как она чахнет, как движется к неизбежному концу. Но я всего лишь отображение созданного машиной изобретения. Благообразная видимость, не имеющая никакой власти над происходящим.

Мне так хочется, чтобы Сандра пришла в себя, чтобы она проявила какую-нибудь, пусть совсем слабую привязанность ко мне, потому что теперь мне необходима дружба, может быть даже любовь. Но как можно требовать от кого бы то ни было, чтобы он проявлял какие-нибудь чувства — конечно, за исключением ненависти — к простой иллюзии?

Я слышу доносящийся издали собачий лай. Мне чудится, что кто-то произносит мое имя, но это, разумеется, всего лишь галлюцинация, вызванная моим состоянием. Я хотел бы, чтобы псы вцепились мне в горло, чтобы они разорвали меня на куски.

Но мне некуда деваться. У меня нет горла, нет тела. Я не могу умереть, если только кто-нибудь не выключит создавший меня проклятый компьютер.

Мое существование будет длиться вечно. Какую-то долю секунды, которая никогда не закончится.

Сандра только что умерла.



Элизабет Вонарбур Неторопливая машина времени

Путешествуя по вселенным, главное — не заплутать в собственных чувствах.


Он уже не вздрагивает каждый раз, когда звонит колокол, сообщая, что кто-то стоит у ворот Центра. Он давно осознал это, и теперь не сам звук, а скорее удивление, что он не вздрагивает, как всегда было раньше, заставляет его замереть, прервав жест или слово. И еще, пожалуй, возникающее где-то в глубине сознания смутное ощущение потери. Он догадывается, что со временем пройдет и это. Или, может быть, навсегда сохранится ничтожный след, след потери ощущения самой потери?

Вполне возможно, что и нет.

Он уже забыл, когда перестал вздрагивать, но хорошо помнит, когда первый раз осознал это. Как и сегодня, было начало зимы, и так же, как сегодня, стемнело очень рано. Как и в этот вечер, он тогда сидел склонившись над книгой в общем зале; и когда зазвонил колокол, он продолжал спокойно читать. Только необычная тишина, воцарившаяся в помещении после отдаленного удара колокола, заставила его оторвать взгляд от книги. На него никто не смотрел, но руки, только что сновавшие над обрабатываемым материалом, деревом, кожей или тканью, замерли, и резные фигурки застыли в воздухе, повиснув над шахматными досками. В большой печи, облицованной кафелем, громко загудело пламя от порыва ветра; снова раздался звон колокола. Кто-то поднялся, — конечно, это был Тенаден. И тут же вокруг него возобновились неторопливые движения; он же еще долго сидел в оцепенении, уставившись в книгу, но не видя ее страниц. Разумеется, он был захвачен воспоминаниями; конечно, он был немного испуган пропастью, неожиданно возникшей из-за этого движения между его сегодняшним днем и его прошлым, впервые оказавшимся ненужным. Он понял, что потрясен своей неожиданно осознанной независимостью. В его мозгу молнией промелькнула мысль: свобода? И он тут же внутренне отшатнулся от этого слова, словно оно означало предательство.

А если бы это она тогда вошла в общий зал вслед за Тенаденом?

Теперь он улыбается, вспоминая об этой мысли. Но в тот вечер она заставила его окаменеть до возвращения Тенадена, до того, как его спокойный голос возвестил:

— Это стажеры, трое парней и две девушки.

— С ними все в порядке? — поинтересовался кто-то.

— Конечно, группой путешествовать всегда безопаснее, — послышался чей-то комментарий.

Неожиданно он почувствовал, что сейчас для него крайне важно двигаться, говорить. Он сказал (не слишком ли громко прозвучал его голос? Почему-то ему показалось, что все окружающие вздрогнули от неожиданности):

— Так или иначе, настоящая зима еще не началась.

Он поднялся и подошел к печке, чтобы подбросить поленьев в огонь, хотя в этом не было необходимости. Мгновение отстраненности, последовавшее за ударом колокола, уже было всего лишь воспоминанием, хотя и поразительным по яркости, едва ли не обжигающим.

Этой же ночью во время сна его посетила другая мысль, и он хорошо помнил ее. А если бы это НЕ ОНА вошла вслед за Тенаденом? Несмотря на ее лицо, ее голос, ее тело и ее имя, которое она, разумеется, спокойно сообщила всем на следующее утро за завтраком — Талита Меланевич… Тенаден назвал себя, представил сначала других наставников, потом его (да, но то, что его он представил последним — было сделано нечаянно или сознательно?). Правда, у Талиты ни в лице, ни в голосе ничто не дрогнуло. Даже хуже: на ее лице мелькнула ироническая улыбка. Или это была заинтересованность?

После того случая подобная ситуация повторилась, и не однажды. Первый раз (он так часто вспоминал этот случай, так часто вновь и вновь разыгрывал эту сцену со всеми возможными вариантами) он прошел через это, не отдавая себе отчета в случившемся. «Ах, да», сказала она с улыбкой — ироничной? или заинтересованной? — «это было в трех дюжинах переходов отсюда. Некий Эгон Тьеарт содержит последнюю станцию перед ущельем. «Белое Ущелье» — так называется станция».

Это была Талита лет тридцати, но он сразу же понял, что она в Пути уже очень давно: «Некий Эгон Тьеарт». Она не впервые встречала человека, уже попадавшегося ей на Пути в других мирах. Удивление и любопытство, неизбежные первое время несмотря на тренировки, давно потеряли для нее какой-либо смысл.

До него, словно издалека, донеслись слова ответа: «Наша станция называется «Белые Ворота». И он ухватился за фразу, которую так часто повторял, шлифуя и совершенствуя, во время бессонных ночей, чтобы превратить ее в совершенство, во фразу, в которой содержится все: «Талита, которую я встречал, тоже была Путешественницей».

Все зависело от тональности фразы; он давно пришел к этому заключению. Слова нужно было произнести ровным голосом; не слишком непринужденно (да у него в любом случае так и не получилось бы, и небрежность явно показалась бы наигранной, что не могло не насторожить Путешественницу); не должно было прозвучать и излишней значительности (чтобы она не подумала, будто он вообразил, что имеет бог знает какие права на нее).

Выражение лица Путешественницы не изменилось, она просто наклонила голову, пробормотав ритуальную фразу: «Многих вам обителей». Она была верующей, эта Талита. Обменявшись с присутствующими еще несколькими фразами, она отправилась с Тенаденом в архив. А он вернулся к своей группе стажеров, чтобы продолжить рутинную утреннюю работу. В состоянии шока.

Через несколько дней она ушла, эта первая не-Талита. За все время они не обменялись и десятком фраз. Про нее явно нельзя было сказать, что она заинтересовалась им (да и с чего бы ей интересоваться?). А он никогда не позволял себе нарушать неписаные законы, регулировавшие отношения между Путешественниками и всеми остальными. Через несколько лет, быть может… Но после того, как промелькнула эта первая не-Талита, он перестал вздрагивать, когда раздавался звон колокола у входных дверей.

В то же время, ему потребовалось много времени, чтобы восстановиться; он даже едва не покинул Центр. Но потом он напомнил себе, что она сказала ему, что сказала ему та, которую он называл, из-за отсутствия другого имени, своей Талитой: Я вернусь, Эгон.

Сфера уже замкнулась вокруг нее, и голос ее уже изменился благодаря принятым препаратам. Когда он обратился к ней через интерком, она не ответила; ее путь через ледяное ничто уже начался. Она дождалась самой последней секунды, чтобы обратиться к нему с этими словами, дождалась момента, когда оказалась за пределами досягаемости. Почему? Он не знал. Но она все же оставила ему это двусмысленное обещание. И часы, дни, месяцы, годы, чтобы вспоминать их беседы, ее жесты, выражение ее лица, ее молчание. И ожидать ее. Построить свою веру на парадоксах Путешествия — и ожидать момента, когда человек получит полную власть над Путешествием, когда Путешественники смогут возвращаться, — если захотят этого, — в свою родную Вселенную после того, как потратят годы на посещение других Вселенных. Но за это время для их родственников, для их друзей может пройти всего лишь несколько лет, иногда даже несколько месяцев. Хотя может случиться и наоборот. Он знал случай, когда юная Путешественница смогла вернуться домой, на родную планету во время второго Путешествия, всего через два года по своему личному времени, тогда как для Центра прошло сто пятьдесят четыре года… Ему оставалось только надеяться, что парадоксы окажутся на его стороне, верить в капризную машину времени… и ждать.

Ты действительно все еще ждешь, Эгон? Или это ожидание уже стало частью тебя, превратилось в немного печальную — и немного сладостную — привычку, нечто вроде давно ставшей знакомой молитвы или обычного пари, в твою личную способность верить в предельную гармонию Вселенной? Если она вернется, что ты ей скажешь, этой Талите, которую ты считаешь своей?

Вообще-то ему казалось, что у него есть, что сказать ей.


* * *

— Наставник-врач! К входной двери! — раздался настойчивый голос Тенадена по интеркому. Кажется, что-то случилось. Эгон вскочил и бегом бросился вниз по лестнице. Он оказался на месте одновременно с Вирри, которого призыв застиг скорее всего в библиотеке. Вестибюль все еще был затоплен волной холодного воздуха, ворвавшегося в помещение, когда Тенаден распахнул входную дверь. Он увидел силуэт старика, склонившегося над неясной, присыпанной снегом фигурой со странным горбом.

Но горб оказался всего лишь большим рюкзаком, и Вирри с помощью Тенадена принялся расстегивать жесткие ремни, в то время как Эгон занялся неподвижным телом. Сначала он приподнял веко, затем попытался уловить биение пульса на горле; проверяя, нет ли переломов, он случайно задел небольшую грудь на почти неподвижной грудной клетке. Потом он закатал рукав, чтобы прижать к холодной коже диффузионный шприц. Только глубокое истощение; обморожений, к счастью, не было. Тепло и непродолжительный отдых — и все придет в норму.

Девушка оказалась сильно исхудавшей, очень бледной и очень юной, что едва удалось разглядеть под слоем покрывавшей ее тело грязи, накопившейся за время долгого пути по горам. Очевидно, она смогла продержаться только благодаря исключительному напряжению воли вместе с полной неосведомленностью, если она попыталась добраться в одиночку до Центра в это время года. И это предприятие успешно завершилось. Она ненадолго пришла в себя, когда Эгон осторожно растирал ее мочалкой в ванне, наполненной горячей водой. Она открыла ярко голубые глаза, посмотрела на Эгона затуманенным взором и пробормотала: «Это Центр?»

— Да, конечно, — ответил ей Тенаден с улыбкой, которой она, несомненно, не увидела, потому что ее тело тут же тяжело обвисло в руках Эгона, когда она снова потеряла сознание.

Аккуратно высушив девушку полотенцем, Эгон отнес ее в одну из свободных комнат. Его совсем невесомая ноша, от которой исходил аромат чистого детского тела, выглядела настолько трогательно, что Эгон с волнением и легкой иронией улыбнулся сквозь прядь влажных волос, прилипших к его щеке: несмотря на два десятка лет, проведенных им в Центре, он все еще сохранял свежесть восприятия, и удивительная самоотверженность учеников продолжала восхищать его. С помощью Тенадена он уложил девушку в постель. Пока он старательно укутывал ее одеялом, Тенаден осмотрел содержимое рюкзака. Там не было почти ничего, кроме самого необходимого для выживания высоко в горах. В конце концов, промежуточные станции на пути к Центру на расстоянии не более ста километров друг от друга, иногда даже меньше. Тенаден выпрямился с удовлетворенным восклицанием: он обнаружил то, что искал — удостоверение личности девушки, заложенное между страницами книги «Новые горизонты», которую почти наверняка можно найти у любого стажера.

Неожиданно Эгон увидел, что выражение лица Тенадена изменилось. Его старый приятель бросил на него быстрый взгляд, затем посмотрел на уснувшую девушку и протянул Эгону запечатанный в пластик конверт.

У Эгона в голове одновременно мелькнули две мысли; сначала это невозможно, потом ну, конечно. Судя по дате рождения — октябрь 1962 года — ей едва исполнилось девятнадцать лет. Она родилась в Монрёале, на Новеландии. Меньше, чем за три месяца, она пересекла два континента, если верить дате, отмеченной в карточке стажера. Этого не может быть.

И ее зовут Талита Меланевич.

Он никогда не думал об этом. Невероятность произошедшего едва не заставляет его улыбнуться. Тем не менее, все Талиты, которые прошли через Центр, родились на Земле, он точно знает это. Так же, как его Талита; точнее говоря, самая первая Талита. Но он никогда не предполагал, что одна из них может существовать здесь, в этой вселенной, именно на этой планете и, тем более, одновременно с ним.

Ладно, не совсем одновременно: эта Талита еще не родилась, когда он встретил свою Талиту двадцать четыре года тому назад.

Потрясенный ощущением нереальности происходящего, что бывает всегда, когда его охватывают воспоминания, связанные со временем, он зажигает лампу в изголовье постели и смотрит на тонкое лицо. Линия бровей, может быть, линия рта; скулы… голубые глаза. Да, похоже. Но она такая юная, такая бледная и такая истощенная. И лицо ее свободно от всех масок, стертых глубоким сном. Обязан ли он узнать ее (почему бы не проявиться своего рода голосу крови)? Он улыбается: нет, он все же не узнает ее. Но это тоже Талита, как и все предыдущие. Не та, которую он все еще ждет несмотря на все, не та, которая обещала ему вернуться. Эта девушка всего лишь ученица, она еще никогда не проходила через Мост. Как это странно. Совсем новая Талита. В то же время, чем-то неуловимым прежняя. Для тех, которые до сих пор проходили через Центр, первое Путешествие было в далеком прошлом — для тех Талит, которые не узнавали его. Или узнавали только потому, что уже встречали на своем пути, в какой-то из бесчисленных вселенных, другого Эгона. Им могло быть двадцать, тридцать, сорок и даже больше лет. Но обычно у них было больше сходства с его Талитой, чем у этой жалкой тощей девчонки.

Прикрыв за собой дверь в темную комнату, Эгон неожиданно подумал, что для нее все происходит в первый раз: она ведь впервые очутилась в Центре. И впервые встретила Эгона.


* * *

И потому, что это его обязанность, как наставника и врача, а также — и он хорошо понимает это, — потому что он ее первый Эгон и потому что она так мало похожа на его Талиту, он оказывается у изголовья постели, когда настает момент пробуждения девушки. Голубые глаза медленно открываются и останавливаются на его лице.

На редкость жесткий взгляд.

Удивленный, он ощущает, как в одно мгновение этот недоверчивый взгляд охватывает его, оценивает и отодвигает в сторону — как объект, не представляющий в данный момент опасности. Он мог бы поклясться, что на неподвижном лице промелькнуло и выражение презрения. Девушка произносит, как и накануне: «Центр», но странным голосом, лишенным какой-либо интонации. На ее лице ничего не изменилось — не нахмурились брови, не напряглись мышцы — она выглядит идеально расслабленной. И только глаза выдают то, что скрывает все ее тело: она настороже и готова к мгновенной реакции при малейшем признаке опасности.

«Меня зовут Эгон Тьеарт», — слышит Эгон свои собственные слова, звучащие, как предложение перемирия. Потом он добавляет: «я наставник и врач этого Центра».

Взгляд голубых глаз снова останавливается на его лице. Возможно, при этом совершается некоторая его переоценка, но лицо девушки продолжает сохранять свою маску полнейшего безразличия. Эгон думает, что девушка сейчас заговорит, он ожидает ее слов. Но она закрывает глаза, ничего не сказав.

Несколько мгновений он остается возле нее, потом встает и выходит из комнаты. Если ученик не хочет говорить, воспитателю не остается ничего другого, как помалкивать. Это незыблемое правило. Стажеры сами принимают решение и приходят в Центр; оказавшись в Центре, они сами определяют, говорить им, или молчать, остаться, или уйти. Наставники находятся рядом с ними только для того, чтобы отвечать на вопросы, но не для того, чтобы преподавать. Какой бы дикаркой ни казалась эта девушка, с ней будут обращаться точно так же, как с остальными стажерами. И на нее потратят столько времени, сколько потребуется.

В коридоре Эгон замедляет шаги, внезапно удивившись, что он так спокоен, что на его лице даже играет легкая улыбка. Что он ведет себя как все остальные. Ведь это ученица. Всего лишь ученица.


* * *

На протяжении нескольких недель после выздоровления девушки Эгон время от времени встречал ее. Очень редко это происходило в местах, где обычно собираются ученики и воспитатели — в столовой, в общем зале, в помещении для игр. Чаще всего он видел ее в спортивном зале, где она вытанцовывала яростные и смертельно опасные па боевого рал-ки — новеландского варианта карате, или в бассейне, по дорожкам которого она носилась взад и вперед так упорно, словно отрабатывала наказание.

Этим утром она одним движением выбросила свое тело из воды, достигнув конца дорожки, несомненно, только потому, что заметила его, но как бы по причине того, что просто закончила тренировку. Она взяла полотенце со стартовой тумбы, возле которой стоял Эгон, и принялась растирать обнаженное тело сильными, грубыми движениями. Она быстро оправилась после путешествия по зимним горам, и хотя оставалась столь же стройной, как раньше, на ее теле оформилась нервная, идеально контролируемая мускулатура. Линии тела казались четкими, экономными, словно бесполыми. Она очень коротко подстригла волосы, образующие нечто вроде гладкого черного шлема вокруг лица, на котором еще сохранились следы перенесенных испытаний. Но взгляд ее голубых глаз не изменился, оставшись жестким, неподвижным и напряженным.

— Вы давно здесь?

Он притворяется, что вопрос имеет отношение к данному помещению:

— Минут десять. Мне кажется, что в схватке без оружия вы будете опасным противником.

Ему показалось, что она несколько озадачена. Взгляд голубых глаз уходит в сторону.

— Разве это не обязательно для Путешественников?

Он снова притворяется, что понял вопрос иначе, чем рассчитывала она:

— В этих горах давно нет бандитов.

Он замечает, как сжимаются ее губы. Потом она повторяет вопрос, сделав ударение на последних словах: «…для Путешественников».

— О, — произносит Эгон небрежным тоном, — конечно, как и многое другое.

— Я занимаюсь всеми видами боевых искусств. — Она смотрит на воду бассейна, играющую голубыми бликами возле стенок из голубой керамики. — Но это есть в моем досье, как и все остальное.

В голосе, старательно изображающем нейтральность, все сильнее чувствуется напряжение. Эгон не пытается выяснить, о каком досье она говорить; наставники стараются задавать как можно меньше вопросов. Но он отвечает на вопрос, оставшийся невысказанным:

— Мы знаем только ваше имя, возраст и место рождения (это дает нам гораздо больше, чем ты думаешь, девочка).

Она напрягается, удерживаясь, чтобы не повернуться к нему; несомненно, она не хочет показать свое удивление. Чуть подождав и почувствовав, что снова способна контролировать себя, она снисходит до того, чтобы взглянуть на него.

— Вы принимаете кого угодно, — говорит она с понимающей улыбкой, которая означает: со мной это не пройдет, и вы хорошо знаете это.

— Конечно.

Несколько мгновений она изучает его, потом поворачивается к бассейну; отблески ряби играют на ее упрямом профиле, пробегают по короткой мокрой челке, кажущейся от этого еще более черной, по носу с небольшой горбинкой, по полным губам.

— Когда у меня начнутся занятия?

Похоже, в ее голосе прозвучал вызов.

— Прямо сейчас, — отвечает Эгон, стараясь не улыбаться; вот уже шесть недель, как она в Центре. Большинству учеников требуется гораздо больше времени, чтобы задать этот вопрос.

Поскольку теперь это входит в его обязанности, он прежде всего показывает ей Мост. Девушка внимательно рассматривает металлическую сферу, в полированной поверхности которой видно искаженное отражение зала и два деформированных силуэта; она дотрагивается до кабеля, связывающего сферу с генераторами, спрятанными в толще скал. Без малейшего оттенка вопроса в голосе, она произносит:

— Это и есть Мост.

— Да.

Эгон касается красного рычага, и сфера медленно раскрывается; теперь можно видеть камеру, прозрачная оболочка которой тоже отходит в сторону. Так как ему неизвестно, что она может знать про Мост, он кратко излагает стандартные сведения:

— Заняв место в камере, Путешественник засыпает, погруженный в раствор, охлажденный почти до абсолютного нуля. После этого начинается Путешествие.

Немного помолчав, она говорит:

— Я могла бы отправиться уже сейчас.

Все тот же сознательно нейтральный тон, стремящийся исключить возможность любого вопроса, любого признания в неведении, любой открытости. Что она знает и чего не знает про Мост? Родом из Новеландии, она выросла в условиях жесткой структуры материалистического общества, стремящегося к увеличению отдачи его членов и совершенствованию производства. Это общество не слишком благосклонно взирает на деятельность Центра, и информация о нем, циркулирующая в Новеландии, не может быть ни слишком подробной, ни достаточно точной.

— Может быть, и так.

— Это зависит от кого?

Она не спросила: «от чего?». Кроме всего прочего, общество Новеландии построено по строгому иерархическому принципу.

— Главным образом, от вас. Путешественники отправляются в путь, когда они готовы, но совсем не обязательно, что сами они в этот момент считают себя готовыми. Но Центр старается максимально обеспечить их успех. И не только обучая их боевым искусствам. Путешественники должны также в совершенстве освоить технические аспекты Путешествия, например, хорошо знать устройство Моста. Если возникнет необходимость, они должны суметь построить его копию.

Он с удивлением замечает, что она едва ли не пожимает плечами. Затем произносит с недоверчивостью, маскирующейся под презрительность:

— И зачем?

— Чтобы иметь возможность продолжать Путешествие, если они этого хотят. Но чаще всего такой необходимости не возникает, потому что обычно они оказываются на планете, где уже существует под тем или иным названием Мост, используемый для Путешествий или еще для чего-нибудь. Иногда Мост оказывается в пределах досягаемости на соседней планете; бывает, что неподалеку от Путешественника находится общество, научно и технологически подготовленное к тому, чтобы сконструировать Мост по его указаниям, если, конечно, ему удается убедить местных ученых. На все это может уйти много времени. Иногда даже у Путешественника пропадает всякое желание путешествовать, когда все бывает готово.

Теперь она действительно смотрит на него; ее лицо почти избавилось от выражения полного безразличия: едва ли не приоткрытый рот, едва ли не поднятые брови. Эгон подавляет улыбку и продолжает:

— Кроме того, Путешественники должны привозить что-нибудь из своих Путешествий, если они хотят этого. Но можно и ничего не привозить — только свое тело и свое сознание. Поэтому они и тренируют тело и сознание, чтобы тоньше воспринимать, усваивать и запоминать как можно лучше и как можно больше. Это бывает необходимо и для их выживания. Недостаточно уметь хорошо сражаться.

Он почти скатился на менторство; девушка улавливает это, берет себя в руки и снова замыкается в себе. Снова взглянув на сфере, она спрашивает:

— Так когда же я начну?


* * *

Он передал девушку в руки наставников, специализировавшихся на бесчисленных предварительных исследованиях. Их цель — выяснить, способна ли она выдержать тренировки и операции, которые превратят ее тело в совершенную машину для выживания. Он не волнуется за нее в связи с этим — организм стажера почти всегда хорошо справляется с любыми нагрузками, но его беспокоит дальнейшее: она старается выглядеть такой жесткой, такой решительной, но под этим панцирем она, несомненно, крайне уязвима. В конце концов, ведь это Талита. Существуют также тесты, позволяющие оценить чисто человеческие качества стажеров (добраться до Центра — значит, пройти первый из этих тестов). Но необходимо, чтобы они сами попросили проверить их. И если они не захотят этого, то никакая операция, никакая обработка препаратами не изменит в них то, что должно быть изменено, чтобы приспособить их к Путешествию.

Конечно, в других вселенных пытались, пытаются и будут пытаться изготовить нужные «модели» Путешественников. Существуют химические субстанции, разработаны операции и методы кондиционирования, чтобы изменять практически все, что может быть изменено в человеке; но единственным кардинальным способом контролировать Путешественников и Путешествие является убийство. Убить их душу, стереть их личность и отпечатать на полученной чистой странице образ цели, которую необходимо достичь… В результате — никаких открытий, никаких странствий по вселенным. Только банальное перемещение по нескольким планетам ближайших звездных систем внутри одной и той же вселенной. Процедура, полезность которой, в конце концов, оказывается весьма ограниченной. Вот две капитальных иллюзии: надежда использовать Путешественников в чьих либо целях; возможность получать выгоду из Путешествия. Никто другой кроме Путешественника не имеет власти над Путешествием; к тому же, ему приходится немало потрудиться, чтобы получить эту власть.

Дело в том, что сила, овладевающаяся человеком, когда он оказывается вблизи от абсолютного нуля и когда прекращается любое движение, сила, которая устремляется, увлекая за собой покорное тело, в другую вселенную, где вновь становится возможным движение жизни, — это не воля, не разум, не сознание. Тем более, это не то, что когда-то один из ученых другой вселенной назвал «подсознанием». Это не только все перечисленное и вместе взятое, это и нечто большее: синергетическое взаимодействие множества составляющих этой нематериальной матрицы, которая образует живое человеческое существо и которое, за неимением более подходящего термина, Эгону хотелось называть «душой», как это делают верующие. И в этой вселенной «душа» стажеров принадлежит им; Центр только отзывается на просьбы, но не подталкивает к ним. Обратиться в Центр — это первый шаг. Затем приходится подвергнуться проверкам, начать тренировки, узнать, что такое Мост, научиться работать с архивами, в которых находится информация, собранная Путешественниками… Каждый из этих последующих шагов совершается в нужное время, и каждый стажер сам определяет свой ритм. На тренировки и физические трансформации уходит обычно год, иногда два. Но требуется три-четыре года, иногда больше, чтобы стать настоящим Путешественником. Или чтобы понять и принять, что ты никогда им не станешь.

(Вернуться в мир после Путешествия, которое Путешественники совершают через множество вселенных, но которое можно проделать и внутри себя. Или остаться в Центре и стать наставником… Но, в любом случае, переделать то, что было сделано. Сбросить с себя одежду, надетую для Путешествия, которое ты уже не хочешь совершить; утратить силу костей и мышц, ошеломляющую скорость рефлексов, все заново приобретенные чувства. Утратить, да, утратить все это… Но то же самое происходит с Путешественниками, которые перестают путешествовать: это неизбежная цена, которую всегда приходится платить.)

Однажды утром Эгон просыпается необычно рано. Поняв, что снова заснуть ему не удастся, он встает и отправляется в сад, чтобы там дождаться завтрака. По дороге он захватывает с собой гитару — ему нравится играть среди зелени, наблюдая за любопытными зверьками, которые собираются со всего сада, чтобы послушать исполняемые им мелодии — по крайней мере, он думает, что они слушают его. Он усаживается на своем любимом месте, опускает гитару на колени, но не сразу касается струн. Некоторое время он наслаждается спокойствием вокруг него, заполненным тысячами живых звуков, и улыбается при мысли о неизбежном ритуале воспоминаний. Всегда, когда он приходит сюда, цепочка таких похожих и таких разных мгновений влечет его через время к тому самому моменту, тому первому воспоминанию: двадцать три года тому назад Талита (это был день ее ухода) протянула ему гитару со своей обычной странной улыбкой, одновременно печальной и ироничной, в которой он почувствовал столько нежности, что едва сдержал слезы. И еще долго после того, как она ушла, он не мог ни придти в сад, ни коснуться гитары, чтобы не заплакать. Но двадцать три года… За это время слезы успели высохнуть. У него даже перестал ощущаться привычный спазм в горле, и в его улыбке нет ни капли принуждения, хотя она, конечно, немного печальна, и, пожалуй, немного иронична. Но всегда полна нежности. Неужели он действительно успокоился? Пожалуй, да.

Теперь, во время игры на гитаре, он с удовольствием вспоминает и многие другие моменты. В особенности, его первый урок, когда Талита впервые прикоснулась к нему в его небольшой комнатушке над ангаром для катеров. Перед этим она показала несколько основных аккордов, и теперь хотела, чтобы он усвоил арпеджио и разный темп. Он ощущал себя чудовищно неловким, но она повторяла все снова и снова, терпеливо и с улыбкой. «У тебя будет получаться лучше, чем у меня, потому что я даже не в состоянии как следует согнуть пальцы». В ответ на его вопросительный взгляд она отложила гитару и вытянула вперед руку ладонью кверху. После этого она что-то проделала со своими пальцами… согнутыми оказались только последние фаланги безымянного и мизинца. А вот указательный и средний пальцы правой руки остались прямыми. Она показала ему эту руку: «Я как-то сильно порезалась, давно, когда я…»

Он попытался разглядеть шрамы, но не смог обнаружить их, если только этот небольшой длинный бугорок на указательном пальце не свидетельствовал, что… Уловив, как изменился ее голос, он поднял взгляд: она смотрела на него пристально, без улыбки, немного расширившимися глазами. Молчание затянулось, и когда он уже почувствовал тревогу, на ее лице снова появилась улыбка, но совсем другая, и смысл этой перемены он не смог понять.

«Я порезала руку перед тем, как отправиться в свое самое первое Путешествие», закончила Талита, и ее голос прозвучал очень необычно. Все с той же загадочной улыбкой, она протянула руку и медленно, глядя ему прямо в глаза, погладила по щеке. Что с ней случилось, о чем она думала в этот момент? Даже сейчас он не понимал этого, как в то время не понимал многие ее взгляды, многие паузы в разговоре. Но ему был очень дорого воспоминание об этом первом прикосновении холодных пальцев — очевидно, в них плохо циркулировала кровь — к его щеке.

Он извлекает несколько аккордов — это тоже своего рода ритуал. Он всегда начинает с той самой первой мелодии, которой она его научила. Это всего лишь несколько нот, но таким образом он приветствует ее через время. Звуки его гитары кажутся ему восхитительно насыщенными и объемными, а самая обычная последовательность нот — чем-то вроде чуда. Да, действительно, музыка, которую играют, так же, как танец, который танцуют, скорее всего, есть ничто иное, как отражение божественной гармонии. Может быть, музыка чем-то схожа с траекторией, которую описывают Путешественники между бесчисленными вратами миров? Нечто подобное говорят некоторые верующие; об этом иногда говорила и Талита.

Он снова улыбнулся, продолжая играть мелодию, которую она принесла ему в подарок с другой Земли. Гимнопедия. Медленная, но свободная мелодия; мерно звучащая, задумчивая, и в то же время освещенная тайной лукавой улыбкой; гимнастические вольты, контролируемое сознанием ликование юношеских тел, ловких и стремительных братьев и сестер… Путешественников?

Уголком глаза он улавливает движение слева от себя, но продолжает играть; наверное, это один из котов, обитателей Центра. Может быть, это хорошо знакомое ему животное с длинной бежевой шерстью, коричневой мордочкой и яркими голубыми глазами?

Действительно, его взгляд тут же встречается с голубыми глазами. Но это глаза Меланевич — так она сама называет себя, хотя окружающие для краткости недавно стали звать ее просто Меланэ. В связи с этим, он испытывает к ней нечто вроде благодарности, смешанной с иронией: ему, пожалуй, было бы трудно называть ее Талитой — слишком уж она непохожа на все, что будит в нем это имя. Он улыбается гостье, с радостью отмечая, что она не обратилась в бегство, заметив, что в саду уже есть кто-то. Наверное, ее привлекла музыка. Если звуки гитары могут очаровывать белок и котов, то почему бы им не привлечь эту маленькую дикарку? О, Орфей, помоги мне! Похоже, что его мольба была услышана: ресницы медленно прикрывают огромные голубые глаза, на губах появляется намек на улыбку, и она произносит: «Это было так красиво».

Эгон наклоняет голову и проводит пальцем по струнам, заставив коротко зазвучать высокое «ми», словно для того, чтобы поставить точку после ее комментария. Невероятно, но Меланэ продолжает: «Я помешала вам».

Это ее обычная манера задавать вопрос в утвердительной форме. Он спокойно отвечает в непринужденной манере, стараясь не спугнуть ее: «Нет, что вы. В это время я обычно играю для котов и птиц. Такой слушатель, как вы, для меня гораздо приятнее».

Согласится ли она вступить в игру? Она ничего не говорит в ответ, но усаживается на траву у ствола ближайшего дерева — здесь он может наблюдать за ней уголком глаза, не поворачивая головы в ее сторону. Он выполняет невысказанную просьбу и возобновляет игру. Через несколько мгновений он принимается негромко напевать слова песенки, которую наигрывает. Он знает, что у него приятный голос — слегка меланхоличное вибрато. Он незаметно поворачивается к девушке: она внимательно следит за тем, как он извлекает звуки из струн, переводя взгляд с его правой руки на левую. Когда он останавливается, она поднимает взгляд: «Это очень трудно».

Он старательно устраняет всякий намек на надежду в своем голосе, отвечая: «Я уже не помню, как научился играть, это было очень давно. Но я могу показать вам, если вы хотите».

И он протягивает ей гитару. Неужели, она действительно так легко поддастся на его уловку?

Кажется, да. Она берет инструмент и неловко опускает его себе на колени. В этот момент она внимательно рассматривает струны и гриф и не смотрит на Эгона, поэтому он позволяет себе улыбнуться: девушка слишком юная, он должен помнить об этом. Спасибо, Орфей.

Он кладет ее пальцы на гриф и струны; девушка позволяет ему прикасаться к себе, направлять ее движения, как будто не замечая этого. Она следует его указаниям серьезно и старательно: еще бы, если уж она знакомится с чем-либо, то для нее исключительно важно добиться успеха. Она сама догадывается, как исполнять самые простые арпеджио, и быстро овладевает последовательностью до-мажор. Она возвращается назад, ошибается, начинает снова. Потом спрашивает: «Есть и другие аккорды?»

Она продолжает знакомиться с гитарой еще добрых четверть часа, потом отпускает гриф, трясет левой рукой с забавной гримаской и дует на кончики пальцев, натертые стальными струнами.

«В конце концов у вас образуются мозоли», замечает Эгон, протянув к ней свою левую руку, чтобы показать кончики пальцев. «Но у вас слишком длинные ногти на этой руке». Она отвечает: «А у вас слишком короткие, не такие, как на другой. Мне всегда казалось странным, что у вас ногти разной длины на разных руках».

Отдает ли она себе отчет, что этим признается в необычном интересе к другому человеку? Похоже, что нет. Осмелев, он спрашивает: «Что, вам это показалось сложным?»

Ах, какая это ошибка — задать прямой вопрос! Она тут же кладет гитару на траву, и неохотно бросает: «Нет», продолжая массировать пальцы и не глядя в его сторону.

Он чувствует, что стоит ему задать еще один вопрос, и все закончится. Поэтому он берет гитару и начинает наигрывать под сурдинку. Меланэ поднимается, отряхивает с себя сухие травинки. Он вздыхает про себя, не замедляя быстрого перемещения пальцев по струнам. Вот тебе и на, Орфей. Впрочем, это было бы слишком хорошо.

«В Центре найдется еще одна гитара?» спрашивает Меланэ.


* * *

Разумеется, она не подходит к нему за советами, это было бы слишком откровенно. Но на следующий вечер он приносит свою гитару в общий зал — конечно, по просьбе Тенадена, с которым он договорился об этой просьбе. Он исполняет несколько отрывков мелодий, очень простых, которые легко запомнить и повторить. Еще через несколько дней он приходит в сад (Вирри предупредил его, что она там), застает ее за игрой, указывает на некоторые ошибки и дает несколько советов. Через пару недель, снова в саду (все наставники в курсе, что его нужно предупредить), он замечает, что Меланэ делает значительные успехи и говорит ей об этом. Она воспринимает его слова весьма сдержанно, не изменив нейтрального выражения лица, но ему ясно, что она довольна похвалой. Потом, с исключительно безразличным видом, она сообщает: «Я думаю, что мне понадобится несколько больше информации об игре на музыкальных инструментах».

Он с удовольствием слышит это «я думаю» и тут же показывает ей мажорные и минорные гаммы и обращение аккордов, рассказывает о различных тональностях… «Я думаю». Да, она делает успехи. Он следит, как она точно повторяет все, что он показал ей, с иронией воспринимая свою почти отеческую нежность к девушке. Короткая прядка черных волос, закрывающих щеку, прикушенная губка, нахмуренные брови. Она очаровательна в своем старании, эта маленькая Меланэ.

Ему приходится совершить усилие, чтобы напомнить себе, что это Талита.


* * *

Потом тренировки начинаются всерьез, и он реже видит ее с гитарой, чем на занятиях по теории Моста. Это прилежная, внимательная, целеустремленная ученица. После окончания занятий она ведет себя сдержанно, но почти нормально. Говорит то, что полагается, делает то, что требуется вместе с другими стажерами, которые находятся на той же стадии обучения, что и она — их всего десяток — как с другими наставниками, так и с ним. Только то, что требуется, но не больше. Редко улыбается, мало говорит, никогда ничего не предлагает, удовольствуется тем, что внимательно слушает и наблюдает. Но это поведение — ничто иное, как маска, только более искусная, чем те приемы, которые она применяла сначала. Тем не менее, это всегда своего рода броня, за которой скрывается подозрительность и настороженность. Надо надеяться, что она постепенно начинает понимать, что здесь ничто и никто ей не угрожает.

Если не считать ее саму. Никаких алиби (какими бы они не были в ее прошлой жизни), никаких уловок. Она должна научиться оставаться сама собой в разных ситуациях. В конце концов, разве не для этого она пришла в Центр, как пришли и все остальные? Тем не менее, это все же Талита, как бы сильно не отличалась она от той Талиты, какой он может представить ее в юности! Он не может не надеяться, что она примет его право на сравнение.

И все же он замечает, что другие стажеры меняются со временем, тогда как она остается все той же. По крайней мере, ее маска не меняется заметным образом, ничего не выдавая из того, что происходит под поверхностью — если там что-то происходит. Может быть, это тот напряженный покой достигших предела прочности глубинных слоев, покой, граничащий с великим сотрясением, благодаря которому они рано или поздно окажутся выведенными на поверхность? Или это тот окончательный покой водной поверхности, под которой навсегда исчезает угасшая жизнь? Вот будет любопытно, если… Он спохватывается и заставляет себя рассмотреть гипотезу более спокойно. Следует принять мысль — и он давно принял ее — что наравне с множеством миров, в которых вообще нет Талиты, существует хотя бы одна вселенная, в которой Талита так и не стала Путешественницей. Или такая, в которой ее попытка стать Путешественницей потерпела неудачу, и она не нашла другого пути.

И что этой вселенной может оказаться именно его вселенная.


* * *

«Меланэ попросила, чтобы над ней начали операции», — сообщил Тенаден однажды вечером Эгону. Он ничего не добавил к этому, потому что знал: это не нужно. Прошло более полугода с тех пор, как Меланэ появилась в Центре; два стажера из ее группы уже начали проходить специальную обработку и подверглись операциям, которые позволят им видеть, слышать и ощущать лучше, больше и иначе, чем это позволяют обычные человеческие чувства. Талита Меланевич успешно закончила первую фазу тренировок, готовящих к Путешествию, она знает все, что нужно знать об устройстве и функционировании Моста. Теперь она хочет перейти ко второй фазе, и у Центра нет права отказать ей в этом (или «согласиться»). У Центра есть только две возможности: во-первых, добиваться, чтобы все занимающиеся с самого начала продвигались в процессе подготовки к путешествию примерно с одинаковой скоростью; во-вторых, возвратить в исходное состояние уже подготовленного стажера, если он отказывается совершить Путешествие, или проделать то же с Путешественником, который не хочет продолжить свои странствия. Но всегда именно стажеры и Путешественники решают сами, должны ли они переходить к следующему этапу подготовки, и так продолжается до начала первого Путешествия; они сами принимают решение и о прекращении Путешествий.

Стажеры отправляются в путь, когда они готовы, но это не означает, что в этот момент они сами обязательно считают себя готовыми. В древние времена и в этом мире, и в других Вселенных совершались (совершаются, будут совершаться) многочисленные ошибки, промахи, злоупотребления и трагедии, после чего Центры постепенно пришли к тому, что были приняты своды писаных и неписаных законов. Даже теперь иногда случаются недоразумения, приводящие к трагедиям. Случается, что у стажера обнаруживается слабина, о существовании которой ничто не позволяло догадаться раньше, и он ломается. Иногда это происходит в самый последний момент, когда он уже находится в Сфере, за мгновения до начала Путешествия. Чаще же это случается на стадии физических преобразований, начать которые и попросила Меланэ.

Естественно, ей не будет отказа. Эгон знает, что Тенаден пришел к нему не за советом: он просто хотел проинформировать его. И не потому, что речь шла о Талите — точно так же он поступил бы и в случае любого другого стажера, в устойчивости которого он имел бы сомнения. Его цель — предупредить Эгона, как и всех других наставников, что они должны быть более внимательными, чем обычно.

Но с первыми жаркими летними днями в Центр прибыл Путешественник, и Эгон получил задание помочь ему вспомнить все подробности Путешествия и занести эту информацию в архив. Нагруженный сверх всяких норм работой, он на время потерял из виду Талиту. Мимоходом он узнавал от других наставников, от врачей-неврологов и от психологов, что она успешно перенесла все операции и сейчас нормально восстанавливается. Разумеется, сложности создают не сами операции и не восстановительный период; главной проблемой является последовательная адаптация мозга стажера к жестокой бомбардировке новыми ощущениями; он теоретически знаком во всех деталях с этим состоянием, но еще не умеет справляться с ним.

Наступает день, когда Меланэ пробуждают, выводя из состояния искусственного сна, в который ее погрузили, чтобы тело быстрее приспособилось к изменениям психики. Тенаден попросил Эгона присутствовать при этом, и тот согласился. Он прекрасно понял, что Тенаден высказал эту просьбу не ради него (Меланэ так мало похожа на Талиту…), а ради девушки: он единственный сотрудник Центра, при общении с которым в поведении Меланэ проскальзывает нечто, напоминающее обычные человеческие отношения. Все ее контакты с другими аспирантами и другими наставниками представляют часть роли, которую она разыгрывает. Но музыка, гитара… это, и только это может быть настоящим.

По постепенному расслаблению всех мышц, долгое время находившихся в предельном напряжении, Эгон понимает, что Меланэ проснулась, но она не открывает глаз. Ему хорошо известно, что она ощущает в эти мгновения: она улавливает малейшие колебания температуры и поля силы тяжести, а отражения звуковых волн от стен и предметов обстановки дают ей полное представление о комнате, в которой она находится, о ее форме, предметах обстановки, количестве и поведении присутствующих людей. Он знает, что Меланэ, несмотря на усвоенные теоретические сведения, еще не способна разобраться в том, что сообщают ее органы чувств, что вокруг нее сейчас царит жуткий хаос, из которого ее мозг отчаянно пытается извлечь привычные краски, формы, звуки, воспоминания, что угодно: любую упорядоченность, только не этот головокружительный вихрь. И он понимает, что только гордость удерживает ее от отчаянного крика. Она дышит осторожно, словно с каждым вдохом к ней в легкие поступает отравленный воздух.

Многие в такой ситуации испускают вопли с момента пробуждения.

«Меланэ?»

(Одновременно с улавливаемыми ее слухом звуками, она отмечает тесно связанные с ними колебания воздуха от дыхания, пульсации волн звука/тепла на открытой коже лица и плеч.)

Она начинает поворачивать голову в направлении Эгона, но тут же останавливается с исказившимся лицом: это движение мгновенно разрушило и тут же восстановило — но уже в ином виде — вихрь ее восприятий. Потом, после исказившего черты ее лица усилия, она расслабляется. Она снова контролирует свое поведение.

Эгон не знает, можно ли радоваться этому, и повторяет ее имя: «Меланэ». Глаза девушки остаются закрытыми; она хорошо усвоила настойчиво повторявшиеся на тренировках советы наставников. Способна ли она различить его голос среди воспринимаемых ею хаотичных колебаний, заливающих ее волн хаоса? Ее лицо действительно расслабляется, по крайней мере, Эгону хочется верить в это, и она едва слышно шепчет: «Эгон».

— Да, это я. Теперь, если хочешь, можешь открыть глаза.

Она очень медленно поворачивает голову в его сторону, не открывая глаз. Он так же медленно наклоняется к ней. Она заметно вздрагивает: это плавное рассчитанное движение все равно слишком резко нарушило изменчивые сферы ее ощущений. Эгон прекрасно помнит свой собственный опыт: внезапное дробление того, что едва начало формироваться в некий порядок, диссонирующие ритмы, болезненные колебания… И он повторяет, все так же тихо: «Ты можешь открыть глаза».

Медленно поднимаются веки, в щелках между ними видны голубые глаза. Взгляд останавливается на его лице, но он знает, что Меланэ не видит его по-настоящему: перед ней не силуэт с четкими контурами, а множество отдельных его составляющих. Она улавливает биение его сердца, пульсацию легких, градиенты тепла на разных участках тела, даже непрерывный обмен молекулами между его кожей и окружающим воздухом. Он представляется ей чем-то вроде светящегося туманного облака постоянно меняющего свои оттенки; может быть, в центре этого тумана она и видит нечто материальное. Потребуются недели, может быть, месяцы, чтобы мозг научился правильно анализировать поступающую в него информацию, выстраивать связные структуры и, наконец, сознательно выбирать уровень восприятия. Она научится видеть нормально, в инфракрасном спектре, в ультрафиолете; слышать обычные звуки, ультразвуки, инфразвуки… Меланэ не закрывает глаза, выдерживая пытку хаосом необычных ощущений десять, двадцать, тридцать секунд…

— Очень хорошо, Меланэ, теперь закрой глаза, — шепчет Эгон.

Выдержав еще несколько секунд, она подчиняется.


* * *

Проходит неделя, затем еще одна. Меланэ уже научилась видеть, слышать, обонять. Она переживает второе рождение, второе детство; это ее очередной шаг к Мосту. Эгон, все еще занятый своим Путешественником, редко видит ее, но внимательно следит за прогрессом девушки — как, впрочем, и остальные наставники.

Еще три, четыре недели. Меланэ научилась самостоятельно передвигаться — она уже способна без посторонней помощи подняться в свою комнату этажом выше. Этим вечером звуки гитары заставляют Эгона остановиться перед закрытой дверью: мешанина звуков, обрывки искаженных мелодий, мгновения тишины, перемежающиеся, с негармоничными аккордами, раздраженно взятыми неловкими пальцами. Все более и более продолжительные перерывы и, наконец, глухой удар и жалобный звон лопнувшей струны.

Слишком рано, слишком рано! Меланэ еще не обладает координацией движений, необходимой для того, чтобы не затеряться в многообразии лабиринта звуков. Нужно было убрать гитару из ее комнаты! Он должен был подумать об этом, подумать раньше, чем другие наставники. Но теперь уже поздно, он уже не может зайти к ней — она просто не станет слушать его. И он идет дальше по коридору, немного согнувшись под тяжестью огорчения. Завтра, как можно раньше, он поговорит с девушкой.

Но ночью чья-то рука резко вырывает его из забытья. Меланэ оглушила чем-то тяжелым дежурного и заперлась в зале, где находится Мост. Ученики из комнаты, расположенной рядом с комнатой Меланэ, были разбужены диким воплем. Выскочив в коридор, они увидели Меланэ, обнаженную, с дико вытаращенными глазами; она отшвырнула парней в сторону и умчалась по коридору. Эгон смотрит на стажеров, Пайра и Шолтена. Пайр, огромный детина, похожий на сказочного великана, смущенно разводит руками; его физиономия с одной стороны постепенно приобретает фиолетовый оттенок. «Она отшвырнула меня в сторону как пушинку, и я врезался в стену…»

— Состояние берсерка, — говорит Тенаден. — Такой кризис случается у стажеров, прошедших метаморфозу.

Бегом они спускаются по лестнице. Пострадавший дежурный — это наставник Кюрре, сидит на полу, прислонившись к стене; ему оказывают срочную помощь. Дверь зала заперта изнутри. Ее можно открыть, если подняться к центральному пульту и включить аварийную цепь; подобная ситуация была учтена. Но сейчас гораздо важнее происходящее за дверью, состояние Меланэ. Эгон нажимает клавишу интеркома и связывается с девушкой у центрального пульта.

— Жоанн, ты видишь ее на экранах?

— Вижу. (Эгон несколько расслабляется; к счастью, она не вывела из строя систему связи, так что сохраняется возможность…) Но она открыла сферу. Сейчас она забирается внутрь.

Эгон обменивается взглядом с Тенаденом. Эгон нажимает другую клавишу, которая включает динамик интеркома в зале. Он думает об акустике зала, в котором звуки многократно отражаются от плоских и выпуклых поверхностей, беспорядочно дробясь при этом. Тем хуже. Он говорит медленно, четко выговаривая каждый слог, чтобы Меланэ смогла, несмотря на реверберацию, понять смысл произносимых им фраз.

— Меланэ, это Эгон. Ты не можешь отправиться в Путешествие без посторонней помощи. Кто-то должен закрыть сферу снаружи.

Неужели она забыла об этом? Это правило постоянно повторяют стажерам… Мост не всегда действовал таким образом, но после многочисленных ошибок и неудач постепенно выработалась окончательная процедура. Конечно, стажеры отправляются в путь, когда они готовы к Путешествию — но кто-то обязательно должен находиться рядом с ними, чтобы закрыть сферу. Это своего рода последний предохранитель, последняя возможность оказать помощь. Когда же сфера закрыта, — и только после этого, — стажер может нажать изнутри кнопку, которая включает дальнейшую последовательность полностью автоматизированных операций, после чего никто, даже стажер, уже не сможет остановить процесс. Внутри сферы есть еще одна кнопка, позволяющая открыть сферу. Система устроена таким образом, что одновременно может быть нажата только одна кнопка из двух: или пуск или возврат.

— Позволь мне войти, Меланэ. Я помогу тебе.

Он слышит, как за его спиной Тенаден негромко обращается к Жоанн:

— Что она сейчас делает?

— Никакой реакции… Нет! Она выбирается из сферы.

— Ты хочешь помочь мне? — произносит Меланэ, не подходя к интеркому.

— Да, помочь. Открой двери.

— Она не двигается с места, — бормочет Жоанн. — Слушай, Эгон, ведь я могу открыть двери отсюда.

Эгон молча качает головой. Жоанн не видит его, но он знает, что она все равно не станет включать механизм открывания дверей: Меланэ должна сама открыть их.

— Она выбралась из сферы, — снова звучит голос Жоанн. — Она шагнула мимо ступеньки и упала.

Эгон прикусывает губу; он слышит, как Меланэ бормочет что-то неразборчивое, так как микрофон интеркома находится далеко от нее.

— Она поднялась. Сейчас она подходит к консоли приборов.

Голос Меланэ приближается; теперь интерком отчетливо передает ее слова. Она говорит на новеландском, непрерывно повторяя одни и те же фразы, в которых Эгон различает проклятия, обрывки ругательств и молитв. Интонация отчетлива, но слова понять трудно; остается общее впечатление, что ей больно, что она в отчаянии и бешенстве.

— Я помогу тебе, Меланэ. Открой двери, — повторяет Эгон.

С той стороны не доносится ни звука. Не выдержав напряжения, Жоанн громко вздыхает у центрального пульта.

Дверь беззвучно скользит в сторону. За порогом виден ярко освещенный зал, открытая сфера. В глубине помещения, возле пульта, стоит Меланэ. Она оборачивается, двигаясь медленно, словно пловец в плотной воде. Мертвенно-бледное лицо, тело блестит от пота. Левое колено кровоточит.

Эгон приближается. Он тоже двигается медленно, страшно медленно. Девушка вскидывает перед собой руки, пытаясь принять оборонительную позу, но она плохо стоит на ногах.

— Я помогу тебе, Меланэ, — шепчет Эгон. — Забирайся в сферу. Я закрою ее за тобой.

Девушка всматривается в него, слегка прищурившись, словно пытаясь определить, насколько он искренен, но ее слепит искаженное восприятие окружающего.

— Почему? — спрашивает она наконец.

Он старается не поддаваться чувству облегчения; сейчас главное — сохранить контакт.

— Потому что выбор всегда за тобой, Меланэ.

— Ха! — она резко выдыхает воздух с гримасой, которая должна изобразить сардоническую усмешку. Эгон, словно зачарованный, смотрит, как замедленно опускаются ее руки, как будто они ведут себя независимо от ее сознания. Она еще раз повторяет свое «ха!» и добавляет, говоря слишком громко, словно вокруг бушует буря, и она не слышит себя:

— Никогда!

— Но ты сама выбрала Центр, Меланэ.

— Не выбрала… — старательно выговаривает она. — Нигде. Никогда.

— Но ты же находишься не нигде. Ты здесь, в Центре, Меланэ. Никто ведь не заставлял тебя прийти сюда, так?

Она качает головой.

— Заставлял… Заставлял! Да.

— Кто тебя заставлял, Меланэ?

Кто тебя заставил, девочка, что за призраки гнались за тобой до ворот Центра и, наконец, настигли здесь?

Она опирается одной рукой о приборную панель, лицо ее искажено гримасой. Ее губы шевелятся, словно неслышно произносят какую-то фразу. Неожиданно она громко заканчивает ее:

— … я не могла убить их всех.

Эгон старательно контролирует свой голос:

— Убить кого, Меланэ?

Она неопределенно машет рукой, пошатывается и снова хватается за приборную панель.

— Мост, — говорит она подчеркнуто отчетливо. — Я готова.

Спотыкаясь, она направляется к сфере. Двигаясь резко и беспорядочно, как будто полностью потеряв координацию, она поднимается по лесенке и ныряет внутрь сферы. Эгон поднимается следом и наклоняется к ней:

— Мост не убьет тебя, Меланэ. Он отправит тебя в другой мир, и тебе придется все начинать с начала.

Нахмурившись, она пристально смотрит на него.

— Начинать? С начала? (Кажется, в ее голосе звучит страх?) Снова убить его?

Эгон продолжает, наобум:

— Может быть. И там будут другие Меланэ.

Голубые глаза закрываются, голова мотается из стороны в сторону по мягкой внутренней обшивке капсулы.

— Закройте сферу, — шипит девушка сквозь зубы. — Все это брехня. Закройте сферу!

— Ты не умрешь, Меланэ, — настойчиво повторяет Эгон, отчаянно пытаясь казаться спокойным и уверенным в себе. — И ты не хочешь умереть. Иначе ты не пришла бы сюда. Ты не выбрала бы Центр. Ты знаешь это.

Она открывает глаза и растерянно смотрит на него:

— Я не хочу… Не хочу начинать с начала, — бормочет она с нотками совершенно детского протеста в голосе.

— Единственный способ не начинать с начала — это остаться здесь и закончить то, что не было закончено. — Эгон сознательно расстается со своей ролью наставника. — Ты не готова к Путешествию, Меланэ, и ты знаешь это. — Он набирает полную грудь воздуха и бросается, словно в холодную воду:

— Я сейчас закрою сферу, Меланэ, — говорит он решительно и нежно. — Ты сама должна решить, уйти тебе, или остаться. Никто не может заставить тебя, или помешать тебе. Выбор остается за тобой. Помни это.

Что-то неожиданно словно подталкивает его в спину; он наклоняется и касается губами влажного лба под прядью черных волос. Быстро спускается вниз, подходит к панели приборов. Слышит, как Тенаден встревоженно окликает его в тот момент, когда он нажимает красную кнопку.

Сфера беззвучно закрывается.

Эгон опускается на пол, прислонившись к панели спиной. У него немного кружится голова. Интерком молчит, слышно только чье-то взволнованное дыхание. В зале воцарилась абсолютная тишина. Светильники заливают помещение слепящим светом. Эгон закрывает глаза. В голове у него абсолютная пустота.

Странный звук из динамика, закрепленного на сфере, заставляет его приподняться. Рыдание?

И он видит, как сфера начинает раскрываться.


* * *

— Ты сильно рисковал, — обращается к Эгону Тенаден, когда они выходят из комнаты, в которой спит обессилевшая от всего перенесенного Меланэ. Эгон кивает головой; разумеется, ему нечего возразить. Он ни на мгновение не пытался внушить себе, что знал, благодаря какой-то сверхъестественной проницательности, какую кнопку нажмет девушка. Это было своего рода пари, и сейчас он пытается с ужасом и растерянностью понять, на что он поставил. На свой почти двадцатилетний опыт преподавания? Или на еще более хрупкие отношения, наметившиеся между ним и Меланэ? Несколько музыкальных аккордов… Или все дело в убеждении, что если это Талита, то в ней обязательно должны обнаружиться скрытые резервы силы и рассудительности?

Да, это был большой риск. Он с внутренним трепетом думает про других Талит (по меньшей мере, одна такая должна существовать, существовала, будет существовать), которые нажали другую кнопку. И, соответственно, про Эгонов (по меньшей мере, про одного), которые должны, были должны, будут должны жить с воспоминаниями об этом.

— Теперь тебе нужно будет заняться девушкой, — обращается к нему Тенаден. Эгон не может сдержать удивление.

— Потому, что это Талита?

Но Тенаден только смотрит на него, слегка улыбаясь, и Эгон догадывается, что скажет ему его старый друг: наоборот, потому что это не Талита, или совсем немного Талита. Потому что благодаря случаю (или тому, что продолжают так называть, хотя верующие часто используют другое определение) здесь и сейчас его жизненный путь пересекся с путем этой девушки, и если бы даже ее звали иначе, Тенаден все равно обратился бы к нему с этой просьбой, и у Эгона был бы такой же ответ, который никого не может удивить. Эгон знает, что он уже согласен, хотя еще и не сказал этого.


* * *

Первое время Меланэ упорно молчит. Она открывает на несколько секунд глаза, уловив чье-то появление у ее изголовья, и тут же закрывает их, после того, как убедится, что это он. Он подолгу сидит возле нее, пытаясь представить, что она чувствует. Сравнивает с тем, что чувствовал он, когда отказался от Путешествия. Но он прекрасно понимает, что сходство пережитого ими чисто поверхностное. Он знает, что теперь должен попытаться построить между девушкой и остальным миром мост, без которого она никогда не сможет ступить на настоящий Мост.

И он начинает говорить. Он говорит про Мост, про Центр, сообщает новости из внешнего мира, которые сообщила группа стажеров, только что пришедших в Центр. Чтобы она думала о себе, он рассказывает ей про себя. Он знает, что девушка сама сопоставит, сама сделает нужные выводы. И даже если она отвергнет какое-либо сходство между ними, все же это заставит ее присмотреться к себе, оценить свои возможности, определить свои границы. Он видит, как вздрагивают ее ресницы, но она не смотрит на него, когда он говорит, что тоже был стажером и тоже подвергался операциям, когда вспоминает о своей растерянности, об ужасе, неожиданно охватившем его, когда он осознал изменения, произошедшие с его телом.

— Ты становишься чудовищем, — неожиданно говорит она, не открывая глаз.

Да он тоже так думал. Ему казалось, что ни с чем не согласующаяся, хаотичная вселенная, о которой сообщали его чувства, была всего лишь проекцией, неожиданной материализацией того, чем был он сам, чем он опасался стать: созданием рассеянным, бессвязным, недоступным познанию, никому не подвластным.

Теперь она смотрит на него. Или, по крайней мере, пытается смотреть на него, пытается извлечь необходимую информацию из лавины обрушившихся на нее ощущений, лавины, возникшей от простого движения ее глаз. Эгон незаметно переводит разговор на необходимость выполнять упражнения, позволяющие контролировать зрительные ощущения, и Меланэ следует его советам, может быть, даже не отдавая себе в этом отчета.

В другой раз темой разговора становятся вкусовые ощущения — он специально пришел во время завтрака. А когда Мирабель, его любимая кошка, представила ему, как обычно, свое очередное потомство, он положил пушистые комочки на ладонь Меланэ и описал ощущения котят до того, как у них откроются глаза. Меланэ тоже закрыла глаза и попыталась представить то, что чувствуют котята, которые негромко попискивали, тычась в ладонь в поисках куда-то пропавших материнских сосков. Она почти улыбалась при этом.

Наступил день, когда она согласилась снова испытать гитару (Эгон был весьма обрадован, потому что она попросила его сама, и ему почти не пришлось незаметно подталкивать ее к этому). Наконец, наступил день, когда она заговорила. Сыграв неизвестную ему мелодию, она внезапно остановилась и сказала:

— Он постоянно напевал эту мелодию.

Помолчав, она пристально взглянула на Эгона: «Разумеется, вы не спросите меня, о ком я говорю».

Он посмотрел на нее без улыбки и ответил без малейшей вопросительной интонации: «Разумеется».

Она резко рванула струны: «Вы действительно ничего не знаете о стажерах, которые приходят в Центр?»

— Мы знаем, что это стажеры, знаем, откуда они приходят, их возраст и то, что им удалось добраться до Центра. И этого достаточно.

— Но ведь это может быть кто угодно! (Несмотря ни на что, в ее голосе слышится протест). Воры… и… и другие преступники!

— Эти слова — просто этикетки. Нужно знать, кто и почему их наклеивает. Кроме того, человеку свойственно меняться.

— А если он не меняется?

— Значит, он умер.

Она опускает голову, упираясь упрямым подбородком в гриф гитары и бормочет:

— Есть много способов оказаться мертвым.

Эгон хочет возразить, что только один из них является окончательным, но вспоминает, что она сказала в зале Моста: «Я не могла убить их всех», и сдерживает себя. Лицо девушки помрачнело, глаза ее потускнели. Очень тихо Эгон спрашивает:

— А ты, Меланэ, неужели ты тоже мертвая?

Медленно подняв голову, она смотрит на него, словно откуда-то издалека. Потом выражение ее лица смягчается, и она произносит почти неслышно:

— Я — нет.

Эгон решает рискнуть и продолжает:

— А он — да.

Она резко выпрямляется с агрессивным блеском голубых глаз, но некоторое время молчит, не зная, какой ответ будет наиболее подходящим, потом решается и говорит:

— Кто это — он?

— Тот, кто постоянно напевал эту мелодию, — парирует Эгон.

Она пытается, хотя и довольно неубедительно, изобразить холодный сарказм:

— Да, уж теперь-то вы далеко продвинулись.

— Меня терзает любопытство, — отвечает Эгон с преувеличенной серьезностью. Девушка растерянно смотрит на него:

— А если я ничего не скажу?

Он извлекает из струн своей гитары легкомысленное стаккато:

— Значит, тебе нечего сказать.

Тут же прекратив игру, он наклоняется к девушке:

— Ты можешь ничего не говорить, Меланэ, ты не обязана говорить. Ты сама решаешь, как тебе поступить.

Отведя глаза, она начинает играть что-то сумбурное, но постепенно ноты складываются в мелодию, ту же, что в начале. Она дважды повторяет мелодию, потом останавливается.

— В любом случае, он не был моим отцом. Этот тип, который приютил меня, когда я сбежала. — Она берет аккорд и резко обрывает звук, прижав струны ладонью. — О, это патетическая история, которая заставит вас рыдать от смеха… Вы уверены, что хотите услышать ее? Настоящий сентиментальный роман… — Ее низкий голос вибрирует от презрения и бешенства; Эгон сидит, опустив голову.

Меланэ продолжает, не дожидаясь ответа:

— Героиня — бедная сирота. Ее приютило государство, доброе, справедливое, предусмотрительное государство. Неблагодарная героиня убегает. Ее ловят. У предусмотрительного государства есть заведения для неблагодарных сирот. Она убегает еще много раз. Это рассматривается, как черная неблагодарность. К моменту последнего побега ей исполняется двенадцать лет. Когда ее поимка кажется неизбежной, на сцену из тени неожиданно выходит спаситель. Он довольно невзрачный, этот новый герой. Бродяга, пьяница, вдобавок хромой. Если бы он не был пьян, он ни за что бы не вмешался. Впрочем, позднее, он не раз повторял ей это. Продолжать? Я продолжаю. Наша героиня погружается на самое дно вслед за своим спасителем, становится ради него фальшивой калекой, настоящей попрошайкой, в совершенстве усваивает искусство воровства. Короче, всячески поддерживает его в старости. Ему не удается изнасилование, когда ей еще нет и четырнадцати; впрочем, это происходит скорее случайно, чем для разнообразия сценария. Она вырастает на помойках, становится предводителем банды подростков, расправившись с ее прежним вождем в не слишком рыцарском поединке. Это был короткий период ее славы. Но вот в квартале появляется организованная преступность, настоящая преступность. Нужно сотрудничать с ней или уходить. Она выбирает сотрудничество, потому что ее спаситель, окончательно опустившийся, не хочет уходить. Какая преданность со стороны нашей героини, какая самоотверженность! Теперь ей остается только стать проституткой, чтобы обеспечить несчастному благородному старцу те несколько ежедневных бутылок спиртного, которые необходимы ему для счастья. Но нет; в последний момент происходит очередная неожиданная развязка: появляется еще один спаситель. Он молод, он силен, он уродлив, это восходящая звезда трущоб. Он видел ее поединок, она забавляет его и он предлагает ей свое бескорыстное покровительство. Она соглашается. Еще один период процветания. Ей шестнадцать. У нее имеется ежедневный кусок хлеба и не только хлеба; она может спать, когда и сколько ей хочется, у нее есть шикарные наряды. К тому же, она может читать книги. И она читает, читает, читает.

В неожиданно наступившем молчании Эгон бросает быстрый взгляд на девушку. Ее лицо искажено гримасой, руки судорожно стискивают гриф гитары, но она продолжает, звонко и насмешливо:

— Тем временем, благородный старец умирает, погубленный слишком высококачественными напитками, которыми его в избытке обеспечила неожиданно достигшая успеха воспитанница. Наступает день, когда юный и уродливый главарь банды требует у нее отдать должок — разумеется, его покровительство было не бесплатным. Испорченная прочитанными романами, наша героиня еще раз проявляет самую черную неблагодарность и отказывает ему, ожидая, что он поведет себя согласно традиционному сценарию, согласно которому отрицательный герой с великодушным сердцем, уходит и возвращается влюбленным, очарованным ее невинностью. Однако отрицательный герой, не знакомый с этим сценарием, пытается изнасиловать ее. Возмущенная, она убивает его и исчезает.

Казалось, Меланэ полностью исчерпала свое бешенство; она заканчивает лишенным выражения голосом:

— Она покидает родину-мачеху с полицией и бандитами на хвосте. К счастью, она встречает верующую женщину, которая рассказывает ей про Центр. Она записывается прихожанкой ближайшей Церкви Моста и в течение трех месяцев скрывается от преследователей, ощущая постоянно на спине их дыхание. Продолжение в следующем номере.

Эгон не торопится нарушить молчание, не столько по расчету, сколько из-за необходимости оценить все, что он узнал, заполнить пробелы, восстановить рассказ, исходя из отрицательных его аспектов: унижения презрением, виновности в насилии, любви в ненависти и, может быть, ненависти в любви. И эта свирепая ирония… Он никогда не подозревал ничнго подобного у Меланэ… О, нет! Это не обычная Талита. Обхватив гитару обеими руками и прижав ее к себе, она сидит с закрытыми глазами.

— Все это так важно? — негромко спрашивает, наконец, Эгон. Девушка вздрагивает, но он спокойно продолжает:

— Почему это может быть важным для того, что ты делаешь здесь, для твоего пребывания здесь, для того, что ты хочешь сделать, для того, кем ты хочешь стать здесь? Однажды ты не обратилась в бегство с помощью Моста, Меланэ. Ты не позволила преследованию продолжаться дальше. Может быть, это важнее для тебя?

Она смотрит на него расширившимися глазами. Эгон встает и оставляет ее наедине со своими вопросами.

Через несколько дней она возобновляет тренировки с предназначенными для этого наставниками, а Эгон возвращается к своей обычной работе — рассказывать стажерам о принципах действия Моста и способах его изготовления. Все это время, как и остальные наставники, он дежурит по неделе поочередно у Моста, в центре управления, в лазарете, на кухне, в саду.

Меланэ находит его именно в саду. Ничто в ее поведении не говорит, что она искала его. Он видит, как девушка небрежной походкой, раздвигая руками свисающие над аллеей ветки, постепенно приближается к нему. Он продолжает поливать цветы не поднимая головы, когда она останавливается возле него. «Добрый день», — говорит она наконец. Он отвечает: «Добрый день». Нежели она улыбнулась? Нет, конечно, но в ней не чувствуется обычное напряжение. Она присаживается на одну из каменных глыб, искусно расставленных вокруг фонтана.

Продолжая работать, Эгон время от времени поглядывает на девушку, которая смотрит в сторону, на горы. Приближается вечер, и темно-синее небо за стенками купола, защищающего сад, кажется монолитным и в то же время загадочно хрупким. Слабеющий солнечный свет оставляет на вершинах ледников вокруг Центра таинственные эфемерные знаки, сверкающие на вечных снегах.

Эгон заканчивает поливку, ставит лейку на бордюр фонтана и пьет воду, зачерпнув ее в пригоршню. Под куполом сегодня жарко, несмотря на хорошую вентиляцию. Меланэ сбросила комбинезон и на ней только короткая туника без рукавов, прихваченная поясом вокруг талии. Он любуется отдыхающим юным телом, непринужденностью позы, намеками на зарождающуюся женственную округлость ног и рук, которые уже не кажутся такими сухощавыми, как еще недавно. Его взгляд поднимается выше. Чтобы наткнуться на иронический ответный взгляд голубых глаз.

— Довольны мной? — спрашивает Меланэ.

Он проводит влажными руками по своим щекам и кивает головой.

— А ты?

— О, я очень довольна вами.

Ответ застигает его врасплох; особенно удивительной кажется намек на улыбку на ее лице. Он улыбается, и намек превращается в улыбку.

Через несколько мгновений девушка отворачивается — нельзя же рассчитывать сразу на слишком многое — и долго созерцает горные вершины.

— Там, снаружи, наверное, сильный мороз?

— Минус двадцать, не меньше.

— А здесь?

— Плюс двадцать шесть запятая шесть на этот час.

Меланэ протягивает руку, зачерпывает немного воды и смотрит, как она стекает назад в фонтан.

— Две вселенных. Если купол исчезнет, сад тут же погибнет. Если генераторы остановятся, Мост перестанет действовать, и Центр умрет.

— Мост перестанет действовать и сад исчезнет, но Центр не умрет. Конечно, жить в Центре станет гораздо труднее. Но ведь здесь раньше был обычный монастырь для лам. Основатели Центра изменили очень немногое, стараясь лишь облегчить адаптацию человека к жизни в условиях высокогорья. Мы не погибнем, и к нам будут прибывать, как прежде, Путешественники. Ведь им не нужен наш Мост, чтобы попасть сюда.

Она знает все это, но он хочет дать ей время, чтобы подготовить следующую фразу. Надо признаться, что и ему придется кстати небольшая передышка. Ему нужно обдумать, чего она собирается добиться. Она упирается локтями в колени, опустив подбородок на ладони, и задумчиво смотрит на струящуюся воду фонтана. С мимолетным сожалением Эгон пытается представить, что она думает, глядя на это вечное движение. Воссоздает ли она в своем воображении с помощью послушных ей чувств тончайшую и гармоничную структуру, которая создает для нее более всеохватывающую, более богатую, наконец, более верную картину мира?

— Что бы вы делали, если бы Мост остановился? А если бы его не было вообще?

Он старается не показать свое удивление — атака с этой стороны оказалась для него неожиданной:

— Если Мост перестанет действовать, я останусь здесь, по крайней мере, на некоторое время. У меня еще много дел в архиве. Но если бы его не было … Меня здесь не было бы вообще.

— И где бы вы были? Кем бы вы стали?

Она его удивляет — такие прямые вопросы личного характера!

— Я жил бы в Нью-Бедфорде на востоке Конфедерации северян и занимался бы продажей яхт, как мой отец.

Теперь, похоже, ее очередь удивляться:

— Здесь? На этой Земле? Так вы… вы не Путешественник?

Неужели она не знала этого? Быстро прокрутив в памяти их беседы и его монологи, он соображает, что действительно никогда не говорил, что никогда не путешествовал. Да, он сказал, что отказался от Путешествия. Очевидно, она никого не расспрашивала о нем, и никто из сотрудников Центра ничего не говорил ей о нем, раз она об этом не спрашивала. Естественно, она считала, что он относится к клану Путешественников.

Нужно ли ей, чтобы он был Путешественником?

Он внимательно следит за ней, произнося фразу:

— Нет, я отказался от Путешествия, когда был еще стажером.

Она потрясена, разочарована или удовлетворена? Когда она снова поднимает глаза, ее лицо не выражает ничего, кроме внимания:

— Почему?

Этот вопрос немного раздражает Эгона. Он был задан так, словно она имеет право на ответ, словно она имеет права на него. Потом он признает, заставляя себя отнестись к ситуации с иронией, что оказался в ловушке своей собственной стратегии: он говорил ей о себе, чтобы вызвать ее на ответную откровенность, в то время, как она ничего не требовала от него. А теперь она просит его продолжать рассказ. Должен ли он будет рассказать о Талите? Но разве можно не рассказать ей о Талите?

Что ж, он расскажет, но не станет упоминать ее имя. Меланэ и так трудно, ей ни к чему этот дополнительный груз.

— Потому что я должен был ожидать другого Путешественника. Точнее, Путешественницу. Если бы я отправился путешествовать, я потерял бы всякую надежду когда-либо увидеть ее.

Лицо Меланэ превращается в обычную, лишенную выражения маску. Может быть, она ревнует? С раздражением, иронией и покорностью Эгон признает вероятность такого предположения — это банально, но неизбежно. Одновременно с сочувствием приходит тревога. Его ожидает лавирование и хлопоты, чтобы избавиться от нее, отучить ее от себя. Он привык к подобным ситуациям, случавшимся уже не однажды. Пожалуй, даже довольно часто. И разве то, что эта ученица хотя бы по имени является Талитой, не привносит некоторую пикантность в их отношения?

Внезапно его удивляет, что он относится к происходящему с иронией. Он чувствует, что она неестественна, но пока не пытается разобраться, что скрывается за ней. Сейчас гораздо важнее разобраться с Меланэ.

— Но вы ведь собирались путешествовать. Вы даже подверглись операциям.

— И я прошел все этапы тренировки. Но когда я оказался в капсуле… — Стоит ли говорить ей, что он в конце концов нажал кнопку, и машина усыпила его, простерилизовала, заморозила… И что после всего этого он пришел в себя в том же месте, в той же капсуле? Нет. Если Меланэ тоже придется испытать нечто подобное, ничто не должно сгладить шок. Он решает сказать: «Я понял, что в действительности не хотел отправляться в Путешествие», задавая себе в то же время вопрос, насколько точно эти слова отражают то, что ему довелось пережить. Открыв капсулу, он увидел Тенадена, и они выяснили с помощью контрольных приборов, что Эгон ни на секунду не покидал капсулу. Прежде всего, он подумал, что Мост не сработал, поскольку он отказался отправить его в другую вселенную. Это обычная реакция стажеров, несмотря на постоянные напоминания наставников. Ему потребовалось время, чтобы свыкнуться с забытой истиной: Путешественника отправляет в Путешествие не Мост, а его собственное сознание; Мост ничего не может, ничего не решает. Он сам, его сущность, его сознание, его душа, именно он, он сам удержал себя в капсуле, отказался от Путешествия.

Да, ему потребовалось немало времени, чтобы понять этот вывод и принять его.

Нет, вот что он скажет: «Я понял, что в действительности я не хотел отправляться в Путешествие». Это будет то, что нужно.

Она внимательно смотрит на него и негромко говорит:

— Но почему перед этим вы хотели отправиться в Путешествие?

Как отделить воспоминание от того, как он сам себе объяснял случившееся? Кроме того, он должен думать о том, что Меланэ услышит — что она хочет услышать.

— Я пришел в Центр для того, чтобы не расставаться с моей Путешественницей. До самого последнего момента я был уверен, что она не решится уйти, что она не сможет бросить меня. — Он сдерживает ироничную усмешку, которую Меланэ вряд ли способна понять, и продолжает:

— Я начал тренироваться, чтобы произвести на нее впечатление. Мне сейчас кажется, что это был своего рода шантаж. Я хотел сказать ей: видишь, если ты уйдешь, то я тоже уйду, и ты никогда, никогда не сможешь встретиться со мной. Но она все-таки ушла. Хотя и сказала мне, что вернется. Она знала, что я не уйду, что бы я там не говорил. Я продолжал тренировки из чистого упрямства, как мне теперь кажется. А также из боязни, что мне придется ждать неизвестно сколько лет без малейшей надежды, что она действительно вернется… И еще из стыда, потому что в действительности мне совсем не хотелось уходить. То, что она была настоящей путешественницей, вызывало у меня восхищение. Если бы я тоже ушел, то во время путешествия смог бы поддерживать с ней своего рода призрачный контакт… Конечно, все это так противоречиво…

Он замолчал, осознав свою ошибку: решив ответить ей как можно более искренне, он быстро понял, что Меланэ его не понимает. Конечно, она пыталась; она пыталась провести параллель с тем, что пришлось пережить ей самой, но теперь иллюзия сходства оборвалась, и она должна отдавать себе отчет в этом. Отдает ли она себе отчет в том, что на пути к себе самой она должна будет проделать более короткий путь, чем выпало на его долю? Когда она стояла перед выбором, она не нажала на кнопку пуска. Но она действительно хочет уйти. Хотя, возможно, сама еще не понимает этого.

Внезапно Эгон почувствовал глубокое уныние. Зачем он пытается помочь этому ребенку? Во имя какого опыта, какой мудрости? Ему сорок девять, ей девятнадцать. Ничего себе! Что он в действительности знает о ней, в чем он может быть уверен? Эти сложные схемы, которые он построил, основываясь на ее скупых рассказах, эти интерпретации, эта его честность, которой он так гордится… А вдруг все это пустое, сооружение, воздвигнутое на вымысле, тогда как правда находится где-то далеко отсюда и отступает все дальше и дальше, и он ее никогда не узнает?

Он хотел бы поделиться своей неуверенностью с Меланэ и даже начинает фразу: «Я не знаю…». Он слышит свой голос, неуверенный тон, словно взывающий к прощению. Он видит, как лицо девушки твердеет: на нем словно тени быстро сменяются опасение, затем отрицание. Она ждет от него отнюдь не признания в слабости, эта хрупкая, эта безжалостная Меланэ. Он берет себя в руки. Теперь он снова контролирует свой голос, когда продолжает: «… да, я не знаю точно, но если я так никогда и не ушел, то только потому, что решил остаться».

И он снова опускает руку в струи фонтана в ожидании следующего вопроса.


* * *

Снова наступает зима, синева неба режет глаза, и на ее фоне с новым совершенством, почти с жестокостью, вырисовываются белоснежные вершины. Иногда небо становится черным, серым, белым, и пейзаж исчезает, стертый нагрянувшей метелью. Большинство стажеров, принятых в Центр этой осенью, начинает техническую подготовку; те, кто пришел прошлой осенью и подвергся операциям, продолжают с большим или меньшим успехом овладевать своими обострившимися чувствами. Меланэ настолько успешно проходит этот этап, что ей пора думать о тренировке абсолютной памяти.

Однажды вечером Тенаден сообщает об этом Эгону, и Эгон ожидает, что девушка навестит его. Разумеется, именно таким образом она и поступает, но раньше, чем можно было ожидать — она приходит в тот же самый вечер. Она останавливается перед ним в укромном уголке общего зала, где он устроился с книгой. Он поднимает глаза на нее, улыбается и жестом предлагает сесть. Меланэ садится напротив него.

Вероятны два сценария ее поведения: или она будет долго молчать, или она заговорит о чем-нибудь постороннем. И в том, и в другом случае из нее придется буквально вытаскивать то, ради чего она пришла. Эгон в определенной степени одобряет подобную сдержанность; она, возможно, избавит его от худшего — от бесконечных излияний в будущем, когда Меланэ неизбежно придет к эмоциональному этапу их отношений. С другой стороны, его утомляет необходимость постоянно решать загадки, то и дело рисковать, постоянно находиться начеку; так трудно иногда поддерживать равновесие между сочувствием, желанием помочь, реальной привязанностью и таящимися где-то в глубине горькими воспоминаниями. Но что делать — все наставники в тот или иной момент испытывают эти чувства по отношению к своим ученикам.

Меланэ долго сидит молча (способность предвидеть иногда кажется утомительной…), и Эгон решает несколько ускорить предварительную фазу, хотя и не хочет слишком явно оказывать на нее давление.

— Значит, ты должна начать тренировку абсолютной памяти?

— Я начинаю завтра утром, — говорит она тоном, означающим, что проблема не в этом; Эгон некоторое время чувствует растерянность. Его одолевает странная смесь иронии по отношению к самому себе и нечто вроде благодарности за испытанное удивление. В конце концов, Меланэ сама принимает решения, и она не слишком предсказуема. Он с нежностью смотрит на нее, с нежностью, со смирением и с уважением: она напомнила ему правило, которое каждый наставник должен непрерывно повторять: только стажеры решают, что им делать, и весь опыт и знания учителей нужны лишь для того, чтобы облегчить им выбор. Он закрывает книгу и ждет продолжения. Может быть, она собирается еще раз удивить его сегодня, оставив за собой инициативу?

Девушка смотрит на общий зал с тем старательно подчеркнутым нейтральным выражением, к которому он давно привык и которое означает, что она столкнулась с серьезной проблемой. Он пробегает взглядом по контурам ее лица, в сотый раз удивляясь, насколько эти черты, уже ставшие для него привычными, не похожи на черты его Талиты. Менее четкие, разумеется, своего рода набросок на коже, еще лишенной настоящих морщин, отражающих черты натуры. Но это те же густые брови, красиво выгибающиеся над миндалевидными глазами с легкими тенями под ними, нос с горбинкой, экзотические скулы, губы, одновременно тонкие и чувственные. И эти три таких разных лица: спереди широкое, словно у ребенка благодаря круглым щекам; в профиль четкое, массивное, немного грубоватое из-за резкого рисунка носа и подбородка; в три четверти странно мечтательное, нежное, беззащитное. Но может ли она быть Талитой? Нет, вряд ли. Может быть, ее дальней родственницей.

В действительности он знает, что не это лицо, не это тело выглядят иными; по-иному их оживляет только другой характер, настолько другой, что Эгон не может представить, как эта Меланэ может когда-нибудь стать Талитой; слишком много излишней жесткости, излишней твердости. Но сколько бы он ни думал, что пока она еще слишком юная, что она еще изменится, ему трудно представить, что из этой куколки может проклюнуться настоящая бабочка. Те Талиты-путешественницы, что прошли через Центр, больше напоминали его Талиту, даже та, последняя, что побывала здесь шесть лет назад, которой едва исполнилось двадцать пять лет. Но их прошлое тоже было другим, гораздо менее суровым, насколько он может судить по той информации, которой они сочли нужным поделиться с ним.

С сожалением, которое не смогло стереть время, Эгон снова повторяет себе, что он, по сути, очень мало знает о своей Талите. Повторяет с сожалением, в котором есть оттенок стыда; они говорили о самых разных вещах — разумеется, о других вселенных, о музыке, о любви, о жизни; он рассказывал ей о себе, подобно любому юноше, переполненному своими переживаниями… Да и как могло быть иначе? И она так чудесно умела слушать, так хорошо понимала его. Ей было тридцать пять, ему только восемнадцать; его больше интересовало то, чем он является для нее, чем то, чем она была для самой себя.

Лицо Меланэ поворачивается, наконец, к нему, проходя при этом через обычную последовательность быстрых метаморфоз: в профиль, в три четверти, анфас. Странно, но оно кажется умиротворенным — вероятно, этим оно обязано его экскурсии в свое прошлое. Эгон улыбается ей:

— У тебя не должно возникнуть проблем в связи с этим, — говорит он, чтобы завязать беседу.

Девушка кивает головой.

— Нет, конечно.

И после паузы:

— У меня и так хорошая память.

Вот, значит, в чем проблема.

— Слишком хорошая? — бросает Эгон, чтобы проверить свою догадку. Все правильно: лицо девушки освещает благодарная улыбка.

Противоположностью абсолютной памяти является абсолютное забвение; это первое, что должны были сказать ей наставники. Способность человеческого мозга к запоминанию хотя и огромна, но не бесконечна. Иногда приходится освобождать место для новых энграмм. А иногда Путешественники, прекращающие Путешествия, выбирают полное забвение, чтобы избавиться от воспоминаний о своих путешествиях. И абсолютное забвение — это своего рода гарантия безопасности: какой бы великолепной машиной для выживания не были Путешественники, они не всемогущи, и рано или поздно они могут оказаться в опасной ситуации; и есть знания, которые нельзя без риска передать в любые руки. Поэтому Путешественники могут по желанию избирательно забывать ту или иную информацию с такой же легкостью, с какой они ее запоминают.

— Что ты хотела бы забыть, Меланэ? — осторожно интересуется Эгон. В голубых глазах девушки что-то вспыхивает, прежде чем она отводит их в сторону. Эгон подавляет вздох. «Нет, моя дорогая я совсем не умею читать мысли, об этом нетрудно догадаться».

— Я не уверена, должна ли я забыть это, — бормочет Меланэ, и он не может не чувствовать восхищение — девушка продвинулась гораздо дальше, чем можно было подумать.

— Но ты хотела бы забыть? — снова спрашивает он. Девушка поворачивает к нему почти расстроенное лицо — она достаточно привыкла к нему, чтобы позволить себе проявить время от времени эмоции, даже самые яркие.

— Путешествие, — говорит она, — это… рождение заново. Я не хотела бы отправиться в Путешествие оставшись… грязной.

Эгон едва сдерживает улыбку. Он едва не возразил ей, что рождение — это всегда несколько «грязный» процесс, но промолчал, потому что Меланэ еще не готова воспринимать шутки.

— Значит, Путешествие — это рождение, Меланэ?

— Во всяком случае, появление на свет. Разве не так?

— Ты сама себя рождаешь. В другой вселенной ты не будешь ничем иным, кроме того, чем ты сама себя сделала.

— Но я могу выбрать, из чего я буду делать себя.

Ответ внезапный, словно шальная пуля. Эгон легко касается мягкой кожи книжного переплета. Он не спешит, ему нужно обдумать мысль, случайно пришедшую в голову. Не потому ли совсем другой кажется ему его Талита, и другими кажутся все остальные Талиты, прошедшие через Центр? Потому что они решили не уходить со всеми своими воспоминаниями? Но нет, нет, это невозможно, это неправдоподобно. Неужели его Талита могла отказаться от части самой себя, какой бы суровой она не была? Неужели она могла добровольно искалечить себя? Нет, только не она.

Но, может быть, Меланэ?

Огромность ответственности, которую возлагает на него эта девчонка, неожиданно раздражает его, и не только раздражает, но даже немного пугает. Ведь можно сколько угодно твердить, что выбор делают ученики, но нельзя не сознавать, что его мнение сыграло существенную роль в решении Меланэ. Поэтому, пусть ученики и свободны в своем выборе, но ответственности с преподавателя это не снимает. И у него нет даже привычного убежища верующих, убежденных, что все, что они — и их двойники в других вселенных — выбирают и делают, является частью великого божественного замысла.

— Когда я отказался от ухода… — Он замолкает, неожиданно рассердившись на самого себя. Неужели он снова будет использовать все ту же стратегию, снова будет говорить о том, что пережил нечто подобное — и совершенно иное? Но что тогда ему говорить? Исходя из чего он может быть таким, каким его ожидают увидеть, если не из того, каким он является на самом деле, каким был его личный опыт, пусть даже этот опыт будет относительным или сомнительным?

— Абсолютная память, — возобновляет он свой монолог, — не обязательно исчезает вместе со всем остальным, когда ты отказываешься уйти. Можно выбрать то, что ты хотел бы забыть.

Меланэ слушает, положив подбородок на ладони и упираясь локтями в колени, не сводя с него пристального взгляда голубых глаз. Она буквально впитывает в себя его слова. Эгон пытается примириться со своей неуверенностью, со своим раздражением — и своей тревогой — и продолжает:

— Некоторое время осознание того, что я приобрел неизмеримо более обширные способности к восприятию, было для меня чем-то… почти религиозным, как это часто бывает с учениками. И я знал, что не смогу сохранить их после того, как откажусь от ухода.

Меланэ знает об этом достаточно, чтобы понять, что он имеет в виду; она слегка кивает головой. Ободрившись, Эгон развивает дальше свою мысль:

— Сначала это была настоящая пытка, когда я не мог избавиться от сожалений, что от всего у меня остались одни воспоминания. Даже сейчас мне иногда тяжело думать об этом.

— Но вы никогда не хотели забыть все, — закончила за него Меланэ.

— Это были прекрасные, замечательные воспоминания. — Чтобы не оставалось никакой возможности неправильно понять его, он добавляет:

— Мои воспоминания не имеют ничего общего с твоими, Меланэ.

— О, они далеко не все такие уж ужасные, — после паузы тихо произносит девушка.

Установившееся молчание затягивается. Эгон не собирается объяснять ей, что хорошие и плохие воспоминания невозможно разделить, что если они не соседствуют в мозгу, то просто не существуют. И он не будет говорить ей, что отказаться от части самого себя, каким бы не казался иногда необходимым этот отказ, значит, добровольно искалечить себя, и эту травму ничто не может излечить, даже мысли о том, что это плата за развитие, за жизнь. Конечно, так думает он, а другие могут думать иначе…

Молчание нарушает Меланэ.

— Вы ведь могли выбрать забвение вашей Путешественницы, — говорит она. Эгон едва не вздрагивает от неожиданности; это же надо, как она осмелела!

— Забыть целый год моей жизни, удивительный год, — осторожно произносит он, — и затем забыть последующие три года? Потому что без… моей Путешественницы я никогда не пришел бы в Центр, никогда бы не стал учеником. Забыть саму причину, из-за которой я решил забыть нечто? Разве это не было бы несколько нелогично?

— Забыть, что она, может быть, вернется, — говорит Меланэ. Она следит за его лицом с выражением, которое можно назвать… внимательным? Неужели она подвергла его какому-то испытанию? Неужели их отношения зашли так далеко?

— Ничто не замещает воспоминания, удаленные из памяти, — отвечает он. В конце концов, ведь речь сейчас идет прежде всего о Меланэ. — В памяти остается пробел, дыра между тем, чем ты был и чем ты стал.

— По словам Вирри, можно создать псевдо-воспоминания, — говорит девушка. Эгон напоминает себе, что она отнюдь не делится с ним своими намерениями, она просто испытывает себя (испытывает его?), просто играет с возможными вариантами выбора. Она играет: она действительно проделала за последнее время большой путь.

— Да, это возможно. Но зачем тогда путешествовать? Мы можем отправиться, благодаря Мосту, во Вселенные, отвечающие нашим самым тайным помыслам, в миры, которые соответствуют нашей наиболее глубинной сущности, которую мы не всегда знаем до начала пути, но которая понемногу все полнее и полнее открывается нам при каждом очередном Путешествии.

Он позволяет ей сделать вывод самостоятельно: если человек добровольно исказил самого себя перед уходом, будет ли Путешествие иметь ту же ценность? И, кстати, кто может быть в этом случае судьей? Путешественники уходят — ушли — уйдут — самостоятельно. И, в конце концов, только они могут быть судьями себе.

— Но если перед уходом невозможно принять себя таким, каков ты есть, — бормочет Меланэ, — как можно согласиться с тем, что ты узнаешь о себе в других мирах?

С облегчением и благодарностью — и также с оттенком меланхолии — Эгон возвращается к упрямой реальности, к своеобразию этой девушки: она извлекла из его слов отнюдь не то заключение, которое казалось ему неизбежным, а совсем другое, но точно также справедливое. Да, выбирает она, именно она.

— Но в общем-то вы совершенно правы, — заключает она, глядя на него с крайне серьезным видом, и ему хочется засмеяться и поцеловать ее, настолько неадекватным выглядит этот ее вывод.

— Это ты права, Меланэ, — почти шепчет он голосом, дрогнувшим от сдерживаемой нежности. Девушка смотрит на него с несколько смущенным видом. И когда она снова начинает говорить после продолжительного молчания, то затрагивает совершенно неожиданную тему:

— А можно, я тоже буду обращаться к вам на «ты»?


* * *

Последняя фаза тренировок Меланэ протекает без каких-либо происшествий, в то время, как зима укрепляется и наваливается всей своей тяжестью на Центр, а затем начинает понемногу отступать. Она готова к уходу, она должна вскоре уйти. Но она не уходит. И это понятно.

То и дело она отыскивает Эгона ради какого-нибудь пустячного повода: сыграть с ним партию в шахматы или в туо, помузицировать, поболтать о чем угодно — о тренировках, об аспирантах и даже о себе, иногда. Впрочем, все эти встречи протекают быстро, она не навязывается, не надоедает. Она просто стремится рассказать ему о себе, о том, чего она уже достигла, как продвигается в учебе, что ее путь остается прямым, как стрела. Короче, что она достойна его. Он прекрасно понимает это, но ничего не может изменить. Он слушает, как она то и дело сбивается на «вы», пытается выйти из положения, обходясь без местоимений, но когда ей не удается избежать злополучного «ты», она произносит его очень быстро, хлопая ресницами, чтобы не отводить глаза. Все, что он может сделать, это оставаться спокойным, несколько сдержанным; такое его поведение девушка переносит легче всего. Но он доволен ее успехами, он рад за нее, хотя и знает, чем закончатся такие отношения. Время, которое она не проводит с инструкторами или с ним, она использует для общения с другими стажерами или для работы в архиве. Она упорно учится. Как и раньше, она говорит мало, но уже не колеблется, когда нужно высказать свое мнение. Она улыбается, смеется и даже сердится; ее поведение лишено свирепой замкнутости, столь характерной для нее вначале. Разумеется, она еще не полностью избавилась от своей защитной брони, но она старается избавиться от нее, и позволяет видеть себя через щели.

Именно потому, что она не противится тому, чтобы стать более открытой, старается быть не такой подозрительной, меньше замыкается в себе, ему с каждым днем все труднее оставаться с ней. После ее решения ничего не забывать о себе, принимать себя целиком, был период покоя, но он подходит к концу вместе с последними тренировками, одновременно с приближением возможности отправиться в Путешествие. Но что делать? Вызвать кризис, дать волю состоянию смятения, которое она еще не осознает, резко поторопить едва начавшуюся эволюцию? Нет, он не хотел торопить Меланэ. Но нашелся человек, который сделал это вместо него: в один из последних дней зимы в Центре появилась Талита.

Она одержима. Ее преследуют призраки, которых Эгон не в состоянии представить, о которых он никогда ничего не узнает. Ей лет тридцать, она истощена и молчалива. О ней удалось узнать только то, что она прибыла в эту вселенную, в этот мир около месяца назад, и что на протяжении всего этого времени она добиралась до Центра.

И ее имя, разумеется, стало известно ее имя.

В Центре всегда особенно тщательно соблюдали сдержанность во всем, что касалось личной жизни, и только наиболее старые наставники знали историю Эгона. Полностью она была известна только Тенадену. Тем не менее, после нескольких дней пребывания этой Талиты в Центре, Эгон ощутил вокруг себя нечто вроде осторожного молчания, уловил сдержанность, наполненную вниманием, стремление всех окружающих оберегать его…

Всех, но не Меланэ. Меланэ уклонялась от встречи с ним.

У путешественницы были обморожены лицо и руки, что помогло Тенадену, видевшему, насколько истощена ее нервная система, убедить девушку не трогаться немедленно в путь, как она хотела. В итоге она согласилась остаться в Центре на некоторое время. И все это время она с ужасом смотрела на Эгона, когда он заходил в палату, потому что была его очередь дежурить в лазарете. Не прошло и недели, как Талита дрожащим голосом, похожим на сдерживаемый крик, попросила, чтобы ее лечением занялся другой врач.

Меланэ, очевидно, не знала, что в Центре находится очередная Талита, а если и знала, то делала вид, что ее это не интересует. Впрочем, она старательно избегала встречи с Эгоном.

Эгон часто думает о ней, о том, что она может переживать сейчас, и только эти мысли позволяют ему хоть ненадолго избавиться от обволакивающего его дурмана. Боль от шока не проходит — он не может забыть полный ужаса взгляд, которым встретила его путешественница… Это не его Талита, точно так же, как он не тот Эгон, которому предназначен этот взгляд, но это не имеет значения, он никак не может прийти в себя. Словно все рушится вокруг него, а у него нет даже сил на то, чтобы удивиться, чтобы обеспокоиться. Он не понимает, почему, но у него нет убежища, он остался беззащитным, голым, покинутым, обезоруженным.

Когда путешественница покидает Центр через десять дней, показавшихся ему вечностью, Меланэ заходит к Эгону в лазарет. Она останавливается на пороге, потому что просто не в состоянии сделать хотя бы еще один шаг, бормочет: «Мне очень жаль» и исчезает. Эгон долго не может сдвинуться с места. Потом он идет в сад, чтобы найти убежище.

Разумеется, именно этот момент выбирает Меланэ, чтобы появиться на сцене. Кто мог сказать ей, где он находится? Он не уверен, испытывает ли он гнев или благодарность — наверное, и то, и другое одновременно. Стоящая перед ним девушка несколько мгновений выдерживает его взгляд, потом резко опускается на землю у подножья соседнего дерева.

— Это была не ваша путешественница, — говорит она, с трудом выдерживая нейтральный тон. Эгон с огорчением отмечает, что она снова обращается к нему на вы. Он пытается собраться, подготовиться к назревающей стычке, но ему удается только подумать: «Боже, не сейчас!».

— Почему вы не сказали мне, что ее, эту вашу путешественницу, звали Талитой?

Он не отвечает, чувствуя, как его внезапно охватывает раздражение. Ведь ответ так очевиден! За прозрачной пленкой купола медленно меняется цвет неба: день подходит к концу. Заканчивается день, заканчивается время. Двадцать три года. Она не вернется. Она никогда не вернется. Но откуда в нем эта уверенность? Появившаяся именно сейчас, а не после посещения Центра предыдущей Талитой? Или той, которая была еще раньше? Он совсем не страдает; его словно подвергли анестезии. Но он не может объяснить свое состояние. Ведь это была одна из многих Талит, всего лишь еще одна Талита. Ему пора бы привыкнуть. Впрочем, он давно привык. Талита, обожженная морозом, Талита, которая ненавидела его, которая его боялась… В конце концов, он уже думал об этом, он понимал, что такое возможно. Конечно, пережить такое в действительности, это совсем другое, но не настолько же! Стоит ли превращать это в трагедию? Ну, хорошо, еще одна Талита. А его Талита… Действительно ли он ждал ее все эти годы? Можно ли продолжать любить на протяжении двадцати трех лет женщину, которая, может быть… нет, которая наверняка уже не вернется? И верил ли он в эту любовь?

— Так вы занимались мной только потому, — слышит он упрямый голос, — что я тоже Талита?

Это уж слишком! «Талита! Ты совсем не Талита! Или только чуть-чуть Талита… Ты не задумывалась, почему тебя зовут здесь Меланэ?»

Видно, что ее плечи немного опускаются, в ее вопросе звучит свирепый сарказм. Боже, что он наделал! Она думает только о ней, эта девчонка! — слышит он внутренний голос, полный укоризны. «А ты, — мелькает у него мысль, и он ощущает отвращение к себе, — о чем думаешь ты?» Он старается дышать медленно и глубоко.

— Меланэ, я смог заниматься тобой только потому, что ты не Талита. Ты — Меланэ, ты уникальна, как любой человек. Ты же видела эту Путешественницу, которая только что ушла. Ты думаешь, что это ты?

С удивлением он слышит через несколько мгновений, как она шепчет:

— Но это могла быть я.

— Но ведь это же не ты, не так ли?

После некоторого колебания:

— Теперь уже не я.

— И все остальные Талиты, которых ты можешь встретить, если пройдешь по Мосту, они тоже не будут тобой, ты же знаешь это?

— Да.

Разумеется, она знает это, но ей еще нужно будет усвоить, воспринять через непосредственный опыт, что ей придется жить с сознанием, что в других Вселенных живут ее двойники. Как и тебе, Эгон, потрясенному этим ужасом во взгляде, предназначенном другому Эгону…

— Какая она, ваша Талита?

Применение настоящего времени, обнаженная прямота вопроса поражают его и глубоко трогают. Он не может сдержать легкой улыбки, когда отвечает:

— Хотелось бы сказать, что она совсем другая. Более полная, более… Ей ведь было тридцать пять лет, когда я встретил ее, а мне только восемнадцать…

Меланэ понимающе кивает головой — и что она может понимать? Но его уже затянуло в нежные и горькие шестерни механизма воспоминаний, он перестает оценивать каждое свое слово и продолжает говорить. Их первая встреча в солнечной гавани, веселые краски парусов и яхт, необычное удовольствие от звуков ее голоса, от ее улыбки. Потом совместные прогулки, споры, молчание. Волшебное ощущение того, что тебя понимают, что бы ты ни болтал, что бы ты ни делал. Что тебя понимают, принимают, любят. Искренность, даже тогда, когда он признавался в самых болезненных своих чувствах, в своих самых сумасшедших мечтах. И даже в спорах он всегда чувствовал, что она с ним, несмотря ни на что, что она не осуждает его…

Однако, по мере того, как он говорит, он начинает слышать себя. И начинает думать, что же слышит Меланэ? Он всматривается в ее невозмутимое лицо. Как она воспримет его рассказ? С улыбкой сочувствия, с недоверием… Или как «патетическую историю, способную вызвать у вас слезы от смеха»? Он прекрасно помнит, как она рассказывала о себе, с какой яростью. Он знает, что у нее чувство справедливости, но оно покажет себя позднее, а сейчас она не может не быть жесткой. Она не будет успокаивать его, даже если вообразила, что влюблена в него — в особенности, если она вообразила это.

Он останавливается, несколько обескураженный ее молчанием.

— И вы ждете ее вот уже двадцать три года.

Он пожимает плечами:

— Да. Но за это время мне пришлось заниматься и многим другим.

— Но вы все еще любите ее.

В ее голосе отсутствуют вопросительные интонации, совсем как в первые дни. Она возвращается к старому? Или это что-то другое? Эгон вздыхает: он утратил свои способности преподавателя. Сейчас они равны. Но этот ее вопрос… Разве не об этом же он только что спрашивал себя? И он знает ответ; кстати, почему бы не признаться себе, что он давно уже знает его?

— Не так, как это было двадцать лет назад. Это любовь… любовь как бы потенциальная, в скобках. Уверенность, что если она вернется, то мы могли бы быть вместе; не так, как раньше, но вместе. Это реальность моего существования, важная часть моей жизни. Но это… не главное.

— А что тогда для вас главное?

Как она ухватилась за это слово! Да, сейчас она смотрит на него с выражением какой-то неосознанной свирепости. Она испытывает его. Да, все вернулось на круги своя.

— Главное, — отвечает он, глядя на свои руки, повернутые ладонями к собеседнице, — это жить. То, что я и делаю здесь. Это занятия со стажерами, изучение архивов, музыка, работа в саду. Жизнь. Это и дала мне Талита — возможность разумного существования в мире с самим собой. Знание того, что я нахожусь там, где должен находиться, что я стал тем, чем должен быть. Она помогла мне стать самим собой.

— Уйдя отсюда.

Он улыбается, радуясь этой проницательности, которую не ожидал встретить у Меланэ.

— Разумеется. Полагаю, что я всегда стремился к недостижимому. И, потом, у меня были бы проблемы с ее реальностью, если бы она осталась. Она была совсем не сахар, эта Талита, даже если учесть, что сегодня я вспоминаю прежде всего самое хорошее в ней. Двадцать лет разницы между нами. Целая жизнь. И какая при этом жизнь для нее! Путешествия… Нет, я не готов был стать ее спутником, даже если она и была готова к этому. Может быть, теперь…

Похоже, что Меланэ немного расслабилась. Вместо маски напряженной невозмутимости на ее лице появилось выражение строгости и мягкости одновременно.

— Она любила вас?

Да, строгая Меланэ, строгая и невольно жестокая. Ей необходимо знать. У Эгона ушло немало времени на то, чтобы смириться с этим ответом, но теперь он знает его:

— Она любила меня иначе. Скорее, как мне кажется, любила того, кем я должен был стать когда-нибудь.

— Именно поэтому она сказала, что вернется?

Это действительно вопрос, вопрос из любопытства, а не очередное испытание; Эгон может позволить себе признаться, что не знает ответа.

— Я не знаю, действительно не знаю, почему она сказала это. (А также не знаю, почему она сказала это в тот момент, когда уже находилась в сфере и была недосягаема…)

— Но вы все еще верите, что она вернется.

Он улыбается.

— Если бы ты задала этот вопрос десять минут назад, я ответил бы «нет». А теперь я отвечу: «Я не знаю. Механика Путешествия позволяет это. Темпоральные парадоксы Путешествия даже позволяют, чтобы она вернулась ничуть не состарившись. Или чтобы разница в возрасте исчезла. Но, возможно, она никогда не вернется. Я не знаю. Но… я выбрал ожидание. Я решил находиться здесь, независимо от того, вернется она, или нет. Я останусь здесь». — Он снова улыбается, почувствовав, как к нему возвращается уверенность. — Я здесь.

На лице Меланэ начинает проявляться ответная улыбка, но она тут же отводит глаза в сторону. Потом она спрашивает старательно нейтральным тоном:

— У вас никогда не было других женщин?

Эгон готов засмеяться, но понимает, что сейчас смеяться нельзя. Она теперь хочет говорить о себе, а не о нем. У него мелькает мысль о возможных последствиях его ответа — но что еще он может сказать, кроме правды?

— Конечно были, Меланэ. — И продолжает легким, но не слишком легким, тоном:

— Это тебя шокирует?

— Знать, что вы нормальный человек? — парирует девушка, глядя ему прямо в глаза. — Нет, я чувствую облегчение.

Ответ столь неожиданный, что он не может сдержать смех. Но Меланэ даже не улыбается и произносит спокойным тоном:

— Значит, и у меня есть шанс.

Смех Эгона мгновенно обрывается.

— Меня нельзя считать героиней бульварного романа, — продолжает она после короткого молчания. — А вас не назовешь тупицей.

— Да, пожалуй, не совсем, — бормочет Эгон. Он уже думал, что она рано или поздно признается, в своем обычном агрессивном тоне, но не предполагал, что так рано.

— Ты заметила, — негромко говорит он, — что ты стала обращаться ко мне на «вы»?

Она мгновенно бледнеет И бросает, стиснув зубы, не глядя на него:

— Отеческий образ. Так лучше, когда на «вы». Эротичнее.

Он встревоженно наклоняется к ней; такого тона он давно не слышал.

— Не нужно так, Меланэ, не нужно. Не отвергай то, что ты чувствуешь.

— А вы, вы не отвергаете это? — огрызается она, все тем же жестким тоном.

Конечно, он тоже часто думал об этом. Иногда растроганно, иногда забавляясь или раздражаясь. Но разве можно отвергнуть? Отвергнуть ее?

— О, нет, Меланэ. Талита тоже была своего рода «материнским образом» для меня. Об этом мне говорили другие, об этом думал я сам. И это было правдой. Но было и многое другое, я знал это, и она тоже знала.

— Но я не… — на этот раз ее голос срывается, и она начинает сначала, более низким голосом. — Я не Талита.

Эгон молча смотрит на нее. Неожиданно его разбирает смех, потому что ему в голову пришла фраза, и эта фраза объясняет ему, насколько он был слеп, несмотря на весь свой опыт. Он протягивает руку и поворачивает к себе это изменчивое лицо — единое в трех ипостасях, и такое разное в профиль, в пол-оборота, в анфас: три облика одной личности. И произносит с улыбкой:

— Нет, конечно, ты не Талита. И именно поэтому у тебя есть шанс.


* * *

Две недели. Это продолжается две недели. И на протяжении этих двух недель Меланэ становится все спокойнее и спокойнее, словно ее охватила уверенность, природу которой Эгон не может понять. Каждый раз, когда он пытается расспросить ее, она с едва заметной улыбкой прикладывает палец к губам; все его уловки наставника не срабатывают, он должен признать это с чувством легкого беспокойства. Он продолжает наблюдать. И слушать. Она совершает акт любви с какой-то свирепой решимостью. Она удивила его, но не тем, что оказалась не девственницей, о чем он догадывался и раньше, а тем, как быстро она научилась искать и находить наслаждение.

По мере того, как проходят дни и Меланэ кажется все более уверенной (но в чем?), Эгон чувствует, как исчезает его уверенность под влиянием какого-то противоположного процесса, который он сознает, но с которым ничего не может поделать. Чего она хочет? Что она переживает? А он, как он собирался вести себя? Как он ведет себя в действительности? Краткое прозрение в саду — это не Талита, он может, он имеет право (он обязан?) позволить проявиться своей нежности к ней — это освободившее его прозрение больше не повторяется. Правильно ли он поступил? Может быть, это было ошибкой? Ведь это такое юное создание… Ему потребовалось время, чтобы понять: его Талита любила его не так, как он любил ее. Понять и принять это.

Он постоянно напоминает себе, что Меланэ не такая, как он. Он никогда не решился бы сделать то, что сделала она, так обнажить свои чувства, так решительно взять инициативу в свои руки. Когда-то ему потребовалось несколько месяцев, чтобы решиться. К тому же, ведь это Талита убедила его, подтолкнула к действиям. Она просто соблазнила его. Нет, Меланэ совсем другая. Но что же происходит за жизнерадостной маской ее лица? Почему она не хочет говорить с ним? Боится ли она того, что может сказать он, или того, что может сказать она сама?

Он отдает себе отчет в том, что на самом деле старается избежать единственного достойного внимания вопроса: верит ли она, что любит его, или она сознает, что дело совсем в ином? Он был готов поспорить, что она не любит его, и что она скорее поймет это, разделяя с ним интимное общение. Но если он ошибается? Если вместо того, чтобы избавить ее от душевных страданий, позволяя ей заново переживать свои фантазии, он, напротив, еще глубже погружает ее в отчаяние? Кажется, она не требует от него ничего сверх того, что он дает ей, но и это может быть маской. Что же скрывается за ней?

В конце второй недели он не выдержал. После любовных объятий в полном молчании он задает ей вопрос, включающий в себя все прочие вопросы:

— А твое Путешествие, Меланэ?

— Хорошо, что ты спросил, — отвечает она спокойно, — я отправляюсь завтра.

Она нейтрально улыбается, отнюдь не успокоив этим Эгона, но он пытается изобразить ответную улыбку. Девушка кладет руку на его обнаженную грудь. Это не ласка, а всего лишь стремление к физическому контакту.

— Ты хочешь, чтобы я осталась? — весело спрашивает она. Но он хорошо видит, что голубые глаза смотрят на него необычайно пристально. Он медленно качает головой:

— Нет, конечно, если ты решила уйти.

— Я сейчас говорю с Эгоном, а не с наставником. — Ее голос отчетлив, как никогда, и в вопросе нет ни малейшей двусмысленности. — Ты хотел бы, чтобы я осталась?

Ни малейшей лазейки. Он должен ответить.

— Я всегда полагал, что ты уйдешь, — медленно произносит он.

Она не убирает руку, лежащую на его груди.

— Я тоже так считала. Но я хотела бы… проверить.

Он озадаченно всматривается в ее лицо, стараясь не поддаваться чувству облегчения. Не слишком ли она спокойна? Она глубоко дышит, и Эгон чувствует, что она заставляет себя не прерывать физический контакт между ними.

— Я люблю тебя, Эгон. Или я думаю, что люблю тебя; все равно результат будет тем же. Я мыслю, значит, я существую. — На ее лице мелькает безрадостная улыбка. — Я не могу, я не хочу оставаться здесь, чтобы разобраться, люблю ли я тебя в действительности, или не люблю, как ты считаешь. Ожидать таким образом было бы слишком тяжело. Я никогда не умела ожидать. И из меня, видишь ли, не получится хорошей наставницы.

Эгон чувствует, как ее рука вздрагивает на его сердце. Он кусает губы, чтобы заставить себя молчать, и девушка продолжает:

— Кроме того, я все время думаю о ней. Даже если ты о ней не думаешь. Когда-то я хотела знать, могу ли я ждать. Я не могу. Значит, я должна уйти. Вот и все.

И она убирает руку. Она больше не может выносить контакт между ними. Она обхватывает руками свои колени, стараясь сдержать нервную дрожь. Но она все так же прямо смотрит в глаза Эгону, бросая ему вызов, умоляя его, стараясь заставить его правильно сыграть свою роль после того, как она сказала то, что должна была сказать.

Он начинает говорить не сразу, просто потому, что не может. Жесткий, ох, и жесткий же характер у этой девицы! Разорвать все узы разом, грубо, чтобы избавиться от него (избавить его от себя?) единственным способом: уйти. Завтра. Она же ничего не говорила ему раньше! На протяжении двух недель она не обмолвилась ни единым словом. И он не смог ничего понять!

Он прислоняется к спинке кровати, натягивает на себя простыню: ему холодно.

— Будут другие Эгоны, — произносит он наконец.

— Я знаю. Может быть, я столкнусь с хорошим Эгоном в подходящий момент.

— Ты будешь искать его?

Взгляд голубых глаз внезапно уходит в сторону.

— Поживем — увидим.

После продолжительного молчания Эгон негромко говорит:

— Я предпочел бы, чтобы… чтобы ты ушла по-другому, Меланэ.

— Но у Путешественниц есть свои мотивы для ухода.

Он хотел бы прикоснуться к ней, но не может. Он хотел бы говорить, заполнить словами внезапно разверзшуюся между ними пропасть… Нет, пропасть, о которой он сейчас только вспомнил, но которая всегда существовала для нее. Эта мысль заставляет руку Эгона бессильно упасть на простыню. На его глазах появляются слезы, и ему приходится совершить усилие, чтобы не наклонить голову, чтобы продолжать смотреть на расплывшийся облик Меланэ. Девушка встает. Сквозь слезы он плохо видит выражение ее лица. На несколько мгновений она останавливается возле него, затем легко касается мокрой щеки и тихо говорит страшные слова:

— Мне очень жаль.

После этого она исчезает.

Когда на следующий день она исчезла всерьез, когда она наконец вступили на Мост, Эгон работал со своей группой стажеров. Он больше не видел ее. Он ждал всю ночь; она должна была прийти, она не могла исчезнуть просто так! Но наступил момент ухода; она ушла. Утро прошло, и Эгон не помнил, что он говорил стажерам. Потом он обедал. После нескольких глотков он ушел из столовой, чтобы направиться куда-нибудь, куда угодно, где никого нет.

Он осознал, что находится перед дверью в комнату Меланэ. Записка! Может быть, она оставила записку? Он презирает себя за эту надежду, но все же толкает дверь. Разумеется, комната не выглядит опустевшей; все осталось на своих местах. Путешественники ничего не берут с собой. Аккуратно заправленная постель, на стене над ней гитара. Письменный стол… Эгон вздрагивает: стекло в дверце небольшого книжного шкафа разбито. Осколки, упавшие на пол, убраны, но небольшие кусочки стекла все же поблескивают среди пятен крови, запачкавшей ковер.

— Она порезалась сегодня ночью, — раздается позади Эгона голос Тенадена. — Она поскользнулась и пыталась удержаться на ногах, опираясь на дверцу шкафа. Стекло не выдержало, и …

Странный тон Тенадена, странный взгляд… Он хочет сказать ему что-то совсем другое…

— Бедняжка очень глубоко порезалась. Она просила, чтобы вас не будили. Вирри зашивал порезы часа два, не меньше. Несмотря на раны, она настаивала, чтобы ее уход не откладывали. Выглядела она весьма уверенной в своих силах. Бывает, что травмы исчезают во время Путешествия, для этого нужно, чтобы сознание было подготовлено. Мы не стали удерживать ее.

— Она порезалась, — тупо повторяет Эгон. Ужасное ощущение, что ты должен проснуться, но тебе это никак не удается.

— Да, она сильно порезала руку. Правую. Три средних пальца. Был поврежден нерв, так что она, очевидно, не сможет сгибать фаланги.

Слова долетают до Эгона откуда-то издалека. Он не знает, откуда, потому что ничего не видит вокруг. Кто-то берет его за локоть и подталкивает; он идет. Споткнувшись, он ощущает коленом что-то мягкое; чья-то рука нажимает ему на плечо; он садится. Это кровать.

Правая рука… Пальцы… Не может сгибать их…

Он видит правую руку Талиты, средний и указательный пальцы, так нелепо лежащие на струнах гитары. Он слышит смех Талиты, когда она показывает ему, что может сгибать последнюю фалангу одного пальца независимо от других. Средний и указательный пальцы правой руки выпрямлены, тогда как последняя фаланга безымянного согнута. Я как-то порезалась. И улыбка, застывающая на лице, и долгая, долгая пауза, во время которой улыбка становится совсем другой. Как раз перед тем, как отправиться в мое первое Путешествие. И нежное прикосновение к его щеке.

Талита.

Меланэ.


* * *

Позднее, сидя в саду с Тенаденом, он смог, наконец, сформулировать первую осмысленную фразу. Он спросил:

— Это ты сказал ей?

— Именно это я хотел спросить у тебя, — ответил старик.

Эгон несколько секунд соображает, потом отрицательно мотает головой. Нет, он никогда не говорил Меланэ о покалеченной руке, этой характерной примете его Талиты. Он вообще очень мало рассказывал Меланэ о Талите. Но… Первая из Талит, прошедших через Центр, потеряла правую руку во время одного из Путешествий: четыре других не имели каких-либо повреждений правой руки. Но у самой последней были, кажется, обморожены пальцы на правой руке?

— Она не стала бы делать это нарочно, — бормочет он. Это скорее молитва, чем утверждение. Добровольно покалечить себя в момент ухода, зачем? Чтобы походить на его Талиту? Нет. Ведь она даже не знала об этом!

— Так ты не говорил ей?

Что она и есть моя Талита. Что она будет моей Талитой. Что она была…

— Нет.

Тенаден замолкает. Эгон догадывается, почему он ничего не рассказал Меланэ: потому что он не был уверен, что она должна стать его Талитой. Но почему тогда, много лет назад, Талита так настоятельно подчеркивала: «это случилось перед моим первым Путешествием»? И такое странное молчание после этих слов, такая странная улыбка…

Меланэ знала, каким он был тогда. И она оставила ему этот знак много лет назад. Чтобы он помнил. Чтобы он когда-нибудь понял.

Что она простила его. Что она нашла покой.

«Я вернусь». Это она сказала ему в последний момент, когда уже находилась в сфере. Может быть, это не было сделано преднамеренно? Может быть, она хотела дать ему причину, чтобы он не ушел, чтобы стал тем Эгоном, которого она любила, когда была Меланэ (когда станет…), Эгоном, который помог ей стать взрослой, даже несмотря на это раздирающее душу непонимание в последние проведенные вместе минуты.

«Я вернусь». И ложь, и правда одновременно: ведь она уже возвращалась. Но она знала, что он не поймет это, пока не встретит Меланэ.

«Вернулась до того, как ушла», — пробормотал он в шоке.

Тенаден сцепил руки за спиной и произнес с задумчивым видом:

— Ничто не запрещает это, даже если исходить из того, что мы знаем о временных аспектах Путешествия. Если желание достаточно сильное, почему бы и нет? Странно то, что об этом нет ни одного упоминания в архивах. Наверное, это первый такой случай.

Желание. Конечно, именно оно является движущей силой Путешествия, но можно ли считать это объяснение достаточным? Почему Меланэ не вернулась раньше, когда ему тоже было тридцать шесть лет? Или она могла бы застать его еще более молодым, ближе к ней по возрасту? Он пытается вспомнить их первую встречу в порту. Знала ли она уже в этот момент? Похоже, что нет, но можно ли быть уверенным? Возможно, что она постепенно поняла. каким Эгоном он был и не хотела вновь застать его таким. Впрочем, она сказала тогда: «Я еще не умею контролировать Путешествие» — и с какой улыбкой! Он помнит ее, и теперь может понять ее, эту улыбку…

Но, в конце концов, она вернулась именно в этот момент. В момент, когда могла лучше понять его, могла помочь юному Эгону найти свой путь в жизни вдали от городка, в котором его дед и его отец провели всю свою жизнь в полусне. В момент, когда она смогла с наибольшим успехом быть для него тем, чем он стал для нее. Сказать ему сквозь время, что он не потерпел неудачу с Меланэ. Что его нежность к этой девушке, даже если она и казалась ему недостаточной, все равно не была напрасной. Что после встречи с ним как она, так и он продолжали расти. Что они, наконец, поняли друг друга и воссоединились, оставаясь каждый в своем времени.

Эгон медленно идет по дорожкам сада рядом с Тенаденом. Ему придется так много пересмотреть, так много узнать заново… Но пока он довольствуется этим сокровищем: Талита вернулась. Медленная машина времени совершила свой парадоксальный оборот. Ему больше нечего ждать, у него все позади. И у него все впереди.




Натали Ш. Эннеберг (Хеннеберг) Лунные ловцы на Реке Времени

Xьюго Пэйдж, пилот-испытатель, участник эксперимента «Хронос-2500», с интересом рассматривал аппарат, стоявший посреди одной из лабораторий Института Времени. Белая кабина, заполненная множеством приборов, была очень похожа на рубку управления космическим кораблем.

— Так оно и есть, — подтвердил профессор Рецки. — Мы остановились на этом варианте из психологических соображений. Суть же в том, что четвертое измерение словно сжимается вокруг кабины, вселенная застывает. Путешественник может высадиться, где захочет — в прошлом, настоящем или будущем, но при этом его тело останется в кабине.

— Это означает, что путешествие будет воображаемым?

— Нет. Вне кабины мир сохраняет реальность. Во всех своих проявлениях. Так что опасности, с которыми вы, возможно, столкнетесь, будут настоящими. Правда, даже если вы погибнете, ваше тело вернется сюда в кабине.

— Что ж, хоть какое-то утешение, — заметил Пэйдж. Высокий, с черными вьющимися волосами и миндалевидными глазами необычного фиолетового оттенка, он был похож на принца с персидской миниатюры. Рецки поймал себя на мысли, что выбрал его из толпы претендентов, возможно, не в последнюю очередь благодаря необычному облику Пэйджа. Он сказал уже мягче:

— На самом деле риск не так уж велик. Вспомним: открыв принцип перемещения в гиперпространстве, человечество беспомощно остановилось перед дразнившей умы загадкой. Было известно, что время— это еще одно измерение. Но именно эта дорога оставалась закрытой для нас. Было ясно, что существовала невидимая преграда, более непроницаемая, чем звуковой и тепловой барьеры, которые преодолели пилоты двадцатого века…

Требовалось какое-то объяснение. Выдвигались разные экстравагантные гипотезы; одни ученые ссылались на принципиальную невозможность изменить прошлое, другие забавлялись парадоксами.

Рецки снял очки и протер запотевшие стекла.

— Но в действительности ответ оказался на удивление простым. Похоже, после романов Уэллса человечество находилось под гипнозом ложных предпосылок. Проблему путешествия во времени переводили в материальную плоскость. Машина времени, сверкающая хромом и никелем, перемещалась по Реке Времени, останавливаясь в нужной эпохе, и путешественник сходил на берег, помахивая саквояжем… Словом, нам пришлось возвратиться назад, начать с исходного, чтобы понять главное: время, воздействующее на материю, является для этой материи внешним фактором. Время — это внечувственный элемент…

— Короче говоря, путешествовать приходится только на уровне сознания? Никто из посторонних не сможет уловить мое присутствие?

— Это не совсем так, — ответил профессор. Он Явно колебался; его лицо казалось усталым. — Нам приходится вновь и вновь возвращаться к переменным Гейзенберга, к релятивизму Эйнштейна. Ведь в определенном смысле может произойти все, что угодно. Настоящее основывается на неопределенном прошлом и в свою очередь, является основой для изменчивого, многовариантного будущего. Кем был Нерон — непризнанным поэтом, безумцем или чудовищем? Первая атомная бомба, взорванная на Земле, — спасла она человечество или погубила его? Любое событие может быть оценено по-разному, хотя в итоге ничего не меняется. Тот самый момент, который мы сейчас переживаем, есть не что иное, как производное ряда событий.

— И все-таки: я не могу изменить прошлое именно потому, что не включен в него физически, не так ли?

— Все это, — вздохнул Рецки, — только гипотезы. И вам предстоит их проверить. Я просто не хочу, чтобы у вас возникли иллюзии относительно вашей полной безопасности: во вселенной нет ничего абсолютно непроницаемого. Встречаются, например, индивиды, способные улавливать чужие мысли… Пророки и ясновидящие…

— Известно, что некогда существовал целый континент со странной репутацией. Я имею в виду Атлантиду, — заявил стоявший рядом с высокомерным видом археолог. — Платон говорил о ней в своих диалогах «Критий» и «Тимей». Кроме того, Атлантиду подробно описал некий Теопомп, живший примерно за 390 лет до Рождества Христова.

— Это всего лишь басня, — пробурчал Рецки.

— А может быть, производное ряда событий? Вы же сказали: может произойти все…

— Послушайте, — примирительно бросил Пэйдж, — какая нам сейчас польза от этих атлантов?

— Польза? Не знаю. Скорее всего, они могут быть источником одной из тех загадочных опасностей, о которых только что говорил профессор.

— Объясните, что вы имеете в виду? — возмутился физик. — Эти ваши атланты, которые жили за 5000 лет до Рождества Христова или даже раньше, о которых достоверно известно лишь то, что они погибли вместе со своим континентом, — как они могут вмешаться в путешествие во времени из 2500 года?

— Ну, это всего лишь предположение. Просто у нас зашел разговор о пророках и ясновидящих… Кстати, Говорят, что у атлантов кожа имела голубоватый оттенок.

— О, это смягчающее обстоятельство, — серьезно заметил Пэйдж. — Что-нибудь еще?

Археолога, по-видимому, разозлила скрытая ирония пилота.

— Похоже, что атланты обладали совершенно исключительными парапсихологическими способностями, — ядовито сообщил он. — Ибо было сказано: "Они мечтали о прошлом и вспоминали будущее", — что может означать лишь одно: атланты, эти "лунные ловцы", задолго до нас умели перемещаться по Реке Времени, вылавливая своими сетями видения будущего и порождая таким образом события, которые еще только должны были произойти…

— Ваше утверждение на редкость произвольно, — холодно прервал археолога профессор. — Разрешите напомнить, что наше учреждение интересуется только точными науками.


* * *

Ее звали Нетер.

Она родилась примерно за 3000 лет до Рождества Христова. Иероглиф ее имени означал одновременно жизнь и лотос, воду, первичный океан и тайну, сотворение мира и его женское начало. А также множество других понятий: сеть бликов лунного света на поверхности воды или на песке пустыни, где они подобны миражу. Он означал все колеблющееся, изменчивое — покрывало Изиды на будущем, но и на прошлом… В долине это царское имя, данное простой девушке, вызывало удивление.

Изидес, ее отец, принадлежал к небольшой группе голубых людей, спасшихся с погибшего континента, который иногда называли My, иногда Гондвана или Лемурия, но более известного под именем Атлантида. Это были мудрые и благородные люди; продолжительность их жизни поражала египтян, чей жизненный путь обрывался очень рано. Некоторые из спасшихся продолжили бегство и донесли свет знания до стран за Красным морем. Изидес, которому людская молва приписывала более чем двухсотлетний возраст, был весьма почитаем в Гизе, где основал храм. Если верить слухам, у него было много жен — и смертных, и богинь — в те времена боги часто сходили на Землю…

И у него была единственная дочь — Нетер.

Ее мать была, по-видимому, земной женщиной. Смешанные браки с внеземными созданиями были случайны и порождали странные существа. Так появились на свет Тот с головой ирбиса, павианоголовый Анубис и Сехмет с телом подростка и львиной мордой, не говоря уже о ехидне и прочих жутких созданиях. Эти рождения повлекли за собой цепь трагических событий.

В пятнадцать лет гибкое тело Нетер напоминало танцующую змею. Кожа ее, как и у других атлантов, отливала голубоватой белизной. Сейчас ее облик можно увидеть на одном из саркофагов Долины Царей, с которого она загадочно улыбается из-под сапфировой тиары. Удлиненная изящная шея, обвитая тяжелым ожерельем из золотых листьев. Маленький рот, одновременно детский и чувственный, опаловые глаза, томно зовущие из-под длинных ресниц…

В это время Египет только что стряхнул с себя многовековой гнет. Чужеземцы-гиксосы были изгнаны, на троне укрепилась XVIII династия. Наступал золотой век.

Но страна не стала свободной. Черный ужас господствовал над пустыней, в песках которой все еще приземлялись чужие. Их было множество, не похожих друг на друга.

Позднее фараон Псаметих III отметил: "Они падали с неба, словно плоды фигового дерева, когда его трясут. Среди них были существа с кожей цвета меди и цвета серы, а некоторые имели по три глаза…". Очевидно, то был десант с какой-то планеты ближнего космоса. Но тогда, на заре XVIII династии, на дисках, покрытых радужными пятнами, приземлялись и другие чужеземцы, о которых пророк Иезекииль пишет так: "У них было тело льва, крылья орла и лицо человека. Вождя их звали Пта…"

По стране бродили темные слухи. Рассказывали, что эти существа жаждут поработить людей. Укрывшись в подземельях Долины Царей, они умерщвляли людей, пожирая не тело, а душу. Толпы феллахов с погасшим взором были живым подтверждением зловещих историй. Правда, некоторые считали виновниками лемуров или призраков. Страна в трепете ожидала конца; называли даже дату близкого апокалипсиса, пророчествовали о том, что тогда произойдет.

Человечество давно привыкло к неизведанным ужасам и бесконечным ожиданиям конца.


* * *

Наступила ночь, и атлант Изидес прочел пророчество звезд в своем доме под кипарисами на берегу Нила. Он встал, уложил в чехлы свитки папируса и подошел к сводчатому окну. Нет, он не ошибся: громоподобный топот доносился из пустыни, волнами налетал зловещий свист. На стене дома мелькали тени рогов, завитых спиралью и саблевидных: стада антилоп, куланов и муфлонов проносились мимо, позади них струились ужи и игуаны. Все трепетное и беззащитное и все, что боится таящейся во мраке смерти, бежало в панике. Изидес поспешно разбудил дочь, но, взглянув в ясные глаза Нетер, несколько успокоился. Все же они, не теряя ни минуты, уселись в носилки, задернули занавески из воздушной ткани с Крита, и четыре гигантских раба-нубийца подняли их. Носилки пристроились к молчаливой процессии животных, и три или четыре прибрежные деревни поднялись и двинулись вслед за ними.

Нетер ни о чем не расспрашивала отца — они понимали друг друга без слов. Иногда она протягивала светившуюся в темноте руку между складками занавески и ласкала нежную, как бархат, шерсть лани. С темного неба луна разбрасывала над пустыней свои серебряные сети и влекла к себе весь Мизраим, словно пойманную в силки добычу.

Когда же наконец на бледном горизонте проявились белые башни и висячие сады Фив, Изидес сказал:

— Твой дядя Нефтали, сын Иакова, ждет нас.

В тот же день огонь, налетевший из пустыни, пожрал оазис, где стоял дом атланта, и весь день в тех местах слышались раскаты львиного рыка,

Нетер уже могла видеть будущее, но еще неясно, расплывчато, а поэтому не всегда понимала то, что должно было случиться.

Заход солнца застал ее на городской стене, где она сидела рядом с Деборой, четвертой женой дядюшки Нефтали. Они дружно щелкали арбузные семечки.

Нетер называла Нефтали дядюшкой только из желания подчеркнуть их дружеские отношения, потому что Изидес, беглец с таинственного континента, не был в кровном родстве с многочисленной и трудолюбивой семьей пастуха Иакова, перебравшегося в Египет после того, как сын его Иосиф, ставший по милости Иеговы вольноотпущенником, получил затем должность при дворе фараона.

Нефтали, придворный поэт, высоко ценил ясный и гордый дух атланта; он и сам отличался мудростью, хотя и погряз в дворцовых интригах и был несколько раз женат. Его последняя жена, Дебора, была ровесницей Нетер и ее подружкой.

Фивы переживали серьезные события; фараон Амосис только что умер, а его сын сражался в далеких местах. Некий Апои, интриган, находившийся на содержании у гиксосов, сеял смуту, распространяя слухи о том, что Египту не нужен молодой воинственный принц, который будет стремиться к новым завоеваниям и истощит житницы царства. Тем более что никто его толком не знает, а семья его принадлежит к какому-то жалкому племени из дельты Нила… Чернь пила пальмовое вино за счет Апои и выкрикивала угрозы.

Около полудня примчался запыхавшийся гонец. Да и поднявшееся на горизонте облако пыли говорило о приближении огромного войска. Все сердца дрогнули в унисон: фараон!

Фараон уже переправился через Нил и приближался к городу.

Его звали Аменофис. В свои двадцать лет он был поразительно красив. Все девушки Мизраима были влюблены в него. Воспитываясь вдали от двора, он не был искушен в дворцовых интригах и оставался сдержанным, если не сказать скрытным, юношей.

Пронесся слух, что он вступит в город через Южные ворота, — и толпы любопытных устремились на городские стены. Те, кто только что возмущался юным фараоном, громче всех демонстрировали ликование. Народ запрудил улицы; места в первых рядах уступили вельможам, ринувшимся к ювелирам и греческим купцам покупать амбру и пурпур.

Устроившись на городской стене, Дебора спросила свою подругу, встряхнув каштановыми кудрями:

— Как ты думаешь, Аменофис действительно будет фараоном?

— А кого бы ты хотела видеть на его месте?

— Нетер была бледна и казалась нездоровой. Она рассеянно играла своими браслетами.

— Не знаю, — сказала Дебора. — Нет, правда! Ты знаешь, рассказывают такое… Говорят, что у нас будет великий царь-завоеватель, А еще говорят, что он поднимет народы Египта, как морской вал, и бросит их на Элам и Ханаан… а может быть, даже на Междуречье и Индию. Земля содрогнется под ним в смятении и крови, и он овладеет ею.

— Мне кажется, — сдержанно ответила Нетер, — что сначала ему надо бы освободить свою страну от Пта и его теней.

— Ах, это… — Дебора замолчала, словно и так сказала слишком много, и принялась грызть ногти. Нетер с любопытством взглянула на подругу.

— Ты ведь думаешь иначе, не так ли? Ты что-то знаешь, да? Кажется, ты сильно изменилась со времени нашей последней встречи.

Нетер понизила голос. Вокруг двух иностранок сверкали пестрыми одеяниями фиванцы, звенел смех, раздавались возгласы. Пронзительными голосами перекликались женщины, носились голые дети. Со стороны проходившей мимо процессии жрецов доносилось тягучее песнопение. Но Нетер и в разгар дня ощущала подступивший к городу мрак и холод вечной ночи. Дебора коротко рассмеялась, наклонилась к подруге и узким кошачьим язычком лизнула ее в висок.

— Почему ты так боишься любви, Нетер? Да, конечно, говорят, ты когда-нибудь станешь царицей… Так не забудь тогда свою маленькую подружку! Я все расскажу тебе, если пообещаешь не выдавать меня. Так вот, слушай. Каждую ночь меня посещает крылатый Керуб… Ну может быть, не Керуб — у того тело быка, а этот больше похож на пантеру: гибкий, сильный и нежный. Он делает со мной все, что захочет, и я узнаю от него такое… О! Я не могу передать это словами. Это и жутко, и сладко одновременно.

— А как же Нефтали?

— Ему же сто лет! Моя дружба с пришельцем ничем не может повредить ему. Почему же ты, Нетер, не хочешь изведать это чувство? В нем нет ничего от нелепых человеческих страстей — ты становишься могущественной и мудрой, ты растворяешься в великой мощи Пта! Это такое наслаждение! В одно и то же мгновение ты чувствуешь, что погибла и что знаешь все тайны мира…

— Ты преувеличиваешь, — ответила Нетер. Ей хотелось избежать дружеских объятий этого очаровательного и порочного создания, но теперь она знала: судьба начала прясть свою нить. Охваченная ледяным ужасом, Нетер тщательно подбирала слова:

— Докажи мне, что ты знаешь тайну… хотя бы одну, и я поверю.

Дебора пронзительно глянула своими вертикальными, как у кошки, зрачками в ясные глаза Нетер.

— Хорошо, — сказала она, — вот хотя бы это… Я знай что этой ночью фараоном станет не Аменофис, сын Амосиса.

— Ты хочешь сказать, что они убьют его?

— Им это не нужно. Пта бесконечно мудр: они поместят в его тело другую душу. И он будет служить им, Он станет их рабом.

— Другую душу? Ты сошла с ума — у него есть своя душа.

— Ты думаешь? Ну, может быть, и есть. Но Пта нуждается только в его внешности, в его теле. Я узнала, что они нередко используют такой прием. Я как-то слышала одну фразу… может быть, ты поймешь ее: "С тех пор, как мы узнали, что не способны к мутациям, мы решили жить в другом месте… Цари с крыльями и когтями наводят ужас на людей!"

— Это невозможно, — резко сказала Нетер. — Фараон не позволит приблизиться к себе этому зверью. Его хорошо охраняют.

— Да. Только не этой ночью. Ты же знаешь древний обычай: Ночь Одиночества. Юный наследник Египта должен провести последнюю ночь перед коронацией в храме Аммона. Один. На пороге храма его встретит жрец с кубком, в котором вино смешано с мирром. Жрец давно служит Пта, и в вино будет подмешана смесь трав. Аменофис заснет, и тогда Великий и Таинственный придет, чтобы завладеть этой пустой оболочкой, этим незанятым телом…

Нетер еще сдерживалась, но ее ногти вонзились в ладони, и она почти с облегчением ощущала человеческую теплоту своей крови. Она спросила низким мягким голосом:

— А ты не думаешь, что это будет гнусным предательством? Я не говорю об Аменофисе. Но Египет? Он достоин другого царя.

— О, этот будет величайший из царей! — Дебора опустила окрашенные хной ресницы со сладострастным и одновременно виноватым видом. — И потом… что мы знаем о богах? Может быть, это уже случалось раньше? Ведь сколько принцев, пустых, как погремушки, становились фараонами, полными мудрости. А вдруг испытание в храме и заключается именно в подобном обмене? Мой возлюбленный станет царем Египта! Но не говори этого Нефтали. И этой ночью, этой ночью…

Нетер сошла с городской стены, но дальше не смогла сделать ни шага. "Словно в кошмарном сне, — думала она, — когда хочешь бежать, кричать — и каменеешь в оцепенении на месте, и крик замирает на губах…"

Облако красной пыли заволокло горизонт. Взревели трубы. Столпившиеся на крепостных стенах жители Фив били в цимбалы; вниз дождем сыпались лепестки роз и лотоса. Жрецы размахивали кадилами. Что-то кричала Дебора, протягивая к подруге тонкие руки. Как это нередко случалось с ней в минуты сильных потрясений, Нетер старалась изо всех сил удержаться на узком гребне настоящего, чтобы не сорваться с головокружительной высоты в разверзшиеся перед нею бездонные пропасти — в будущее или прошлое. Она уже бежала… Она должна была помочь, предупредить… Она пыталась приглушить свои мысли — ведь в этой толпе находилось столько существ способных читать в чужом сознании. Они наверняка уже услышали Дебору…

Задыхаясь, Нетер была вынуждена остановиться — дорога перед ней была перекрыта.

Голубые туники жрецов и их развевающиеся накидки не позволяли ничего увидеть. Она заплакала от отчаяния. Внезапно охвативший ее гипнотический туман рассеялся, состояние нерешительности, опустошенности, в которое она была погружена с самого утра, прошло. Она с решимостью отчаяния поняла, что должна немедленно увидеть Аменофиса — иначе…

Ее маленькие кулачки отважно забарабанили по спине огромного лидянина, который оглянулся с широкой улыбкой.

— Такая малышка — и на тебе, какая сердитая! Что ты хочешь, дочь Изиды?

— Я должна видеть фараона!

— Оэ! Вы все тут посходили с ума из-за него! Ладно, забирайся сюда.

Лидянин оказался музыкантом; он помог ей взобраться на свою арфу в футляре из сандалового дерева, и Нетер застыла, словно статуэтка Ники. Как раз вовремя; с грохотом раскрылись бронзовые ворота, и в обликах благовоний, грохочущая, сверкающая, словно варварская игрушка, тяжкая, словно пифон в тысячу колец, армия Мизрдама вошла в Фивы.

Впереди бежали поджарые гонцы в кожаных передниках; за ними тяжелой поступью двигалась масса ионийских наемников, панцири которых сверкали на солнце. Гарцевали на своих лошадях нумидийцы, черные ливийцы вели на поводу свирепых леопардов.

На колеснице, влекомой четырьмя белоснежными жеребцами, возвышалась неподвижная золотая статуя. Изумрудная змея — царский урей — извивалась на ее лбу; темное величественное лицо было открыто. Сходство между фараоном и атлантами было поразительно. Когда фараон Египта проезжал меж рядами музыкантов, он поднял глаза. Сквозь густую сеть ресниц на Нетер взглянули два ночных озёра: у Аменофиса I не было души.


* * *

В 2500 году Хьюго Пэйдж, первый путешественник во времени, пожал множество рук и вошел в кабину, оставив профессора Рецки отбиваться от толпы журналистов. Он никак не мог понять, почему люди придавали этому эксперименту такое значение. Пэйдж не особенно любил это время, где из-за перелетов с околосветовой скоростью у него не осталось ни одного близкого человека.

Он надел шлем и посмотрел на профессора и археолога. До его слуха долетели обрывки беседы. О чем там они говорят?.. Понятно, очередная версия: для того, чтобы перемещаться во времени, атланты оставляли в разных эпохах «носителей» — пустые личности. Только так можно объяснить появление изолированных друг от друга во времени гениев — да Винчи, Паскаль, Эйнштейн…

В фальшивом дневном свете неоновых дамп лицо археолога казалось голубоватым. Хьюго бросил взгляд на часы и нажал селеновую рукоятку.

И мир вокруг него стал другим.

Огромная белая луна висела над пустыней. Пэйдж не помнил, как выбрался из кабины, как оказался среди красных песчаных дюн, призрачно мерцающих в лунном свете. Это было похоже на Большой Сырт на Марсе. Пэйдж немного приподнял стекло шлема, и сухой, насыщенный кислородом воздух обжег щеки. Между металлическими лампами кабины из-под камней пробивался маленький кристально чистый ручеек — вода показалась ему тяжелой, насыщенной минеральными солями.

На мгновение путешественник ужаснулся: все пропало! Рецки ошибся и отправил его в непредсказуемое будущее, на мертвую Землю — эта пустыня была, очевидно, дном океана, пересохшего в незапамятные времена, а струйка воды с привкусом пепла последней на Земле… Изменившийся рисунок созвездий, необычная прозрачность атмосферы подтверждали это страшное предположение; звезды казались огромными, а Полярная звезда сместилась в сторону, словно земная ось несколько выпрямилась. Сможет ли Рецки отыскать его здесь? На испепеленных или обледеневших планетах, где ему когда-то приходилось бывать, с ним все же был его корабль, но здесь он оказался один.

В этот момент дикий, выворачивающий душу рев, похожий на сирену, швырнул его за дюну. Стиснув в руке разрядник, спущенный с предохранителя (хотя это оружие и казалось ему совершенно бесполезным), Пэйдж увидел на фоне белого диска луны силуэт фантастического чудовища. Его серебристая шерсть блестела в лунном свете, становясь темно-синей в тени. Существо, размером с автокран, с высоким горбом на спине, покачивалось на длинных и гибких ногах, вытянув подвижную Шею; все это заставило Пэйджа содрогнуться. После некоторых неуверенных шагов чудовище совершенно по-человечески подогнуло ноги и рухнуло на песок. Космонавт услышал слабый крик, в котором сквозило отчаяние.

Из мрака возникла фигурка с развевающейся за плечами длинной голубой вуалью. На мгновение Пэйдж увидел запрокинутое лицо — матовость жемчуга, белизна цветущей вишни, мерцающий сумрак бездны, ресницы с блестками слез, детские губы.

Девочка бежала, словно слепая, — для Хьюго она была девочкой, — и путешественник последовал за ней. Это было первое встреченное им разумное существо, и, черт возьми, он нашел его очаровательным. Он попытался уловить ее мысли — его захватил поток беспорядочных образов: похоже, сверхчувственные способности приобрели здесь необычайную остроту. Девочка очень устала после долгого ночного путешествия; она чем-то напугана, но полна решимости сделать что-то важное. А этот проклятый верблюд отказывается идти дальше! Верблюд?.. Вот так чудовище!.. Пэйдж приблизился к ней и хотел заговорить, но вспомнил, что его нельзя ни увидеть, ни услышать. Но незнакомка, словно в ответ на не заданный вопрос, с удивительной силой сконцентрировала свои мысли на страшной, пришедшей откуда-то извне опасности, живой и безжалостной угрозе, порожденной чужим миром.

И все же в бушующем потоке ее мыслей ему удалось разобрать два постоянных образа: первый был картиной оазиса с полукруглым зданием из огромных глыб черного мрамора и яшмы. Курс подготовки позволил Пэйджу узнать одно из древнейших святилищ Земли — храм бога Аммона-Ра, где состоялось посвящение многих древних властителей, в том числе Александра Великого.

Значит, Пэйдж все же на Земле, но в каких невообразимо далеких глубинах прошлого?

Второй образ был связан с человеком. Или похожим на него существом. Пэйджу никак не удавалось разглядеть его черты — лишь блеск панциря, удивительно напоминавшего, как отстранение подумал пилот, космический скафандр. Человеку угрожала опасность более страшная, чем смерть. Пэйдж попытался выяснить природу этой опасности, но не сумел. Несомненно, произошел какой-то сдвиг между волной мысленного излучения девочки и его восприятием: перед его мысленным взором простиралась бесконечная пустыня, над которой возвышался силуэт сфинкса из Гизы.

Словно потеряв над ежу передать более отчетливый образ, беглянка резко остановилась, заломив в отчаянии руки. Внезапно тяжелый толчок потряс почву. Вокруг по-прежнему ничего не было видно — только танцующие песчаные смерчи, словно столбы фимиама, насколько хватало глаз, заполняли пространство. В течение нескольких секунд среди них мелькал силуэт несущегося вихрем белого верблюда с прижатыми к голове ушами и вытянутой почти параллельно земле трепещущей шеей; почти тут же он скрылся среди песчаных смерчей.

И тогда появились львы.

Из глубокой расселины, там, где кончалось плато, донеслось рычание. Громовой рев прокатился над землей, тут же раздробившись на отдельные струи завывания и хрипа. Клокочущий вихрь возник среди дюн — туча песка, когтей и блеска молний, испепеляющее дыхание горна. Девочка упала, и, прежде чем Пэйдж успел шевельнуться, вулкан обрушился на них.

Десятки, сотни, тысячи рыжих смерчей. Сотни, тысячи длинных ревущих языков пламени: вырубленные из гранита морды, спутанные гривы; а когда они оказались совсем рядом, — зрачки из кипящего золота. Их было гораздо больше, чем нужно для того, чтобы смести, растерзать два жалких человеческих тела. Пэйдж инстинктивно упал на одно колено, обхватив руками тоненькую талию девочки, которая прижалась к его скафандру. Неужели она его видит?.. Он даже не успел выхватить разрядник. Может ли он погибнуть, находясь в межвременной плоскости? Рецки говорил, что… Он закрыл глаза.

Минуту спустя он был все еще жив. Живой ураган пронесся мимо. Девушка в его объятиях оставалась настороженной и неподвижной. Хьюго открыл глаза и успел увидеть, как темная масса хищников исчезает на горизонте. Несколько львов, отставших от стаи, неслись огромными прыжками, стремясь как можно скорее удалиться от того места, где таилось Неведомое. Верблюд тоже исчез, и земля успокоилась серией постепенно затухающих сейсмических толчков.

Животные чувствуют «инобытие», вспомнил Пэйдж. Он вдруг увидел бесконечно далекие от этого взбесившегося мира привычные образы — его пес, сделавший стойку перед пустотой; домашний кот, ощетинившийся в ночной тьме. Для них темнота была живой… Но девушка, прильнувшая к нему в поисках защиты? Она подняла голову, и наконец Пэйдж ясно увидел ее. У него закружилась голова: во времена Пэйджа жили блестящие, цивилизованные и жесткие женщины, но никогда еще он не встречал девушку, которую хотелось сравнить с лотосом.

— Господин, — прошептала она, — я должна идти. Начинается испытание, когда каждый должен быть один. Вы знаете, Пта…

Может быть, она молилась, обращаясь к какому-то неведомому божеству? Но девушка оборвала фразу, поднялась и бросилась вперед. Вновь над пустыней пронеслись тени. Колесница со сверкающими осями, на которой два человека обменивались скупыми мыслями: Пэйдж снова увидел оазис с параллельными тенями пальм на песке и храм с колоннами из яшмы. Ездоки знали, что в храме находился человек — без сомнения, именно тот, к кому стремилась девушка.

После некоторого усилия путешественник во времени разглядел через пески и туманы величественный силуэт, странно знакомое темное прекрасное лицо, над ним — венец с изумрудами.

"Царь, — подумал Хьюго. — Фараон. Вероятно, у них назначено свидание. Она высоко метит, эта маленькая незнакомка". С непонятным раздражением Хьюго стер картинку оазиса.

Оставшись один, он еще раз подумал о преимуществах существования между двумя реальностями — он мог передвигаться, словно паря над дюнами. Достаточно было представить расселину, как он тут же оказался на краю плато. Снизу веяло свежестью, там, видимо, протекал ручей. Откуда-то появился лев-одиночка, заворчал, насторожил уши и в недоумении отпрыгнул в сторону, когда Пэйдж спокойно двинулся к нему. Огромный хищник шарахнулся прочь, пригнув голову к земле, словно побитый пес. Пэйдж мысленно преградил ему путь, заставил забиться в расселину. Значит, звери подчинялись ему…

В тот же миг у него возникло чувство неясной опасности. В сознание пыталась проникнуть чужая воля — мощная, подавляющая все мысли, ощущения, образы. Хьюго едва успел поставить барьер, напрягая всю силу своего разума, и упрямо шагнул вперед, через пространство, отделявшее его от врага. Давление росло, атака становилась все яростнее, и он понял, что имел дело с приемами нападения древней хищной расы, развившей в себе способность поглощать чужой разум. Обрушившиеся на него мысленные волны были столь мощными, что на сетчатке глаз, без всякого его желания, появился образ атакующего противника.

Разинув пасть, на него мчался сфинкс.

"Почему бы и нет? — подумал Хьюго. — Среди исторических памятников Земли сохранилось множество изображений этих существ. Межпланетный фольклор тоже переполнен жуткими легендами. Несомненно, люди когда-то и где-то встречались со всем этим зверьем: царями-быками, гарпиями и горгонами… Почему же не может существовать живой сфинкс, парящий в ночи?"

Пэйдж шатался; психическая атака была столь сильна, что он чувствовал физическую боль. В глазах клубился красный туман.

"Словно боксер в нокдауне", — подумал он, пытаясь восстановить защитный экран. Неожиданно атакующая волна схлынула, и он перевел дыхание, пытаясь разобраться в образах, сохраненных сознанием.

Преобладали ощущения чего-то мрачного, огромного, вызванные представлением об иррациональной вселенной с черной бесконечностью пространства, с ледяными или раскаленными планетами, вращающимися вокруг гигантских звезд, которых человечество еще не достигло, — Сириус, Альтаир, Альдебаран… Может быть, оттуда и прибыло на Землю это хищное чудовище? Характер излучения мысли соответствовал образу мира катастроф, боли и битв.

Пэйдж был уверен, что вторгся в память чудовища. Пта — произнесла девушка. Пта… Под именем Сокарис он уже царствовал в Мемфисе — или это был один из его предков? В любом случае сегодня он стремился наложить свою тяжкую лапу на всю страну… Но почему он напал на путешественника во времени?

Пэйдж слабел в схватке с овладевающим его сознанием потоком мыслей чудовища; необычайно яркие и абсолютно неземные образы как будто засасывали его.

Помощь пришла неожиданно — очень слабая, словно музыкальная, мысленная волна — хрустальный ручеек, луч лунного света. Мысль была бесконечно человеческой: она рассказывала о янтарном море, об опаловом континенте, о ясном разуме в гармонии с незамутненными чувствами. Всем своим существом Пэйдж устремился к этому источнику светлых образов, уверенный, что рядом с ним сражалась незнакомка.

Ну а храм, оазис — разве она не находилась рядом со своим мрачным красавцем-фараоном?

Долго размышлять не пришлось, потому что хищная мысль снова перешла в атаку. Если до сих пор она нападала напористо и грубо, являя собой символ ужаса и неизбежной гибели, то теперь изменила тактику, с изумлением обнаружив силу противника. Теперь она стала вкрадчивой, сладостной, томительно нежной, переполняя чувственный мир Пэйджа ощущением немыслимого наслаждения, недоступного смертным, острого, как сама боль. Мысль навевала сны, обещая неиспытанную негу, абсолютную страсть и абсолютный восторг. Существо, которое овладело его нервной системой и теперь играло на этой клавиатуре удивительны" симфонии, жило так долго и познало столько неведомых удовольствий, что человеческий мозг мог просто сгореть при контакте. Долгий опыт и знания Пэйджа позволили ему понять в краткой вспышке отчаяния: Пта, сконцентрировав свою волю, переживал сам и заставлял противника переживать вместе с ним его чудовищный ад.

Но где же фараон, на которого и должно было напасть это существо?

Он все еще оставался человеком, исследователем, подготовленным к тому, чтобы сохранять ясность мысли и в одиночестве космического корабля, и в хаосе планетарных катаклизмов: он все еще сражался.

Пилот Хьюго Пэйдж, человек, попавший сюда из 2500 года, не имел ничего общего с этим вулканом ненависти и чудовищных страстей.

Эта простая трезвая мысль, за которую он уцепился, возвратила ему его личность, разрушила колдовские чары, и черные и красные волны схлынули. Хьюго понял, что стоит на коленях у подножия дюны, куда он скатился между каменных глыб. Руки были в крови, удары сердца отзывались в голове тупой болью… По-видимому, последняя атака была такой свирепой, что он оказался вырванным из четвертого измерения и начал воплощаться в физическое тело. Он содрогнулся.

В тишине пустыни раздались мелодичные звуки — они были похожи на голос незнакомки.

— Спасайтесь! Спасайтесь скорее! Они хотят погубить вас!

— Меня? Но почему? Я не принадлежу ни этому времени, ни этой стране!

— Вы ничего не понимаете! Вам грозит страшная опасность…

— Может быть, вы Объясните? — спросил Пэйдж, и каждое слово наждаком царапало его пересохшее горло. — Могу ли я помочь вам?

— Нет, нет! (Волна холодного отчаяния).

— Я хочу увидеть вас.

— Это невозможно. Вы погибнете, если им удастся воплотить вас.

— А они могут сделать это?

— Я не знаю. Они опустошили мозг у стольких атлантов. Уходите в свое время. Не думайте больше обо мне.

"Они опустошили мозг у атлантов…"

Наверняка то же произошло и с ним. Пейдж чувствовал себя действительно опустошенным. Но если он в течение нескольких мгновений разделял с чудовищем память и мысли, то это означало, что и другие имели доступ к его сознанию. Он задрожал. Все же он был неплохим физиком и опытным астронавтом — и если эти чудовища смогут использовать в своих целях его знания?.. Мысль о Земле 2500; года, подвергшейся нашествию звериных масок Египта эпохи фараонов, потрясла его.

Ну а если уйти в свое измерение? Силуэт профессора Рецки на другом берегу Реки Времени показался ему совершенно нематериальным. Этот призрак должен был нажать на кнопку, опустить рычаг с надписью «возврат». Это казалось чем-то абсолютно неправдоподобным. Гораздо реальнее был этот древний мир — его Земля и, одновременно, словно другая планета. Воздух, чистый до головокружения, сочные краски, яркие до боли в глазах. Розовая луна среди смерчей сияла неправдоподобным светом. Роскошный оазис с пальмами, словно только что омытый дождем, туманящий голову аромат бледных кубков лотоса, тяжелый запах мускуса, выдававший присутствие свирепых хищников, свежесть источника — все это кричало о яростном, пьянящем, юном мире. Все здесь, наслаждалось мгновением, поскольку смерть подстерегала на каждом шагу. "Я живу!" — кричали ивовые кусты в тот миг, когда их сминали толстые ноги гиппопотама. "Я существую!" — сверкали крылья тут же проглоченной бабочки. Каждое мгновение дарило живущим острейшее наслаждение.

…Они возникли в розовом свете луны на краю равнины. Ни на одной планете мезозойской эры Пэйдж не видел ничего более жуткого. Самое кошмарное было в том, как они надвигались — словно пародировали боевой порядок человеческих армий. Многие были смутно знакомы, как порождения детских страхов. И хотя Пэйдж знал, что боги Древнего Египта, мало походили на людей, то, что он увидел, превосходило любое воображение. Из каждой складки местности, из каждой расселины ("В этих проклятых землях, — сообщает древний халдейский манускрипт, — каждая ложбинка в песках укрывает миллионы демонов"), из-за каждой дюны возникали жуткие существа: крылатые и ползающие, многоногие и собакоголовые; одни скользили, извиваясь и тремя чешуйчатыми кольцами, подобно приливу; другие неслись в вихре вздыбленных перьев; среди них были ящеры и гигантские быки, химеры с головой шакала и телом гиппопотама; боги Бубастиса, Мендеса и Ассирии, безликие чудовища и идолы. Все ужасы темных веков следовали за колесницей победителя.

На этой колеснице с золотыми колесами под пурпурным балдахином восседал сфинкс.

Процессия приближалась медленно и неотвратимо. Противостоять этому было невозможно; ничто в мире не могло остановить неумолимое движение. Человек, плененный ночными ужасами и безумными кошмарами, был всего лишь пылью под колесницей кровавых богов.

Войско двигалось по направлению к храму Аммона.

Желание увидеть в храме незнакомку охватило Пэйджа с такой силой, что он впился в запястье. Нет, он здесь не для этого. Не вмешиваться. Не действовать. Только накапливать данные, как можно больше данных. Сражаться, если на него нападут, и вернуться назад.

Неожиданно мысль о возможности возвращения показалась ему абсурдной. И несправедливой.

Он едва добрался до источника. Вода оказалась обжигающе холодной. Он напился, не удивляясь тому, что его восприятие становится все более обостренным. Ручей, орошавший оазис, исчезал в расселине среди гранитных скал. Из расселины доносилось неясное ворчание. Хьюго с любопытством склонился над ущельем. В его ноздри хлынул отвратительный запах зверинца. Это было ущелье львов под уступом плато. Масса хищников волновалась, словно море; сквозь глубокий рыжий прилив кое-где поблескивала ниточка воды. Хьюго увидел то, что ни один человек не способен увидеть и остаться в живых.

Животные пили не торопясь, уступая место более слабым. Хьюго разглядел среди множества львов нескольких гигантов с берегов залива, тупомордых с массивной, словно вырубленной из монолитного песчаника, гривой, изящных львиц цвета спелой кукурузы и резвящихся львят. Чуть ниже по склону были видны рога муфлона, которого жажда заставила забыть об опасности; носорог с маленькими налитыми кровью глазами, обрушив край скалы, сорвался и покатился вниз. Леопарды дюн, шкуры которых были разукрашены черными розами богаче, чем майский луг, скользили между гигантскими зебрами с косым полосатым рисунком.

Неожиданно направление ветра изменилось, и словно судорога прошла по массе животных. Это произошло почти мгновенно. Прекрасная львица, розовая, будто обнаженная женщина, взлетела нa дюну и тигр с шерстью почти голубого цвета взвился на дыбы. Взвыли шакалы, и над низкими звуками львиного рычанья взлетели к небу высокие ноты ужасного хохота гиен. Потрясенный Хьюго понял, что животные почувствовали присутствие человека. Словно волны прилива, лавина зверей надвигалась на него.

Это была сила, способная смести что угодно, — на этот раз вполне материальная сила.

— Посмотрим, Пта, кто кого! — сказал Хьюго.

…Две массы столкнулись с такой яростью; что вздрогнула пустыня.


* * *

Хьюго Пэйдж пришел в себя в прохладе каменных сводов. Его голова покоилась в выемке мраморной плиты на сложенной в несколько раз голубой вуали Он вспомнил; что египтяне использовали вместо подушки твердые предметы с полукруглой выемкой; они верили, что это дарит глубокий сон. Подобный обычай вдруг показался ему настолько нелепым, что он хрипло рассмеялся. Его виски сжимал тонкий металлический обруч, огромные опаловые глаза, обрамленные длинными ресницами, смотрели на него.

— Вы отважно сражались, — произнес голос, который он слышал у источника.

— Значит, вы видите меня? — спросил он и попытался приподняться, но небольшая изящная рука удержала его.

— Лежите спокойно. Когда вас подобрали, вы были без памяти — все воинство Пта и все львы пустыни пронеслись над вами. К счастью, ваш панцирь оказался достаточно прочным.

— Где сейчас Пта?

— Я думаю он скрылся в пустыне, после того как потерял почти всех своих воинов, — рассеянно ответила девушка. — По сути, это всего лишь большое животное.

— Вы говорили, что меня подобрали. Кто?

— Мой отец в мой дядя Нефтали. Они здесь чужаки. Если захотите, то вознаградите их позже, но это не имеет значения. Через некоторое время подействует лекарство и вы сможете подняться, чтобы вернуться в Фивы. Там вас встретят, как живого бога.

— Но я совсем не собираюсь в Фивы, — сказал Хьюго. — Особенно сейчас, когда меня, как выясняется, можно увидеть!

— Фараоном становятся только в Фивах.

— Но…

— Вы — фараон. Ваше имя — Аменофис I, сын Амосиса, внук Камосиса. Вы будете властвовать над обоими Египтами — Белым и Голубым, над частью Азии и над пустыней с бесчисленными племенами. Вы будете носить урей и пшент; теперь вы — живой бог на Земле.

Лекарство по-видимому начало действовать, и Хьюго приподнялся на ложе в своем расколотом скафандре.

— Послушайте, — сказал он. — Очевидно, кто-то из нас двоих сошел с ума. Меня зовут Хьюго Пэйдж, я пилот-испытатель, участник эксперимента. Я прибыл сюда из 2500 года по Реке Времени и собираюсь вернуться назад тем же путем. Кроме того, вчера, как мне кажется я уловил ваши мысли и понял, что фараон Аменофис находится в этом храме. Где он? Ведь это он настоящий царь Египта, и я совсем не намерен узурпировать власть.

— В глазах цвета времени отразилось восхитительно трогательное отчаяние;

— Дядя Нефтали! — воскликнула незнакомка, — Дядя Нефтали! Скорее сюда! Шок оказался сильнее, чем мы думали. Принц сошел с ума!

Величественный седой старец, похожий на патриарха, быстро приблизился к Хьюго и взял его за руку, чтобы проверить пульс.

— Великий фараон! — сказал он. — Да будет ваше имя священно тысячу и еще тысячу раз… Вы должны вспомнить себя — лихорадка совершенно прошла.

— Но я же — фараон не больше, чем вы!

— Обычные последствия схватки с демонами, господин. Я, ваш летописец и поэт, признаю в вас своего властелина. Или вы хотите, чтобы я позвал моего брата Иосифа, вашего верховного интенданта? Или моего брата Дана, начальника вашей стражи? Если только великий — жрец Изиды, который находится в храме…

— Вы увенчаны уреем, и пшентом, господин, — сказал спокойный старец с лицом голубоватого оттенка. Хьюго поднял руку ко лбу и почувствовал чешуйчатое тело золотой змей и холодок драгоценных камней. Раб-нубиец, преклонив перед ним колени, поднес к его лицу полированный серебряный диск-зеркало. Неужели это его лицо — величественно прекрасный, лик с огромными глазами, в которых сверкают отблески молний?

— Я… — начал он, — я ничего не понимаю. Очевидно, произошла подмена личности.

— Это; невозможно, господин. Стража бодрствовала всю ночь… Принцесса Нетер, ваша невеста, тоже была все время рядом с вами, и перед битвой, и после нее.

Принцесса Нетер, его невеста… Его взор погрузился в опаловые озера. Эта девушка, улыбавшаяся ему, была самой удивительной из всех, кого он когда-либо встречал. Она к тому же оказалась надежным товарищем в схватке. Она разыскала его среди тел чудовищ… Ему казалось, что он знал ее всегда — или, по крайней мере, всегда мечтал о ней в том прошлом, которое, быть может, было будущим…

— Оставьте нас одних, — властно произнес он, и его голос показался ему незнакомым. — Я хочу поговорить с принцессой Нетер.

И они остались вдвоем перед алтарем Аммона-Ра, среди божественных дисков и яшмовых колонн. Пэйдж прислонился к подножию статуи. Нетер взяла его руку и, наклонившись, стала нежно ласкать ее своими длинными ресницами.

— Я не Аменофис I, — сказал он. — И Вы, Нетгер, знаете это.

— Вы будете Аменофисом.

— К чему эта игра? Когда-нибудь найдут настоящего фараона — или его тело, и тогда…

— Другого фараона нет. Была лишь оболочка, созданная нами, и она имела ваше лицо, потому что мы, атланты, знали, что вы придете. Копия была настолько совершенной, что даже Пта попался на эту уловку. Но это к лучшему — он передал вам все свои знания. Я восхищена вашей битвой. Вы будете великим царем, Аменофис.

— Но другие фараоны…

— Кто сказал вам, что они были иного происхождения? Именно благодаря путешественникам во времени человечеству удавалось идти вперед, несмотря на нашествия и катаклизмы. В этом польза и высочайший смысл вашего изобретения. Вы нужны Египту. И мне…

Ее пушистые волосы пахли амброй и медом. Ее бледные губы были совсем близко — и Пэйдж почувствовал, что его решимость слабеет. Но он все же еще раз попытался вернуться в тот устойчивый мир, который считал своим.

— Река Времени не допускает никакого вмешательства в свое течение! То, что мы переживаем сейчас, — всего лишь сон!

— Нет, это всего лишь производное ряда событий. Вы знаете, что Аменофис I вышел из храма Аммона совсем другим. Летописцы скажут об этом: "Он стал подобен богу".

— Но ведь я не бог! Не бог! И кроме того (он ухватился за эту мысль с отчаянием, с которым утопающий хватается за любой подвернувшийся под руку предмет), ведь меня могут в любой момент вернуть в 2500 год! Стоит профессору Рецки опустить рычаг…

— Нет, — ответила Нетер. — Мы, те, кто ловит в лунном свете, плывя по Реке Времени, мы захватываем в свои сети и образы, и материю. Кто-то ведь уже говорил это… Обнимите меня, и вы все поймете. Не так ли? Кабина машины времени уже пуста… Ваше тело со мной…



Жерар Клейн Гибель богов

(текст рассказа в переводе И. Найденкова не найден)


Контакт

Игорь Найденков Зачем они приходят к нам с небес?

(статья отсутствует в файле)



Альбер Арибо Как генерал Колман расправился с сейрангами

Эскадра внеземных захватчиков пронеслась над колонией землян у Тау Кита, словно паровой каток. В первые же мгновения вторжения купола наземных станций были превращены в пыль вместе со всем их содержимым, и связь с Землей прервалась.

Страшное известие поступило на Землю с корабля, находившегося от планеты достаточно далеко, чтобы успеть передать несколько фраз до того, как его уничтожили. Но теперь земляне знали, что гигантская эскадра — полторы сотни кораблей — взяла курс на Солнечную систему.

Началась лихорадочная подготовка к отражению агрессоров. У землян оставалось несколько месяцев до появления вражеских кораблей, и они собирались сражаться, если потребуется, до последнего патрона, чтобы отстоять Землю любой ценой. Было создано общеземное верховное командование с генералом Колманом во главе. Бравый вояка старой закалки, с увешанной медалями и орденами широкой грудью, тут же заявил во всеуслышание, что быстро отправит космических бандитов в их галактику, отвесив им мощный пинок в заднее место.

Великие державы обменялись данными о сверхсекретных системах связи и вооружения и договорились создать единую армию. Процедуру значительно облегчило то, что все самые страшные военные тайны давно были секретом полишинеля. 24 страны перестали отрицать, что обладают атомным оружием и передали ядерные арсеналы силам общей обороны. Даже Монако предоставило в распоряжение Главного командования свои военно-воздушные силы, состоявшие из четырех устаревших истребителей.

Семь государств перестали помогать террористическим организациям, которые они финансировали уже много лет. Удалось даже убедить террористов принять участие в обороне планеты, тем более, что это почти ничего не изменило в их образе жизни — многие из них даже не заметили произошедшей перемены.

В странах, где существовала всеобщая военная обязанность, объявили мобилизацию; там, где воинской повинности не было, объявили набор добровольцев. Через пять месяцев более половины из восьми миллиардов землян было активно занято укреплением обороны планеты.

Когда противник пересек орбиту Луны, Колман отдал приказ контратаковать.

Навстречу армаде инопланетян устремилась туча ракет с разделяющимися боеголовками — их было более 800. И все они пронизали боевые порядки противника, не задев ни одного корабля. Казалось, противник просто на заметил нападения, потому что ни один его корабль даже не изменил свой курс. Только замыкающий колонну крейсер развернулся на 180 градусов и последовал за устремившимися в пустоту грозными ракетами.

Когда вражеские десантные катера проникли в земную атмосферу, навстречу им взлетели тысячи перехватчиков. Но в этот самый момент отключились сверхчувствительные радары АВАКС'а, способные фиксировать положение объекта с точностью до трех метров. К счастью, навигационные приборы на земных истребителях сохранили работоспособность, и пилоты смогли с грехом пополам посадить их самостоятельно.

Самонаводящиеся французские ракеты «Ураган» и американские «Призраки» класса воздух-воздух устремились к цели… и не среагировали, когда вражеские катера элегантно отклонились в сторону с их траекторий. Продержавшись в воздухе, пока не кончилось горючее, ракеты рухнули на землю. Некоторые при этом угодили в населенные пункты, и катастрофы не случилось только потому, что ядерные боеголовки почему-то не взорвались.

Затем катера противника приземлились. Из распахнувшихся люков неуклюже выбрались инопланетяне. Это оказались существа гуманоидного типа, хотя и гораздо более массивного телосложения, чем земляне. Их тела, казалось, состояли не из плоти, а из камня. Вражеских десантников встретили бешеной пальбой, но пули даже не рикошетировали при попадании в противника, а расплющивались и падали, дымясь, к ногам пришельцев.

После нескольких часов унизительное действо, которое даже трудно было назвать сражением, такими неэффективными были все атаки землян, прекратилось само собой, когда у защитников Земли кончились патроны.

После этого обороняющиеся начали сдаваться в плен целыми дивизиями. Победители ограничились тем, что поставили часовых возле груд оружия, а солдат отпустили по домам.

Что касается Верховного командования, то оно в полном составе во главе с генералом Колманом было доставлено на флагманский корабль в тот момент, когда рядом с ним приземлился еще один крейсер, доставивший на своем корпусе все ядерные ракеты, выпущенные по вражеской эскадре.

Земные генералы предстали перед вражеским адмиралом, командующим флотом вторжения, который обратился к Колману на чистейшем английском языке, правда, с каким-то громыхающим акцентом, вероятно связанным с его анатомией. Земляне ожидали, что им будет предъявлено требование о полной и безоговорочной капитуляции, но инопланетянин даже не затронул этот вопрос. Он выглядел крайне озабоченным.

— Только что со всех концов Земли вернулись наши корабли-разведчики, — сообщил он. — У меня нет слов, чтобы выразить огорчение. Но мы действительно не знали. У нас не было полной информации. Иначе мы не действовали бы таким образом. Я сейчас отдам приказ, чтобы последствия нашей ошибки были немедленно исправлены.

Генералы ничего не поняли и ошеломленно переглянулись. Кирпично-красная физиономия Колмана позеленела.

— Поверьте, мы искренне сожалеем, что вторглись на Землю. Ведь вы были просто не в состоянии дать нам достойный отпор, — продолжал командующий флотом вторжения. — Мы надеемся, что вы простите нас. Ведь нападение на противника в таком состоянии противоречит всем законам войны, но мы поняли это только сейчас.

— В таком состоянии… — механически повторил Колман.

— Конечно, конечно, — пылко загромыхал инопланетянин, — мы должны были обо всем догадаться по поразительной слабости вашей обороны. Теперь я понимаю, что запустив в космос свои примитивные ракеты вы просто пытались предупредить нас, но это оказалось слишком тонким намеком. К сожалению, мы, сейранги, далеко не столь сообразительны, как вы думаете. Кстати, — продолжал он, указав на корабль, нагруженный земными ракетами, — примите назад свои ракеты в доказательство нашей искренности. Они еще пригодны для использования.

Генералы были окончательно потрясены. Затем, увидев, что Колман утратил дар речи, вперед шагнул английский генерал.

— Простите, но мы не понимаем вас. Что вы имеете в виду?

Похожий на каменную глыбу инопланетянин смущенно отвел взгляд:

— Вы проявляете удивительное благородство, если не считаете нас виновными, — глухо пророкотал он. — Подлые оккупанты погубили ваши плодородные земли, усеяли вашу планету отбросами, отравили реки и озера… Я просто восхищен, что вы из гордости пытаетесь делать вид, будто не понимаете, о чем идет речь… — Он шумно вздохнул. — Как бы то ни было, мы совершили ужасную ошибку. Я должен был более основательно изучить вашу планету. Конечно, мы, сейранги, всего лишь грубые варвары, но у нас есть свое понятие о чести. Если вы потребуете репараций, я сделаю все, что в моих силах, чтобы исправить причиненный вам ущерб.

Главнокомандующий флотом сейрангов выпрямился, положив руку на грудь, и торжественно загромыхал:

— Пусть все знают, что мы совершили неспровоцированное нападение на Землю. Несмотря на предупреждение ее обитателей, мы не смогли вовремя понять, что ваша пленета тяжело страдает от долгой и унизительной оккупации. Чтобы исправить ошибку, мы обязуемся…

— Как! — взорвался багровый от возмущения Колман. — Знайте же, мистер инопланетянин, что никогда — я повторяю, еще никогда никто не диктовал нам свою волю! И этого не будет и впредь! Мы — независимая нация… Отпустите меня, негодяи! Он оскорбил нас! Да отпустите же меня, черт возьми! Я сейчас одним пинком отправлю его…

Потребовались объединенные усилия всего генералитета, чтобы укротить Колмана, буйствовавшего, подобно бешеному быку. После этого запыхавшийся английский генерал рассыпался в извинениях перед сейрангом, пытаясь объяснить, что на Колмана повлияло нервное напряжение схватки, страшная усталость, связанная с чудовищным грузом ответственности…

Но предводитель сейрангов не слушал его. Он смотрел не отрываясь на Колмана.

— Значит, вы хотите сказать, — медленно проговорил он, — что сами довели свою планету до такого состояния?

Наступила гробовая тишина.


* * *

Через несколько часов армада космических кораблей покинула Солнечную систему с ее восемью планетами и двумя поясами астероидов. Один из них был совсем свежий…





Мишель Демют Барабаны Австралии

Через 20 лет после своего основания Пацифида, юная Тихоокеанская империя, порожденная Американским Хаосом и вторым великим броском на восток, вступила в конфликт с объединенной Европой Карла Хундта. Если объекты соперничества (Юго-Восточная Азия, Индийский океан, Индонезия, Южная Африка) и оставались классическими, то вступившие в игру явные или тайные силы отнюдь не были традиционными. Марсианская колония, только что сбросившая свои непрочные цепи, и Церковь Экспансии, мистико-политические ответвления которой искусно внедрялись в оба противостоящих лагеря, не замедлили вмешаться тысячей способов в войну между Европой и Пацифидой, войну, которую журналисты тех времен назвали по этой причине «четырехмерной».

Хотя ядерное оружие, равно как и оружие климатическое и биологическое, были более или менее под запретом, то этого нельзя было сказать об оружии химическом, весьма экономичном и легко применимом. Благодаря химическому оружию каждого солдата можно было приравнять к дивизии ХХ века, что объясняет относительно небольшое число участников боевых действий, обычно набиравшихся на добровольной основе. И этим же объяснялся повышенный интерес к событиям на театре военных действий, проявлявшийся наблюдателями со всех сторон, как со станций «Святой Франсуа» и «Полюс», так и из Великих Американских графств, испытывавших в эти годы подлинное возрождение. Долгое время на Земле циркулировали легенды о присутствии наблюдателей, прибывших из невообразимо далеких миров. Таким образом, можно полагать, что первые контакты с Другими состоялись на 200 лет раньше, чем это признается официальными источниками.

Галаксиалии

Приближалась ночь. На сожженной ферме на противоположном берегу реки залаяли собаки. Антон Йодрелл встал и отряхнул комочки сухой земли, приставшие к мундиру. В этот момент он увидел аппарат связи, спускавшийся в сумерки из последнего еще остававшегося на небе розового облачка. Погасив все огни, аппарат чиркнул по кустам и опустился на небольшой лужайке, залитой водой.

Дождь лил, не переставая почти семь суток. Антон Йодрелл потянулся с удовольствием, разминая мышцы, застывшие после нескольких часов полной неподвижности, поправил ремень огнемета, проверил положение двух прикрепленных к поясу синтезаторов боевых химических препаратов и спустился вниз по склону к едва слышно мурлыкавшему роботу-связному. Тот сидел, расслабленно опустив к земле короткие крылья, что придавало ему сходство с подбитой птицей.

Когда он был в нескольких метрах от аппарата, на передней части его корпуса вспыхнула зеленая фара и коротко мигнула четыре раза. Йодрелл включил ответный сигнал. Теперь он мог видеть вмятины от осколков на оболочке робота, номер дивизиона связи и миниатюрный итальянский флаг.

— Связь, — произнес он, прикоснувшись рукой к холодному металлу.

В кокпите аппарата что-то повернулось, словно там проснулись два пассажира, услышав его голос. Но это, конечно, была иллюзия, вызванная темнотой и усталостью. Перед ним был всего лишь автомат-связной, и под прозрачной крышкой медленно вращались два хромированных полушария.

— Связь, — отозвался негромкий голос где-то внутри черепа Антона. — Срочное сообщение командования. Вам приказано двигаться на запад до деревни Лентаун, где вы будете действовать, подчиняясь приказам командования Оранжевой дивизии. Veni.

— Это все?

— Связь закончена, патрульный.

— Я не патрульный, — сообщил, почему то с раздражением, Антон. — Я швейцарский гвардеец.

Аппарат неожиданно взлетел, свирепо зарычав двигателем, и Антон едва успел увернуться, с трудом удержавшись на ногах. Робот устремился на запад, очевидно, направляясь к загадочной Оранжевой дивизии, которая, скорее всего, была сформирована в последние двое суток.

Война, которая так плохо началась, и которая продолжалась едва ли не катастрофическим образом…

Говорили, что тридцать тысяч человек, переброшенных через космос и десантированных над Тасманией, были уничтожены облаком смертоносного тумана. Рассказывали также, что после высадки двадцати дивизий на западном побережье Австралии, личный состав трех из них был мгновенно превращен в соляные статуи, словно жена Лота.

Наверное, какое-то губительное излучение со «Святого Франсуа»…

Антон вернулся в свое укрытие. Он проверил радиоприемник на разных частотах, но не смог поймать ничего полезного. Метеобюллетень, чья-то кодированная передача, показавшаяся ему еще более бессмысленной, чем те, которые он имел право принимать после высадки, затем глушилка, на удивление мелодичная и приятная. Сверхвысокий, едва воспринимаемый ухом свист предупредил его, что приемник с помощью мобильного мозга, помещавшегося за плечами в рюкзаке рядом с резервуаром жидкости для огнемета, автоматически нейтрализовал направленную вражескую передачу психо-коэрцитивного действия. Антон хорошо помнил все, что говорилось об этом в руководстве. Он мог не беспокоиться о передачах подобного рода; слава богу, ему не угрожала опасность свихнуться, даже не догадываясь об этом.

Проблема заключалась не в этом. Должен ли он подчиниться полученным инструкциям? Последние дошедшие до него директивы об усилении бдительности упоминали, что противник перехватил несколько связных, и тихоокеанским спецам удалось перенастроить их, не приведя в действие механизм самоликвидации. Равнины, занятые европейскими дивизиями — Зеленой, Голубой и Черной — были буквально заражены фальшивыми роботами-связными.

Существовала ли в действительности Оранжевая дивизия? Должен ли он двигаться на запад, несмотря на то, что предыдущие директивы предупреждали отбившихся от части бойцов об опасности наткнуться в западных холмах на спецназовцев? Но Лентаун… Упоминался ли при этом Лентаун?

Veni, закончил доклад связной робот. Это был правильный пароль. И все же…

Идея передвигаться ночью по этой жуткой равнине не очень-то улыбалась бойцу Антону Йодреллу, уроженцу пригорода Люцерна. Особенно после того, как он потерял четырех товарищей из своего подразделения в болоте, нашпигованном дьявольски коварными ловушками.

Антон перевернулся на спину и принялся созерцать небо.

По пыльной тропинке Млечного Пути дружно передвигались две светящиеся точки. Потом зеленый огонек, гораздо более яркий, чем любая звезда, поднялся над темным горизонтом и, набирая скорость, устремился в зенит. Антон сообразил, что сейчас последует, и быстро зажмурился. Когда он снова открыл глаза, он увидел на месте двух световых пятнышек только уходящее к горизонту бледно-желтое облачко, похожее на дымок, уносимый ветром.

Потом он задержал дыхание и инстинктивно перешел в режим сверхпрослушивания: кто-то передвигался поблизости на опушке, похрустывая сухими веточками под ногами. Возможно, это был один из фермеров, сбежавших в лес, когда Антон поджег строения, но не нашел в себе решимости убить их владельцев. Нет, сейчас они должны быть уже далеко. У них даже не было времени, чтобы отвязать собак. Кроме того, они вряд ли могли принять визит робота-связного за приглашение вернуться на пепелище…

Подозрительный шум не повторился. Но Антон больше не мог оставаться в неподвижности. Или он направится на запад, или… Но, прежде всего, нужно было отпустить на свободу собак. В свое время в Швейцарии Антон воспитал трех бельгийских овчарок, и он не понимал, почему ему нужно было остерегаться детей и животных, как каждую ночь перед высадкой ему бормотал на ухо инструктор- автомат.

Где-то поблизости, километрах в 4–5 отсюда, кружились тучи смертельно опасных полинезийских мух, но европейцы и сами использовали таких союзников — он слышал, что французский дирижабль сбросил над Сиднеем не меньше миллиона боевых «жуков».

Йодрелл активизировал инфракрасное зрение, и тут же увидел светлые силуэты возле фермы, над которой все еще плясали небольшие языки огня. Четверка вооруженных людей в касках с зубчатыми гребнями, характерными для бойцов зулусской дивизии из Драйе. Они… Да, они пристрелили собак. Мгновенный кадр, тягостный для восприятия — еще светящиеся внутренности животных крупным планом.

На обдумывание у него в запасе было не менее минуты. Использовать электронный мозг в ранце нет необходимости — он способен сам выбрать подходящее для ситуации оружие. Конечно, чтобы не подвергаться ненужному риску, можно просто тихо исчезнуть, оставив людей из Драйе наслаждаться ужином. Но ему не нравятся люди, которые едят собак. И раз уж они сейчас в его власти, почему бы не покарать их смертью… Или выбрать какое-нибудь другое наказание из имеющихся в его арсенале?

Ониротропы из группы «мифос» для этих зулусов? Готовый атаковать, Антон Йодрелл колебался, неожиданно почувствовав, что тоже был бы не прочь перекусить. Он понял, что в нем уже нет той свирепости, с которой он сражался в первые дни после высадки десанта. Другое дело, если бы робот-связной передал ему приказ действовать активно, да еще доставил несколько капсул из тех, что пришлись так кстати, когда они обрушились с моря на оборонительные линии пацифийцев…

Неподвижно лежа на спине, он перестал интересоваться ужином противника. Его взгляд бесцельно блуждал среди звезд. Он представил гроздь больших спутников, металлический архипелаг «Святого Франсуа» и яркий пенный след, остававшийся за кормой световых рейдеров, устремлявшихся в бесконечность через рифы времени на великом океане, называвшемся Пространство…

Внезапно он заметил, что одна из звезд покатилась вниз по направлению к нему. Немедленно с максимальной интенсивностью включился портативный мозг. Последовали команды на срочную инъекцию транквилизаторов и запуск ускорения сердечных сокращений. Включилась поддержка устойчивой связи с мозгом для непрерывного обмена информацией. Так, ясно. Это заблудившаяся торпеда. Европейская. Быстрое увеличение изображения, сопровождающееся хлестким жгучим импульсом в затылке. Да, обычная торпеда, с настроенной на запах ячейкой на самом носу, возле изображения крылатого муравья, эмблемы европейских частей.

Сразу же после подтверждения принадлежности торпеды портативный мозг запустил программу снижения уровня метаболизма. Антон расслабился и даже зевнул. Очевидно, что для него нет ни малейшей опасности.

Торпеда беззвучно нырнула к ферме. Один из бойцов заметил ее и бросился бежать. Она рванулась следом, догнала и замерла в нескольких шагах от человека, судорожно пытавшегося нацелить на нее базуку. Последовала вспышка. Торпеда развернулась, клюнула носом землю, словно рыба, роющаяся в донном иле, и нанесла еще один удар.

Вот так-то, подумал Антон, медленно погружаясь в сон. Действительно, у пацифийцев совсем плохи дела со снаряжением. Здорово все-таки поработала европейская служба психоразведки…

Проснувшись через некоторое время, Антон поднялся на ноги. Из ночи на него пахнуло горелым мясом. Один из бойцов противника был только ранен — его негромкие стоны доносились от фермы. Антон пересек лужайку, остановился у ручья и на несколько секунд включил прослушивание. Умирающий непрерывно повторял женское имя. Наверное, имя жены.

Опустившись на колени, Антон ополоснул лицо ледяной водой. Потом прошел по берегу до мостика и перебрался через ручей. Остановившись перед почти потухшим костром, он бросил беглый взгляд на тушку собаки и то, что осталось от людей. Потом приблизился к раненому. Это был белый, в чине капитана. Весь его правый бок превратился в сплошную рану, и между лохмотьями мундира виднелась обуглившаяся плоть. Кровь слегка запачкала изящный силуэт райской птицы, украшавшей левое плечо. Разбитые очки допотопной модели оставались на переносице. На лоб свисали гибкие электроды, запутавшиеся в пряди волос. С каждым выдохом он выплевывал кровавую пену на опущенный к губам микрофон рации.

— Зелье? — спросил Антон.

Не дожидаясь ответа, он достал из аптечки на поясе небольшую таблетку и осторожно протолкнул ее между губами раненого.

Потом он снова перебрался через ручей и двинулся на запад. У него не появилось желания подкрепиться собачатиной. И он верил в существование Оранжевой дивизии.

Он все еще не ощущал ни малейшей усталости. Подобного с ним до сих пор не было, если не считать первые дни после высадки. Конечно, тогда это состояние было вызвано химикатами, которые портативный мозг считал нужным закачивать в него, особенно в дни тяжелых боев, когда погибли все, с кем он познакомился во время плавания из Европы в Австралию.

Ночь пахла дымом и, как ни странно, грибами. С чего бы это в Австралии появился типично швейцарский запах?

Вскоре Антон достиг пересеченной местности, где ему то и дело встречались непроходимые барьеры из колючих зарослей или скальные уступы, которые приходилось обходить. Через час он наткнулся на груду боевых механизмов, сцепившихся в смертельной схватке. Невозможно было разобрать, были ли это наземные бронемашины, или воздушные аппараты. Антон остановился возле пирамиды металлических останков, на которых можно было разглядеть два немецких флага и тихоокеанскую райскую птицу. Сражение произошло не меньше недели назад, если судить по пленке ржавчины, покрывавшей броню в тех местах, куда попала кислота из разорвавшейся канистры. При этом не менее половины металла превратилось в субмолекулярный газ, но Антон вовремя заметил и легко рассеял его с помощью струи сжатого воздуха из ранца.

Еще через четверть часа ходьбы после надгробного памятника погибшим Антон увидел летающую платформу, по-видимому, сбитую миной-стрекозой.

Кабина для экипажа отделилась от фюзеляжа при падении и валялась немного в стороне. Антон осторожно приблизился к ней, держа огнемет наготове, но в кабине не оказалось ни убитых, ни раненых.

Он протиснулся внутрь и присел на место пилота перед погасшими экранами. Над приборной доской в самодельном зажиме была закреплена курительная трубка.

Антон уже не помнил, курил ли он хотя бы раз после высадки. Он медленно протянул руку, достал трубку и приказал мозгу проверить ее. Мозг ничего не ответил — очевидно, он не был рассчитан на подробный анализ.

В чашечке трубки оставалось немного табака. Откинувшись на спинку кресла, Антон воспользовался контрольным запалом огнемета и разжег трубку.

«Не доверяй, не доверяй!» — твердил у него в мозгу голос инструктора, так часто убаюкивавший его, пока их транспорт пересекал Индийский океан.

После первой же затяжки у него немного закружилась голова. Еще бы, ведь он столько дней почти ничего не ел.

Он затянулся еще раз и почувствовал странный привкус у дыма. Странный, но совсем не неприятный. Пожалуй, чуть сладковатый. И густой. Как будто… Да, он как будто глотнул ликера. Он нервно бросил трубку на панель приборов.

Обитатели Пацифиды были последовательными сторонниками традиционного образа жизни, как, впрочем, и некоторые европейцы. Многие солдаты, которых знал Антон, отказывались от ониротропных веществ и их дериватов. Встречались и адепты культа Святого Франсуа Занебесного, вернувшиеся к потреблению почти забытых растительных наркотиков.

Снова взяв трубку, Антон затянулся еще раз. Что там было, в этой трубке? Может быть, совсем не табак. Но, по крайней мере, эта химия позволяла избавиться от чувства голода.

К тому же, Антон Йодрелл был в нескольких днях пути от ближайшего контрольного пункта, далеко от всех командиров, и он знал, что ему уже не придется покинуть австралийский континент.

В трубке на самом дне чашечки оставалось еще несколько тлеющих крупинок, и он загасил их пальцем. Опустив трубку в один из многочисленных карманов комбинезона, он выбрался из кабины сбитой платформы.

Только после этого его пронзила мысль: куда могли подеваться пилот и стрелок?

Взошла Луна. Он очутился на дороге, покрытой щебенкой; напротив виднелась ограда из светлых кольев, за которой простиралось поле. Похоже, кукурузное.

Дорога привела его к строению, казавшемуся неповрежденным. Окна не были освещены, и он медленно двинулся вперед. Очевидно, это была большая ферма. Дорога огибала строение и исчезала между двумя столбами, на которых была укреплена металлическая конструкция с эмблемой, похожей на те, что когда-то украшали ворота американских ранчо. Сбоку от ворот ограда была повалена, словно прямо через нее во двор прорвался танк. Антон несколько секунд рассматривал смятый и скрученный металл, который, похоже, подвергся обработке крупнокалиберным огнеметом. Но других следов сражения возле фермы он не заметил.

Антон осторожно вошел во двор. Все детекторы портативного мозга были задействованы на полную мощность, все экраны активированы. Полсотни насторожившихся змей в поясе-арсенале пехотинца Йодрелла анализировали даже отдельные молекулы веществ в окружающем воздухе. Электронные гоблины точили иглы и стрелы, перемалывали ядовитые смеси в адскую муку и замешивали смертоносные составы.

В центре двора темной массой возвышался колодец. Антон подошел к нему и склонился над черным провалом. Бросив туда камешек, он услышал далекий всплеск воды, и жажда железной хваткой стиснула ему глотку.

Все это время его не покидала мысль, что люди со сбитой платформы наверняка находятся где-то здесь, на ферме.

Подойдя к террасе, он активировал две гранаты ближнего боя. Эти миниатюрные смертоносные игрушки реагировали на малейшее движение в радиусе нескольких метров. К сожалению, они не умели отличать людей от животных, и остановить их в случае ошибки было невозможно.

Антон распахнул дверь ударом ноги.

Дверь, оказавшаяся не запертой, с грохотом ударилась о стенку. В помещении автоматически вспыхнул свет. В просторной комнате с белыми стенами было почти пусто, если не считать двух деревянных скамеек и нескольких больших украшенных чеканкой металлических ваз с растениями, длинные листья которых свисали до пола. Судя по увядшим растениям и слою пыли на скамьях, хозяева давно не заглядывали сюда.

Антон прошел во вторую комнату через дверь с мозаичными, словно в окнах собора, цветными стеклами. Это была жилая комната, середину которой занимал невероятно большой стол со столешницей из черного камня, опирающейся на четыре толстых ноги из грубо обработанного дерева. Три стеклопластиковых кресла, ковер неярких расцветок, усеянный осколками стекла от разбитого старинного головизора, останки которого громоздились на небольшом столике в углу. На полу возле обитой зеленым синтетиком двери в следующую комнату, стояли бутылки.

Антон поднял одну из них и торжествующе встряхнул; бульканье жидкости в бутылке тут же отозвалось голодным спазмом у него в желудке.

«Сначала проверка!» — прошипел ему в ухо ангел-хранитель. Едва не дрожа от нетерпения, он набрал на клавиатуре пояса нужные команды. У него пересохло во рту, а в боку возникло болезненное ощущение, почти такое же, как в тот вечер, когда он после высадки десанта изнасиловал первую же попавшуюся ему на глаза туземную девушку. Только потом он заметил, что у нее в пояснице сидят две иглы…

Он пришел в себя, жадно глотая густое вино, даже не помня, видел ли он результаты анализа. Потом швырнул бутылку на обломки головизора, и некоторое время тупо наблюдал, как вино медленно вытекает на ковер. Все еще ощущая жажду, он толкнул дверь, обитую зеленым.

Лицом к нему в кресле из лозы неподвижно сидел человек в форме пехотинца тихоокеанских войск. На его плече раскинула крылья серебряная летучая мышь, эмблема десантных частей. Его руки в перчатках оцепенело сжимали игломет. Странно, но он направил оружие дулом на себя.

Антон приблизился. Небольшая полоска засохшей крови на уровне мочевого пузыря указывала на место, где игла вошла в тело.

Это был красивый парень, явно таитянин. Ловко и осторожно, как его учили, Антон дезактивировал пояс убитого и подключился к нему, чтобы выкачать совместимые компоненты.

«Да, нет, нет, да…», пощелкивал мозг у него за спиной.

Он включил прослушивание, всего на несколько мгновений, чтобы его не засекли при возможном зондировании. Рядом, совсем близко, находился кто-то живой. Он успел уловить звуки шагов.

Антон осмотрел комнату. Это был настоящий склад, что не вязалось с обстановкой первых двух помещений. Пирамиды деревянных сундуков и металлических ящиков, батареи больших бутылей, прозрачные пластиковые кубы, связки труб, обшитые материей тюки грудами возвышались возле стен, местами вздымаясь к потолку.

Оружие? Или продовольствие?

Снова раздался предупреждающий сигнал электронного ангела-хранителя, отозвавшийся тревожным звоночком в подсознании.

«Опасность. Опасность. Опасность».

В первом ящике оказались масляные лампы. Несколько сотен небольших масляных ламп, точных копий античных изделий. Ликер в первой бутыли, скипидар во второй.

Антон разорвал оболочку одного из пакетов, и отшатнулся, пораженный водопадом листочков цветной бумаги. В рассыпавшихся у его ног кусочках бумаги он узнал плоские фотографии, которым было, наверное, не меньше ста лет.

Склад антиквариата в самом сердце театра военных действий?

Снова кто-то шевельнулся поблизости. Похоже, звуки доносились из подвала. Или, во всяком случае, из помещения под комнатой, в которой находились Антон и мертвец.

Ему потребовалось минут пятнадцать, чтобы обнаружить люк в полу комнаты. Для этого ему пришлось раскидать не одну груду пакетов и коробок. В глубокий цилиндрический колодец вертикально уходила металлическая лесенка.

Спускаться туда можно было только после определенных мер предосторожности.

Антон в очередной раз прошептал молитву, затем бросил в колодец несколько небольших капсул. Мини-маска слегка скрипнула, осторожно закрыв ему лицо. Он едва не захлебнулся холодным насыщенным кислородом воздухом.

Медленно сосчитав до двадцати, он начал спускаться в колодец.

Третья ступенька, четвертая, пятая… Он остановился и посмотрел вниз. В поле зрения находился только небольшой пятачок пола, выложенного кафельной плиткой. Освещение внизу работало. Короткое включение прослушивания: абсолютная тишина. Это, разумеется, не означало, что капсулы обязательно нейтрализовали противника.

Шестая, седьмая, восьмая, девятая, десятая ступенька… На одиннадцатой одна из гранат ближнего боя с пронзительным свистом сорвалась с пояса. Ему показалось, что на него обрушилось здание, и он едва не сорвался с лестницы.

Через несколько секунд он очутился в… Это было похоже на большую ванную комнату. Помещение, полностью облицованное глазурованной плиткой вызывающе красного цвета. В свете, падавшем из нескольких длинных вертикальных щелей, похожих на бойницы, помещение казалось изложницей с расплавленным металлом.

Лежавший на красном полу человек был мертв, как и его компаньон наверху. На его мундире можно было разглядеть планки лейтенанта и какой-то незнакомый Антону значок или орден.

Это был белый с аскетическими чертами лица, на котором выделялись бледные губы и мертвые глаза. Похоже, смерть настигла его довольно давно. И Антон обеспокоенно подумал, что его убила отнюдь не граната ближнего боя. На теле мертвеца не было видно ни малейшей царапины.

Напротив, в углу помещения, под медленно растворявшимся в воздухе облачком дыма лежал… лежало что-то непонятное. Что-то такое, что Антон не мог идентифицировать.

Но ведь заряда гранаты недостаточно, чтобы превратить человеческое тело в то, что он увидел.

Груда черных маслянисто блестящих полушарий… В луже чего-то, похожего на расплавленную смолу грязно-желтого цвета.

Он с усилием заставил себя приблизиться к отвратительным останкам.

Анализ, мгновенно проведенный мозгом в ранце за спиной, ничего не дал. Тем более бесполезным оказалось прослушивание.

От мерзкой клоаки исходил странный неприятный запах. Воняло чем-то кислым.

Может быть, граната прикончила какое-то местное животное? Или это было новое биологическое оружие? Опасное электронное устройство, на которое среагировали датчики портативного мозга?

Антон опустился на колени перед непонятным предметом. Ему показалось, что запах усилился.

«Опасность!» — сигнализировал мозг. Поскольку его реакция на предупреждение оказалась недостаточно быстрой, в кровь Антону тут же была введена небольшая — не более одной десятой грамма — доза необходимого в этой ситуации вещества. Он почувствовал такое отвращение, такой смертельный ужас, что мигом взлетел вверх по лестнице и остановился, задыхаясь, только в помещении склада, где первый пацифиец продолжал держать игломет, нацеленный на низ живота.

Антон уселся на ящик и попытался обдумать случившееся. Ему не первый раз приходилось уничтожать противника, не видя его.

Но впервые он не был уверен, что граната убила именно противника.

Кто-то гражданский? Животное?

Животное, на месте гибели которого остается лужа кислоты?

Или же… Что, если это была экспериментальная граната? Ходили слухи, что испытателей этих устройств выбирали на основе случайных чисел. И еще говорили, что иногда пехотинец, нажав на спуск самого обычного, самого штатного игломета, вызывал такие катаклизмы, что они навсегда запечатлевались у него в памяти.

— Хочется жрать! — громко произнес Антон и понял, что ему страшно. Очень страшно.


* * *

Он вынырнул из сна так резко, словно его выдернул из ледяных морских глубин спасательный жилет.

Шум! Снаружи! Совсем близко!

Дверь была открыта, на пороге мелькнула тень. Он вскинул огнемет, но граната уже сорвалась с пояса.

Взрыв. Отчаянным броском он нырнул в дым. Никого! Промах?

Охваченный ужасом, он нажал на спуск, но только превратил в обуглившуюся массу ковер и одну из скамей. Медленно пришел в себя уже в жилой комнате. Вокруг не было ничего угрожающего, и все же…

Запах. Запах! Запах!! Анализаторы мозга закончили свою математику, замкнули цепи, сложили два и два.

В помещении склада тоже царил удушливый запах. Антон прислонился к груде ящиков, ожидая, пока лицевая маска проявит свои способности. Он не мог не думать о том, что убила его граната там, внизу. Кого же он убил?

Его взгляд задержался на мертвом бойце Пацифиды. Он по-прежнему сидел в кресле с выражением покоя на точеном лице. Но… у него в руках не было игломета! Они бессильно свисали вдоль бедер, и из старой ранки сочилась свежая кровь.

«Опасность! Опасность! Опасность!» — строчил, словно из пулемета, походный мозг, не способный проанализировать столько факторов одновременно.

Антон сделал два неуверенных шага. Он вдыхал через маску свежий колючий воздух, но знал, что зловоние в помещении не уменьшилось.

Он остановился перед бойцом и увидел на его правой ноге липкое пятно, черное с желтыми прожилками. Оно спускалось вниз по сапогу, медленно стекая на пол. На шее мертвеца судорожно запульсировала артерия. Потом задрожала нижняя губа. Антон замер, словно парализованный. Он не знал, что ему делать. Он впервые присутствовал при воскрешении.


* * *

Брат Доломар провел 408 кошмарных ночей на космическом поезде, в одной из самых дальних кабин, скрепленных тросом с хвостовой баржей, чтобы обнаружить, что на Марсе больше не существует дружба.

К концу первого месяца пребывания на планете, когда он вышел из портовой больницы, он открыл для себя Полюс. Город с его всеми забытыми технократами, его безумными военными, его злобными политиками и его апостолами Тотального Уничтожения Земли. Ничего не скажешь, посещение стоило путешествия…

А ведь он находился в Северной провинции, самой старой на планете и наиболее трезвомыслящей. Правда, Конфедерации исполнилось только 20 лет…

После первого шока, после первых разочарований, он приспособился не слышать разговоров грубиянов, не видеть драк, то и дело вспыхивавших по поводу и без повода. И только тогда он обнаружил, что нижние кварталы Полюса были убежищем Безумных Пейзажистов, единственных симпатичных обитателей этой каменистой необитаемой планеты, для которой свихнувшиеся астрономы и голодные писатели в свое время развернули чудовищную рекламную кампанию.

Нижние кварталы Полюса занимали восемь уровней до отметки минус 3000 метров, считая от поверхности, на которой к этому времени уже почти наступила весна. Таявшая пленка льда толщиной в несколько десятков сантиметров поставляла декалитры более или менее чистой воды в канавы, которые первые поселенцы, охваченные отчаянием, назвали долинами.

Первый, самый глубокий уровень, назывался, разумеется, Бычьим. Брат Доломар предпочитал его всем остальным, потому что только здесь, умело смазывая лапу нужным людям и катушки для спиннинга, он мог предаваться своему единственному пороку: рыбной ловле.

Но случилось так, что на втором месяце пребывания на планете, когда рыбалка на Бычьем уровне еще не стала для него привычным занятием, из городского комитета Полюса пришел вызов.

Смиренный, как того требует Святая Церковь, но готовый защищаться в соответствии с правилами Волонтеров Экспансии, с головой, переполненной задними мыслями, он предстал перед помощником комиссара, который отвел его в капсулу Главного комиссара, черно-серой личности с редкой седой шевелюрой.

За исключением Бычьего уровня, все остальные уровни, кварталы и районы огромного города, каким считался Полюс, были отданы на откуп шуму. Здесь постоянно что-то пробивали, соединяли, расширяли или разрушали, пытаясь превратить недра Марса в подобие Нью-Йорка, Берлина, Рио или Парижа, но лишенных каких-либо руин, какого-либо прошлого, каких-либо следов времени.

В рабочей капсуле Главного комиссара на экранах то и дело возникали, словно блуждающие огоньки, чьи-то лица, успевавшие что-то пискнуть, перед тем, как уйти в небытие. Цветные провода опутывали, подобно лианам, резервуары с банками информации, напоминавшие большие металлические яйца. Молодые чиновники с каменными физиономиями (они были мертвенно-бледными, благодаря покрывавшему их биологическому гриму, похожему на бесцветный лак) перекусывали эти лианы специальными кусачками и запихивали концы проводов в отверстия в корпусе думающих машин.

Так, по крайней мере, увидел происходящее брат Доломар.

— Согласно документам, вы являетесь добровольцем, — пробурчал Главный комиссар.

Брат Доломар с улыбкой продемонстрировал свой медальон.

— Этот предмет тому подтверждение.

— Подтверждают только документы… брат мой. В данном случае они говорят, что ваши шансы выжить с полным сохранением физического и ментального здоровья после Передачи не превышают… так, так… 30 процентов.

— Это всего на 2 процента меньше, чем самый высокий показатель, — заметил брат Доломар и тут же поднял руку, чтобы предупредить возражения Главного комиссара. — Видите ли, у нас не совсем те же нормы, что у вас, светских лиц и первопроходцев… И не совсем те же критерии. Мы были…

— Конечно, именно вы были первыми…

Брат Доломар покачал головой.

— Мы отнюдь не претендуем на приоритет. Мы только открываем новые пути, вот и все. Если Господь предоставил человеку возможность победить пространство и открыть для себя новые судьбы, то вполне естественно, что те, кто находится к нему ближе остальных, отдают свои жизни, а нередко и души…

— Я знаю все это… брат мой. Извините, я сейчас…

Комиссар наклонился к физиономии, дергавшейся на двух мерцавших экранах. Нажав что-то, он создал вокруг себя и собеседника голубоватый пузырь, после чего беседу стало невозможно прослушивать снаружи. Гоблины на экранах исчезли.

Брат Доломар подумал, что ему наверняка предстоит вскоре покинуть красную планету, и что если даже его отправят в созвездие Тельца, он потребует несколько дней отпуска, чтобы отправиться помолиться на Доломар. Разумеется, если подвернется контрабандный поезд, который согласится подбросить его вместе с рацией и запасом продовольствия до нужного места. Разумеется, нужно будет заключить контракт, в соответствии с которым его должны будут забрать при возвращении через 10 дней…

— … через 3 дня. Я не могу гарантировать вам соответствующее военное сопровождение. Официально мы не принимаем участие в конфликте.

«Святой Франсуа, защити меня и дай мне необходимую остроту мысли», — быстро произнес про себя молитву брат Доломар.

Он отсутствовал явно не больше, чем одну или две фразы. Главный комиссар обожал высокопарный стиль, и больше половины из того, что он мог сказать, наверняка было лишено интереса.

— А это нельзя сделать через официоз? — произнес брат Доломар, разыгрывая самую легкую карту.

Бесцветный взгляд комиссара устремился к потолку капсулы, на этот момент довольно убедительно изображавшему земное небо. Нет, это не было эффектом простой проекции картинки. Изображение опрокинулось, в его верхней части появился контур континента, покрытого пятнами черного и коричневого цвета. Нижнюю часть экрана занимало море, цветом напоминавшее старинные чернила, с белым росчерком облака в углу, как раз за плечом комиссара.

Комиссар долго молчал, качая головой. Брат Доломар подумал, что сейчас он начнет комментировать конфликт между Пацифидой и Европой, и начал серьезно беспокоиться за успех своей миссии.

— Разумеется, — наконец пробормотал комиссар, — наша разведка постоянно информирует руководство о происходящем. Кстати, именно благодаря ее работе мы первыми получили важные сведения. И мы постарались как можно быстрее передать их вашим… вашей комиссии по светским контактам.

— Благодаря Господу нашему, — обронил брат Доломар. — Но разве так уж необходимо, чтобы именно я отправился на Землю?

Конечно, Главный комиссар слышал о роли иезуитов в верхах Святой церкви Экспансии. Вероятно, именно поэтому он внезапно ушел в глухую оборону, что явилось некоторым утешением для брата Доломара, подумавшего, что таким образом он хоть немного отомстил комиссару за те несколько рыбин, которых он так никогда и не поймает на Марсе.

Комиссар некоторое время блуждал вокруг существовавшей только в его воображении ловушки. Наконец он встряхнулся и сообщил:

— Вам придется отправиться в Австралию, брат мой.

Притворно покорным жестом брат Доломар развел руки. Потом он достал из-под воротника сутаны медальон с изображением Святого Франсуа.

— Я доброволец, господин мой… И я рад, что именно ваше сердце, ваша мысль передали мне эту весть.

И он принялся речитативом читать молитву:

— Человек-святой, Человек-царь, Властелин всех земель, да ведет тебя небесный свет…

Комиссар, почувствовавший себя неловко, остановил голофильм на потолке и жестом профессионального фокусника извлек откуда-то стопку информационных табличек.

— Я знаю ваши пожелания, брат мой… Но… что касается нас, нам нечего передать вам. У нас нет никаких каналов связи с Землей за исключением классических средств…

Он замолчал, остановленный пристальным взглядом брата Доломара. Вряд ли существовал хотя бы один адепт орден Святого Франсуа, который не был бы в курсе судорожных усилий, предпринимаемых юным марсианским государством, чтобы наладить каналы между их планетой и театром военных действий.

— По правде говоря, — продолжил комиссар, — ответственность за осуществление вашей миссии теперь приняло на себя руководство вашей Церковью. Потому что именно она обладает монополией на Передачу.

— Согласно заветам Жоржа Франсуа, — пробормотал брат Доломар, перекрестившись.

Комиссар машинально кивнул.

— Это дело выглядит, на мой взгляд, очень странно. Кроме того…

Да, подумал брат Доломар, комиссар действительно не только взволнован, но и встревожен.

Решив, что настал момент вернуть себе одну из карт, которых он лишился во время своего кратковременного отсутствия, брат Доломар жестом продемонстрировал свою растерянность. Этого оказалось более чем достаточно. Главный комиссар провинции Полюс растворил шлюзы, до сих пор сдерживавшие его страхи.

— Конечно, это ваш Святой Франсуа открыл Передачу, но в дальнейшем, после того, как мы заключили с властями Святой Станции ряд соглашений…

Брат Доломар щелкнул пальцами, постаравшись проделать это как можно вульгарнее.

— Простите, господин мой, но главные уравнения были разработаны Меркюрье и Делишером. И именно Делишер сконструировал первый образец передатчика после того, как Меркюрье был казнен французскими роялистами… Что касается Святого Франсуа (он осенил себя знамением, подняв правую ладонь с выпрямленными большим пальцем и мизинцем)… Именно его посетили видения. Именно он увидел Миры…

Брат Доломар немного испугался, что чиновник сейчас рухнет перед ним на колени. Марсианские бюрократы, несмотря на так называемый «союз» со Святой Станцией, часто путали основы нового культа с древними обычаями римской церкви. Но человек в сером и черном был готов проглотить что угодно.

— На территории Австралии обнаружены передатчики, — помолчав, бесцветным голосом сообщил комиссар. — Мы не знаем, кто их установил. Неизвестно, с кем налажена связь. Наши службы работали там еще до высадки европейского десанта на западном побережье, то есть, до битвы за Тасманию, когда мы потеряли там с десяток человек. Затем…

— Затем вы обвинили в случившемся нашу церковь… И тогда сюда направили меня. Очевидно, потому, что я должен был оказаться для вас лицом нежелательным…

Главный комиссар набрался решимости и выдержал его взгляд.

— Да, действительно… Вы не слишком желательны здесь. Но ведь наша конфедерация слишком молодая для того, чтобы…

— Моя Церковь подала протест?

Главный комиссар явно колебался, не зная, что ответить.

— Надеюсь, что Церковь отрицала, что это она смонтировала передатчики на Земле? — продолжал брат Доломар, прищурившись.

— О, да, разумеется…

— Следовательно, передатчики построены вами. Конечно, вы можете искренне заявлять, что Конфедерация не несет за это ответственности… Но вы же входите в Конфедерацию, которая использует (брат Доломар почти закрыл глаза) примерно три разных осведомительных службы и более трехсот агентов, наблюдающих за действиями Земли. Между прочим, вашей родной планеты…

— Но мы не строили эти передатчики! Как и ваша Церковь, брат Доломар, — бросил главный комиссар, едва сдерживая возмущение.

— Значит, кто-то проделал за вас половину работы? — мягко поинтересовался брат Доломар. — Но нет, что я говорю. Больше 60 процентов. С нашей помощью вы могли бы связать эти таинственные австралийские передатчики с вашими здешними установками и тогда… — Он помолчал. — Итак, я должен выяснить, кем является этот кто-то?

На этот раз Главный комиссар ограничился неопределенным жестом.

Брат Доломар протянул руку к потолку сферы.

— Вы не могли бы показать мне весь голофильм с самого начала?

Он был уверен, что у человека в сером и черном на это нет времени. Но он старался использовать свои скудные возможности даже для самой мелкой мести, потому что догадывался, что через некоторое время будет глубоко сожалеть, что не размазал Главного комиссара по стенкам его капсулы. А после этого можно было бы передать изображение его потрохов по всем головизионным каналам Федерации!

После обмена любезностями они принялись молча наблюдать с высоты птичьего полета за проносившимися под ними ландшафтами Австралии. Их полет периодически прерывался появлением на экранах отчаянно, но беззвучно взывавших к комиссару функционеров всех уровней.

— Наш аппарат отснял это через 40 часов после высадки европейцев Хундта на западном побережье континента, — сообщил комиссар. — Главный штаб отметил небольшие масштабы разрушений по сравнению с прошлыми конфликтами.

— Это из-за химического оружия, — с отвращением передернул плечами брат Доломар. — Бесшумная смерть. Часто — летаргический сон. Или полное безумие. Смещение психики во времени… И это вы называете чистой войной…

Комиссар, который совсем не думал таким образом, почувствовал себя оскорбленным, но предпочел промолчать.

— Ваше путешествие разбивается на три этапа, — буркнул он. — Один из наших истребителей сбросит вас в индивидуальной капсуле за 400 000 километров от цели… (А цель — это Земля, подумал брат Доломар. Господи, какая неблагодарность! Едва они добились своей жалкой независимости, как уже пытаются излить желчь на могилы предков. Когда-нибудь, подобно первым эмигрантам, им придется пересечь свой Тихий океан и найти свою Америку. И что тогда? Снова война?)… и автомат катапультирует вас из капсулы в верхних слоях атмосферы…

Брат Доломар жестом остановил его. В глазах комиссара промелькнула тревога.

— Ваша Церковь… — начал он.

— Не сомневаюсь, что моя Церковь приказала, чтобы я выполнил это задание в рамках соглашений, подписанных на «Святом Франсуа» и в Лакус Соли… Нет, нет, я всего лишь хотел, чтобы условия моей доставки к цели несколько изменились. Видите ли… Я хочу попросить вас о небольшой промежуточной остановке. Это будет не слишком сложно проделать, ведь орбиты сейчас благоприятствуют… — Он извлек из кармана туники алюминиевый диск, заполненный цифрами и математическими символами. — Даже весьма благоприятствуют… Доломар должен находиться сейчас не далее, чем в миллионе километров от Земли… Простите, от цели.

Человек в сером и черном наклонился вперед. Изображение исчезло со ставшего матовым потолка капсулы. Но справа от брата Доломара огромные пчелы продолжали собирать нектар с чудовищных роз.

— Доломар — это же какой-то астероид… — пробормотал он неуверенно.

— Один из челноков Святой Станции наткнулся на меня, когда я вращался вокруг астероида, прикованный к глыбе железной руды… Кусок этой руды и сейчас хранится у меня в жилой ячейке на борту Святой Станции. Я выбрал себе имя по названию астероида. И я регулярно совершаю туда паломничество… Вы меня понимаете?

Главный комиссар заколебался. Но время шло, и он уже сожалел, что согласился занять пост руководителя операцией «Кенгуру».

— Ваше начальство ничего не сообщило нам об этой детали, — осторожно промолвил он.

— Это мое личное пожелание, — решительно заявил брат Доломар. — Может быть, Господь решит призвать меня к себе при выполнении этой миссии. В этом случае я полагаю, что братья не станут возражать, чтобы мой прах упокоился там, где я родился.

Главный комиссар растерянно заморгал.

— Вы же никого не знали…

— Кроме брата Лезье, — закончил за него брат Доломар, подумав при этом, что именно брат Лезье подобрал его на астероиде Доломар. Астероид же был назван по имени одного из членов экспедиции «Нептун-4», корабль которой столкнулся с планетоидом, распавшимся при этом на несколько десятков астероидов. Знакомство с досье Доломара позднее позволило ему узнать, что это был тип, удравший из какой-то европейской каталажки, и что на его счету было несколько весьма эффектных террористических актов…

— Я буду вынужден связаться со Святой Станцией, — пробормотал комиссар.


* * *

Ему приснилось озеро. Он прочитал слово «Апрель», написанное на кокпите белой яхты, и почувствовал себя уверенней. Яхта приближалась к понтону, на котором толпились музыканты в национальных костюмах и девушки в желтых юбках и белых кофточках. Девушки размахивали пестрыми полотнищами, покрытых надписями, но на таком расстоянии он не мог разобрать, что там было написано. Обернувшись, он увидел над озером высокие голубые горы. До него смутно доносился городской шум, на фоне которого резко выделялись пронзительные сирены аэрокаров, маршруты которых пересекались как раз над старым мостом. Это был Люцерн, и этого не могло быть.

Темное лицо. Карие, задумчиво смотрящие глаза…

Он стремительно скользил над поверхностью озера. Стайки рыб едва успевали шарахаться от его тени. Ветви деревьев осторожно касались воды. Пена взлетала вверх фонтанами жемчужных пузырьков.

— Помоги мне, малыш, — произнесли губы на темном лице.

Он попытался помочь, и с усилием переставил вперед правую ногу. Странно, но у него почему-то не было рук.

— Хорошо, малыш. Ну, еще немного.

Он взлетел над поверхностью озера. И устремился в вышину. Далеко внизу остались Четыре Кантона, лакированные шале, горшки с геранью, чистенькие дорожки, ядовито зеленые лужайки.

— Ты должен помочь мне, малыш. Скажи-ка, что у тебя спрятано здесь… (Он почувствовал, что его потрепали по животу. Почувствовал, как… нет, кто-то подергал его пояс. А в карманах на поясе находились бутылки с молоком. Он должен отнести их матери, чтобы она приготовила сказочный йогурт, о котором мечтают все туристы.)…Ты нужен мне. Но я не могу перетащить тебя отсюда.

Он снова попытался помочь.

Ему загадывали шарады, и он отвечал лучше всех.

— Как тебя зовут, малыш?

На этот вопрос он не мог ответить. Это враги пытались взломать защиту его сознания. Нужно было задействовать все линии обороны. Придумать что угодно, чтобы сбить противника с толку. Даже простой пехотинец с нарушенной психикой способен закрыться наглухо. Запереться на психические замки.

— Малыш, мне кажется, что они тебе здорово врезали. Не знаю только, кто именно. Но ты выглядишь совсем неважно… Слушай, я был убит, но я ожил. И ты не пристрелил меня, когда я едва мог пошевелиться. Мне совсем не хочется драться с тобой, малыш… Откуда ты взялся? Скажи, ты знаешь острова?

Он невнятно пробормотал, что знает озеро. Потом он рассказал о старом городе, о чудесных ресторанчиках возле старого моста.

— Теперь, — снова послышался голос, — мы постараемся выбраться из этой заварушки, согласен? Опирайся на правую ногу. Я не хочу, чтобы ты остался здесь подыхать, как животное… В Пацифиде нас не учили так обращаться с врагами, понимаешь? Так, потрудись еще немного. Постарайся согнуть колено, хоть немножко. Нет, вот это… Ты меня слышишь? Ты ведь спас меня. Или, по крайней мере, не убил. Хотел бы я знать, что ты видел там, внизу… Да шагай же, господи! Ты мне нужен, я все равно тебя не брошу.

Он очень хотел помочь — неважно, кому. Но он не должен был называть себя.

Его осенила прекрасная идея: шагать! И он принялся воплощать ее в жизнь. Результат оказался неожиданным. Он видел то озеро, то какое-то странное место, заваленное ящиками и пакетами. Ими нужно было загрузить яхту на колесах, которая по праздникам объезжает Четыре Кантона.

Шагать. Он снова увидел карий глаз, в котором светились дружелюбие и любопытство.

Он повернулся. Теперь он излучал тепло. И свет. С теплом и светом возвращалось и озеро.

«Мы перевернулись», подумал он.

Секретарь клуба протягивал ему с понтона руку.

«Я могу идти сам!»

— Еще один шаг, малыш. Я боюсь этого чертова дома. Еще немного, малыш…

— Меня зовут Йодрелл. Антон Йодрелл. Но вы… Вы не имеете права… называть меня по имени.

Он плыл на спине, в нескольких метрах от понтона. В голубом холодном небе с пронзительными криками кружились чайки.

— Еще пару шагов, малыш…


* * *

Крейсер насквозь пропах машинной смазкой и синтетическим мылом. Юные атлеты проносились коридорами, торопясь к первому или второму бассейнам, игровой площадке или пляжу.

Брат Доломар рискнул выбраться на пляж. На горизонте над фальшивым Средиземным морем он увидел варварскую фелуку. С радостным криком он бросился в воду… и потерял сознание.

В корабельной больнице марсианские психиатры объяснили ему, что видение «фелуки» свидетельствует о предыдущем злоупотреблении ониротропными веществами, запрещенными законами Конфедерации.

В этот момент крейсер находился в 18 часах пути от точки встречи с Доломаром.

Брат Доломар заснул на пляже, повернувшись спиной к миражам криминальных фелук и проснулся только от первых нот мелодии из «Унесенных ветром», предупреждавших о визуальном контакте с астероидом.

Когда он покидал крейсер, ему не встретился ни один офицер, ни один матрос, который пожелал бы ему удачи.

Охваченный счастливым предчувствием, он позволил законопатить себя в гулко звеневшее металлическое яйцо — капсулу для десятисекундного полета от корабля до родного астероида.


* * *

Первое видение посетило Жоржа Франсуа, когда он был впаян в огромную глыбу льда. Голубое пространство, пронизанное полосами света. Волны звездного океана, в которых колыхались десятки белых солнц. В этом месте он провел, по результатам гипноанализа, один час биологического времени. В этом месте, которое потом он назвал «иным», в этом океане он увидел живую гору, склоны которой, по его словам, представляли из себя «светящуюся мозаику». С вершины горы смотрели два глаза, огромных, как две луны. Вокруг глаз, похожих на рыбьи, вращались зеленые искры. Глаза звучали, излучая музыку «в этот океан, который возможно, нет, несомненно, не был океаном…»

Глаза беседовали с Жоржем Франсуа, жалким канадским священником. Потом ему показали другие места. Те, которые основатель Святой Церкви Экспансии попытался описать позднее.

Сейчас он вращался на околоземной орбите вместе со Святой Станцией в склепе, специально созданном для него Делишером. Недавно выяснилось, что время в склепе испытывает периодические приливы и отливы, в которых безуспешно пытались разобраться святые отцы Станции.

Точно так же вращался в пространстве брат Доломар, распятый магнитными цепями на железной глыбе, на которой он — для всех прочих землян — родился. И вокруг него в сфере диаметром в десятки тысяч километров все еще вращались останки корабля экспедиции «Нептун-4», погибшей в 2071 году на пути к далекой планете с деталями четырех гигантских передатчиков.


* * *

Пацифиец ограничивался тем, что называл блюда. Он объявлял с широкой улыбкой: «Дикий кабан» или «Утка на углях». Сам он ел очень мало. Зато Антон Йодрелл уплетал за двоих. При этом он старался не терять тихоокеанца из виду.

После того, как он пришел в себя, ему никак не удавалось собрать воедино свои воспоминания о случившемся. Он знал только, что островитянин вытащил его из настоящего дерьма, потому что дом был чем-то вроде ловушки. И до тех пор, пока они не уберутся отсюда, они будут подвергаться опасности. Его новый знакомый почти все время проводил, занимаясь приготовлением пищи и успокаивая Антона.

Любопытно, думал Антон, что два врага смогли так быстро и так легко найти общий язык с первых же минут встречи.

Он еще долго размышлял, прежде чем попытался заговорить на эту тему с тихоокеанцем в перерыве между двумя банками консервов из поджаренного с чесноком голубя.

— Это очень странно… — начал он.

— Что я вернулся к жизни? — улыбнулся пацифиец.

Антон неожиданно сообразил, что не закончил фразу.

Пацифиец опустил банку на землю. Они устроились не далее, чем в сотне метров от фермы, в небольшой палатке, украшенной большим силуэтом райской птицы.

— Во всем этом есть нечто более странное, — снова заговорил пацифиец. — Настолько странное, что даже мой дед на своем острове не смог бы понять это. А ведь его предки когда-то запросто сражались с демонами.

Антон молчал. Ночь была удивительно темной. Звезды исчезли с небосклона, и на протяжении уже многих часов они не слышали ни единого звука. Да, ведь робот-связной передал Антону приказ двигаться на запад, на соединение с Оранжевой дивизией. Очевидно, европейцы наступали, и к этому району сейчас приближались отступающие части пацифийцев. Наверное, они будут здесь к утру. И все же… В небе ничего не происходило, и на горизонте не было видно зарниц далеких взрывов.

— Мне кажется, что война закончилась, — решительно заявил Антон.

Пацифиец положил ему руку на плечо.

— Теперь, после того, как я вернулся из царства мертвых, — негромко произнес он, — я думаю, что произойти может все, что угодно. Если это ангелы, то они вполне могли положить конец несправедливому конфликту. Ты не думаешь, что землю, из-за которой идет эта драка, стоит отдать беднякам?

Антон почувствовал недомогание. Он помнил, что еще недавно у него была горячка. И что он видел своего нового компаньона сначала мертвым, потом живым. И что-то непонятное произошло в подвале… Но, при чем тут ангелы?

— Мне кажется, что ты болен, — сказал он, приподнимаясь на локте. — Ты отравлен этой наркотической дрянью. Еще бы, игла в животе…

Он безуспешно пытался разобраться в своих мыслях и вспомнить, вспомнить… Но у него ничего не получалось. Пришлось сказать первое, что пришло ему в голову:

— Это какой-то новый яд, который сначала убивает, а потом оживляет, вот и все. Надо будут рассказать об этом командиру…

— Ты сам болен. — Пацифиец опустил банку, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Антона серьезно и немного печально. — Не сердись на меня, но… — И он покрутил пальцем у виска.

Антон не понял, что тот хотел сказать этим.

— Да нет же, это ты болен, — упрямо повторил он, — и мы должны двигаться на запад. Мне приказали, чтобы я…

Он замолчал, так как чуть не выдал врагу военную тайну.

Пацифиец молча смотрел на него. Нет, он смотрел не на Антона, а на ферму.

— Не шевелись, — едва слышно выдохнул он. — Не двигайся. Они… они вернулись.

Антон хотел подчиниться, но почувствовал, как его охватывает страх. Это было очень странное ощущение. Он вспомнил, что уже испытал совсем недавно нечто подобное. Тогда все почему-то вылетело у него из головы, а вот теперь вернулось. И вернулся этот страх.

Это был страх, который может испытывать букашка, когда на нее падает тень птицы. Или страх, который вызывает у птицы лесной пожар.

Он поднялся на колени, чтобы завыть. Но не успел. Тяжелая ладонь пацифийца обрушилась на его затылок.


* * *

Он скользил сквозь земную ночь. Меньше, чем через час капсула распадется на части, яйцо разобьется об атмосферу. Мяуканье управляющих механизмов прекратится. Его охватят теплые воды тишины и сна.

«Настало время молитвы», — мелькнуло в мозгу у брата Доломара. Но он не шевельнулся, не сказал ничего, ничего не подумал. Он слушал, как за тонкой стенкой одно за другим умирают электронные устройства. Он представлял, как покрываются трещинами их кристаллические внутренности, как распадаются искусственные нейроны, пропитанные путаницей данных, как распадаются на отдельные буквы слова и фразы, исчезают адреса сайтов…

«В конце концов, я просто спускаюсь на Землю, как все святые, как Христос, как Франсуа, когда он вернулся, чтобы найти кредиты для строительства Станции…»

За иллюминатором четыре раза появился и тут же исчез Антарес, потом появилась Земли, качнулась несколько раз и осталась в поле зрения. Он увидел на три четверти закрытый ослепительно белыми облаками Тихий океан, похожий на темно-синее стекло, полумесяц Антарктиды над ним. Земной шар раздувался с тревожащей быстротой. Брат Доломар не знал, кому он обязан тем, что вот-вот произойдет с его капсулой — руководителям со Святой Станции, или новым друзьям с Бычьего уровня. Этот вопрос возник сам собой после того, как замолчали ведущие автоматы. Теперь он получил право на несколько продолжительных секунд тишины. Потом ему внезапно стало жарко, очень жарко. Конечно, капсула была очень легким и примитивным устройством…

Он почувствовал головокружение, когда все вокруг него взорвалось, и он начал бешено вращаться, мгновениями замечая над собой тонкий полумесяц Земли, то голубой, то белый, то зеленый. Он распадался на части. Он вырастал до чудовищных размеров. Перед ним промелькнули чьи-то ноги. Рядом болтались какие-то свертки, привязанные к ногам длинными шнурами.

«Итак, — подумал он, — я буду бродить по дорогам и собирать подаяние. Это соответствует общепринятым представлениям о святых. Их невозможно заставить расстаться с клише…»

Потом он увидел то, что было его транспортным средством, с помощью которого он должен был встретиться с Землей.

Стручок фасоли… Огромный плод, вращавшийся на расстоянии вытянутой руки в открытом космосе. Его черная гладкая кожица была покрыта небольшими трещинками.

Они входили в атмосферу. Свертки на ногах зацепились за завихрения молекул воздуха.

Стручок лопнул, и первое же зернышко ударило по маске брата Доломара подобно блестящему белому кулаку. Как и было предусмотрено, растение реагировало на непреодолимое притяжение Земли. Оно раскрывалось, превращаясь сначала в огромный одуванчик, затем в растительный ковер-самолет.

«Спасибо, Святой Франсуа, — подумал брат Доломар, — что ты сделал меня небесным садовником.»

При этом, он явно проявил несправедливость по отношению к своим друзьям с уровня Быка, безумным садовникам мутантных садов Полюса, уже несколько лет работавших над штаммом Арес Регина Картери.

Команда, состоявшая из брата Доломара, стручка фасоли и гирлянды свертков, находилась на высоте 30 километров, когда поблизости взорвалась первая ракета. Ударная волна надежно отключила сознание брата Доломара.

Его привел в сознание принизывающий холод. Комбинезон был разорван, на правом предплечье засохли потеки крови. Левая рука лежала в воде. Он повернулся на бок, подтянул ноги к животу и сжался в комок в углублении, заполненном растительным запахом. Пушинки скрипели под щекой, словно стебли соломы.

Он рискнул открыть один глаз и увидел над собой голубое небо.

«Стоило так стараться рассчитывать ночную посадку!»

Он сел. Арес Регина превратилась теперь в большую зеленую медузу. Ее широкие зубчатые листья повторяли изгибы сверкающих на солнце волн. В зубчиках ближайшего из листьев застряла летучая рыбка. Один из ее голубых плавников еще слабо трепетал. Брат Доломар осторожно взял в руки изящное создание и, рассматривая его, попытался восстановить воспоминания о Земле.

Он вернулся сюда из страны камней и геометрически правильных линий.

Он почти забыл, что существуют настоящие рыбы.

Невдалеке виднелся скалистый берег. Похоже, он медленно приближался.

Бросив рыбку в воду, он заметил, что рядом с ним на волнах раскачиваются свертки.

Когда он подтянул их к себе, то увидел, что это пакеты в оболочке из синтетической пленки, которая раздувалась при контакте с губами человека. Итак, у него было не менее дюжины шаров, и Арес Регина действительно становился ковром-самолетом, волшебным одуванчиком.

Он перевел взгляд на берег. Растение, увлекаемое течением, продолжало приближаться к нему. Стратеги из Полюса неплохо сделали свое дело. Возможно, они предусмотрели даже то, что его перехватят высоко над землей, в первые же минуты контакта с атмосферой.

Брат Доломар отчетливо различал красноватые рифы и голубые провалы теней между ними, которые должны были соответствовать проходам в небольшие бухточки.

Настало время провести инвентаризацию.

Как он и предполагал, более половины снаряжения приходилось на оружие, какие-то приборы явно военного назначения, а также химические препараты. Все это занимало много места и выглядело более чем подозрительно. Он поспешно отправил этот хлам на морское дно. Остальное — карты, инструменты, а также сапфиры Лакус Соли и золотой лишайник для продажи в случае, если понадобятся деньги — последовало туда же, когда Арес Регина находилась в нескольких саженях от скалы в виде петушиного гребня.

Брат Доломар сохранил только консервы и набор пропусков, выглядевших очень правдоподобно, но абсолютно фальшивых. Они были подготовлены специально для него в Объединении Свободных Художников Экваториальной Провинции. Затем он методично, в соответствии с инструкциями, обрубил корни Арес Регины, достигавшие в длину трех метров, глубоко сожалея при этом, что приходится уничтожать столь великолепное создание.

Интересно, надеялись ли ботаники Марса, что когда-нибудь смогут засеять девственные поля своей планеты фасолью Арес? Или одуванчик-планер уже принадлежал целиком и полностью ведомству юных генералов Конфедерации?

Арес Регина Картери отдавала свою зеленую кровь земному морю. На краях ее листьев появилась рыжеватая окраска. Процесс разрушения прогрессировал с удивительной быстротой. Зеленые энзимы позволили ей прорасти, помогли молниеносно вырасти до гигантских размеров. Теперь короткая жизнь растения-однодневки так же быстро заканчивалась.

Нет, никто не пожелал бы увидеть воплощение в жизнь жуткой идеи марсианских военных: представьте чудовищную осень, во время которой вместо умирающих листьев на землю обрушиваются груды Арес Регины, чтобы тут же превратиться в горы перегноя…

Брат Доломар спрыгнул с плота и поплыл к рифам.

Его охватила ностальгия, похожая на ощущение, испытанное им после прощания со своим астероидом.

Через час энергичного марш-броска он почувствовал себя больным. Повстречавшаяся деревня называлась то ли Кинвик, то ли Киндик… Дорожные указатели были уничтожены. Но теперь он знал, что не слишком отклонился от запланированного маршрута. Олбани должен находиться примерно в двухстах километрах западнее. Двигаясь прямо на север, он обязательно выйдет к линии фронта. Но в этом Кинвике или Киндике полагалось находиться европейцам.

Женщина, лежавшая на земле возле сожженного электрокара, молча приподняла над головой при его приближении кусок картона, на котором можно было прочесть начало чьего-то имени: Денфо…

Брат Доломар второй раз в жизни столкнулся с проблемой последнего причастия.

По правде говоря, он не мог дать его.

Он взял картон.

Ему показалось, что на перекрестке с главной улицей лежат останки мужчины, разорванного двумя автомобилями.

Он опустил глаза. Слышалось посвистывание легкого ветерка и хриплое дыхание женщины.

Серые глаза на худом лице. Три детских значка на корсаже: два с тюленем Клюти и один — очень старый — с утенком Дональдом. Юбка у нее была разорвана, и между бедрами виднелась полоска запекшейся крови. Он обнаружил рану немного выше поясницы. Пуля, или игла? Мышцы были раздроблены, выходное отверстие оказалось на спине. Похоже, почки не были задеты.

Брат Доломар одинаково сомневался как в своих медицинских познаниях, так и в способности дать благословение. Он долго стоял над женщиной на коленях. Потом он взял ее руки в свои. Они показались ему очень горячими, и он подумал, что ей нужно ввести жаропонижающее, если, конечно, такой препарат найдется в его миниаптечке, пристегнутой к правому сапогу.

Он перевел взгляд на картон: Денфо…

Неожиданно он вновь обрел уверенность в своих силах. Открыв кармашек аптечки, он быстро нашел гемостатическое снадобье и какой-то ониротроп последнего уровня.

Подождав еще немного, пока женщина не закрыла глаза и на ее лице не появилось подобие слабой улыбки, он встал.

Он помочился на столб, на котором должна была находиться табличка с названием городка, после чего снова произвел ревизию своего имущества.

Поднялся сильный восточный ветер. Холодный ветер. В своем разорванном комбинезоне брат Доломар вряд ли мог рассчитывать, что выдержит продолжительный переход.

Он вернулся к раненой. Кончиками пальцев он смахнул приставшие к ее щеке песчинки и замер. Она уже не дышала.

На шее у нее не было крестика. Он не мог отправить ее в проблематичные пространства, которые пересекали лабиринты Передатчиков, с единственной опорой в виде тюленя Клюти…

Он отцепил значок и поднял его к лицу. Усы Клюти казались золотистыми на фоне красной пижамы. Брат Доломар бережно опустил значок на грудь женщины, повернулся и двинулся дальше.

Он прошел не больше двух километров, когда поблизости от него в воздухе раздался стрекот. Словно летело невидимое насекомое. Нет, оно было видимым. Справа от него над поверхностью песка полоской поднималась пыль.

Мина-стрекоза. Все же не зря ему ввели в мозг такой большой объем данных.

Он остановился. В зависимости от цвета мундиров тех, кто должен был сейчас появиться, ему будет достаточно того или иного незначительного жеста…

Мина-стрекоза замедлила полет по дуге. Он то терял ее из виду, то обнаруживал снова. Она походила скорее на колибри, чем на стрекозу. Небольшой лишенный крыльев механический вихрь с длинным тонким клювом детектора-детонатора спереди.

Брат Доломар не шевелился.

Он осознал, что считает про себя и добрался уже до 470 только после того, как перед ним возник боец в светло-голубом мундире. На его груди невозможно было различить, где находятся эмблемы и знаки различия, а где — мини-гранаты, химические заряды и иглы специального калибра.

— Вперед!

Брат Доломар поспешно кивнул, споткнулся, упал на колено и неловко поднялся на ноги. При этом европейский пропуск, лежавший в одном из особых карманов его комбинезона, превратился в пепел, который почти мгновенно рассыпался в пыль.


* * *

— Ваше имя — Реми-Жозеф Доломар?

— Брат Реми-Жозеф Доломар. Я принадлежу к Святому Ордену Экспансии.

— Вижу. Все это есть в ваших документах…

Офицер базы, ответственный за безопасность, был удивительно похож на главного комиссара Полюса. И их обязанности тоже наверняка были очень похожими, подумал брат Доломар.

— У вас есть пропуск, подписанный генералиссимусом Харрингтоном… Вам разрешено посетить фронт. — Офицер нахмурился. — Но дело в том, что фронт очень быстро перемещается. Наши части двигаются с юга, вынуждая европейцев отступать. В Перте были высажены подкрепления, и можно не сомневаться, что они будут контратаковать, но… С какой целью вы собираетесь посетить фронт, мой… брат мой?

— Это тоже указано в документах, — ответил брат Доломар. — Мы узнали, что несколько членов Ордена оказалось в зоне конфликта. Это миссионеры, которые были командированы в Австралию.

— Командированы? — офицеру явно не понравился этот термин.

— Они искали добровольцев, — уточнил брат Доломар, коварно подсыпая соль на рану.

— Добровольцев?

— Для посещения иных мест, видения которых посетили святого Франсуа, — сказал он с пафосом, совершив правой рукой ритуальный жест.

Лицо офицера просветлело.

— А, вы имеете в виду передачу… Я сильно удивлюсь, если ваши миссионеры найдут здесь добровольцев для того, чтобы… подвергнуться дезинтеграции.

— Наша церковь решила, что только на такой огромной территории, как Австралия и острова Тихоокеанской империи, мог сохраниться дух истинных пионеров. Разве американцы после постигшей их страшной катастрофы не выжили благодаря подобной идее, благодаря этой надежде?

Офицеру не оставалось ничего другого, как промолчать.

Брат Доломар знал, что две черных звездочки над изображением пацифийской райской птицы на воротнике мундира его собеседника означали, что офицер был сыном американских эмигрантов.

— Я прикажу подготовить для вас транспорт. И выделю водителя.

— Если позволите, я предпочел бы действовать в одиночку, — заявил брат Доломар со спокойной улыбкой.

Терзаемый одновременно подозрительностью и нежеланием показаться невежливым, офицер несколько секунд колебался. Потом, решившись, кивнул.

— Как пожелаете… брат мой. Для меня сейчас дорог каждый человек. Должен признаться, что… в общем, мы несем весьма ощутимые потери с первых же часов столкновения.

— Да, я слышал об этом. Я знаю также, что командующий силами Хундта бросил в бой все свои резервы, включая секретное подразделение боевых магов.

Офицер встал. Он с трудом разомкнул судорожно стиснутые челюсти.

— Численно мы превосходим европейцев в три раза. И у нас имеются резервы, которые мы пока не собираемся использовать.

«Эти безумцы готовы взорвать всю планету ради своих амбиций, — подумал брат Доломар, — Стоит теперь вмешаться в драку бравым марсианским воякам, и…»

Он вышел из палатки впереди офицера. Солнце опустилось почти до гребня рыжих холмов на горизонте. Холодный ветер хлопал брезентом, плохо закрепленным на замаскированных в кустах электрокарах. На куполе соседней палатки брат Доломар заметил большую передающую антенну.

— Вы хотите отправиться немедленно? — не поворачиваясь к нему, поинтересовался офицер.

— Моя миссия должна выполняться без задержек, от которых могут пострадать братья, — ответил брат Доломар с ноткой фанатизма в голосе.

Он понял с приятным удивлением, что офицер выделил ему одноместный аэрокар, миниатюрный аппарат, более всего походивший на прозрачный пузырь, в который зачем-то запихнули металлический стул.

— Более трех тысяч километров автономного полета. Вас снабдят опознавательными сигналами нейтральной стороны, но я советую не терять время на размышления, если вас перехватят европейцы. Вы должны немедленно приземлиться и сдаться. Это вообще-то разведывательный аппарат. Вооружение — один лазер небольшого калибра. Конечно, он выглядит совершенно несерьезно даже по сравнению с самым безмозглым европейским пехотинцем, в распоряжении у которого имеется арсенал, достаточный для уничтожения половины дивизии. У аппарата включен автоответчик на кодированные запросы всех наших частей этого сектора. Но после 200 километров полета вам нужно избегать любых встреч. Впрочем, я полагаю, что вы сами хорошо знаете, куда направляетесь.

— На северо-восток, — простодушно пояснил брат Доломар.

— Хм. Прямо к европейцам в лапы… — Голос офицера приобрел зловещий оттенок, но он тут же улыбнулся и протянул руку. — Если вернетесь… Меня зовут МакДонолли. Постарайтесь не забыть. МакДонолли.

— Я не забуду.

Брат Доломар взгромоздился на летающий стул и неторопливо поднялся в вечернее небо, небрежно разрисованное оранжевыми и серыми полосами. Его охватило ощущение возвращенной свободы.

Перевалив через гряду холмов, он погрузился в лучи заходящего солнца. Резкие порывы ветра заставляли вибрировать хрупкий аппарат. Смеркалось. Над правым передним колесом начали перемигиваться два огня: желтый и фиолетовый, отвечая на чье-то требование идентификации. Тем не менее, на земле среди расползающихся озер тьмы и уменьшающихся пляжей сумерек не обнаруживалось никаких признаков больших масс вооруженных людей. Позади него, по направлению к покинутому им лагерю, разливался сплошной океан ночи.

Автопилот то и дело пощелкивал, словно в ответ на негромкое бормотание двигателя.

После холмов под ним потянулась бесконечная серая равнина. Справа от него на север двигалась колонна каров, поднимавших тучи пыли, зависавшей в воздухе подобно туману. Брат Доломар опустился ниже. Теперь он скользил в нескольких метрах над землей, покрытой высокой травой.

Вскоре он обнаружил впереди по курсу репер, который высматривал уже некоторое время. Это была широкая река с усеянной мелкими островками и отмелями поверхностью.

Теперь можно было со спокойной душой положиться на автопилот.

Очень скоро он стал раскачиваться, словно на качелях, между молчанием ночи и мурлыканьем аэрокара, между первыми звездами на темно-синем небе и полусном, то и дело прерываемым порывами ветра.


* * *

— Почему мы не уходим? — спросил Антон Йодрелл. Он не понимал, то ли они осаждают ферму, то ли эти существа, «ангелы», как их называл пацифиец, не позволяли им убраться отсюда, пока у них не закончатся продукты. Или пока они окончательно не свихнутся.

Уже дважды или трижды в течение бесконечного дня Антона посещало странное чувство, нечто вроде охватывавшей его абсолютной пустоты в голове. Он пытался рассказать об этом пацифийцу, но Марлеха сначала рассмеялся, а потом положил свою огромную ладонь на его лоб.

— Там, внутри, никогда не было настоящего порядка, — сказал он со странной улыбкой.

Антон подумал, что сейчас снова начнется одна из этих бесконечных историй, которые островитянин рассказывал ему на протяжении первой половины дня, словно он был ребенком, которого нужно успокоить.

— Ты считаешь всех европейцев идиотами, не так ли? Именно об этом талдычит ваша пропаганда. Этот урок с вами проводили, конечно, ваши маги перед тем, как вас забросили в Австралию?

— Заткнись, — шепотом оборвал его Марлеха. Он пристально следил за фермой. Антон перевернулся на живот и тоже стал смотреть в ту сторону. Он даже включил прослушивание, но безрезультатно.

Он почти не помнил случившееся с ним ночью. Кажется, пацифиец оглушил его. Когда он пришел в себя, Марлеха объяснил, что поступил так для его же блага. Что эти существа, там, на ферме, не должны знать, что они все еще здесь. В то же время, он почти сразу же принялся говорить нечто прямо противоположное. Он заявил, что у этих «ангелов» на ферме такие глаза, что они могут видеть всюду, и что с ними не пройдет никакая человеческая хитрость.

— Я многое не понимаю, — пожал плечами Антон. — Почему вы оказались здесь? И этот твой напарник… Почему он погиб? Слушай, там ведь нет никаких ангелов. Ангелы не умирают, если я правильно запомнил то, что рассказывал кюре, который попал к нам в плен в деревне. Ангелы вообще не живые.

— Да, они существуют вечно, — торжественно кивнул Марлеха.

Антон ткнул пальцем по направлению к ферме.

— А моя граната? Кого она убила?

Пацифиец резко обернулся. В его глазах застыл ужас.

— Что ты несешь, европеец? — угрожающе рявкнул он.

Похоже, что он не придушил Антона только потому, что тот удивленно замолчал.

— Что ты там наделал со своей чертовой гранатой? Что там произошло, а? Ты просто хвастаешь, или…

Антон принялся сбивчиво рассказывать о своем приключении. Да, он действительно умолчал о случившемся в подвале. И сделал это сознательно, потому что инстинктивно опасался реакции пацифийца.

— На твоем мундире тоже была эта черная слизь… Вот здесь. — И он показал на правое бедро Марлехи. Но сейчас на ткани не было видно ничего подозрительного, если не считать пыли и зеленых пятен.

Тем не менее, Марлеха поверил ему. Он отвернулся с озабоченным выражением на лице и снова принялся наблюдать за фермой. Антон решил, что наступил подходящий момент, чтобы вернуться все к тому же вопросу.

— Почему мы не уходим отсюда? Ведь нам никто не мешает сделать это.

— Потому что они еще здесь. Они вернулись ночью. Я уже говорил тебе это. — Пацифиец обернулся и внимательно посмотрел на Антона. — Ты все забываешь. Может быть, у тебя уже было раньше что-то такое с памятью? Все вытекает из твоих мозгов, как вода из дырявого ведра.

Теперь он казался печальным.

— Слушай меня внимательно. Мне придется повторить все с самого начала. Впрочем, нам все равно сейчас нечего делать. Мы с товарищем… — Он сморщился, вспомнив о спутнике, который не смог ожить, и чье тело все еще находилось там, в этом странном подвале. — … Мы разыскивали один подозрительный склад примерно в 60 километрах к югу отсюда. Уже трое суток мы не могли связаться с нашей частью, ты понимаешь, что это значит? Мы начали голодать, и у нас закончилась вода. И тут мы наткнулись на этот склад, как раз в тот момент, когда какие-то типы заканчивали набивать ящиками грузовик. Мы позволили грузовику уйти вперед, а потом осторожно последовали за ним, держась у самой земли.

Когда грузовик въехал во двор здешней фермы, мы хотели приземлиться в стороне, но тут на нас без предупреждения напала стрекоза. Фьють! Она сбила нас, но, наверное, ангелы уже охраняли наши жизни, потому что мы вышли из передряги без единой царапины! Точно, без царапины! А так как мы давно хотели есть, мы подобрались к ферме. Готов поклясться, что там не было ни души. Но во всех помещениях был включен свет, все работало — я имею в виду солнечную батарею, водопровод и прочее… Но в доме никого не было. Всюду было разбросано разное барахло — консервы, бутылки с вином, картины, образцы камней и даже… Да, Кантон нашел животных. Их усыпили и упаковали в прозрачные ящики. Когда мы окончательно убедились, что ферма пуста, мы накинулись на еду. Потом решили сжечь грузовик. Лазером. Оставили только…

— Трубку? — спросил Антон. Он покопался в карманах и извлек трубку, о которой давно забыл.

— Это Клантон, — кивнул пацифиец. — Он отправился к подбитой платформе, чтобы попробовать привести ее в порядок. Мы нашли на ферме инструмент, и даже кое-какие запасные детали. Когда он вернулся, уже смеркалось, но мы все же решили проверить подвал. Клантон считал, что водитель грузовика и обитатели фермы прячутся где-то здесь, потому что боятся нас. Он думал, что на ферме есть потайные помещения, которые мы еще не обнаружили.

— Вы убили бы их, — сказал Антон, и в его словах не прозвучало вопроса.

— Я же говорю тебе, что там никого не было, Но Клантон был упрямым типом. Он окончил военную школу на Борнео, где его приучили никому и никогда не доверять. Мне не удалось отговорить его. Короче, едва он спустился в подвал, как там что-то ослепительно вспыхнуло. Ты, малыш, конечно, не знаешь, какие грозы бывают у нас на островах… Голубые молнии, от которых, кажется, загорается даже океан. А когда это же самое происходит с землей… Можно подумать, что настал конец света. Так вот, вспышка в подвале была такой же. Только она не сразу прекратилась. Она продолжалась и продолжалась, как будто там работала электросварка. Клантон смог выбраться из колодца и упал у моих ног. Потом… — Марлеха помолчал. — Потом они вышли из колодца. Их было двое. Они были похожи на две каменные глыбы, извергнутые самим адом.

Пацифиец замолчал, прикрыв глаза, словно оцепенел от картины, снова представшей перед его внутренним взором.

— Ты же твердил все время, что это ангелы, — неуверенно произнес Антон.

— Так ведь они вернули меня к жизни, ты сам это видел.

Антону опять пришлось бороться со странным ощущением — казалось, будто ему приложили кусок льда к затылку.

— Почему ты вздумал застрелиться? — спросил он.

Марлеха помотал головой.

— Застрелиться? Я? О, нет… Это они заставили меня пройти через такое страшное испытание. Чем дольше я смотрел на них, тем они казались мне больше, чернее и… горячее. Нет, нет, они не обжигали. Просто их присутствие причиняло боль, словно от ожога, вот и все. Они… Они полностью контролировали меня. И я увидел, малыш, многое такое, о чем давным-давно забыл. Увидел разные места, разных людей. Потом до меня дошло, что я сижу с этой мерзостью, с иглометом в руках, и дуло направлено на мой живот. После этого… Мне кажется, что я опять видел множество лиц и пейзажей. Я снова очутился на атолле, который посетил в далекой юности…

— Но прошлой ночью… Что они делали здесь прошлой ночью? — спросил охваченный ужасом Антон. — Может быть, они удерживают нас здесь, как заложников? Ты, наверное, ждешь, чтобы сюда пришли пацифийцы… Я совсем не хочу очутиться в концлагере!

— Никто не будет отправлен в концлагерь, — уверенно заявил Марлеха. — Ни ты, ни я. И никто больше не посмеет даже прикоснуться к ангелам.

— Но я же убил одного! — в отчаянии крикнул Антон. — Он умер! Эта отвратительная черная грязь…

Пацифиец поднял тяжелый кулак. Его глаза пылали гневом.

— Никогда больше не говори так, малыш. Это проделала твоя граната, которая взорвалась сама, без твоей команды. Одно из тех паршивых устройств, которые убивают для нас. Как мины-стрекозы. Как пиронасекомые. Или как рыбы-ловушки, которых сейчас полно в Индийском океане.

Антон вздрогнул. Он подумал, что действительно болен. И может умереть до появления частей пацифийцев или европейских патрулей.

— Так что же они делали прошлой ночью? — спросил он.

Их окружал вечер, голубой и лиловый. На западе, у самого горизонта, мелькали огоньки — наверное, там передвигалась колонна каких-то машин. Глухой гул прокатился по холмам на юге и затих. Уже много часов подряд они не видели ни одной птицы и не слышали их голосов. Даже в палатках не видно было ни одного насекомого.

«Это все ангелы. Или черные демоны», — подумал Антон.

— Прошлой ночью мы увидели грузовик. Он появился неожиданно, потому что заехал во двор с противоположной стороны. Из кабины вышел человек, босой и в одной набедренной повязке. В этот момент появились эти… эти ангелы. Они блестели в свете звезд, как глыбы черного стекла. Их массивные тела словно скользили над землей. И тогда я услышал странные звуки. Можно было подумать, что нас окружала армия… армия позапрошлого века.

— Что ты имеешь в виду? — недоуменно воззрился на собеседника Антон. Он испугался, что пацифиец тоже мог расстаться с частью своего разума на колдовской ферме.

— Барабаны, — пробормотал Марлеха, глядя в темное небо. — Именно барабаны. Сотни барабанов негромко рокотали в темноте.

— Настоящие барабаны? Может быть, и так, — промолвил Антон. — Ведь до сих пор существуют полковые оркестры. И разве…

— Уже больше сотни лет, как люди идут на войну без лишнего шума, — авторитетно заявил Марлеха. — Кроме того, это были барабаны, которые в действительности не были барабанами. И звуки, как я понял через некоторое время, раздавались как бы в моей голове, а не на самом деле. Казалось, будто они… будто они пытаются что-то сказать мне таким образом.

Антон задумался. Через десяток минут они должны были снова стать пленниками ночи.

— И ты позволил им скрыться, — медленно процедил он.

— Я ничего не мог поделать. Мне казалось, что я уснул.

— Значит, они должны вернуться. И они вернутся этой ночью.

— Я тоже так думаю, — кивнул головой Марлеха. Потом добавил шепотом:

— Они наверняка вернутся. И я хочу, чтобы они вернулись. Они наказали меня, а потом воскресили. Если ты будешь слушаться их, они наградят тебя, я знаю.

— Ты считаешь, что у меня дырявые мозги, да? — Антон приподнялся, опираясь на локоть. Другой рукой он многозначительно похлопал по поясу. — Ты думаешь, что находишься на своих островах, приятель. Твои демоны или ангелы превращаются в грязь, если ты… У меня еще есть кое-что в запасе, чтобы справиться с ними. Знаешь, что я думаю об этом? Это марсиане.

— Лучше помолчи, малыш. — без раздражения промолвил Марлеха. — Марсиане — это немцы, греки, китайцы, австралийцы, эскимосы, американцы… Настоящее вавилонское столпотворение, как это было в Америке в старину.

— А их биологи? Что ты думаешь о них? Ты знаешь, что они собираются завоевать Землю?

— Господи! — вздохнул Марлеха. — Теперь он ударился в политику… Но ты не так уж неправ, малыш. Нас действительно могут посетить ангелы, только не с Марса, а со звезд.

Антон взорвался.

— Со звезд? С Сириуса, Альфы Центавра? Из созвездия Змееносца? Да там уже давно полным-полно американцев, немцев и… полинезийцев, таких же толстых, как ты!

Он замолчал и инстинктивно ухватился за огромную руку своего спутника. Откуда-то из нижней части живота поднимался холодный ужас. Он не походил на страх, испытанный им накануне.

Антон услышал два звука. Разных.

Первый он определил как доносящийся издалека свист двигателя электрокара.

Источник второго должен был находиться совсем рядом. По правде говоря, у него не было источника. Он раздавался у него в голове, то ли в затылке, то ли позади глаз. Казалось, он будит бесчисленные воспоминания, словно порождает губки, пропитанные музыкой забытых дней. Это были звуки, производимые миллионом палочек, заставлявших угрожающе рокотать сотни тысяч барабанов.


* * *

— Прежде, чем встать на звездный путь, на тернистый звездный путь, мы должны, подобно древней римской церкви, разобраться с нашими земными проблемами, — говорил брат Лезье, потряхивая копной вьющихся рыжих волос. — Сам святой Франсуа после своего видения опасался, что мы можем оказаться в космической изоляции. Вот уже 20 лет, как мы вращаемся на орбите между Землей и Солнцем, но проблемы последнего остаются для нас более близкими, чем земные.

— Но люди обязательно уйдут к другим солнцам, — робко произнес юный брат Доломар. — Я хочу сказать… Люди созданы, чтобы заселить другие звездные системы и жить там. Ведь именно таким образом были объяснены видения святого Франсуа. И разве один землянин в прошлом не предугадал его заветы, когда сказал: «Земля — это колыбель человечества, но разве можно всю жизнь провести в колыбели?»

Лицо брата Лезье побагровело, а уши приобрели гранатовый оттенок. Это обычно предвещало вспышку бешенства, и брат Доломар подумал, что лучше бы его сотню раз отправили в передатчик. Даже лабиринт и ад передатчика казались ему менее страшными. Хотя брат Лезье ежедневно пугал его ужасами передачи с тех пор, как его зачислили в группу добровольцев.

И почему брат Лезье так ненавидел передачу? Ведь он, хотя и был самым молодым из добровольцев, совсем не боялся ее. И брат Лезье никогда не восхищался добровольцами, в противоположность брату Дорфусу. Для брата Лезье годились любые средства, чтобы хоть ненамного задержать приказ о включении передатчика. Может быть, он боялся потерять одного из юных послушников Святой Станции? Каждый год с момента выведения станции на орбиту число добровольцев утраивалось… Может быть, он мечтал о времени, когда святая Церковь Экспансии будет играть решающую роль в делах человечества? Впрочем, его мечта уже близилась к воплощению.

Человечество конца ХХI века, преодолевшее первый великий технологический кризис, готовилось к великому исходу, к переселению в иные места, показанные святому Франсуа в его видении… Этот исход стал реальностью после открытия передачи и благодаря тонким политическим взаимодействиям между Святой Станцией и юной марсианской конфедерацией, уверенно игравшей все более и более важную роль в международных отношениях.

Иногда брат Лезье сопровождал добровольцев до самого сердца часовни, до портика из огня и хрусталя, через который они должны были пройти. Брат Доломар при этом видел его в нескольких шагах от себя, в то время, как тот всеми фибрами своей души впитывал лучи чужих солнц в те мгновения, когда назначенный для передачи брат готовился отдать бренные атомы своего тела и неразрушимые кристаллы души потокам энергии Передатчика.

Меркюрье и Делишер мечтали о будущем человека.

Святой Франсуа увидел это будущее.

В нескольких шагах от мальстрема атомных частиц, пленник портала передатчика, брат Доломар подобно зеркалу жадно ловил отражения. Отражения идей и фрагменты образов.

Иногда он просыпался ночью в своей келье и улавливал горячую вибрацию, приливы и отливы энергии передатчика, вихри странности, которые на долю секунды вырывались в пространство из его лабиринта…

Он проснулся, погруженный в австралийскую ночь.

Аэрокар мирно посвистывал над черными водами озера или большой реки. Далеко справа танцевали оранжевые вспышки. Ярко-розовые лучи перекрещивались в небе, образуя ажурную паутину, непрерывно распадавшуюся и рождавшуюся вновь.

Он проснулся, но ощущение, охватившее его во сне, сохранялось. Ощущение энергии работающего где-то неподалеку передатчика.

Значит, именно на это они и рассчитывали. Он был не единственным добровольцем, не единственным братом Святой Станции, который улавливал вихри энергии, ощущал субпространство с такой же легкостью, с которой обычный человек ощущает пламя костра. Но, возможно, он был единственным, кто так часто просыпался ночью по безмолвному призыву передатчика.

Брат Лезье и суровые марсианские функционеры остановили свой выбор на лучшей ищейке…

Он увидел под собой поле, усеянное огромными воронками, настоящими кратерами с покрытыми стекловидной коркой откосами. Городок в руинах. Еще один поселок, почти полностью уничтоженный пожаром. Несколько танков, несущихся по дороге с потушенными фарами. Две ракеты, устремляющиеся в небо на колоннах из бурого дыма. Аэрокар тут же изменил курс и выбросил цепочку пузырей, очень похожих на мыльные. Первая ракета тут же превратилась в пучок быстро разлетевшихся в стороны искр, затем медленно опустившихся на землю. Другая закружилась вокруг аэрокара в бешеном балете и тоже взорвалась, не причинив ему ущерба. После нескольких минут отчаянного бегства аэрокар вернулся на прежний курс и постепенно набрал высоту, двигаясь точно на восток.

Вот это и есть война, подумал брат Доломар.

Он только что видел обычный голофильм, не более того. И любовался молчаливым фейерверком, в котором не принимал участия.

Образ мертвой женщины в первой деревне (как там она называлась — Кинвик? Или Киндик?) вынырнул из глубин его памяти. Войной были также тюлень Клюти и человек, имя которого начиналось с пяти букв — Денфо…

Он закрыл глаза на несколько секунд. Да, это было очень похоже на передатчик. На поток энергии, бушевавший в часовне Святой Станции. Энергии, поступавшей извне и исчезавшей в туннеле передатчика. Чтобы в то же мгновение возникнуть где-нибудь в другой звездной системе, разбив по пути ваше сознание и разорвав в клочья вашу память.

С приборного щитка раздалось негромкое кваканье. Судорожно замигала узкая световая полоска.

«Сообщите свой пароль! Сообщите свой пароль!»

Снова послышалось кваканье. Теперь он разобрал, что кто-то обращался к нему на немецком языке.

«Нейтрал! Нейтрал!» отвечали на всех диапазонах радиопередатчик и фары аэрокара. Но землю явно не удовлетворял такой ответ, и менее, чем в километре впереди по курсу к небу поднялась стена заградительного огня.

Брат Доломар рванул на себя рычаг под табличкой «Экстренное бегство».

Ускорение раздавило ему грудную клетку, и некоторое время он отчаянно боролся за право сделать очередной вдох.

Аэрокар отчаянно маневрировал между клубками разрывов. Пение динамо перешло в ультразвуковой диапазон, и цепочка пузырей позади аппарата превратилась в почти непрерывную ленту, дальний конец которой терялся в дыму и вспышках.

Пересекая первое облако газа, брат Доломар почувствовал, что хлебнул кислоты. Спазмы кашля бросили его на приборный щиток, о который он сильно ударился головой. Боль привела его в чувство. Он вытер струившиеся по щекам слезы, на ощупь нашел висевшую сбоку маску и едва не захлебнулся холодным, насыщенным кислородом воздухом.

Мотаясь из стороны в сторону, подобно шлюпке в бурном море, аэрокар перепрыгнул через гряду холмов и нырнул вниз, в тишину и покой.

Рев потока энергии ощущался сильнее, чем когда-либо прежде.

Брат Доломар подумал, что находится в нескольких шагах от сердца часовни.

Темная река, усеянная блестками отражавшихся в воде звезд. Лес, черный, как чернила, над которым висели клочья тумана. Долина, невысокие скалы, извилистое ущелье. Аэрокар мчался на максимальной скорости.

Брат Доломар скомандовал ему приземлиться. И в эту секунду, зажмурившись, он увидел древо света в центре своего сознания.


* * *

Наступил час исполнения обязанностей. Брат Моренар и брат Гренье пришли вместе с учеником к келье брата Лезье и остановились на пороге, ожидая, пока тот не решит, какие распоряжения нужно отдать им на сегодняшний день. Но произошло нечто неожиданное.

— Я услышал призыв, — промолвил брат Лезье, сидя на постели. — Я должен отправиться к нему, чтобы услышать его пожелания.

С тех пор, как в прошлый раз эти слова произнес брат Дорфус за несколько часов до своей кончины, никто не высказывал подобного требования. Брат Лезье имел в виду, что он хочет спуститься в склеп, где покоится святой Франсуа. В место, еще более таинственное, чем сердце часовни, где бушевали вихри лабиринта и таились адские опасности. Требование брата Лезье могло иметь лишь один смысл, крайне важный для Станции: он должен был принять титул Отца. Последующие его решения могли коренным образом изменить течение жизни всех обитателей Станции.

— Мы будем сопровождать вас, брат мой, — торжественно сказал брат Гренье, старший по возрасту. — Но Дуглас, пришедший сюда вместе с нами, еще ученик. Он не может идти туда.

— Да будет так, — пробормотал брат Лезье, обуваясь.

Ученик Дуглас последовал за братьями по трем коридорам, затем по главному саду с бассейном, где большие рыбы, с которыми человек познакомился во время колонизации Венеры, разговаривали друг с другом, обмениваясь пузырьками времени между стеблей кувшинок и других водных растений.

Они остановились перед очередным длинным коридором, давно получившим у учеников название Коридора Времени. Говорили, что только брат Лезье может без риска пройти этим коридором, потому что ему еще нет четырех тысяч лет.

— Вам придется остаться здесь, — обратился он к братьям Моренару и Гренье, а также к коротко постриженному ученику. — Услышанный мной призыв был особенным и очень настойчивым. Я знаю дальнейший путь. Идите, помолитесь, а затем посмотрите на звезды. Одна их них в ближайшем будущем примет кого-нибудь из вас.

И он удалился по коридору, а братья Моренар и Гренье задрожали от нетерпения и тревоги, поскольку они оба были предназначены для Передачи.

«Человек-святой, Человек-царь, Властелин всех земель, слейся со Вселенной, почитай материю, умножай энергию… Сохрани в себе свет Иных Миров, прислушайся к голосу Океана, в котором говорит Рыба…»

Брат Лезье поднял голову. Он был уверен, что вошел в склеп, но сейчас он снова находился снаружи, перед двумя решетками, изготовленных из взятого на Солнце вещества.

Брат Лезье снова начал читать молитву из главы о Человеке.

Он был убежден, что, читая молитву, неправильно произнес какой-либо звук, в результате чего тончайшая механика, управляемая откуда-то издалека, заблокировала доступ в часовню и склеп.

Она точно так же управляла временем в соответствии с принципом Делишера.

Пространство содрогнулось. Солнечные спирали, подобные вспышкам магния, взвились кверху позади экрана. Время повернулось вокруг невидимой оси.

Брат Лезье увидел, словно со стороны, висевшую в пространстве нелепую путаницу труб и сферических блоков, слагающих Станцию, а также Землю в нескольких километрах от себя.

— Я пришел, — медленно произнес он.

Он знал, что где-то на Земле его слышали, его слушали сквозь шум прибоя, в котором смешались пространство и время. Именно там настраивали и регулировали пучок волн, позволявших воспринимать происходящее на Станции.

Он уселся в высокое черное кресло.

Склеп, находившийся перед ним, осветился. Внутри склепа, залитого желтым светом, покоился Жорж Франсуа, точно такой же, каким он был в момент своей смерти. Время в склепе текло не для него, а вне него. Эффект Делишера захватил его и увлек в свой вихрь. Возможно, наступит день, когда адепты пророка решат переправить его на один из миров, который он посетил в своих видениях. Но большинство из них не имело ни малейшего понятия о том, что их святой пастырь продолжал жить в сердце Станции, и что именно благодаря этому на Станции можно было слышать голоса, управлявшие ее жизнью.

— Я пришел. Я слушаю, — повторил брат Лезье.

Его иногда посещала мысль о том, что в своем аквариуме святой Франсуа должен был иногда встречать Левиафана, увиденного им среди звезд, звезд, обещанных человеку, звезд, от которых он не задумываясь отказался бы ради простого человеческого счастья.

Но требовалось счастье для Земли, невозможное без безграничного могущества Святой Церкви Экспансии.

Экспансии человека.

Экспансии мысли. И, быть может, времени.

Он часто мечтал, находясь в сердце Станции, о победе над временем, о господстве над прошлым, о колониях, основанных в будущем.

Сегодня он не успел достичь вершины своих мечтаний. Он услышал голоса и был вынужден подчиниться им.

В тишине кельи он уловил суть послания.

Голоса пришли с Земли. Это были голоса древних старцев, находившихся где-то в Северной Америке. Голоса тех, кто задумал и спроектировал Станцию, голоса тех, кто распознал пророка в Жорже Франсуа.

Раньше эти голоса обращались к нему в более обыденной манере. И он всегда подчинялся им. Ни разу у него даже не появилась мысль о возможности взбунтоваться. Несмотря на то, что он с недоверием относился к Иным мирам, что иногда даже задерживал, насколько это было возможно, очередную передачу. Он знал, что является всего лишь одним из членов Святого Ордена. И те, кто находился на Земле, тоже знали это.

Голоса снова потребовали что-то, и он едва не крикнул, чтобы они помолчали, пока он размышляет.

Но голоса знали все, и они тут же сообщили ему, что на Станции будет немедленно восстановлено обычное исполнение обетов, и что его любимый сын, который сейчас был сослан на Землю, вернется к нему, если он сохранит верность своему призванию, верность Святому Франсуа, верность человечеству.

Когда голоса замолчали, когда несущая волна покинула Станцию, брат Лезье еще долго сидел с удрученным видом. Он думал, что вряд ли на Станции можно найти еще кого-нибудь, кто страдал бы столько же, сколько страдал он.

Голоса знали это. И удивительные устройства, находившиеся в склепе, нередко понимали его лучше, чем он сам.

Когда он встал, повернувшись к входной решетке, время внутри склепа сконцентрировалось в виде облака жемчужного цвета, и обрывки образов прошлого закружились вокруг брата Лезье, подобно фантастическому снегопаду.

Миниатюрные картины его детства, похожие на кусочки головоломок. Губы девушки и черепицы на крыше. Карандаши в стакане. Обнаженный живот. Бокалы с вином, освещенные заходящим солнцем. Налившийся кровью свирепый глаз. Вершина лунного пика. Слово «лесистый», напечатанное черной краской на желтой бумаге. Серый ромб, планирующий в оранжевом небе. Разряды молний, грозно полыхающие над почти неразличимым во мраке городом. Яйцо бледно-лилового цвета в черном пространстве без звезд.

Брат Лезье шагнул к решеткам, закрывающим вход в склеп.

Утешение было всего лишь карой за какие-то прегрешения. Древние, голоса которых он слышал, были отнюдь не более проницательными психологами, чем многие из людей.

Медленно, с трудом передвигая ноги, израненный осколками времени, брат Лезье направился в часовню.


* * *

Ведомый древом света, пылавшим в центре его сознания, брат Доломар неторопливо шел к дому, окруженный рокотом невидимых барабанов.

Он шел очень медленно, и каждый последующий шаг давался ему с бoльшим трудом, чем предыдущий, как будто ему навстречу дул сбивавший дыхание сумасшедший ветер.

Передатчик находился здесь. Он был совсем рядом. Могло ли случиться так, чтобы добровольцы Святого Ордена позволили себе бросить любопытный взгляд на живые силы лабиринта, на дверь в Иные миры? Оскорбление, более похожее на богохульство, пробудило гнев у брата Доломара. Но силы, противодействовавшие ему, с каждым мгновением становились все более и более действенными.

Когда он открыл глаза, с сожалением расставаясь с образом удивительного древа-факела, он увидел перед собой всего лишь обычный дом под звездным небом.

Никаких следов войны.

Никакого вихря света.

Его окликнул человеческий голос.

Он остановился.

Были ли те, кто осмелился воздвигнуть Врата на Земле, врагами? Можно ли было заранее исключить возможность прощения?

Подняв голову, брат Доломар увидел электрическую искру Сириуса. Там, в свете двух разноцветных солнц, плыла по своей орбите Афродита.

Потом он увидел множество ярких созвездий — Парус, Секстант, Индейца…

Сколько же есть во Вселенной миров, на которых человек когда-нибудь воздвигнет Врата…

Пусть даже после того, как ветры истории развеют — в соответствии с предсказаниями Жоржа Франсуа — память о Святой Церкви Экспансии, подобно тому, как это произошло с ее бывшим врагом, с ее старшей сестрой, католической церковью; после того, как о ней забудут, как забыли об Афинах и Византии, об Америке Вашингтона и разъединенной Европе, древней земле соборов и кельтских могильников, дольменов и легенд…

«Я иду, — подумал брат Доломар, — я иду, клянусь Святым Франсуа».

Подобно древнему крестоносцу, он должен был изгнать неверных из святого места. Где-то в глубине сознания в нем теплилось удивление этим лучистым облаком, обволакивавшим его, этим откровением. И вера его укрепилась многократно.

Теперь на него налетела буря. Он шатался, у него то и дело подкашивались ноги.

В поле его зрения снова очутился Сириус, затем он увидел белый дом и чьи-то силуэты. Похоже, что кто-то поджидал его.

Вокруг древа света вращались лица. Он различил лица брата Лезье, главного комиссара Полюса, офицера пацифийских частей, просившего запомнить его имя. Рядом с лицами он видел бледную оранжерейную растительность уровня Быка, пруды Уолдена-23, горные лилии, горечавки Шартреза…

Он попытался бежать, чтобы скорее достичь стеклянной стены и разбить, разнести ее на куски…

«Я иду…» Но теперь его мысли раздробились, их рассекли образы-лезвия. Возникли ложные воспоминания, странные существа-паразиты…

Паразиты… Да, это были именно они. Паразиты, бросившие в свое время вызов Святому Франсуа, теперь пытались отравить его сознание.

Значит, они боялись его. Святая Церковь не напрасно послала его на охваченную войной Землю. Он ринулся вперед, гневный, торжествующий. Страдающий и освобожденный.

Черная тень преградила ему путь.

Огромная глыба. Черная и блестящая.

Вокруг этой массы звезды бледнели, словно их свет должен был пробиваться сквозь пелену невидимого тумана.

Брат Доломар рухнул на колени.

Он не собирался молиться. Силы неожиданно изменили ему.

Древо света в его сознании, кажется, начало тускнеть.

Но он отныне не мог принять страх.

Когда тень протянула к нему черные холодные когти, впившиеся в его плоть, он вырвался и нанес ответный удар…

Ему был выдан мандат, согласно которому он должен был отправиться на Землю, чтобы сразиться с врагами Святого Франсуа, собиравшимися нести зло в Иные миры.

Он не мог отступить.

Шагнув вперед с бешенством и спокойствием, он пристально взглянул на того, кто противостоял ему.

Это был не камень, нет, скорее, это была вода, струящаяся по поверхности черного зеркала.

Нечто вроде базальтового глаза, в котором поблескивали миллионы слезинок.

Солнечный уголь, прожилок антимира, сгусток крови мертвой звезды, желчь вулкана.

Еще один шаг.

Брат Доломар вяло осел и упал на бок.

Древо-факел, огненный кипарис в его сознании почти угас.

Но брат Доломар продолжал улавливать властный призыв энергии, грозную песнь передатчика.

Она была похожа на рокот тысяч барабанов…

Он открыл глаза и увидел у самого лица пыльную траву и мелкие камешки.

Потом его взгляд остановился на грязном сапоге, из которого торчала голубая штанина.

Он с трудом поднялся на колени.

— Сейчас не время молиться, — произнес чей-то голос, прозвучавший строго, но не жестко. — Дайте руку. Нельзя безнаказанно приближаться к ангелам.

Брат Доломар попытался встать на ноги. Ему помог солдат-пацифиец, юноша со смуглым лицом, толстыми губами и глазами островитянина, черными и искренними.

— Я… я не молился, — пробормотал брат Доломар. — Но я прислан сюда Святой Церковью, чтобы…

Не слишком церемонясь, солдат положил ладонь ему на рот и завернул ему руку за спину, заставив двигаться к тенистым зарослям.

Барабаны гремели все сильнее.

— Здесь нет никаких ангелов, — сказал брат Доломар, переводя взгляд с солдата-полинезийца на европейца, похожего на испуганную птицу. — Ангелами могли бы быть создания, которых пророки и святые видели в Иных мирах…

Полинезиец покачал головой.

— Послушайте… брат… Отец мой…

— Мой папаша, — вмешался в разговор бледный солдат-европеец с кислой улыбкой.

— Я видел черное существо, — задумчиво произнес брат Доломар. — Я слышал призыв потока энергии. Кто-то использует здесь Врата к звездам, лабиринт, ведущий в Иные миры. Но наш Святой Орден запрещает это.

— Ваш Святой Орден заключил союз с марсианами, — заметил пацифиец. — Рано или поздно он сдаст им всю Землю. И все мы сможем тихо загнуться. Что вы скажете об этом?

— Мы управляем процессом, — пожал плечами брат Доломар. — Вы сражаетесь, но управляем мы. Вы понимаете?

Полинезиец улыбнулся и протянул руку в сторону фермы.

— Вы слышите в голове эту музыку? — спросил он. — Вы знаете, что она означает?

Брат Доломар кивнул. Он был голоден и порядком продрог. И с самой первой минуты пробуждения у него в мозгу шевелилась жуткая мысль.

— Это не музыка, — терпеливо пояснил он. — Это эффект, создаваемый потоком энергии, которую излучает передатчик. Мы, братья-добровольцы, хорошо слышим ее. Это сила, изменяющая наши мысли, подчиняющая нас закону обета, который мы обязаны соблюдать. И мы, те, кому предписано покинуть Землю, чтобы никогда не вернуться назад…

— Эти барабаны… Значит, это совсем не звуки, которые издает передатчик?

Брат Доломар утвердительно кивнул.

— Я думаю, что этот эффект возникает, благодаря атмосфере. Первые передатчики использовались для связи между Луной и Марсом, потом между Святой Станцией и… разными звездными системами, предназначенными для человека. И его никогда не применяли с Земли.

Он посмотрел на полинезийца.

— Может быть, это знак благословенного света?

Полинезиец смотрел в сторону фермы.

— Они опять начинают. Если вы говорите правду… — Он улыбнулся, бросив беглый взгляд на брата Доломара. — Но, так как у меня нет оснований думать, что вы лжете… Я скажу, что мне кажется наиболее правдоподобным. По-моему, эти ангелы устроили здесь черный рынок. И у них есть сообщники на Земле.

Брат Доломар перевернулся на живот.

Во дворе появились два человека. В их облике он улавливал нечто знакомое.

— Это такие же типы, как вы, — сказал кто-то рядом. Это был Антон Йодрелл, европеец. Он посмотрел на Марлеху и брата Доломара и повторил:

— Да, они выглядят так же, как вы.

— Почему ты так думаешь? — поинтересовался полинезиец.

Антон молча похлопал себя по правой стороне груди.

Взгляд Марлехи задержался на тунике брата Доломара. Потом он перевел его на ферму и подкрутил линзы своего бинокля.

— Да, — пробормотал он через несколько секунд. — Кажется, я уже видел где-то этот крест на прямоугольном поле… Но эти чертовы барабаны так грохочут у меня в башке, что я уже ни в чем не уверен…

Брат Доломар сел. Он больше не старался таиться от взглядов черных существ, находившихся во дворе фермы. Он хотел, чтобы те, кто бросил вызов Святой Церкви, предстали перед ним, чтобы он мог опознать их и судить.

— Я думаю, что они воруют, — сказал полинезиец.

— Нет, — покачал головой Антон. — Я думаю, что кто-то другой ворует для них. Они пришли на Землю, чтобы собрать разные предметы нашего быта. Предметы обихода, продукты… Потом они уйдут и больше не вернутся. Как вы думаете, я прав, брат мой? Простите, отец мой?

Брат Доломар попытался собрать воедино разбегающиеся мысли. Эти два солдата, полинезиец и европеец, которые своей дружбой начисто отрицали войну, мешали ему сосредоточиться. Они не позволили ему сразиться со странными черными существами. А теперь они говорили очевидные вещи, и это ослабляло его уверенность в себе. Ему не удавалось сконцентрироваться на мыслях о Святом Франсуа, на словах, которые столько раз повторял ему брат Лезье.

Он сам уловил что-то знакомое в неясных силуэтах людей, по-прежнему игнорировавших его. Точно так же, как сразу определил необычность чужаков, которых полинезиец называл ангелами.

Были ли они ворами?

В этом случае люди были их поставщиками.

Сейчас он и оба солдата присутствовали при сцене грабежа или, точнее, контрабанды, такой же древней для человечества, как сама война.

— О, эти проклятые барабаны, — простонал солдат-европеец.

— У него башка немного вышла из строя, — пояснил полинезиец, положив руку на плечо брата Доломара. — Его наверняка прооперировали. А тут еще столько странного, что произошло здесь… Это не слишком помогло ему войти в норму. Послушайте, отец мой…

— Брат мой, — машинально поправил его брат Доломар.

— Вы когда-нибудь видели, как оживает покойник? А вот он видел. И этим покойником был я. Они способны даже на такое. Сначала они заставили меня покончить с собой — они так наказали меня. А потом…

Брат Доломар вздохнул. Приближался рассвет. Неожиданно он вспомнил Марс. Если бы главный комиссар сейчас попался ему в руки, легкой смерти он бы не дождался.

— Расскажите мне все, — негромко и удрученно произнес он.

Когда полинезиец закончил свой рассказ, небо уже полностью посветлело. Активная деятельность на ферме прекратилась. Электрокар по-прежнему стоял во дворе, но силуэты черных незнакомцев больше не появлялись в поле зрения.

— Чужаков там уже нет, — неожиданно заявил солдат-европеец. — Они ушли туда, откуда появились.

— Они уходят каждое утро, — сообщил полинезиец. — Ты же знаешь, что они боятся дневного света.

— Лица светского сословия в отчаянии хватаются за давно забытые мифы, — пробормотал брат Доломар. — Нет, если рассуждать логично, то дело совсем не в этом. Дело не в дневном свете, а, скорее, в положении Земли на орбите. — Он вытянул руку. — В этом доме находится Передатчик. Я не знаю, как он выглядит. Он, скорее всего, установлен в подвале. Я должен осмотреть его. Моя задача достаточно проста…

— Здесь не может быть ничего простого! — Полинезиец удержал его за рукав. — По-моему, ферма очень смахивает на ловушку. Почему на одежде этих людей, которые каждую ночь доставляют сюда разные товары, те же эмблемы, что и на вашей? Вы можете объяснить это, ссылаясь на вашу Святую Церковь и все ее заповеди? Вам не кажется, что вы встреваете в дела, которые вас не касаются? — Полинезиец, кажется, почувствовал себя более уверенно. — Вот что я скажу вам, отец мой: вас просто подставили, как и всех нас. Папашу, который лежит рядом, этого беднягу с не совсем здоровой головой, меня, который больше никогда в жизни не возьмет в руки оружие… Вас тоже обманули. Вы подчинились сволочному приказу, даже не поняв, что от вас просто хотели избавиться. Парни с моего острова тоже решили прикончить меня. И хоп! Я тут же очутился в первых рядах! Вы еще не переварили это, отец мой? Любая война — это, прежде всего, операция по ликвидации нежелательных элементов. Все происходит, как на качелях. Едва ты поднимешься на самый верх, как тут же падаешь вниз. И всегда где-нибудь подвернется война, большая или малая… Вы никогда не читали историю Америки до того времени, как они оказались в дерьме, после чего миллионы бравых американских парней бросились помогать нам создавать Великую Тихоокеанскую Империю?… То же самое случилось и с вами, отец мой… Ваша Святая Церковь…

Внезапно брат Доломар перестал слышать воркотню пацифийца. Да, он все еще улавливал медленный, глухой рокот потока энергии. Но теперь он вспомнил слова брата Лезье, произнесенные им в тот день, когда он вопреки своему желанию покинул Станцию, чтобы очутиться в Полюсе, этом холодном и мрачном городе, среди военных и роботов-функционеров.

Он встал и шагнул вперед.

День уже наступил.

Таинственный ветер больше не мешал ему.

Рокот барабанов постепенно стихал.

Ничто больше не шевелилось на ферме.

Брат Доломар кинулся бегом к низкому строению.

Позади себя он услышал топот и понял, что оба солдата последовали за им.

«Помогите мне, — подумал он. — Не оставляйте меня одного!»

Он был в нескольких шагах от дверей, когда на пороге появился человек. Они оба резко остановились.

— Отец мой, — пробормотал брат Доломар, — что вы здесь делаете?

У человека было удлиненное лицо, изрезанное глубокими морщинами. Длинные пряди светлых волос падали ему на плечи. На груди у него была видна эмблема Святого Ордена, а с пояса свисал предмет, о назначении которого брат Доломар не имел представления.

Незнакомец поднял правую руку, очевидно, чтобы осенить брата Доломара знамением, и тот хотел ответить ему тем же.

— Нет! — рявкнул позади него знакомый голос. — На землю! Быстро!

Наверное, он подчинился, но совершенно машинально. Потом он снова оказался на ногах и склонился над лежащим. Он увидел две иглы, вонзившиеся в тело на уровне ключиц, совсем рядом, в нескольких сантиметрах одна от другой.

Полинезиец опустился на колени. Его смуглое лицо было печальным.

— Я был вынужден, отец мой. Эти люди… Они далеко не ангелы. Они убили бы вас.

Брат Доломар почувствовал, что его лицо исказила нелепая гримаса. Он растерянно поднял взгляд к бледному небу. Два аэрокара уносились в зенит, и за ними тянулась странная цепочка небольших комочков розового тумана.

— Он принадлежит к Святой Церкви, — прошептал он. — Он тоже подчинялся приказу.

Мимо них протопал солдат-европеец и стал неторопливо подниматься по ступенькам.


* * *

Антон Йодрелл спустился по лесенке с пирса на палубу белой яхты, вставшей на якорь неподалеку от старого моста.

— Куда это ты собрался, папаша? — послышался голос за его спиной.

Обернувшись, он увидел перед собой секретаря яхт-клуба, с которым давно мечтал познакомиться.

— Дай-ка мне руку, папаша. Мы пойдем туда вместе.

Чудесное утро на озере Четырех Кантонов. Мачта с парусами ослепительной белизны над палубой.

Антон остановился, потрясенный. Ему никогда не доводилось подниматься на столь роскошное судно.

Капитан направился к ним навстречу. Он был в белоснежной тунике, но прицепленные к ней знаки различия выглядели как-то странно. Его можно было принять за духовное лицо.

— У нас пока еще есть время, — промолвил он. — Активность сохраняется на прежнем уровне. Нас атаковали. Но мы ничем не рискуем. Рано или поздно мы выберемся отсюда. Мы должны разобраться в нас самих. Мы не умрем. Мы будем жить. Мы будем жить вечно, но наша жизнь при этом не продолжится. Не забывайте, что…

Какой-то странный был этот капитан…

Они отчалили.

Над озером пылало солнце.

Лебеди расплывались в стороны перед носом яхты.

— Попробую-ка я половить рыбу, — заявил Антон Йодрелл.

Яхта летела над зеркальной гладью. Она неслась все быстрее и быстрее, словно это была лодка с подвесным мотором. Или аэроглиссер. Тем не менее, он расположился на носу и развернул снасти.

Он выбрал небольшую вращающуюся блесну для окуня, золотистую пластинку с красными полосками. На катушке была почти невидимая леска 0,28 мм.

Он забросил блесну и удобно устроился в шезлонге.

Первая же хватка была просто потрясающей. Но он успел вовремя среагировать, хотя ему и пришлось ухватиться одной рукой за леер. Это явно была щука. Рыбина бешено сопротивлялась.

Ему удалось отойти назад на пару шагов, не переставая наматывать лесу на катушку.

Но судьба сыграла с ним свою очередную коварную проделку.

Он поскользнулся, попытался восстановить равновесие, но не удержался на ногах и кувыркнулся в воду, не выпуская из рук удилища.

Вода оказалась неожиданно теплой. Он без усилий держался на поверхности, и щука неторопливо увлекала его за собой.

— Все равно я тебя не отпущу, — подумал он.


* * *

Это был лист, который пережил зиму. Он возрождался на глазах. Сначала развернул сеть своих прожилков и стал похожим на крыло летучей мыши. Потом на его поверхность вернулись краски: сначала багровая, потом желтая и, наконец, зеленая, изумрудно засветившаяся в лучах летнего солнца.

Появились тени. Сеть прожилков преобразовалась, и брат Доломар увидел на поверхности листа облик брата Лезье. Он закрыл глаза, помотал головой и пробормотал что-то нечленораздельное.

Здесь было почти холодно, в этом месте между двумя воспоминаниями.

Было ли это место преддверием ада? Может быть. Потому что он вспомнил, что сделал с бедной девушкой на набережной Антверпена в вечер всеобщей смуты.

Куда теперь унесет его слепое течение?

— Брат Доломар, вы слышите меня?

Он не должен был отвечать. Кто-то обманул его. Но от не знал, кто именно. Кто-то, повернувший в сторону потоки энергии, завладевший вратами Лабиринта.

— Брат Доломар… Вот вы и вернулись. Значит, мне повезло. Это как раз то, о чем я мечтал. Вы снова со мной, здесь, в Часовне. Через мгновение вы сможете выбраться из Лабиринта… Вы слышите меня, брат Доломар?

«Этого не может быть!» — подумал он и позволил себе потерять сознание.

Брат Лезье беседовал с ним в сумеречном свете звезд.

Здесь, глубоко в недрах Святой Станции, тишина была похожа на шум далекого водопада, и это был шум, производимый энергией, струившейся от Солнца.

— Скоро исполнится 15 лет с того дня, — говорил брат Лезье, — когда наша станция только-только появилась на свет и когда мы заключили… некоторые соглашения с обитателями Марса. Святой Франсуа и Делишер подарили нам Врата, которые мы должны были распахнуть в иные миры. Чтобы шагать от звезды к звезде. И дальше, не зная предела. Святой Франсуа предвидел, что мы пойдем все дальше и дальше. И никто не будет в состоянии помешать нам. Именно на нашу церковь возложена самая трудная задача: избежать того, чтобы человеческие амбиции стали страшным оружием…

Подобно римской католической церкви, по крайней мере, церкви первых веков ее существования, мы должны следить за тем, чтобы игра этих амбиций не стала угрозой существованию человечества. Мы должны предупреждать, а в случае необходимости — и действовать. Было решено, что наиболее благоприятный вариант будущего человека находится в руках юных бунтарей с Марса. Именно им мы — впервые в истории — доверили передатчики и направили к ним нескольких братьев в качестве советников. В следующем столетии они станут нашими глазами и руками. С их помощью мы будем управлять Землей. И иными мирами. Всеми мирами, подаренными человеку, брат Доломар. — Брат Лезье помолчал. — Я хотел бы, чтобы эти слова навсегда запечатлелись в вашей памяти.

Брат Доломар нашел в себе достаточно мужества, чтобы приподняться. Опираясь на локоть, он блуждал взглядом между тенями и голубыми искрами звездных отражений.

За большим иллюминатором светился желтый диск Юпитера.

Он с горечью подумал, что несколько месяцев тому назад был готов утверждать, что знает истинное положение Святой Станции в Солнечной системе.

— Брат мой, — обратился он наконец к собеседнику, — все ли миры будут отданы человеку?

— Все, на которых он сможет свободно развиваться. При условии, что он расстанется со своей извечной склонностью к насилию, со своим безумием…

— Но как быть с обитаемыми мирами? Мы почти не думаем о них, брат мой, потому что наша солнечная система оказалась почти пустынной. Потому что нам достались только жалкие союзники, убогие паяцы… — Брат Доломар перевернулся на спину. — Из чего были сотворены существа, которых я увидел на Земле во время этой миссии, которую вы столь благосклонно поручили мне, брат мой? Ведь они, разумеется, не были ангелами, как думал тот солдат? Кем они были в действительности? Я видел только черные глыбы, и их вид потряс мою душу. Но ведь их нельзя считать богами только на этом основании?

Они долго молчали.

В тишине своей кельи брат Доломар научился улавливать звучание пространства, шум двигателей станции, легкие шаги в переходах, едва слышные слова наставлений и молитв.

— Я хотел поговорить с вами об этой миссии…

Брат Доломар был вынужден бороться со своими упорно слипающимися глазами. Он часто слышал, что Лабиринт зовет к себе избранных, в особенности тех, кто способен одержать над ним верх.

— Прежде всего, я хотел бы знать, где сейчас находятся мои случайные спутники, — сказал он. — И я хотел бы знать, действительно ли мои братья способны убивать с такой же легкостью, как это делали братья прежней церкви, с такой же жестокостью, как крестоносцы, как иезуиты ордена Святого Игнатия Лойолы. Считают ли они, что Святой Франсуа способен пролить потоки крови, волны которых достигнут самых далеких звезд?

Он сам был несколько удивлен яростью, с которой произносил эти слова. Потом он испытал шок, увидев на лице брата Лезье, более древнем, чем само Солнце и таком же желтом, выражение тревоги и восхищения одновременно.

— Не стоит кричать, брат Доломар. Не обрушивайте на меня свой справедливый гнев… Эти два солдата, что были с вами, уцелели. Я думаю, что они вошли в Передатчик одновременно с вами.

— Вы не могли бы рассказать мне об этих существах, брат мой? О созданиях, которые с одинаковой легкостью убивают и возвращают к жизни…

— Да, они действительно наделены подобным даром. Хотя у меня было немного возможностей оценить его… Думаю, что у них недостает мужества, а поэтому они убивают или толкают людей на самоубийство только из страха. А потом они сожалеют о случившемся и пытаются исправить содеянное. Если только они не подчиняются каким-то очень жестким правилам. Да, скорее всего, это так. Они стараются ни во что не вмешиваться на Земле.

— Зачем они приходят?

Брат Лезье заколебался.

— Почему они побывали на Земле? — повторил вопрос брат Доломар. — Неужели я не имею право на знание, брат мой? После того, что мне довелось увидеть и пережить…

— Вы можете знать все, — пожал плечами брат Лезье, и в его голосе прозвучала бесконечная печаль. Я могу сказать вам так много и так мало… Никто не знает, зачем они приходили. Должен сказать, что во всей Церкви всего десять человек знают о их существовании (Брат Доломар вздрогнул, и ладонь брата Лезье опустилась на его запястье)… В настоящий момент о вашем возвращении осведомлены только я и брат Бурбуазье. Всем происходящим руководят наши древние хозяева, Тайные Отцы, находящиеся где-то в Северной Америке. Один из наших наиболее совершенных Передатчиков, находящийся в созвездии… да, в созвездии Змеи, удостоился визита. Они представились нашим братьям, посланцам Земли в этом мире, в качестве полномочных представителей своей расы. Они хотели хотя бы соприкоснуться с нашей цивилизацией. Собрать образцы изделий, камней, животных… Короче, заняться коллекционированием Первые контакты, точнее, первые попытки обмена сведениями продолжались около одного земного года, может быть, немного дольше. Однажды меня вызвали Отцы с Земли. Они вызвали меня в склеп и…

Брат Лезье замолчал, увидев вытаращенные глаза брата Доломар а.

— Да, в склеп, — продолжал он. — В склеп, где спит Святой Франсуа… Именно оттуда любой брат может беседовать с ними со Святой Станции. На этот раз они приказали мне обеспечить визит этих существ… в самой глубочайшей тайне. Наши гости должны были захватить с Земли то, что подготовят для них наши братья.

— Значит, я столкнулся в Австралии с братьями-ренегатами?

— Это были братья, но, разумеется, не ренегаты, — пожал плечами брат Лезье. — Я полагаю, что у них были все полномочия…

— Но я, брат мой… Почему я?…

— Почему вы, брат мой? Да потому, что я выбрал вас! — воскликнул брат Лезье.

Он вскочил и прошелся между мраком и огоньками пространства.

— К несчастью для нашего святого ордена и, прежде всего, для наших отцов, которые правят нами с Земли, обитатели Марса обнаружили существование нескольких передатчиков на территории Австралии. Разумеется, именно нам они поручили трудную задачу — нейтрализовать их. Логически рассуждая, они с самого начала должны были подозревать нас. Когда я получил приказ вступить в игру, брат мой, я смог использовать единственную фигуру, единственную пешку на своей доске, которая могла дать мне хоть какую-то надежду. Единственного брата, который был фактически сослан на Марс за излишнее рвение, единственного человека, кто искренне стремился пройти через портал передатчика. В ближайшее время после того, как вы побывали в Австралии, там не останется ни одной нашей базы. Существа вернутся в свой мир, где бы он ни находился, использовав передатчик в созвездии Змеи. В свое время я получил торжественные заверения, что эта история продлится не слишком долго. И она, действительно, закончилась весьма быстро.

— Что вы думаете о марсианах, брат мой?

— Я знаю, что кое-кто из обитателей нашей станции, действуя в рамках наметившейся схизмы, попытался создать сеть передатчиков, чтобы вмешаться в дела наших соседей… Они были строжайшим образом допрошены Верховным Трибуналом и осуждены. Им придется послужить материалом для реализации видений Святого Франсуа…

Брат Доломар почувствовал себя старым и усталым.

— Могу предположить, что главным обвиняемым оказался некий брат Доломар.

Брат Лезье промолчал.

— Так вы сказали мне, что оба солдата находятся здесь. Они живы и здоровы? И европеец, и вернувшийся с того света пацифиец? Я полагаю, что вы молитесь за нашего брата, который так трагически погиб на своей родной планете… Если только он не ожил благодаря удивительному дару черных существ… Кстати, брат мой, наша старшая сестра, римская церковь, была бы сильно озабочена столь неожиданными чудесами…

— Она неплохо справлялась со своими, — глухим голосом ответил брат Лезье. — В данном случае, брат мой, я полагаю, что она, скорее всего, поспешила бы перерезать всем вам глотку. Она никогда не испытывала ни малейшей жалости к самым старательным и самым наивным из своих сынов…

— Но наш Святой Орден… — начал брат Доломар. — Нет, лучше скажите, брат мой, вы никогда не рассматривали передатчик как орудие палача?

— Не позволяйте взять верх над вами вашей горечи.

— Вы говорите подобно древним иезуитам, брат мой… Они ведь отправятся вместе со мной, европеец и пацифиец? Да, я полагаю, что они тоже осуждены. Достойно ли они встретили очередное испытание? Думаю, да. Вы сказали бы мне, будь это не так. Один из них — боец, сознание которого переполнено предрассудками, мистическими представлениями. Другому военные врачи несколько повредили голову. Или в этом виновата война? Двое слабоумных… Нет, трое, которым предстоит путь через небеса… Скажите, брат мой, разве мы не вернулись к нелепо изуродованным принципам древней религии?

Брат Лезье упорно молчал. Выпрямившись, брат Доломар вгляделся в его лицо, и ему показалось, что щеки собеседника странно поблескивают в синем полумраке, и что тень на месте его губ слегка подрагивает.

— Я не думаю, — добавил брат Доломар, снова откидываясь назад, — что у нас есть хотя бы малейший шанс увидеть когда-нибудь Землю… и Святую Станцию.

И снова ответом ему было молчание.

— Я хочу помолиться, брат мой… Нет, скорее я хочу помечтать. Я представляю, что несусь к солнцам созвездия Волопаса… Знаете, ведь мне всегда хотелось увидеть их вблизи. Это огромные горячие звезды. Говорят, что там есть планета-парник, а вам ведь известна моя любовь к растениям… Я доверяю вам, брат мой… Или я должен сказать: отец мой?

Прикрыв глаза, он уловил, как это было столько раз раньше, звуки удалявшихся шагов брата Лезье… Вот он остановился… и обернулся?

— Отец мой?

Дверные панели разошлись в стороны и вновь сомкнулись с легким шуршаньем глыбы металла, скользящей по льду.




Франсис Карсак Штриховка

Какой же я дурак!

За всю мою уже достаточно продолжительную жизнь вспыльчивый характер не однажды подводил меня… Но никогда еще я так не жалел о вспышке гнева, как в этот раз. Подумать только: в мои руки попал секрет межпланетной связи, может быть, даже межпланетных путешествий! Но я все погубил, погубил совершенно нелепо, в припадке бессмысленного раздражения…

Это случилось довольно давно, несколько лет назад. Если быть точным, то прошло уже три года с того дня, когда… Но лучше я расскажу вам все по порядку. Замечу только, что с тех пор я каждое утро подхожу к зеркалу, смотрю на свое отражение и с отвращением и горечью повторяю: «Жак Бернар, ты — осел!»

Ладно! Хватит оплакивать сбежавшее на плите молоко, как любит повторять моя старая тетушка. Лучше послушайте, как все это случилось.

Будь проклят этот день — 6 апреля 1955 года — когда я приехал, как обычно, утром, в институт и сразу отправился к чертежнику. Накануне я оставил ему несколько чертежей — это были геологические профили нескольких карьеров, которые нужно было скопировать на кальку. При этом, ряд участков на профилях нужно было покрыть штриховкой. Чертежником у нас тогда работал Арман — впрочем, мне кажется, что он работал в институте всегда… Это весьма своеобразный тип, нередко ведущий себя, словно круглый идиот. Он не способен даже на малейшее проявление какой-нибудь инициативы, но готовые чертежи умеет копировать просто великолепно. Конечно, если только тебе удастся растолковать ему, что от него требуется… Это толстяк с луноподобной физиономией, жалкое нелепое существо, всегда сонное, я бы сказал, болезненно заторможенное. Не берусь объяснить, как ему удается провести хотя бы самую простую прямую линию; тем не менее, неопровержимым фактом, вызывающим всеобщее восхищение, является его способность делать идеальную штриховку. Он умеет от руки вычерчивать идеально прямые линии, расположенные так равномерно, как не сделает ни один чертежный автомат…

Когда я подошел к Арману, он заканчивал штриховку последнего разреза, низко склонившись над чертежной доской и высунув от старания кончик языка. На его нижней губе висел погасший окурок, о котором он явно давно забыл.

— Шеф, я уже заканчиваю! Мне пришлось проработать чуть ли не всю ночь, чтобы успеть к утру.

Он покопался на полке и с гордостью протянул мне рулон чертежей. Но стоило мне развернуть их, как красная пелена бешенства заволокла мне глаза.

— Кретин! Неандерталец! Допотопное пресмыкающееся! Я же ясно сказал тебе: нужно дать штриховку непрерывными линиями, динозавр ты безмозглый! Что ты тут мне изобразил? Штриховку прерывистыми линиями, да еще и неравномерно расположенными! Что это такое? Точка, точка, тире, точка, тире — да ты просто развлекался, черт бы тебя побрал! Никогда не знаешь, что у тебя получится из самого простого задания! Господи, да я просто прихлопну тебя на месте, как муху, если ты немедленно не переделаешь мне эту работу!

В бешенстве я скомкал чертежи и наклонился к печке, чтобы выбросить их.

— Постойте, шеф! Похоже, я потерял один ваш оригинал…

— Только этого мне не хватало!.. И какой именно?

— Да вот тот, на котором показан один большой карьер… Как же это его?.. А, карьер Дюпон, кажется!

— Ну, ладно! Ты сделаешь новую копию со своей копии. Только на этот раз без фокусов, слышишь? Или я выгоню тебя из института ко всем чертям!

К этому времени я начал немного успокаиваться и понял, что перестарался и мне пора сбавить тон. Надо было немного смягчить обстановку — очень уж растерянным выглядел Арман после моей ругани.

— Послушай, Арман, как это тебе в голову пришла такая дурацкая фантазия?

— Не знаю, шеф. Я работал поздно ночью, меня начало клонить ко сну. Похоже, временами я начинал дремать. Я очень устал, но вы же сказали, что чертежи вам нужны очень срочно, поэтому…

Мне стало жаль беднягу, изо всех сил старавшегося как можно лучше выполнить порученную ему работу.

— А вот этот рисунок? Ведь ты заканчивал его сейчас, когда я подошел к тебе.

— Ну, когда я утром сообразил, что у меня все остальные чертежи покрыты нестандартной штриховкой, то решил, что сделаю таким же и этот, последний, чтобы все было одинаково.

Обезоруженный его простодушной искренностью, я рассмеялся, скомкал чертеж и машинально сунул его в карман.

— Ладно, Арман, все не так уж страшно. Сделай снова по одной копии каждого чертежа. А что касается разреза карьера Дюпон, то я принесу его тебе после обеда. На это время тебе хватит возни со всеми остальными рисунками.

Я снова смял испорченные чертежи, наклонился и запихал их в уже погасшую печку.

В этот день у меня было много срочных дел, и я забыл про комок чертежной кальки, оставшийся в моем кармане.

В половине двенадцатого я отложил в сторону бумаги и отправился домой на обед. Сегодня я почему-то никак не мог избавиться от необычного нервного напряжения — возможно, оно было вызвано бессмысленной возней с множеством обрушившихся на меня мелких рутинных дел; наверное, к этому примешивалось и раздражение, связанное с тем, что из-за отсутствия рисунков я не мог отправить в редакцию давно готовую статью.

Во время обеда я хранил такое зловещее молчание, что моя жена в конце концов не выдержала.

— Что-нибудь случилось на работе, Жак?

— В общем-то, ничего особенного… Наш идиот-чертежник — я говорю про Армана, ты не раз слышала о нем от меня — отколол очередной номер! Вчера я дал ему скопировать несколько рисунков — это были профили со штриховкой. И знаешь, что он сделал? Он ухитрился покрыть чертежи точками и тире, расположенными без всякой системы! Вот, посмотри на этот рисунок: это же настоящая азбука Морзе!

Сказав это, я внезапно замолчал. Действительно, сходство с азбукой Морзе было поразительным. Неужели этот болван не случайно изуродовал мои чертежи? Сложив салфетку, я поднялся в свой кабинет и снял с полки том энциклопедии Лярусса — мне давненько не приходилось пользоваться азбукой Морзе… Затем, вооружившись бумагой и карандашом, я принялся за изучение штриховки.

Разумеется, моя идея была совершенно безумной, и я подумал, что теряю понапрасну время. Захотелось плюнуть на эту историю и отправиться на работу, где меня ждали более срочные дела. И почему только я не послушался своего внутреннего голоса! Сейчас мне не пришлось бы так мучиться… Но мне так не хотелось снова браться за эти бестолковые бумаги… А совещание начнется только в три часа… В общем, я остался дома.

Мне в голову пришла забавная мысль. Арман, наверное, в детстве был скаутом и, разумеется, изучал азбуку Морзе. Может быть, работая ночью и находясь в дремотном состоянии, он записал с помощью азбуки Морзе какие-то свои мысли, которые наверняка могут заинтересовать Лебера, моего старинного друга, известного врача-психиатра.

Как же мне подступиться к этой массе точек и тире? В азбуке Морзе, к примеру, тире и три точки — это буква «б». А если перевернуть страницу и прочитать с конца, то три точки и тире — это будет буква «в». Правда, я представлял, в каком направлении обычно проводил свои линии Арман, да и буквы-перевертыши в азбуке Морзе встречаются не так уж часто. Похоже, что в последовательности знаков на кальке не было ни пробелов, ни разделительных символов, что отнюдь не упрощало мою задачу. Что ж, приступим к задаче с этого края… Здесь штриховка начиналась с трех точек, и я принял в качестве рабочей гипотезы, что это была буква «с». Не прошло и нескольких минут, и я с головой погрузился в работу дешифровщика-любителя, перестав замечать происходящее вокруг меня.

Вскоре выяснилось, что мое предположение оказалось верным, и мне удалось составить первую осмысленную фразу. По мере того, как я продвигался вперед, росло мое изумление. И когда я добрался до конца чертежа, вот какой текст оказался передо мной:


«…очень облегчили. Теперь, когда мы закончили диктовать самые важные формулы, мы хотим сделать некоторые пояснения. Если внезапно наш контакт прервется — мы ничего не сможем поделать. И все же, с помощью переданной нами информации любая достигшая третьей стадии цивилизация — а ваша относится именно к этой стадии, если судить по тому, что вы научились использовать для связи электромагнитные волны, — будет в состоянии построить транспортное средство, чтобы добраться до нас.

Мы давно знаем о вашем существовании и счастливы, что не являемся единственной разумной расой во Вселенной. Мы давно слушаем ваши радиопередачи, и поэтому научились говорить на трех ваших языках, самых распространенных на планете. Тем не менее, мы долго не могли понять ни единого слова. Смешно, но хотя наши филологи разобрались во всех тонкостях языковых конструкций, и мы могли строить — очевидно, достаточно правильно — даже довольно сложные фразы, но мы совершенно не представляли, что они значат. Потом у вас появилось телевидение. Какая приятная неожиданность! Оказалось, что внешне вы почти не отличаетесь от нас! Кроме этого, телевизионные картинки позволили нам уяснить значение многих слов, после чего ваш мир открылся для нас.

После этого мы долго и безуспешно пытались вступить в контакт с вами. Полет к вам через космическое пространство хотя и возможен теоретически, но для нас недоступен. Ведь наша маленькая планета практически лишена тех необходимых элементов, о которых мы говорили выше, и которые, похоже, присутствуют у вас в изобилии. И хотя нам сейчас известно, также в теории, что трансмутация элементов возможна, мы не смогли реализовать ее на практике, потому что не владеем энергией, которую вы называете ядерной.

Мы пытались, хотя и без особой надежды на успех, связаться с вами с помощью электромагнитных волн. Однако наши энергетические возможности слишком мизерны, а ваши радиоприемники пока еще слишком примитивны; поэтому все наши попытки окончились неудачей. Только теперь, после открытия Псирта, все изменилось самым радикальным образом. Открытые этим гениальным ученым психические волны распространяются не в пространстве, а в том, что он назвал бриилем с практически бесконечно большой скоростью. Для генерации этих волн требуются сравнительно маломощные источники энергии. Мы пока еще не надеемся, что вы сможете в ближайшее время использовать это открытие, хотя и передали вам всю необходимую информацию — ваша техника находится на слишком низком для этого уровне развития. Но сейчас это не имеет значения. Мы с огромным нетерпением ждем вашего визита к нам.

На протяжении многих месяцев мы пытались связаться с вами с помощью волн Псирта. Вы удивительно похожи на нас внешне, а поэтому казалось просто невероятным, чтобы среди миллиардов обитателей вашей планеты не нашлось хотя бы несколько человек, способных воспринимать эти волны. Мы пока еще не умеем передавать непосредственно мысли или хотя бы образы, а поэтому решили использовать импульсы различной длительности, соответствующие точкам и тире вашей азбуки Морзе. Благословен будь тот гражданин вашей планеты, который однажды решил обучать детей азбуке Морзе по телевидению!

Проходили месяц за месяцем, и мы постепенно начинали терять надежду на успех. И вдруг сегодня вечером контакт был, наконец, установлен! Это не вызывало сомнений. Стрелка прибора, фиксирующего наличие связи, сначала задрожала, затем переместилась по циферблату. О, мой незнакомый брат, к которому я сейчас обращаюсь! Если бы ты только мог видеть нашу лабораторию в эту минуту! Сколько восторга, сколько безудержного ликования! Наконец-то закончилась длившаяся многие тысячелетия изоляция, наконец-то мы связались с братьями по разуму! Мы тут же передали все формулы, необходимые для создания космического корабля — его модель была разработана нами несколько столетий назад, но так и не нашла практического применения. Затем мы передали данные, относящиеся к генератору волн Псирта. Теперь, когда наша мечта осуществилась, когда мы для большей надежности продублировали всю информацию три раза подряд, а контакт все еще продолжается, мы решили просто побеседовать с вами. О наши далекие братья! Мы без тени сомнений ожидаем встречи с вами. Ведь на нашей планете так мало природных богатств, которые могут заинтересовать межпланетных грабителей! У нас есть только знания, а этим богатством мы с радостью поделимся с вами.

Контакт продолжается. На всякий случай мы решили еще раз повторить все материалы, относящиеся к конструированию космического корабля. Внимание! Обозначим через G гравитационное поле, выраженное в…»


Я машинально принялся искать возле себя продолжение послания, но моя рука нащупала только полированную поверхность письменного стола. Вернувшись к реальности, я вскочил, скатился едва ли не кубарем вниз по лестнице, запрыгнул в автомобиль и надавил на педаль газа. По дороге до работы я три раза проскочил на красный свет, прежде чем затормозил с диким визгом тормозов возле института. Вахтер, передвигающийся с обычной ленцой, не успел открыть дверь, как я оттолкнул его и устремился в чертежное бюро. Ворвавшись в комнату, я трясущимися руками открыл дверцу печки и… Черная обуглившаяся масса, разваливающаяся при малейшем прикосновении — вот все, что осталось от драгоценных чертежей…

— Вы ищете испорченные чертежи, шеф? Так я бросил туда окурок, и они загорелись. Чтобы дым не пошел в помещение, я открыл задвижку, и они быстро сгорели.

Идиот, кретин, жалкий моллюск! Я был готов убить его!

Совершенно подавленный, я рухнул в полной прострации в кресло.

— Вот ваши разрезы, шеф. Теперь все в порядке?

Да уж, конечно, теперь-то все было в порядке…

Мне все-таки удалось спасти небольшой клочок чертежа. Я расшифровал его и показал результаты Дюран-Эрону, моему знакомому, известному физику-теоретику. Оказалось, что текст имеет отношение к преобразованиям Лоренца.

С тех пор я терзаюсь сожалениями. Тысячу раз я повторял себе, что в случившемся нет ни грана моей вины — как, впрочем, и вины Армана. Ведь никто не мог знать заранее, что какая-то неизвестная цивилизация на черт знает где находящейся планете решила использовать несчастного придурка в качестве посредника! Но я продолжаю проклинать себя и свою неосмотрительность, отсутствие интуиции. Я должен был сразу обратить внимание на столь необычно заштрихованные разрезы и сохранить их! Но нет же, я вел себя как последний кретин, ничем не лучше Армана!

Я оставил Армана работать в институте. Кто знает, вдруг чудо когда-нибудь повторится? Я заваливаю его работой, стараясь, чтобы он больше работал по вечерам или даже ночью. Я пошел на то, чтобы повысить вдвое зарплату этой обезьяне! Но несчастный идиот лезет из кожи вон, изо всех сил стараясь, чтобы не совершить ни малейшей ошибки. И каждое утро он с гордостью приносит мне великолепно выполненные чертежи, покрытые безукоризненной штриховкой…



Жюли Верланже Отражение в зеркале


Момент, когда усталость Кристины брала верх над отвращением, наступал очень быстро, и тогда она опускала костлявую руку на пыльные перила замызганной лестницы. Ступенька за ступенькой, она влачилась всё выше и выше. На лестнице царила темнота, заполненная тошнотворными запахами кухни и кошачьей мочи. Грязные оконца на площадках, расположенные через одинаковые промежутки, скупо пропускали унылый дневной свет.

Кристина упрямо продолжала подниматься. Наконец, она достигала последней площадки, сворачивала налево в мрачный коридор и останавливалась перед запертой дверью. Уже за несколько шагов до неё Кристина опускала руку в сумку, пытаясь нащупать ключ. Захлопнув за собой двери мансарды, она с облегчением избавлялась от плаща и многочисленных пакетов, тяжело вздыхала и проводила усталой рукой по лицу.

Когда синяя жилка на тонкой шее Кристины начинала пульсировать ровнее, она открывала хромой комод, хранивший все её жалкие сокровища, чтобы достать зеркало.

Она заметила зеркало в пыльной витрине одной из лавчонок, набор товаров в которых зависит исключительно от столь характерных для небогатых людей финансовых затруднений в конце каждого месяца. Здесь периодически скапливаются груды самых разнородных предметов: фарфоровые пастушки, картины сомнительного происхождения, разрозненные предметы столовых сервизов. Зеркало было самым обычным — небольшой прямоугольник в узкой рамке темно-фиолетового цвета. Оно было не слишком красивым, если не считать удивительной прозрачности и слабого розового оттенка стекла. Откуда оно появилось в лавочке старьевщика? Никто не ответил бы вам на этот вопрос, тем более, владелец лавочки, казавшийся совершенно потерянным, который с утра до вечера приобретал всё новые и новые бесполезные предметы, и для которого все клиенты были на одно лицо.

Каким образом у Кристины, отказывавшей себе в самом необходимом, рассматривавшей ремонт туфель как неразрешимую проблему, — каким образом у неё возникла сумасбродная мысль приобрести это зеркало? При всём желании она не смогла бы ответить на этот вопрос. Ей просто захотелось обладать этим зеркалом в тот самый момент, когда она увидела его на затянутой паутиной полке, захотелось с такой силой, что образовавшаяся после покупки дыра в её бюджете показалась ей чем-то совершенно несущественным.

Теперь же зеркало превратилось для неё в столь большую ценность, что никакие сокровища мира не заставили бы её расстаться с ним.

Кристина отнюдь не выглядела красавицей. Небольшое тщедушное тело, длинный, похожий на хоботок землеройки нос, серый цвет кожи, карие, неприятно выпуклые глаза, блёклые волосы мышиного оттенка. Она работала весь день за жалкую плату, беспрекословно подчиняясь сердитым приказам ворчливой женщины, с удовольствием перекладывавшей свои проблемы на плечи подчинённых. Её комнатушка, оплата которой жестоко терзала скромный бюджет два раза в месяц, выглядела убого; потрёпанные обои цвета гусиного помёта, кровать с торчащими во все стороны пружинами матраца, подслеповатое окошко, из которого можно было увидеть только крыши. Она была одинока, одинока так, как может быть с женщиной в большом городе, где каждый занимается только своим делом и ничего не видит вокруг себя. Нехватка денег у неё была подобна липучке для мух, к которой прилипаешь раз и навсегда; даже, если тебе чудом удаётся высвободить ногу, то ты тут же ещё сильнее приклеиваешься к липучке рукой. В жизни у Кристины не было радостей; не было радостей и не было надежды — ничего, кроме унылой безнадежности, накопившейся за прожитые в одиночестве годы. Вся тяжесть прошедших и грядущих дней стала для неё невыносимой, так что единственным своим прибежищем она давно привыкла считать смерть и наступающий после неё бесконечный отдых. Тем не менее, поскольку она всё же была довольно молода, инстинкт самосохранения удерживал её на краю этой умиротворяющей бездны.

Зеркало внесло в её бесцветное существование нечто необычное, чудесное, то, что никогда не может случиться ни с тобой, ни с кем-нибудь из твоих знакомых. Нечто, напоминающее вспышку ослепительного света в мире с погасшим солнцем. В конце концов, ей нужно было иметь хоть что-то. Любая мелочь так много значит для того, у кого нет ничего, нет даже надежды. Красота, дружба, любовь — всё то, чего у Кристины никогда не было, и что она даже не надеялась когда-нибудь получить. Теперь же в её бесцветном существовании появилось нечто новое, она увидела возможность выйти за пределы повседневности, даже если это и могло продолжаться совсем недолго. Микроскопическое, но вполне осязаемое счастье.

Кристина продолжала работать, потому что ей нужно было зарабатывать на жизнь, продолжала есть, ходить в контору и возвращаться домой, ложиться спать и просыпаться, но при этом лишь часть ее существа автоматически выполняла необходимые действия, в которых её мозг не принимал никакого участия. Истинный смысл существования Кристина видела теперь в общении с зеркалом; они жила по-настоящему, только склонившись над розоватым стеклом с появляющимся в нём фиолетовым ликом. Почему Кристина сразу же приняла это нечеловеческое совершенство, хотя позже всё человечество с криками ужаса пыталось закрыть лицо руками, чтобы только не видеть эти фиолетовые лица? Постепенно появлявшееся в розовом стекле зеркала лицо, попадавшее к ней в комнату через бог знает какие бездны пространства и времени, было прекрасно, но его совершенство не укладывалось в рамки человеческих представлений о красоте. Для очарованной этим лицом Кристины оно было олицетворением неземной красоты; для неё не было и не могло быть ничего более прекрасного. Фиолетовое лицо без труда затмевало изображения всех прославленных красавцев, сметая одним движением ресниц эти жалкие призраки, чтобы триумфально воспарить во всём своем варварском великолепии.

Это лицо было почти треугольной формы, с удивительно четкими чертами, словно оно было высечено из фиолетового мрамора. Поперек высокого гладкого лба проходил начинавшийся почти на макушке узкий гребень; постепенно сужаясь, он спускался к переносице. Уши были небольшими, плотно прижатыми к черепу и заостренными сверху, как их обычно изображают у Мефистофеля. Безгубый, слегка изогнутый рот напоминал плохо зажившую рану. Небольшой бугорок кожи защищал сверху единственную ноздрю. Косо посаженные треугольные глаза без радужной оболочки и зрачка казались двумя дырами, за которыми бушевало яркое фиолетовое пламя.

Поначалу появлявшееся перед Кристиной лицо было весьма неотчётливым, словно тонущим в густом розоватом тумане. Мало-помалу, оно становилось с каждым днём все более чётким, как бы освободившимся от туманного налёта, и выглядело всё более и более живым. Кристине начало казаться, что между ней и этим существом другого мира установилась странная, но прочная связь.

Жадно бросаясь к зеркалу, она с кружащейся головой с упоением погружалась в фиолетовое пламя треугольных глаз, забывая при этом и себя, и всё окружающее, теряя ощущение времени, без сожаления расставаясь с унылым обыденным миром. И тогда ей начинало казаться, что спокойное неподвижное лицо всё понимало, всё принимало, как данное, несло ей избавление от всех горестей и страданий. Она беседовала с ним, и при этом её печальные глаза светились фанатической преданностью. Ей казалось, что в ответ она получала то же самое. Это была очень странная дружба, союз без слов, заключавшийся в обмене взглядами, всё более и более пылкими с одной стороны и всё такими же невозмутимыми — с другой. Тем не менее, нечто вроде странной дружбы существовало в действительности; возникнув между двумя представителями невообразимо далёких миров, она с каждым днём становилась всё прочнее.

Не отдавая себе в этом отчёта, Кристина стала с бешеной страстью желать реального воплощения образа фиолетового существа, и она начала призывать его. Придите, о, придите же, умоляли её глаза, придите, вы так нужны мне! Это был зов могучий, яростный, неудержимый, и он никогда не наталкивался на непонимание или на отрицательный ответ. Казалось, что существо иного мира с удовольствием откликнулось бы на её немые призывы, но, по-видимому, не имело такой возможности. Желание Кристины увидеть чужое существо рядом росло с каждым днём, с каждым часом, проведённым перед зеркалом; оно сотрясало тщедушное тело женщины, безжалостно, словно внезапно налетевшая буря, комкало её волю. Неделя проходила за неделей, и она всё сильнее и сильнее бросала свои призывы в розоватый омут зеркала. Фиолетовые глаза за непреодолимым барьером стекла, казалось, всё понимали; они будто заставляли её звать ещё сильнее, ещё самозабвеннее, оставляя далеко позади все пределы возможного.

Наступил день, когда Кристина внезапно поняла, что её мечта вот-вот осуществится. Радость захлестнула её существо, заставила выступить слёзы в уголках глаз. Фиолетовые треугольники пылали всё сильнее, они увеличивались, словно заполняя всё пространство зеркала. Неожиданно струна связи между двумя мирами бешено напряглась, раздирая, словно клещами, плоть Кристины. Она дико закричала, терзаемая адской мукой. Из упавшего на пол зеркала упругой струёй хлестнул фиолетовый жидкий огонь, быстро затопляя комнату.

Жизнь покидала Кристину, вытекла из неё, как вода из разбитого сосуда, когда она лежала на полу, беспомощная, скорчившаяся от терзавшей тело боли. И всё же её быстро тускневшие глаза смогли увидеть, как фантастический фиолетовый огонь постепенно сгустился, собравшись посередине комнаты в плотное облако, быстро принявшее очертания странного тела.

Прошло несколько минут. Кристина уже не видела, как лицо материализовавшегося в комнате фиолетового существа склонилось над ней, раскрыв пасть в подобии иронической усмешки. И в последнее мгновение чёрный колодец, куда она неудержимо проваливалась, осветился пылающими буквами, сложившимися в слова, прожигавшие расплавленным металлом её гаснущее сознание:

«Бедная дурочка, предавшая свою расу!»



Жан-Клод Пассеган Ловушка


«Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… — считал про себя Фурнье.

Сколько времени они уже находились в пути? Фурнье не смог бы ответить на этот вопрос. Может быть час, может — два. Шагать, шагать и шагать. Сегодня, как вчера. Завтра, как сегодня. Иногда возникало ощущением, что совсем не ноги несли его вперед, что их попеременное движение было отнюдь не результатом его волевого усилия, а что двигался он только потому, что участвовал в совместном движении всех десяти его спутников.

Фурнье попытался идти не в ногу с остальными: когда Гейнрих, шедший впереди него, делал шаг левой ногой, он шагал правой. Сейчас Гейнрих должен был поднять правую, значит, ему нужно было…

Нет, идти независимо от остальных было еще труднее. Лучше подчиниться общему ритму.

В самом начале он тоже пытался сопротивляться, старался придерживаться своего собственного ритма; он шел то медленными большими шагами, то короткими быстрыми шажками. Оказалось, что на это нужно постоянно расходовать невероятное количество нервной энергии, так что вечером, после длинного перехода, он падал совершенно опустошенный, словно из него выжали всю энергию, не только физическую, но и нервную. Нередко он чувствовал, что находится на грани истерики. Теперь он просто пытался доказать самому себе, что все-таки способен на некоторую самостоятельность, хотя и крайне скромную.

«Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…»

Поблескивающая в лучах утреннего солнца дорога шла на подъем между двумя желтыми холмами. Два жалких бугорка, словно опаленных неистовым огнем, сожравшим все, что могло гореть, и оставившим все остальное, то есть голую землю. Местами еще можно было видеть немного пепла — пригоршню-другую, не больше, и утренний ветерок то и дело поднимал его в воздух. Было почти приятно ощущать, как пепел оседает на коже рук, проникает за воротник. По крайней мере, это было доказательством, что на этом месте раньше находилось что-то совсем другое…

«Двадцать, двадцать один, двадцать два…»

На западе виднеются руины города. Выпотрошенные дома, бесстыдно выпячивающие свои обгорелые внутренности… Местами, как навязчивый мотив, пробивалась эта песочно-желтая краска, ложившаяся на все вокруг, словно зловещие румяна на дряхлое лицо.

«Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…»

По обе стороны дороги сверкают огромные сооружения цилиндрической формы — это хлорофилловые блоки. Их присутствие кажется Фурнье вполне терпимым и даже немного приятным, потому что они привносят в бесконечные ежедневные переходы элемент разнообразия. Он старательно пересчитывает их, словно скупец из сказок золотые монеты. Когда-то, много лет назад, ему довелось перелистать одну из уцелевших больших книг в красном переплете с золотым обрезом. Можно не сомневаться, сейчас она сожжена, меланхолично подумал Фурнье. Пока он пересчитывал сверкающие на солнце блоки, он на несколько секунд перестал ощущать ставшую привычной глухую пульсацию отчаяния.

Не несколько шагов позади всех шагает с задумчивым видом капитан Морэн. На его изможденном постаревшем лице глаза кажутся странно светлыми, похожими на детские. Одно и то же воспоминание вот уже много лет преследует его. Или это был сон? Он уже не очень хорошо представляет, сон это, или воспоминание.

Может быть, то и другое сразу.

… Цепь солдат в мундирах серо-стального цвета сдерживает странно молчаливую толпу. Немного в стороне — группа членов Комитета Ментальной Гигиены. Посреди толпы молчаливо стоящих, чем-то подавленных людей возвышается нечто необычное.

Вырывающаяся из земли мачта. Узловатая, с раздувами и пережимами, похожая на руку с бугрящимися мышцами и вздувшимися венами. Мачта, увенчанная массой чего-то зеленого… Она кажется шумящим и вздувающимся на ветру зеленым парусом.

Мачта корабля, но корабля, навечно связанного с землей, предназначенного для плавания не по ее поверхности, а вместе с ней. Это корабль, оснащенный для чудесных путешествий, корабль, одновременно неподвижный и плывущий куда-то.

Грустные дети, замкнутые мужчины, любопытные женщины, застывшие в ожидании события — все должны присутствовать при затоплении корабля. Затопить корабль — это всегда очень серьезное мероприятие, требующее от участников едва ли не религиозной целеустремленности и сосредоточенности. Тем более, что речь идет о корабле, на мечте которого, слегка сгибающейся под порывами ветра, раздуваются зеленые паруса, охваченные живой чувственной дрожью.

Резкий свисток. Начинают работать огнеметы спецназовцев Комитета. Через несколько мгновений мачта словно вспухает; вены на ее поверхности лопаются, из живых снастей, бьющихся в агонии, брызжет сок. Парус съеживается, желтеет, рыжеет, становится жестким и хрупким, затем разом вспыхивает, словно охваченный сразу и поздней осенью, и внезапной зимой. Затем почерневшая мачта медленно наклоняется и с треском рушится, поднимая фонтаны искр и тучу пепла.

Все вокруг становится молчаливым, холодным, обнаженным.

В толпе начинает навзрыд плакать ребенок. Непонятно из-за чего. Один из членов Комитета устремляет на него свирепый взгляд. Ребенок замолкает, словно захлебнувшись. Наверное, мать зажала ему рот.

Морэн не трогается с места, завороженный этой смертью, замаскированной под фейерверк. Он ни на мгновение не опустил, не отвел глаза. Его нервы напряжены так, будто вот-вот порвутся — с таким усилием он старается запечатлеть в памяти, схоронить в глубинах сознания картину события, только что произошедшего на его глазах.

К нему подходит сотрудник Комитета.

— Отлично, Морэн, хорошая работа. В нашем секторе не осталось ни одного дерева. Вы прочесали территорию достаточно частым гребнем. Восемьсот тринадцатый сектор можно считать образцовым.

Вид у комитетчика довольный, он буквально раздувается от важности.

— Это еще одно дерево, которое они не смогут использовать, — добавляет он, помолчав.

Морэн не отвечает. Он почему-то вспомнил старую песенку; он мурлыкал ее давным-давно, еще совсем мальчишкой.



Деревце, деревце
Ловушка тени и света…

Когда наступило утро следующего дня, еще один хлорофилловый блок ослепительно засверкал на солнце.


* * *

Дорога лениво изгибается под ногами идущих. В нависшей над окрестностями тишине слышны только ритмичные звуки шагов. Кто или что может слышать эти звуки кроме них самих?

Морэн смотрит на часы. Наступило время ежедневного рапорта.

— Стой! — командует он.

На мгновение все как будто перепутывается, но тут же, как в хорошо отрепетированном балете, люди выстраиваются вдоль дороги четкий шеренгой. Потом они присаживаются на корточки рядом с положенным на землю оружием.

Морэн пристально вглядывается в них. Коротко подстриженные волосы — длина волос строго регламентируется одним из постановлений Комитета. Квадратные подбородки, жесткие скулы. Все вместе они — это стена, и слагающие ее блоки идеально, без малейшего зазора, подогнаны друг к другу… Неожиданно Морэн думает о том, как было бы хорошо, если бы в стене нашлось слабое место. Конечно, он прекрасно понимает, насколько это желание нелепо и даже опасно. Может быть, Фурнье? Он выглядит не таким уверенным, как остальные, его взгляд иногда затуманивается, в его походке меньше автоматизма, его плечи и затылок не выдают столь характерной для всех остальных напряженности. Морэн, привыкший находиться среди своих подчиненных, за которыми требуется постоянное наблюдение, чтобы иметь возможность наиболее эффективно управлять ими, не может ошибиться. Эти ничтожные признаки в поведении Фурнье совершенно неопровержимо свидетельствуют о неизбежном скором разоблачении, они абсолютно однозначны, словно ключ к недоступному на первый взгляд шифру,

Морэн стоит совершенно неподвижно. Его взгляд непроизвольно устремляется вдаль. Бойцы с удовольствием пользуются передышкой; кто-то болтает с приятелем о волнующих их всех заботах, таких, например, как увеличение зарплаты, как штрафы, разумеется, считающиеся несправедливыми. Понизив голос, кто-то обсуждает последние директивы Комитета.

Морэн резко встряхивается.

— Начнем рапорт!



…Все идет по давно установленному сценарию. Ранним утром отделение строем покидает казармы. Потом бойцы расходятся, и каждый из них тщательно проверяет выделенный ему сектор. Задача всегда одна и та же: уничтожать все, что может оказаться полезным для тех — деревья, траву, цветы, воду. Закончив прочесывание местности, бойцы собираются в условленном месте для доклада командиру, после чего строем возвращаются в казармы.

Сегодняшний день ничем не отличается от всех предыдущих.

— Молинье?

— Ничего не обнаружено.

— Буайе?

— Уничтожил родник в двух километрах отсюда.

— Хорошо. Вы будете отмечены в приказе и получите вознаграждение.

Короткая заминка, затем ритуал возобновляется.

— Фурнье?

— Ничего не обнаружено.

Морэн шагает к следующему в шеренге, но затем внезапно возвращается назад.

— Кстати, Фурнье…

— Слушаю, мой капитан!

— Ваше досье сейчас внимательно изучается. Господа из Комитета находят его пустым, непозволительно пустым. В нем нет ничего… — Морэн на мгновение запинается, — ничего, что можно было бы отнести к вашим заслугам.

Фурнье улавливает колебание командира и улыбается с извиняющимся видом.

— Что тут можно поделать? Разве я виноват, что мне ничего не попадается?

— Вы не догадываетесь, что можно подумать по этому поводу? Что вы прилагаете слишком мало старания — поймите, я сейчас говорю только то, что они могут подумать… Эти люди из Комитета… Может быть, вы о чем-нибудь умалчиваете? Не забывайте, Фурнье, что у нас сейчас военное положение.

Фурнье взрывается:

— И с кем мы воюем? Или с чем? С противником, которого никто не видел в лицо? Вот вы — вы хоть раз видели своими собственными глазами хоть одного из этих пресловутых врагов? Что касается меня, то я не понимаю…

— Вам и не нужно ничего понимать, Фурнье! Для этого у нас есть Комитет. Комитет считает, что мы находимся в состоянии войны, значит, это именно так, а не иначе. И Комитет не обязан уточнять, с каким противником мы воюем.

Фурнье взволнованно перебивает его:

— Мне кажется, я знаю, с каким врагом мы сражаемся. Я знаю, кто наш настоящий противник. Сегодня утром мне попался на глаза осколок зеркала. Я посмотрел в него, и — ЭТО было что-то ужасное — и не узнал себя. Мне стало страшно, невероятно страшно, потому что я понял — враг находятся в нас самих. Это страх, наш страх, которым заражены все мы.

Продолжая говорить, Фурнье нервно переминается с ноги на ногу. Он бледен, словно ему внезапно стало холодно.

Морэн стоит напротив него.

— Хватит, Фурнье, вы просто бредите. У вас и так не слишком блестящая репутация, не стоит ухудшать положение. Если то, что вы тут несете, дойдет до ушей кого-нибудь из этих господ, вам это дорого обойдется.

Предупреждая ответ Фурнье, капитан быстро добавляет, подняв руку:

— Не бойтесь, все останется между нами. Будем считать, что инцидент исчерпан.

Несколько секунд он колеблется, застыв с поднятой рукой, словно изображая скульптуру вождя. Потом подносит руку к глазам и смотрит на часы.

— Пора двигаться дальше. Построиться!

Бойцы занимают привычные места в строю, совершая перемещения, противоположные тем, что были перед рапортом. Сцена напоминает кинофильм, прокручиваемый в обратную сторону.

— Шагом марш!

Движение небольшой колонны возобновляется. Безупречное, неумолимое.

Серое небо похоже на низко нависшую над головами свинцовую плиту. Жара кажется невыносимой.

Морэн ускоряет шаги, чтобы поравняться с Фурнье.

— Фурнье!

— Слушаю, мой капитан!

— Фурнье, мне не хотелось бы, чтобы вы считали меня своим врагом.

— Я никогда так не думал, мой капитан!

— Я просто хотел избавить вас от возможных неприятностей. Серьезных неприятностей.

Морэн замолкает на несколько секунд, потом добавляет, понизив голос:

— Фурнье, есть еще кое-что, что мне хотелось бы сказать вам… Я никогда не смотрюсь в зеркало.


* * *

Дорога становится извилистой и начинает заметно подниматься. Через сотню-другую шагов все доберутся до вершины того, что раньше можно было назвать холмом.

Оказавшись первым на гребне, Гейнрих первым замечает ЭТО.

— Скорей сюда, скорей!

Остальные бойцы, столпившись и нарушив строй, останавливаются за его спиной. За гребнем начинается понижение, нечто вроде маленькой долинки, И там, внизу… Что-то хрустально-прозрачное, с голубоватыми отблесками, с аквамариновыми и зеленоватыми переливами. Что-то, дышащее свежестью, подвижное, журчащее и побулькивающее. Они почти забыли, что это такое.

Вода… Ручей…

На берегу ручья — странное сооружение. Старое, нет, невероятно древнее, с провалившейся крышей и потрескавшимися стенами из старых камней, местами гладких и блестящих, а местами покрытых зеленым мхом. Сбоку виднеется большое колесо с выщербленными лопастями. Оно медленно вращается, окруженное нимбом светящихся пылинок воды. Срывающиеся с него капли создают нежный звуковой фон, к которому примешивается негромкое поскрипывание колеса и журчание воды между камней.

Это островок тишины и покоя, покоя неподдельного, материализующегося в свежести влаги, в медленном вращении колеса, в зеленоватых бликах воды.

На самом дне долинки — что-то зеленое, завораживающе колеблющееся под легкими порывами ветерка. Это похоже на шкуру животного, на шерсть, встающую дыбом под ласкающей ее рукой.

Люди застыли, оцепенев в потоках безжалостного света.

— Трава… — тихо шепчет Фурнье. — Трава, трава… — Он повторяет это слово, как заклинание, как припев к одной из этих милых бессмысленных песенок, которые напевают для самих себя маленькие дети, увлекшиеся игрой. Морэн первым приходит в себя, с усилием отбрасывая опасное наваждение, в конце концов, он ведь командир.

— Это ловушка, — произносит он хриплым голосом. — Мы уже осмотрели этот сектор, буквально исползали каждый квадратный метр, и ничего не нашли. Ничего подобного здесь не было, совершенно ничего.

Он с тревогой смотрит на Фурнье. Тот, словно завороженный, уставился на воду, на зелень и ничего не слышит. Он далеко отсюда, он очутился в километрах и годах отсюда, во сне о вновь обретенных детстве и мире.

…Свежесть воды… Набрать в пригоршни свежей прохладной воды и выпить ее, как из ковшика…

…Свежесть травы… Погладить траву рукой, как гладят большого пушистого кота, ласково мурлыкающего рядом с вами…

Голос Морэна резко выдергивает его из мира видений.

— Приготовить огнеметы!

— Нет! — спокойно говорит Фурнье.

И прежде, чем кто-либо успевает шевельнуть пальцем, он выходит из строя и бежит вниз по склону. Он скатывается в долинку. Еще несколько шагов, и он будет среди…

— Фурнье!

Капитан, сопровождаемый остальными бойцами, устремляется вслед за беглецом. Но Фурнье уже упал на колени в траву; он уже растягивается на животе. Он ласкает траву, словно волосы любимой женщины, он играет с ней, как котенок с клубком шерсти.

— Фурнье! — задыхаясь, бросает капитан. — Вставайте! Это же ловушка!

— Мне наплевать на это — отвечает Фурнье. — Мне это глубоко безразлично!

Он приподнимается. В его волосах застряли травинки.

— Вернитесь, Фурнье! Вы же понимаете, что это ловушка! Это ловушка, которую они подстроили!

Его нужно убедить во что бы то ни стало, потому что для него, Морэна, это несомненно ловушка.

— Я не знаю, существуют ли они на самом деле! Но эта трава… Я точно знаю, что она существует. Я могу потрогать ее, понюхать…

Фурнье встает, подходит к ручью. Набрав воды в пригоршни, он жадно пьет ее.

— И эта вода… Я же могу почувствовать ее прохладу в моих ладонях, во рту…

Голос капитана становится громче, в нем слышатся угрожающие нотки.

— В последний раз приказываю, Фурнье! Вернитесь!

— Ни за что!

— Фурнье, это приказ!

Фурнье спокойно поворачивается спиной к капитану и направляется К мельнице.

Он не должен идти туда. Не должен! Но как помешать ему? Морэн понимает: ничто в мире сейчас не сможет остановить его. Сейчас, когда он уже попробовал этого. Морэн ощущает, как в нем быстро нарастает невероятное напряжение.

И все же, у него есть выход. Он достает из кобуры револьвер — просто для того, чтобы припугнуть его. Чтобы заставить вернуться. Хотя он и сам не очень-то верит, что угроза подействует.

— Еще один шаг, Фурнье, и я стреляю.

Все вокруг застыло в тишине и неподвижности.

Нет, ручеек все еще журчит среди камней. Замшелое колесо поскрипывает, медленно поворачиваясь. Трава топорщится, словно шерсть ласкового зверя.

Морэн смотрит на своих людей и видит в их глазах блики неуверенности. Это ему очень не нравится. Может быть, это зависть, животное желание овладеть всем, чем сейчас наслаждается там, среди зелени, Фурнье.

«Ну сделай же так, чтобы он послушался меня, умоляю тебя», — думает Морэн, не представляя, к кому он обращается. Он слышит голос Фурнье:

— Что ж, стреляйте! Да стреляйте же!

Поздно пытаться изменить что-нибудь.

Фурнье оборачивается. Он с вызовом смотрит на капитана. Морэн нажимает на курок.

Лицо Фурнье искажает внезапная судорога боли. В его глазах вспыхивает изумление. Он подносит руку к животу, поднимает ее к глазам и тупо смотрит на стекающие с нее красные капли. Потом он медленно сгибается пополам, опускается на колени в душистую траву и падает, уткнувшись лицом в землю.

Морэн на мгновение зажмуривается, охваченный отчаянным ощущением, что совершил нечто непоправимое.

— Идите, заберите его! — бросает он окружающим и отворачивается.


* * *

Затем в ход пошли огнеметы. Пламя быстро пожрало все — траву, ручеек, мох между древними камнями, вывалившимися из стен мельницы, мельничное колесо, саму мельницу. Дно долинки превратилось в пятно выжженной рыжей земли. Сон оборвался, мираж рассеялся.

Потом они сожгли тело Фурнье. Оно сначала почернело, стало похоже на асфальт, потом вспыхнуло, подобно сухому дереву.

— Марш вперед! — командует Морэн, он пробегает взглядом по лицам бойцов, но уже ничего не может прочитать в их глазах.

Неожиданно Гейнрих бледнеет и кидается к обочине. Он сгибается, и его выворачивает наизнанку. «Значит, следующим будет Гейнрих, — думает Морэн, — После Фурнье — Гейнрих, после Гейнриха… Кто будет следующим?»

Внезапная мысль заставляет его похолодеть.

Может быть, это… Да, вполне возможно… Это, может быть, их способ ведения войны… Это их оружие…

Он вспоминает слова Фурнье:

«Единственный наш враг — это страх, наш страх».

И Морэн чувствует себя невероятно старым

Невероятно старым и очень, очень уставшим.




Мишель Демют Вернувшийся с долгой охоты


Мэгони сложил телескопический штатив микро и отключил вокотайп «Харст». После этого он медленно встал, рассчитывая каждое движение, едва сдерживая кипящую в нем ярость, почти неодолимое стремление крушить все вокруг. Нет, он не мог поддаться эмоциям. Он должен действовать с максимальной эффективностью, чтобы как можно сильнее напугать девушку. Она сейчас каталась по полу, испуская странные гортанные крики, похожие на повизгивание разъяренного хищника. Нет, пожалуй, такое можно было услышать от жрицы какого-нибудь эротического культа. Но в данном случае это было всего лишь следствие неумеренного потребления напитка, широко известного как сильный ониризант.

Длинные пряди голубоватых волос, похожие на стебли экзотической травы, разлетелись во все стороны, образовав вокруг головы нечто вроде сияющего нимба.

— Убирайся! — процедил Мэгони сквозь зубы.

На несколько секунд его глаза сузились, превратившись в едва заметные щелки. Девушка же, наоборот, подняла широко открытые глаза, похожие на оловянные пуговицы.

— Мотай отсюда! — рявкнул Мэгони.

Девушка попыталась ответить, но язык не подчинился ей. Она сделала движение навстречу, словно хотела расцарапать его лицо ногтями, но сейчас это оказалось ей не под силу. Она была невероятно пьяна.

— Ты меня слышишь? Или я сейчас позову Робота!

Мэгони знал, что девушка испытывала смертельный ужас перед Шрайком… Шрайк, разумеется, не был роботом, но удивительно походил на машину. Он выполнял приказания, никогда ни о чем не спрашивая, и его движения действительно выглядели ужасающе точными и размеренными, словно у автомата. Поэтому ребята и называли его «Роботом».

Слова подействовали. Девушка отвела взгляд, с трудом ухватилась за край стола и попыталась встать.

Теперь, когда действие напитка начало ослабевать, она испытывала одновременно и тошноту, и стыд за свое поведение.

Шатаясь, она вышла в коридор, открыла сначала одну, затем вторую дверь.

— Боже мой! — невольно воскликнул Мэгони. Девушка обращалась с системой безопасности так, словно защиты вообще не существовало!

Он заметил, что девушка забыла под столом свою сумочку. Наклонившись, чтобы поднять ее, увидел пустую бутьшку. Ударом ноги отшвырнул ее в сторону, и бутылка разлетелась вдребезги, ударившись в стенку над креслом, в котором с утра дремал один из котов. Пушистый серый хищник задергал ушами и приоткрыл один глаз, но через несколько секунд снова заснул.

— Ты-то, по крайней мере, приносишь пользу, — сказал коту Мэгони. — Ты оказываешь человечеству огромную услугу.

Слово «человечество» прозвучало столь нелепо, что он невольно усмехнулся.

Он осознал, что все еще держит в руках женскую сумочку, и тут же с отвращением швырнул ее на пол. Ему не понравилась нарочитость жеста, и он наклонился, чтобы снова подобрать ее. Сумочка безвольно раскрылась.

Содержимое — карточка удостоверения личности с фотографией радужной оболочки правого глаза, результаты микроанализа крови, аэрозольный баллончик с духами, письмо с маркой южноамериканского сектора, маленькая пластмассовая уточка, две банкноты по 45 единиц и картонка с эмблемой клуба: красный кот — когти выпущены, зубы оскалены, напружиненные лапы, готовые послать тело вперед. Эмблему придумал Мэгони и сам же улыбнулся, увидев свое произведение.

А это еще что?! Сумочка тут же выпала из его внезапно задрожавших рук — только маленький черный шарик остался в оцепеневших пальцах.

— Шрайк! — крикнул он. — Сюда!

Звуки тяжелых шагов за его спиной. Затем открылась дверь в глубине комнаты. В полумраке Шрайка действительно можно было принять за автомат. Его руки казались кувалдами, способными раздробить все, что угодно. И скорее всего, так и случится в самое ближайшее время.

— Да, Мэгони? — его глубокий голос прозвучал вопросительно.

— Эта девчонка, Шрайк… Она только что была здесь… Ты ее знаешь? Большая голова кивнула.

— Это Лизбет Длей.

Мэгони протянул к нему руку, держа маленький черный шарик между большим и указательным пальцами.

— У нее в сумочке…

Реакция Шрайка была мгновенной. Выбросив вперед кулак, он резко ударил Мэгони по руке. Едва шарик коснулся пола, как Шрайк прыгнул на него, наступив ногой в тяжелом ботинке. Раздался негромкий хруст, из-под подошвы сверкнули искры, затем пошел легкий дымок. Мэгони оттолкнул Шрайка и кинулся подбирать черные крошки — все, что осталось от шарика.

— Что ты наделал, Шрайк! Ты соображаешь? Это же был один из их проклятых микро! А теперь мы остались без доказательства!

Лицо Шрайка казалось необычно бледным.

— Чтобы осудить ее, не нужны доказательства, — бросил он. — Этот микро — «прямой».

Ничего не понявший Мэгони вопросительно посмотрел на него.

— Этот микро был напрямую связан с центром, — пояснил Шрайк. — Он не записывал, а передавал.

Мэгони в отупении разглядывал валявшиеся на полу обломки.

— Наверное, ты прав, — сказал он. — Ты знаешь их лучше, чем я.

— Просто мне больше досталось от них, вот и все, — пробормотал Шрайк.

Запустив свою громадную лапу во внутренний карман куртки, он извлек оттуда небольшой автоматический пистолет, казавшийся в его руке миниатюрным и безобидным. Щелчок — он извлек обойму и проверил ее.

— Теперь, — сказал он, — мне нужно всего лишь догнать ее. Мэгони кивнул.

— Конечно, конечно… Но кто привел ее сюда? Шрайк выпрямился.

— Это опять Браз.

— Сначала, — пробормотал Мэгони, — ты их обыскивал. Да и я тоже время от времени. А потом у нас появилось слишком много забот, чтобы интересоваться развлечениями парней и содержимым сумочек их подружек…

Шрайк повернулся и тяжело шагнул к дверям.

— Ты не берешь с собой кота? — спросил вдогонку Мэгони, хотя знал ответ заранее.

— Я сам один из них.


* * *

Ближе к вечеру вернулся Браз. Едва войдя в комнату, он сразу же почувствовал напряжение. Взглянув на Мэгони, он остался стоять у порога.

— Подойди, Браз. Надо поговорить.

Браз сделал несколько шагов и снова остановился. Он заметил обломки микро и уставился на них, словно зачарованный. Потом наморщил нос и шумно принюхался.

— В чем дело, Мэгони? Что случилось?

— Только что отсюда ушла девушка, — сообщил Мэгони нейтральным тоном. — Она немного перебрала ониризанта.

— Это Лизбет? Лизбет Длей?

— Неважно, как ее зовут… Скажи-ка, Браз, ты давно знаешь ее? Браз неожиданно расхохотался. Он смеялся, как сумасшедший, и не мог остановиться. Его красивые, миндалевидной формы глаза покраснели. Эмблема клуба болталась на шее.

— Я? Но послушай, Мэгони, — проговорил он наконец, обессилев от смеха. — Но ведь это же ты послал меня за ней.

Мэгони вздрогнул.

— Ты хочешь сказать, что у меня опять был амнезический кризис?

— Ну… в общем, да, Мэгони. Она…

Оглушительная пощечина прервала его фразу. Он отшатнулся и, когда снова посмотрел на Мэгони, в его взгляде смешались гнев и жалость.

— Мэгони! Но ведь это была одна из твоих сестер!

Мэгони внезапно почувствовал ледяной холод. Он медленно повернулся спиной к стоявшему перед ним бледному парню с покрасневшей щекой, подошел к столу и сел за вокотайп.

— Одна из моих сестер? — наконец медленно проговорил он. — И у моей сестры в сумочке был прямой микро?

Браз промолчал.

— Это тебя не удивляет? — резко спросил Мэгони.

— Меня ничто не удивляет. Она смоталась?

— За ней пошел Шрайк.

— Вряд ли он найдет ее… О чем вы говорили?

Мэгони открыл рот, помолчал и растерянно пробормотал:

— Вообще-то я не помню… Надеюсь, ничего серьезного…

Браз склонился над вокотайпом. Белый лист бумаги был заполнен плотными мелкими строчками.

— Что это такое?

— Ну… это поэма…

Это было его любимое занятие. Он был не только командором клуба, но и его хроникером. И он писал поэмы, расходившиеся по всему городу и за его пределами. Они помогали сохранять надежду его ребятам и другим отчаянным парням.


 «Словно волк, — прочитал вслух Браз, — словно
 одинокий волк, которого я постоянно ношу в себе,
 И который твердит мне, едва наступит утро,
 Чтобы я убивал и убивал,
 И после этого опять искал, кого убить.
 Я сам подобен свирепому волку в дебрях,
 Что рыщет, отыскивая след вторгшихся врагов.
 Он несет им смерть, и его смертоносное дыхание
 Достигает даже их звезды.
 Каждый из нас подобен сейчас волку,
 Льву, змее или скорпиону,
 Хорьку или гордому ястребу,
 Каждый из нас сейчас хищник,
 Вернувшийся с долгой охоты».

Браз остановился и посмотрел на Мэгони.

— Это ты про наш клуб, правда? Ведь это мы!

— Да, это мы, когда мы делаем то, что должны делать. Браз снова взглянул на обломки микро.

— Ты полагаешь, что это может грозить нам большими неприятностями?

— Нам грозят гораздо большие неприятности, — пожал плечами Мэгони, — из-за нас самих. Например, из-за меня, неспособного вспомнить, что было вчера. Вы выбрали меня командором, но я знаю, что с головой у меня не все в порядке.

Он поднял руки и помассировал себе виски медленными движениями пальцев так, как показывал ему доктор Крейн.

— Ну, тебя же прилично задело, — сказал Браз успокаивающе. — Ты здорово пострадал во время вторжения. Ну а я уцелел. Мне просто повезло.

Мэгони помолчал, потом улыбнулся.

— Конечно, ты прав, — сказал он. — И все же все мы — члены одного клуба, и это главное. Не так ли?


* * *

Постепенно опускалась ночь. Городской шум, приглушенно доносившийся в помещение клуба даже днем, сейчас был почти не слышен.

Парни входили один за другим. Молодые, решительные и безжалостные.

Наконец Мэгони решил включить свет. Прищурившись, он обежал взглядом лица собравшихся. Все уже избавились от оружия, сложив его в стороне, и опустили на пол своих котов. Образовались две темные груды, одна мертвая, другая живая, но обе одинаково опасные для врага. Коты дружелюбно обнюхивали и облизывали друг друга, а затем с мяуканьем разбредались по всему помещению. Оружие, казалось, еще не остывшее после сегодняшней бойни, угрюмо пялилось срезами стволов.

«Красные коты», поблескивая глазами, которых они не сводили со своего командора, молча ожидали, когда он заговорит.

Сентио, Крим, Абдул, Джеки, Хорек, Айдони и все остальные, вернувшиеся после целого дня охоты.

Прежде чем сообщать им плохие новости, он должен был прочитать им новую поэму. Да-да, именно это еще больше сблизит их, еще крепче спаяет в одно целое — великое братство членов клуба.

Мэгони подошел к вокотайпу, взял листок с текстом и принялся читать слегка прерывающимся от волнения голосом.

— Вот и все, — наконец сказал он. — Вот как выглядит для меня наша жизнь. Мы, молодые парни, мы последними сохранили на этой Земле способность убивать ради самозащиты. Мы нападаем и днем, и ночью. Наш клуб — сильнейший в городе. С нами не могут соперничать ни «Черные драконы», ни «Вампиры Земли». Мы можем быть жестокими, но иногда… иногда мы забываем о подозрительности, о вечной подозрительности, ежедневно, ежечасно спасающей нас…

И он рассказал о случае с микро. Лица присутствующих остались невозмутимыми. Только глаза заблестели сильнее от сдерживаемого гнева.

— Шрайк, — закончил Мэгони, — еще не вернулся. Он ушел сразу после полудня…

Все переглянулись.

— Но это значит… Это значит, что он мог попасть в засаду, — сказал Хорек.

— Не обязательно. Вы знаете, что Шрайк, так же, как я, как большинство из вас, получил «встряску» во время вторжения. От нее остаются следы, почти всегда заметные. Что касается Шрайка, то он время от времени, независимо от того, чем он занимается, внезапно замирает, после чего довольно долго выходит из оцепенения и не сразу вспоминает, что делал и о чем думал. Я сам забыл, что эта девушка была одной из моих сестер. Это я приказал Бразу привести ее сюда… и я больше ничего не помню.

Он пристально вглядывался в окружавшие его бледные лица и не находил на них ни малейших следов осуждения. Но и жалости тоже. Почти все они были похожи на него. Но чем свирепей звери, тем быстрее они настигают добычу. «Красные коты» — самые безжалостные из диких животных…

На лицах нет дружеских улыбок. Только жажда действия, неудержимое стремление снова оказаться на улицах города, снова мчаться к этому невероятному порту, где кишели враги, чтобы подстерегать их и убивать, убивать, убивать…

— Тео, Бенни, Сентио и Айдони… Вы сейчас отправитесь в город и постараетесь отыскать Шрайка. Остальные ждут здесь. Нам хватит работы на всю ночь.

— Какой работы? — поинтересовался Хорек. В его голосе прозвучала нотка агрессивности; в глазах светилась откровенная зависть к тем четверым, которые должны были выйти в город.

— Если микро был использован по назначению, — сказал Мэгони, — то мы можем ожидать нападения уже сегодня вечером. Всем ясно?

Никто не ответил ему, и парни молча принялись за дело.


* * *

Шрайк думал, сколько ему осталось дышать, сколько он еще протянет.

Он лежал в тени, почти на том же месте, где упал, и старался не прислушиваться к крадущимся шагам преследователей, неумолимо смыкавших вокруг него смертельный круг.

Его мысли вернулись к девушке, и он заставил себя думать только о ней, потому что эта мысль подразумевала действие, была своего рода бегством от жуткой реальности, от близкого конца.

Он быстро обнаружил следы девушки, потому что точно знал, куда она должна была направиться, куда обычно спешат шпионы.

Вскоре он увидел ее. Она перебегала улицу, и лицо ее было мучнисто-белым от невыносимого ужаса. Шрайк понял, что она вспомнила о своей сумочке. Забытая в клубе сумочка означала одновременно две смертельные опасности — с одной стороны, преследование клуба, с другой — санкции полиции. И самое страшное, не только полиции, но и Чужих.

В этот момент, в эту самую секунду, он принял решение убить ее. Он продолжал следить за девушкой, когда она бежала узкими извилистыми улочками, приближаясь к порту. Время от времени, когда его накрывала гигантская тень очередного диска, бесшумно взлетавшего из порта, он останавливался и поднимал голову. Однажды он при этом едва не потерял девушку из виду. В конце концов, измотанная бегством, она попыталась укрыться в тени громадного складского помещения. И тогда Шрайк рванулся вперед и догнал ее.

Она сразу же поняла, что ее ждет, и попыталась позвать на помощь. Выстрел Шрайка опередил крик. Ее тело, похожее на тряпичную куклу, отбросило к стене; нечто жуткое оказалось на месте красивой белокурой головки. Почти сразу же Шрайк уловил приближение Чужих с помощью того, что он называл шестым чувством.

На мгновение он застыл, прижавшись к стене и оледенев от ужаса. Наконец ему удалось стряхнуть оцепенение, и он бросился бежать, меняя направление на каждом перекрестке и стараясь запутать следы.

Но теперь его загнали в тупик. Чужие прекрасно представляли, что он лежит здесь, вымотанный преследованием, а раненая рука не даст ему возможности обороняться.

Он выбросил из головы все мысли о девушке. Шрайк выполнил свою работу и знал, что Мэгони будет доволен. Любой «Красный кот» в любых обстоятельствах должен оставаться хорошим охотником.

В глубоком мраке подземелья, куда он забрался, уходя от преследователей, что-то шевельнулось. Он с трудом поднял пистолет и трижды выстрелил. Вспышки от каждого выстрела бросали резкие черные тени на влажные каменные стены. Странные звуки, похожие на верещание, сообщили ему, что он не промахнулся, и Шрайк позволил себе немного расслабиться.

Он закрыл глаза и почему-то подумал об Истории. Это было именно то, за что он должен был сейчас цепляться изо всех сил, потому что только так он мог почерпнуть столь необходимое ему сейчас мужество.

В его сознании непрерывно появлялось множество разных образов, стоило немного напрячь волю. Некоторые из этих образов рождались где-то очень далеко, словно приходили к нему из иного времени, с той поры, когда он был мальчишкой в одном из южных городков. Небольшой портовый город, пряничные домики на берегу моря…

В этот порт заходили самые большие суда. За ними было так удобно наблюдать с мола, хотя еще лучше вид был с террасы возле дома. При этом у Шрайка всегда появлялось ощущение, что он находится на палубе корабля, возвращающегося домой из далекого путешествия. Это ощущение стало еще сильнее после того как отец подарил ему громадный бинокль с таким сильным увеличением, что палубы кораблей, похожие на гладкие желтые ковры, словно чудом оказывались перед ним. Происходившее на палубах становилось удивительно реальным — мундиры офицеров с позолоченными пуговицами, пышные платья пассажирок, развевающиеся на ветру, — казалось, их можно было коснуться, только протяни руку…

Потом, после начала войны, все стало иным, и воспоминания об этих временах выглядели довольно мрачно. Они были полны неясных теней и редких рельефных фигур… Когда отец шел воевать, матери пришлось продать домик над гаванью, бинокль оказался не нужен. Их город, к счастью, не был важным военным объектом, и противник не уничтожил его. Тем не менее время от времени в небе появлялся длинный черный аппарат с огненным хвостом; он пикировал на порт, после чего со страшным грохотом взрывались огромные металлические цистерны, усеивая воду множеством обломков, после чего вверх еще долго поднимались тонкие струйки пара.

Война закончилась, но отец так и не вернулся. Да и мирное время продолжалось совсем недолго. Вскоре появились Чужие. По крайней мере, Шрайку казалось, что мирного промежутка между двумя войнами не было. Но Шрайк, разумеется, не мог полностью полагаться на свою память.

К этому периоду относились совсем немногочисленные воспоминания Сначала Шрайк с матерью перебрались с побережья в этот город. Потом — организация Клуба, первые восторженные дни, когда он встретил Мэгони, Хорька и других. И тогда же тяжело заболела его мать.

Каждую ночь они забирались в вагоны на железнодорожной станции или на склады и возвращались к утру с грузом оружия и боеприпасов.

Еще одно воспоминание: ружье с двойным магазином разрывных пуль на дне взломанного ящика. А впереди, в ночи, свет фонаря ночного сторожа.

Он не смог вспомнить, что стало потом со сторожем. Но ружье до сих пор находилось в арсенале Клуба.

Потом, как раз перед появлением Чужих (если только это не произошло после вторжения), они определили границы своей территории, устроив настоящую охоту на «Викингов» и «Гейгеров». Да, потрясающие были вечера, ничего не скажешь. И еще воспоминание: огненные трассы над площадью, бегущие с воплями люди, кто-то из «Гейгеров» падает лицом

в пыль.

«Красные коты» действовали быстро и безошибочно.

Среди последующих воспоминаний постоянно мелькали образы Чужих. Как раз в эти дни умерла его мать. Воспоминание об этом ему хотелось бы выбросить из памяти. Возможно, ее смерть была каким-то образом связана с Чужими. Но достаточно, конечно, и одной радиоактивности…

Так или иначе, но «Красные коты» на время притихли. Впрочем, так же вели себя и остальные группы, члены которых больше не осмеливались нарушать границы их территории, ставшей к этому времени весьма

обширной-

Они даже добились права свободно пересекать границу и проникать на территорию «Вампиров Земли», появившихся поблизости вместо «Викингов» и «Гейгеров».

Воспоминание об одной из таких прогулок. Тихие улицы, блеклые облупившиеся фасады, бессмысленная игра огней светофоров на пустых перекрестках. Ни одного «Вампира» в поле зрения.

Очередное воспоминание. Первый Чужой в их квартале. Враг, вызывающий ненависть и любопытство. Бледные лица за стеклами окон, опустевшая улица, похожая на ледяную дорогу. Один-единственный силуэт на ней — необычно высокий и массивный. Костистые крючья на плечах. Пульсирующая вокруг головы мембрана, словно ее трепал ветер, хотя никакого ветра не было и в помине…

Следующее воспоминание… Сумерки. Беззвучный полет огромных дисков в темнеющем небе, уже усыпанном звездами. Черные диски, тихо посвистывающие над крышами домов, беспорядочно спускающихся по склонам холмов к морю…

Шрайк открыл глаза. По телу пробежала легкая дрожь. Но она была вызвана не ночным холодом, не царившей в подземелье сыростью. Это было… Он поднял пистолет, пытаясь сообразить, сколько осталось патронов. Да, перед ним Чужой. Выстрел… Оглушительный грохот под низкими сводами… Стоны, отвратительное верещание впереди.

Они принадлежали ко многим, самым невероятным расам. Среди них не было одинаковых. Ты стреляешь в фантастическое крылатое существо, но слышишь в ответ змеиное шипение.

Снова во мраке подземелья послышался легкий шорох. «Стреляй же!» — скомандовал себе Шрайк. Выстрел, еще один выстрел, еще один… На этот раз, похоже, он промахнулся.

Сколько же их вокруг? Он мог гордиться, что отвлек на себя такие силы. Не каждому «Красному коту» удавалось такое…

Он опустил руку с пистолетом, в которой каждый выстрел отдавался острой болью.

Шрайк не нашел в своей памяти никаких следов воспоминаний о том дне, начиная с которого «Красные коты» решили мстить врагам, настоящим врагам. Но он знал, что это произошло.

Позже, когда на их счету уже было несколько операций, к ним пришел странный человек. Разумеется, не из полиции — обычный гражданин. Хотя «Красные коты» отнюдь не стремились искать себе друзей среди смирившегося населения.

Он поведал им множество самых разных историй, но поняли они немногое, лишь то, что касалось только их. Человек говорил, что молодежные группы, когда-то получившие название «антисоциальные», с началом появления Чужих нашли новое призвание.

Мэгони ответил ему, что «Красные коты» нападают на Чужих совсем не для того, чтобы защищать жалких человеческих существ, робких личинок, забившихся в свои норы, а потому, что они не могут иначе.

Они сражались, как могли, за свою свободу.

Человек ответил, что совсем не обязательно знать истинную причину конфликта, чтобы вести борьбу всерьез.

Вскоре он исчез. Через несколько недель по радио сообщили о его аресте. Потом о его казни.

Шрайк едва дышал. Он отчетливо ощущал приближение страшной угрозы. Прислушавшись, он уловил шорох и слабый скрежет.

Рука, которой он постарался дать отдых, сейчас казалась ему парализованной. Шрайк хотел переложить пистолет в здоровую руку, хотя и понимал, что от этого пострадает точность стрельбы. Ему все же удалось, сморщившись от боли и стиснув зубы, два раза подряд нажать на гашетку. Но их было слишком много. Они не оставили Шрайку ни малейшего шанса. Тогда он опять поднял пистолет и стал стрелять. Он стрелял до тех пор, пока не перестал ощущать свою руку.

В подземелье снова воцарилась тишина. Вокруг него все заволокло дымом, пахнущим серой, и он, как ни странно, почувствовал себя более защищенным.

Но дым рассеялся быстро, пожалуй, слишком быстро, словно от сильного сквозняка. И Шрайк увидел перед собой два слабо светившихся круглых пятна, словно надвигавшихся на него из глубины мрака. Он понял, что это были глаза, глаза Чужого, и это означало конец.

Глаза не моргали, они словно плавали в густом мраке. Он испытывал непреодолимое желание смотреть в них, отдаваясь власти их холодного мертвого свечения.

Сознание Шрайка бешено заметалось по кругу. В мозгу снова начали рождаться видения. Но теперь они были чужими, привнесенными в его голову извне. Они не были рождены его прошлым, а проникали откуда-то со стороны, насильно внедряясь в его теперешнее бытие, словно твердые холодные острые предметы.

Осенний лист, ледяной, скользкий, липко пристающий к нежной пульсирующей плоти…

Боль чужого проникновения в его сознание. Распадение собственного мира. Распад личности, осколки которой разлетаются во все концы Вселенной. Понимание того, что спасения нет и не будет.

Образ спокойного неба, местами серого, местами голубого над зеленым лесом непонятных растений, среди которых холодно позвякивают кристаллы…

Образ бездонного фиолетового океана; в его глубинах то и дело мелькают, скользят необычные живые существа и извиваются водоросли, похожие на языки пламени.

Образ солнца. Образ взрыва. Образ солнца-взрыва, вращающегося вокруг него все быстрее и быстрее…


* * *

— Я чувствую, что Шрайк не вернется, — пробормотал Мэгони. Хорек, пытавшийся найти удобную позицию для стрельбы на крыше, опустил автомат.

— Мэгони, я должен выйти в город.

— Чтобы тебя тут же убили?

— Ну, это еще вопрос.

Крим, готовивший котов для патрулирования в окрестностях, взъерошил волосы и бросил в пустоту, ни на кого не глядя:

— Кому-то захотелось свалить?

Мэгони молча пересек комнату и отвесил ему пощечину. Крим резко выпрямился, потом опустил на кресло кота, которого держал в руках.

— Ты стал слишком нервным, Мэгони. Ты все еще чувствуешь себя командором?

Мэгони посмотрел ему в глаза.

— Больше, чем кто-либо из вас… Вы все, Крим, ведете себя, как машины для убийства, вы никогда не пытаетесь понять, почему и как происходят события.

— Почему, — скрипнул зубами Крим, — это нам ясно. Потому что здесь побывала эта девушка с микро. Похоже, что это одна из твоих сестер, Мэгони. Ну а как… Ведь ты сам приказал Бразу привести ее сюда, в наше логово. Что, мы все скоро сможем перетащить сюда своих родственников?

Мэгони гневно поднял руку, но тут же медленно опустил ее.

— Крим, — пробормотал он, — ты ничего не понимаешь.

Парни молчали. Они ждали, что скажет Мэгони. Они очень хотели, чтобы он сказал что-нибудь. Мэгони машинально погладил подвернувшегося под руку черного кота, который, шипя, отпрыгнул в сторону.

— Вселенная чудовищно огромна, — снова заговорил Мэгони. — Эта комната ничтожно мала. Их невозможно сопоставить, вы должны понимать это. Мы, несколько человек, запершиеся в этой комнате, решили сражаться до конца. Но во Вселенной существуют десятки, сотни миллионов различных рас на множестве планет, вращающихся вокруг бесчисленных солнц.

И тем существам, которые не похожи на нас, наплевать на то, что мы думаем. Я хочу сказать…

Мэгони замолчал. То, что он собирался сказать, было трудно выразить словами. Да и время было слишком неподходящим для философствования. Не стоило пытаться раскрыть парням глаза — это могло лишить их желания сражаться. Они выбрали свой путь, и он, их вожак, не жалел ни о чем. Они действовали так, как считали нужным. Как могли. Правда на их стороне, что бы ни думали все эти перепуганные бараны, покорно подставляющие головы новым хозяевам, это блеющее стадо, забившееся по углам и с трепетом поглядывающее на небо.

— Я хотел сказать, — закончил он, — одно: нам придется нелегко. И не стоит надеяться, что мы можем победить. Это так же нереально, как возвращение Шрайка. И тем не менее мы — «Красные коты», и мы должны доказать, что способны устроить грандиозное шоу, если захотим.

Он замолчал. Все вокруг застыли в ожидании каких-то иных слов. Наверное, они ждали четкого приказа. Или призыва. Или слов о том, что с ними будет.

— Я не думаю, что они нападут сегодня ночью, если они вообще собираются атаковать нас. Хорек может выйти с двумя парнями, если у кого-нибудь еще есть такое желание. Но учтите, четверо наших все еще не вернулись…

Он подождал реакции окружающих, в особенности Хорька. Но никаких возражений не последовало, парни взялись за оружие. Крим надевал на котов ошейники. Хорек выбрался через окно на крышу с автоматическим карабином и несколькими запасными обоймами.


* * *

Первая половина ночи прошла спокойно; тишину нарушало только позвякивание оружия, извлекаемого из тайников, да мяуканье котов, отправлявшихся на патрулирование или возвращавшихся на отдых. Иногда слышались короткие, тихие ругательства ребят, у которых что-то не получалось с устройством ловушек.

— «… вернувшийся с долгой охоты», — вновь и вновь бормотал он, перечитывая последнюю страничку. — Надо будет отправить это другим клубам…

На лестнице послышался шум. Перес, дежуривший на площадке, приоткрыл дверь и сообщил:

— Сентио и Бенни вернулись!

Парни ввалились в комнату и тут же рухнули в кресла. У Сентио лоб пересекала глубокая рваная рана, Бенни хлопал воспаленными веками.

— Воды! — крикнул Мэгони. — И спирт! Полотенце! Крим, ты поможешь мне.

Все энергично засуетились вокруг измученных парней.

— Ну, что там?

— Нам не удалось найти Шрайка, — начал Сентио, — но квартал вокруг космопорта заполнен полицейскими. Мы уже возвращались, когда это случилось. Первым схлопотал пулю Тео, потом свою порцию получил Айдони…

— Понятно… — Мэгони помолчал. — Ну, а как удалось прорваться вам?

— Галопом, — ухмыльнулся, не открывая глаз, Бенни.

— Сколько примерно фликов вы повстречали за это время?

— Ну… сотню, может, немного меньше.

— А Чужих?

— Их тоже было достаточно… Похоже, что они обнаружили нашу берлогу и теперь готовятся устроить фейерверк.

Мэгони кивнул и протянул руку за шприцем. Набрав в него сыворотки, он сделал Бенни укол в висок.

— Я ничего не вижу! — тревожно воскликнул Бенни, протирая пальцами глаза.

— Это один из фокусов Чужих, — бросил Крим. — Когда-то такое случилось с моим отцом, который…

Мэгони взглядом заставил его замолчать.

Внизу раздался короткий крик, и все коты принялись шипеть и мяукать.

— По местам! — крикнул Мэгони. — Начинается!

Сразу же длинными очередями заработал автомат. Это был Хорек, устроившийся на крыше. Тут же в игру включился второй автомат, уже с лестницы.

Мэгони схватил две шашки взрывчатки.

— Крим! — рявкнул он. — Прикрой меня!

Он выскочил на площадку. Лестничная клетка казалась мрачным колодцем, заполненным дымом и запахом пороха.

— Вперед!

Они спустились на один пролет. Потом короткими перебежками еще на два. Здесь Мэгони опустил руку на плечо Крима.

— Подожди меня. Я спущусь еще немного, чтобы сыграть наверняка. Он скользнул в темноту, настороженно прислушиваясь к доносившимся снизу странным, шуршащим звукам.

На лестнице дежурили двое парней. Но сейчас их уже не было в живых, это ясно.

Мэгони высунул голову из-за угла и осторожно посмотрел вниз. Там мелькали отблески слабого голубоватого света. Потом послышались шаги. Несомненно, это были шаги человека. Полиция!..

— Берегись, Крим!

Раздавив зубами ампулы с кислотой, он швырнул взрывчатку вниз. Машинально сплюнув, рванулся вверх. Они успели ворваться в комнату в тот момент, когда грохот двух почти одновременных взрывов заполнил лестничную клетку. Двери с треском захлопнулись за их спинами, и свет в помещении погас.

— Ну и хитрецы! — засмеялся кто-то в темноте. Ему ответили нервным смехом остальные. Мэгони подумал, что «Красные коты» хотя и ведут себя довольно своеобразно, но все же держатся на высоте. При этом каждый из них понимал, что с их клубом и с ними самими теперь все покончено. Где-то дико замяукал один из котов, настоящих котов, их союзников.

«Единственные на всей Земле, кто был на нашей стороне, — подумал Мэгони. — Нам повезло, что они оказались настоящими детекторами Чужих».

Внезапно за дверьми разразился ад. Лестничную клетку озарили невыносимо яркие оранжевые вспышки.

Мэгони на ощупь схватил еще две шашки. Его руки при этом натолкнулись на чьи-то торопливые пальцы в ящике.

— Через крышу! — крикнул он. — Сматываемся через крышу! Он кинулся к дверям.

Они распахнулись настежь, и в проеме возник силуэт полицейского, фантастически уродливый в слепящем свете. Охваченный внезапным гневом, Мэгони запустил одной из шашек прямо в него. Вторая полетела на лестничную клетку. Кто-то швырнул вслед за ней еще целую пригоршню.

— Прочь, скорее! — дико заорал Мэгони.

В какую-то долю секунды его мозг пронзила мысль, что от такого количества взрывчатки может рухнуть все здание. Он успел прыгнуть к окну, и тут же все вокруг захлестнуло белое ослепительное пламя. Пол под ногами раскололся, словно льдина, и часть его рухнула в широкую трещину вместе с лестничными маршами и теми, кто находился на них.

Мэгони покатился по крыше, и его спас только невысокий бетонный бортик.

Из окна клубами валил густой дым. Оказалось, что вокруг довольно светло, и можно было разглядеть контуры соседних домов. Мэгони начал быстро подниматься по скату крыши, но тут же остановился, наткнувшись на тело Хорька. На его мертвом лице застыла улыбка жестокого удовлетворения. Автомат, валявшийся рядом, выглядел так, словно его обработали плазменной горелкой. Мэгони инстинктивно прижался к черепице. Крыша была обжигающе горячей. Но он знал, что непосредственной опасности для него пока нет. Мэгони принялся остервенело карабкаться выше, оставив за собой мальчишескую фигурку Хорька.

Добравшись до гребня, он увидел перед собой светящиеся окна. До соседнего дома было совсем близко. Словно китайские тени, на светящемся фоне вырисовывались черные силуэты зрителей.

«Дурачье, — подумал Мэгони, — подлое дурачье!»

Слева от него за старинной дымовой трубой раздались два негромких взрыва. Головы любопытных мгновенно исчезли из окон.

Мэгони улыбнулся, увидев сверкающие бешенством глаза Сентио. Из раны на его лбу снова текла кровь, но его, похоже, это совсем не беспокоило.

Мэгони шагнул к нему.

— Сентио, где остальные?

— Боюсь, что почти все остались там…

Глаза Мэгони неожиданно наполнились слезами, и он стал кусать губы, чтобы не разрыдаться.

— Я же крикнул, чтобы они выскакивали на крышу… Сентио пожал плечами.

— Ну, и что дальше? — спросил Сентио, помолчав.

— Дальше? Боюсь, что нам ничего другого не осталось… Нам больше нечего делать.

— Я буду ждать их здесь. У меня все карманы забиты взрывчаткой, так что повеселиться сумею.

Он протянул руку Мэгони, прощаясь.

— Подожди, — остановил его Мэгони. — Дай-ка мне тоже несколько шашек.

Сентио отсчитал ему шесть шашек.

Мэгони улыбнулся, пожал твердую холодную руку и исчез в темноте, не сказав больше ни слова.

Он спустился по скату, остановившись только тогда, когда увидел почти на одном с собой уровне окна. Они находились справа, немного ниже края крыши. Чтобы добраться до них, нужно было рискнуть и пройти над провалом, казавшимся бездонной пропастью.

«В моем положении можно не беспокоиться о подобных пустяках», — подумал Мэгони.

Уцепившись за бортик, он повис на руках. После удара ногой стекло разлетелось вдребезги, но рама не поддалась. Оставалось единственное решение. Повиснув на одной руке, Мэгони достал шашку, раскусил ампулу и швырнул ее в окно. В ту же секунду он со всей энергией отчаяния попытался вжаться в стену.

Взрыв под ним выбил часть фасада, рухнувшего вниз. К счастью, ни один из осколков не задел его, и ему удалось удержаться.

Раскачавшись, он бросил тело в окно, перекатился через груду дымящихся обломков и вскочил на ноги.

Квартира казалась брошенной. Он прошел через комнату, очутился на кухне. С трудом ему удалось отыскать в облаках дыма и пыли наружную дверь. Распахнув ее, он услышал позади чье-то хриплое дыхание. Он обернулся со звериной быстротой.

Широко раскрыв выпученные от ужаса глаза, на него смотрела старуха, забившаяся в угол прихожей.

Кроме страха, на ее лице была лишь слепая покорность животного, преследуемого изо дня в день, и тупое непонимание происходящего вокруг.

Мэгони потряс головой. Горечь разъедала ему рот, и он хотел бы в крике излить боль за то множество ошибок, что привели к этому бессмысленному концу.

Но он промолчал. Отвернувшись, он аккуратно прикрыл за собой дверь и вышел на лестницу. Все вокруг выглядело тихим и спокойным.

Опустившись по лестнице, он прошел несколько десятков шагов по тротуару, завернул за угол и замер на месте.

Здесь его ожидали Чужие.

Может быть, не обязательно его. Даже наверняка не его.

Оказавшись с ними лицом к лицу, он подумал, что должен был сказать «Красным котам». Вселенная огромна, а Земля ничтожно мала. Восстание или покорность — обе эти противоположные реакции были одинаково ошибочными. Единственное правильное поведение заключалось в попытке понять.

Почему вокруг множества солнц существовало столько разных цивилизаций? Почему время от времени то одна, то другая из них словно перехлестывала через край своей системы и затопляла иные миры?

Но они никогда даже не пытались понять. Чужие всегда оставались для них Чужими, потому что были не похожи на людей. Впрочем, Чужие также не желали понимать человека.

И с момента первого же контакта люди стали бояться их, бояться и ненавидеть.

Мэгони двинулся навстречу странным силуэтам. Он улавливал краем глаза бледный свет, родившийся на востоке и предвещавший близкую зарю. В темных домах напротив одно за другим вспыхивали окна.

Он медленно сунул руку в карман. Из шести шашек, что он взял у Сентио, оставалось еще пять.

Когда он дойдет до Чужих, когда окажется совсем рядом с ними, вот тогда-то он раскусит зубами ампулу и устроит отличный фейерверк.





Космос

Игорь Найденков Этот странный космос

(статья отсутствует в файле)


Натали Ш. Хеннеберг (Эннеберг) Солнце Туле

1.

Всё началось с праздника на Даймоне, планете Дельты Колоса в созвездии Девы. Нет, пожалуй, всё началось гораздо раньше. Точно так же, как мы не можем определить момент, когда зажглась или погасла какая-нибудь звезда, мы не в состоянии установить хронологию событий в жизни астронавта, космического инженера или учёного, годы которой протекали в рамках неразрывного единства пространства-времени. Оторванные от своей родной почвы, избавленные от необходимости соблюдать общепринятые нормы человеческого поведения, эти люди на протяжении своей жизни могли видеть, как меняется рисунок созвездий. Когда они улетали с Земли, ослепительные красавицы провожали их на космодроме, трогательно юная мадонна махала им вслед, держа на руках завернутого в пеленки младенца; когда же они снова возвращались на Землю — если, конечно, им повезло остаться в живых, — их встречали согбенные старухи, седые, беззубые и страшные. Иногда приветствовать их приходили сыновья, неузнаваемые из-за белоснежной шевелюры или длинной бороды, испуганно глядящие на своих юных атлетов-отцов. За время, прошедшее с момента их отлета, города Земли превратились в гигантские термитники, блестящие соперники юности стали слабоумными развалинами, над могилами друзей давно склонились деревья… Очень быстро космические странники осознавали, что лишились своих домов, а нередко — и своей страны; связывавшие их с Землёй узы ослабевали. Маленькая планета на задворках Галактики приобретала свои подлинные размеры, Солнце занимало причитающееся ему скромное место в звездном хороводе. Впрочем, и сама Земля, некоторое время прославлявшая подвиги астронавтов и высекавшая их имена на стенах своих пантеонов, быстро теряла к ним интерес. И все же, во время коротких передышек на Бете Форамена или на Унукале Змеи, герои космоса иногда ещё поднимали по привычке бокалы за процветание Земли.

Но существовала ли уже в это время Земля?

Единственной реальностью во Вселенной давно стала Звездная Империя.

Космические «дальнобойщики» жили замкнутой кастой уже на протяжении нескольких веков, когда возникла новая неожиданная опасность. Первое время никто не хотел верить слухам. Потом об этом стали шептаться, как о неприличной болезни.

И вот, однажды, состоялся впоследствии печально известный праздник на Даймоне — если, конечно, эта история не случилась на Эвтерпе в созвездии Девы или на широте черного провала в созвездии Лебедя. Это был праздник по случаю свадьбы диадоха[1], фиолетовой ночью на заповедной планете… Аромат магнолий, огненные шпаги лучей дезинтеграторов, перекрещивавшиеся над головами… И было застолье, и потоками лилось темное вино со Сгари, похожее на черный бархат… И была невеста диадоха, хмельная от счастья девушка-гуманоид, сиявшая настолько ослепительной красотой в своем платье лунного цвета, что один из героев Земли, только что вынырнувший из небытия и еще не отряхнувший со своих ног звездную пыль, умыкнул ее, не раздумывая, из-под носа жениха, несмотря на все его тринадцать глаз. Этого героя звали Фрэнк Соллер. Рассказывали легенды, что он был создателем комбинаторной лептонной теории; в любом случае, было известно, что именно он разработал проект первого галактического двигателя и позднее сам испытал его. Говорили, что именно ему удалось самым радикальным образом уладить конфликт с Черными Мирами — он просто уничтожил их… Никто не знал, сколько ему лет. Принцесса успела бросить на него лишь один взгляд, и этого оказалось достаточно, чтобы в ее памяти навсегда запечатлелся облик молодого бога — стальные мышцы, буйно вьющиеся черные кудри над высоким лбом. На удлиненном лице глубоким зеленым огнем сверкали огромные глаза, в которых опытный взгляд смог бы прочесть и мудрость, и печаль. Но нежная принцесса-гуманоид не задумывалась о высоких материях; она опустила ресницы и покорно замерла в объятьях похитителя. Ее согласие было настолько очевидным, что о случившемся даже не стали разговаривать на Звездном Совете, на котором обычно строго осуждаются подобные истории. И всю ночь звучала музыка, каскадом рассыпались звезды, пьянил запах цветущих ирисов. Астронавты дружно опрокидывали кубок за кубком, и продолжало литься скарийское, и гремели гимны в честь пространства и его покорителей. Никого не интересовали переживания тринадцатиглазого диадоха, имевшего, ко всему прочему, одну лишнюю ногу.

Тем не менее, на следующий день по Эвтерпе (или Даймоне) распространились странные слухи; возможно, они охватили только Мегалополис, на площадях и улицах которого гигантские пылесосы жадно втягивали в свое чрево оставшиеся после безумной ночи увядшие гирлянды цветов и прочий мусор. Сверкающие эскадры ушли ранним утром в дальний космос, а на взлетно-посадочной полосе астропорта кто-то подобрал человеческую развалину, трясущегося от холода старика, настолько дряхлого, что он забыл даже свое имя. Но служащие астропорта узнали скафандр, оказавшийся слишком большим для немощного тела; нашлись и документы, и тогда все содрогнулись: это был Соллер… Теперь его внешний вид соответствовал истинному возрасту. Ему было пятьсот лет… Или шестьсот? Кто знает…

Жалкую развалину подобрал санитарный корабль. Срочно созванный консилиум ученых светил был вынужден, наконец, рассмотреть многочисленные сообщения, на протяжении ряда последних лет регулярно поступавшие со всех концов Вселенной в медицинский центр и так же регулярно прятавшиеся под сукно.

В этих донесениях шла речь о загадочных исчезновениях прославленных астронавтов. Довольно давно официальные лица, руководители планетарных правительств, заподозрили существование тайного общества, занимавшегося похищениями ветеранов космоса с целью воплощения в жизнь какого-то загадочного заговора. Только один ученый, бактериолог по специальности, давно угадал правду; но тогда его заставили замолчать, Теперь же деваться было некуда; пришлось признать его правоту, так как именно его подозрения позволяли раскрыть суть реальной опасности. Человеку нельзя безнаказанно превращаться в бога; рано или поздно, бесконечно замедленная благодаря парадоксам времени дряхлость внезапно набрасывалась на прославленных героев. Это было расплатой за безмерно затянувшуюся юность, за лишенную естественных пределов жизнь. Герои разваливались на глазах. Их артерии становились жесткими, кости — хрупкими, морщины рассекали их задубевшую кожу. Несмотря на это, Фрэнк Соллер был первым, на ком специалисты-геронтологи смогли проследить все фазы ужасающего процесса разложения заживо.

Его поспешно погрузили на санитарный звездолет, запихнув в кислородную палатку, и корабль устремился к одной из дальних планет, известной своим идеальным климатом, позволяющим победить любую анемию и поставить на ноги самого тяжелого больного-хроника. Но все дело было в том, что Фрэнк Соллер не страдал какой-нибудь болезнью — он просто умирал от старости, и прекрасно понимал это. Уложенный в противоперегрузочный гамак, он был почти готовой мумией — мышцы его омертвели, тяжесть грудной клетки почти расплющила легкие; недавно еще соколиный взор помутнел. Он хотел закричать, но звуки застряли в его горле. Он попытался пошевелить рукой — движение получилось спазматическим, похожим на судорогу лапки раздавленного насекомого. Ему казалось, что он очутился в желудке проглотившего его гигантского хищника, и процесс переваривания, похоже, уже начался, хотя он еще был жив.

Вдобавок, Соллер знал, что обрушившаяся на него катастрофа наступила совсем не так внезапно, как думали окружающие. Да, ночью на Даймоне случился обвал; он рухнул в черную пропасть. Но задолго до этого его здоровье прошло по ряду ступеней, ведущих только вниз.

Взять хотя бы тот день, когда он в отчаянии отшвырнул листок бумаги с уравнениями, в которых внезапно перестал что-либо понимать. Или другой день — или ночь? — когда он перестал интересоваться тайнами Вселенной — странной, невообразимо далекой звездой, невероятно сложной структурой радиотуманности…

Хотя тогда он выжил, но для него перестали существовать сначала уравнения, потом то гибкие, то застывшие теории, наводившие мосты через бесконечность; потом пропали звезды, галактики, наконец, числа и атомы. Дряхлость астронавтов постепенно овладевала им как ряд быстро следовавших друг за другом этапов деградации. Скоро он перестал быть жадно стремящимся к открытиям ученым, то беззаветно бросающимся на штурм галактик, то устремляющимся в атаку на атомное ядро. Он забросил расчеты и лабораторные опыты. Но еще какое-то время он с удовольствием находил применение чудом застрявшим в мозгу научным теориям; он все еще продолжал искренне восторгаться длинным стреловидным телом космического крейсера, устремляющегося в глубины Вселенной; его по-прежнему восхищали бездны космического пространства, и новые миры все еще сохраняли для него ощутимую реальность.

Когда-то, на протяжении бог знает скольких веков, он был отважным космическим авантюристом, предводителем звездных армад, разрушителем враждебных миров, победоносно выходившим из любой схватки. Рассказывали, что он не однажды спасал Землю, но теперь ему не было до этого дела. По сути, наиболее долгоживущей частью его существа было идеализированное воплощение космического героя, великолепного животного, которым восхищались обитатели тысяч звездных миров.

Ближе к концу исчез и звездный герой; осталось одно животное. С внезапным ужасом Соллер подумал: было ли происходящее его первой смертью, или в этом изношенном теле помещались и другие сущности? Во время внезапной вспышки просветления, напугавшей его едва ли не больше, чем все остальное, его пронзила мысль: а что, если его организм просто забыл, как нужно умирать?

Если так, то ему придется жить до тех пор, пока в его теле, истинном воплощении живого трупа, не произойдет полный распад всех клеток, пока он не почувствует, как разлагаются его внутренности, как легкие превращаются в жижу, заполняющую грудную клетку, как мозг… Он затрепетал, будто попавшая в липучку муха.

Друзья, которых он знал, оказались счастливее его — старость поразила их на лету, и они бросили штурвал в самый последний момент перед тем, как превратиться во вновь вспыхнувшую звезду. Другие герои неожиданно исчезли в диких джунглях неисследованных планет, наконец, третьи утонули в бездонных болотах… Свирепые кошки-гиганты, чудовищные пиявки Альфарда или живые камни Прозерпины довершили начатое. Ему же не повезло, потому что он очутился в руках себе подобных, и теперь его заставят прожить до конца. На нем будут изучать, как происходит деградация великолепного образца человеческого существа.

И его охватила глубокая печаль.

И тогда.

В его предплечье вонзилась игла шприца, и сквозь ватный туман полубессознательного состояния до него донесся голос. Если бы он был в состоянии сформулировать свою мысль, он сказал бы, что незнакомец материализовался из небытия перед его гамаком — настолько неожиданно в его поле зрения возник силуэт человека. Облаченный в огненно-красный рабочий комбинезон, с острым профилем, над которым покачивалась двойная антенна, похожая на ласточкин хвост… Тонкие губы, слегка выпуклые глаза.

— Позвольте представиться, — сообщил незнакомец. — Доктор Мист, бактериолог. Тот самый, который…

Появившийся был почему-то крайне неприятен Соллеру. Фрэнк сразу же почувствовал желание увидеть, как тот убирается отсюда. Просто чудо — но он даже смог промычать что-то неодобрительное. Человек, назвавшийся Мистом, следил за ним с нескрываемым научным интересом. В конце концов, доктору показалось, что почти мертвому его пациенту удалось произнести, хотя и весьма невнятно, несколько слов: нечто среднее между «изыди, сатана!» на языке Земли и каким-то исключительно грязным межпланетным ругательством.

— О, вы еще держитесь! — воскликнул явно восхищенный доктор. — Пока вы еще не в состоянии говорить отчетливо, но прогресс очевиден. Мы сможем с вами договориться.

Он уселся в кресло из антисептического полимера.

— Я ввел вам минимальную дозу моей новой сыворотки, — сообщил он. — У нее еще даже нет названия. Она почти мгновенно обновила в вашем организме дезоксирибонуклеиновую кислоту, то есть, ДНК. Дело в том, что ваша ДНК внезапно свернулась, точно скисшее молоко. Да, именно этот процесс и вызвал ваше катастрофическое постарение. Тело человека — это весьма несовершенная, хотя и исключительно сложная химическая фабрика. ДНК на этой фабрике обеспечивает связь между разными цехами. Наша наследственность, наша способность к выживанию — всё зависит от ДНК. Стоит нарушиться связи между разными системами организма — и наступает конец. Моя сыворотка нейтрализует накопившиеся токсины и постепенно выводит их из организма, после чего восстанавливает недостающую ДНК. Да, конечно, это ещё не вечная молодость, но уже определённый шаг на пути к ней. Как вы себя чувствуете?

Из глотки, забитой слизью, вырвалось одно-единственное слово:

— Плохо!

— Великолепно! — обрадовался доктор. — Вы уже способны произносить отдельные слова. Надо сказать, что госпитализировали вас весьма своевременно. Должен признаться, что у меня уже было несколько опытов с астронавтами. Увы, до сих пор — сплошные неудачи! Ваши коллеги, охваченные какой-то непонятной застенчивостью, пытались перед неминуемым концом то спрятаться в липкой грязи болот Вроуцина, то бросались очертя голову в пасть гигантских розовых паразитов, скрывающихся между холмами ферментирующих удобрений на Гермесе — ну, вы, конечно, слышали об этих огромных гельминтах… Так погибли самые прославленные наши герои — Эрик-Ракета, Морган-Галакт… Это какое-то безумие! — доктор быстро потёр одна об другую свои длинные тонкие руки, затем переплёл пальцы, обхватив острое колено. — С вами нам повезло гораздо больше. Конечно, процесс восстановления еще несовершенен, и действует сыворотка нестабильно, но мы уже можем извлечь вас из бездны одряхления. Кстати, ведь это вы первым облетели на ракете Юпитер?

Ответа не последовало.

— Ну, это естественная реакция, — прокомментировал неунывающий доктор. — Вы злитесь на самого себя и, разумеется, на меня. Но это хорошо, это замечательно, это просто великолепно! В возрасте 500 лет — это ведь ваш настоящий возраст? — у вас уже не должны были наблюдаться подобные рефлексы. Следовательно, моя сыворотка начала действовать. А теперь я выдам вам один небольшой секрет: мы, то есть, Комитет Защиты Здоровья Свободных Звезд, используем эту сыворотку только при наличии достаточных оснований для ее применения. Согласитесь, не имеет смысла продолжать жизнь одряхлевшим типам, ни на что не пригодным с самого младенчества. Это было бы плохой услугой и для Земли, и для всей Галактики. Моя сыворотка предназначена исключительно для цвета человечества — для великих учёных, для людей искусства, для героев. А разве вас нельзя отнести — и с полным основанием — сразу ко всем этим категориям? Разве вы не побеждали сразу на всех фронтах чёрные силы зла? Разве всю вашу жизнь нельзя сравнить с величественной поэмой?

Никакого ответа.

— Ладно! — воскликнул несколько нервным тоном доктор. — Вы можете, конечно, молчать, если вам так хочется. Я знаю, что вы молчали в лаборатории на Нептуне, где разрабатывали свои головокружительные проекты. И вы молчали за пультом управления крейсером, когда атаковали Чёрные Орды. И… В общем, я хочу сказать, что все наши службы находятся в полном вашем распоряжении. Для того, чтобы обрести новую молодость, чтобы начать новую жизнь, вам достаточно поставить свою подпись вот под этим официальным заявлением — обычной пустяковой бумажкой. Это стандартная процедура, не имеющая никаких последствий. Простая формальность. Сразу же после этого вы сможете снова устремиться в пространство — молодым, могучим, в ореоле славы. Вы проживете ещё одну бесконечную жизнь, Солнце-Соллер!

Для того, чтобы сильнее и надежнее зацепить его, он коварно использовал легендарное прозвище астронавта. Да, каждый из героев имел нечто вроде клички, широко известного в Галактике прозвища; кто был Галактом, кто Ракетой, кто — Звездой…

На мгновение перед тусклым взором бедолаги раскрылось бесконечное пространство, пронесся вихрь солнц — голубых, зеленых, пурпурных; закрутились спирали туманностей, промелькнула вся бесконечная Вселенная, которую он так любил и которую вот-вот должен был потерять. Все это он пережил в одно короткое мгновение: взлет галактического крейсера, распахнувшиеся перед ним черные бездны, устремившиеся навстречу загадочные мрачные планеты, укутанные тяжелой вуалью облаков и увенчанные короной молний.

«Вы сможете прожить еще одну жизнь» — сказал ему искуситель. Но сколько лет в действительности они могли подарить ему? Сколько веков? Или сколько дней? А потом? Снова этот провал, снова падение в бездну в капкане дряхлого изношенного тела? Снова смерть, которая придет к нему так неспешно, потому что она почти забыла о своих обязанностях…

На почерневших губах выступила липкая розовая пена. Как трудно было найти несколько слов, этих единственных нужных слов… Составить из них предложение…

Соллер прошептал:

— Я не хочу прожить ещё одну жизнь.


2.

На него снова опустилась ночь. Сыворотка перестала действовать, но она заметно продлила агонию. Он опять почти ничего не видел, и язык у него во рту снова онемел. Но он был в состоянии слышать. Хотя и еле-еле, но все же слышать. За ватной стеной, неумолимо обволакивавшей его, где-то рядом по кабине бегал доктор Мист, заламывая в отчаянии руки и негромко повизгивая от огорчения. Длинный, с тонкими конечностями, он походил на паука, но носатым профилем напоминал скорее ворона. Зрачки у него были желтыми и светились в темноте — это были единственные проблески света, которые улавливали в охватившем его мраке полумёртвые зрачки Фрэнка Соллера.

— Я не понимаю! — кричал доктор. — Такой человек, как вы! Такой могучий ум! — Он сознательно подбирал самые банальные выражения, которые мог понять даже слабоумный старик. — Вы что, почему-то боитесь поставить свою подпись? Боитесь, что ли, потерять свою бессмертную душу? Да это же простая формальность, я уже говорил вам! Перед любой операцией врач старается на всякий случай обезопасить себя. В свое время, встречались оригиналы, которые требовали пересадить им плавники от акул Ахерона; потом они неожиданно стали вести себя совсем, как эти акулы — со всеми вытекающими отсюда последствиями… Ну, вы понимаете — пришлось пустить в ход сети, гарпуны, механизмы для разделки туш… Семьи этих ненормальных подняли страшный шум… Всегда откуда-то появляются эти семьи! Правда, я надеюсь, что ваш случай будет исключением — вряд ли у вас осталась где-то семья… Поэтому ваша подпись будет вашим личным обязательством, и только. Впрочем, к черту подпись! Скажите просто, что вы согласны. Да, у меня есть под рукой портативный стереомагнитофон. Или качните головой — он достаточно чувствителен, чтобы уловить даже незначительный шорох. Нет? Ну, хорошо, тогда вы потеряете всё. Вы слышите — всё!

Монолог был довольно продолжительным, но доктор Мист прекрасно знал, что Фрэнк слышит его.

— У меня есть все права на подобное чудо. Что, вы всё равно не хотите попробовать? Вы дубовая башка, тупица, а не астронавт! Я никогда не поверю, что вы были большим ученым, никогда! У вас нет ни любопытства, ни мужества настоящего ученого. Как, вы не хотите узнать, что произойдет со Вселенной через несколько секунд после вашей клинической смерти? А эти звездные выводки в туманности Змеи — вы позволите кому-нибудь другому открыть и исследовать рождающиеся звёзды? И вам всё равно, что кто-то другой раскроет тайну радиогалактик? Вам наплевать, что вы можете узнать, что находится с другой стороны, там, в антимире? Неужели это так?

Молчание в ответ.

— Вы никогда не испытывали ничего, подобного тому, что я предлагаю! Вы ведь не видели возвращения умершего к жизни? Не наблюдали превращения амёбы или машины в мыслящее существо? Вы не создавали новые миры? Но это же последняя, самая величественная, самая божественная мечта любого учёного… Нет, вы не только перестали быть учёным, вы никогда и не были им! В этом случае, несомненно, что-то иное увлекало вас в пространство… Хрустальные рудники на чёрных планетах, тучные прерии, астероиды с золотыми плодами на деревьях… Вы сможете завладеть всем этим; ведь и до сих пор Земля не так уж плохо относилась к вам — а Звёздный Совет может вознаградить вас ещё весомее! Нет? Богатство интересует вас не больше, чем знание? Тогда остается власть — владычество над людьми и вещами. Можно подумать, что у вас нет ни одного врага, которого вы мечтали бы унизить; неужели никто не нанес вам обиды, за которую вы должны отомстить? Не нужно далеко ходить за примерами — я знаю на Эвтерпе одну маленькую принцессу, которую, как только разжались ваши объятья, ее супруг-диадох приковал цепями к столбу возле муравейника с красными муравьями. Говорят, она кричала много часов подряд. А наутро все увидели прикованный к столбу белый скелет… Не забывайте, к тому же, что ночь на Эвтерпе длится 86 часов… Вы могли бы привязать этого диадоха к хребту жабоящера — его яд проникает в тело жертвы через каждую пору… Что, и это не интересует вас? Вы сможете стать императором бесчисленных планет, на которых вам в образе звезды или титана будут поклоняться местные властелины, вожди дикарских племен; они будут обожествлять вас, целовать следы ваших ног. Вы сможете увлечь на штурм неведомого целые стада фантастических комет… Тоже нет? Вы — безмозглый осёл, а не великий завоеватель, вы — дряхлая развалина, старая тряпка! Нет, нет, простите меня, я не знаю, что говорю. Ведь вы — великий герой космоса, идол толпы, ваше изображение помещено на стенах Капитолиев всех обитаемых миров, и даже дети знают и обожают вас… Нет, я бы с наслаждением прикончил вас своими собственными руками…

В ответ — молчание, ничего, кроме молчания.

Доктор Мист снова взял себя в руки. Он склонился над чёрной мумией, пощупал высохшее запястье, поднес зеркальце к губам в тут же схватился за шприц.

— Уф! — выдохнул он, наконец. — Да, пришлось довольно жарко. Он чуть не умер — до этого было совсем недалеко. Зато теперь я вогнал в него две или три максимальных дозы сыворотки… Но что будет потом? Не знаю… Ладно, будь, что будет. Даже дьявол имеет право на отдых… Ну, а этому бедняге нужно как следует отоспаться…

Но бедняга не спал. Он старался затаиться в своей омерзительной телесной тюрьме, он лежал как можно более неподвижно, чтобы сохранить хотя бы частичку прежней силы в высохших мышцах. Он не смог бы объяснить, зачем он это делает. Чтобы бежать? Но он был не в состоянии передвигаться. Чтобы оказать сопротивление? Но это было смешно. В то же время, когда доктор Мист говорил о тучных пастбищах и диких властителях, его посетило смутное воспоминание. Он вспомнил двух астронавтов, потерпевших крушение на Проционе и оказавшихся на узком гребне из чистого графита, вздымавшемся над океаном, населённом хищной пеной. Чтобы не попасть живыми ей в лапы, они нашли силы, чтобы загнать себе в мозг осколки скафандра. В любом случае, для ухода из жизни можно найти сколько угодно дверей! У него ведь в грудной клетке билось такое изношенное сердце; достаточно небольшого усилия, чтобы…

В этот момент, он почувствовал, что корабль совершил посадку. Но на какой планете? Стены кабины, покрытые специальной обивкой, не пропускали звуков. Ракета, безошибочно ведомая пилотом-автоматом, мягко приземлилась, и всего лишь один человек на борту уловил это, да и то только потому, что каким бы изношенным ни был его организм, но за многие годы он стал как бы частью механизмов корабля. Этим человеком был Фрэнк Соллер, старейшина астронавтов Земли. Этот лёгкий толчок, который ему пришлось ощутить не одну тысячу раз, этот мягкий, почти незаметный отскок — все это, несомненно, свидетельствовало, что корабль опустился на поверхность планеты. Благодаря лошадиной дозе сыворотки, Фрэнк нашел в себе силы, чтобы докатиться до края противоперегрузочного ложа и свалиться на пол. Дальше он принялся продвигаться медленными судорожными толчками, напоминавшими способ передвижения рептилий. В любую минуту мог войти санитар-андроид; мог появиться и доктор Мист, да и мало ли кто ещё. Он хотел умереть, он знал это твердо, но он не хотел, чтобы его унесли куда-нибудь и начали исследовать. Ему казалось странным, что это дряхлое сердце все еще билось в груди, заполненной раздувшимися легкими. В самом начале своего отчаянного путешествия он подумал: «Ну, вот, ещё одно движение, и я готов!» При этом, он ощущал определенное удовлетворение, когда снова и снова думал, что вот-вот будет «готов». Неожиданно для себя он осознал, что уже думает совсем иначе: «Я должен любой ценой продержаться хотя бы еще один метр. Двери совсем рядом». Это были двери, сдвигающиеся в сторону по мысленной команде; к счастью, тот уголок его мозга, который мог отдать такую команду, не был парализован.

Дверная плита скользнула в сторону.

Лучше не говорить о том, что представлял собой его путь по бесконечным коридорам и переходам, по словно заснувшему кораблю, по этой громадной капсуле, обслуживаемой исключительно роботами, управляемыми каким-нибудь светилом медицинской науки — может быть, самим доктором Мистом. Но инъекция доктора действительно оказалась удивительно сильнодействующей, и скоро он оказался в состоянии помогать себе локтями и коленями. Он продолжал ползти и никак не мог умереть. Но теперь он уже не думал об этом — он снова пытался выиграть очередное пари со смертью. Какого чёрта, ведь он — Фрэнк Соллер, он должен добраться… куда? Он толком не знал. Только что он мечтал о смерти, как о величайшей милости… Впрочем, он и сейчас был готов умереть — но только не здесь, Где-нибудь в укрытии, в какой— нибудь глухой норе. Он должен был лишить доктора Миста удовольствия вскрыть свой труп. Его поддерживало наивное старческое упрямство.

Через какое-то время шаги андроидов, очевидно, приступивших к выгрузке больных, швырнули его, почти потерявшего сознание, в закоулок цилиндрического коридора, проходившего через весь корабль. Там он распластался, прижавшись к полу, настолько жалкий, настолько не похожий на живое существо, что разумные механизмы прошли мимо, не обратив на него внимания. Хорошо, что они не обладали обонянием — терпкому запаху старческого тела не на что было воздействовать, чтобы привлечь их внимание. В разодранной в клочья тунике, со стертыми в кровь локтями и коленями, он чувствовал удовлетворение хотя бы потому, что его царапины почти не кровоточили — наверное, в его теле почти не осталось крови.

Мимо него протопали два робота, тащивших носилки, на которых неподвижно покоилось чьё-то тело. Очередной юный герой, пострадавший в нелепом звездном конфликте. Соллер скатился вниз по наклонному полу и оказался под носилками. В выходном шлюзе эту странную группу залил яркий свет контрольного прожектора. Механизмы обменялись несколькими невыразительными фразами, типичными для современных андроидов:

— Еще одна дохлятина?

— Нет, он ещё не совсем загнулся.

— Это та самая развалина?

— Нет, это один из тех, кто остался в живых после газовой атаки под Расальхагом на Альфе Змееносца.

— Пюре?

— Да, герой-пюре.

— Ладно. Тот же коэффициент. Годен на свалку.

Фрэнку очень хотелось изо всех сил пнуть ногой их металлические лодыжки; похоже, что уколы действительно омолодили его. Но он сдержался и без приключений добрался до выхода, старательно держась под носилками. В один из моментов этого маршрута ему на затылок упали тяжелые капли — это была кровь несчастного, просочившаяся сквозь тонкую подстилку.

Но этот человек был ещё жив! И он мог умереть, если ему немедленно не окажут помощь! А эти дурацкие машины.

Выходной люк распахнулся.

В лицо Соллеру ударила такая волна свежести, такого сильного аромата, что он на мгновение потерял сознание — вероятно, от наслаждения. Несомненно, это была Земля. Земля! У него ещё нашлось время подумать, что он ведь мог очутиться и на планете без атмосферы или с воздухом, непригодным для дыхания — из углекислого газа, например, или из аммиака. Он мог вполне оказаться среди расплавленной лавы или среди ледяных гор — у него был один шанс из миллиарда… Словно неодушевленный предмет, он продолжал катиться вниз по пандусу. Когда он очнулся, роботы вместе с умирающим уже исчезли. Соллер лежал, подобно обескровленному трупу, возле мусорного бака — настоящего мусорного бака! — на обочине мостовой, зарывшись лицом в кучу отбросов. Удивительно тощий черный кот (если, конечно, это не было механическое устройство в виде кота) сидел на откинутой крышке бака, явно выставленного из только что прибывшего корабля.


3.

Соллеру было до омерзения холодно; когда ему, наконец, удалось извлечь свою физиономию из кучи мусора, он увидел в бледном пространстве над головой черную луну.

Его первой мыслью было: «Луна умерла!»

Он тут же вспомнил, что уже в эпоху первых космических полетов луна была тёмным телом, светившимся только отраженным солнечным светом… Если она сейчас ничего не отражала, значит, она находилась в эклипсе. Полном. И очень продолжительном. Или что она…

Да, луна… Он попытался рассуждать. Было очень холодно, но не настолько, как могло быть, если бы… И этот кот, возможно, был настоящим. На протяжении столетий ученые спорили, выдвигая все более и более изощрённые гипотезы и пытаясь понять, что произойдет с Землёй, если когда-нибудь Солнце… Да, но эта теория выглядела слишком неправдоподобной. Пессимисты предсказывали мгновенный конец света, ледяную пустоту, абсолютный холод. Оптимисты хватались за данные о всё ещё находившемся в расплавленном состоянии земном ядре. Как же, расплавленном… Черта с два! Фрэнк чувствовал, что его руки и ноги закоченели.

Странно, но чёрная луна отбрасывала длинную тень на совершенно пустынный космодром, на который уже надвигались пески. Всё это было удивительно похоже на марсианскую пустыню.

— Эй, дед, — пропищал кто-то рядом с ним. — Ты ещё не совсем загнулся?

— Не совсем.

— Ты что, упал?

— Да.

— Эта дрянь, — произнёс с явным и довольно приятным земным акцентом голосок, звучавший достаточно почтительно, — ну, всё это, во что вы засунули свой нос, ни на что не годится. Может, вы хотите банан?

— Банан?

— Ну, да, банан. От Асцелли. С гарантией. Он валялся возле корабля. Конечно, малость подгнивший.

Внезапно он почувствовал непреодолимое, дикое желание попробовать гнилой банан. Он — дряхлый, умирающий старик… А Земля лишилась Солнца… Но он преодолел искушение и спросил как истинный джентльмен:

— Тебе самой, наверно, хочется попробовать банан?

Над ним появилось бледное лицо — большие глаза, маленький носик — над худеньким тельцем, завернутым в драный мешок (иначе эту одежду не назовешь) из лоскутов искусственного меха. Большой бледный рот кривился на узком лице девочки (лет двенадцати? или четырнадцати?), изображая печаль.

— Мне уже ничего не хочется… Держите.

К счастью, он не мог протянуть руку — его запястье, да и вся рука до самого плеча онемела. Банан заплясал перед его носом, затем неожиданно взлетел в воздух и расплющился об обшивку корабля. На нематериальном лице появилась свирепая ухмылка.

— Ты что, решил, будто я отдам тебе эту жратву? Тебе, дохлятина? Тебе, падаль? Тебе…

Она танцевала вокруг него, и ее хрупкие тонкие ножки попирали мусор. Ему удалось пробормотать:

— Но почему?

— Что почему?

— Почему ты ненавидишь меня?

— Я ненавижу всех и всё, — быстро сказала она. — Я… Впрочем, я скоро подохну. А все мужики — подлецы.

Она произнесла эту тираду, как хорошо выученный урок. Конечно, она была старше, чем ему показалось вначале. У нее была тонкая талия, и глаза на лице, таком худом, что было видно, как под прозрачной кожей, блестевшей голубоватой прозрачностью, двигаются мышцы. Фрэнк понял, что она была безумной. Идиотка от рождения, или это радиационное поражение? С горьким удивлением он подумал, что ничего не знает — как и все его бывшие товарищи — о последних конфликтах, о последних катаклизмах, поразивших Землю.

— Ты пострадала от радиации?

— Маргрид, меня зовут Маргрид, — пропела она. — И если ты всего лишь Имаго, мой кот отгрызет тебе нос!

Она словно растворилась в ночи с грациозностью ребенка или привидения, и именно в этот момент у него нашлись силы, чтобы приподняться — и увидеть всё.

Да, космодром выглядел заброшенным, как все посадочные площадки на мертвых планетах. Дорожки, когда-то асфальтированные, были покрыты песком и толстым слоем льда (хотя и не таким толстым, как можно было ожидать). Он, несомненно, находился на Земле — рисунок созвездий и множество стационарных спутников, резко выделявшихся на бледном небе, несомненно, подтверждали это. Но луна была чёрной, с узким темно-багровым гало вокруг диска. Впрочем, эта ледяная Земля, морозный воздух которой колол вам легкие при каждом вдохе, не выглядела совершенно мёртвой. Справа, на фоне слабого красноватого зарева, вырисовывались каркасы из бетона и стали, зловещие руины города, который, как оценил Соллер по размерам космодрома, был огромным. Скелет города над призраком космодрома.

Под непрозрачным тусклым небом не было ничего, кроме этих руин, да еще этого изголодавшегося зверька в куче замерзших отбросов.

«Вот, значит, что они сделали с Землей!» — пробормотал про себя Соллер, пытаясь подняться.

Сыворотка, даже если ее количество было недостаточным, продолжала действовать. Его охватила свирепая ярость и холодное любопытство. Он хотел увидеть всё вблизи, и он ненавидел всеми фибрами души тех, кто за спиной увлеченных звездами безумцев довел их родную планету до невероятного упадка. Потому что в космосе никто ничего не знал о судьбе пострадавшей от предательства родины. Радиостанции, размещенные на ближайших планетах, транслировали слащавые лживые передачи, а в это время Земля…

«Они замучили ее, они уничтожили ее, они…»

Они? Кто — они?

Это и нужно было выяснить.

Тем временем, он продолжал оставаться бессильной развалиной, ползком передвигавшейся среди куч мусора, дряхлым полутрупом, которому был опасен даже бродячий кот. Стоило только ему приподнять голову, как животное ощетинивалось и готовилось к прыжку. Его желтые глаза светились, словно… да, правильно, словно глаза доктора Миста! Разумеется, немногочисленные уцелевшие на опустошённой планете животные совершенно одичали, и кот превратился в маленькую пантеру.

Стоит только Соллеру пошевелиться, в кот кинется ему в лицо. Да, забавное тогда начнется сражение! Впрочем, на это Маргрид и рассчитывала.

Он попытался поговорить с животным тихим спокойным голосом, но добился только злобного шипения в ответ. Когти маленького хищника царапали камни мостовой, и Франка охватило бессильное бешенство — бесполезность любых усилий раздражала его. Подумать только — стоило ему проникать в бездны относительности, завоевывать смертельно опасные миры, становиться грудью на защиту Земли — чтобы, в конце концов, оказаться совершенно беспомощным перед одинокой смертью. И какой унизительный конец — только представить, что его растерзает бродячий кот! Стальные когти, тем временем, всерьез угрожали его глазам. Напрягая последние силы, он попытался подобрать какой-то огрызок, чтобы запустить им в кота, когда из темноты донесся шорох, потом звуки шагов; из ночи вынырнуло несколько теней.

— Здесь! — пропела Маргрид. — Вот он! Пуззи не дал ему смыться!

Их было трое — три фигурки, закутанные в облезлые шкуры: горбатый клоун-калека, ростом не больше двенадцатилетнего ребенка; огромная волосатая полуобезьяна и безумная девушка. У калеки вместо рук были крючья, и он передвигался на небольшой низкой тележке, какими пользуются для перевозки багажа перронные носильщики. Он размахивал невероятно древним оружием — одностволкой 22 калибра.

Когда они приблизились, кот с недовольным видом отпрыгнул в сторону, но Маргрид успокоила его хриплым мяуканьем. Очевидно, это был ее сторожевой кот, ее приятель или друг. Безногий обрубок подкатил на своей тележке к Соллеру и наклонился, едва не воткнувшись в него носом. Почти сразу же он выпрямился и презрительно сплюнул в сторону.

— Никогда еще не видел такого мерзкого скелета! — заявил он.

— Не протянет и пяти минут! Сожрать не удастся — задубел. Ты плохо поохотилась, Маргрид!

Девушка начала оправдываться.

— А там никого больше и не было! Только роботы, которые таскали дохляков!

— Куда?

— Как всегда, на консервы.

— Ладно, ими займутся. Ну, а с этим что будем делать?

Горилла, ничего не сказав, наглядно показала жестом, словно выкручивая тряпку:

— Куик!

— Нет, не куик! Ты, Валь, всегда думаешь только об одном… Когда парень только собирается загнуться, он еще годится на консервы. Но этот слишком старый, чтобы пустить его на мясо. Я вот думаю, что раз он такой древний…

— Что-что?

— Этот старикашка может знать что-нибудь интересное. Может быть, кучу разных штуковин. Тогдашние типы были хитрыми ребятами.

— Например? — Похоже, Маргрид это заинтересовало.

— Например, он может научить нас, как оживить Централь. После того, как она окончательно сдохла, в Городе стало слишком холодно. Может быть, он знает, как нужно чинить эти хреновины, которые поют и говорят. И все такое. Слушай, Валь, а у них там, в Магии, затрясутся поджилки, когда весь город будет освещен ночью! Ну, сила!

— А люди, они-то что скажут? — проворчал Валь.

— Люди годятся только на то, чтобы стричь их. Никто не осмелится пробраться сюда. Нет? Ну, тогда они останутся без потрохов!

— Их тут сожрут крысы!

— Если бы только крысы.

В темном небе Большая Медведица вычертила свой точный контур.

— Слушай, Зигги, — мечтательно заявила девушка-идиотка, — а что, если он может запустить станки, чтобы делать разные штуки? Красивые платья, которые можно надеть, туфли на высоком каблуке, и всё такое?

— Ну, и что мы будем теперь делать с этой развалиной? — проворчал Валь. Он подобрал раздавленный банан и громко чавкал им.

— Мы заберем его с собой, — сказал уродец, которого звали Зигги. — Ты с Марго запросто дотянешь его. Он совсем прозрачный и не весит ни фига.

— А консервы?

— Могут подождать. Ты же не захочешь, чтобы Имаго нашли его в мусорном баке? Эти типы старого времени, это настоящие резервы энергии… Валь, бери его за голову. Марго, а ты — за ноги. Ну, вперед! Уже чертовски поздно.

Всё это говорилось на явно земном языке, хотя и почти неузнаваемом, с варварскими сокращениями, когда, например, фраза «нашли его в мусорном баке» звучала примерно как «нашли его мусбаке», а станки обозначались словечком «делвещи».

На протяжении всего разговора Соллер не произнес ни слова. Он старался сберечь силы. В любом случае, он получил возможность передвигаться и удовлетворить свое любопытство, последнюю радость дряхлой старости.

— Увидеть Туле, последнее Туле, — едва слышно пробормотал он.

Уродцы схватили Соллера, не особенно деликатничая с ним, и нырнули в беспросветный ночной мрак. Но была ли это действительно ночь? Солнца не было — это казалось очевидным. Слабый свет давали звезды и светильники, расположенные возле строений за пределами космодрома; уродцы говорили, что там находятся «делвещи». Соллер увидел, как мимо него, будто в старинном кинофильме, уходили назад мертвые улицы, полуразрушенные фасады взорванных зданий, груды железа, очевидно, когда-то бывшие транспортными механизмами. Город был громадным, изуродованным и совершенно безлюдным. По характеру разрушения можно было предположить, что он подвергся атаке с применением ультразвука. Но когда это случилось? Облик развалин не позволял даже высказать догадки об эпохе, когда город был уничтожен, хотя некоторые признаки — почти нетронутые эрозией стены, сохранившееся под слоем льда покрытие тротуаров — позволяли думать, что произошло это сравнительно недавно. Консервная фабрика использовала свои собственные генераторы, а космодром, очевидно, прогревался при каждой посадке очередного корабля, так как вокруг него температура была заметно выше, чем на некотором удалении. В городе ледяной воздух резал горло и легкие, словно ножом; носильщики перешли на рысь, и Зигги мчался рядом с ними на своей тележке, словно сумасшедший.

В конце концов, они оказались перед огромным зданием с подъездами, заложенными каменными блоками. Фрэнк понял, что это был один из тех муравейников, в которых, как хвалилась Земля, были сосредоточены все службы мегалополиса. Стены выдержали лавину ультразвука и лазерного излучения, хотя и покрылись трещинами. Перед бронзовыми дверями их встретила охрана — молодые, совсем юные калеки, очень похожие на Зигги. Что касается последнего, то он накинул на лицо Соллеру край фланелевого одеяла, чтобы не привлекать внимание стражей. После непродолжительных переговоров, его группе было позволено войти в здание. Это произошло весьма своевременно — Фрэнк уже перестал ощущать нос и уши.

Внутри они очутились в настоящем городе. Извилистые коридоры играли роль улочек, залы выглядели площадями. То тут, то там пробитые водопроводные трубы изображали фонтаны. Гетто явно страдало от перенаселения. Все помещения были заполнены туземцами; они занимали даже бронированные комнаты-сейфы, разделенные самодельными перегородками на отсеки. Бледные тени сплошной толпой, плечом к плечу, заполняли коридоры, текли по ним медленной рекой. Обращали на себя внимание покрасневшие воспаленные глаза у большинства обитателей дома; они блестели стеклянным блеском на изможденных лицах. Их было слишком много, тощих, словно скелеты, или опухших, будто долго валявшиеся на солнце трупы; все были одеты в нейлоновые лохмотья или облысевшие меха; самым старым среди них было не более 15–16 лет.

Соллер понял, что перед ним находится, наверное, почти всё, что осталось от человечества. Очевидно, их родители бежали от катаклизма; вернувшись, они нашли уцелевшим только это огромное здание.

Как им удалось выжить? Общественный строй, установившийся к этому времени, явно не был доведен до идеала, хотя каждому удалось сохранить свою охотничью территорию. У Зигги, Маргрид и Валя это был космопорт, и действия на его территории требовали от охотников определенной отваги. Каморки в доме-городе сдавались «старыми» хозяевами, которые наводили ужас на всё более юное население. Зигги со своей командой не слишком процветал, как это было видно по обстановке в их убежище. Оно походило скорее на кабину небольшого космокатера, вяло подумал Соллер; но в углу под самым потолком, из-под грязи и копоти выглядывал кусочек великолепной фрески, на которой ангелы и сивиллы резвились среди огненных облаков.

Посреди каморки каменная плита скрывала под собой небольшое углубление вроде погреба, где дети прятали свою добычу. Они затолкали туда Соллера, не преминув упрекнуть его за то, что он словно вырос за какой-то час (что, между прочим, было верно подмечено).

Последним в комнатушке появился Зигги — он немного поболтался в коридоре.

— Имаго! — сказал он. — Всегда эти имаго! Они не перестают преследовать нас. Говорят, что сегодня поблизости видели их разведчиков… Надо поспешить, пока наша развалина еще годится на что-нибудь; иначе… — Он не закончил свою мысль, впрочем, и так достаточно ясную. Маргрид что-то невнятно пробурчала, не переставая копаться в груде тряпок в углу комнаты.

— А как мы узнаем, годится он на что-нибудь, или нет? — спросил Валь. — Может, он уже и языком пошевелить не способен…

— С этим мы как-нибудь разберемся, — многозначительно сообщил Зигги.

Тем временем, все постепенно освободились от лохмотьев, которые они носили вместо одежды; без них они выглядели удивительно жалкими и тщедушными, за исключением Валя, очень похожего на обезьяну. Помещение заполнилось отвратительным запахом давно не мытого тела.

— Где эта коробка? — спросил Зигги,

Валь покопался в углу я извлек на свет, действуя на редкость осторожно, небольшой аппарат на батарейках, с двумя присоединенными к нему электродами.

— Ну-ка, воткни ему эти иголки между пальцами ноги, — посоветовал Зигги. — Только осторожно; он такой старый, что может рассыпаться, если перестараться с дозой. — Потом он обратился к Соллеру: — Теперь, мое сокровище, ты нам расскажешь всё, на что ты способен. Знаешь, что это такое? — Он показал на приборчик. — Это лекстричество — оно может освещать, но оно может и делать очень больно. Ты нам всё расскажешь, как только поймешь это.

После этого предисловия состоялся небольшой сеанс пыток, проведенный весьма старательно, но оказавшийся совершенно незамеченным Соллером — его ноги были парализованы и потеряли всякую чувствительность. Правда, электрические разряды позволили ему понять, что ещё не всё потеряно, он сможет ходить.

— Мне кажется, что это на него не действует, Зигги, — сообщил шефу Валь-шимпанзе.

— У него кожа толще, чем кора у старого дерева — я уже сломал одну иголку. Не похоже, что ему больно — у него мёртвые ноги.

— Значит, он ещё старше, чем я думал, — промолвил выкидыш, облизнув толстым языком губы. — Я слышал, что когда-то решили сохранить жизнь большим шишкам и… Может быть, он уцелел еще с тех времен, когда везде прятали сокровища… кольца, ожерелья из драгоценных камней и все такое. Можно попробовать поджарить его… Нет, он тут же загнётся, и мы ничего не узнаем.

— Ах! — пискнула Маргрид. — Драгоценные камни! Я хочу камни! — Она обернулась, и теперь можно было видеть, что она держит на руках небольшую личинку, приклеившуюся к ее маленькой груди и пытавшуюся сосать молоко. Это было настолько неожиданно — белая с розовым грудь, тонкая струйка молока, вытекающего из маленького жадного ротика — что можно было даже не обратить внимания на то, что у ребенка нет ни ног, ни рук. И наш невероятно древний герой, пришелец из давно ушедших времен, не смог сдержать странную дрожь. Но зоркий глаз Зигги заметил это, и его беззубый рот растянулся в злобной улыбке.

— Похоже, я нашел что-то получше, чем искры, — воскликнул он. — Этот старикан, видать, ещё способен кое на что. Мы оставим его с Маргрид — ты знаешь, что тебе нужно делать, Марго?

— Конечно, — кивнула девочка. — И тогда у меня будут камни? И вот такие жемчужины?

В тесной клетушке царил отвратительный запах пота, горелого мяса, протухшего жира и влажной грязной одежды. Зигги удивительно человеческим движением провел рукой по лбу.

— Здесь можно задохнуться, правда, Валь? Пошли, прошвырнемся немного…

И они исчезли, оставив Маргрид на краю углубления, где лежал Соллер. Она не спешила, продолжая кормить свою личинку. Возвышаясь над парализованной мумией, лежавшей в дыре, как в могиле, она выглядела — в лохмотьях, с голыми грязными ногами, с усталой улыбкой на устах — подлинным воплощением счастливого материнства.

— Это ребенок Зигги? — неожиданно спросила мумия. — Или Валя?

— Зигги? Валя? — она машинально повторила слова Соллера, тупо глядя на него, словно не понимала его или находилась где-то очень далеко.

Потом она тихонько запела:

— Это мой малыш, он тихо спит в своем гнёздышке. Мы все скоро попадём в рай, где нам будет хорошо.

Она присела на корточки над погребом, и ее платье бесстыдно задралось. Подняв руки, она извлекла из волос большую металлическую булавку. Светлая прядь волос слегка шевелилась на выступающей ключице.

— Жемчуг, — сказала она. — Ожерелье из жемчужин. Голубых, зеленых, красных. Наденешь его, и станешь такой красивой. Но нужно, чтобы было, что съесть. Я должна есть, чтобы кормить ребенка. Если ты сейчас скажешь, где можно найти этот жемчуг, то я, может быть, спущусь к тебе. И лягу рядом. Я же не мертвая, нет. Я еще молодая. Потрогай мою кожу. Ты молчишь? Тогда я, пожалуй, выколю тебе глаза.

В этот момент пронзительный визг реактивного двигателя разорвал в клочья царившую снаружи тишину.


4.

— Похоже, я прибыл вовремя, — сказал доктор Мист, опустившись на колени над погребом. — Ну, скажем, почти вовремя. Вы хотели увидеть Землю — и вы её увидели. Но вы понимаете, что нам нужно поторапливаться? Я могу сделать вам еще один укол — только один, после чего вам придется принять решение.

После укола Соллер сел в своей яме, словно Лазарь, восставший из могилы.

— Так вот, что вы сделали с Землёй! — сказал он.

— Мы и сделали, и не сделали этого. Ведь Земля была осуждена очень давно — по меньшей мере, с неудачного эксперимента с Атлантидой. Конечно, позднее на ней совершались отдельные чудеса, были случаи отступления от общего правила — я имею в виду Иисуса, Будду и некоторых других мессий. Это были существа, способные искупить все грехи человеческие. Чистые духом. Но так не могло долго продолжаться. Да и вы сами пару раз способствовали переменам.

— О чем вы говорите?

— Вы можете гордиться тем, что подарили людям галактическое пространство. Вы избавили человечество от угрозы, исходившей из антимира. Впрочем, вы ведь были тогда не в одиночестве, не так ли? Когда вы повернулись спиной к Земле, обратив свои пылающие взоры к звездам, когда начали завоевывать туманности и блуждать по радиогалактикам, здесь, на Земле, кое-кто начал предаваться не слишком хорошим играм. Я не смогу объяснить вам, почему случилось именно так, да и времени на это у нас нет. Они обрушили друг на друга все самое страшное — ультразвук, микроволны… И все закончилось тем, что они ухитрились погасить Солнце.

— Да, — сказал Соллер. Он смотрел на Маргрид, лежавшую на полу, подобно сорванной и брошенной розе. Совершенно беспомощная, она все же инстинктивно пыталась прикрыть телом свое жалкое дитя. — Я надеюсь, что ей не слишком сильно досталось.

— Что? А, вечное преклонение перед женственностью. Это всё ещё волнует вас? Да, это самая стойкая, самая жизнеспособная сила природы — у неё нет даже царапины. Впрочем, их и не должно быть — я воспользовался гипноизлучателем. В любом случае, нам пора выбираться из этой дыры.

— Пожалуй, она даже красива, — промолвил Соллер, не отводивший глаз от своей юной мучительницы.

— Понимаю, укол оказался слишком сильнодействующим. Но я ведь предупредил вас, что это последний укол, который я делаю вам просто так. Теперь вы должны решить — всё, или ничего. Что вы сказали?

— Я повторяю вопрос, который я уже задавал: значит, вот это, именно это вы и оставили Земле?

Доктор деликатно поджал губы.

— О, нет, — воскликнул он. — Но вы должны выслушать меня.

Завывания, крики, высокие свистящие звуки неожиданно заполнили многоэтажные внутренности громадного здания. Фиолетовые и зеленые клубки огня в виде шаров, лучей и молниеподобных зигзагов вспарывали стены помещений. На лестничных клетках возникали странные вихри, и на их месте тут же появлялись колдовские метлы, черные коты и какие-то крылатые бочонки, свиньи и ящерицы. Но в распахнувшуюся дверь неожиданно вошло обычное человеческое существо.

— О, Кассандра! — воскликнул доктор.

Удивительно красивая девушка благородного вида, с высоким лбом мраморной статуи, хризолитовыми глазами и черными волосами, вьющимися вокруг головы, подобно змеям. Белый с черным меховой комбинезон выгодно подчеркивал ее прелесть. Ее губы, розовые, как треснувший гранат, обронили:

— Это опять вы, доктор Мист!

— Прошу прощения, но это действительно я, — поклонился доктор.

— У вас просто талант всегда оказываться у меня под ногами. Но хватит отступлений — я ищу землянина, родившегося в глубокой древности и владеющего секретами невероятного могущества. Ах, это, наверное, вы? — И она отступила на пару шагов, изобразив смущение.

В этот момент Фрэнк поднялся из своей дыры. Благодаря новой дозе сыворотки, его облик вновь принял благородные пропорции Зевса из Гелиополиса: мощные формы тела, короткая курчавая бородка, мужественное, хотя и слегка поцарапанное лицо. Его саван, рассчитанный на мумию, лопнул по всем швам и распахнулся снизу доверху.

— Простите, — сказал он, закрываясь, насколько это было возможно. — В этом мире калек и уродов так приятно неожиданно встретить столь совершенную красоту.

— Я тоже рада встретить вас, — призналась юная красавица. — В Магии сейчас начались разговоры о том, что на Земле появился новый Мафусаил. Но нам нельзя терять ни минуты — я оставила свой гелико на крыше; если нам повезет, мы сможем пробиться туда без особых потерь, но вряд ли обойдётся без стычек.

Доктор Мист слегка отшатнулся.

— Что? Вы хотите отвезти нас в Магию?

— А куда вам хотелось бы попасть? Я же работаю пилотом на их внутренних линиях. Впрочем, вы напрасно беспокоитесь, никто не собирается причинить вам ни малейшего зла. Ведь они нуждаются в умеющих левитировать, в ясновидящих, в конце концов, в обычных ученых…

— Как будто у них нет ученых! К тому же, самых крупных, самых известных.

— Ах! — воскликнула девушка со скукой во взоре. — Вы же знаете, что это не одно и то же. Это ведь контакт с материей разного характера. Впрочем, вы идете, или нет? Мне некогда спорить с вами. Думаю, вы и сами слышите, что происходит вокруг?

Действительно, за её спиной грозным валом поднимался страшный шум. Топот ног заполнил лестничные клетки, перегородки затрещали под напором тел. Было похоже, что поднялось всё гетто; толпы калек и уродов ринулись на приступ. Бросив последний взгляд на всё ещё лежавшую без сознания Маргрид, Фрэнк вооружился оторванной от перегородки доской, тогда как доктор Мист схватил аппарат с электродами. Шествие возглавляла Кассандра, размахивавшая, словно дирижерской палочкой, небольшим дезинтегратором с длинным стволом. Справа и слева от нее бежали две гигантских белых крысы, явно выполнявшие роль телохранителей.

Построившись в боевой порядок, беглецы стремительно продвигались вперед. В это мгновение перед ними рухнула капитальная стена, раздавив множество недоносков и других отвратительных чудовищ. Кассандра проложила в толпе кратчайший путь, наметив его короткой огненной дугой, после чего вся группа ринулась по ведущей наверх лестнице. Тем временем, выбираясь изо всех углов, появляясь из боковых коридоров и выныривая их трещин в стенах, вокруг них продолжали скапливаться жуткие и отвратительные обитатели клоаки. Они вопили, пищали и визжали; то и дело за одежду идущих на прорыв цеплялись кривые когти; острые зубы впивались в их ноги. Омерзительный гном, вскарабкавшийся на капитель колонны, пытался всадить Кассандре в лицо большой железный крюк. Фрэнк нечаянно наступил на лицо Зигги, свалившегося ему под ноги со своей тележки. Крысы Кассандры яростно кусали всех, до кого могли добраться. Страшная одутловатая кукла, сидевшая верхом на монстре из кошмарного сна, командовала схваткой, выкрикивая чудовищные богохульства.

Жуткую сцену освещали пропитанные смолой дымящиеся факелы и огарки свечей. Вскоре от них с треском занялись груды обломков пластика и прочего хлама. Лестничную клетку заполнил густой чёрный дым, пронизываемый языками пламени, в котором легко можно было задохнуться.

— Но они же подожгли свой дом! — закричал Соллер, перегнувшись через перила.

— Ну, и что? — рассеянно спросила Кассандра.

В разговор вступил доктор Мист.

— Они и так давно живут в аду, я понял это много лет назад.

Тем временем, они достигли верхней площадки. Ступив на нее, Фрэнк изловчился и нанес одутловатой мегере мощный удар доской. Он попал по голове, и та с диким криком рухнула в пролет, чтобы через десяток секунд разбиться где-то далеко внизу. Наступил момент всеобщей сумятицы; в потолке раскрылся люк, откуда к ногам беглецов упала веревочная лестница. Они быстро вскарабкались наверх и очутились на крыше.

Фрэнк замыкал процессию, прикрывая отступление с помощью дезинтегратора, переданного ему Кассандрой. Он чувствовал себя непривычно легко; он ни о чём не думал, наслаждаясь вновь приобретенной силой мышц и свободой движений. Горилла, очень похожая на Валя — возможно, это и был Валь — попыталась вцепиться в последнего из беглецов. Соллер не стал пускать в ход дезинтегратор, но доктор Мист, обернувшись, с силой швырнул ему в голову коробку с электродами, и тот тоже исчез в пылающей бездне.

Ободранные и окровавленные беглецы очутились, наконец, на крыше, возле длинного изящного летательного аппарата, чем-то неуловимо напоминавшего ведьмино помело. Странная особа с лицом аквамаринового оттенка, одетая в сиреневый комбинезон, пригласила всех, включая крыс, занять места в кабине, после чего аппарат штопором взвился в небо. За штурвалом сидела Кассандра.

— Начинайте отсчёт! — провозгласил сиреневый.

— Зачем этот… — начал Фрэнк, но доктор жестом заставил его замолчать.

Далеко внизу огромное здание, заполненное огнем, светилось изнутри, словно гигантский китайский фонарик из промасленной бумаги, пожираемый огнем от помещенного внутри свечного огарка. Жестикулирующая, мяукающая и воющая толпа все еще выдавливалась на крышу через несколько небольших люков. Уроды потрясали сжатыми кулаками и размахивали над головами своим жалким оружием. На мгновение Фрэнку показалось, что он видит Маргрид, запустившую в него, словно камнем из пращи, своим червеподобным недоноском. На несколько секунд гелико завис над кишащей, словно встревоженный муравейник, толпой.

Раздался негромкий щелчок. Сиреневый тип опустил рукоятку рубильника. Запульсировал слабый зеленоватый свет. Соллер непроизвольно мигнул, а когда снова открыл глаза, то увидел уходящий вертикально вниз конус чистого яркого пламени. Когда пламя уперлось в землю, на ее поверхности не осталось ничего.

Ничего.

Ни громадного здания, ни консервной фабрики, ни космодрома. Можно было подумать, что весь этот индустриальный пейзаж приснился Соллеру.

Гелико резко наклонился и устремился на юг, насколько можно было судить по редким звездам, видневшимся на небосводе.

Снова послышался щелчок.

На этот раз результат оказался еще более поразительным: под ними не было ни города, ни самого плато, на котором он располагался — только огромный черный кратер, похожий на лунный, окруженный кольцевым валом меловых скал.

Висящая низко над горизонтом Венера заметно увеличилась в размерах.

— Такие вот дела, — выдавил из себя доктор Мист, вытирая лоб, усеянный крупными каплями пота, несмотря на свежий воздух в климатизированной кабине. — Я полагаю, это был какой-то луч? Скорее всего, какая-то из модификаций мазера? Во всяком случае, несомненно, что вы достигли очень многого в деле изобретения разрушительного оружия.

— Начинайте отсчет! — любезным тоном повторил сиреневый тип. И снова раздался щелчок.

На этот раз Кассандра подпрыгнула в пилотском кресле и повернула к сиреневому свое прекрасное бледное лицо.

— Хватит! — крикнула она. — Вы имеете право только на один разряд! Мист, вы же знаете, что некоторые слова способны разбудить их! Вы же не хотите, чтобы он взорвал всю планету? Он ведь занимается этим и только этим… на протяжении веков!

— Начинайте… — снова раздался жуткий голос, казавшийся более страшным, чем голос любого механического чудовища.

— Нет! — прервала его Кассандра, вскакивая на ноги. — На пол! Немедленно! Ты хочешь, чтобы я накормила тебя солью? А вы, — обратилась она к крысам, — прыгайте на него! Нет, нет, Рэй и Ингодьерн, уши пока обгрызать не надо!

Как ни странно, но эти слова оказались страшной угрозой для аквамаринового типа, и тот кинулся в ноги Кассандре. Он дрожал всем телом, а обе гигантские крысы с любопытством совали свои усатые морды ему в уши. Зрелище, надо сказать, было не из приятных.

В этот момент гелико опасно накренился, и Фрэнк подумал, что ему пора взять управление метлой в свои руки.

— Извините меня, — с удивительной нежностью в голосе обратилась к нему девушка. — Мне не хотелось, чтобы вы оказались свидетелем этого укрощения… к сожалению, совершенно необходимого.

— Это же Альдаго, не так ли? — спросил Соллер. — Пилот, который взорвал — это было лет четыреста тому назад — наши укрепления на Протее? Вместе со всей планетой. После этого, говорят, он совсем свихнулся.

— Да, после этого он превратился в зомби.

— А кто вы? Похоже, вы…

— Таких, как я, у вас называют просто колдуньями.

— Объясните, что сталось с Землей, на которую я нечаянно попал? — пробормотал Соллер. — Мне кажется, я вообще перестал что-нибудь понимать.

— Доктор Мист сделает это лучше меня, — сухо бросила девушка, снова берясь за штурвал.

— И вот так всегда, — сообщил доктор. — Всегда я. Ну, в общем, вы уже все увидели. Пока вы сражались на галактических просторах и покоряли звезды, здесь просто наступил обычный конец света. На Земле появились две группировки, два враждующих лагеря. После долгой борьбы они взяли, да и взорвали Солнце. И натворили ещё много чего. От одного лагеря на Земле осталась только горсточка людей, облученных микроволнами — микронизированных выродков. Как ни странно, через некоторое время они даже снова начали размножаться — вы видели их жалкое потомство. Это микроны, так их прозвали.

— А их победители, те, кто принадлежал к другому лагерю?

Доктор Мист несколько секунд колебался.

— Не знаю, не знаю, можно ли их назвать победителями, — сказал он наконец. — Они сами назвали себя достаточно недвусмысленно: Имаго. Они… В общем, им удалось пробудить в себе неведомые доселе силы… Впрочем, вы скоро увидите их. Кстати, мы подлетаем к Магии. Это их столица — видите огни впереди по курсу? Вас интересует ещё что-нибудь?

— Да, пожалуй, — ответил Фрэнк. — Организованы ли они в государство в том смысле, как мы его понимаем? Есть ли у них законы? Как они относятся к чужеземцам? Почему они освободили меня?

— О! — воскликнул доктор. — Вы хотите от меня слишком многого. Я сам не всё понимаю, а кое-чего просто не знаю. Да, государство у них есть. Есть даже королева. И есть законы, которые вы даже не сможете представить. И они обожают иностранцев; более того, они просто не могут обходиться без них. Но… Что касается того, почему вы их так интересуете… Я полагаю, что ваши знания, ваш огромный опыт исследователя, покорителя Вселенной и, в какой-то степени, создателя новых миров сыграли в этом определенную роль… Я прав, Кассандра, как ты считаешь?

— Да, конечно, — ответила девушка, закладывая крутой вираж. — Именно так я и думала… когда согласилась выполнить это задание — доставить его к нам. Но теперь… теперь я просто не знаю.

— А вы — вы ведь тоже имаго?

— Нет, я же сказала вам, что я колдунья. В чем дело? Почему у вас такой недоверчивый вид? Похоже, вы не знаете, что с тех пор, как вы покинули Землю, оккультные науки испытали фантастический взлет. Я имею диплом об окончании высших магических курсов. Специализация — заклинания… Не смотрите так на меня, или я швырну вам в лицо Рэя или Ингодьерна!

— Это кто еще такие — Рэй и Ингодьерн?

— Ну, это мои крысы. Но все же, почему вы так смотрите на меня?

— Потому, что вы мне кого-то напоминаете, — ответил Фрэнк. — Я все это время пытаюсь вспомнить, кого именно. И я, кажется, вспомнил. Это вторая слева фигура на одной древней фреске, что-то вроде «Весны священной». Ее написал художник, придававший один и тот же облик всем своим Венерам и прочим героиням женского пола. Сейчас эта фреска увезена с Земли и хранится в одном из музеев Сигмы Арктура. Девушка на ней еще держит в зубах веточку шиповника.

— Итальянский Ренессанс, — любезно пояснил доктор Мист, хотя его и не просили об этом.

— Да, невероятно древняя эпоха. Тогда на Земле был один город, кажется, Флоренция…

— Всё это мне неизвестно и неинтересно, — холодно оборвала Фрэнка девушка. — Застегните ремни, мы идем на посадку.

Фрэнк подумал, что он окончательно перестал понимать хоть что-нибудь.

Солнца по-прежнему не было видно, но чёрная Луна тоже исчезла с небосвода, окрасившегося в фиолетовый цвет. Под ними появилась очаровательная долина, усеянная перламутровыми и алебастровыми цветами в виде гигантских полупрозрачных кубков. Даже почва в долине, казалось, слегка просвечивала и фосфоресцировала. В странно светившихся озерах отражались огромные хрустальные купола, разрисованные сложными мозаичными узорами, причудливые замки и дворцы, словно парившие в пространстве, заполненном иризирующим, переливающимся светом. Это был вынырнувший из-под толщи вод легендарный город Ис[2], возвращенный к жизни непрерывно звучавшими гармоничными аккордами. Над всем этим волшебством вздымалась крепость — хотя это могло быть и святилище — симфония в палевых тонах, иногда слегка отливавших золотом. В титанических зеркальных стенах отражалась вся долина — бесконечное море тигровых ирисов и пурпурных маков, и невозможно было понять, где начинается сооружение, и где умирает цветущий ковер. Но гелико отвесно опускался вниз, и вскоре его пассажиры разглядели, что плоскость фасада святилища на самом деле представляла собой огромный ступенчатый каскад; каждая терраса, казавшаяся фиолетовым озером, была окружена стеной лавровых деревьев; поверхность озер была покрыта слоем плававших в воде лепестков роз. Через мгновение они опустились прямо на эти застывшие волны. Запели флейты, зазвучали морские раковины. И Соллер увидел, что к ним приближается прекрасная, словно Венера, женщина, окруженная исходящим от нее сиянием.

Подойдя к ним, королева Алэйна произнесла с улыбкой:

— Чужеземец, твоя внешность величественна, и я знаю, что твоя речь совершенна. Несомненно, ты — один из богов, живущих на тайном Олимпе. Будь благосклонен к нам, и мы бросим к твоим ногам обильные жертвоприношения — груды душистых цветов и великолепные ткани расшитые серебром и золотом.


5.

Великолепное мозельское, роскошные вина из Аликанте лились рекой из драгоценных кубков. Сначала были поданы такие сладкие или горькие лакомства, о которых забыли не только на Земле — джонджоли, маринованные ландыши с Кавказских гор, черные морские ежи и розовые цикады, обложенные лимонами, баклажанами и отварными яйцами, фаршированными десятками способов. Затем появился огромный — розовый и серебряный — лосось из Инари со свитой из омаров и лангустов, возлежавший на золотом блюде. И до чего же удачно шли под это блюдо бесценные вина!

Фрэнк сидел у ног королевы, одетый в фиолетовый и лимонный бархат; его наряд вполне мог быть скопирован с костюма графа Монтеньи — рукава с буфами, сапоги с напуском, парадная шпага, гарда которой при нажиме в определенной точке раскрывалась, позволяя запустить пальцы в полость с мятными пастилками. Перед тем, как облачиться в своё средневековое одеяние, у него еще нашлось время, чтобы принять королевскую ванну и привести в порядок шевелюру, ставшую похожей на львиную гриву. Он попытался найти взглядом доктора Миста и с удивлением угадал его в опереточном персонаже в нахлобученном по уши усеянном звездами колпаке и пурпурной тоге доктора-астролога. Кассандра куда-то исчезла. Тем временем, вокруг него на столах появились сначала вторая, а затем и третья перемена блюд — фазаны, фаршированные орехами, связки дроздов с изюмом, козлята, приправленные травами, вслед за которыми в виде подкрепления последовали — и весьма своевременно — пирожные с миндалем и марципаном. Все яства подавались на громадных золотых или серебряных блюдах, на хрустале из Мурано и фарфоре из Саксонии или Капо ди Монте. Над столом висело густое облако соблазнительных ароматов самых разных пряностей — базилика, корицы, розмарина, мускатного ореха, сладкого перца, — смешивавшихся с запахами возбуждающих притираний и духов; надо сказать, что присутствующие пользовались этими веществами крайне неумеренно. Огромные свечи розового воска отражались в покрытых эмалью сводах, инкрустированных золотом, слоновой костью и полосками лазурита и покрытыми мозаичными рисунками, изображавшими триумф Венеры, вероятно, принадлежавший гениальной руке Люка Джордано.

И все женщины, присутствовавшие на пиру, были прекрасны — тонкие гибкие фигуры, небольшие изящные головки, увенчанные великолепными прическами, перевитыми золотыми нитями с нанизанным на них жемчугом.

Мужчина походили на титанов или юных принцев. Гармоничное волнение, то и дело пробегавшее по толпе, напоминало приливы и отливы древнего эллинского моря, и языки пламени свечей колебались в одном ритме с нежной приглушенной музыкой.

Хрупкими пальцами, не сгибавшимися из-за множества нанизанных на них колец и перстней с драгоценными камнями, то дымчатыми, то таинственно мерцавшими разноцветными огоньками, королева Алэйна ласкала волосы космонавта. Она находила его прекрасным и не пыталась скрывать это.

— До нас донеслось эхо легенд о вашей славе, — сказала она. — И мы подумали, что раз уж вы решили возобновить свой славный путь, вы можете отнестись достаточно благосклонно к предложению послужить нашему королевству. Таким образом, вы сможете послужить и всей Земле, поскольку другой жизни на этой планете не осталось. Разумеется, я не имею в виду микронов.

— Но разве вы не ответственны за их теперешнее состояние?

— Ах, — вздохнула королева. — Если только это удерживает вас… Но вы же ничего не знаете о сегодняшней Земле! Постойте-ка… Разве это не так, Аргус?

Сидевший рядом король, массивный блондин, заметно отягощенный своим телом (его облик напомнил Фрэнку многих миролюбивых монархов древности, которые могли бы стать отличными фермерами, слесарями и так далее — Людовика XVI, Николая II, Луи Баварского…), пил, пожалуй, больше, чем следовало.

Король поспешно ответил:

— Да, дорогая, несомненно, дорогая.

— Впрочем, наши поэты введут вас в курс дела…

Три менестреля — хроникеры и прогностики, как объявил о них герольд, вступили в зал, и музыка мгновенно смолкла.

Они пели по очереди. У первого оказался сильный красивый голос. Плащ в багровых тонах, два кольца рыжих кудрей, похожих на витые рожки по сторонам высокого мраморного лба… И он оказался слепым. Он спел, помогая себе звуками небольшой арфы, балладу о битве ангелов и сил мрака.

Он пел о небесах, свернувшихся, словно пергаментный свиток, от невыносимого жара, о ливнях огненных метеоритов, об огромных изломанных крыльях, бороздящих бесконечность. Он пел о бесчисленных черных когортах, возникших из мрака, о реках, покрасневших от пролитой крови, о спасающихся бегством горах, о звезде Полынь, огонь которой уничтожил треть всех обитателей Земли. Мертвые города, накрытые ядовитой зеленой волной. Вибрации, парализующие все живое. Существо без лица, шагающее по лицам трупов. Он пел о войне. И, конечно, в его гимне шла речь о легионах ангелов, добившихся великой победы, сравнимой со вспышкой угасшего солнца. И, конечно, в поэме был пораженный молниями Сатана с черными крыльями, который падал — падал — падал в бездонный колодец мрака, разверзшийся по его воле. Но Земля после победы не возродилась к жизни, звезды остались мертвыми, и только на самой просторной площади Мегалополиса, раскинувшего свои щупальца по поверхности древнего континента, голый зверь выл над телом ребенка.

— Это наше прошлое, — сказала королева. — Наше недавнее прошлое.

Слепого певца в трансе увели под руки из зала.

— Почему вы не позвали нас на помощь? — жестко бросил Фрэнк. Он, конечно, понял, что прошлое, о котором шла речь в балладе, было совсем недавним в историческом смысле. Эти события явно относились к периоду его второго или третьего галактического рейда. Может быть, его и звали, но он мог не услышать. Жалось и глубокая печаль охватили его.

И тогда запел второй менестрель.

В своей сверкающей тунике, чем-то напоминавшей легкий скафандр, он походил на первых галактических астронавтов, и его лицо светилось невинностью ребенка. Пораженный скачущими, режущими слух аккордами арфы певца, Соллер догадался, что тот был глухим.

Он поведал о страшном возрождении Земли. О жутких порождениях радиоактивной флоры и фауны. О раненом, очнувшемся среди города, превращенного в развалины и пепел. Он пытается подняться, но падает лицом в отравленную грязь и ползет, ползет, отбиваясь из последних сил от гигантских крыс и чудовищных червей, питающихся и мертвой, и живой плотью. Он пел о небесах, лишенных света, о вечной ночи и вечной зиме, о изможденных созданиях, роющих ногтями норы в грудах обломков и питающихся трупами. Он пел о девушке, решившей, что она осталась последней на Земле и рыдающей в грязи и пепле, о прекрасном юноше, пытавшемся нащупать дорогу во мраке с помощью локтей, потому, что у него не осталось рук.

— Все это было с нами вчера, — сказала королева.

— И все же, вы выжили.

— Да, мы выжили.

Третий бард, явно намеревался прославить победившую реальность сегодняшнего дня. Он вышел вперед с вдохновенным видом; внешне он походил на ангела или жителя Арктура. Он простер руки к слушателям, заполнившим сверкающий тысячами свечей зал, к цветникам юных красавиц и опьяненных вином и любовью юношей, к королю и королеве, и в каждом его жесте сквозило возвышенное стремление прославить могущество и величие сказочного королевства. Между его разверстых губ блеснули жемчужные зубы… Но никто из присутствующих не услышал ни звука — он был немым.

Фрэнк никогда бы раньше не поверил, что такое возможно — но танцы после застолья продолжались в мозаичных залах и на хрустальных террасах много часов подряд.

Наверное, уже должен был наступить следующий день, потому что в небе, очистившемся от туч, можно было увидеть на фоне меркнущего звездного света тень черного страшного диска — очевидно, это было мертвое солнце. Вернее, то, что осталось от него. Гигантский мрачный диск, окруженный узким ореолом пурпурных и оранжевых протуберанцев. Но Земля сейчас была ярче, чем солнце. Дуги переливающегося неонового света перекрещивались в воздухе над Счастливой долиной; ручьи, струившиеся с террасы на террасу, казались огненными.

В ярко освещенных аллеях апельсиновые деревья, словно вышедшие из сказки, были усеяны одновременно и цветами, и плодами. Восковые лепестки осыпавшихся цветов усеивали землю; растоптанные ногами танцующих, они испускали сладковатый пьянящий аромат. Воздух был нежен и душист, словно настоянный на волшебных травах ликер.

Над муаровыми корсетами с глубокими вырезами светились, кокетливо оттененные золотыми и агатовыми узорами, самые прекрасные в мире груди. Фижмы раздувались широкими колоколами красновато-лилового и алого цветов. Кавалеры, похожие на больших золотистых шмелей, почтительно склонялись над этой красотой. Ароматы амбры и мускуса возбуждали и пьянили.

Море розовых огненных языков волновалось, вздымалось неудержимым величественным прибоем…

Алэйна танцевала с Соллером. Может быть, действие сыворотки все еще продолжалось, но он ощущал себя двадцатилетним богом с фигурой атлета. И золотистый взгляд королевы погружался в бездну глаз звездного навигатора. Она откидывала назад свою прелестную головку, открывая при этом лебединую шею, увитую жемчугами, и ее коралловые губки загадочно улыбались. Она шептала:

— Значит, вам понравилось мое королевство, служить которому я вас пригласила?

— Оно воплотило в себе самые дорогие мне мечты…

— Я знала об этом, — рассеянно улыбнулась королева. — Мы всегда все знаем… Но этот осколок Эдема столь непрочен, столь хрупок, его существование так ненадежно! Земля давно истощила свои силы в борьбе с мраком… Вы могли бы помочь нам.

— Я не обладаю нужным для этого могуществом, — возразил он, мельком представив перед собой живой труп, пробирающийся ползком по коридорам и переходам космического корабля, дряхлого старца, которого пытают дети. Затем он представил свой скорый и неизбежный конец…

— У вас есть знание! — пылко воскликнула Алэйна. — Мы живем здесь среди обломков старой цивилизации, пользуясь тем, что чудом сохранилось от древних технологий. Наши летательные аппараты разваливаются на куски, и часть равнины вокруг этих гор уже не обогревается… Знаете ли вы, что я ни разу не бывала в космосе? Правда ли, что существуют миры, неизмеримо более прекрасные, чем этот? Что есть параллельные пространства, где возможно всё, даже то, что категорически невозможно по законам природы? Планеты, населенные ангелами, фиалковые реки, кровавые солнца?

Она явно перестаралась, но Соллер не обратил на это внимания. Заблудившись среди кружащих голову ароматов и переливающихся огней, небольшая пчелка жужжала над плечом королевы. Соллер взмахом руки отогнал ее, склонился над ослепительной улыбкой…

— Слово «любить» — неужели оно больше не встречается в космосе?

— Я сомневаюсь в этом…

— Есть и менее опасные мысли. Например, отъезд. Мы уедем отсюда вместе. Вы построите корабль, работающий на статической энергии. Мы промчимся Млечным путем, мы посетим самые прекрасные звезды…

— Неужели вы покинете свое королевство?

— О, нет, — ответила она с хмельной улыбкой. — Мое королевство всюду последует за мной, будет со мной всегда… И вы будете моим.

Позади них мелодия, исполняемая лютнями и флейтами, повторялась уже некоторое время на одной и той же пронзительной ноте. Полуобнаженная сирена сладострастно извивалась в объятиях звездного скитальца. Весь остальной мир мог в эти мгновенья лететь ко всем чертям — одна она была реальна. И если в мире и существовало нечто, чем стоило обладать, то это была именно она.

Он проклял доктора Миста, возникшего за ее плечом.

— Идемте, — сказал тот. — Начинаются игры! Сам король Аргус идет сюда!

Перед ними возник массивный силуэт. Белокурый Зигфрид приблизился к ним, заметно пошатываясь. Он невнятно бормотал:

— Разумеется, моя дорогая! Несомненно, мой ангел!

— Вы сошли с ума! — обрушился Мист на Соллера. — Что вы ей наобещали? Через несколько минут ваш организм охватит возвращающаяся дряхлость — я уже вижу, что кожа у вас на шее начала собираться в дряблые складки. Впрочем, мне было страшно за вас еще во время застолья — этот лосось, эти закуски и вина! Вы еще не способны переварить все это даже сейчас, а что будет, когда ваше тело окажется в клещах старения — вам обеспечена непроходимость кишечника!

— Да я почти ничего и не ел, — возразил Соллер.

— Ещё бы, вам ведь было некогда. Все это время вы не сводили глаз с королевы. Вспомните лучше, что у вас было с этой красоткой с Даймоны! А на этот раз все будет гораздо хуже! Вы просто рассыплетесь в прах, мой дорогой!

— Не преувеличивайте, доктор! — Фрэнк угрожающе выпрямился во весь свой рост юного титана, и его глаза метнули зеленые молнии. Легким движением руки он отодвинул доктора в сторону.

— Вы не отдаете себе отчета в том, что игра вышла из-под вашего контроля, и что я еще больше омолодился?

— Да, — как бы с сожалением согласился Мист. — Такая возможность не исключена. Вы выглядите… Ей-богу, вы кажетесь двадцатилетним! Готов поспорить, что это очередная проделка моего… в общем, моего союзника.

— Значит, вы признаетесь, что не вы один разрабатывали сыворотку? И что вы еще не знаете ее истинного действия?

— Я ни в чем не признаюсь. Но в любой работе подобного рода невозможно все делать одному. Я не исключаю и того, что кто-то может просто пытаться лишить меня причитающегося мне вознаграждения — впрочем, к этому я давно привык. Но вы рано торжествуете — это слишком далеко зашедшее омоложение может иметь непредвиденные последствия. Только что вы достигли возраста, когда человек становится способным здраво рассуждать и совершать правильные поступки — и вот, вы уже перешли на стадию безрассудства! Скоро вы вернетесь сначала к бурному подростковому возрасту, а затем и к детству. И кто знает, на чем вам удастся остановиться! Может быть, вам придется пройти стадию младенца, затем эмбриона; далее вас ждут стадии развития ваших предшественников — птицы, ящера, наконец, амебы. Кто знает? В конце концов, вы можете превратиться в ничто! Это будет конец всему.

— Нет, это будет начало. Даже если наступит конец, о котором вы говорите, он будет приятнее, чем смерть от дряхлости. К тому же, пока дело дойдет до финала, я смогу столько увидеть, столько узнать!

— Что, теперь вас стала обуревать жажда познания? Но ведь я же предлагал вам…

— Вы ничего не предлагали мне. Вам нечего мне предложить. И я не подпишу с вами никакого договора. Я свободный человек, слышите? Свободный в жизни, в смерти, в выборе! Будь вы самим дьяволом.

— Не произносите этого имени, вы даже понятия не имеете, что это такое!

— Все это меня не интересует. Впрочем, кожа у меня на шее совсем не собирается складками. Это королева укусила меня.

— Уже? — презрительно бросил доктор Мист.


6.

Прогремели фанфары, возвещая о начале игр.

Ликующая толпа заполнила амфитеатр небольшого цирка, расположившегося среди зелени парка; походивший на низкую неширокую воронку, он напоминал цирки Древнего Рима. Вокруг арены проходила серебряная решетка, защищавшая зрителей. Дамы расселись на ступенях, продолжая лакомиться шербетом. Мист сообщил Фрэнку, что через решетку пропущен ток высокого напряжения; никакая случайность не должна была угрожать зрителям.

— Что, на арену выпустят зверей? — поинтересовался Соллер. — Но я полагал, что на Земле не осталось ничего живого, кроме кошек и крыс…

— Ну, — с безразличием бросил доктор, — кое-что еще встречается.

Мелодичный гул голосов заполнил цирк, и Фрэнк, неожиданно вспомнивший давно пережитое, увидел перед своим внутренним взором ослепительные и жестокие игры Гиад, ультразвуковые цирки Денеба, кристаллические ловушки Растабана. На Аль-Нилаше рабы, вооруженные электропилами в виде полумесяцев, сражались с небольшими изящными осьминогами — почему-то, исключительно самками. Ослепленный земным эгоизмом, Фрэнк не испытывал тогда ни возмущения, ни особого волнения. Здесь же нечто вроде тревожных флюидов исходило от окружавшего его амфитеатра, так похожего на античный цирк, он этой пестрой, окрашенной в розовые, красные, желтые и золотистые тона людской массы.

В центре арены со скрежетом распахнулся люк.

Подталкиваемые безжалостным ледяным дыханием, из черной дыры выбирались жалкие, закутанные в лохмотья создания. Соллер едва сдержал возглас возмущения — бледные и согбенные, на арене появились обитатели гигантского муравейника. Рядом с раздувшейся, похожей на шар толстухой и зеленоватыми скелетоподобными существами он увидел все те же маски — Зигги, Валь, Маргрид. Да, это были микроны!

Астронавт безуспешно пытался найти на сморщенной физиономии Зигги отпечаток своего каблука. Маргрид судорожно прижимала к себе миниатюрного монстра, у которого были руки, но не было головы — если только головой не являлся небольшой отросток, расположенный на животе.

Оцепенев от ужаса, Соллер разглядел, что уродцы были скованы одной длинной цепью. Их руки сжимали жалкое оружие — ножи и короткие дротики. Какая-то сила — возможно, ужас — заставила их сгрудиться в центре арены. Запутавшись в своих оковах, они рухнули беспорядочной грудой на песок. Было видно, что они перепуганы до безумия.

Распахнулся еще один люк.

На этот раз из темноты появилась крыса. Никакого сравнения с верными стражами Кассандры — это было чудовище грязно-коричневого цвета длиной по меньшей мере в три метра, не считая невероятно длинного хвоста. Она осторожно принюхалась к грозди своих жертв и отскочила в сторону. Приблизившись к краю арены, она нечаянно коснулась сетки под напряжением и дико взвыла. Ее маленькие злобные глазки стали совсем красными. В это время посреди арены судорожно копошилась живая цепь; Зигги, казалось, пытался зарыться в песок, Валь подпрыгивал со свирепым видом, Маргрид дико оглядывалась, прижимая к себе маленького уродца. Было очевидно, что они ожидали самого ужасного, но Соллер боялся даже подумать, чего именно. Вокруг него бушевала обезумевшая толпа; зрители вскакивали на ноги, мужчины дико орали что-то невнятное, разряженные, словно распустившиеся розы, дамы нюхали ароматическую соль и жеманно хихикали. Крыса уселась посреди арены; ее глаза сверкали, острые зубы поблескивали в раскрытой пасти, змееподобный хвост извивался, разбрасывая песок. Она облизнулась, вывалив из пасти розовый язык, большой и толстый, словно прикроватный коврик.

— Но… Это невозможно… — пробормотал Соллер, не осознавая, говорит ли он сам с собой, или обращается к кому-нибудь. — Нет, это просто кошмарный сон… Это бесчеловечно, это недостойно цивилизованных существ! Ведь микроны — это люди!

Он хотел вскочить на ноги, но Мист удержал его, повиснув на руке.

— Успокойтесь! Ведь эти мерзавцы похитили и пытали вас! И вас уже не было бы в живых, не вмешайся мы столь своевременно! Кроме того, вы должны помнить статью 88-бис Межзвездного Кодекса, которая гласит: «Никто не имеет права вмешиваться в процедуру отправления ритуалов планетных цивилизаций…».

Тем временем, на ступенях амфитеатра некоторые зрители запрокидывали головы, словно уже ощущали капли кровавого дождя, падавшие на их лица, и белые мертвые глаза вылезали у них из орбит. Другие дергались, словно охваченные пляской святого Витта. На арене вереница маленьких дегенератов и жуткое чудовище словно исполняли нечто вроде сложного танца, слагавшегося из колебательных движений в стороны, быстрых рывков вперед и замедленных отступлений. При этом, то шарообразная толстуха сближалась с Маргрид, то Зигги падал на песок, сбитый с ног ударом хвоста толщиной в корабельный канат… Внезапно крыса присела на задние лапы, готовясь к прыжку… В этот момент толстуха выхватила из рук Маргрид маленького уродца и швырнула его в приоткрытую зубастую пасть. Вопль смертельно раненого животного заполнил амфитеатр — это взвыла Маргрид. Неожиданно вперед выскочил гориллоподобный Валь, и толстуха покатилась под удар стальных когтей. Одновременно с этим острый дротик глубоко вонзился в пасть крысы; брызнула черная кровь, чудовищный хвост захлестал во все стороны, ломая кости уродцам, страшный удар потряс решетку. Микроны дружно бросились вперед…

Гигантская крыса агонизировала, изрешеченная ударами копий и ножей недоносков. Фрэнк расслабился, проведя по лицу дрожащей рукой. Он увидел ослепительно улыбающуюся королеву и отвернулся.

Победа?

Нет, это не было победой.

Отвратительный скрежет возвестил, что открывается еще один люк. Очередная волна безумия прокатилась по заполнившей амфитеатр беснующейся толпе.

На этот раз из подземелья вынырнула гигантская летучая мышь; ее огромные перепончатые крылья достигали не менее 8-10 метров в размахе. Угрожающе сверкали длинные серповидные когти. Морда чудовища удивительно походила на человеческое лицо, только рот был иным, явно приспособленным для сосания.

Вампир.

Не заметив, каким образом, Фрэнк очутился внизу, возле потрескивавшей от поданного на нее напряжения решетки, в тени огромных крыльев. Человечки-микроны сгрудились возле крысы, тело которой сотрясали последние судороги; похоже, они понимали, что их победа оказалась бесполезной, потому что виварий Магии будет продолжать выпускать на них одно чудовище за другим, пока…

Заглушая царившее вокруг безумие, прогремели слова, произнесенные ледяным тоном:

— Откройте решетку, Алэйна. У вас на арене новый зверь, и у вас появился запасной боец.

Все, что последовало затем, было сплетением обрывков кошмара. Когда Фрэнк прыгнул через появившееся в решетке отверстие на песок арены, клетка показалась ему совсем небольшой. Огромная летучая мышь, словно поняв, что перед ней наконец-то появился достойный противник, попыталась уклониться от схватки, повиснув на решетке. Отброшенная электрическим разрядом, она кинулась на Соллера. В руке астронавта блеснул небольшой дезинтегратор Кассандры и… На песке осталась только кучка дымящегося пепла. Нечто вроде смерча появилось на противоположной стороне амфитеатра и понеслось вниз по ступенькам, заполненным зрителями. Розовые и золотистые фигурки обратились в бегство.

Казалось, что удар дезинтегратора распорол какую-то оболочку, и через прореху в ней в амфитеатр хлынула ночь. И ледяной холод. И запах могилы.

— Сюда, скорее, — закричала Кассандра, приземляясь на арену, словно болид, на своем маленьком гелико. — Иначе вы погибли! Они никогда не простят вам этого.

— Чего именно?

— Того, что вы открыли их могилы. Их невероятно древние погребения…

Фрэнк и следовавший за ним по пятам Мист кинулись к аппарату. Едва они взвились штопором в небо, как позади них пространство как бы схлопнулось над перламутровым морем клокочущего света. И амфитеатр, и парк, и вся Счастливая Долина превратились в море огня, море цветущих огненных цветов. Их чашечки раскрывались, и женские тела казались световыми бликами, танцующими над потоками лавы под грохот какофонической музыки. И этот огонь цветения, эта пылающая музыка взвились вверх, разлетелись в стороны, захлестнули гору, затопили замок, разбрасывая далеко вокруг пучки искр, длинные фосфоресцирующие нити, цеплявшиеся за деревья и башни, устремлявшиеся с яростным шипением в небо, вслед за этим наглым насекомым, этим жалким аппаратиком. Каждая нить оканчивалась расширением, присоской, походившей на жадно приоткрытый цикламеновый рот. Нити волновались, колебались и переплетались, и рты взывали:

— О, Фрэнк, вернись! Спаси меня, Фрэнк! Это я, твоя королева! Я в опасности, я гибну! Я никогда не видела пространства, никогда не бывала на других мирах, под иными солнцами, на планетах, кипящих от избытка соков и крови. Я улечу с тобой, я пойду за тобой к пределам Вселенной… Я люблю тебя! Я твоя… твоя!

Соллер наклонился, чтобы посмотреть вниз. Голос звучал обещанием страдания разлуки и, одновременно, намекал на невероятное наслаждение. Пораженный, он увидел, как одна из нитей хлестнула воздух над хрупкой машиной, едва не вырвав из кабины Кассандру, судорожно цепляющуюся за штурвал. И тут же целый пучок огненных змей окружил гелико. Только тогда Соллер догадался пустить в ход дезинтегратор, испепеляя клубки змеящихся волокон, мгновенно отраставших снова и снова, и тут же опять устремляющихся в погоню, танцующих жутких нитей, догонявших и неумолимо обвивавшихся вокруг беглецов, присасывавшихся к их телам приоткрытыми ртами или присосками; обожженные, они отваливались и падали вниз, в пурпурный туман. Наконец, невероятным усилием гелико удалось вырваться из облака густого фиолетового тумана, походившего на гигантский бутон ядовитого цветка, который тут же почернел, словно отравленная кровь, вытекающая из вен мертвеца, и рухнул вниз, скрыв под своими останками Магию, Счастливую Долину, всю Землю…

— Она очень рассердилась, — сказала Кассандра, стирая с лица кровь.

— Она… Кто это — она?

— Алэйна. Или Елена. Или Джиневра. Единственная живая дрянь, владычествующая над сонмами своих давно скончавшихся подданных. Я думаю, вы давно догадались об этом, не так ли? Ведь Магия — это королевство вампиров. Взгляните сами…

И Фрэнк увидел: гигантский цветок под ними медленно сводил вместе свои широко раскинувшиеся лепестки; по краям они уже были затронуты быстро прогрессировавшим гниением. Он постепенно закрывался, к нему вяло стягивались пучки фиолетовых волокон, на глазах превращавшихся в комки бурой и черной слизи. Все королевство Магия было одной зловещей розой, разлагавшейся с неимоверной скоростью.

— Они все давно мертвы, включая менестрелей, — продолжала Кассандра. — Неужели вы не узнали их? Первого звали Мильтон, Джон Мильтон. Второй жил позднее, в эпоху первых космических полетов. Что касается третьего. Я тоже не знаю его. Может быть, он и не пел никогда.

— Скорее всего, какой-нибудь неудавшийся поэт-сюрреалист, — закончил за нее доктор Мист. — В первой половине ХХ века уже были придуманы картины, в которых никто ничего не понимал. И была музыка без звуков. Король — это, конечно, Аргус… Или Франц-Иосиф. Или Николай II.

— Но мы же находились в эпохе Ренессанса!

— Разумеется. Это у них было проявлением любезности по отношению к вам. Ведь вам так подходит XVI век!

— Вы хотите сказать, что…

— Ну, конечно, это была работа гипнотических устройств! Но, как только ваш дезинтегратор разорвал электрические цепи, снаружи тут же хлынули мрак и холод реальной ночи. Вы ведь догадались об этом?

— Да, почти.

— В общем, ничего из увиденного вами на самом деле не существует. Было всего лишь множество разочаровавшихся во всем мертвецов, от которых остались сгущения их жизненной силы, блуждающие в пространстве и принимающие различные формы, которые используются как приманка. Имаго. Помните имажинистов?[3]

— Но она же хотела покорить Вселенную!

— Это вполне возможно — промолвил Мист, потирая свои длинные желтые пальцы. — И она рассчитывала использовать вас, как используют обычное транспортное средство. Вы правильно сделали, что не согласились; вряд ли подобное предприятие можно отнести к числу рентабельных. Их голод постоянно усиливается. В настоящий момент они как раз заканчивают пожирать микронов.

— С одной стороны мертвецы, с другой — дегенераты! — воскликнул Соллер. — Вот, значит, что вы сделали с Землей!

— Сделали… Пожалуй, это слишком сильно сказано, — уточнил доктор. — Мы так мало значим во всем случившемся…

— Я не имею в виду именно вас, — оборвал его Фрэнк. — Хотя я и узнал вас, несмотря на искусный маскарад. Вы доктор Мист, не так ли? Видный ученый-биолог. Человек, знающий все, поносящий все. Нет, вы — дьявол, древний змей-искуситель, враг рода человеческого. Вы — Мефистофель!

Большой рот с тонкими губами, похожий на разрез ножом, печально искривился.

— То, что вы имеете в виду, это всего лишь древний предрассудок, а вы — неблагодарное существо, Соллер. Неужели вы можете сказать, что я вел себя некорректно по отношению к вам?

Фрэнк неохотно признал, что ничего подобного не думал.

— Множество старинных предрассудков следует пересмотреть, — пробормотал доктор. — Разумеется, сейчас всё ещё существует Великий Нечистый, есть Бездны Несправедливости, есть Воплощение Зла, поклонники которого целуют его в черный зад (впрочем, я никогда не понимал, какое удовольствие это доставляет верующим…). Наконец, есть ещё… Есть то, что я могу только назвать Иным. Но оно больше не интересуется Землей. Почему? Может быть, земляне, в конце концов, начали вызывать у него отвращение? Они слишком далеко — даже с его терпимостью — зашли по пути разрушения… Какой интерес может иметь Великий искуситель в общении с мертвецами и дегенератами?

— Но вы…

— Я — это особый случай. Я… Можно сказать, что я был приписан к вашим эскадрам. Но понятие зла в том виде, в каком оно существует на Земле, расплывается и исчезает, стоит вам оказаться в бесконечном пространстве с бесконечным количеством миров. Представляете ли вы, каким образом могут согрешить, например, каннибалы-тысяченожки с Зоссмы? Или лишенные пола разумные облака с Ахернара? Боюсь, что в таких условиях я быстро превратился бы в дьявола-еретика.

— И все же, вы пытались совратить меня.

— Профессиональная привычка, мой дорогой. Может быть, и какое-нибудь отклонение в психике. Когда я оказался рядом с вами, когда уловил в этом угасающем разуме, в этом изношенном теле гигантскую неиспользованную энергию, я испытал неудержимый соблазн хотя бы попытаться… В общем, ведь мы тоже по-своему любим Землю.

— Еще бы, вы неплохо провели время на Земле в прежние времена!

— Можно сказать и так, хотя это будет всего лишь грубым изложением общеизвестной истины. Да, мы были счастливы здесь, находясь между пламенем, царящим в нашей несколько… э-э-э… специфической области, и огромной Вселенной, которая принадлежит… которая принадлежала Иному. У меня, у микроскопической частички зла, у жалкого дьявола-прихлебателя, бедного родственника, была грандиозная идея. Я подумал, что вы могли бы.

— Что именно?

— Спасти эту Землю…

Последние слова донеслись до Соллера в виде едва слышного бормотанья. Острое лицо доктора Миста и его фигура быстро побледнели и стали почти неразличимы. Оторвавшись от рукоятки метлы, Кассандра повернула к ним свое прекрасное лицо Медузы, увенчанное шипящими змеями, и крикнула:

— Изыди! Ты проиграл, Люцифер!

Секунду, даже какую-то невероятно малую долю секунды назад доктор Мист еще сидел в кресле второго пилота. А сейчас его уже не было в кабине. Не было ни вспышки, ни запаха серы. Не выпуская из рук штурвал, Кассандра снова обернулась к Фрэнку.

— Ну, вот мы и остались вдвоем, — промолвила она. — Мы избавились и от груза прошлого, и от дьявольских соблазнов. Остается Земля — ее могущество в былом и ее туманное будущее. И мы. Ваши испытания закончились. Вы доказали, что вы — настоящий человек, Соллер-Солнце.

— Кто вы, Кассандра?

— Я же не спрашиваю у вас, кто вы! Ну, ладно, я готова кое-что рассказать вам. Но будете ли вы знать намного больше, если я скажу, что принадлежу к бродячему племени, уцелевшему, несмотря на все чудовищные катаклизмы… Я имею в виду и этот, последний, который уничтожил почти всё живое на Земле, оставив после себя одного гения на сотню идиотов… Я могу ещё добавить, что мы — единственное племя мутантов, добившееся успеха. Ну, что? Пожалуй, будет лучше, если я представлю вас своим единомышленникам. Мы садимся. Закройте глаза.


7.

Когда он снова открыл глаза, над глубокой узкой долиной, зажатой между двумя горными массивами и круто спускавшейся к морю, сгущались голубые сумерки. Море оказалось не замерзшим — оно было теплым, фосфоресцирующим, заполненным жестокой жизнью глубин и светящимися водорослями, которые, по-видимому, научились существовать без солнечного света. Само море освещало сейчас окружающий пейзаж, потому что неподвижное черное солнце с багровым ореолом исчезло, хотя звезды на небосклоне еще не появились. Гелико опустился на белый песчаный пляж. В нескольких шагах от него на тихом ветерке колебались свисающие со скалы длинные плети растения, когда-то называвшегося «волосы Венеры»; среди фиолетовых гиацинтов и кустов ежевики потайной источник ронял на песок тонкую струйку кристально чистой воды. Перья тростника, увенчанные длинными шишками из черного бархата, печально шумели, подобно усталым плакальщицам. Воздух был насыщен запахом меда. И Фрэнк тут же узнал воспетую тысячами поэтов всех времен, прославившуюся на всю Вселенную, вплоть до Альфы Водолея, последнюю обитель язычников на Земле — долину Адониса в Ливане.

Он медленно перешел через ручей по полуразрушенному римскому мосту. Козлоногий мальчик-сатир сидел на упавшей колонне и совсем не выглядел посторонней или фальшивой деталью пейзажа. Он играл на дудочке.

— Ты тоже из этих, из радиоактивных? — спросил его Соллер. — Или ты микронизированный? Может быть, ты просто вышел из могилы, чтобы кусать и царапать шкуры, покрытые ссадинами? Скажи мне что-нибудь, исповедуйся. Я способен выслушать все.

— Я — Эгипан, — ответил маленький музыкант с вежливой улыбкой, деликатно отстраняя от губ тростинку с семью дырочками. Потом добавил, протянув руку к зеленому деревцу, с которого то и дело падали лепестки цветов и сухие листочки:

— А это Дриада.

— Добро пожаловать, чужеземец, — ласковым голосом произнесло дерево.

— Но вы же не существуете! — вскричал Соллер. — Вы никогда не существовали в действительности! Вы — это сны юного человечества, вы — мифы!

Наполовину высунувшись из воды и выставив на всеобщее обозрение свою восхитительную грудь, покрытую жемчужными капельками воды и такую ослепительную на фоне темно-зеленых листьев кувшинок, юная красавица выжимала тяжелые зеленые волосы.

— Постарайтесь быть вежливым! — протестующе воскликнула она. — Мы не только существовали всегда, но и лучше, чем люди, выдержали всё, что случилось с Землей. Моя песня очаровывает слушателей, как и прежде.

И она запела. Воздух превратился в хрустальную субстанцию; земля под каштанами стала прозрачной, и из глубин земной тверди проглянули ушедшие под землю города, оцепеневшие в вечном сне великие армии прославленных полководцев — Ашшурбанипала, Александра, Каракаллы, Алленби, Гуро — всех, чьи имена были начертаны здесь, на поверхности скалы. Великих завоевателей можно было видеть со всеми их слонами и верблюдами, галерами и подводными лодками, танками и самолетами. Затем они исчезли, и появилась великая легенда зари истории — Венера или Афродита, ломающая свои белопенные руки и горестно оплакивающая Адониса, которому она сама позволила умереть — ведь богини так непостоянны… Каждая нота дудочки сатира была золотой волной, соединяющей в одно целое гармонию Земли и гармонию звезд, и поэтому ее простая мелодия приобретала космическое значение.

— Это наяда, не так ли?

— Да, это ундина. Или виллис.

— Значит, вы не исчезли, не ушли?

— Для Великих, для подлинных бессмертных эта планета была всего лишь пересадочной станцией. Но мы, кого здесь удерживают такие прочные узы… Мы все остались здесь — прислушайтесь!

Огромный лес, своим рождением уходящий в допотопные времена, в эпоху, на тысячелетия отстоящую от атомной гибели Земли, медленно сместился в пространстве и времени и незаметно внедрился в реальность со всеми своими замшелыми дубами и цветущими кленами, со своими неповторимыми ароматами. Венчик огромного ириса раскрылся с громким треском, словно кто-то взломал тюремную камеру. В зеленом болотном аромате тихого вечера заржала белая лошадь с единственным витым рогом на лбу, и птица с женским лицом жалобно застонала на вершине древовидного папоротника.

— Как получается, что я вижу вас? — спросил Фрэнк.

— Я думаю, — ответил юноша в крылатом шлеме, сидевший поблизости на арке разрушенного акведука, — я думаю, что великие люди всегда чувствовали наше присутствие. Конечно, не с помощью грубых человеческих органов чувств! Хотя, быть может, в дело иногда шел этот третий глаз, который жители Великих Равнин открывала с помощью специального сверла, продезинфицированного соком некоторых растений. Вспомните: ведь вы оказались первым, кто поставил на службу человеку относительность, кто добился сжатия пространства с помощью странных чисел. Правда, вы не использовали для этих явлений их древние священные названия, но это не так уж важно. Тем не менее, вы догадались, что старинные волшебные книги не лгали, что «высота — это то же самое, что и глубина» и если это справедливо, то со времен Гермеса Трисмегиста[4], Вселенная — это всё в одном.

— Постойте, — сказал Фрэнк, — постойте! Вы имеете в виду эти невероятно тонкие зависимости, которые мы предугадали еще в 1960 году (я говорю «мы», потому что наука тоже едина)… — Все его знания разом вернулись к нему; они были с ним, блестящие, живые — гипотезы, формулы, уравнения, пронизываемые неожиданными вспышками интуиции, ослепительными мгновениями, когда он почти верил, что становится равным богам, когда структура Вселенной становилась для него ясной и понятной. Моменты соприкосновения с вечностью. — Я имею в виду гравитационную энергию, энергию таких тел, как звезды и другие массивные тела, а также плазму и вульгарную атомную материю, из которой сформирован наш мир. Потом идут мезоны, являющиеся материей для нуклонов, и ядерное поле, за которым дальше существуют только лептоны…

— Да, разумеется, лептоны, — сказал Гермес с тонкой улыбкой. — Мир слабых взаимодействий. Мне кажется, вы начинаете улавливать, о чём идет речь, но мне не хотелось бы торопить вашу мысль.

— Пожалуй, это не совсем так, — задумчиво произнес Фрэнк, внезапно осознавший, что находится на пороге поразительного открытия, и что всё его прошлое, блестящее прошлое астронавта и солдата, навигатора и завоевателя было всего лишь ступенькой на пути к подлинной вершине. — Всё, о чем я говорил, относится к классической физике. Есть четыре типа лептонов, которыми являются обычные электроны, тяжелые электроны или мюоны и два типа нейтрино. Они взаимодействуют на основе электромагнитных сил и тех «слабых» взаимодействий, тончайших, таинственных, которые… Но что может быть более тонким, чем разум?

— И мы, те, которых называют богами, являемся формами проявления разума, — согласился незнакомец. — Конечно, в соответствии с масштабами этой ничтожно малой планетки, Земли. Вы, впрочем, не можете не признать, что при разных катастрофах в дело вступают всегда самые низшие божества. В то же время, Амон, Иегова, Брахма появляются только в моменты творения… или в Судный День. Обычно же они довольствуются тем, что просто носятся над водами. Мы признательны им за то, что существует бесконечное множество разновидностей силовых полей, но творцов, способных моделировать эти игры разума, так мало…

— Вы хотите сказать, что Вселенные — это тоже результаты игр разума?

— Почему бы и нет? — спросил бог с крылышками. — Вспомните эту старинную гипотезу — кажется, Вайскопфа, если не Воскобойникова — она послужила отправным моментом для некоторых ваших открытий: гравитация, электричество и ядерные силы связаны, в конце концов, определенным принципом, объединяющим мир гигантских масштабов со структурами мира элементарных частиц… Так вот, тот, кто говорит «электричество», говорит «биотоки». И именно здесь, в великом хороводе причинности в игру вступает человеческая мысль.

— Вселенные, созданные или преобразованные мыслью, — задумчиво произнес Соллер. — Кажется, я начинаю понимать. Спасибо.

— Настало время отправляться в путь, — сообщила Кассандра, появившись со стороны пляжа. Туман, осевший мельчайшими блестками, заставлял сверкать ее волосы; в крупных каплях, словно в небольших линзочках, отражался лес.

«Икона, — подумал Соллер. — Святая с византийской иконы… Святая София…».

Невероятно далекое воспоминание вынырнуло на поверхность туманного моря его памяти: его первая любовь, молчаливая монашенка в тени собора.

— Нас зовут в очень далекое паломничество, друг мой, — сказала Кассандра. — И все они — сильвены, нимфы, дриады — отправятся вместе с нами.

— Паломничество древних богов?

— Да. Обычно оно приходится на март или апрель. Но, учитывая коварство нынешнего календаря… Дайте мне руку — я устала носить на себе этот тяжелый космический скафандр.

Небольшая рука, опустившаяся на его локоть, показалась ему странно холодной. Тело, почти неразличимое в тени под пологом леса, навалилось на его плечо свинцовой тяжестью. Неожиданно все окрестности заволокла густая ночная тьма, и первая звезда — Венера — засияла над вершиной самой высокой пальмы. Белоснежный единорог танцующим шагом шествовал перед юношей и девушкой. В одно из мгновений Фрэнку показалось, что молчаливые замшелые дубы справа и слева от тропинки с усилием вырвали свои корни из земли и тоже двинулись в путь, волоча за собой плети плюща и дикого винограда. Среди кувшинок блеснуло чешуйчатое тело, и неясная темная масса удалилась тяжелыми прыжками. Прекрасная охотница, увенчанная полумесяцем, промелькнула мимо; перед ней танцевала изящная лань. Повозка, влекомая тритонами, углубилась в лес, нырнув во мрак и пропав среди деревьев. Откуда-то возникли эбеновые кариатиды, тащившие перевернутую лодку с водруженным на нее диском бога-солнца. Впереди и позади Фрэнка и Кассандры теснилась странная толпа — существа с десятком голов, с двадцатью руками, нечеловечески прекрасные и ужасные создания — двуглавые коршуны, пернатые змеи, быки с ликами девственниц — все древние боги, все небожители, как забытые человечеством, так и сохранившиеся в его памяти.

— Куда мы идем? — спросил Соллер.

— Туда, на вершину горы.

Через некоторое время из пурпурного мрака перед ними возникли руины, оплавленные страшным жаром, бесконечные поля могил, останки звёздных кораблей; и отовсюду к ним направлялись все создания, существование которых смогло предвидеть или угадать воспаленное воображение — стреловидные существа из созвездий Весов и Стрельца, светящиеся в темноте, словно раскаленные, осьминоги Альтаира, крылатые быки, несущиеся среди золотистых облаков — все существа, которые человечество видело в кошмарных снах или в экстазах — звездные привидения и живые космические корабли, бродячие планеты и иные миры, столь же великолепные, сколь и ужасные.

Тем временем, плотная толпа чудовищ увлекала их с собой, и они были вынуждены вместе со всеми продираться через густые джунгли. Ветки и колючки раздирали платье Кассандры, царапали ей до крови ноги. Их обжигала крапива и другие ядовитые растения. То и дело им приходилось карабкаться на почти отвесные уступы черных скал, усеянные острыми гранями и похожие на стены, которые кто-то утыкал по гребню осколками стекла. Они спускались в расселины, где шипели свернувшиеся кольцами бледные змеи, где копошились незавершенные создания, почти не отличавшиеся от творений неживой природы — твари, едва намеченные несколькими мазками творца, личиночные организмы, которые не должны были иметь право на существование. То и дело уставшая девушка оступалась и, чтобы не упасть, цеплялась за руку спутника. Со всех сторон их окружала чудовищная толпа, увлекавшая их с собой и не дававшая ни минуты передышки. То и дело фантастические существа — гигантские волосатые пауки, летающие диски, приоткрытые причудливые раковины, из которых сочилась отвратительная черная жидкость — перешагивали или перепрыгивали через них, и они постоянно ощущали на своих лицах их ядовитое дыхание. Через некоторое время, показавшееся им бесконечностью, им пришлось остановиться на зазубренном гребне, возвышавшемся над долиной. Подняв к небу лицо, по которому струйками стекал горячий пот, подросток Соллер увидел, что оно не было небом Земли, которое он так хорошо помнил; две черных тени холодных небесных тел виднелись на нем — это были планеты конца света, и больше ничего не существовало в этом мертвом пространстве, кроме чудовищной Пустоты и Смерти.

Фрэнк внезапно почувствовал себя слабым и растерянным — ведь он был таким юным! Кассандра уцепилась за него со слабым криком. Повернувшись к ней, он увидел, что девушка сломала ногу, и острая окровавленная кость проткнула кожу, выглянув наружу. От боли она потеряла сознание. Усилием, явно превышавшим его возможности, Фрэнк вскинул ее тело на плечо; девушка показалась ему невероятно тяжелой, словно он нес труп или свинцовую статую. Может быть, превратившись в ребенка, он тащил на себе тело своей умершей матери? Это действительно случилось с ним когда-то в прошлом, много столетий назад, во время какого-то военного конфликта — он уже не помнил, какого именно.

Тем не менее, он понёс дальше смертельно побледневшую девушку под мертвым небом, в толпе созданий, похожих на видения кошмара.

На вершине, там, наверху…

Вершина уже была перед ним.

Фрэнк никогда бы не подумал, что всё окажется столь простым, даже банальным: вершина горы — даже не слишком большой — вырисовывалась над ним на фоне тёмного диска, окруженного оранжевыми протуберанцами, бросавшими зловещие отблески на огромное кладбище, уходившее вдаль через пространство и время. И на самой вершине — три креста.

На среднем из них, испятнанном кровью, не было ничего, но сгустки тяжелой темной крови всё ещё капали с его перекладины.

Внизу, неподвижная и немая, их ждала толпа.

— Вот мы и на месте, — раздался голос, и это не был голос Кассандры, а голос Софии или маленькой девочки, походившей на неё, голос, прозвучавший когда-то в саду его детства, давно исчезнувшем во мраке.

— Конечно, Земля реальна со всеми своими преступлениями, со всей своей роскошью… Но ты никогда не думал, что и все остальное тоже существует в действительности? Да, ведь всё было правдой — хроники юных атомных чудовищ, сатанинский Декамерон, древние боги и багровый Искуситель — оборотная сторона медали тоже могла быть истинной. Этот крест, и все другие кресты. Бесконечные поля, где были захоронены жертвы — сжатые колосья, сорванные плоды — и ведь это были люди. Все, кто страдал и кто погиб за нас…


…Поля, уставленные страшными крестами, пространства, усеянные то безымянными холмиками, над которыми возвышались столбики, увенчанные ржавыми касками, или стелы с космическими символами, то просто груды камней, и эти поля всё разворачивались, раскрывались перед ним, становились все шире, все бесконечнее.

Погибшие за эту Землю, которую ты с легким сердцем бросил на погибель. Хотя ты бы мог… Ведь теперь ты знаешь: каждый из нас может сотворить соответствующую его представлениям Вселенную. А эта Вселенная — твоя. Ты — единственный из людей, кто способен — по крайней мере, сегодня — воссоздать эту Землю во всей её реальности, с её расплавленными плутоническими силами недрами, с её океанами, её лесами и пустынями, со всеми её скупыми деталями и всеми излишествами. Землю с её так быстро проходящей весной. Неужели ты позволишь навсегда исчезнуть всему этому, Фрэнк Соллер-Солнце? Ты, последний из ее защитников?

— Но что я могу сделать? — растерянно спросил он.

— Согласиться жить — и жить вечно.

— Я принимаю это.

И время для него остановилось.

И хотя ещё продолжало звучать эхо голоса Кассандры, — или Софии, той Софии, что есть сама мудрость Земли, её разум, — мгновенно не стало ни прошлого, ни настоящего, ни будущего — только этот чудовищный разряд энергии, возникающий каждый раз, когда какая-нибудь масса разрывает лептонное поле и вырывается в обычное пространство-время.

И гигантская новая звезда вспыхнула в этом уголке космоса вместо угасшего Солнца. Она согрела черные ледяные планеты и позволила возродиться жизни на Земле.

Это была двойная звезда.




Серж Леман Мюларисы



Ахаб выбрался на поверхность на двадцатый день, до предела измотанный бесконечным восхождением. Он сбросил с плеч рюкзак и тяжело опустился на утоптанную землю квадратного двора замка. Потом он откинулся назад и закрыл глаза. После трех недель, проведенных под землей, ему нужно было время, чтобы привыкнуть к дневному свету. Так он лежал довольно долго, спешить ему было некуда. Постепенно его перестали терзать натруженные сердце, легкие и мышцы спины и ног. Глубоко вздохнув, Ахаб наполнил легкие воздухом, насыщенным пряными запахами близких джунглей. Казалось, он неожиданно вернулся в старые, давно забытые, но когда-то дорогие ему места. Еще один глубокий вдох. Знакомые ощущения волнами набегали на него, сталкиваясь и переплетаясь. Запах сырой земли. Тепло двух солнц, висевших низко над стенами. Доносящиеся издалека крики псевдозавров, нежащихся на берегу реки, клекот хищных птиц. Мягкие прикосновения ветерка. Тишина.

Ахаб легко смирился с одиночеством; так же легко он воспринял и неизбежность своего побега после того, как двадцатью днями раньше капитан Холландер собрал всю команду во дворе замка. С этого момента события последовали друг за другом с роковой неизбежностью, подобно звеньям сплошной цепи. Холландер приказал готовиться к отлету. В ответ поднялся невообразимый шум: люди смеялись, свистели, аплодировали — все радовались близкому старту. В конце концов, они ведь проторчали на Ансиле уже добрых шесть месяцев.

Ахаб дослушал до конца короткую речь капитана. Затем, как и все остальные, направился к своей комнатушке, небольшому каменному склепу, чтобы собрать вещи. В этот момент он еще не знал, что будет делать. Выступить против Холландера? Но для этого, чувствовал он, ему не хватало мужества. Однако так вот сразу покинуть планету…

Он решился на побег чуть ли не против своей воли. Как будто речь шла о ком-то другом. Едва стемнело, он бесшумно выскользнул из комнаты. Темнота была заполнена криками и смехом его товарищей, собиравшихся вокруг костра. Пригибаясь, Ахаб пересек открытое пространство и начал бесконечный спуск по уходившим вниз ступеням.

Три последующие недели слились в его сознании в нечто единое, смутное и расплывчатое. Он жил в подземном лабиринте мюларисов, постоянно перемещаясь, охотясь и отдыхая вместе с ними. Он с благодарностью принимал от них непривычную пищу, взамен обучая их новым приемам коммуникации. Как и следовало ожидать, ни один человек из команды не осмелился спуститься в недра Ансиля, чтобы вернуть его.

По мере того, как он постепенно уходил все ниже и ниже, воспоминания о Холландере и других членах команды, казалось, тускнели в его памяти, теряли черты реальности. Это его вполне устраивало. Скрывшись под землей, он возложил на товарищей груз решения, которое сам был не в состоянии принять. Вначале иногда он со странной нежностью думал о них, но вскоре осознал, что ему приходится напрягаться, совершать все более и более тягостные усилия, чтобы вспомнить их лица и голоса.

Однажды Ахаб обнаружил, что эти усилия стали бесполезны. Окончательно и бесповоротно. И тогда он начал подъем к поверхности. Он был уверен, что между его памятью о спутниках и их присутствием там, наверху, в стенах замка, существует некая тайная связь. Возникшая сейчас вокруг него пустота свидетельствовала, что Холландер и его команда покинули планету. Ахаб остался один. Вернее, они остались вдвоем. Он и этот мир.

Но этот мир был обречен на гибель.

Он открыл глаза. Солнечный свет уже не казался таким слепящим. Высоко над ним фиолетовое небо Ансиля словно пульсировало. Стая гигантских птиц с длинными крыльями — желтыми с черной каймой — плавно скользила среди облаков. Ахаб встал. Он пересек двор по одному из «тротуаров» мюларисов, разрисованному изгибающимися желобками, в свое время так заинтриговавшими его, и вошел в небольшое помещение, где Холландер разместил аппаратуру центра связи.

Как он и ожидал, люди Холландера демонтировали оборудование, захватив с собой все мало-мальски стоящее.

В приступе внезапного отчаяния он всмотрелся в красноватый полумрак. На полу валялись какие-то железки и мотки перепутанных проводов. Ничего стоящего, ничего такого, что можно было бы использовать.

Он вышел, чтобы подобрать свой рюкзак. Проходя мимо черной дыры, бросил взгляд на начало уходящей в темноту лестницы, по которой поднимался прошлой ночью, насчитав четыре тысячи ступеней. Небольшая быстрая тень мелькнула на пятой или шестой ступеньке. Он не отреагировал на нее. Держа рюкзак в руке, он пересек двор в обратном направлении и вошел в свою каморку. В этот момент в поле видеоблока на его столе материализовалось трехмерное изображение. Перед ним появилось лицо Холландера. Ахаб остановился. У него перехватило дыхание, рюкзак выпал из ослабевшей руки. Глаза капитана искали его.

— Я здесь, — пробормотал Ахаб.

Холландер, точнее, его компьютерный двойник, повернул голову в его сторону.

— Благодарю, — произнес он своим хриплым голосом.

На несколько минут воцарилось молчание. Ахаб невольно почувствовал восхищение искусством, с которым капитан запрограммировал свое изображение. Снабдив его свойственной оригиналу способностью к сопереживанию, капитан обеспечил нечто большее, чем просто выполнение административного долга.

— Когда вы стартовали? — спросил Ахаб, усаживаясь напротив изображения.

— Шесть дней назад. — Холландер покачал головой и добавил с сожалением: — Мы ждали тебя, сколько смогли…

— Я знаю, — кивнул в ответ Ахаб с наигранным легкомыслием, что было напрасно, поскольку заботиться о чувствительности компьютерного изображения совершенно не обязательно. — Я сам во всем виноват. Не беспокойтесь за меня.

Холландер продолжал, словно не услышав его слова:

— Ближе к моменту отлета я организовал дежурство возле входа в подземелье — на случай, если ты вздумаешь выбраться на поверхность ночью, чтобы раздобыть еды. Мне не хотелось терять даже малейший шанс вернуть тебя. И еще я посылал вниз Линка. Он добрался до первого зала и оттуда часами звал тебя. Ты ничего не слышал?

— Нет, на этот раз мюларисы увлекли меня гораздо ниже. Не сомневаюсь, до меня добраться было невозможно.

Холландер печально кивнул несколько раз.

— Но мы больше не могли оставаться, Мишель. Мурена была совсем близко. Не дальше чем в сотне километров к западу от нас. Через пять-шесть дней она могла добраться до замка. Я не мог рисковать людьми. И единственной альтернативой для нас…

— Конечно, выбор у вас был небольшой. Улететь и предоставить мюларисов самим себе. Или остаться и погибнуть вместе с ними. — Ахаб пожал плечами. — Но я не мог бросить их, капитан. И я сделал свой выбор.

— Я знал, что ты скажешь именно это.

Реальный человек и человек виртуальный долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова. В общем-то, и говорить им было не о чем. Через несколько минут — пять или, быть может, десять — изображение Холландера поблекло и исчезло. Теперь Ахаб остался совершенно один.

Большую часть времени на следующее утро он потратил на приведение в порядок записей — не столько по необходимости, сколько пытаясь хоть чем-нибудь занять себя. Как сказал капитан, мурена приближалась. Скоро она поглотит все, что сейчас окружало его: реку, джунгли, замок. И, конечно, его самого. Она пронесется над местностью, обращая материю в хаос, и продолжит свой апокалиптический полет над Ансилем, пока не уничтожит все на поверхности планеты. Через месяц, самое большее через два, от этого мира ничего не останется. Как ни странно, Ахаб воспринимал эту мысль как абстракцию, несмотря на то, что ему довелось посетить несколько планетных систем, уничтоженных муреной. Возможно, это было связано с ощущением полного отсутствия смысла в происходящем. Изучение мюларисов, которому он посвятил шесть месяцев, сейчас казалось ему совершенно ненужным. Ахаб некоторое время пытался бороться против очевидного, но в конце концов был вынужден признать, что отныне стал для самого себя объектом изучения, и поэтому его единственная обязанность — найти в себе силы согласиться с перспективой близкого финала.

После полудня он выбрался на окружавший замок высокий вал с укрепленным каменными плитами гребнем. Влажная и густая, словно шерсть зверя, стена джунглей со всех сторон окружала донжон. Оба солнца сливались в зените в единое голубовато-белое слегка вытянутое гало, и его отражение пылало на поверхности зеленых речных вод. Почувствовав, как запершило в горле, Ахаб проследил взглядом контур противоположного берега реки. Воздух дрожал от давящей жары, и силуэты склонившихся над водой гигантских деревьев, почти касавшихся ветвями водной поверхности, казались нечеткими. Далеко на западе группа псевдозавров лениво копошилась на речной отмели во влажной глине. Ахаб с удивлением понял, что завидует им. Это было бы просто замечательно — перестать беспокоиться о своем месте, о своей роли в этом мире, сохранить только древнее ядро своей личности, существующее вне времени и не осознающее ничего, кроме потребности в пище и воде…

Это было бы его единственным спасением, будь он в состоянии сделать подобное. Но как раз этого он и не мог… Ахаб поморщился. Надвигающийся хаос пока еще скрывался далеко за горизонтом. Но неясные темные тени, чем-то напоминавшие фрактальные изображения, уже клубились над линией горизонта. Странный рой черных точек извивался между ними. Сначала Ахаб подумал, что это беспорядочно кружатся захваченные вихрем птицы; прищурившись и приложив руку козырьком ко лбу, он разглядел, что танцующее в воздухе облако было не чем иным, как множеством гигантских, высотой более сотни метров, деревьев, подобных тем, что окружали замок. Невероятная сила вырвала их с корнями и взметнула высоко в небо.

Еще нельзя было увидеть саму мурену, но уже давало знать о себе ее смертоносное дыхание, опережавшее чудовище на несколько дней.

Ахаб покопался в карманах грязного комбинезона, извлек оттуда огрызок сигары и закурил. В этот момент на валу поблизости от него появилось небольшое лохматое существо. Короткими быстрыми прыжками оно пересекло полосу раскаленных солнцами плит и с удовлетворенным вздохом вспрыгнуло к нему на руки. Ахаб невольно улыбнулся. Резким толчком он подбросил мюлариса в воздух, ловко подхватил его на подставленную ладонь и поднес к лицу.

— Привет, малыш, — ласково пробормотал он. — И откуда только ты взялся?

Мюларис в восторге перекувырнулся несколько раз, быстро вскарабкался к нему на плечо, тут же вернулся на ладонь и уютно устроился там. Ахаб некоторое время всматривался в его мордочку, потом опустился на колени и посадил мюлариса на бордюр из светлого камня.

— Посмотри-ка туда! — И он махнул рукой в направлении мятущихся на горизонте туч. — Туда, туда! Ты видишь? Надвигается большая опасность. Нужно уходить.

Мюларис заморгал и с любопытством оглянулся в сторону, куда указывал Ахаб. Несколько мгновений он всматривался в неясные темные массы, постепенно заволакивавшие фиолетовое небо над горизонтом, потом подпрыгнул, перекувырнулся через голову, уселся на задние лапы и принялся деловито расчесывать густую шерстку у себя на груди.

Непонятное безразличие маленького создания к надвигавшейся угрозе зародило в голове у Ахаба какие-то смутные мысли. На мгновение его охватило почти болезненное ощущение ирреальности происходящего. Что делал здесь он сам, добровольный Робинзон? Когда они высадились полгода тому назад на Ансиле, Холландер четко определил обязанности каждого члена команды. Ахаб был биологом, и его работа заключалась в изучении стресса, переживаемого местной фауной по мере приближения мурены.

Совершенно случайно, пытаясь уловить на космических снимках признаки массовой миграции животных, он обнаружил замок с возвышавшимся над его стенами донжоном. Холландер с небольшим отрядом отправился туда на разведку. Они ничего не обнаружили — ничего, кроме пустой цилиндрической башни посреди квадрата высоких стен, к которым с внутренней стороны лепились, подобно ласточкиным гнездам, небольшие каменные пристройки без окон. Радуясь избавлению от сырости джунглей, команда быстро перебралась в сухие, прохладные помещения замка.

Через некоторое время из подземелья на поверхность вышли мю-ларисы.

Ахаб с трудом разбирался в своих воспоминаниях, едва отличая реальные события от плодов воображения. С поля битвы, развертывавшейся там, на расстоянии доброй сотни километров, в которой участвовали Ансиль и мурена, до него не доносилось ни малейшего отголоска. Ни единого дуновения ветерка. Даже ворчания грома — и то не слышно. Ярость пряталась за горизонтом, за пеленой медленно вспухающих туч.

— Нужно уходить, — снова сказал Ахаб.

Он повторял мюларисам эту фразу множество раз подряд, хотя и понимал, что все бесполезно.

Мюларисы оказались глухими. Это было одним из первых открытий, сделанных Ахабом при их изучении. В первую же ночь они притащили откуда-то труп недавно умершего от старости самца с темно-серой шерстью. При вскрытии, наряду с другими необычными деталями, выяснилось, что у мюларисов есть только атрофированное внутреннее ухо, точнее, его жалкие остатки.

Ахаб удивился, обнаружив это. Хотя он еще не спускался в подземный лабиринт мюларисов, было ясно, что они живут под землей. В большинстве подобных случаев эволюция приводила к появлению существ с исключительно тонким слухом, что должно было компенсировать неблагоприятные для органов зрения условия. У мюлари-сов же все было иначе. Основным органом чувств у них было зрение, на которое «работала» почти половина центральной нервной системы.

Именно зрение лежало в основе социального поведения мюларисов и их многочисленных ритуалов. Правда, Ахаб понял это только гораздо позже, после того, как обнаружил вход в подземелье — узкую щель в плотно утрамбованной земле в центре двора — и впервые исследовал небольшую часть подземного лабиринта. Тем не менее из этой первой экспедиции он вернулся с множеством сведений о мюларисах и с уверенностью в их разумности.

— Мы можем общаться с ними? — поинтересовался Холландер, познакомившись с докладом Ахаба.

— При условии, что посвятим этой проблеме достаточно времени. — Ахаб улыбнулся. — Я подумал об этом, капитан, когда был внизу, и начал разрабатывать основы визуальной азбуки. Чтобы нормально общаться, потребовалось не больше сотни достаточно простых пиктограмм. Сейчас нужно только проверить, что у меня получилось.

Холландер уронил доклад на стол.

— Мы здесь из-за мурены, Мишель. Не забывай этого.

Но Ахаб не подчинился приказу капитана. Он постарался забыть его, забыть до того момента, когда возвращаться назад будет уже поздно.

Со вздохом он швырнул остатки сигары вниз, в джунгли. Заинтригованный его жестом мюларис прекратил туалет и уставился на Ахаба, помаргивая глазами. Тот снова взял его на руки. Темная шерстка зверька была горячей.

— Ладно, — промолвил он, усаживая мюлариса на плечо. — Да, мы любим друг друга. Но не пытайся обманывать себя: это любовь без будущего.

Ахаб прошел по гребню вала до лесенки из гиперуглеродного волокна, спускавшейся вниз, на квадратный двор, лежавший в десятке метров у него под ногами, и начал спускаться. Идея установить лесенку принадлежала Холландеру. После первого же осмотра замка Хол-ландер был удивлен тем, что нет никаких приспособлений, позволяющих подняться со двора на вершину вала.

— Ты не находишь, что это очень странно? Построить такое сооружение и не иметь возможности воспользоваться им…

Ахаб тогда только задумчиво покачал головой вместо ответа. Странным было все, что имело отношение к замку. Прежде всего, его древность — замеры радиоактивности сооружения дали цифру около десяти тысяч местных лет. Затем, его происхождение. Учитывая массу отдельных блоков, из которых был воздвигнут замок, можно было не сомневаться, что мюларисы не участвовали в его сооружении. Тем не менее Ахаб установил, что размеры бороздок, покрывавших поверхность каменных плит вокруг донжона, в точности соответствовали ширине лапки мюлариса. Следы когтей, весьма многочисленные, были практически одновозрастными со временем строительства замка. Разумеется, это не могло быть простым совпадением.

Но каково тогда назначение донжона? Как его использовали? Ахаб работал на протяжении полугода без единого дня отдыха. Но так и не смог найти ответа на эти вопросы.

— Может быть, я подхожу к этой проблеме не с той стороны, — пробормотал он, поворачивая голову, чтобы посмотреть на сидящего на плече мюлариса. — Или вы скрываете от меня что-то важное. Что скажешь?

Но зверек исчез. Конечно, он спрыгнул с плеча во время спуска по лестнице, и его вес — какие-то десятки граммов — был настолько неощутим, что Ахаб не уловил этот момент.

Теперь двор, находившийся в нескольких метрах под ним, оказался заполнен мюларисами. Их было множество — наверное, тысяч десять. Необычное скопище зверьков удивило его. Он еще ни разу не наблюдал ничего подобного. Он преодолел последние перекладины и осторожно ступил на землю. Мюларисы не спеша расступались перед ним. Ахаб вскоре достиг центра двора. Мюларисы кишели вокруг, образуя сплошной мозаичный ковер из шкурок разных оттенков белого, черного, серого и коричневого цветов.

Ахаб поднял руку и очертил в раскаленном воздухе вертикальный круг.

И тут же страшное волнение охватило массу мюларисов, принявшихся подскакивать в воздух, меняться местами несколько раз в течение секунды, носиться по двору в разных направлениях, то и дело останавливаясь, чтобы потанцевать на месте. Когда Ахаб в первый раз наблюдал подобную суету, ему показалось, что перед ним разворачивается картина броуновского движения.

Завораживающий балет продолжался не более нескольких секунд. Затем мюларисы собрались в центре двора, образовав плотный круг диаметром в десяток метров, внутри которого появилось изображение великолепно сымитированного человеческого глаза. Ахаб с восхищением отметил, что все зверьки, обозначившие зрачок, были с черной шерсткой, но среди них виднелось небольшое белое пятнышко — идеальная копия светового блика на поверхности хрусталика.

С сожалением, словно его жест разрушал магию сцены, Ахаб снова описал круг вытянутой вперед рукой.

Я должен поговорить с вами.

Громадный глаз хитро подмигнул.

Мы готовы.

Ахаб бросился к своей каморке. Его рюкзак все еще валялся на полу, там, где он его оставил. Расстегнув рюкзак, он извлек из него свернутый экран, лазерное стило и вышел наружу. Когда он поднялся на вал, изображенный мюларисами глаз повернулся в его сторону и снова мигнул.

Легким нажимом пальца Ахаб развернул экран и установил его на краю вала. Мюларисы пристально следили за каждым его движением. Ахаб задумался на несколько секунд. Сейчас не до отработки приемов передачи сложных концепций; новые символы тоже создавать некогда. Все, что ему нужно, это заставить мюларисов спасаться бегством, уйти как можно глубже под землю. Когда он, впервые спустившись в подземелье, сделал несколько замеров с помощью портативного радара, то ему стало ясно, что лабиринт залов, туннелей и ходов продолжался на глубину не менее четырех миль. Конечно, сам Ахаб не мог спуститься так глубоко, потому что ниже камеры, где заканчивалась лестница, туннели превращались в узкие лазы диаметром в двадцать- тридцать сантиметров. Но и того, что он узнал, было достаточно. При нападении мурены на планету не только погибало все живое на поверхности, но и плавилась верхняя часть литосферы. Однако, согласно замерам, проделанным Ахабом на других планетах, зона сплошного плавления никогда не опускалась ниже двух тысяч метров.

Он надеялся, что глубина лабиринта способна обеспечить выживание мюларисов. Конечно, долго они не смогли бы продержаться из-за неизбежного повышения температуры и нехватки воздуха. Но на несколько недель — или даже один-два месяца — можно было рассчитывать.

Ахаб подошел к экрану с лазером в руке. Несколькими быстрыми штрихами он изобразил диск с крестом в центре и двумя солнцами сверху. Это был один из самых первых символов, усвоенных мюлари-сами.

Ансиль.

Состоящий из мюларисов глаз моргнул два раза. Они поняли. Ахаб кивнул и добавил к рисунку несколько деталей. Сначала появился цилиндрик на кромке диска, изображавший донжон. Лестница в несколько ступенек, заканчивавшаяся в гроте, с потолка которого свисали сталактиты. После каждого элемента Ахаб бросал быстрый взгляд на мюларисов, чтобы убедиться, что те понимают его. Наконец он нарисовал внутри донжона небольшую фигурку, поднявшуюся на задние лапы.

В то же мгновение мюларисы приняли эту же позу, подняв мордочки к небу. Затем запрыгали и заметались в разные стороны, выражая удовлетворение.

Ахаб улыбнулся, несмотря на охватившее его напряжение. Замечательные ученики, хотя и немного распускаются в конце учебного года. Подождав с десяток секунд, он изобразил в воздухе зигзаг. Громадный глаз перед ним немедленно восстановился и заморгал, что означало извинение.

Ахаб вернулся к экрану. Он обвел изображение мюлариса красным кружком и провел в сторону от него красную линию. Нужно уходить.

Потом одним движением он продолжил линию через двор к лестнице, повернул ее вниз, к гроту со сталактитами и ниже, в недра Ансиля, остановив ее только возле креста в центре диска.

Уходить далеко. Очень далеко от поверхности.

Глаз мгновенно исчез; в середине круга его сменил громадный знак вопроса светло-серого цвета. Почему?

Ахаб нарисовал череп мюлариса. Опасность. Смерть.

Масса мюларисов поменялась местами, знак вопроса стал черным. Какая опасность?

Ахаб задумался на мгновение. Требовался концептуальный скачок, даже если оставался риск быть непонятым до конца. Свободной рукой он указал на небо над головой. Потом изобразил на экране, применив — хотя и не слишком успешно — все свои художественные способности, силуэт огромного псевдозавра, поместив его над поверхностью Ансиля, сразу под двумя солнцами.

Вопросительный знак немедленно заморгал, меняя цвет с черного на белый с частотой в несколько раз в секунду. Ахаб понял, что смысл его послания был понят. Мюларисы ненавидели псевдозавров. Обычно эти чудовища лениво валялись в грязи на берегу реки, но пару раз Ахаб наблюдал, как они забредали во двор донжона и пытались протиснуться на ведущую вниз лестницу. В глазах обитателей подземного лабиринта эти шестиногие ящеры были природными врагами, воплощением зла, символом страшной опасности.

Ахаб продолжил, стараясь не терять времени напрасно. Он обвел летающего псевдозавра красным кружком и опустил от него линию вниз, к донжону. Волнение мюларисов возросло. Глаз на утрамбованной земле двора медленно закрылся, а раскрывшись вновь, оказался без зрачка.

Откуда опасность?

Ахаб снова указал на небо над головой.

Несколько мгновений сумятицы, свидетельствующей о неспособности мюларисов понять его до конца. Ахаб пересек двор и сделал вид, что хочет спуститься по лестнице в лабиринт. На этот раз мюларисы, похоже, поняли. Беспорядочной массой они бросились на вал.

Им нужно было всего лишь несколько секунд, чтобы достичь гребня. Ахаб, едва державшийся на ногах от усталости, не решился следовать за ними и проводил мюларисов взглядом. Неудержимо взлетавшая вверх волна зверьков напомнила ему стремительное движение огня во время лесного пожара, только более стремительное. Он почти сразу же потерял из виду зверьков, скопившихся на идущей по вершине вала дорожке.

Ахаб повернулся и направился к себе в каморку. С удивившей его самого самоотверженностью он принялся приводить в порядок записи. Выдвинув зачем-то ящик стола, Ахаб наткнулся на коробку с полусотней сигар. Какая жалость, что они не обнаружились раньше, с горечью подумал он. Если даже выкуривать непрерывно одну сигару за другой, он не сможет использовать все до прихода мурены.

Он некоторое время крутил металлическую коробку в пальцах, ощущая неясную тревогу, хотя в самой коробке не было ничего необычного. Наконец он понял. Заросшее бородой лицо. Грязные всклокоченные волосы. Ввалившиеся щеки, бледная кожа. Блуждающий взгляд глаз, неспособных остановиться на чем-либо…

Полированный металл коробки отражал облик Ахаба.

Ахаб спал сном младенца. Проснулся он поздним утром, отпил воды из кружки и направился через двор к валу. Было пасмурно. Лохмотья облаков стремительно мчались по угрюмому небу. Поднялся ветер, швырявший вниз клочья черного дыма. Птицы в панике уносились прочь.

До прихода мурены оставались считанные дни.

Ахаб заставил себя проглотить кусок хлеба, прежде чем подняться на вал. Оттуда он с облегчением увидел, что все мюларисы исчезли. Наверное, их окончательно убедили волны хаоса, поднимавшиеся над горизонтом. Он окинул внимательным взглядом двор внизу. Красная земля. И — никого. В стороне черной пастью зиял вход в подземелье. Ахаб решил непременно закрыть отверстие до появления мурены.

Он просидел на валу почти до обеда. Время от времени он фотографировал, делал топосъемку небольшого участка, диктовал запись. Перед уходом Холландер демонтировал и забрал с собой все снаряжение, но у него хватило такта оставить Ахабу кое-что из его личного оборудования — несколько маломощных приборов. Их было недостаточно для детального изучения событий, связанных с приходом мурены, но Ахаб в этом и не нуждался. Он остался на Ансиле, чтобы предупредить мюларисов об опасности, чтобы спасти их. Теперь, когда эта проблема была решена, у него не было других дел. Свою работу он продолжал делать исключительно по привычке. И, наверное, из любопытства. Мурена оказалась слишком экзотической и слишком опасной формой жизни, так что непосредственных сведений о ней почти не было.

Когда он покидал свой наблюдательный пост, джунгли за рекой горели. Высокие столбы дыма поднимались примерно в пятидесяти километрах к западу. Поверхность реки из зеленой стала коричневой; казалось, вода вот-вот закипит. Под покровом листвы мелькали тени животных, с испуганным ревом спасающихся бегством.

Еще пару часов Ахаб потратил на настройку приборов. Потом он спустился в джунгли и отобрал несколько десятков проб тех видов растительности, по которым у него уже были данные, полученные раньше. Он рассчитывал повторять отбор проб ежедневно, пока это еще было возможно, чтобы зарегистрировать все стадии общего некроза, охватившего поверхность Ансиля.

Потом он сходил к реке, где взял немного воды для анализа. Возвращаясь, он видел, как на тропинку перед ним упала мертвая птица. Он захватил ее с собой и вечером занялся вскрытием, обнаружив при этом много неожиданного.

Уже в сумерках он снова поднялся на вал, чтобы сделать очередную серию снимков. Вернувшись в каморку, быстро поужинал и заснул.

Посреди ночи его разбудило первое землетрясение, повторившееся перед зарей. Третий толчок случился вскоре после появления над горизонтом обоих солнечных дисков. Толчки были не очень сильными — не более двух баллов по шкале Осборна. Но Ахаб знал, что их периодичность и интенсивность быстро возрастут.

Ветер представлял собой гораздо большую опасность. За ночь он заметно усилился. Порывы, врывавшиеся внутрь донжона, сопровождались зловещим завыванием, то прекращавшимся, то возобновлявшимся с новой силой. Непрерывным дождем на двор сыпались самые разные предметы: ветки, листья, перья, комки земли, оплавленные камни. Иногда с мягким шлепком на землю падало мертвое животное.

Ахаб осторожно поднялся по лестнице. Если смерть от клыков мурены еще имела какой-то смысл, то ему совершенно не хотелось агонизировать часами, оплакивая свои переломанные ноги. Когда он шагнул на гребень вала, на него с ревом накинулся ветер. Осторожно, передвигаясь буквально по сантиметру, Ахаб подобрался к краю. Пожиравший джунгли пожар несся с невероятной быстротой. Небо заполняли тучи перепуганных птиц. На западе через низкие тучи проглядывала ярко светящаяся колонна. Мурена.

Спустившись вниз, Ахаб занялся поисками достаточно большого предмета, которым можно было бы закрыть вход в подземелье. И с удивлением обнаружил множество мюларисов, толпившихся на верхних ступеньках.

— Нет! — закричал он. — Здесь нельзя оставаться! — Он кинулся к ним, размахивая руками. — Уходите! Уходите немедленно!

Но мюларисы, вместо того, чтобы подчиниться, лавиной устремились наружу. Через несколько секунд полной неразберихи они собрались в круг. Ахаб в отчаянии остановился. На него уже смотрел гигантский глаз.

— Что такое? В чем дело? Глаз моргнул.

Мы должны поговорить.

Ахаб замотал головой и начертил в воздухе яростный зигзаг. Об этом не может быть и речи.

Глаз снова моргнул. Очень настойчиво. Ахаб вздохнул.

— Ну ладно, банда идиотов.

Через минуту он уже стоял перед экраном, с лазерным стилом в руке. Внизу глаз мюларисов превратился в вопросительный знак. Ахаб нахмурился.

— Не понимаю. Что вы хотите узнать?

Мюларисы переместились. В круге начало проявляться новое изображение. У Ахаба перехватило дыхание.

Посреди двора возникло его лицо, сымитированное с невероятной точностью. Лицо смотрело на него.

Потом картина изменилась. Теперь это был космический корабль, позади которого виднелся диск с крестом посередине.

Другие люди покинули Ансиль.

Мюларисы подождали немного, затем переместились еще раз. Ахаб снова увидел себя, но его лицо на этот раз было внутри донжона, тогда как в небе парил, приближаясь, чудовищный псевдозавр.

Почему ты остался?

Ахаб прикусил губу.

— А вам-то что с этого?

Но он возмущался напрасно. Мюларисы даже не шевельнулись. Они ожидали. Ахаб задумался на мгновение, потом нарисовал себя, стоящим на поверхности Ансиля.

Мюларисы снова изобразили глаз, моргнувший два раза в знак понимания. Ахаб продолжил рисовать. Позади своего силуэта он изобразил людей, спешащих на корабль. Над ними он нарисовал череп с костями.

Другие испугались.

Потом он снова нарисовал себя, на этот раз гораздо более крупным. На лице схематично показал улыбку, а над собой — сжатый кулак, символ мужества. В небе над ним псевдозавр-мурена утратила свой угрожающий вид.

Я не боюсь.

Снова знак вопроса мюларисов. Почему?

— Потому что я герой, — ухмыльнулся Ахаб. — Отважный боец. Он обвел свой силуэт на экране несколькими кругами красного цвета.

Глаз мюларисов наполовину закрылся. Мы не поняли.

Ахаб принялся шагать по гребню. Через каждые три или четыре шага он останавливался, с вызовом смотрел на взбесившееся небо над головой и грозил ему кулаком, выкрикивая проклятья. Потом возобновлял ходьбу, развернув плечи и выпятив грудь. Напряженные бицепсы вздулись буграми под тканью комбинезона. Он кричал:

— Я герой! Я великий воин!

И крики его соперничали с завыванием ветра.

На него налетела туча пыли и комьев земли. Глаз мюларисов внизу был закрыт. Ахаб рухнул на тротуар, не понимая, чем было вызвано ощущение охватившей его пустоты: то ли усталостью, то ли облегчением. Постепенно, с большим трудом, ему удалось перевести дух. Посмотрев вверх, он увидел нависшее над ним темно-серое небо. А когда он поднялся и взглянул вниз, то не разглядел ни одного мюла-риса.

Уже стемнело, когда Ахаб вспомнил, что его товарищи вынули из стены донжона один блок, чтобы проложить какой-то кабель. Вооружившись фонариком, он направился вокруг него и почти сразу же наткнулся на каменную глыбу. Покачав блок с одного ребра на другое, он оценил его вес не менее чем в сотню килограммов. Ему потребовалось несколько часов, чтобы подкатить блок к лестнице. Блок подошел к входу в подземелье так точно, словно был выполнен на заказ. Совершенно измотанный, Ахаб заснул, не обращая внимания на возобновившиеся подземные толчки.

Почти весь следующий день он просидел в своей каморке. Обстановка снаружи резко ухудшилась. Почти постоянный гул от сотрясений почвы, все более и более частых, рев ветра, напоминавший вопли агонизирующего животного… Жара стала совершенно невыносимой.

Ансиль умирал — и Ахаб умирал вместе с планетой. У него не осталось сил даже на то, чтобы есть и пить. Он лежал на постели с закрытыми глазами, стараясь не вздрагивать, когда очередной порыв ветра пытался выломать дверь в помещение.

Он думал о мурене. Он бредил муреной — потому что не мог увидеть ее. Он представлял ее в небе над поверхностью Ансиля. Ведь он бросил ей вызов. В полусне ему казалось, что его гигантское тело распростерлось по поверхности планеты, и на нем выросло множество деревьев. Из его рта вытекала изумрудная река, и воды ее терялись в бесконечности. Громадные птицы, лениво шевеля крыльями, планировали над его лицом.

Наконец ему удалось заснуть. Один беспорядочный сон сменялся другим. Он сознавал, что в нем что-то изменилось. И ощущал себя более сильным, чем когда-либо раньше.

Проснувшись, он поднялся, чтобы прополоскать горло, и представил себе мюларисов там, внизу, в их подземном лабиринте.

Утром сквозь тучи проглянули два солнца Ансиля. Наступил его последний день.

Ахаб открыл глаза. Дверь его каморки исчезла. Отвратительно желтый свет, пульсируя, врывался в проем вместе с ревущим ветром — словно ветер и свет стали одним целым. Ахаб приподнялся, опершись на локоть, удивленный, что проспал так долго. Он огляделся и не узнал своей комнатенки. От стола ничего не осталось, если не считать нескольких небольших щепок, и ветер гонял их по полу одну за другой. В углу валялся ящик от стола, на удивление уцелевший. Не успел он подумать об этом, как ящик пролетел по комнате и исчез снаружи.

Ахаб встал, автоматически отметив, что простыни, под которыми он спал, тоже исчезли. Наружный край матраса, казалось, был обожжен, словно паяльной лампой, а металлическая сетка постели сплавилась в бесформенную массу. Он до отказа затянул лямки комбинезона. Пол под ногами колебался, и покрывавшие его каменные плиты кое-где разошлись, образовав глубокие трещины.

Выйдя наружу, он сразу же наткнулся на змеящуюся через весь двор расселину, по краям которой возвышались груды свежей земли. Вихри черной пыли крутились возле стен донжона. Ахаб бросился к помещению бывшего центра связи. Ветер перевернул все, что в нем находилось, согнав разбросанные по полу обрывки проводов в одну кучу в углу. Там они слабо шевелились, словно скопище червей. Ахаб схватил пучок проводов, добрался до лестницы и принялся взбираться по ней.

Стена, казалось, колебалась и выгибалась под напором ветра. Сверхпрочные прутья лестницы скрипели и шатались. Ахаб не мог отделаться от впечатления, что взбирается на мачту тонущего корабля. Каждый раз, когда ему казалось, что порыв ветра вот-вот оторвет его от лестницы и унесет прочь, он вцеплялся в ступеньки с удесятеренной энергией, и непонятное появление этой энергии, казавшейся неисчерпаемой, одновременно восхищало и немного пугало его.

Выбравшись наверх, он некоторое время лежал на животе, прижимаясь к каменным плитам. Держась левой рукой, правой он привязал один конец кабеля к верхней перекладине лестницы, а другим обхватил свою лодыжку. Еще одним проводом он привязал себя за поясницу к выступающему каменному блоку. Только после этого Ахаб решился встать на ноги.

Мир вокруг перестал быть его миром. Он превратился в Мальстрём, в смерч из бешено крутящихся серых туч, между которыми в темно-фиолетовой глубине носились какие-то отвратительные бесформенные лохмотья. И все это происходило на фоне то и дело полыхавшего пламени, охватившего все небо. Вековые деревья, окружавшие замок, исчезли. Похоже, что именно они метались наверху, в нескольких сотнях метров над головой Ахаба. Одно из них было внезапно выброшено из вихря и устремилось прямо к нему. Он едва успел присесть и прикрыть голову руками, как громадный ствол ударился о донжон, отскочил в сторону и рухнул на землю у его подножья.

Мурена уничтожала мир. Она пожирала его, и ее завывания были голосом изголодавшегося зверя.

Ахабу показалось, что он видит ее. В зловещем центре всеобщего разрушения мелькало гигантское тело в нимбе черного света. Он почувствовал ее мощь, источником которой была энергия звезд. Он ощутил ее дыхание и был ослеплен сверканием ее чудовищных клыков.

Потрясенный, он упал на колени, потом рухнул навзничь. Далеко внизу, на раскалывавшемся на части дворе черным пятном зиял вход в подземелье. Ахаб задрожал. Блок, с таким трудом передвинутый им, чтобы закрыть вход, был отброшен в сторону, и из отверстия наружу неслась лавина мюларисов.

Они покидали лабиринт — все, сколько их было на планете. Сотни тысяч, возможно, многие миллионы. Набегающие одна за другой волны мюларисов заполнили двор, потом начали выстраиваться рядами — один ряд, три, десять… Глаза Ахаба расширились. Тучи пыли не позволяли отчетливо видеть происходящее, но он все же разглядел, что пестрая масса небольших тел образует круг. Возникло его лицо. Огромный лик посмотрел на свой оригинал, улыбнулся и подмигнул.

Ахаб почти машинально вытянул вперед руку и изобразил в воздухе знак, который должен был… Но было уже поздно. Мюларисы устремились вверх по стенам донжона, поднимая его лицо все выше и выше. Их масса бурлила, в ней возникали и тут