КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

Последний Солдат СССР. Книга 4. Ответный удар (fb2)


Настройки текста:



Пролог. Два разговора

26 декабря 18:15. Москва. ул. Чайковского. Посольство США.

Дерек Росс кипел от гнева. Он с трудом сдерживался, чтобы не наорать на виновато опустившего глаза подчиненного. Таким главного аналитика Центра Специальных Операций ЦРУ никогда не видели. Налитое кровью лицо обычно невозмутимого полковника перекосилось в злобном оскале. Нервно подрагивающие пальцы лихорадочно крутили позолоченный «Паркер». Немигающий взгляд пылающих яростью глаз напоминал кобру, приготовившуюся к броску.

Эндрю Вуд, сидевший напротив шефа, не мог заставить себя поднять глаза. Он осознавал свою вину, и не находил слов для оправдания. И что гораздо страшнее, не мог предложить план действий, позволяющих быстро исправить сложившуюся ситуацию или свести к минимуму полученный ущерб. Это был оглушительный провал. Такой, какого ЦРУ ещё не знало за всю свою историю. Четыре трупа американских граждан, переодетых в санитаров «Скорой» на территории потенциального противника. Убитый советский военный. Исчезнувший в неизвестном направлении школьник, которого должны были тихо похитить, допросить, а потом, возможно и ликвидировать, замаскировав смерть под несчастный случай.

Опытный оперативник понимал, в какую огромную зловонную кучу дерьма он попал вместе с шефом. Последствия должны были быть катастрофичными, и для их карьеры, и для ЦРУ, не говоря уже о международном имидже США.

В ноябре прошли выборы в конгресс, закончившиеся победой демократов. Лидеры республиканцев Ховард Бейкер, Тед Стивенс и Боб Пэквуд, наверняка не упустят шанс раздуть скандал, и взять своеобразный реванш за проигрыш. Дело вполне могло окончиться импичментом президента Картера. Массовый провал агентов ЦРУ по всему миру, убитые американцы в Новоникольске могли спровоцировать такую волну разборок среди политического истеблишмента США, что мало бы не показалось никому.

— Ты понимаешь, что произошло? — холодно процедил Росс, не сводя злого взгляда с оперативника.

— Понимаю, — буркнул Вуд. Он по-прежнему избегал смотреть в глаза шефу, с которым его связывала многолетняя дружба и совместная работа.

— Да ни черта ты не понимаешь! — взорвался Дерек. Позолоченный «Паркер» с громким треском сломался напополам, залив трясущиеся пальцы и лакированную коричневую столешницу лужицей чернил. Полковник брезгливо сморщился, аккуратно подцепил ногтями лист из стопки, лежащей перед ним, промокнул им расплывающуюся синюю лужу, взял второй и, шелестя бумагой, тщательно обтер пальцы. Затем полез в карман пиджака, стараясь его не заляпать, вытащил пачку салфеток и повторил процедуру. Листы вместе с салфетками отправились в стоящую у стола мусорную корзину, и Росс снова повернулся к Эндрю.

— Ты, наверно, уже осознал, что мы попали в большую задницу? Большую, черную и целлюлитную. Как будто провалились в вонючее черное дупло свиноподобной негритянки, ежедневно пожирающей пару десятков гамбургеров и килограмма полтора картошки фри. И теперь плещемся в говне, мать твою! — брызгал слюной полковник. — У нас были негласные договоренности с КГБ и ГРУ. На территории США и СССР силовые акции не проводятся. Теперь этими договоренностями можно вытереть задницу. Сейчас Советы будут нас иметь, как захотят. А всё потому, что вам было поручено простое дело, аккуратно и без шума упаковать школьника в «Скорую» и отвезти в приготовленное место, а вы устроили маленький Армагеддон с пятью трупами. И что самое паршивое, там не только наши агенты, которые есть во всех картотеках русских, но и советский военный. Ты хоть размеры грядущей катастрофы представляешь?

Подчиненный горестно вздохнул и кивнул.

— О последствиях продолжим потом, — чуть успокоившийся Росс немного сбавил тон. — Сначала я хочу услышать, как можно было так обосраться, черт тебя подери? Ты успешно организовывал и исполнял операции намного сложнее, чем поимка какого-то сопливого русского мальчишки. Неужели это было так трудно? Почему, вы все так облажались? Четыре трупа, Горовиц, Майкл, Джон, ещё эта дура Пауэл зачем-то из машины вылезла. Как ты это допустил Эндрю, мать твою!

— Все было просчитано до мельчайших деталей, — угрюмо пробубнил Вуд. — Вы же сами добро дали. Никто не ожидал, что так получится.

— А надо, надо было ожидать! — заорал Дерек, и с силой стукнул кулаком по лакированной столешнице. — Теперь все. Конец. Наша карьера пошла коту под хвост. Такого провала нам никто не простит. Вся жизнь под откос из-за какого-то мальчишки.

— Я знаю, шеф, — грустно ответил Вуд.

— Рассказывай, что произошло во всех деталях и подробностях, — приказал полковник. — Будем думать, что дальше делать.

— План я согласовал с вами. Вы читали подробный отчёт. Все должно было сработать, с учетом психологического портрета, возраста и характера объекта. 17-летний мальчишка просто не мог не прибежать к матери, тем более что, теоретически, она могла пойти на работу этой дорогой, чтобы сократить путь. Через свою московскую агентуру подобрали машину «Скорой», медицинские халаты. Все было продумано идеально. В конце концов, мы же не опытного оперативника ГРУ должны были взять, а тинейджера. Его должны были схватить в машине, сделать укол и перевезти в частный дом нашего агента, где его ждал я. «Скорую» милиция не останавливает, а если бы тормознули, документы в порядке, в машине лежит умирающий больной без сознания. Мы собирались его допросить, а потом действовать, исходя из полученной информации. Никаких проблем не намечалось. Но здесь возник неучтенный фактор. Все наши планы спутала роковая случайность. Вместе с Шелестовым-младшим оказался военный с оружием. Как я предполагаю, нашим сотрудникам пришлось импровизировать на ходу. И этот военный что-то заподозрил и начал стрелять. А потом бой включился школьник, отлично владеющий рукопашным боем. Результат вы знаете…

— Знаю, — кивнул Росс. — Одно замечание. Это не роковая случайность, а отвратительная оперативная работа. Такую возможность вы были обязаны предусмотреть. И не сделали этого. А ведь можно же было собрать более полную информацию, узнать, что Шелестова иногда возят на машине, и подкорректировать план захвата, с учетом этой детали.

— На машине он ездил нечасто, — вздохнул оперативник, — и с таким же парнем, постарше на два-три года. Только когда к детдомовцам отправлялся или к деду. А так всё время пешком или на общественном транспорте. Кто же мог предусмотреть появление военного с оружием? Это было непрогнозируемо. Особенно с учетом того, что устраивать круглосуточную слежку за Шелестовым в маленьком городе, мы не могли. Это не Москва. Слишком много было рисков, что привлечем к себе внимание. Обращаться к местным, тоже не вариант. Постоянной агентуры у нас в Новоникольске нет, а договариваться с уголовниками или мелкой шпаной — высокий шанс засветиться. Даже если таких найти, то финал был бы предсказуемым. Слежку, сто процентов заметили, если не сам школьник, то его друзья и знакомые. А могли и завербованные агенты нас слить. Шелестов-младший — личность в городе известная. И «Красное Знамя» — клуб популярный.

Здесь ещё один фактор надо учитывать. В доме живет много отставников Советской Армии. Это специфическая публика. Отец — непростой человек, военспец, бывший советником в разных странах. Руководитель клуба — в прошлом офицер спецподразделения ГРУ. Парней, тренирующихся в «Знамени» натаскивают как боевиков. Тем более что школьника уже похищали. И сейчас все его знакомые, соседи, одноклубники вдвойне настороженно относятся ко всем незнакомым, возникающим в поле зрения. В общем, мы не рискнули.

— Это ещё раз доказывает аксиому, что любую акцию надо готовить тщательно. И к операции со школьником надо относиться так же скрупулезно как к захвату матерого профессионала-агента КГБ. Это была большая ошибка, — процедил Росс и махнул рукой, обрезая оперативника желающего что-то ответить. — Молчи. Знаю. И моя тоже. Мы все обделались. После ряда успешных операций в Восточной Европе, Латинской Америке и Африке, расслабились. И поплатились за это.

Эндрю вздохнул и спросил:

— Что теперь делать?

— Меня срочно вызывают в Лэнгли. Там уже, естественно, в курсе событий. Будут иметь, во всех позах, — поджал губы полковник. — Дело может окончиться даже моей отставкой. Но я постараюсь убедить начальство дать нам срок до середины января.

— До первого заседания нового конгресса? — сообразил Вуд.

— Именно, — усмехнулся главный аналитик Центра Стратегических операций ЦРУ. — Пока не соберется новая Палата Представителей, импичмент старине Джимми не грозит. А быстро она не соберется. Скандал только начинает раскручиваться. И наша группа, если у меня получится убедить адмирала Тернера и Кейси, а им — президента, продолжит заниматься этим делом. Правда, потом на нас спустят всех собак. Если, конечно, мы не сумеем хоть частично компенсировать свой провал, удачной акцией. И здесь тебе Эндрю представляется случай хоть как-то реабилитироваться. Я предварительно связался с адмиралом. Он, конечно, в гневе, но согласие дал. Тебе выделят наших лучших русских агентов, любые финансовые и технические фонды, в разумных пределах, естественно. Только поймай мальчишку. Пацан, регулярно общающийся с Ивашутиным, участвующий в операциях ГРУ, очень непрост. Есть у меня ощущение, что он ключ ко многим происходящим событиям. А интуиция, как ты знаешь, меня ещё никогда не подводила.

— Сделаю, сэр, — в голосе оперативника появились стальные нотки, на скулах заиграли желваки. — Всё что смогу, и не только.

— Иди, работай, — вздохнул полковник.

— Окей, — кивнул Вуд и встал.

— Подожди, — окликнул его шеф возле двери.

Эндрю неторопливо обернулся. На лице Росса играла злобная ухмылка.

— Кстати, ты в курсе, что не только мы накосячили? Наши друзья из КГБ тоже жидко обделались.

— Да. Сегодня утром они пытались взять деда школьника. Генерал начал отстреливаться. Он погиб как мужчина в бою, положив двух сотрудников, приехавших его брать, — улыбнулся оперативник.

— Мария сказала? — уточнил шеф.

— Да, она как раз от вас возвращалась со сфабрикованными документами на Шелестова-старшего. А почему бы и нет? Мы работаем над одним делом.

— Понятно, — задумчиво протянул шеф. — Беда с этими Шелестовыми. И мы, и КГБ о них зубы обломали. Ладно. Как там у русских говорится? Первый блин комом?

— Именно, — кивнул Вуд. — Известная пословица. Покойный Майкл её любил. Я с ним и раньше в паре дел пересекался. Жалко парня и всех остальных тоже. Особенно Мэтью и Джину. Хорошие оперативники были, хоть и со своими тараканами.

— Можешь идти, я тебя больше не задерживаю, — сухо распорядился нахмурившийся полковник. — У тебя есть шанс поймать мальчишку и отомстить за их гибель.

— Конечно, сэр, — кивнул Вуд и открыл дверь.

26 декабря. Кремль. Кабинет Андропова. 19:40

— Что скажешь, Евгений Петрович? — голубые глаза Андропова из-под очков смотрели холодно и отстраненно, губы сжались в тонкую полоску. Холеное лицо председателя КГБ было спокойным и немного презрительным. Но внешняя невозмутимость была обманчива. Давно знавшие Андропова сослуживцы и близкие могли увидеть, что Юрий Владимирович напряжен и очень зол. Тонкие пальцы периодически постукивали по столешнице. От фигуры председателя КГБ веяло арктическим холодом и суровой монументальностью, как перед вынесением расстрельного приговора. Питовранов, обладавший чутьем матерого волка, отточенным ещё во времена сталинских «чисток», оценил настрой шефа и внутренне напрягся.

— Виноват, Юрий Владимирович, прокололся. Задание мы не выполнили. Мои сотрудники, конечно, напортачили, спорить не буду. Но здесь ещё сыграло роковое для нас стечение обстоятельств. Люди, опытные, и клянутся, что делали всё чисто. Ни одного громкого звука не издали при проникновении в дом генерала. Не знаю, почему Шелестов не спал, как ему удалось заметить наших оперативников, но факт остается фактом. Когда мои люди открыли отмычкой дверь, он уже их ждал с пистолетами в руках. Я сначала подозревал, что где-то протекло. Но тщательно всё обдумал и решил, что это невозможно.

— Почему невозможно? — Андропов продолжал сверлить глазами Питовранова, ожидая продолжения.

— Потому что, приказ они получили в последний момент. Я специально дал инструкции, чтобы во время подготовки акции они были вместе. Теоретическая возможность, что кто-то из них смог узнать телефон генерала и предупредить его, имеется. На практике это бы заняло определенное время и в таком случае, Шелестов-старший нашёл бы как обезопасить себя. Подключил бы Ивашутина, устроил бы ловушку во дворе, и взял бы моих людей «тепленькими». Или просто уехал бы с дачи. На самом деле, все обстоятельства перестрелки говорят о том, что наших людей он обнаружил в последний момент, и времени хватило только на то, чтобы схватить пистолеты и приготовиться их встретить.

И ещё один аргумент в пользу моей версии. А какой смысл, неоднократно проверенным сотрудникам, которых мы использовали в самых деликатных делах, предупреждать незнакомого генерала? Тем более самим подставляться под пули. На волге приехало четверо. Двое убито. Один ранен тяжело, другой — легко. Целым не ушёл никто.

— Очень плохо, Евгений Петрович. Сейчас такая буча поднимется. Константин Николаевич Шелестов — не какой-то мальчишка, а генерал-лейтенант со связями и друзьями в самых высших кругах Министерства Обороны. С ним даже Дмитрий Федорович в приятельских отношениях, — Андропов не повышал голоса, но каждое слово звучало очередным гвоздем, забиваемым в крышку гроба Питовранова.

— Мы можем всё обернуть в свою пользу, — торопливо заговорил глава «Фирмы», надеясь переубедить шефа, — вчера я общался с нашими американскими партнёрами. Они уже сфабриковали документы по сотрудничеству Шелестова с ЦРУ, спрашивали по каким каналам их слить.

— Не надо уже ничего сливать, Женя. Поздно, — вздохнул Юрий Владимирович. — Раньше надо было это делать, а не тянуть время. И Остроженко я отбой дал. Хорошо, что он наш человек и дальше его это не пойдет.

— Но как? — растерялся Питовранов. — Почему? Да, Шелестов погиб, но мы можем все равно использовать эти материалы для его дискредитации и, соответственно, дальше по цепочке подтянем Ивашутина

— Женя, ты, похоже, совсем думать разучился. Или неудача с Шелестовым тебя так потрясла, что два плюс два сложить не можешь, — председатель КГБ, тяжело вздохнул, снял очки. Дужки громко клацнули о поверхность стола.

— Поясните, Юрий Владимирович, — подобрался Питовранов.

— Что тебе пояснить? — устало вздохнул Андропов. — Все же очевидно. Если бы нам удалось взять генерал-лейтенанта и выбить с него показания, мы бы были на коне. Все эти успехи Ивашутина, встречи обоих с Машеровым, не просто так. Я нутром чую, что они что-то задумали. Смотри, что получается, ГРУшники обезвреживают предателей сами. Они наплевали на правила игры, на необходимость прежде всего уведомить Следственный комитет КГБ. Арестовывают офицеров в серьезных званиях. Значит, что получается? КГБ и его председателю они не доверяют. Почему? Здесь возможны два варианта. Первый. За Ивашутиным стоит член Политбюро, который хочет меня подсидеть. Вопрос, зачем, мы пока откладываем, вариантов много, будем все рассматривать, потеряем время. Но это маловероятно. Я всех как облупленных знаю. Никто на такую игру против меня не способен. Кроме Щелокова. Он, да, может. Но зачем Николаю Анисимовичу Ивашутин? У него достаточно средств и людей, чтобы под меня копать. А личная дружба с Лёней позволит чувствовать себя неуязвимым. Разумеется, пока Брежнев генсек. Возможно, что Щелоков обратился к Ивашутину, поскольку у начальника ГРУ, есть внешняя агентура и специалисты, способные накопать на меня компромат. Но это слишком фантастично звучит. Не каждый будет работать против председателя КГБ. К тому же у нас своя агентура в ГРУ есть. А там тишь да гладь, ничего особо подозрительного, за исключением успехов со шпионами.

На всякий случай мы проверили. Никаких контактов между Щелоковым и Ивашутиным не обнаружено. Знают друг друга, да. Здороваются при редких встречах. Но и только. Здесь ещё много вопросов возникает. Например, как сотрудники ГРУ за короткий срок провели масштабную чистку предателей? Поэтому первую версию я решительно отбрасываю.

А вот вторая всё как раз объясняет. Подозреваю, что Ивашутин знает о наших планах и контактах с американцами. Если взять за основу эту версию, всё становится на свои места. Давай прикинем, откуда он мог получить информацию о десятках шпионов и двойных агентов в ГРУ и КГБ. Такие сведения мог дать только кто-то из высшего руководства ЦРУ. О нас с тобой знают несколько человек — президент США, главы ЦРУ и АНБ, пара-тройка сотрудников из их ближайшего окружения. Теперь предположим, что начальнику ГРУ слили информацию не только о перебежчиках и агентах, но и о нашем сотрудничестве с американцами. Тогда все выстраивается в стройную логическую цепочку. Становится понятно, почему Ивашутин не обратился ко мне, и действовал самостоятельно. И обрати внимание, не позвонил, и не попытался объясниться со мной хоть как-нибудь за свои действия.

Также ясно, почему начали с Горбачева. Он наше слабое звено. В ЦК КПСС не вошёл, в Ставрополье на него много компромата. Говорил я ему, чтобы аппетиты поумерил, был поскромнее, не послушал. На словах согласился, а потом, эта ненасытная стерва Райка, опять его настропалила. Брал налево и направо. Царьком себя чувствовал и доигрался.

Теперь смотри, что получается. Против нас играет не только Ивашутин, со своими сотрудниками, но и ещё целая группа людей. У него просто не было таких ресурсов, чтобы провести масштабное расследование в Ставрополье. И кто-то же сохранил оперативные материалы на Горбачёва, а потом любезно передал их сотрудникам. Расследование было проведено действительно грандиозное, я интересовался. Вскрыть такой пласт информации за короткое время без помощи определенных людей в партийных структурах и милиции невозможно.

Так вот, возвращаемся к операции с генерал-лейтенантом Шелестовым. Если бы удалось его взять и расколоть, мы бы поняли, что они с Ивашутиным знают, какие действия готовят. С высокой долей вероятности, могли бы даже узнать, кто им дал информацию о двойных агентах и предателях и сообщил о наших планах. Мы ведь озвучивали их на переговорах с американцами, когда договаривались действовать совместно.

Генерала можно было представить заговорщиком, используя полуправду. Можно было даже морально сломать его, напомнив о сыне, супруге, любимом внуке, которые могут неожиданно умереть, и заставить наговорить на камеру все, что нам нужно. А потом убить при попытке к бегству.

С такими доказательствами, да и ещё и признаниями, выбитыми Стороженко и документами, сфабрикованными ЦРУ у нас был полный карт-бланш. И никто бы после этого неудобных вопросов не задавал. Победителей не судят.

А что получается сейчас? Генерал погиб, застрелив двух неизвестных, которые оказываются бывшими сотрудниками госбезопасности. На самом деле они оперативники твоей «фирмы», но об этом, никто кроме нескольких твоих доверенных людей не знает, правильно?

Питовранов кивнул, продолжая внимательно слушать шефа.

— Теперь если предъявим документы об измене генерала Шелестова, возникнет сразу много вопросов. Прежде всего, к нам. Почему его брали какие-то неизвестные отставники, а не группа «А», задерживающая шпионов такого ранга? Что за ночной штурм дачи? Неужели нельзя было арестовать Шелестова без лишнего шума и пыли, в Министерстве Обороны вызвать в какой-то кабинет, раз были основания для задержания. Или просто быстро взять у входа в московскую квартиру? Где дело, необходимые следственные действия, почему не был подключен Следственный отдел КГБ или особисты из контрразведки? И учти, если мы начнем оформлять документы задним числом, об этом сразу же узнает Леня, а вместе с ним и всё Политбюро. Не зря он ко мне приставил Цвигуна и Цинева. Мимо них такие действия точно не пройдут. А это уже попахивает фальсификацией. И одновременно против нас будет активно копать обозленный Ивашутин. Не останутся в стороне друзья Шелестова среди руководства армии. Они не только до Устинова, до Брежнева дойдут. Константина Николаевича знают, и в его предательство без железных доказательств не поверят. Те документы, которые будут у нас, такими не являются.

В общем, подведем итог. В случае удачи, мы бы были на коне. Тихо взяли генерала на даче, допросили, получили сведения, и прикинули, как их использовать. И самое главное, разобрались, что ими движет, что задумали заговорщики, и как намерены действовать в дальнейшем. Но получилось по-другому. Твои люди провалили дело. После перестрелки на даче и смерти генерала, давать ход этим документам — себе срок подписывать. Слишком многое не сходится и вызывает обоснованные вопросы. Посадить, может быть, и не посадят, черт его знает, но на почетную пенсию точно спровадят.

— И как мы теперь будем действовать? — Питовранов подобрался. От ответа шефа зависело, списал ли он Евгения Петровича или у него ещё есть шанс.

— Пацана искать, — криво усмехнулся Андропов. — Думаю, он много интересного знает, недаром его наши американские друзья похитить хотели. Слышал?

— Конечно, — кивнул Питовранов, — такое пропустить невозможно. Скандал серьезный. Пять трупов. Один наш военный

— Это старшина Виктор Попов — бывший водитель Шелестова-старшего, — криво усмехнулся Андропов.

— Так может, под это дело, и оперативную комбинацию сварганим? — оживился Евгений Петрович. Стекла очков руководителя «Фирмы» азартно блеснули.

— Документы об измене генерала у нас есть. Если подумать, можем сделать красивую версию событий. Мол, сначала решился сотрудничать, а потом заартачился, вот ЦРУшники и решили его внука схватить.

— Нет, — голосом Андропова можно было заморозить весь Кремль. — Скандал сейчас начнёт разгораться. Мы тоже получим на орехи. Пока, затихнем, подождём. А документы всё-таки у американцев возьми. Признания, выбитые Остроженко, я тоже тебе передам. Попридержим их до поры до времени. Поймаем мальчишку, выпотрошим его, будет видно, что делать дальше. Не зря же наши американские друзья нацелились на него, а нам ничего не сказали. Я думаю, пацан может много интересного нам поведать.

— Твоя главная задача — мальчишка. Ищи его, Евгений Петрович. Найдешь, можешь считать, наполовину свой сегодняшний промах искупил, — добавил после паузы председатель КГБ.

Питовранов облегченно выдохнул про себя.

«Слава богу, в этот раз пронесло, ещё побарахтаемся».

Но вслух сказал:

— Буду землю рыть, Юрий Владимирович, но этого щенка найду, можете не сомневаться.

26 декабря 1978 года. Вечер

— Иэх, — топор безжалостно обрушился на толстое суковатое полено и с хрустом перерубил его на две части. Крепкий седобородый мужик лет шестидесяти выдохнул облако белого морозного воздуха, засадил лезвие топора в чурбан и распрямился. Смахнул серым рукавом телогрейки мутные капли пота, сбив на бок ушанку, оставляя на лбу грязные следы.

Я тихонько постучал по деревянным доскам калитки. Старик обернулся и увидел меня. Глянул из-под косматых седых бровей и хрипло спросил:

— Чего тебе, парень?

— Здравствуйте, Иван Дмитриевич, — дружелюбно улыбнулся я.

— Ну здравствуй, коли не шутишь, юноша, — усмехнулся седобородый. — Чего надобно?

— У меня к вам письмо от Константина Николаевича.

— Какого Константина Николаевича? — прищурился старик. Под его изучающим тяжелым взглядом я почувствовал себя неуютно.

«А старик хватку то не потерял. Матерый волкодав. Именно так и определяются бывшие менты и гебешники. По специфическому, давящему взгляду. На подследственных или подозреваемых так смотрят. Или на подозрительных, незнакомых людей. Профессиональная деформация. Надеюсь, дед, ты знал, что делал, когда писал записку-письмо», — мелькнула в голове тревожная мысль.

— Генерал-лейтенанта, Константина Николаевича Шелестова. Он просил передать, что время отдать должок наступило и ещё вручить вам лично в руки письмо от него, — на одном дыхании выпалил я.

— От Кости, значит? — из взгляда ушла настороженность. - А ты кто, будешь, юноша? Что у тебя с бровью?

Я машинально потрогал пальцем полоску пластыря.

— Так получилось. Я вам чуть позже все расскажу.

Дед продолжал внимательно изучать меня.

— Странный ты, парень. Непонятный. Не на занятиях почему-то. В твоем возрасте молодежь где-то учится или работает, коли постигать науки не хочет. И куртка у тебя интересная. Немного мятая и, похоже, наспех от грязи очищена. Повторю вопрос: Кто, ты такой, юноша?

— Внук Константина Николаевича Шелестова, Алексей.

— Внук, говоришь? — прищурился дед. — А, похож. Вылитый Костя, в молодости. Только пониже да пожиже.

— Мы так и будем стоять на морозе? Или позволите мне в дом войти? — саркастично поинтересовался я. — Мне точить лясы с вами недосуг. Записку вам от деда хотел передать. Но если она вас не интересует, не отнимайте у меня время, скажите и я уйду.

— Ты гляди, какой ершистый, — усмехнулся Иван Дмитриевич, — Костя в твои годы таким же был. Конечно, позволю. Куда я денусь?

Старик неторопливо двинулся навстречу. Хлопья снега сочно хрустели под толстыми серыми валенками. Крепкая мозолистая ладонь сдернула защелку, и распахнула жалобно скрипнувшую калитку.

— Заходи.

Я не заставил себя упрашивать и юркнул во двор, придерживая рукой лямки рюкзака.

Дед ещё раз окинул меня внимательным взглядом, развернулся и зашагал к дому. Я шёл следом, смотрел на маячившую впереди широкую спину в старой серой телогрейке с вылезшими на плече нитями ваты и прикидывал, как построить разговор. Чувствовал, что человек явно не простой. Да и дед кое-что о нём рассказал, когда письмо передал.

Дверь оказалась не заперта, старик дождался меня, распахнул её и жестом пригласил зайти.

— Обувку свою в тамбуре скидывай, грязь не заноси. У меня слуг нет, сам убираюсь, не барин, чай, — ворчливо предупредил меня хозяин.

Из раскрытой двери потянуло теплом и домашним уютом. Меня немного развезло, и дед это сразу заметил.

— Давно на морозе бегаешь? — усмехнулся он, закрывая дверь.

— Часа два, — честно признался я. — До Авдеевки автобусом добирался, а потом пришлось к вам шагать. Вы, как партизан, Иван Дмитриевич, в такую глушь забрались, что так просто не добраться.

— Знаю, — улыбнулся дед. — У нас транспорт редко ходит. Мало людей здесь осталось. В Авдеевке, и клуб, и магазин большой, и колхоз под боком. Школа с библиотекой имеются. Вот народ туда и потянулся к цивилизации поближе. А здесь уже мало кто живет. Умирает Терехово. И до войны всего лишь несколько семей жило. А сейчас вообще, только я, да ещё пара старух соседок осталось. Да семья одна выбрала дом, получила ордер у председателя, и сюда перебралась. Отчего, не ведаю. Неудобно тут. Даже в магазин нужно в соседнюю деревню идти минут пятнадцать. Кстати, тебе нужно было до Боровков доехать, а не в Авдеевке сходить. Быстрее бы добрался.

— Ага, — ухмыльнулся я. — Уже знаю. Просветили люди добрые по дороге. С одной из ваших соседок тоже познакомился. Она мне и подсказала, как ваш дом найти.

— Это какой соседкой? — нахмурился дед, — высокой и худой или низкой и полной?

— Со второй. Сидела на лавочке у дома, закутанная в серый платок почти до самых глаз. Марьей Тимофеевной представилась. Перед тем как рассказать, как к вашему дому пройти, выспрашивала, по какому делу приехал, и кем вам прихожусь.

— И что ты ей сказал? — дед ухмыльнулся уголками губ и с интересом ждал ответа.

— Что родственник ваш — внучатый племянник, и приехал навестить. Иначе бы не отстала, и как дом найти не рассказала. Дед такую ситуацию предусмотрел и предупредил, как и что говорить. Он знал, что вы живете один, изредка сын приезжает, и с местными особенно не откровенничаете.

— Костя меня как облупленного знает, — ухмыльнулся Иван Дмитриевич, — считай, с тридцатых годов знакомы. И виделись часто, пока я в это захолустье не уехал. Как он там поживает?

— Умер сегодня утром, — перед глазами встало улыбающееся лицо деда, к горлу подкатил ком, грудь сперло спазмом. Я резко выдохнул, всхрипнул, и стиснул челюсти, пытаясь держать себя в руках. Горечь свежей потери рвала душу. Когда я об этом не думал, все было относительно нормально. Как только вспоминал деда, хотелось выть и крушить всё вокруг. Было очень больно. Даже в прошлой жизни я так не переживал его смерть.

— Мои соболезнования, — посерьезнел хозяин. — Светлая память Константину Николаевичу. Настоящим мужиком и человеком был. Таких сейчас уже не делают.

Старик замолчал, насупившись и задумавшись. Даже лицо немного обмякло и осунулось, возле губ проступили трагические складки, резче обозначились морщины на лбу и под глазами. Известие о смерти старого товарища его явно расстроило.

— Ладно, — вздохнул Иван Дмитриевич. — Не стой на пороге. Ботиночки свои скидывай, куртку на крючок вешай, и в комнату проходи. Там обо всём поговорим.

— Ага, — кивнул я, повесил куртку и присел, развязывая шнурки на ботинках.

— Надевай, — возле меня с глухим стуком упали войлочные тапочки.

— Спасибо, — поблагодарил я. Ногам сразу стало тепло и уютно.

— А чего шапку не снимаешь? Боишься, продует? Так и будешь в ней по дому ходить? — дед иронично поднял бровь.

— Вы, Иван Дмитриевич, слишком много вопросов задаете. Как на допросе. Похоже, задавать вопросы когда-то было вашей профессией, — пробурчал я.

— Ты смотри, и тут угадал, — криво усмехнулся старик. — И ведь не поспоришь. В точку попал. Из бывших я.

— Ментов или гебешников?

— Откуда вы такие шустрые беретесь? — притворно удивился старик. — Тебе вопросы мои не понравились, а сам допрос мне устраиваешь. Вот, посидим чайку с баранками откушаем, я письмо Кости прочту. После, может, и отвечу тебе, коли нужным сочту. Ты шапочку-то снимай. Не стесняйся.

«Петушок» снимать не хотелось, но пришлось. Я вздохнул и стянул шапку.

— Мда, всё страньше, и страньше, как когда-то говорил мой начальник, — протянул дед, рассматривая мою макушку, залепленную тонким слоем бинтов и держащуюся на пластырях у висков и на шее. — И как это понимать?

— Получилось так, — смущенно пробормотал я. — Потом расскажу. Вы записку сначала прочтите.

— Проходи, Алеша, — дед неловко посторонился, пропуская меня в комнату. И когда я сделал шаг вперед, резко притиснул меня к стене, придавив горло предплечьем, а его здоровенная лапа, задрав свитер, вытащила «бульдог» у меня из-за пояса. Дуло пистолета уперлось мне в бок. Я был настолько ошарашен, что даже не сопротивлялся.

— Очень прошу, не дергайся, — тихо попросил дед. — Если ты ко мне без злого умысла пришел, всё будет нормально. Просто не люблю, когда ко мне в гости со стволами являются. Всякое в жизни бывало, и одну важную истину я хорошо усвоил — иногда лучше перестраховаться.

Затем меня ухватили за шиворот и резко развернули лицом к стене. Здоровенная пятерня прошлась по карманам, похлопала по груди и спине, забрала рюкзак. В руки Ивана Дмитриевича перекочевал миниатюрный «дерринжер».

— Ни черта себе, — выдохнул старик, продолжая удерживать меня. — Дирринжер, настоящий. Я такой только у американских офицеров в 45-ом видел. Ты случаем, Леша, в ЦРУ не подрабатываешь?

— Наоборот, — буркнул я. — Сам от них прячусь.

— Так, Алексей, я тебя отпущу, только ты, повторяю, не буянь, не надо. Навыки у меня ещё остались, могу ненароком стрельнуть и тебя положить. Письмо где?

— В боковом кармане рюкзака.

— Замечательно.

Рука старика перестала прижимать меня к стене.

Я развернулся. Старик уже отошел на пару шагов и внимательно контролировал каждое моё движение.

— Ты в комнату-то проходи, — пригласил хозяин.

Я зашел и осмотрелся. У дальней стенки — печка с дымоходом, уходящим в потолок и лежаком. Из-под заслонки идет волна тепла, слышится треск горящих дров. Посередине комнаты старый стол с потертой скатертью. Рядом четыре деревянных стула. На столе возвышается дымящийся самовар. Недалеко от него чашка с блюдечком и холодильник с вязанкой баранок наверху.

— Присаживайся, — Иван Дмитриевич кивнул на стулья, продолжая держать пистолет наготове, — а я пока сидор твой посмотрю. Может, там тоже чего интересного найду.

— А вам не кажется, что лазить по чужим вещам, нехорошо, — не удержался я. — Как-то это непорядочно выходит.

— Не кажется, — отрубил старик. — Ты сам посуди. Приходит молодой парень, говорит, что внук старого друга. Вид такой, словно его крепко били. За поясом ствол. В заднем кармане второй. И как я, по-твоему, должен на всё это реагировать? От излишней доверчивости меня жизнь давно отучила. Много моих друзей в могилах лежат из-за недостаточной бдительности. Да и у меня был случай…

Иван Дмитриевич замолчал, задумавшись.

Внезапно картинка перед глазами потеряла четкость, затуманилась и поплыла. Очередное видение накатило неожиданно, и моё сознание растворилось в событиях 35-летней давности…

«Лето 1943 года выдалось жарким. Девятнадцатого апреля вышло постановление Совнаркома о передаче особых отделов НКВД в ведение Народного Комиссариата Обороны и о реорганизации его в Главное управление контрразведки НКО «СМЕРШ» для борьбы с антисоветскими деятелями, шпионами, диверсантами и другой агентурой немцев, ведущих в тылу Красной Армии террористическую и иную подрывную деятельность. А уже с наступлением июня пришлось, как следует поработать. Старший лейтенант Иван Березин вместе с боевыми товарищами занимался выявлением групп немецкой агентуры на территории Приморской оперативной группы. По данным УКР «СМЕРШ» Ленинградского фронта летом немцы начали массовую переброску агентов именно на этом участке.

С разведшкол фашисткой разведки в Риге, Вентспилсе, окрестностях Таллина, мысе Кумна засылались диверсанты и шпионы, набранные из пленных красноармейцев, моряков Балфлота и идейных противников Советской власти, добровольно пришедших служить рейху.

Генерал-майор Александр Семенович Быстров, руководивший управлением контрразведки СМЕРШ по Ленинградскому фронту и его заместитель полковник Иосиф Лоркиш разработали план мероприятий по противодействию агентуре противника.

На передовой были выставлены секреты и засады. Работали патрули, проверяя всех подозрительных лиц. Были созданы и подготовлены 34 специальные поисковые группы, патрулировавшие населённые пункты, леса и побережье Финского залива. Сотрудники СМЕРШ действовали под видом крестьян, заготавливавших дрова и косивших сено, собиравших ягоды и грибы. Изображали красноармейцев, выписавшихся из госпиталей и следовавших в свои части. Пять человек под видом рыбаков находились в деревне Лахта. Две группы оперативников СМЕРШ работали на ленинградских вокзалах.

Старший лейтенант Иван Березин руководил двумя оперативно-поисковыми группами. Задача, поставленная командованием, была проста — патрулирование побережья и прилегающей к нему территории в районе Ладожского озера, от Коккорево до близлежащих поселков и населенных пунктов. В первую он назначил руководителем сержанта Семенова — невысокого кряжистого мужичка лет 45-ти, служившего в особых отделах НКВД с начала войны и отлично знавшего свое дело. Вторую возглавил сам. Группы должны были патрулировать побережье, разъехавшись в разные стороны на мотоциклах М-72, с пулеметами Дегтярева, установленных на колясках.

На подъезде к лесной опушке группа Ивана заметила трех человек. Двоих красноармейцев и одну девушку в гражданской одежде, бодро шагавших по дороге.

Увидев бойцов РККА, подъезжающих к ним на мотоцикле, троица остановилась.

— Глушков держи их на прицеле, на всякий случай, — тихо бросил Березин, рассматривая военных и девушку. Крепкий 30-летний ефрейтор кивнул, и плотнее перехватил приклад, направив пулемет на троицу.

На вид в красноармейцах и сопровождающей их девушке не было ничего необычного. Высокий парень лет 25-ти и плечистый дядька с угрюмым лицом с возрастом под полтинник. В гимнастерках и пехотных полевых погонах. У парня — погоны с красными нашивками: большой поперечной и меньшей продольной.

«Старшина», — отметил Березин.

Хмурый мужик был рядовым.

Оба с вещмешками, закинутыми на плечи. Девчонка совсем молодая и достаточно привлекательная. Копна русых волос, вздернутый маленький носик, пухлые губки, большие голубые глаза, изящная миниатюрная фигурка в белом ситцевом платье с голубыми цветочками.

«Господи, как на Таньку то похожа», — мысленно отметил Иван, «Вылитая». Но младшая сестренка вместе с родителями, эвакуированная из Киева, сейчас жила в Казахстане и появиться в зоне боевых действий никак не могла.

— Тормози, — приказал Иван. Сидевший спереди за рулем рядовой Васюта послушно остановил мотоцикл и заглушил мотор, не доезжая метров пяти до троицы, перехватил висевший спереди автомат и красноречиво клацнул затвором. Березин неторопливо расстегнул кобуру, но пистолет доставать не стал. Он встал с мотоцикла, сместился вправо, чтобы не загораживать своим бойцам сектор обстрела, и сделал пару шагов вперед. Достал красное удостоверение со звездой и крупными буквами «СМЕРШ», раскрыл его, предъявил военным, и приложил ладонь к козырьку фуражки:

— Старший лейтенант Иван Березин. Отдел контрразведки «СМЕРШ» 30-ый стрелковый корпус.

Лейтенант и его подчиненные были в пехотной форме, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но сейчас Березин «засветился» намеренно, внимательно наблюдая за реакцией военных и девчонки.

У парня и девушки ничего подозрительного Иван не заметил. А вот в глазах хмурого мужика на мгновение мелькнула растерянность. Лейтенант насторожился, но внешне остался деловитым и невозмутимым.

— Старшина 260-го полка 168-ой стрелковой дивизии Сергей Ильюшенко, — отрапортовал парень, отдавая честь.

— Рядовой 260-го полка 168-ой стрелковой дивизии Григорий Мещеряков, — козырнул хмурый мужик.

— Катя, просто Катя, местная я, — пискнула девчонка, вызвав улыбки у его ребят и Ильюшенко. Мещеряков остался таким же хмурым.

— Откуда и куда идёте? — Березин внимательно наблюдал за военными.

— А чего так строго, товарищ старший лейтенант? — улыбнулся молодой. — Свои мы. На Ораниенбаумском плацдарме воевали. Были ранены. Мне пару осколков вошли в грудь. Слава богу, на излете. А Гришу контузило, и он оглох малость. Морячки нас в Ленинград доставили. Лечились в госпитале на Энгельса. Раньше там школа была, а сейчас раненых со всего города свозят. После выписки на пару часов заехали к родственникам Мещерякова. Сейчас идем от них в Коккорево. Катюша с нами увязалась, ей к родичам нужно. Проводим девушку к родным, а потом на попутной машине до Ленинграда и на фронт. Туда транспорт постоянно ходит, уверен, нас подберут.

— Понятно, — на лице Ивана не дрогнул ни один мускул. — Значит так, старшина, берешь у Мещерякова книжку красноармейца и выписку из госпиталя, добавляешь к ним свои документы и передаешь мне. Не делая лишних движений. Рядовой остается на месте. У девчонки какие-то бумаги, подтверждающие личность есть?

— Нет, — мотнула головой Катя. — А зачем они нужны? До Коккорева товарищи красноармейцы проведут. А там меня многие знают.

— Товарищ старший лейтенант, — немного обиженно протянул Ильюшенко. — Всё понимаю, война, проверка. Но чего так сурово?

— Старшина, выполнять приказ, — рявкнул Березин. Пререкаться с военными он не собирался.

— Слушаюсь, — вытянулся парень. Военные достали из вещмешков документы, и через минуту Ильюшенко протянул стопку бумаг старлею.

Иван начал с документов Мещерякова. Развернул справку о ранении. Вроде всё нормально. Госпиталь № 258. Да, это тот самый на Энгельса. Названия частей тоже сходятся. Смотрим дальше. Контузия средней степени тяжести. Начальник госпиталя: подпись, Лифшиц А. В. военврач 1 ранга. Знаю Александра Владимировича. Отличный специалист и человек хороший. И подпись похожа. Если бойцы выдержат сегодняшнюю проверку, и мы решим их не задерживать, все равно нужно у него уточнить персоналии. Теперь книжка красноармейца. Особое внимание обращаем на скрепки. В начале войны немцы крупно прокололись. Подделывая советские удостоверения и документы для диверсантов и шпионов, делали скрепки из нержавеющей стали. А у нас они были железные и быстро ржавели. Много фашистских агентов в самом начале войны на этом засыпалось. Даже патрули их брали на первой проверке. Потом им кто-то из предателей подсказал. И они тоже начали использовать железные. Но Березин по привычке обращал внимание на эту деталь. Со скрепками всё нормально. Железные и немного проржавевшие. Записи стандартные. Не интересует. Теперь документы Ильюшенко. В справке из госпиталя тоже все, как и у Мещерякова. Только проникающее осколочное ранение правой половины грудной клетки. Глянем книжку красноармейца. Уроженец какого-то села в Ленинградской области. Пока ничего подозрительного. А вот это интересно. В графе «Грамотность и общее образование» значится «Высшее. Мехмат. Ленинградский Индустриальный Институт». И закончил в 1941-ом перед самой войной. Отлично. Сейчас проверим.

— ЛИИ закончил? — уточнил Березин.

— Ага, — кивнул парень. — Мехмат, там же написано.

— Значит, почти коллеги, — улыбнулся старлей. — Я тоже. Только года на три раньше.

— У кого сопромат сдавал? У Дружинина?

— Не, — ухмыльнулся парень. — Сергей Иванович ещё в начале 30-ых в Кораблестроительный ушёл. У Овчинникова Петра Алексеевича.

— Это такой высокий и полный?

— Наоборот, маленький с козлиной бородкой, — Ильюшенко откровенно лыбился, наслаждаясь разговором.

— Да, хороший преподаватель был, студенты его любили, — кивнул Иван. — Всегда понимающим человеком был. Никогда не доставал.

— Это Петр Алексеевич? — развеселился старшина, — да он вредина каких мало. Если хоть одну лекцию пропустишь, на экзаменах лютует, может завалить со злости.

— Точно! — изобразил воспоминание Иван, — я его с Иоселяном — математиком нашим перепутал. Вот он всегда по-человечески поступал. Не то что лаборантка по химии — Светлана Яковлевна. У этой злобной старухи зимой снега не допросишься.

Парень промолчал.

«Есть», — торжествующе щелкнуло в голове у Ивана. Лаборантка Светочка была любимицей всего института, оставшись после окончания ВУЗа на кафедре химии. Эффектная стройная девушка с большой русой косой и монументальной грудью 3 размера притягивала взгляды не только студентов и молодых преподавателей, но пожилых профессоров, прекращавших диспуты при появлении, и провожающих красотку заинтересованными взглядами. Она была местной знаменитостью. И не запомнить эту девушку, во всяком случае, нормальному мужчине, было невозможно. А тут её старой грымзой обозвали и никакой реакции.

— Меня это старая сволочь заваливала постоянно. А у тебя она хоть без скандала лабораторные принимала? — невинно поинтересовался Березин.

— Да, — чуть неуверенно пробормотал Ильюшенко. — Нормальная женщина. Никаких проблем с нею не возникало.

— Странно, — старший лейтенант взялся за козырек фуражки, чуть поправив её, — а мне всегда душу выматывала.

Васюта и Глушков условный жест увидели. Внешне они остались такими же спокойными, но внутренне напряглись, приготовившись при любом подозрительном движении начать стрельбу.

Старлей продолжил рассматривать документы. Потом со вздохом, закрыл их, протянул Ильюшенко, но зацепился взглядом за справку.

— А скажи-ка мне, друг любезный, у вас тут написано, что вас выписали из госпиталя сегодня утром, правильно?

— Да, так и есть, — с достоинством подтвердил парень.

— А как такое могло быть, если госпиталь вчера спешно переводили в другое место, поближе к армейским соединениям. А Александр Владимирович ещё вчера утром уехал осматривать новое здание и принимать первых раненых и поэтому сегодня утром выписать вас и подписать справки никак не мог.

— Товарищ старший лейтенант, — начал старшина, но тут не выдержали нервы у пожилого.

— Сволочь краснопузая, как я вас всех ненавижу, — заорал он, выхватывая пистолет из-под пояса сзади.

Пророкотала короткая очередь «Дегтярева». Пули перечеркнули тело хмурого мужика наискось, разорвав зеленую гимнастерку и выбив алые брызги крови. Старшина, оскалившись, метнулся к деревьям, одновременно вытаскивая револьвер, но не успел. Березин и Васюта выстрелили одновременно. Ильюшенко заорал, споткнулся и повалился грудью в траву. На плече и ногах мнимого старшины расплывались кровавые пятна.

— Где девчонка? — крикнул Березин, держа ТТ» наизготовку. Иван огляделся, и увидел слева мелькающее между деревьев белое платье с голубыми цветочками.

— Васюта, Глушков займитесь раненым и трупом, я за девкой, — приказал Иван, и помчался за Катей. Белое платье уже маячило в отдалении, но старлей уверенно сокращал расстояние.

— Стой, стой, стрелять буду, — гаркнул он, но Катя только отчаянно заработала локтями, и прибавила ходу. Как она ни старалась, тренированный старлей догонял беглянку. Иван уже ясно различал голубые цветочки на ситцевом белом платье. Но девчонка, поднажав из последних сил, снова увеличила расстояние.

Иван на бегу вскинул ТТ, прицелился в ногу, но отвел ствол.

«Не могу, как же она всё-таки Таньку напоминает. Вылитая. Может случайно к этим приблудилась?» — мелькнуло в голове.

— Стоять, — закричал он и выстрелил в воздух.

Катерина от испуга дернулась, зацепилась сандалией за ветку и покатилась по зеленой траве. Старший лейтенант притормозил в пяти метрах от упавшей девушки и неторопливо направился к ней, держа ТТ наизготовку.

— Пожалуйста, не стреляйте, родненький. За что? Я же своя, советская, комсомолка! Почему вы со мной так? — девушка рыдала так отчаянно и искренне, заходясь в плаче, что у старлея дрогнуло сердце.

«А если бы с Танюхой такое произошло? Ведь ссыкуха совсем. Может, правда, она ни причем?»

— Ты как в одной компании с фашистами оказалась? — грубовато поинтересовался он.

— Да не знаю я их совсем! — всхлипнула Катя. — В село зашли. К дядьке Ромке и тете Клаве, вроде их родственники. В Коккорево собирались. А мне туда тоже нужно — к брату. Время сегодня беспокойное. Батя смотрит красноармейцы, родня в нашем селе имеется, вот и попросил, чтобы меня с собою взяли. Кто же знал, что они переодетые фашисты?

— А бежала чего? — саркастически хмыкнул Иван. — Если тебе нечего скрывать, надо было остаться на месте. Мы бы разобрались.

— Так испугалась я, — воскликнула девчонка и снова залилась слезами. — Крики, стрельба, откуда я знала, что происходит?

— Допустим, — согласился старший лейтенант. — Тогда вставай. Обратно пойдем. И не переживай, если невиновата, разберемся и отпустим.

— Ага, — кивнула Катя, вытирая ладонями прозрачные дорожки слез. — Сейчас.

Она привстала, коротко ойкнула, и снова рухнула на траву.

— Я, наверно, ногу подвернула. Или сломала, — виновато сообщила девчонка. — Не могу встать, больно очень.

— Черт, — ругнулся Березин, подходя к ней. — Ну давай посмотрим, что там у тебя.

Девчонка сделала ещё одну попытку привстать, вскрикнула и схватилась за ногу. Подол платья задрался, обнажая стройные загорелые бедра. Старлей смущенно отвел глаза, и наклонился:

— Где болит, покажи?

— Тут, — девушка смущенно указала на правую стопу. Она действительно опухла.

— Вот же ж мать твою, — озабоченно пробормотал Иван.

Ещё секунду назад, раскачивающаяся от боли и держащаяся за ногу Катя, резко вскинула руку. Из девичьей ладошки на старшего лейтенанта смотрело дуло миниатюрного пистолета. Краем глаза Березин успел уловить начало движения и на инстинктах ушел в сторону, одновременно нажав спусковой крючок ТТ. Два выстрела, приглушенный и громовой, хлопнули почти одновременно. Из лба Кати плеснуло кровью, и она завалилась на спину. Бок старшего лейтенанта обожгло болью. Березин почувствовал, как горячая и липкая кровь начала пропитывать ткань гимнастерки. Старлей, скрипнув зубами от боли, задрал её вверх и осмотрел рану.

«Жить буду. Зацепило вскользь» — сделал он вывод и зажал рану ладонью. — «Надо к своим, перевязаться, чтобы не было чего»….

Видение пропало так же быстро, как и появилось. Я поднял глаза на старика.

— Я знаю, какой случай у вас был. Вы его сейчас вспоминали.

26 декабря. 1978 года (Продолжение)

— Да? — в глазах старика мелькнула насмешка. — И о чём же я сейчас вспоминал?

— О том, что произошло с вами в июне 1943 года на Ленинградском фронте, недалеко от поселка Коккорево, где до прорыва блокады проходила знаменитая «Дорога Жизни». Тогда вы были старшим лейтенантом ОКР «СМЕРШ». Патрулировали побережье Ладожского озера, наткнулись на группу немецких диверсантов, изображавших двух красноармейцев и деревенскую девушку. После короткого допроса и проверки документов вы их разоблачили. Одного диверсанта убили, второго ранили, а девушка пыталась убежать. Она была похожей на вашу младшую сестренку Татьяну, поэтому у вас рука не поднялась выстрелить ей в спину или ногу. А потом эта Катя, талантливо изобразила истерику девчонки, случайно попавшей в переплет. И вы ей поверили. Почти. А она вас чуть не убила. Достала ствол, который был прикреплен почти у самых трусов, в специальной кобуре, и влупила в упор. Вы чудом успели отпрыгнуть в сторону и на автомате выстрелили в ответ. Девку убили, но и она вас подранила.

Сейчас вспоминаете этот случай и многие другие, и мне особо не доверяете. Как сами сказали, пришел подозрительный пацан с оружием, заклеенной пластырем бровью и перевязанной башкой. Да и ещё второй ствол подозрительный американский. С чего бы ему верить?

Брови Ивана Дмитриевича изумленно взлетели вверх. Дед открыл рот, потом закрыл. Задумчиво пожевал губами, исподлобья посматривая на меня.

— Странно, — буркнул он. — Я об этом случае, после войны никому не рассказывал. Глушков погиб в 44-ом. Васюта — в 45-ом. Даже в служебных документах не распространялся. Кратко описал ситуацию и всё. Откуда ты об этом мог знать?

— Но ведь сейчас вспомнили об этом?

— Допустим, — после паузы, нехотя согласился дед. — Но на мой вопрос ты так и не ответил. Откуда узнал?

— Дар у меня такой, видеть, — признался я. — И прошлое и будущее. Специально вам его продемонстрировал, чтобы в дальнейшем недоверия к моим словам не было.

— Прямо дельфийский оракул, — криво ухмыльнулся Иван Дмитриевич. — Насчёт недоверия, ты, юноша, правильно сказал. Доверие необходимо заслужить. Еще как-нибудь продемонстрировать свой… эээ….дар можешь?

— Запросто, — улыбнулся я. Затем на пару секунд замолчал, сортируя всплывшую в голове информацию.

— Наступающая зима будет аномально холодной. 30 декабря в Москве температура упадет до — 37 градусов Цельсия. В отдельных местах нашей страны дойдет до — 50-ти градусов. А у вас в Терехово и Авдеевке до — 45 градусов дойдет. Это будет самая низкая температура с 1881 года, когда в Российской Империи начали их официально измерять.

— Извини, но не убеждает, — покачал головой старый чекист. — Прогноз, даже если он подтвердится, ты мог и от кого-то из взрослых слышать. А Терехово и Авдеевку для убедительности приплел. Знаешь примерный диапазон будущих температур в Подмосковье, вот и выдал. И вообще, неизвестно, какие у тебя и родителей знакомые. Может кто-то из ваших друзей в Гидрометеорологическом НИР работает. Что-нибудь другое привести для примера можешь?

— Могу, — кивнул я. — Об авиакатастрофе в Палермо 23 декабря слышали?

— Да. В программе «Время» рассказывали, — усмехнулся дед. — А что, ты её предсказать собрался? Так она уже произошла.

— Нет, через пару дней будет ещё одна. 28 декабря пассажирский самолет «Юнайтед Эйрлайнс» совершающий рейс Нью-Йорк-Денвер-Портленд, потерпит крушение. Из-за проблем с уровнем авиатоплива двигатели откажут. И авиалайнер совершит вынужденную посадку в пригороде Портленда, не долетев до аэродрома 11 километров. Погибнут десять человек и ещё 23 получат ранения.

— Это уже что-то, — признал Иван Дмитриевич. — Если всё будет так, как ты рассказываешь, то крыть нечем. Поверю, что у тебя есть такой дар.

— А хотите, я ещё пару фактов из вашей биографии расскажу?

— Давай, — улыбнулся дед.

— В 1951-ом году Берия вместе с Маленковым решили устранить мешавшего им министра госбезопасности Виктора Семеновича Абакумова. Науськанный ими начальник оперчасти подполковник Рюмин написал лживый донос, в котором обвинял своего начальника в многочисленных преступлениях, в частности торможении следствий по «делу врачей» и молодежной организации, якобы готовившей покушение на Сталина. Стоящие за его спиной Маленков и Берия сделали всё, чтобы доносу дали ход. На заседании Политбюро обвинения против Абакумова были признаны объективными. Вместе с Виктором Семеновичем был арестован ещё целый ряд офицеров МГБ. И вы в том числе. Абакумов никого не оговорил, держался до конца, хоть и пошел под расстрел, уже после смерти Сталина. Вас и еще ряд офицеров были вынуждены отпустить. Но некоторое время жестоко допрашивали. Тогда у вас впервые появилось желание плюнуть на всё и уйти в отставку. Но вы передумали. Хотя долгое время колебались.

Иван Дмитриевич сжал челюсти. На скулах заиграли желваки. Глаза потемнели от нахлынувших воспоминаний. Минуту он сидел молча, устремив невидящий взгляд куда-то вдаль.

Затем выдавил:

— Да, было такое. Хозяин уже был болен и слаб. А за его спиной эти упыри играли в свои подковёрные игры. Оклеветали Виктора. Боялись, что он преемником станет. Слишком близок был к Иосифу Виссарионовичу. И во время войны отличился, почти с нуля создал самую эффективную службу контрразведки. Так, как СМЕРШ работал, никто не мог.

— Вот видите, — улыбнулся я, — кстати, вы письмо деда до сих пор не прочитали. Оно в наружном кармашке рюкзака лежит.

— Сейчас прочту, — старик с трудом оторвался от тяжелых воспоминаний, — заодно посмотрим, что у тебя в сидоре.

— В рюкзаке, — поправил я.

— Да какая разница, — отмахнулся Иван Дмитриевич, одной рукой развязал лямки рюкзака, не забывая держать меня под контролем, и аккуратно вывалил всё содержимое на пол. Глухо стукнулись о потертый дощатый пол целлофановый пакет с батоном и палкой колбасы. Посыпались пачки денег, звякнул мешочек с царскими червонцами, бесформенной горкой упала одежда, лязгнув спрятанной в брюках железной рукоятью выкидухи. Последним вывалился пакет — «аптечка», аккуратно завернутый в полотенце. Лекарства, перевязочные материалы и дезинфицирующие средства, я приготовил заранее, перед тем как спрятать рюкзак в куче хлама на балконе.

Березин задумчиво посмотрел на рассыпавшиеся пачки денег. Поворошил рукой одежду, достал выкидушку и отправил к себе в карман. Поднял мешочек с червонцами, пальцами расширил завязку, достал одну монетку, попробовал её на зуб. Поднёс золотой кругляш к глазам, задумчиво хмыкнул, и положил обратно в мешочек. Дуло пистолета всё это время твердо смотрело мне в грудь. Я чувствовал: дед контролировал меня каждую секунду, готовый при попытке нападения встретить пулей.

Последней на пол легла извлеченная из бокового кармана фляжка.

— Письмо в другом карманчике, выше, — подсказал я.

— Скажи-ка, юноша, — мои слова Березин проигнорировал. — Ты что, банк ограбил?

— Не банк, — дипломатично ответил я.

— А кого? — прищурился Иван Дмитриевич.

— Ни один хороший человек не пострадал, — клятвенно заверил я.

— Короче, юноша, — глаза деда внезапно стали холодными и колючими. — Ты мне голову не морочь! Не девица, чай, на свидании. Могу и по-плохому спросить. И не таких раскалывал. А разговариваю вежливо с тобой только потому, что ты Костин внук. Колись давай, кого грабанул?

— Расхитителя социалистической собственности, вора, если по-простому, — вздохнув, признался я. — И не грабанул, а экспроприировал на благое дело.

— Так, — Березин тяжело посмотрел на меня, — к этому вопросу мы ещё вернёмся попозже. А сейчас возьми стульчик, отнеси его подальше, вон туда.

Иван Дмитриевич указал пистолетом на противоположную стену.

— Посиди пару минут спокойно, а я пока письмо Кости почитаю. Вижу, что ты парень боевой. Ты уж прости моё стариковское занудство, но ещё раз Христом-богом прошу, не дергайся, не надо. Я в любом случае успею в тебя пулю всадить. А брать грех на душу и стрелять в Костиного внука не хочу. Их и так, у меня довольно.

— Да не буду я дергаться, — пробурчал я. — Судя по тому, что о вас рассказывал дед, вы нормальный человек. Я тоже брать грех на душу не хочу. Своих не трогаю.

— Правильно говорят, наглость — второе счастье, — восхитился Иван Дмитриевич. — Узнаю Костину породу. Сидеть безоружным под дулом пистолета и обещать, что не тронешь старика, это надо уметь.

— Вы письмо прочтите сначала, а потом уже предметно поговорим.

— Ну давай поглядим, что Костя написал, — согласился Березин, и разорвал конверт, глянул на косые строчки.

— Да, это Костин подчерк, — признал он.

Старик пробежал глазами по письму, задумчиво прикусил губу, минуту молчал, вспоминая что-то своё, вздохнул:

— Эх, Костя, Костя…. Как же это ты так?

Затем повернулся ко мне:

— Хочешь прочитать?

— Хочу.

Старик легко встал со стула, сделал два шага ко мне и протянул листок.

— Читай.

Я осторожно взял письмо из его руки и впился глазами в косые строчки текста.

«Здорово, Иван! Если ты читаешь эту записку, значит, меня уже нет на этом свете. Помнишь наш разговор, после 20-ого съезда? Тогда ты заявил, что «это начало конца», а я с тобой не согласился. Хочу тебе сказать, дружище, ты был прав. В стране набирает ход ползучий переворот. Если его не предотвратить, СССР обречен. Через 12–13 лет страны не станет. Алексей тебе всё расскажет. Ничему не удивляйся. В жизни бывает и не такое. Он действительно обладает необычными способностями. Пообщаешься с ним, сам это поймешь. Помоги парню всем, чем можешь. Даже не ради нашей дружбы, а ради будущего Союза. Если нужны доказательства, Алексей их предоставит.

P. S. Я всегда поддерживал и верил в тебя. Никогда не подвергал сомнению твои слова и доброе имя. Старался помочь, чем мог. Уверен, ты меня тоже не подведешь.

Твой друг Костя».

В груди защемило. Перед глазами снова встало улыбающееся волевое лицо деда. Я с шумом вдохнул воздух, пытаясь избавиться от тяжелого чувства вины. Почему-то моё предчувствие в этом случае не сработало. Я не только не смог спасти близкого человека, но и даже не был рядом, когда его шли убивать. И плевать, что ничего не знал о нападении. Легче от этого не становилось.

Березин деликатно отвернулся, шагнул к столу, загремел посудой. Пистолет он положил на стол недалеко от себя. На столе появилась тарелка с нарезанными ломтями розовой варёной колбасы и кусками батона. Старик не глядел в мою сторону, старательно разливая горячую воду в стаканы и добавляя заварку.

«Это тоже проверка», — вдруг понял я. — «Он ствол положил специально. Смотрит, использую ли возможность или продолжу спокойно сидеть. Если дернусь, успеет подхватить пистолет. Ещё не совсем доверяет старый жук».

Старик насыпал в тарелку баранок, выложил и открыл картонную коробку с квадратными кусочками сахара и расставил исходящие паром стаканы с чаем.

Искоса глянул на меня, убедился, что всё в порядке и сказал:

— Пойдем, покажу, где руки помыть, а потом чай пить сядем.

Березин отвел меня в тамбур, где находился пузатый рукомойник с конической ручкой-клапаном внизу. Она поднималась ладонью и на руки проливалась небольшая струйка. Как только клапан возвращался в исходное положение, вода течь переставала. Рядом, в пластмассовой мыльнице, лежал коричневый брусок хозяйственного мыла.

Я быстро ополоснул руки, плеснул на лицо освежающей прохладной водой. Иван Дмитриевич заботливо подал полотенце и через минуту мы уже сидели за столом.

Дед дал мне сделать пару глотков чая, съесть бутерброд с колбасой и баранку, и попросил:

— А теперь рассказывай. Что за переворот упоминал Костя, как он погиб, и откуда ты обо всём знаешь. С самого начала, по порядку. Можешь не торопиться, пить чай, есть, я никуда не спешу.

У меня внутри как будто прорвало плотину. Поток слов хлынул полноводной рекой, растворяя чувство вины. Когда дед передавал письмо, предупредил: «Иван — наш резервный вариант. К нему обратишься только в самом крайнем случае. Человек — кремень, надежный и проверенный. Ты можешь на него во всем положиться. Никогда не предаст и поможет, чем сможет. Сам погибнет, а тебя выручит. Такой человек. Но учти, в силу своего прошлого, он ложь распознает моментально. И тогда просто не будет тебе верить, со всеми вытекающими из этого последствиями. Даже если ты о чём-то захочешь умолчать, почувствует сразу. Не будет между вами доверия — не будет полноценной помощи. Так что, если вам придется разговаривать, будь с ним, максимально искренним».

Иван Дмитриевич слушал меня с каменным лицом, не показывая эмоций. Только в глазах горели злые огоньки и периодически вздувались желваки на челюсти.

Когда я закончил, он долго молчал. Потом вздохнул:

— У меня очень много вопросов появилось. Но я тебе их завтра утром задам. Хочу все как следует обдумать и осмыслить. Страшные ты вещи рассказываешь, Леша. Звучит как чертовщина какая-то. Другой бы не поверил. А я в деревне родился и всякое видел. И бабка тут одна жила, к ней со всей области бегали. Ворожила, предсказывала будущее, зелья приворотные варила. Не знаю, какая она предсказательница, но кое-что умела. Мне зуб больной заговорила. Пошептала и боль сразу прошла. Как будто и не было. А иной раз взглянет так, жутко делается. Хочется бежать без оглядки. И вот сейчас, твой рассказ разум не воспринимает, а сердце и глаза подсказывают — не врешь ты. Да и я что-то подобное предполагал. Так Косте и сказал после ХХ съезда, когда Хозяина преступником объявили и из мавзолея вынесли — «это начало конца». Никитка думал, что репутацию Сталина уничтожит, а себя возвысит. Ан нет. Он как был тупым засранцем с манией величия, таким и остался. Чуть страну не угробил. Пришлось силком от власти отдирать. Но самое страшное эта мразь сделала. Доверие подорвала, сомнение в душах зародила. Кому верить, если Сталин, выигравший войну, построивший и восстановивший страну, после смерти был объявлен кровавым убийцей и тираном? Люди же, они, как глина, что им рассказывают, тому и верят. Не все, правда, а большинство. Привыкли так.

— Я ваше мнение полностью разделяю, Иван Дмитриевич, — улыбнулся я, — Но вот что интересно. Вы же при Сталине тоже пострадали. Если бы Абакумов не был человеком со стальной волей и сломался бы под пытками, вы все тоже под нож пошли. И вас прессовали следователи при аресте. А вы Иосифа Виссарионовича защищаете. Почему? Ответ я знаю. Просто хочу услышать его от вас.

— Раз знаешь ответ, изложи, — хитро прищурился Березин. — А я послушаю.

— Да потому, что вы видели, что большевики делали для народа. Как страну восстанавливали, промышленность поднимали, клубы и библиотеки строили, больницы и поликлиники возводили. Образование давали, старались всех хлебом и работой обеспечить. Народ в своей массе, нормально жить стал только при большевиках. А эти разборки и репрессии. Были они, чего греха таить. Но большую часть «репрессированных» арестовывали по делу. Время было такое, страшное, кровавое. И внешние враги пытались уничтожить страну, и внутренних, после Гражданской, немало осталось. И миллионы доносов с самыми жуткими обвинениями написал не лично товарищ Сталин.

— Всё правильно говоришь, Алексей, — кивнул Иван Дмитриевич. — Я после войны одно дело расследовал. О нем подробно рассказывать не буду, подписку о неразглашении давал. Другое сказать хочу. В процессе расследования залез в архивы и начал копаться в дореволюционных документах. Надо сказать интересно мне стало, захотелось почитать свидетельства современников о Царской России. Сейчас все эти белоэмигранты в Европах и Америках, рубаху на себе рвут «ах, какую страну потеряли». А что было на самом деле? Я смотрел отчёты общества Русских врачей имени Пирогова. Детская смертность в России была одной из самых высоких в мире. Крестьянки рожали детей десятками, и до совершеннолетия доживала, в лучшем случае, только половина из них. С 1867-го по 1881-ый год включительно, только в Европейской части Российской Империи умерло 50 миллионов младенцев. Это, не считая Финляндии и Сибири. По этим регионам статистика в архивах отсутствовала. В любой европейской стране число детских смертей было на порядок меньше. Сумасшедшие данные о детской смертности подтверждаются книгой учёного-библиографа Рубакина «Россия в Цифрах», выпущенной в 1912 году. И материалами статистика Новосельцева. Последний в своей статье 1916 года утверждал, что детская смертность в Империи на каждую сотню родившихся детей доходила до 27 %.

А взрослые тоже массово умирали. От разнообразных инфекционных болезней и эпидемий. От холеры в начале века ежегодно погибали десятки, а иногда и сотни тысяч крестьян. Происходило это потому, что они питались очень скудно, периодически голодали, жили в антисанитарных условиях. И врачебной помощи не получали. Очень часто на 50–60 тысяч населения был один земский врач, который просто физически не мог всех обслужить, да и был занят лечением состоятельных пациентов. А у бедных денег на медиков не было. Рабочие жили в трущобах. Работали в скотских условиях, что называется «от зари до зари». Не все и не всегда, но большинство. Активно использовался низкооплачиваемый детский труд. И многие обитатели трущоб приобщались к водке с раннего детского возраста.

Что самое интересное, Россия активно экспортировала пшеницу, продавая её за золото, а крестьяне в селах, которые её выращивали, голодали из-за отсутствия хлеба. При этом процветала коррупция, огромные деньги тратились на прихоти монаршей семьи и их окружения. В результате страна жила не по средствам и залезала в огромные долги. Александр Дмитриевич Нечволодов — потомственный военный и дворянин, написал трактат, опубликованный в 1906 году, «От разорения к достатку». На это время, по его словам, займы и долги Российской Империи, имеющие гарантии правительства, составили более 50 % всех золотых денежных средств, выпущенных на всем земном шаре. Это подтверждал член Финансового комитета России Шванебах, заявивший, что страна является крупнейшим мировым должником.

И на фоне беспросветной нищеты и скотской жизни большинства рабочих и крестьян, умиравших от голода, эпидемий, надрывавших здоровье на вредных производствах, кучка аристократов и фабрикантов наслаждалась роскошной жизнью, кутила в ресторанах, ездила по Лондонам и Парижам, устраивала балы в своих имениях. Жизни и смерти черни благородных господ не интересовали.

Я всю жизнь интересовался историей и много разговаривал с людьми в деревнях и городах. Практически всем им советская власть дала шанс на достойную жизнь. Ты правильно всё сказал. Большевики ликвидировали безграмотность, построили больницы, спортивные секции, библиотеки, дали возможность трудиться и достойно жить большинству народа. Конечно, это произошло не сразу. Гражданская война, засухи, борьба с кулаками и вредителями, Великая Отечественная — приходилось терпеть и трудиться, ради будущего. Но люди видели, что для них делается, верили, жили мечтой и поэтому преодолевали любые трудности. И Сталин, как бы его не ругали такие гниды, как Никитка, сумел восстановить страну после Гражданской, создать передовую промышленность, выиграть войну с фашистами. Он великий человек, хоть и не без недостатков. Но у кого их нет? Все мы люди. Вот поэтому, я не мог спокойно видеть, как этот плешивый жирный Никитка воюет с тем, кому при жизни в глаза глянуть боялся. И страна эта, со всеми её достоинствами и недостатками — моя Родина. Я воевал за неё в Великую Отечественную, и сейчас без колебаний возьмусь за оружие. Хоть силы и здоровье уже не те.

— Согласен, Иван Дмитриевич, полностью и со всем, — горячо поддержал Березина я. — Тоже так думаю. Поэтому, мы с дедом и не могли сидеть сложа руки. И сейчас все решается, кто победит, мы или они. Вам придется завтра важное дело сделать. Промедление смерти подобно.

26-27 декабря 1978 года

Какое дело? — старик остался невозмутимым, но внутренне напрягся. Он чуть подобрался, глаза стали настороженными и внимательными.

— Знаете, я долго думал, когда к вам на автобусе ехал, — признался я. — После гибели деда хотелось плюнуть на всё и открыть охотничий сезон. Начать с Андропова. Завалить этого оборотня очкастого. Уверен, это его люди ломились ночью к деду. Так хотелось его шлепнуть, что аж челюсти сводило от ненависти. Но это было бы безответственно. Что бы я этим добился? Ничего.

Я вам сейчас очень интересную вещь расскажу. Когда стало модным переобуваться и ругать «проклятых коммунистов», очень много мастистых и уважаемых в прошлом деятелей культуры и искусства, партийных работников, моментально перекрасились и стали поливать дерьмом социализм, коммунистов и Советский Союз. Сначала робко, а потом, увидев, что никакого наказания нет, всё смелее и смелее. А когда СССР распался, они вообще разливались соловьями, наперебой рассказывали, как их бедных гнобили и унижали в этой страшной «тоталитарной стране», и как они её ненавидели и уничтожали «изнутри». Преподаватель марксизма-ленинизма Геннадий Бурбулис, делегат двух съездов КПСС и начальник управления спецпропаганды Дмитрий Волкогонов, сатирик Александр Иванов, режиссер Эльдар Рязанов, недавний член ЦК КПСС и Политбюро Александр Яковлев. Им было несть числа. Только одиночки осмеливались возражать и их голоса тонули в общем хоре плевков и ругательств. И знаете, что самое интересное? При Союзе все эти деятели жили отлично, как сыр в масле катались. На телевидении выступали, путевки на курорты первыми получали, дачи строили, спецпайки имели, квартиры роскошные им государство выдавало. И с упоением славили коммунизм. А когда политический вектор сменился, с такой же горячностью стали его клеймить.

Ну застрелил бы я Андропова, и ещё пару десятков оборотней? И что бы это изменило? По большому счёту ничего. На смену этим предателям, пришли бы другие поменьше. Имя им легион. Чтобы страну сохранить, нужно её менять. Задать новый импульс развития, как следует встряхнуть общество, показать новые ориентиры. Провести реформы, не идиотские как у Горбачева, а необходимые и полезные для народа. А для этого нужно власть взять. В общем остыл я немного и решил действовать так, как мы с Константином Николаевичем и наметили.

— Правильно решил, — одобрил Иван Дмитриевич. — Периодически я встречаюсь с боевыми друзьями. Общаемся, вспоминаем войну, разговариваем о прошлом и настоящем. Иногда с глазу на глаз много интересного слышу. И об Андропове тоже.

Березин сделал паузу, ухмыльнулся и продолжил:

— Один мой товарищ ещё по СМЕРШ, пересекался с Юрием во время войны. Отзывался о нём негативно. Говорил, умный, но себе на уме и очень трусливый. Многие коммунисты, даже больные и с большими семьями, рвались на фронт. Андропов, наоборот, спрятался за номенклатурную бронь, прикрывался женой, недавно родившимся ребенком, и остался в тылу. В 1943 организовывал партизанское движение в городе Сенеже. Сам линию фронта не переходил, но медальку «Партизану Великой Отечественной войны» 1-ой степени себе выбил. Отношение к нему у настоящих фронтовиков, воевавших в Карело-Финской ССР, было брезгливым. Моему товарищу однополчане рассказывали, что когда финские войска при поддержке частей верхмата начали неожиданное наступление, Юрий Владимирович бежал впереди паровоза, задрав пятки. И что самое интересное так резво и энергично, словно у него моментально выздоровели больные почки, и появилось богатырское здоровье. А партизанский отряд, оставшийся прикрывать его отход, был уничтожен. Весь. Я не поручусь, что это правда. На войне много баек ходило, и преувеличить некоторые бойцы любили. Но с учётом всего, что я об Андропове слышал от своих друзей, охотно в это поверю. Так вот, продолжая свою мысль, хотел бы сказать, что Юра, как и всякий трус, в первую очередь озаботился своей охраной. А сейчас, когда за него принялся Ивашутин, тем более. Понятно, что Петр Иванович не будет на него покушаться. Но трус, всегда остается трусом. И себя любимого будет защищать. Думаю, у тебя слишком мало шансов завалить председателя КГБ. А вот погибнуть, попасть к ним в лапы и завалить всё дело, очень много. Ты правильно сделал, что передумал. Что намереваешься делать?

— Мой дед — Константин Николаевич несколько разных вариантов отхода в случае серьезных проблем предусмотрел. Поездка к вам — только один из них, на крайний случай. О вас никто не знает. Вообще никто. Но он также телефон оставил для срочных контактов с согласия Ивашутина. Туда надо позвонить и попросить передать привет Сергею Ивановичу от Аркадия Владимировича. А потом перезвонить через пару часиков. На проводе уже должен быть мой знакомый — капитан ГРУ. Вот с ним и нужно договориться о встрече. Что делать дальше, я скажу после встречи. Уверен, и для вас дело найдется.

— Где встречаться думаешь? — поинтересовался Иван Дмитриевич.

— Не знаю, — вздохнул я. — После бойни на пустыре, у КГБ возникло ко мне очень много вопросов. У МВД это дело расследовать не будет. Не их компетенция. Но милиционеров могут использовать для моего поиска. Разошлют мои фото и ориентировки по отделениям под каким-то предлогом. Например, что ищут свидетеля по какому-то делу или пропавшего школьника. Этого исключать нельзя. А ещё и ЦРУ, после смерти своих агентов будет на ушах стоять. В общем, куда не кинь, всюду клин. Поэтому не хочется светиться в людных местах. Слишком много поставлено на кон, чтобы из-за случайного опознания загреметь в лапы к ментам, а потом и к гебешникам. Может, вы что-то подскажете с учетом своего опыта?

— Есть два варианта, — Иван Дмитриевич задумчиво почесал подбородок. — Я так понимаю, что райцентр и другие места использовать нежелательно? Тогда можно договориться в лесу. Километров пятнадцать отсюда есть заброшенная партизанская землянка. Она более-менее сохранилась. На лыжах часа за полтора дойдем. Потом придется снег разгребать. Там же наверняка завалено всё. Это первый вариант. Теперь перейдем ко второму. Ты этому Сергею Ивановичу доверяешь?

— Абсолютно, — подтвердил я. — Я же вам рассказывал. В Ставрополье, Геленджике и Караганде под его руководством работали. Если бы захотел, давно бы нас сдал. Нормальный мужик. Его лично Ивашутин к нам приставил. А уж Петр Иванович в людях разбирается.

— Конечно, разбирается, — улыбнулся старик. — Слышал я о Петре Ивановиче. Общаться с ним не сподобился. Он ещё во время войны важной шишкой был — в 44 уже генерал-лейтенантом стал, а до этого всей контрразведкой Юго-Западного, а потом и 3-го Украинского фронта, командовал. А я к концу войны, только майора получил. Но многие мои боевые товарищи пересекались с ним по службе. Все хорошо о нём отзывались: честный, требовательный, умный, волевой. И профессионал отличный. Не в последнюю очередь эффективность УКР «СМЕРШ» обеспечивалась именно такими руководителями как Ивашутин. Ну и Виктор Семенович умел заставить сотрудников работать не за страх, а за совесть. Поэтому и результаты лучшие давал.

Березин несколько минут помолчал, затем продолжил:

— Впрочем, мы отвлеклись. Второй вариант — не городить огород, а пригласить твоего капитана сюда — прямо ко мне домой. Соображения такие — если захотят, все равно вычислят, даже если в землянке с ним встретимся. Это только вопрос времени и всё. Не трудно провести очевидную аналогию: раз ты поехал к старику, значит, он, скорее всего, друг Константина Николаевича. Дальше рассказывать надо?

— Не надо. И так, всё понятно. Помимо этой версии, любой опытный опер предположит, что вы живете где-то недалеко, раз знаете, где такие землянки расположены. Да и уезжать на большое расстояние ради встречи, когда меня все ищут, небезопасно.

— Правильно мыслишь, Леша, — одобрительно кивнул старик. — Так что, приглашаем твоего Сергея Ивановича сюда?

— Приглашаем, — согласился я. — Если вы не против.

— Значит договорились. Тогда давай поснедаем, а потом спать. Я тебе на печке постелю, там тепло, а сам в другой комнате лягу, как привык.

— Как скажете, Иван Дмитриевич.

— Кашу с говядиной будешь?

— С удовольствием!

Старик расставил тарелки. Достал из деревянного ящичка под столешницей вилки и ложки. Помыл их в тамбуре, вручил мне один комплект. Затем ухватился за ручки черного пузатого чугунка, стоящего сверху на печке и плотно обмотанного толстым полотенцем.

Каша и мясо оказались горячими и невероятно вкусными. Гречка — рассыпчатой и мягкой. Сочная говядина с поджаристой коричневой корочкой сразу же разваливалась на ломти и таяла во рту, растекаясь по горлу сочным и теплым мясным соком. И чай порадовал: крепкий, невероятно душистым с мятой, тмином и другими пряными травами. Я смаковал каждый глоток горячего как огонь напитка с потрясающим ароматом, вытирая ладонью, выступавший на лбу пот.

Тарелка опустела быстро. Затем пришел черед чая с баранками. Выдув два стакана я, сыто отдуваясь, обессилено откинулся на спинку стула.

— Фухх, спасибо вам огромное, Иван Дмитриевич.

— Может, добавки? — доброжелательно предложил Березин.

— Нет, с меня хватит, — я довольно похлопал по тугому как барабан животу. — Накормили от души. Кажется, я так вкусно сто лет не ел.

— Да, ладно, — небрежно отмахнулся старик. — Неужели твоя матушка плохо готовила?

— Отлично готовила. Но и у вас тоже замечательно получилось.

— Ладно, давай спать. Я тебе сейчас новое одеяло, подушку и простыню выдам.

Через пять минут, я свернулся комочком на широкой лежанке печи, укрытый толстенным одеялом. Голова утопала в огромной пуховой подушке, от печки исходило приятное обволакивающее тепло, и я не заметил, как задремал, а потом и провалился в черную бездну сна.

«…Убийца был неспокоен. Квадратное лицо с тяжелыми челюстями сохраняло невозмутимость, но руки в черных перчатках нервически подрагивали. Чтобы скрыть это, мужчина засунул их в оттопыренные карманы кожаного плаща. Убийца являлся опытным ликвидатором. За три десятка лет работы в советских спецслужбах, сначала в МГБ, а потом в военной разведке, он провел десятки подобных акций в разных странах. Но сегодняшнее задание произвело эффект бомбы, разорвавшейся в его голове. Кураторы из КГБ потребовали, чтобы он устранил своего непосредственного начальника — руководителя ГРУ и заместителя начальника Генерального штаба вооруженных сил СССР — Петра Ивановича Ивашутина. Отказаться он не мог. За годы зарубежных командировок КГБ собрал много компромата на Убийцу. Махинации со служебными средствами, периодические вояжи в бордели, азартные игры, спекуляция, скупка валюты в СССР.

… Пять лет назад, он гулял в «Праге» с очередной любовницей. Напился вина, почувствовал позывы отлить и пошел в туалет. А когда вышел, его уже поджидал плотный мужчина лет сорока в неприметном костюме мышиного цвета.

— Здравствуйте, нам нужно поговорить, — сразу начал он. Рука незнакомца нырнула вовнутрь пиджака и продемонстрировала красное удостоверение с золотистыми буквами «КГБ СССР» и гербом Советского Союза.

— Свои, — пьяно ухмыльнулся Убийца. Небрежно засунул руку в карман брюк и вытащил похожую корочку со звездой и надписью «Министерство обороны СССР».

— Я прекрасно знаю, кто вы такой, гражданин Пименов, — сухо ответил мужчина. — Предлагаю выйти на улицу. Там я смогу вам кое-что показать.

— Хорошо, — согласился Убийца. Похмелье моментально слетело с него. Мужчина подобрался и остро глянул на невозмутимого гебешника. Звериное чутье ликвидатора, не раз выручавшее его в разных уголках земного шара, истерически вопило о грядущих неприятностях.

В таком же неприметном старом горбатом москвиче комитетчик протянул Убийце пухлую серую папочку.

— Посмотрите, почитайте, а потом продолжим разговор, — вкрадчиво предложил он.

Пименов развязал веревочные тесемки, раскрыл картонный листок, и впился глазами в содержимое папки, перелистывая собранные материалы. Его лицо покрылось мертвенной бледностью.

— Что вы от меня хотите? — дрогнувшим голосом поинтересовался он.

— Вот это уже продуктивный разговор, — комитетчик расплылся в дружелюбной, но насквозь фальшивой улыбке. — Пока немногое…

Убийца встряхнулся, отгоняя воспоминания. Рука привычно нащупала аэрозольный баллончик с отравляющим веществом. Пименов быстро оглянулся по сторонам. Возле рядов машин никого не было. Только в конце второго ряда парковалась белая «копейка». Волга Ивашутина, сверкая черным лаком, стояла на другом конце дворика. Убийца глянул на часы: 15:43.

«Через две-три минуты он должен выйти», — отметил он.

Пименов нащупал в кармане миниатюрный баллончик. Повернул к машине начальника ГРУ. Достал цилиндрик, спрятав его в рукаве плаща, неторопливо приблизился к машине и, не останавливаясь, направил баллончик на ручку передней двери, и нажал на кнопку. Облако маленьких капелек взлетело в воздух и растаяло в воздухе, оседая железной поверхности. Ивашутин всегда ездил спереди, рядом с водителем и яд должен был гарантированно сработать. Удаляясь от машины, Убийца засунул баллончик в карман, быстро стрельнул глазами по сторонам, не поворачивая голову, и смешался с толпой военных выходящих из здания.

….В кабинете начальника ГРУ зазвенел телефон.

Ивашутин поднял трубку.

— Слушаю, — отрывисто бросил он.

Минуту с каменным лицом слушал собеседника на том конце провода.

— Хорошо, буду.

Трубка, с клацаньем упала обратно.

Петр Иванович снял трубку внутреннего телефона.

— Игорь, Виталий у тебя сидит? Отлично. Пусть, берет Мишу и спускается вниз, разогревает машину. Я через пару минут тоже выйду.

Генерал армии быстро собрал портфель, надел форменное пальто и папаху, закрыл за собой кабинет. Через две минуты он уже был возле машины. Крепкая рука Ивашутина сомкнулась на ручке двери.

— «Черт, чего она мокроватая? Хотя Виталий снег сегодня счищал, вон как навалило, ничего страшного», — сделал вывод генерал, открыл дверцу, и сел в волгу, достал платок из кармана кителя и вытер руку.

— Куда едем, Петр Иванович? — уточнил здоровенный водитель. Второй телохранитель уже сидел сзади.

— Сначала заскочим в Генштаб, а потом, наверно, уже домой, — вздохнул начальник ГРУ.

Мотор машины взревел, черная волга рванулась с места, выбрасывая из-под колес белые клочья снега.

Ивашутин устало закрыл глаза и откинулся на сиденье.

Так и сидел, пока через пять минут машина не остановилась перед зданием Генштаба.

— Петр Иванович, приехали, — позвал водитель. Ивашутин не реагировал. Виталий повернулся к начальнику и оторопел. Лицо начальника посерело и обвисло. Складки у рта расслабились и бессильно опустились.

Телохранитель на заднем сиденье, почуяв неладное, дернулся вперед, приникая грудью к переднему сиденью.

Млять! — ругнулся похолодевший водитель. Подсознательно он уже всё понял, но разум отказывался принимать очевидное.

— Петр Иванович! — ладонь Виталия схватилась за плечо Ивашутина. Тело генерала безжизненно завалилось на водителя, а потом упало вниз.

— Черт, черт, черт, — ошеломленно повторял водитель, вытаскивая труп начальника на сиденье. Сзади ему помог телохранитель. Он сразу же, подхватил запястье начальника ГРУ, померил пульс и выдохнул:

— Приехали, млять, он мертв….

Два офицера, майор и подполковник стояли у окна. На улице серел сумрачный зимний день. Снежинки белой пылью кружились в мутном мареве вьюги, заставляя одиноких прохожих, ежится, опускать головы и поднимать воротники курток.

Темный коридор здания ГРУ выглядел зловеще и тоскливо, усиливая напряжение.

— Когда прощание с Петром Ивановичем? — глухо спросил подполковник.

— Завтра в десять утра в актовый зал тело привезут, — хрипло ответил майор, — Там пройдет официальная церемония прощания. Потом на кладбище повезут.

— Странно, — выдохнул подполковник, — я ещё в четверг с ним виделся. Отлично выглядел, бодро и энергично. Вроде ничего особенно не беспокоило. А тут инфаркт, аккурат в пятницу. Двух дней до Нового года не дожил. Даже не верится…

Я вынырнул из темного марева сна мгновенно. Сердце яростно колотилось о грудь, по телу разлилось ледяное предчувствие надвигающейся беды, скомканная простыня и сбитое в сторону одеяло были мокрыми от пота.

«Если Ивашутина убьют, то всё, конец. Так, успокоиться. Что там во сне было? Он умер в пятницу за два дня до Нового года. Это двадцать девятое декабря. А сейчас утро двадцать седьмого. Значит, время ещё есть. Надо немедленно действовать!»

27 декабря 1978 года

Тепло, идущее от печки, согревало и успокаивало. Постепенно в голове начал выстраиваться план дальнейших действий. Обрывочные мысли, соображения, информация, потоком всплывающая в мозгу, благодаря неожиданно возникшим после переноса в прошлое сверхспособностям, выстраивались в логическую цепочку ответного удара по Андропову и его сообщникам. Необходимо было действовать. И самое главное, не позволить убить Ивашутина. После смерти деда, Петр Иванович оставался единственным человеком, обладающим властью и возможностью эффективно противодействовать заговорщикам, выйти на честных людей из Политбюро и помочь им объединиться. Если он погибнет, остается один путь — личная вендетта против предателей на самом верху. Но тогда результат не гарантирован.

Дверь протяжно заскрипела, приоткрывшись. В комнату заглянул Иван Дмитриевич. Старик облачился в свежую рубашку, постриг бороду, был свеж и в хорошем настроении. Березин словно скинул десяток лет и выглядел бодрым и ещё сильным мужчиной.

— Проснулся уже? — добродушно усмехнулся он.

— Доброе утро, Иван Дмитриевич, — улыбнулся я.

— Доброе, — кивнул дед. — Вставай, хватит бока отлеживать. Умойся, разомнись, а я пока завтраком займусь.

— Могу вам помочь, — я спрыгнул с печи, мягко приземлившись на дощатый пол.

— Не нужно, — отказался старик. — Картошки сейчас порежу, лучка брошу, достану из холодильника колбасу и яйца, и будет у нас с тобой отличный завтрак. Яичница с жареной картошкой. Или для вас городских это уже и не еда?

— Ещё какая еда, — заверил я. — Мое любимое блюдо. Батя, иногда на выходных отправляет маму отдыхать, и сам готовит. Чаще всего такую же жареную картошку с котлетами или сосисками. Мы её уплетаем за милую душу. Полной сковородки на один раз хватает. Только батя ещё любит чеснока добавить.

— Правильно делает, — оживился дед. — И мы добавим. Пользительная штука, я тебе скажу, для аромата и вкуса. И микробы убивает.

— Согласен, — я сделал десяток приседаний и махов руками. — Сейчас разомнусь, а потом умоюсь.

— Лады. Делай, как знаешь.

Дед снял со стола заранее приготовленную кастрюлю с водой, поставил рядом со стулом, подвинул к себе пластиковое мусорное ведро. Затем вытащил из-под стола мешок картошки, раскрыл горловину, подхватил нож, лежащий на скатерти, и начал чистить клубни, бросая их в кастрюлю.

Я принял упор лежа, и тридцать раз отжался. Затем сел на поперечный шпагат, растянулся. Попрыгал в стойке, нанес несколько ударов руками, локтями и коленями, имитируя бой с тенью.

Березин с интересом посматривал на мои упражнения, не забывая орудовать ножом и сбрасывать очистки в ведро.

Могешь, — одобрительно кивнул он, когда я закончил. — Техника рук — точно боксерская. Но локтями и ногами бьешь чудно́. Я такого не видал. Кто научил?

— Игорь Семенович Зорин. Бывший офицер ГРУ. Сейчас самбо, рукопашку и дзюдо преподает в спорткомплексе «Звезда». Военных тренирует, ну и нас тоже. Он дал базу, — охотно пояснил я.

— Охфицер да еще и ГРУ. Он же, наверняка, подписку давал, — прищурился старик. — Это ж, холодное оружие, практически. А тут вам, мальцам, показывает, как ногами головы разбивать.

— Никаких проблем, — отмахнулся я. — Во-первых, я не знаю, что у него с подпиской, но думаю, там всё нормально. Приемы-удары, которые я продемонстрировал — стандартная техника тайского бокса, каратэ и вьетводао, они к нашим армейским техникам не относятся. А Игорь Семенович полмира исколесил, и везде местные системы рукопашки изучил. Во-вторых, мы все дети военных. Ну почти все. В-третьих, тренирует он больше спортивным дисциплинам. Мужики у него самбо занимаются, приемы отрабатывают и на соревнованиях постоянно выступают. В-четвертых, показывает наиболее безобидные варианты приемов для самозащиты, а не уничтожения противника. Я и ещё пара-тройка бойцов — исключение. В-пятых, полуподпольные кружки карате во всех крупных городах есть. А сейчас они уже становятся легальными. В ноябре в московском клубе «Фрунзенец», организовали Всесоюзный центр подготовки инструкторов карате. В этом месяце прошла учредительная конференция и создана Федерация карате СССР. На ней избрали вице-президентом Алексея Борисовича Штурмина. Между прочим, ученика Анатолия Харлампиева, одного из создателей борьбы самбо. Так что, ничего такого страшного в преподавании техник нет. Пока. Потом карате, если история не изменится, запретят. 10 ноября 1978 года выйдет указ сначала об административной ответственности за обучение этому единоборству, а затем — через год и уголовную введут с соответствующей статьей в УК. Но пока мы рукопашкой на основе синтеза карате, самбо, бокса и некоторых азиатских техник занимаемся, и в Новоникольске ни у кого претензий нет. Хотя, не исключаю, что в других городах по-всякому может быть.

— Понятно, — пробурчал дед. — Между прочим, Анатолия Аркадьевича Харлампиева, я знал. И периодически в 50-х годах у него тренировался на «Динамо».

— Считайте, что вам повезло, — улыбнулся я. — Занимались у настоящей легенды. Такой же как Ощепков и Спиридонов.

— Знаю, — у Ивана Дмитриевича задорно сверкнули глаза. — Он уже тогда известен был. Все хотели у Харлампиева заниматься. Сколько Аркадьевич чемпионов подготовил, не счесть. Один Женя Чумаков чего стоит. Отличным спортсменом до войны был. В 18 лет свой первый чемпионат страны по самбо выиграл. Во время Великой Отечественной санинструктором пошел на фронт. Под огнём противников бойцов на себе вытаскивал, вместе с личным оружием. Был ранен в правую руку, задело нерв. Она, практически, не работала. Женьку комиссовали. С одной рукой, считай, калека. А Чумаков сразу после победы к Анатолию Аркадьевичу побежал. «Хочу бороться, это моя жизнь». Другие тренера бы отказались, наотрез. Какие, мол, перспективы у однорукого инвалида? А Харлампиев, сам фронтовик, начал работать с Чумаковым. И если раньше Женя всех физически переламывал в схватках, был нереально сильным и выносливым, то теперь ему пришлось менять тактику борьбы. Стал ориентироваться на предугадывание действий противника. Аркадьевич ему специально глаза завязывал и заставлял тренироваться так, чтобы он научился реагировать на любой шорох. Мы улыбались, но такие тренировки дали плоды. Звучит невероятно, но реальный факт — Женька выиграл чемпионат СССР по самбо в 1947 году, а потом ещё дважды в пятидесятом и пятьдесят первом. С покалеченной рукой. Мы все его «гроссмейстером» называли.

— Да, были люди в наше время, могучее, лихое племя, богатыри не вы, — процитировал я.

— Именно, — дед бросил очередную картошку в рукомойник и выпрямился, — Лермонтов в точку попал. Пусть и не о нас изначально сказал. Взять хотя бы Витю Чукарина. Сослуживцы рассказывали, 17 концлагерей прошел. В Бухенвальде выжил. Когда домой пришел, его родная мать не узнала, представляешь? Крепкий и здоровый парень сорок килограмм весил. Как одиннадцатилетний пацан. А в пятьдесят втором и в пятьдесят шестом Олимпиады выиграл. В пятьдесят четвертом чемпионом мира по спортивной гимнастике стал. Мы все за него каждый раз болели, ты даже не представляешь как. По радио трансляцию слушали и взрослые мужики-фронтовики плакали, когда он на пьедестал поднимался. Наш, советский человек. После концлагерей выжил, не сломался и победил. Назло буржуям и их лощеным атлетам, всю жизнь тренировавшихся в отличных условиях. И не только он. Сколько подобных ребят было. Куц, Удодов и многие другие. После страшной войны, концлагерей, ранений они выходили и становились первыми. Сегодня мне кажется, что нонешние такого повторить уже не смогут. Измельчали духом. Не все, но большинство, точно. Не потому, что плохие, а просто в тепличных условиях много лет живут, всё хорошее легко дается, за него бороться не надо.

— Может быть, — вздохнул я. — Знаете, ещё Платон говорил: «Тяжелые времена рождают сильных людей, сильные люди создают хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей, слабые люди создают тяжелые времена». И думаю, афинский философ был полностью прав.

— В точку сказал, — подтвердил дед, бросая последнюю картошку в кастрюлю. — Так оно и есть. Иди, ополоснись в рукомойнике. А то мне потом с картошкой разбираться….

Через полчаса мы сели за стол. Дед достал хлебницу, неторопливо вытащил половинку черного кругляша. Нарезал на доске несколько ломтей и выложил в большую пиалу куски ноздреватого серого хлеба, недалеко от исходящего паром самовара. Ложкой разложил глазунью по тарелкам и от души насыпал в каждую по горке настроганной соломкой картошки с золотистой поджаристой корочкой.

— Кушать подано, — подмигнул Березин. — Можешь начинать сметать всё со стола.

— Мне ещё с вами поговорить надо. Это очень важно, — начал я, но был остановлен взмахом ладони.

— Всё потом. К чаю с баранками перейдем, вот тогда и побалакаем. Когда я ем, я глух и нем.

— Хорошо, — согласился я. — Но один вопрос хочу сейчас задать.

— Задавай свой вопрос, — нахмурился дед, с вожделением поглядывая на картошку. — Только быстро, я есть хочу.

— Иван Дмитриевич, чего вы постоянно слова коверкаете и старые выражения употребляете? Ведь видно, что образованный человек. Когда чуть забываетесь, грамотно говорите, как по писаному. А пытаетесь создать впечатление дремучего малограмотного дедушки.

— Ты смотри, подметил, — хитро прищурился старик. — Сам, что думаешь по этому поводу?

— Думаю, что вы специально такой образ выбрали, — улыбнулся я. — К дремучему деревенскому старику совсем другое отношение, чем к волкодаву «СМЕРША». Люди смотрят: дедушка бородатый, из фуфайки вата торчит, даже говорит выражениями заковыристыми, слова коверкает. Небось, ещё от царя Гороха в деревне живет. Подсознательно расслабляются, перестают воспринимать серьезно. И прокалываются. Даже я, зная о вашем прошлом, слушая и смотря на вас, уже на автомате начинаю воспринимать вас по-другому. Как человека, который уже полностью врос в деревенский быт. Ну да, когда-то служил в СМЕРШЕ. Давно. А сейчас типичный дед из глухой провинции. Вы уже привыкли к подобной маске, она к вам как мох к дереву приросла. Но внутри всё такой же волкодав. Это уже на всю жизнь. Опер всегда остается опером, а чекист чекистом. Правильно, товарищ подполковник? Вы ведь в этой должности из МГБ ушли?

Березин мгновение хмуро смотрел на меня. Потом у него дрогнули губы, расползаясь в широкую веселую улыбку, суровые мрачные глаза посветлели, в них заплясали смешинки, возле век с набрякшими мешками собрались лучики веселых морщинок, и товарищ подполковник громко, от души захохотал, с размаху хлопнув себя ладонями по ляжкам.

Я терпеливо ждал ответа.

Через пару десятков секунд Иван Дмитриевич немного успокоился.

— Ай, молодец, — развеселившийся дед подушечками пальцев вытер выступившие на глазах слезы. — Не ожидал. Расколол, таки, паршивец! Хорошего внука Костя воспитал, достойная смена подрастает.

— Это можно принимать за положительный ответ? — я победно ухмыльнулся.

— Да, — кивнул Березин. — В точку попал. Есть ещё некоторые мелкие детали, которые ты не указал. Их обсуждать не будем. Но в целом, верно. А теперь давай есть. У меня уже в желудке бурчит.

— У меня тоже, — признался я.

Картошка была невероятно вкусной, хрустела поджаристой корочкой в зубах и умопомрачительно пахла чесноком, но я не мог наслаждаться кулинарными шедеврами деда в полной мере. Чувство надвигающейся опасности распирало грудь, и я старался быстро расправиться с едой, чтобы поскорее приступить к разговору.

— Ты хотел, о чем-то поговорить? — напомнил дед, когда тарелки опустели. — Но прежде, меня выслушай. Буквально два слова.

— Ладно.

— Я сейчас отойду на почту в Авдеевку. Позвоню кое-кому из старых друзей. Они должны знать про Костю. Если всё подтвердится, верну тебе твои стволы и деньги. Мне они даром не нужны. А потом мы с тобой детально поговорим о дальнейших действиях. В том числе и о звонке твоему капитану. Вот это я и хотел сказать. А теперь слушаю тебя внимательно.

— Созвониться с капитаном надо как можно скорее, — торопливо затараторил я. — Мне во сне видение было. 29 декабря убьют Ивашутина. Если не помешаем, совсем плохо будет. СССР гарантированно развалят.

— Кто? — Березин подобрался. Глаза хищно сверкнули из-под насупленных седых косматых бровей.

— Ликвидатор из местных. Он там же в ГРУ работает. Его взяли на компромате. Убьет Петра Ивановича специальным составом быстродействующего яда, разработанного в «Лаборатории Х», которой в своё время полковник Майрановский руководил. Сейчас она подчинена КГБ.

— Слышал я о Майрановском и его сотрудниках, — хмыкнул дед. — Большими изобретателями и затейниками были. Такие яды делали, что известное семейство Борджиа в сравнении с ними, как детсадовцы перед выпускниками ВУЗов.

Березин немного помолчал, думая о чем-то своём, и уточнил:

— Когда это произойдет, говоришь? Двадцать девятого?

— В моем сне? Да, в пятницу.

— А сны тебя не обманывали? Мало ли чего ночью привиделось.

— Никогда, — твердо ответил я. — Я чувствую. Так всё и произойдет в эту пятницу.

— Значит, время ещё есть, — сделал вывод Иван Дмитриевич. — Не будем пороть горячку. Сейчас я отойду в Авдеевку, позвоню друзьям. А потом сразу отправлюсь связываться с твоим капитаном. Наш предметный разговор отложим на потом. Если ты с датами не напутал, всё успеем. Должны успеть. Правда, звонить твоему капитану я буду с другого места. Придется в один из ближайших райцентров ехать, километров двадцать-сорок отсюда. Я ещё подумаю, в какой.

— Вы запомнили, что говорить надо? Позвонить и передать привет Сергею Ивановичу от Аркадия Владимировича. А, я же вам вчера отзыв не сказал. Вам должны ответить: «Спасибо за привет, дядя будет очень рад». Именно так и в таком порядке. После этого ответа, можно спокойно разговаривать. Если скажут, что-то другое, сразу же вешайте трубку и уезжайте.

— Не учи батьку детей делать, — усмехнулся Березин. — Не вчера родился. Номер давай.

— У вас ручка или карандаш есть? Я вам лучше напишу.

— Сейчас.

Иван Дмитриевич встал, с грохотом отодвинув стул, и вышел из комнаты. Через минуту он вернулся. Передо мной лег маленький, вырванный из блокнота листок в клеточку и шариковая ручка с колпачком на верхушке.

— Пиши.

Я послушно вывел на листе выученные наизусть цифры и предупредил:

— Номер московский. Ещё код города набрать нужно.

— Понял, — кивнул старик. С момента как он услышал об угрозе Ивашутину, дед стал немногословным, собранным и деловитым. Не растекался мыслью по древу, говорил по делу. Никуда не торопился, но и не тратил время впустую.

Березин ушел в комнату, вернулся в свитере и толстых серых штанах. Накинул телогрейку, глянул на меня и сказал.

— Всё, я пошел. Через несколько часов буду. А ты пока чай пей с баранками. Можешь радио послушать, оно в моей комнате стоит. Или по двору погуляй. Если захочешь спортом позаниматься, железо потягать, две гири по 16 кг возле тумбочки в тамбуре, за мешком с зерном стоят. Только из дома никуда не выходи. Местность тебе незнакомая, мало ли что. Да и бабки могут к себе на чай попробовать затащить. Откажешь — обидятся, скучно им тут, каждый новый человек в радость. Поэтому за забор не вылезай.

— Хорошо, — покладисто согласился я. — Не волнуйтесь, я найду, чем заняться. Вы, главное, с капитаном свяжитесь и договоритесь о немедленной встрече. Это самый важный вопрос сейчас — жизни и смерти.

* * *

Майор устало потер глаза ладонями. Уже сутки не удавалось нормально поспать. Только и успел подремать часок в машине, возвращаясь из Новоникольска в Москву. Алексей как будто сквозь землю провалился. На пустыре, в котором его видели в последний раз, было пять трупов. Четыре — американцев и один бывшего водителя деда Шелестова — Виктора Попова. Место бойни оцепили ППС-ники, на пустыре суетились обалдевшие от созерцания пяти трупов опера, которых прогнали налетевшие на место происшествия, как мухи на мед, местные КГБшники. Но далеко опера не уехали. На въезде во дворы путь перегородила белая «нива».

— Вы что, мужики, охренели совсем? — заорал капитан, высовываясь из окна «УАЗа». — Быстро машину убрали с дороги, если в обезьяннике куковать не хотите!

Из «нивы» вылез крепкий седой мужчина в черной куртке и энергичным шагом направился к напрягшимся операм.

— ГРУ. Капитан Сосновский. Оперативная разведка, — представился он, предъявив красное удостоверение с надписью «Министерство Обороны СССР».

— Млять, как же вы все загребали, — устало выдохнул коренастый паренек в салоне. Капитан мгновенно развернулся и пронзил подчиненного бешеным взглядом. Коренастый сразу же заткнулся.

— Извините, товарищ капитан, мы на нервах все, — вздохнул, поворачиваясь к военному, милиционер. — Пять трупов. С утра на ушах стоим. А товарищ Скичко сейчас извинится.

Опер многозначительно глянул на молодого коллегу.

— Правда?

— Извините, товарищ капитан, — вздохнул Скичко. — Просто ваши коллеги слишком с нами по-хамски разговаривали. Как будто это мы всех этих завалили и «Скорую» угнали.

— Какие коллеги — КГБшники? — поинтересовался ГРУшник.

— Они самые.

— Они мне не коллеги, — сухо ответил военный. — Меня интересует, что произошло на пустыре и что вы успели выяснить.

— Мы в ваши разборки не лезем, — выставил ладони опер, — сами между собой разбирайтесь. Не хочу между жерновами попасть. Тем более они предупредили, чтобы никому ничего не рассказывали.

— Товарищ капитан, можно с вами отойти, чтобы переговорить тет-а-тет, — попросил ГРУшник. — На пару минут, больше не задержу.

— Хорошо, — опер выбрался из машины.

ГРУшник взял его под руку и отвел. Через пять минут задумчивый капитан залез в машину и громко хлопнул дверью.

«Нива» вежливо отъехала, освобождая проход.

— Всё нормально? — поинтересовался Скичко. — Чего он хотел?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — огрызнулся капитан. — Чего стали? Поехали….

Сергей Иванович поморщился, вспоминая разговор с милиционером. Он поставил капитана перед фактом. Неофициально поделиться информацией здесь и сейчас, всё что известно по происшествию на пустыре или проехаться на выбор в кабинет начальника городской милиции — полковника Петренко либо прокурора Погосяна. С ними Сергей Иванович познакомился и подружился при посредничестве покойного Константина Николаевича Шелестова, когда, по поручению Ивашутина, вместе с военным прокурором улаживал все вопросы, связанные с расстрелом туркменов. Оба, Погосян и Петренко, знали, что капитан ГРУ действует по поручению высокого начальства.

Как оказалось, и коллега из милиции тоже его вспомнил. Видел однажды, как он из кабинета Петренко выходил. Ехать к своему непосредственному шефу для подтверждения полномочий капитана ГРУ милиционер категорически не захотел. Чем дальше от начальства находишься, тем меньше проблем — старая истина, проверенная многими поколениями оперов. Доблестный работник правоохранительных органов поведал офицеру разведки всё что знал, по происшествию на пустыре. Опера сработали быстро. Первым делом изъяли документы и командировочное удостоверение у убитого военного. Связались с частью, получили информацию о Викторе. Узнали, что он был шофером у генерала и периодически возил его внука. Провели опрос пенсионерок у подъезда. Выяснили, что Алексей Шелестов уехал на похожей машине с третьеклассником Сашкой Воскобойниковым. Выцепили мальца в школе, получили показания у него. А когда вернулись на место происшествия, там уже хозяйничали чекисты.

Вроде все относительно хорошо закончилось. Американцы убиты, Шелестов-младший жив, но исчез в неизвестном направлении. Где сейчас искать парня, капитан не представлял. Оставался шанс, что Алексей сам свяжется с ними по телефону, установленному на конспиративной квартире, но пока никто не звонил. Петр Иванович Ивашутин в душе рвал и метал, внешне оставаясь спокойным. Его окаменевшее лицо со стиснутыми челюстями сильно напрягло капитана. А категоричный приказ, сделать всё возможное и невозможное для поиска Алексея, отданный ледяным голосом, вызвал у Сергея Ивановича ассоциации с лязгом передернутого автоматного затвора и треском срываемых погон.

Затрезвонивший служебный телефон заставил сонного капитана встрепенуться.

— Да, — Сергей Иванович схватил трубку. — Слушаю.

На его лице засветилась счастливая улыбка.

— Голос старый? Да плевать. Главное, что вышли на связь.

— Он сказал, что перезвонит, через час? Отлично, выезжаю!

27 декабря. 1978 года (Продолжение)

Пока Иван Дмитриевич ходил в Авдеевку, я снял повязку с головы. Пощупал пальцами ранку в волосах. Вроде, заживает. От пластыря на брови тоже избавился.

Через несколько минут старик ненадолго заскочил домой, в двух словах сказал, что гибель Константина Николаевича подтвердилась, вручил мне рюкзак с деньгами и стволы. Затем растопил печку, показал, как ею пользоваться и подкидывать дрова в топку, велел без стеснений брать продукты в пузатом холодильнике «Зис-Москва», стоящем в тамбуре и пить чай. Дал ещё парочку коротких наставлений, уехал связываться с Сергеем Ивановичем.

В ожидании новостей, я успел сделать комплекс упражнений с пудовыми гирями, прогуляться по двору, провести пять раундов боя с тенью, послушать радио, сытно пообедать яичницей с колбасой и остатками гречки. Вымыл посуду, почитал лежащий на столе свежий номер «Правды».

Шум подъезжающей машины застал меня за столом. Я отпивал маленькими глотками ароматный, исходящий паром чай из пузатой чашки, хрустел баранками, периодически с надеждой поглядывая на сгустившуюся за окном чернильную вечернюю мглу и прислушиваясь к каждому звуку. Одновременно думал о дальнейших действиях, как строить разговор с капитаном, а потом, если получится, и с Петром Ивановичем.

Звук мотора ворвался в моё сознание неожиданно.

«Кто-то приехал. Надеюсь, свои», — мелькнула тревожная мысль.

Я резко вскочил, толкнув корпусом стол, и чуть не расплескав чай. Кинулся к окну. В темноте, сквозь смутно виднеющиеся штакетины забора, пробивались ярко-желтые лучи автомобильных фар. Подхватил лежащий у стола рюкзак, рывком раскрыл горловину, достал «бульдог», заткнул его за пояс сзади. Вытащил из кармана дирринжер. Метнулся ко входу, снимая с крючка и надевая на ходу куртку. Быстро натянул ботинки, лихорадочно завязал шнурки. Звук мотора тем временем стих. Похоже, машина остановилась. Взвел курки дирринжера. Крутанул колесико накладного замка, открывая входную дверь. Осторожно выглянул на улицу, спрятав ладони в рукавах куртки, скрывая от постороннего взора миниатюрный пистолет.

За забором темнели очертания УАЗа. Хлопнула дверь забора. От машины отделилась знакомая кряжистая фигура.

Я облегченно выдохнул, и спрятал дирринжер в карман.

Старик увидел меня, приветственно махнул рукой. Я неторопливо пошел к нему навстречу. Лязгнул замок, скрипнула, отворяясь, калитка и Иван Дмитриевич вошел во двор.

— Все нормально, — сразу ответил на мой невысказанный вопрос он, — Сергей Иванович в машине. Сейчас она заедет, зайдём в дом, и поговоришь с ним. А пока помоги ворота открыть.

— Без проблем, — кивнул я.

Старик отодвинул тяжелый железный засов, мы развели ворота в сторону. УАЗ снова заурчал мотором и повернул, заезжая на придомовую территорию. В глаза ударил яркий ослепляющий свет, заставивший меня инстинктивно прикрыть глаза.

Машина остановилась посреди двора, недалеко от нас. За рулем сидел незнакомый молодой парень. Рядом с ним виднелась знакомая фигура капитана. Двигатель резко замолк. Открылась дверь, снег захрустел под ногами в черных кожаных ботинках. Сергей Иванович быстро шагнул ко мне, задержался взглядом на разбитой брови, но ничего не сказал, взял за плечи и порывисто обнял.

— Здравствуй, Алексей. Прими мои соболезнования. Я тебе уже говорил, повторю ещё раз: твой дед был боевым офицером и настоящим мужиком. И умер, как подобает воину — в бою с врагами.

В горле запершило. Слюна загустела, стала вязкой и горькой. Я сглотнул, чтобы справиться с нахлынувшими чувствами. По сути, я взрослый мужик, хоть и в теле подростка. Видел не одну смерть, воевал в Афганистане, сражался в Белом Доме, а гибель деда воспринимаю тяжело. Перед глазами до сих пор стоит его улыбающееся лицо, подтянутая фигура, а моя ладонь до сих пор помнит его железное рукопожатие. Может дело ещё и в юношеских гормонах, обостренном восприятии? Не знаю. Общая тайна, а потом и дело, ещё больше сблизили нас. Я знал: пусть весь мир рухнет, но дед никогда не предаст, всегда поможет и прикроет своей широкой спиной. Сейчас его нет, и в груди могильным холодом разливается ощущение звенящей, трагической пустоты.

Но сейчас не время об этом постоянно думать. Человек, тяжело переносящий смерть близкого родственника, на какое-то время выпадает из реальности. Он не может сохранять разум холодным, а тело — энергичным и готовым к работе. Сознание плавает в волнах душевной боли, вновь и вновь переживая горечь потери. Это губительно для дела. Сейчас надо задвинуть переживания на самые дальние задворки подсознания и сконцентрироваться на дальнейших действиях. Скорбеть буду потом, когда страна получит шанс на новую жизнь.

Я стиснул челюсти, усилием воли, давя в зародыше опустошающее чувство потери.

— Здравствуйте, Сергей Иванович, спасибо, — мой голос звучал спокойно и отстраненно, — я знаю.

— Что же ты сбежал, не предупредив? — мягко попенял капитан. — Петр Иванович уж на что железный человек, а места себе не находил, как только узнал, что произошло, и о том, что ты куда-то исчез. Не делай так больше, Леша, не надо. В случае нештатных ситуаций, всегда держи в курсе, что произошло и где ты находишься. Одно дело делаем, сам понимаешь.

— Понимаю, — вздохнул я, — извините, такого больше не повториться. Просто мне нужно было кое о чем подумать. Переночевать со своими мыслями, отойти от гибели деда.

— Подумал? — одними губами усмехнулся ГРУшник. — Самодеятельностью заниматься не будешь? Учти, один твой неосторожный поступок, и всё может полететь в тартары.

— Знаю, — я смущенно потупился. — Сначала хотел пристрелить парочку предателей, но передумал. Понял, что нужно руководствоваться не эмоциями, а логикой и здравым смыслом.

— Правильно, — одобрил Сергей Иванович. — Дисциплина должна быть и холодная голова, чтобы не напортачить.

— Товарищ капитан, — вмешался в разговор, стоящий рядом Березин, — чего мы на морозе стоим? Пойдемте в дом, там поговорим.

— И то верно. Пойдемте.

Через пару минут мы уже сидели за столом. Хозяин разлил чай по чашкам, сыпанул горсть баранок в тарелку и деликатно удалился, оставив нас с капитаном одних.

Минуту мы сидели, отпивая горячий напиток, хрустели сушками. Чай жидким огнем растекался по пищеводу, согревая и бросая в пот.

Первым разговор начал ГРУшник. Он неторопливо отставил чашку с чаем в сторону. Взгляд капитана потяжелел, стал острым и колючим:

— Мне Иван Дмитриевич говорил, что ты хочешь срочно передать важную информацию. В подробности не посвятил, сказал, при личной встрече со мной сам все расскажешь. Добавил только, что это связано с будущим покушением на Петра Ивановича. Я тебя внимательно слушаю.

— 29 декабря в пятницу, в три часа дня, Ивашутина убьют. Если точнее, отравят специальным ядом, разработанным в «Лаборатории Х» КГБ. Опрыскают баллончиком ручку автомобиля, Петра Ивановича вызовут в Генштаб. Он возьмётся за ручку, и туда доедет уже мертвым.

Лицо капитана окаменело, взгляд потяжелел, стал острым и колючим:

— Подробности какие-то можешь сообщить?

— Могу, — кивнул я. — Фамилия убийцы — Пименов. Сотрудник вашего ведомства. Будет в кожаном плаще и ондатровой шапке-ушанке. Работал в резидентуре ГРУ, находящейся в Индии, африканских и западноевропейских странах. Опытный ликвидатор. Был завербован сотрудниками КГБ, собравшими на него компромат.

— Какой компромат? — быстро уточнил капитан.

— Валютные махинации, взятки, спекуляция товарами из других стран, периодически получал деньги на вымышленные оперативные мероприятия, встречи с агентами и проигрывал их в казино. Там ещё много другого было, целый букет должностных преступлений и действий, попадающих под уголовное преследование.

— А теперь расскажи об этом подробнее, не упуская ни одной, даже самой мельчайшей детали, — Сергей Иванович придвинулся ближе, не спуская с меня внимательного взгляда. ГРУшник напоминал хищника, почуявшего добычу. У меня возникли ассоциации с напрягшимся тигром, напружинившимся и готовым в любой момент прыгнуть.

Я вздохнул и начал подробно рассказывать.

Когда я закончил, капитан задумался.

— Я знаю, что ты можешь предсказывать и предвидеть грядущие события. Петр Иванович кое-что о тебе рассказывал. Но сон… Ты уверен, что он сбудется?

«И этот туда же», — мелькнуло у меня в голове.

— Конечно. На все сто процентов.

— Тогда будем работать, — капитан нахмурился. — Сейчас я дам Васе инструкции, он отъедет подальше, свяжется по «Алтаю» с нашими, а мы с тобой серьезно поговорим. Потом я вас познакомлю.

— Сергей Иванович, а вы в нём уверены? Особенно в том, что нам надо знакомиться, — уточнил я. — Чем больше людей обо мне знает, тем выше вероятность провала.

— На девяносто девять процентов, — капитан придавил меня тяжелым взглядом. — Сто может дать лишь ясновидящий или господь Бог. Ты не смотри, что Вася молодой. Он парень надежный. Я с ним не первый, и даже не второй год работаю. Разное было, но Василий меня и старших товарищей никогда не подводил. И в деле он уже давно. Как думаешь, кто московских теневиков тряс? Вася с несколькими проверенными оперативниками. Пойми одну вещь. Я не всегда могу быть рядом с тобой. Слишком много работы ты нам подкинул. Поэтому Петр Иванович, по моей рекомендации, принял решение подключить к взаимодействию с тобой старлея Скорых. Он знает, только то, что мы сочли нужным ему сказать. Прежде всего, что ты важный свидетель и твою безопасность нужно обеспечить всеми возможными и невозможными способами.

— У вас и «Алтай» в «Ниве» имеется? Это замечательно, — улыбнулся я. — Удобно для связи. Не боитесь, что с таким телефоном демаскируетесь?

— Не боимся, — улыбнулся капитан. — Во-первых, чтобы увидеть телефон надо заглянуть в машину. Во-вторых, у нас удостоверений и полномочий столько, что любой мент нам только честь отдаст, и постарается сразу забыть о том, что видел. Правда, это всё на крайний случай, привлекать лишнее внимание к себе мы никоим образом не собираемся.

— А возможность пеленга и прослушки не учитываете? Наверняка, Андропов и его подчиненные не сидят сложа руки. Все контакты Ивашутина могут под плотным колпаком находиться.

— Ты меня учить конспирации собрался? — криво ухмыльнулся капитан. — Не переживай. Всё продумано до мелочей. И способ связи на такой случай тоже. Просто перезвонит связному на контактный телефон и попросит передать несколько завуалированных фраз, а смысл будет такой, чтобы Петр Иванович никуда не ездил, сидел дома или на даче, пока не встретится со мной. Например, «Коля жаловался, что погода холодная и на рыбалку зимнюю не поедет. И вам не рекомендует. Можно травму получить или простудиться сильно. Поэтому лучше в такую вьюгу никуда не ездить». Это я тебе в произвольном виде сообщение набросал, все можно другими словами сказать по специальному коду, а связной на телефоне примет и куда надо передаст. У нас есть много каналов связи, и обговорены различные способы передачи информации нейтральными фразами, в том числе и для экстренных случаев. Так что, не волнуйся.

— Извините, товарищ капитан, — я виновато развел руками. — Все знаю и понимаю. В вашем профессионализме уже убеждался не раз. Просто волнуюсь и переживаю сильно. Слишком многое поставлено на карту.

— Ничего страшного, — отмахнулся Сергей Иванович. — Я всё понимаю. Сейчас Васю отправлю, и мы продолжим.

— Договорились, — кивнул я.

Капитан встал.

— Иван Дмитриевич! Можете на секунду подойти? — крикнул он.

Из соседней комнаты выглянул Березин.

— Слушаю.

— Сейчас я с Васей поговорю, и минут через пять ворота отрыть нужно будет. Ему срочно отъехать надо на пару часиков.

— Лады, — кивнул дед. — Иди, балакай со своим Васей, а я сейчас оденусь и ворота открою.

— Могу помочь, — предложил я.

— Да что там помогать? — отмахнулся Иван Дмитриевич, — всех делов, пара минут, не больше. Сиди уже, чай пей. Сам разберусь.

— Как скажете, — я пожал плечами и взялся за кружку.

Через пять минут заскрипела входная дверь. Дед и ГРУшник ввалились в тамбур вместе с белым облаком морозного воздуха. Березин скинул телогрейку, и ушел к себе. Капитан аккуратно повесил пальто на крючок и вернулся на прежнее место, мягко опустившись на стул.

— Теперь рассказывай. Последовательно и во всех подробностях, ничего не упуская. Что произошло на пустыре?

Я вздохнул и начал рассказ. Сергей Иванович слушал внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы. Когда закончил, он задумчиво протянул:

— Мда, ситуация. Леша, а о тебе кто-то ещё, кроме Мальцева, Зорина и нас, знает?

— Нет, никто, — категорически отказался я. — Волобуев, Миркин и Вероника, возможно, что-то подозревают. Мы же вместе детдомовцев спасали, и о маме Сергея они слышали, которую я заставил поехать в больницу и спас от смерти. Больше ничего.

— У меня сложилось такое впечатление, словно у нас где-то протекает, — капитан озадаченно потер пальцами подбородок. — Иначе, я объяснить не могу, почему американцев заинтересовал именно ты, причем так сильно, что они решились на похищение, наплевав на возможные последствия. Как будто знали о твоем даре. Что-то мы просмотрели. Если мыслить логически, о тебе знают Петр Иванович Ивашутин, я, Игорь Зорин и Сергей Мальцев. Всё. Покойного Константина Николаевича в расчёт не берем. Он твой дед и под страхом смерти ничего бы не рассказал посторонним людям. Ивашутина тоже можно исключить. После того, как Петр Иванович начал охоту за предателями, вы в одной лодке, а ты ещё и самый главный его козырь. Остаюсь я, Зорин, Мальцев, правильно? В себе я уверен. Значит, Зорин и Мальцев. Слил кто-то из них. И в это мне тоже слабо верится. Игоря знаю давно, с Сергеем познакомился и составил о нем представление. Не складывается картинка.

— Я тоже не верю, что кто-то меня сдал, тем более ЦРУ. Сергея знаю, как облупленного. Игоря Семеновича тоже. Не могли они меня сдать. Подозревать Петра Ивановича смешно. Если бы вы работали на ЦРУ, то взять меня было намного проще и удобнее. И моментов для этого было не счесть. Я бы даже ничего не понял толком. Нет, тут что-то другое.

— А если подойти с другой стороны? — прищурился капитан. — Давай исходить из следующего. Интерес к тебе обусловлен тем, что ты присутствовал на встречах с Ивашутиным, ездил к Машерову. Но это все равно не объясняет попытку твоего захвата. Но здесь мы можем очертить круг подозреваемых из числа тех, кто был более-менее в курсе ваших встреч. Насколько я знаю, Константин Николаевич общался с Петром Ивановичем на своей даче. Ивашутина возит водитель — Виталий. А ещё с ним один охранник постоянно находится — Артём или Лёня.

— Точно, — от избытка чувств я даже хлопнул себя по лбу. — Они же на первом этаже сидели с покойным Виктором. Только охранник был один — Артём. Второго я не видел. А мы втроем общались на втором этаже в кабинете у деда, запершись на ключ, пока водители и охранник смотрели телевизор в гостиной на первом.

— Вот, — торжествующе вскинул палец капитан. — Они видели, что Ивашутин и дед, зачем-то брали тебя с собой и запирались наверху в кабинете. А теперь представь, взрослые люди военные, регулярно видят, что у их шефа какие-то секреты, причем не только со своим старым другом генерал-лейтенантом, но и с его внуком. Если бы они вдвоем запирались, это было бы вполне объяснимо и не так подозрительно. Может, войну вспоминают или ещё что-то. Боевые товарищи, всё-таки. В любом случае, такой формат общения да ещё и с малолеткой-школьником не мог не вызвать у них интереса. Вот отсюда мы и будем плясать. Работать по этому вопросу я начну прямо по возвращению в Москву.

— Сначала нужно с покушением на Петра Ивановича разобраться, — напомнил я. — Это самое главное.

— Разберемся, — многозначительно пообещал капитан. — Кто предупреждён, тот вооружен. Саня сейчас свяжется с нашими, и Петр Иванович никуда не выедет, пока со мною не поговорит. Главное, чтобы ты с датами не напутал.

— Не должен, — успокоил я. — Во сне всё четко видел. 29 декабря это произойдет. В 15:43 Пименов появится во дворе с машинами. А дальше вы знаете.

— Ладно, давай теперь о тебе поговорим. Сам понимаешь, что на тебя открыта охота. Тебя ищут и ЦРУ и КГБ. Тебе нужно уехать из страны. Петр Иванович настаивает на этом. Мы готовы вывезти тебя на Кубу. У него там отличные связи. Один сеньор Вальдес, вице-председатель Госсовета, чего стоит. Наши кубинские товарищи заверили, что примут любого человека на неограниченное время. И Машеров дружит с самим Фиделем. Если что, может к нему напрямую обратиться или на Кубу приехать. Тебе там безопасно будет. Море, пляжи, солнце, и люди приветливые. Отдохнешь немного, пока мы будем со своими делами разбираться. Согласен?

— Нет, — я решительно мотнул головой. — Я никуда не поеду. Даже не думайте об этом.

— Это приказ, — повысил голос капитан. — Как ты не поймешь, что тебе здесь оставаться опасно. Ты хоть представляешь размер катастрофы, если ты погибнешь или будешь захвачен КГБ или ЦРУ?

— Понимаю, — нехорошо улыбнулся я. — А вы понимаете, что приказывать мне не имеете никакого права, ни физического, ни морального? Деда убили, решается судьба моей страны, а меня хотят подальше отсюда отправить. Не дождетесь! Никогда я не буду отсиживаться где-то под пальмами, зная, что могу принести огромную пользу здесь. Сами видите, о покушении на Петра Ивановича узнал, и смог вас предупредить. Будете настаивать, сбегу. И сам начну действовать, как могу и умею. Но от этого всем будет хуже, и мне, и вам.

— Леша, ты многого не знаешь. И даже не представляешь, какой объем работы мы проделали и что раскопали. Я не могу пока тебе об этом рассказать, по соображениям секретности, — продолжал напирать Сергей Иванович. — Потому, что если тебя захватят и узнают информацию, сделают всё, чтобы воспрепятствовать нам. Нас всех уберут в течение суток, не считаясь ни с какими расходами и будущими проблемами. И меня, и тебя, и Петра Ивановича, и даже Машерова. Дело такое, что если мы донесем его до членов Политбюро, это произведет эффект разорвавшейся бомбы. Но не все ещё готово. Нужно ещё время, чтобы всё сделать как надо. Поэтому, поверь, лучше тебе некоторое время посидеть на Кубе. Нам спокойнее будет. Когда всё подготовим, выдернем тебя обратно, не волнуйся.

— Нет. Я остаюсь тут. Точка, — мое лицо оставалось бесстрастным. — Хочу активно участвовать во всех событиях. Как и раньше. Иначе сбегу. Все равно доверенных людей у вас единицы. Каждый человек на счету. И я в том числе. А со своими возможностями, тем более.

Капитан некоторое время сверлил меня глазами, стиснув челюсти и играя желваками на скулах. Я был уверен в своей правоте, и твердо встретил его тяжелый, давящий взгляд. Некоторое время мы смотрели друг на друга. Затем капитан вздохнул и сказал:

— Ладно. Твоя взяла. Петр Иванович предсказывал, что ты так ответишь. Мы вынуждены пойти тебе навстречу. Значит так, понадобится ещё пара дней, чтобы подготовить документы. И начинаем действовать. По легенде будешь моим сыном, а Вася твоим старшим братом. И с новой мамой тебя познакомлю, — ухмыльнулся капитан. — Уверен, она тебе понравится. Главное, с тобой постоянно должен находиться один-два наших человека. Жить будешь здесь и не только, с Иваном Дмитриевичем я уже договорился. На операции, в зависимости от поставленной задачи, выезжаем всей семьей или ты с кем-то из родственников. Но тебе придется изменить внешность.

— У меня тоже есть право голоса и свои предложения, — напомнил я.

— Хорошо, я тебя внимательно слушаю, — бесстрастно ответил капитан.

— У Петра Ивановича, насколько я знаю, намечается встреча с Григорием Васильевичем Романовым. О ней должен договориться Машеров. Уже известно, когда она произойдет?

— Нет. Петр Миронович, как раз завтра едет в Ленинград. Для всех, отвезти семью в город Октябрьской революции, погулять, сходить в Эрмитаж. На самом деле, чтобы встретиться с Романовым. Договоренность об этом уже есть. После их встречи будет известно, когда Григорий Васильевич может уделить время Ивашутину. Машеров будет просить, чтобы это произошло как можно быстрее, хотя бы сразу после Нового Года.

— Мне нужно присутствовать на встрече Ивашутина и Романова, — я предостерегающе выставил ладонь, останавливая возмущенно вскинувшегося и уже открывшего рот капитана. — Это очень важно. Я знаю, что смогу убедить Романова, благодаря своему дару.

Капитан несколько мгновений молчал:

— Ладно, — выдавил он. — Мы подумаем, как это сделать.

— И ещё один вопрос. Мы собирались ликвидировать Гвишиани. Даже провели операцию для получения финансов под эту акцию. Как там обстоят дела?

— Нормально. Деньги конвертированы в валюту и золото. После Новогодних праздников планируем выехать в ФРГ для подготовки акции.

— Кто будет договариваться с РАФ или Красными Бригадами?

— Скорее всего, я.

— Отлично, я хочу тоже поехать.

— Зачем? Ты же понимаешь, что если что-то с тобой произойдет в ФРГ, с меня шкуру спустят!!!

— Понимаю. Но хочу в этом участвовать. Тем более что с моими возможностями, польза от меня будет огромная.

— Я спрошу у Петра Ивановича, — вздохнул капитан.

— И да, с Ивашутиным мне тоже надо встретиться. Хочу убедить его, чтобы меня посвятили в детали предстоящей операции. Уверен, моя помощь будет не лишней.

— Откуда ты на мою голову такой взялся? — устало вздохнул капитан. — Хорошо, я обсужу это с Петром Ивановичем.

— И ещё один момент. Вы понимаете, что ЦРУ не будет просто смотреть, как их тщательно выстроенные планы по перевороту ломаются? На финальном этапе, когда начнется открытое противостояние с заговорщиками, массовые аресты, они могут вмешаться в ход событий. Например, руками Андропова кинуть Брежневу дезу-компромат, играя на его страхе конкурентов или других чувствах. Или как-то воздействовать на других членов Политбюро. Возможности у этой конторы огромные. Поэтому, внимание «рыцарей плаща и кинжала» надо отлечь. Или, по крайней мере, сделать так, чтобы им в этот момент было не до нас. А потом, настанет время, и клюв ощипанному орлану обрубим, чтобы не совал его, куда не следует.

— Что ты предлагаешь? — в глазах Сергея Ивановича зажглись искорки интереса.

Я торжествующе улыбнулся.

— Когда ехал сюда на автобусе, много об этом думал. И дар мне помог — подсказал отличное решение.

Nota bene

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?
Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/148719


Оглавление

  • Пролог. Два разговора
  • 26 декабря 1978 года. Вечер
  • 26 декабря. 1978 года (Продолжение)
  • 26-27 декабря 1978 года
  • 27 декабря 1978 года
  • 27 декабря. 1978 года (Продолжение)
  • Nota bene



  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики