КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы  

ПереКРЕСТок одиночества 3 (fb2)


Настройки текста:



Дем Михайлов Перекресток одиночества-3

Глава 1

– Так ты не охотник теперь! – заметил сидящий в отапливаемом салоне вездехода Зурло Канич.

Я сидел к нему спиной и не видел его лица, но знал, что почти восьмидесятилетний крепкий старик нервничает. Настолько сильно переживает, что его даже потряхивает – как и его верного товарища Анло Дивича. Как и еще троих их соотечественников, закутанных в тряпки так плотно, что казались приткнутыми к стене коконами. Я знаю имена каждого из них, но они все время молчат, стараясь даже не шевелиться и поэтому остаются для меня безликой живой массовкой.

Я сосредоточен на дороге. И на разговоре с Зурло и Анло.

Оба они граждане Луковии. Оба они сидельцы, что отбыли здешний тюремный срок от звонка до звонка – полные сорок лет отлетали внутри одиночных тюремных келий. Оба они были высажены на ледяных просторах, получив долгожданную свободу. И они же оба, оказавшись в Бункере, основанном и управляемом бывшими жителями моей родной планеты Земля, стремились оказаться среди своих – таких же как они выходцев из Луковии. Да… за моей спиной сидели два инопланетянина, что выглядели абсолютно обычными людьми. Разница во внешнем облике настолько невелика, что не сразу и обратишь внимание – первое, что сразу бросится в глаза, так это как бы расплющенные переносицы. Затем уже заметив чуть необычный разрез глаз, удивишься тому, что щетина на верхних губах невероятно густая, прямо как сапожная щетка, а вот на щеках и подбородке она уже куда пожиже, хотя той же длины. И только беззастенчивое разглядывание позволит заметить еще пару отличий – форма ушных раковин, чуть иные будто приплюснутые затылки, удивительно крупные зубы. Но все это такие мелочи, что в них никогда не опознаешь «чужих». А если и заметишь все эти несообразности, то скорее поинтересуешься с какой-то такой далекой страны они родом. И если они, к примеру, коротко скажут, что мы мол с Исландии, Гренландии или там еще откуда – то ты и поверишь. Даже проверять не станешь как там на самом деле выглядят коренные жители. Возможно, заглянув им под одежду, можно увидеть что-то более… иное… но я такой потребности в игре «найди сто отличий» не ощущал. Люди как люди.

Вот такие вот инопланетяне.

Одна из рас, что также как и мы – земляне – обладает стойкостью к здешнему… Шепоту… что вечно доносится от страшного Столпа, представляющего собой исполинскую ледяную колонную с плененным внутри невероятным существом колоссальных размеров…

Все мы рабы, что оказались непонятно где. Все мы застряли в крохотном промерзшем мирке, наполненном хищными тварями, что всегда рады полакомиться человечинкой. Все мы не больше, чем крохотные муравьи, что населяют снежный мир-пончик, где в центре высится Столп, а внешние границы вроде как обозначены огромным валом из сбитых и упавших тюремных крестов. Что там за этими внешними границами – не знаю. Но очень хочу узнать. И знаю, что если жив буду – то обязательно узнаю.

– Ты не Охотник теперь – повторил Зурло Канич, а сидящий рядом с ним Анло Дивич подтвердил это сдержанным странноватым возгласом, свойственным этой расе. Возглас звучал как «Вор-воур» и использовали они его часто и по любому поводу, когда требовалось выразить свое согласие с услышанным.

Прислушивался и приглядывался я с интересом, стараясь узнать и запомнить как можно больше мелочей. Гора из песчинок, океан из капель, дом из бревен, а человек из мелочей складываются – так говаривала моя бабушка.

– Я продолжаю охотиться – не согласился я.

– Я о имени твоем. А не о роде занятий…

– Ух как прозвучало – тихо рассмеялся я и тут же поморщился от пронзившей лицо тупой боли.

Прошло три дня с той памятной встречи с Гарпунером Ахавом, а лицо заживать не торопится. Электротравмы и обморожение – наверное, одно из самых мерзких возможных сочетаний. Такое впечатление, что организм никак не может сообразить с чего начать регенерацию.

Потянувшись вперед, я опустил ладонь на торчащий из-под консоли управления синий рычаг и до щелчка опустил его, позволив затем вернуться обратно.

– Мы… у нас – продолжил Зурло Канич, но вдруг запнулся и замолк ненадолго, чтобы продолжить через несколько секунд уже куда более смущенно – Не знаю интересны ли тебе слова усталого иноземного старика…

– Все мы люди – покачал я головой – Неважно откуда ты. Неважно как ты выглядишь и на каком языке говоришь. Даже твои слова… не так важны, чтобы придавать им слишком много значения.

– А что тогда важно?

– Действия. И самое главное – итог этих действий – ответил я, сквозь толстые стекла кокпита глядя на медленно ползущую навстречу снежную целину – Говорить можно что угодно. Как и обещать. А вот пообещать и выполнить – это вызывает уважение.

– Ты свое слово держишь.

– Мы пока не добрались.

– Уверен, что…

– Не загадывай – чуть грубовато прервал я старика, но тот не обиделся и понимающе хмыкнул:

– Как говорят у вас – чтобы не сглазить. Не накликать.

– Не поэтому. Просто… такая слепая уверенность расслабляет. Заставляет отнестись с небрежением к делу.

– Ты удивительный человек, Охотник. Мое мнение и мои слова действительно не так важны, как мне бы порой хотелось. Я лишь старик бредущий в потемках. А свеча моего разума уже изрядно ослабела.

– Учитывая, насколько хорошо изучен русский язык… не соглашусь, что свеча твоего разума начинает затухать…

– На изучение чего угодно у меня было сорок лет – рассмеялся Зурло Канич – Сорок неспешных размеренных лет, когда каждый час может тянуться целую вечность. На что еще тратить годы, как не на смиренное познание доступного? Мы – совокупность известного нам.

Я невольно вздрогнул, передернул под теплым свитером плечами, глухо пробормотал:

– И снова Фариа…

– Я… прошу прощения?

– Не читали? Роман «Граф Монте-Кристо». Авантюрный приключенческий роман французского автора.

Произнеся эти слова, я взглянул на изрядно распухшую сумку с личными вещами, лежащую рядом у моей ноги. Привычкам своим я не изменил, по-прежнему не расставаясь с самым важным. В сумке прибавилось вещей. Ведь два дня назад, на обратном пути от Красного Круга, я обдуманно позволил себе чуть отклониться от маршрута и навестить место крушения моего тюремного креста. Хотя обдуманно ли? Нет. Тут я кривлю душой – два с половиной дня от моей холодной продуманности действий мало что оставалось. Меня трясло и корежило, мне казалось, что я умираю, но я заставлял себя делать хоть что-то, двигаться куда-то, убираясь прочь от места схватки с Ахавом Гарпунером.

Я до сих пор окончательно не оправился. Но отлеживаться времени не было – хотя я позволил себе отлежаться целые сутки, когда…

– Соединяющий души – внезапно произнес Зурло Канич – Только эти слова подходят из вашего языка? Они самые простые… Еще есть слово «почтальон»…

– Почтальон вместо Охотника? – рассмеялся я и, вытащив из держателя высокий и только на треть полный стакан, сделал небольшой глоток сладкого крепкого чая.

– Нет-нет… м-м-м… ты особый человек… Это всего лишь совпадение, конечно. Да и мы не такие уж грешники, чтобы заслужить столь великой кары… но к тебе это подходит удивительно точно, мой друг, если позволишь так тебя называть.

– Вы очень хорошо изучили наш язык – повторил я – Так что за совпадение?

– Это из нашей истории. Возможно не слишком интересно…

– Все лучше, чем заснуть на ходу – заметил я.

– Что ж… мы расскажем. Хотя «Соединяющий души»… не совсем подходит.

– Спаситель! – предложил Анло и тут смущенно закашлял – Или Спасатель… Проводник? Ведущий?

– Просто расскажите, что он делал этот ваш проводник – и я пойму, как его назвать на нашем языке – сказал я.

– Что ж – повторил Зурло – Что ж… Там…. Далеко-далеко отсюда, на нашей родине… тоже есть холодные снежные места. Есть места куда холоднее этого.

– Логично – кивнул я и сделал еще один глоток чая.

– И эти места обширны. Я слышал, что на вашей планете есть два полюса – снежный и южный.

– Верно. Гиблые места, где нет постоянных поселений – не считая научных станций.

– У нас все примерно также. Но наша родина холодней. Снега и льда у нас больше. Конечно, все стремятся жить в самых теплых местах. Наш экватор… там нет таких тропиков, какие, как я слышал, имеются на вашей планете.

– У нас есть тропики – согласился я, не став ему говорить, насколько сильно царапает мой слух словосочетание «ваша планета».

– Наша цивилизация… все наши страны… они заняли свои территории на экваторе подобно бусинам различного размера. Но речь не о нашем мироустройстве. Нет. Я хочу рассказать о нашей древней системе наказаний для особо тяжко согрешивших. Наказания для преступников. Если тебе неинтересно, Охотник…

– Мне интересно.

Откашлявшись, Зурло что-то уточнил на своем языке у Анло, они вместе перебрали несколько слов и наконец-то история началась:

– Сейчас у нас… у них там… современная судебная система. Есть тюрьмы. Все как положено. Но до сих пор каждый из приговоренных к смерти может попытаться… может выбрать себе «ледяной забег».

– Звучит мрачно.

– Это действительно мрачно, Охотник. Но мы чтим эту традицию. Хотя на самом деле все очень просто – избравшего эту участь преступника увозят прочь от теплых мест. Его везут в льды и снега – в место подобное этому. В место подобное миру вокруг Столпа, где мы сейчас живем.

– Зачем?

– Его везут за многие километры. И чем серьезней его преступление, чем тяжелее его грех, тем дальше его увозят от обитаемых теплых мест. Также в зависимости от тяжести преступления рассчитывается количество еды, снаряжения и одежды, что будет позволено ему иметь.

– Кажется, я начинаю понимать…

– Как я и сказал – традиция мрачна, но проста. Приговоренный к смерти вправе попытаться искупить свою вину «ледяным забегом».

– Его увозят в гиблые места… и бросают там.

– Да.

– И он…

– Или она…

– Справедливо. И преступник должен…

– Ты правильно понял, Охотник. Оставленный в снегах преступник знает, в какой стороне находится спасение – ему указывают направление. Один раз.

– Вот сейчас я не совсем понял…

– Направление к спасению указывают лишь один раз – терпеливо повторил Зурло Канич – Компаса преступнику не оставляют. И если преступник потеряет направление… он будет блуждать среди снегов до тех пор, пока не умрет от голода или холода. В старые времена преступников оставляли в розе следов…

– Как-как?

– Я взял аналогию «розы ветров». Видимо ошибочно… в старые времена преступник оказывался в месте, откуда следы лыж ведут в разные места. Это делалось специально.

– Чтобы он не мог выйти по следам к спасению. Чтобы у него не было путеводной нити.

– Да. В наши времена их доставляют по воздуху. Следов не остается. Но ему указывают направление один раз. Поэтому в старые времена следы специально путались, скрещивались и разбегались. Им нельзя было верить, этим обманчивым линиям на снегу и льду.

– И каковы расстояния?

– Они разные. Зависит от…

– Я понял. Зависит от тяжести преступления. И какова дистанция за убийство?

– Нет-нет… не все так просто, Охотник. Нет фиксированной дистанции за то или иное преступление. Когда преступник выбирает «ледяной забег», по его делу назначается… сход? Совет?

– Комиссия? Новый суд?

– Да… да… собираются важные люди, что снова изучают его судебное дело. Кого он убил, по какой причине, какого возраста и пола была жертва, случилось ли к примеру изнасилование и была ли смерть жертвы быстрой или долгой и мучительной…

– Хм… То есть убивший ребенка гад…

– У него почти не будет шанса спастись.

– Почти?

– Нельзя оставить даже такого за тысячу километров от жилых мест, одетого только в тонкую куртку и рваную шапку… понимаешь? Шанс должен быть всегда. Но иногда шанс этот призрачен… он столь же призрачен как у нас здесь – каковы были наши шансы отсидеть все сорок лет в тюремном кресте и не умереть от болезни, не быть сбитыми Столпом…

– Понимаю – кивнул я и допил чай – Хорошо. Снабженный тем или иным снаряжением и пропитанием преступник оказывается брошенным в снегах. И дальше все зависит только от его стойкости и силы воли. Он должен пройти весь путь и если не сумеет – умрет так и никто не придет его спасать.

– Все так, Охотник. Ты понял правильно. Это всегда очень долгая и тяжелая дорога. И пока он идет по ней – он может подумать о своих грехах, он может вспомнить лицо убитого им и раскаяться…

– И как часто им это удается? Выйти живыми в теплые места.

– Редко. Очень редко. И на это мало кто решается.

– Даже приговоренные к смерти?

– У нас убивают мгновенно и безболезненно. Секунда – и ты мертв. И у нас не предупреждают о времени смерти. Тебя казнят прямо в твоей же одиночной камере.

– Вот ты ел кашу… и вот ты уже лежишь головой на столе, так ничего и не успев понять?

– Да. Мучительное ожидание… и все же милосердная молниеносная смерть.

– Я понял – медленно кивнул я – Понял… но причем тут я?

– А ты бы попытался? Решился бы?

С помощью закрепленного передо мной зеркала заглянув в глаза сидящего позади старика, я ответил:

– Да. Даже если бы меня выгнали в снега голым и босым – я бы предпочел это, а не внезапную смерть за тюремным завтраком.

– Ты силен душой, Охотник.

– Но я так и не понял… Проводник? Соединяющий души?

– Сейчас ты все поймешь. Мы… не все… но многие из нас считают, что это как… «ледяной забег». Понимаешь? Нас сюда сослали искупать грехи. Это лишь символично… акт веры… а может просто попытка придать смысла этому злобному безумию, что исковеркало наши жизни…

– Ты очень хорошо знаешь наш язык.

– Мой «ледяной забег» длился сорок лет и продолжается. Было время изучить многое – горько рассмеялся Зурло – Видишь ли, Охотник. Преступник, что бредет в снегах… он не один. С ним всегда идет кто-то рядом. Мы его называем по-разному, много у него имен. Но он не проводник… и не указывающий путь… он просто идет неподалеку от тебя, иногда сближаясь и разговаривая.

– Это человек? Настоящий? Из плоти и крови? Или что-то вроде святого духа или ангела хранителя?

– Вот! Ангел хранитель! – воскликнул старик – Правильное название! Да! Но он не святой дух, нет. Он такой же как ты – человек. Его задача – разговаривать с тобой. Понимаешь? Он всегда тот, кто опытен в снегах, кто может жить во льдах и не погибнет даже в лютую пургу.

– Профессиональный охотник?

– Кто-то такой как ты…

– Я не профессионал – покачал я головой, борясь с желанием впиться ногтями в зудящую щеку.

– Но однажды ты им станешь. И вот тогда ты был бы тем, к кому первым обратится… комиссия… что попросит тебя сопровождать преступника избравшего «ледяной забег».

– Он может указывать ему путь?

– Нет. Это запрещено. Во всяком случае не напрямую. Но он делает нечто куда более важное… он разговаривает. Он идет рядом с бредущим по снежным полям и разговаривает с ним. Они беседуют о разном – вот как мы сейчас с тобой. Он прислушивается к словам преступника, вглядывается в его лицо, оценивает каждый его жест. И заодно подбадривает, не дает…

– Угаснуть его духу – вставил Анло – Подбадривает!

– Да. Он подбадривает его. И иногда, когда сопровождающий видит, что преступник действительно раскаивается, проявляя при этом истинную стойкость духа… он может дать ему пару мелких подсказок. У вас как и у нас есть игра «горячо-холодно».

– Не говорит напрямую, но если раскаявшийся преступник идет в неправильную сторону, то ему могут подсказать…

– Да. Иными словами… иносказательно… Очень редко он может даже дать тебе немного еды.

– И он будет с преступником до самого конца?

– Да. И он же погребет его на месте смерти, если таковая случится. Заберет только голову.

– Мелочь какая…

– Это традиция. Чтобы ни у кого не возникло сомнения. Ведь они там одни – в снежной пустыне. Никто не должен сомневаться, что сопровождающий исполнил свой долг. И никто не вправе наблюдать за ними и слышать их слова. Они разговаривают днями и часами. Беседуют. О совершенном преступлении. О жизни. О всяких вроде бы неважных мелочах…

– И снова – причем тут я?

– Так ведь… ты точно такой! У меня мороз по коже побежал, когда ты начал задавать свои вопросы. О том как мы себя чувствуем, что думаем, какое у нас настроение, что думаем о том и о сем… ты умеешь спрашивать и умеешь слушать. Ты очень внимателен, Охотник. Не пропускаешь даже мелочей. Будь ты там у нас… тебе бы поручили это святое тяжкое дело сопровождения в ледяном забеге. Вот поэтому я и сказал, что имя Охотник тебе больше не подходит. Ты… ты Равэйрэс… Но перевести невозможно. Но ближе всего – Последний друг. Последний спутник. А еще их называют Оценивающими и Решающими. Не знаю… но… мне прямо почудилось, что ты выносишь нам свой личный безмолвный приговор – помогать или нет, стоим мы твоей помощи или нет…

– М-да – хмыкнул я, невольно завороженный этой мрачной традицией – Преступника на мороз – и пусть бредет босиком по снегу, разговаривая за жизнь с… как там его?

– Равэйрэс… Их всегда очень мало. Они всегда живут в снегах, возвращаясь в тепло очень редко. Они улыбчивы и говорливы, но ничего не рассказывают о себе. Они любят одиночество. Они готовы помочь, но не бесплатно – считая, что любая помощь должна быть оплачена или заслужена. Они умелые слушатели и всего парой слов могут разговорить любого молчуна. Тебе никого не напоминает это описание, Охотник?

– Равэйрэс – со мрачным смешком пробормотал я – Нет. Я Охотник. А заодно водитель вездехода… Спасибо за красивую историю, Зурло. И тебе Анло. Поспите немного. И дорога станет короче.

Меня поняли правильно и в машине стало тихо. Еще раз дернув за синий рычаг, я одной рукой открутил крышку термоса, налил себя еще горячего чая, сделал бодрящий глоток и опять вперил взгляд в медленно наплывающие снежные холмы. Глаза смотрят в ближайшее будущее, а вот мысли в недалеком прошлом – вернулись на три дня назад, когда меня, уже вроде бы отогревшегося, вдруг прихватило прямо в Красном Круге.

Тогда я думал, что там и останусь навсегда…

* * *
Тогда, несколько дней назад, когда я впервые оказался в начавшем оживать промороженном вездеходе «чужих», меня внезапно отключило. Это случилось так же внезапно, как казнь смертника в Луковии. Баца – и ты уткнулся лицом в недоеденный тюремный завтрак. Я не упал, а просто обмяк в удобном водительском кресле и отрубился. Сколько прошло времени до моего прихода в себя – не знаю. Не было времени поглядеть на часы. Чувствуя холод, видя перед собой сотни пульсирующих звезд, что застилали мне взор, единственное что я успел – дважды дернуть за синий рычаг под консолью управления. Я почувствовал ударивший по ногам поток теплого воздуха и опять отключился. Очнувшись в следующий раз, повторив манипуляцию с рычагом, я неловко сполз с кресла и растянулся на бок, исторгнув стон боли и облегчения одновременно – тело жутко затекло, меня пронзали мурашки, ныли суставы и шея, а перед глазами все так же пульсировали крохотные искорки звезд. И Шепот… призрачный настойчивый шепот, что звучал в моей голове столь же усыпляюще и бодряще как ночной северный ветер за стеной снежного убежища. Такой ветер гонит стылую снежную пыль поземки над мерцающим льдом с вмороженными телами глядящих в холодное звездное небо сидельцев…

Не знаю что именно пытался донести Столп до моего измученного и израненного электричеством разума. Я не слушал. Мне было слишком плохо. Я провалился так глубоко, что кто бы не звал меня оттуда, я бы не услышал. Или не захотел бы услышать.

Мне повезло. Я не умер. Именно повезло – хотя я ненавижу это слово, ведь произнося его вслух, приходится признавать, что это была слепая удача, а не результат продуманных четких действий. Хотя будь на моем месте кто-то «похлипше», как называла всех худосочных и болезненных моя бабушка, я бы вряд ли выжил. Но крепкое закаленное тело выдержало. И это в очередной раз убедило меня, что удача приходит к подготовленным.

Придя в себя в очередной раз, я чуть полежал неподвижно и вскоре убедился, что сейчас я проснулся, а не очнулся. Это открытие добавило мне сил, и я поднялся, всполз обратно на кресло и дернул за чертов рычаг. С губ сами собой сорвалось:

– Пока больно – ты живой, пока тяжко – ты живой, пока горько – ты живой. Ох… – замолкнув, я зажал щеки и подбородок между ладоней, протяжно застонал.

Удар электротоком не прошел даром. Электротравма и была причиной моего долгого беспамятства. Но даже отлежавшись – без пить и еды, на металлическом полу – я все равно чувствовал последствия удара Ахава Гарпунера.

Самое противное – ноющая боль в челюстных и вообще в лицевых мышцах. Я не мог нормально владеть челюстью и, уверен, вряд ли могу сейчас нормально владеть мимикой – я чувствовал мелкую дрожь лица. Вскинув глаза, неожиданно увидел подтверждение своей теории – лицо отразилось в изогнутом длинном зеркале закрепленном над стеклами кокпита. В нем отражался весь салон. И в нем отражался я – страшный, почерневший, с впавшими глазами на опухшем багрово-черном лице с двумя вздутыми ранами. Ладони горят огнем, пересохшее горло уже даже не саднит, но чувствуется, что с ним полный кошмар. Колено чуть затихло, а вот ребра прознает резкая частая боль. Я сижу неподвижно, стараясь уподобиться роботу или там киборгу, что бесстрастно оценивает собственные повреждения и текущие возможности.

Заодно я пытался понять почему меня вырубило с таким запозданием. Так и не придя ни к чему определенному, но поняв, что организму очень плохо и в первую очередь от нехватки воды, я еще разок дернулся за рычаг под консолью – пусть машина не остывает – и, хромая на обе ноги, поплелся к выходу из салона, едва сдерживая позывы организма…


Еще раз побывав в душе, через силу запихнув в себя пару кусков пеммикана и влив побольше воды, я принял имеющиеся лекарства, переоделся, затем неспешно и без всякой на то особой причины постирался… после чего разом почувствовал себя гораздо лучше. Вряд ли мои вялые действия и пара старых таблеток могли так улучшить мое состояние. Просто благодаря всему этому я вышел из состояния сонливости, вернувшись в стылую реальность.

Одевшись, подавил желание завалиться на ближайшую мягкую поверхность и подремать – хватит. Вместо этого я вернулся к гусеничной машине и занялся ее тщательным осмотром, баюкая в руках горячий и сладкий черный кофе. С каждым глотком мне становилось все лучше и вскоре я убедился – не умру. Можно продолжать, Охотник, можно продолжать.

Внешне вездеход выглядел как наша земная техника времен конца девятнадцатого и начала двадцатого веков. Те же грубые жесткие очертания без малейших попыток сгладить углы. Зато прочность и тяжесть зашкаливают. Я не инженер, но с почти полной уверенностью могу предположить, что вездеход конструировали те же, кто занимался созданием невероятно надежных тюремных крестов. По сути это пустотелый стальной слиток. Крылья ему обрубили почти под корень, для чего-то оставив их зачатки. Мощное тупое рыло украшено сегментной полосой выпирающего стеклянного кокпита. Чтобы харя не зарывалась в сугробы и торосы, машина поставлена на высокие широкие гусеницы. Само строение траков какое-то странное… я не могу понять в чем разница – я не техник-спец. Ясно лишь, что принцип тот же что и у нас, а вот сами траки и катки выглядят чуть иначе. Гусеницы ничем не прикрыты, так что если на вездеход и можно вскочить во время его движения, то только сзади. А там имелся широкий откидывающийся люк – почти во всю заднюю стену. Тоже удобно. И тоже не ново. К заднице вездехода никаких вопросов не возникло – а вот к рылу были и еще какие. Впрочем, стоило мне вспомнить ничуть не обтекаемую морду своего тюремного креста, и я отбросил все вопросы. Тут над обтекаемостью и аэродинамичностью, похоже, не особо заморачивались. Но летающим утюгам они и не требовались – они особо не маневрировали и не ускорялись. Вот и вездеход выглядит обычным куском металла на гусеницах. И в целом это логично – не такие уж здесь большие расстояния. А в те времена, когда здесь все только начиналось, уверен, что снега и льда было куда меньше, а местность была ровнее.

Допив кофе, я прекратил наматывать круги вокруг машины и забрался внутрь – через боковую широкую дверь, что вела в салон. Третий и последний выход я заметил не сразу – он был расположен в полу. Зато открывался он просто – требовалось лишь отжать на себя по скобе с двух сторон, и стальная плита легко поднималась на шарнирах, открывая доступ к пространству между гусениц.

В самом салоне не было ничего кроме пары приваренных к стенам широких стальных лавок. В кабине управления имелось три кресла. Причем центральное предназначалось для водителя, а два боковых явно отводились для пассажиров или наблюдателей, что в принципе равнозначно. Я так решил по причине отсутствия перед боковыми креслами каких-либо приборов или органов управления. Зато там имелось по небольшому квадратному столику, что идеально подходил для произведения записей. Ну или кофе поставить можно – имелись соответствующие отверстия. Перед центральным креслом – с подлокотниками – два рычага и две педали. Это, не считая еще нескольких кнопок и рычагов на консоли управления. Еще имеются два явно не сенсорных мерцающих экрана, на которых не было изображено ровным счетом ничего – просто желтое ровное свечение. С этим придется разобраться позже – если машина вообще на ходу. Ведь гараж пуст – не считая этого вездехода, все прочие машины исчезли.

За время изучения машины я отыскал несколько отсеков, что явно были предназначены для хранения различных предметов. Всего таких «нычек» обнаружилось пять – все внутри салона. Самые большие расположены в полу, те, что поменьше, под столиками по сторонам консоли и в подлокотниках водительского кресла. Четыре отсека пустовали – там даже пыли не было. А в том, что под моим левым подлокотником, отыскалась прямоугольная деревянная – деревянная! – коробка украшенная инкрустацией из цельного красного круга. Коробка деревянная, круг из како-то минерала – но это навскидку. Но точно не пластик. Простенький откидной запор, а внутри различные коробочки и прозрачные колбочки. Были и почти знакомые на вид блистеры из блестящей фольги. Много поясняющего и явно сложного текста на непонятном мне языке. Аптечка. Тут и думать нечего – штатная аптечка вездехода.

Чуть позднее отыскались еще три отсека – они были снаружи. Два из них скрывались в тех самых обрубках крыла и были самыми большими. Еще один находился на крыше вездехода и представлял собой неглубокий, но широкий отсек, что прикрывался крышкой с тремя запорами. Верхний отсек хранил в себе непонятные запчасти – это я понял сразу. «Крылатые» отсеки несли в себе груз штатного инструментария и запчастей. Все было так аккуратно размещено, что еще оставалось достаточно пространства для дополнительного груза. Опять же машина выглядела такой мощной и крепкой, что вполне могла взять негабаритный груз прямо на крышу – там имелись проушины для крепления троса.

Почувствовав приближение очередного приступа, я забрался в машину и расположился на водительском кресле. Торопливо дернул за синий рычаг и приготовился к худшему – опять провалюсь в бессознанку. Взгляд невольно упал на «чужую» аптечку – там наверняка есть средства помощнее моего парацетамола и аспирина. Но я не в настолько отчаянном положении, чтобы прибегать к столь… крайнему средству.

Обошлось. Накатила ватная слабость, попер пот, но вскоре приступ прошел и я почувствовал облегчение. И радость – ведь я остался в сознании и симптомы были выражены гораздо слабее. Хотя все равно страшновато – нельзя забывать, где я нахожусь и что полагаться могу только на себя.

Окончательно придя в себя, вернулся к делам и первая же посетившая моя мысль была крайне корыстной – отсюда надо вынести как можно больше всего. Не факт, что однажды я сумею сюда вернуться. Поэтому надо тащить то, что поддается, а что не поддается – отвинчивать, отрывать и опять же тащить. Оборудование в приоритете. И ведь я даже дернулся к выходу из салона, но… остановился и тихо рассмеялся.

Наивный, наивный жадный Охотник.

Оборудование? Тащить и тащить?

А на чем? Пока что из гарантированного у меня есть только нарты и собственные ноги.

Вездеход?

Пока что это просто гусеничный памятник наподобие тех отработавших свое старичков, которых подкрашивают как дешевых кукол и ставят у дорог – красивые, внешне могучие, но уже никогда не двинутся с места самостоятельно. Я помню себя мальчишкой – однажды забрался в такой вот памятник, пролез в кабину и с робостью нажал на какой-то пыльный холодный рычаг. Нажал и сжался – сейчас машина загудит и поедет! Ух как меня будут ругать…

– Рычаги – пробормотал я, садясь ровнее в кресле водителя – Они с детства со мной, да? Ну что, железный инопланетный друг… скучаешь? Твои тебя бросили – а я вот подобрал. Хочешь еще побегать по снежной пустыне, дружище?

Пока говорил, глаза и руки рыскали по консоли, быстро отметая явно «не те» варианты. Тут не должно быть ключей зажигания. Это военная исследовательская машина. Тут все должно быть очень просто – сел, ткнул кнопку, вжал педаль – и поехал. Это логика. Ну или рычаг от себя – и поехал. В бортовых системах вездехода уже есть энергия – я много раз дернул рычаг. Так что осталось найти и… чуть подсвеченная овальная кнопка прямо над синим рычагом – логично же! – притянула мое внимание. Именно ее я и нажал без малейших колебаний.

На мгновение поток ласкающего ноги горячего воздуха прервался… а затем машина успокаивающе едва слышно зарокотала, где-то подо мной зашумели шестерни, запуская таинственный механизм. Это ведь не двигатель внешнего сгорания. Хотя смазка ведь нужна? Наверное нужна… но пока главное это понять удастся ли мне сдвинуть машину с места…

Первая педаль никак не отреагировала. А вот вторая педаль… пройдя вниз, она щелкнула и встала на позицию. И тут же машина рывком дернулась вперед и пошла со скоростью медленного пешехода – хотя тогда мне показалось, что мы полетели! Я торопливо ткнул педаль и она ушла глубже, щелкнула еще раз. Машина ускорилась. Чисто инстинктивно я нажал вторую педаль и тут же произошло следующая – вездеход замедлился. Я нажал еще раз… еще один щелчок. И мы остановились. Утирая пот, я качал головой и смеялся, глядя на запертые створки, что находились в десяти сантиметрах от кокпита вездехода. Чуть не произвели бравый таран…

Ладно. С педалями я разобрался. Судя по всему, это переключатели скоростей. Считай коробка передач. Рычаги – стопорят ту или иную гусеницу. Так вездеход разворачивается. А задняя скорость? Не вижу тут отдельного рычага, педали или кнопки для заднего хода. Надо разбираться… пожалев, что кофе закончился, я чуть запоздало поместил на колени увесистую книгу с толстыми листами – найдена в левом большом багажнике, причем лежала в особом тряпичном чехле с ремнем для носки. Поищем картинки…

Картинок нашлось больше, чем текста. Не став тратить время на попытку разгадать таинственные буквы треугольного формата – так я классифицировал для себя этот странный язык, где каждая отдельная буква вписывалась в треугольник, что состоял в свою очередь из черточек, квадратиков и прочей вписанной в него мелочи. И не факт, что это буква – тут я торопиться не стану. На нашей планете тоже есть языки, где каждый символ – это отдельное слово. Смущало еще кое-что – я уже видел немало слов на стенах, дверях и полах исследованных мной уже двух «иных» сооружений. И там буквы были не такие. Уж точно не треугольной формы.

Зато картинки порадовали – их тьма. Все четко пропечатанные, все строго последовательные и явно рассчитанные на то, что однажды за рычагами управления вездеходом может оказаться кто-то вроде молодой неопытной лаборантки, что так же далека от техники как я сейчас от дома.

За изучением первых несколько листов полчаса пролетели незаметно. Пробежавшись по отмеченным как особо важные картинкам еще разок, я поддал тепла доказавшей свою работоспособность машине и выбрался в гараж. Я уже знал, что вот так просто сесть, дать по газам и уехать не получится.

Вскрыв боковой технический отсек, я нашел в полу и отщелкнул пару запоров, после чего внутренняя стенка вместе с парой полок просто поднялись как багажник машины. Подперев их специальными стойками – обнаружившимися в нужных стенных пазах, где были закреплены чем-то вроде задвижек, я присел и задумчиво уставился на открывшуюся моему взору здоровенную прозрачную емкость. Знакомое бронестекло, что к тому же усилено частой стальной решеткой. За стеклом бурлит – реально кипит – горячая прозрачная красная жидкость, что до жути напоминает вскипяченную кровь. Хотя почему «напоминает»? Это и есть кровь – машинная. Это смазка. Но в этом мире, судя по стрелкам на картинках, что вели к мониторам, энергетическим цепям и прочей внутренней требухе, смазка выполняет немало дополнительных функций и служит еще и чем-то вроде энергопроводящего густого геля. Я толком не разобрался и решил называть ее так, как она выглядела – кровь.

На прозрачной емкости был четко указан зеленой жирной отсечкой нормальный уровень. Убедившись, что смазки маловато, я выбрался наружу и поднял с пола заранее вытащенную штуковину, что больше всего походила на сложенную раскладушку. Следуя запомненным инструкциям, я открыл пару запоров, надавил в одному месте, а в другом потянул. В моих руках оказалась двухколесная тележка с высокими ручками. С ней я и направился к углу гаража отмеченному поделенному вертикально пополам красно-зеленому квадрату. Там, как и было обещано священной книгой инструкций, я отыскал скрытую изморозью сдвижную дверь. Сумев отпереть, не скрывая радости воззрился на небольшой складик с тремя стеллажами, большая часть которых была занята примерно пятидесятилитровыми консервными банками… другого сравнения я не нашел к этим емкостям с зелено-красными квадратами на каждой стороне. Нагрузив тележку двумя банками, я без проблем откатил их к вездеходу. Взяв из багажного отсека еще три широкие стойки, соединил их как положено, закрепил одним концом на гусенице, а другой упал на пол. По получившемуся трапу я легко поднялся сам и завез тележку, что с четкими щелчками поднималась по пазам. Для проверки я отпустил ручки… и тележка осталась на трапе. Реально справится и малосильная лаборантка.

Заправка… залив смазки… был прост и скучен. Скатив одну банку, я поместил ее в зелено-желтый круг с отверстием посередине, после чего выдвинул и разложил из стены рычаг, на который с силой надавил. На банку опустился тяжелый рычажный пресс, одновременно внутри что-то лязгнуло, банка дрогнула и на этом все кончилось. Продолжая удерживать рычаг, я терпеливо ждал и смотрел на прозрачный бак, где медленно повышался уровень алой кипящей жидкостью. Чтобы не терять время попусту, я перекатывал в голове все узнанное из инструкций.

Смазка – твердая.

В банках она представляет собой что-то вроде отформованного куска красного камня. Можешь с ней делать что угодно, хоть сиди на ней или в духовку горячую закинь – она жидкой не станет. В жидкую форму смазка переходит только при подаче на нее энергии – и насколько я понял речь не только об электричестве, а еще и о той энергии, что я передаю во внутренние системы, когда нажимаю на рычаг.

В моем новом вездеходном быту это означает следующее – «холодный» вездеход с места не двинется. Смазка находится в большинстве его узлов и сочленений. И без энергии она просто облепливает все его подвижные части как закаменевшая смола. Поэтому, прежде чем трогаться с места, надо выждать не менее пяти минут, трижды за этот период дернув за синий рычаг или два других рычага, что дублировали его функцию и были расположены в основном салоне машины.

Эти знания приводят к следующему грустному выводу – вот так просто выбежать, впрыгнуть в «непрогретую» машину и поскорее убраться от опасности просто не получится. Чтобы избежать подобного и не оказаться в опасной зоне, не в силах из нее уйти, в инструкции настоятельно рекомендовалось в любых вылазках оставлять в машине дежурного водителя или хотя бы «живую батарейку». На картинке был нарисован скучающий парень с книгой на коленях и рукой на рычаге – сидит в салоне, пьет кофеек, ждет возращения основной бригады исследователей и не забывает поддерживать машину в «горячем» состоянии. Хотя это не так уж и трудно – спустя какое-то число первых нажатий – еще не разобрался сколько именно – рычаги перейдут в состоянии «запертости» как на крестах и доступными будут становиться только при необходимости. Тоже разумно – если передуть резиновый шарик, то он просто лопнет.

Подняв рычаг, я убрал опустевшую банку и поместил на ее место полную. Вдавил рычаг и опять замер, дожидаясь, когда «каменная» смазка перейдет в жидкую форму и всосется в прозрачный бак. На меня снова накатил приступ и опять я сравнил себя с аббатом Фабиа, пока висел на рычаге, радуясь, что все случилось именно в этот момент.

Чуть придя в себя, вернулся к инструкциям.

Поломки.

Вот одна из самых страшных угроз. Вездеход сложнее тюремного креста – у него больше подвижных частей, многие из которых к тому же находятся снаружи и взаимодействуют с внешней средой. Все это повышает скорость и степень износа. А особо крупные снежные медведи обладают такой силой, что вполне могут что-то сотворить даже с выглядящими несокрушимыми стальными гусеницами.

Ну…

Инструкция относилась к поломкам оптимистично-фаталистично я бы сказал.

Первый раздел был веселым – там описывались рядовые нештатные ситуации, которые можно было решить силами экипажа. Открыть один лючок, проверить второй, прочистить тот канал, открутить вентиль, перейти на резервный энергорычаг в случае поломки основного. Как заменить лампу фонаря, как правильно выдрать из траков застрявшую там серьезную помеху – и с помощью какого штатного инструментария.

А вот второй раздел был куда печальней – там просто описывалось поведение вездехода при таких и таких-то ситуациях, а затем следовал один и тот же совет – одеться, снарядиться, накинуть на плечи рюкзаки, связаться воедино, взять оружие наизготовку и покинуть машину. Домой пешком. Потому что в полевых условиях такую поломку не исправить. И в каждом из таких случаев экраны в кабине загорались тревожно красным. Так что как только кабину зальет багровым светом – пора бежать.

Но оптимизм составителей инструкции радовал. Все сводилось к двум советам.

Поломка такая-то? Не беда! Берем и чиним!

Поломка такая-то? Не беды! Руки в ноги – и валим!

Третий раздел я пока особо не изучал, но там было немало информации об оказании первой помощи тем бедолагам, кто попадет под струю кипящей красной смазки. И судя по гримасам закапываемых в снег страдальцев это будет невероятная боль. Хотя неудивительно – кипящее масло это жуть.

В четвертый раздел я едва заглянул – и первое что увидел так это явно какую-то энергопушку, чтобы установлена на крыше вездехода. У меня такой не было. Найдется ли она где-нибудь в гараже? Судя по размерам – вряд ли. Но я поищу. Я обязательно поищу…

Закончив с загрузкой смазки во внутренние системы, я закинул пустые банки в салон и… бодро похромал с тележкой обратно к складу. В голове уже крутились схемы загрузки салона, и я уже знал, что пока не опустошу весь найденный склад и не перегружу его в вездеход, я другими делами заниматься не стану. Спохватившись – голова еще чуток тупит после электроудара – вернулся обратно и дернул за синий рычаг. Машина должна оставаться «горячей».

Таская банку за банкой, я размышлял о разном, но только не о постороннем – не позволял себе сбиться с мысленного курса. Все мои мысли были посвящены машине.

Как много смазки жрет?

Каковая максимальная скорость?

Как быстро странная смазка снова кристаллизируется, если закончится запас энергии?

Вопросов в голове крутилась уйма и большую их часть я записал на отдельном листе, выуженном из своей сумки.

Пока голова думала – тело работало. Приступы болезненности никуда не делись, но становились все реже и слабее. Организм работал как часы – сказывались часы тренировок. Ну и сама ситуация заставляла быть максимально собранным.

Закончив со смазкой – двадцать три банки – я занялся контейнерами, осторожно загружая и перевозя их к вездеходу, где и оставлял рядом с пока закрытым основным задним люком. Я увезу отсюда все, что можно увезти. Закончу со складом, загружу все в салон, затем наспех перекушу и продолжу мародерствовать уже в основных помещениях. Надо спешить – я пока здесь, а голова уже там, в ледяных стылых пустошах, на пути обратно к Бункеру и к Апостолу.

Трудись, Охотник. Трудись…

Мне удалось сорвать джекпот и выжить. Осталось суметь воспользоваться плодами победы…

Глава 2

Джекпот…

Выигрыш.

Преимущество.

Да. Именно оно – его величество преимущество, что порой оказывается решающим фактором. Всю его невероятную силу я не раз ощущал на собственной шкуре – особенно в начале своего тогда еще интересного мне самому и увлекательного пути к богатству и статусу. Не счесть, сколько раз мне предпочитали другого компаньона в том или ином бизнес-начинании. Почему выбирали другого? Потому что у него уже были давние связи с важными лицами отрасли, к примеру. Или он мог инвестировать больше. Или он просто от рождения обладал такой харизматичной внешностью, что сразу к себе располагала.

Преимущество… маленькое или большое, но преимущество.

Настоящий дар божий.

Но ровно до тех пор, пока ты не расслабляешься, считая, что благодаря своему козырю недосягаем для соперников. Это я тоже видел не раз. Харизматичный и улыбчивый спустя пару месяцев вылетал из проекта и я занимал его место. Тот, кто имел связи, вдруг разом терял их, когда покровитель умирал от сердечного удара или просто терял элитную должность. У богатого заканчивались активы, а новых он не создал. И их место опять же занимал я – молчаливый, сосредоточенный, бодрый и постоянно развивающийся. В те дни я не давал себе поблажек и с каждым прошедшим месяцем становилось все меньше тех, кто мог конкурировать со мной на равных. В те дни я четко знал в чем мое невеликое тогда еще преимущество и каждый день буквально выворачивал себя наизнанку в попытке укрепить свои сильные стороны и ликвидировать слабые.

А ведь тот, кто со связями, мог за эти месяцы наладить еще немало полезных отношений, ведь все мы знаем, что рука руку моет, свой своему брат, кум и сват. Харизматичный улыбака мог бы набраться реального делового опыта, тоже наладить контакты… но нет. Все они расслабились, пустили дела на самотек и поплатились за это. Я же себе такого не позволял и потому преуспел.

Преимущество – это козырь. Но как я убедился на примере других, преимущество может превратиться в твою ахиллесову пяту, если начнешь на него полагаться слишком уж сильно, ослабляя другие направления.

Вот и мой новый стальной конь… или скорее бык… это огромное преимущество.

Сидя за рычагами простейшего управления – с базой справится и ребенок после нескольких минут изучения – наслаждаясь ровным теплом, не переживая о возможном пикирующем ударе крылатого червя, откинувшись в удобном водительском кресле, я… злился на себя и на вездеход.

Мне сейчас так хорошо, что это очень нехорошо.

По-другому и не сказать.

Мой настроенный на самое плохое мозг прямо сейчас старательно показывал перед мысленным взором все то страшное, что вскоре со мной обязательно произойдет. Обязательно случится! И я верил этим картинкам. Я считал их своим четко очерченным будущим.

И насмотревшись уже на свое мрачное будущее, я еще не покинул чертов вездеход и не ушел в пургу, оставив технику за спиной, только по одной причине – будущее, в отличие от прошлого можно изменить.

Поэтому я, двигаясь с максимально медленной пока скоростью, чтобы привыкнуть к машине, сидел за рычагами и спокойно наблюдал за собственными максимально плохими пророчествами, сулящими мне страшную кончину.

Вот я, отвыкнув от суровых погодных реалий, зато привыкнув к ровному полу вездехода, выхожу, наступаю на трещину и проваливаюсь на глубину метров в десять. Я погибаю от открытых ран и переломов. Или выживаю… может я без единой царапинки, посчастливилось упасть на пышный сугроб. Вездеход прямо надо мной, но я не в силах выбраться – все снаряжение внутри салона – и, абсолютный целый, но медленно замерзающий, мечусь по дну дышащей морозом трещины, пытаясь выбраться. Вскоре я теряя последние остатки сил и умираю, неотрывно глядя в столь близкое серое небо. Падающий снег медленно падает на мое остывающее лицо и уже не тает…

Вот я, привыкнув к ложной безопасности, делаю буквально пару шагов из вездехода и на меня беззвучной смертоносной тенью падает крылатый червь. Удар… и меня, обмякшего, со сломанной шеей и пробитым черепом, но еще живого, уносят в небо. Последнее что я вижу – свои болтающиеся отнявшиеся ноги, мотающиеся кисти руки и летящие вниз темные капли моей замерзающей крови.

Вот я открываю задний люк, чтобы не мучиться спрыгиванием и забиранием обратно на высокие траки. И на меня тут же прыгает скрывавшийся в сугробе огромный медведь. Удар страшных когтистых лап… и с развороченной грудью и выпотрошенным животом я заваливаясь на спину. Медведь нависает надо мной, но я даже не тянусь за рукоятью копья – я уже успел увидеть свои раны и понять, что мне не выжить. Лучше уж пусть побыстрее сожрет… Медвежьи челюсти смыкаются на моем лице и резко дергают мою голову вверх. Треск плоти… зрение и сознание милосердно тухнут…

Вот я со всеми предосторожностями покидаю сломавшийся вездеход с горящими в кокпите багровыми экранами. Я прекрасно снаряжен, я вооружен и знаю кратчайший путь к Бункеру. Я отправляюсь в путь, тяня за собой нарты с продуктами и самым ценным. Я полно решимости дойти. Но я отвык, я разучился выживать в снежных пустошах… и где-то на третьем, пятом, десятом или пятнадцатом километре пути я погибаю – от того же крылатого червя, падения в трещину или медвежьих клыков.

Раз за разом мой разум проигрывал передо мной невероятно яркие реалистичные «короткометражки» с плохим для меня финалом.

Раз за разом передо мной всплывали издевательские буквы «Ты расслабился и погиб, Охотник. Тебя съели, ты разбился, ты замерз…»

И раз за разом я уверенно отвечал сам себе – но я не расслабился. И расслабляться не собираюсь.

Да… не собираюсь.

Пусть это выглядит чистой воды безумием, но сегодняшнюю достаточно морозную ночь я проведу не в теплой машине, а в снежной норе неподалеку от него. А затем я отправлюсь на охоту и добуду молодого медведя. Поев, втащив куски мяса на крышу машины, я продолжу свой путь. И следующую ночь я опять проведу снаружи, но выйду еще раньше – чтобы для начала заняться долгим внимательным наблюдением за одним очень для меня интересным объектом…

Но это будет потом. Пока же сосредоточусь на делах текущих.

Глядя сквозь бронестекло на едва различимую местность – свет фар я благоразумно выключил – я старательно перебирал в голове все узнанное за последние дни.

За моей спиной битком набитый салон. Я так плотно все уложил от пола до потолка, что палец между предметами добычи может и всунешь, а вот теннисный мяч пропихнуть уже не удастся. Понимая, что мощность машины позволяет многое, я не стеснялся в грабеже. И на крышу немалого всякого закинул – включая мебель. Да я много чего набрал. Но все мои мысли сейчас касались содержимого одного крайне наглядной плоской коробки со стеклянной прозрачной крышкой.

Я бы назвал ее энтомологической коллекцией, не присутствуй в ней скелет знакомой мне звериной формы. Да и прочие аккуратно закрепленные или пришпиленные останки были мне прекрасно знакомы по большей части – за исключением двух экземпляров. Честно говоря, я оторопел, когда впервые увидел это…

Под толстым стеклом, что крепилось на изящных медных шарнирах и было снабжено небольшой задвижкой, находилось несколько существ. Они были расположены тремя горизонтальными рядами различной длины.

Ряд первый. Снежный червь в прекрасной сохранности. Он же в крылатой форме, с раскинутыми и пришпиленными крыльями.

Ряд второй. Странный… я бы сказал кожаный бурдюк с длинным мясистым «горлом» на одном конце, откуда торчали серые щупальцам с багровыми концами. Следующий в том же ряду – прекрасное алое насекомое с тремя парами больших плоских крыльев. Я бы назвал ее бабочкой – чем-то похоже, несмотря на более мелкие крылья и при этом более массивное тело.

Ряд третий. Скелет снежного медведя с предельно раздвинутыми его домкратными лапами, непривычными любому землянину.

Имелся и четвертый ряд, но расположенные там гвоздики пустовали и судя по отсутствию мусора и аккуратности, то, что там некогда располагалось, было убрано сознательно.

И все бы хорошо… и все бы логично…

Вот только каждый из пришпиленных под стеклом видом был… крохотных размеров. Червь – обычный по размерам крупный дождевой червь, разве что непривычного цвета и вида. Чуть больше его крылатая взрослая форма. Про кожаный бурдюк и «бабочку» ничего не могу сказать потому как не сталкивался. А вот медведь… медведь был размером с нашего земного суслика. И, судя по всему, им он прежде здесь и являлся – занимал его биологическую нишу.

Я окончательно в этом убедился, когда просмотрел на том диковинном проекторе обнаруженную рядом с коробкой стеклянную «шайбу», здешний носитель видеоинформации. На короткой и полной чудесных природных звуков записи поочередно демонстрировались эти же виды в живом состоянии. Летняя теплая пора, зеленая трава, высокие деревья, по рыхлой земле довольно быстро – раз в пять быстрее земных аналогов – ползет стайка червей. Вот они добираются до останков поистине здоровенного жука с множеством лап и начинают вгрызаться в него. Вот над травой ловко парит «стрекоза» – крылатый червь, кидающийся стремительно вниз, ударяющий и подхватывающий вялые комки какой-то тугой слизи, которые я бы назвал моллюсками без раковины – чем-то похожи. А вот из темноты кустарника «выстреливают» две лапы, цепко хватая сразу горсть лакомящихся падалью червей. Рывок… и вместе со схваченными червями перемещается и камера. Становится виден мирный жирный сурок, что лежа на пузе, наслаждается трапезой. Следующий кадр – на мокром от росы или недавнего дождя полосатом желто-зеленом листе покачивается кожаный бурдюк. Перед ним вяло шевелятся концы частично спрятанных в «горле» щупалец, что похожи на розово-красную массу тех самых подобий моллюсков… На лист беззвучной тенью падает крылатый червь и… оказывается в плену щупалец, что медленно, но неотвратимо втягивают его внутрь ходящего ходуном бурдюка.

Вот так…

Чуть повернув голову, я уставился на вздымающуюся к небесам громаду Столпа, чей приглушенный шепот едва слышно шумел в моем мозгу.

– Два варианта – хрипло произнес я, с трудом выдавливая слова через саднящее от морозного ожога горло – Либо мы уменьшились до размера насекомых… а ведь я когда-то мечтал пойти по стопам Карика и Вали…, либо же ты постарался… Признавайся, здоровяк… это ведь твоих рук дело?

Гигантизм.

Островной гигантизм. Но тут скорее болезненный гигантизм.

– Да – кивнул я своему отражению в небольшом зеркале – Да… Вряд ли мы стали меньше. А вот те виды, что почему-то выжили после того как здесь все промерзло к чертям… эти виды увеличились в размере сотни раз. Или в тысячи? Была стрекоза – а стала крылатой тварью, что способна утащить взрослого человека в верхотуру…

Решив, что достаточно поупражнял пострадавшее горло, я продолжил дальше уже мысленно.

До появления здесь Столпа… какая местность здесь была?

Такая же снежная? Или что-то вроде средней широты с достаточно теплым летом и в меру холодной зимой?

Висящие над головой искусственные звезды-спутники, что по моим догадкам постоянно поддерживают здесь отрицательную температуру, фокусируя всю свою мощь на Столпе… они вполне могли кардинально изменить эту часть планеты, превратив ее в аномальную область. А Столп добавил этой аномальности с лихвой. Ведь именно Столп вроде как породил здесь когда-то жизнь. Эта медузоподобное невероятное существо влияет здесь на все подобно магниту… подобно запущенному на полную мощь реактору, порождая мутации. Попавшие в эту область биологические виды умерли по большей части – их убил мороз по большей части. Но влияющий на все здесь Столп мог добавить живучести некоторым особо восприимчивым видам. Они выжили, чуток изменились внешне и резко выросли. Так ранее безобидные для людей насекомые и обычнейший плотоядный «суслик» стали главной угрозой для обитающих здесь людей.

Гигантизм…

Но на нас он так не влияет – я опять же про людей.

Потерев лихорадочно лоб, подавив желание нырнуть за записями в сумку, я продолжил размышлять, не забывая глядеть на плывущую навстречу полускрытую туманом и снегопадом местность.

Гигантизм…

Нас он не коснулся. Здесь хватает высоких стариков, но их рост во вполне обычных рамках. Никаких гигантов не встречал. Даже среди здесь рожденных людей – тех добрых, улыбчивых и чуток отсталых бедолаг, что помогают разносить похлебку по Центру и Холлу. Они – главный показатель. Вся их жизнь – с зарождения в материнской утробе – протекала здесь. И у них вполне обычный рост, вполне обычное телосложение.

Это что-то говорит?

Да. Это говорит о многом. Факт. Я не ученый, но все же прочел немало «легко-научного» чтива для расширения кругозора и повышения эрудированности. Каюсь, что делал это в первую очередь для того, чтобы среди интеллектуальной части моего круга общения не прослыть туповатым кретином, что думает лишь о деньгах. В наше время немодно быть Шерлоком Холмсом, что предпочитал держать в своей памяти только профессионально полезную информацию. В наше время надо знать обо всем понемногу.

Гигантизм рождается в голове. Верно? Ведь именно расположенный в мозгу гипофиз шлет гормоны роста телу, которое реагирует на эти гормональные приказы, начиная либо чрезмерно расти, либо наоборот недобирая в размерах и становясь карликом. Так? Не уверен… я могу полагаться лишь на сведения в собственной голове, в интернет за информацией уже не нырнуть. Но при случае расспрошу население Холла и Центра. Но предположим, что все именно так и хотя бы какая-то часть процессов порождающих подобные изменения зарождается в мозгу. Хотя вряд ли у насекомых есть гипофиз… или есть? Не знаю… Но… я сейчас думаю не о насекомых и даже не о зверях. Я думаю о людях – о здешних людях.

Они-то ведь оказались крайне подвержены порождаемым Столпом странным, если не сказать потусторонним возмущениям.

Столп сводил их с ума. Столп воздействовал на их мозг. Воздействовал так сильно, что либо убивал, либо сводил с ума, а порой и брал под свой полный контроль. Это привело к тому, что пленители Столпа предпочти убраться отсюда куда подальше, начав забрасывать в здешние края работяг-сидельцев с других планет.

Но я это уже знал. Мы менее подвержены – но все же подвержены. И тут все индивидуально, хотя без надежного прикрытия из камня и металла Столп все равно «доберется» до твоего разума.

Какова полученная мной полезная информация? Что из реально важного я узнал?

Чуть подумав, я усмехнулся и осторожно покачал побаливающей головой. Я не узнал ничего важного.

Да эта информация чуток ошеломляет – мы погибаем от лап и клыков обычных мутировавших насекомых, что раньше ползали под травкой и порхали над цветочками. А самый страшный монстр – огромный снежный медведь, что был обычным… странным мелким зверьком. Хотя за первенство в рейтинге самых крутых убийц с ним успешно конкурирует здешний дракон – летающий червь, он же бывшая стрекоза. Но эта информация не дает мне ничего особо полезного. Надо копать дальше. Надеюсь, что собранные мною трофеи помогут открыть хотя бы часть тайн.

А еще меня очень интересовал кожаный горластый бурдюк с мерзкими щупальцами. И бабочка… и пустующий четвертый ряд, где остались красоваться только гвоздики…

Проклятье… объект «Красный круг», похоже, породил во мне парочку пока крохотных, но активно развивающихся фобий…

* * *
Лежа в снежном укрытии, я ждал третий час. Драгоценное время утекало, обо мне уже наверняка сильно беспокоились в Бункере – пропал Охотник! – а кто-то из самых мрачных уже озвучил версию, что мол наверняка добытчика нашего медведь загрыз. Апостол Андрей тоже наверняка места себе не находит, мотается нервно по своему комфортному и считай, что робинзоновскому жилищу. Все эти мысли лениво кружились в моей голове подобно крутящемуся снегу и не оказывали никакого влияния на мои поступки. Я продолжал лежать. Продолжал всматриваться в снежное вздутие в нижней части склона одного из многочисленных холмов, заодно вспоминая как это было…

Отказавшийся приближаться к стылой земле угнанный нами тюремный крест дрожал всей своей каменной тушей, то и дело задирая самостоятельно тупорылый нос, будто ожил и в страхе пытался вернуться в родные облака. Решение пришло моментально, когда я увидел проплывающую в стороне вершину высокого холма. Предупреждающий крик Шерифу и Красному Арни, доворот тяжелой машины и… удар… в темное небо взметнулись снежные гейзеры, снеся белоснежную вершину, крест загрохотал, металлически застонал животом и, завалившись наконец-то, подобно обреченному киту подпрыгнул последний раз и рухнул, понесшись вниз по склону, собирая перед собой снежную массу….

Да… так мы оказались на этой мрачной земле, покинув не менее мрачные слои воздушной тюрьмы…

Убедившись, что не происходит вообще ничего, я всмотрелся в облака над головой, не вставая, натянул на плечи достаточно легкий рюкзак с защитным «козырьком». Выполз из тесной норы и для начала спустился к стоящему между ледяными глыбами вездеходу – чтобы дернуть резервный энергорычаг. Машине остывать нельзя. Пусть кипит красная смазка. Взяв лопату, я буднично, уже не скрываясь, потопал на снегоступах к снежному вздутию. Действуя размеренно и спокойно, вырезал широкие ступени, отбрасывая комки в сторону, чтобы не создавать внизу снежную кашу. Добравшись до верха, осмотрелся, нашел нужное место и принялся копать тоннель, пробиваясь внутрь своей тюремной кельи. Буквально ввинтившись внутрь, добравшись до внешнего кирпичного слоя, я невольно замер в легком иррациональном страхе, наблюдая за вырывающимися изо рта облачками пара.

Страшно возвращаться в тюремную камеру…

Снова это безумное и глупое якобы предчувствие – как только окажусь внутри, крест оживет. Тяжелая машина вздрогнет, шевельнется в своей могиле и, пробив ее снежный свод, поднимется в небо, унося меня с собой. С трудом удержавшись от троекратного «тьфу» в левое плечо, я продолжил пробивать себе путь и вскоре снег передо мной провалился, открывая такую знакомую стылую темноту, что своим злым дыханием обжигала неприкрытые участки лица…

Нанеся еще один удар лопатой, чуть расширив путь, я заклинил ее снаружи, привязал к черенку веревку, закинув второй конец внутрь. Тут можно и без этого, но лучше иметь под рукой путеводную веревку. Поняв, что почему-то опять медлю, зло рыкнул на себя и ногами вперед скользнул внутрь, одновременно зажигая фонарик…


Разбившийся тюремный крест я покинул через полчаса, успев за это время забрать все, что там оставалось, а заодно осмотреть каждый почти родной уголок. Опять иррациональность – я сожалел, что все здесь разбито и приведено в негодность, я жалел, что моя тюремная нора лишилась света и тепла…

Выбравшись, вытянув за собой на веревке добычу, я по ступеням торопливо потащил ее к вездеходу, не забывая поглядывать в небо и по сторонам. Огромного медведя, что втаскивал себя по склону соседнего холма, я увидел сразу – трудно не разглядеть этого гиганта, что был больше похож на выползшего на лед морского обитателя, чем на сухопутное создание. Страшная голова раскачивалась из стороны в сторону, в вечную ночь рвался долгий постанывающий рык – медведь был голоден и выражал свое недовольство. Охотиться на такого гиганта с рогатиной и копьями… я не рискну. Хотя в голове тут же родилась глупая детская фантазия – улыбающийся я вездеходом подтаскиваю к Бункеру огромную медвежью тушу и с непринужденной улыбкой извечного победителя принимаю заслуженные аплодисменты и стакан крепкого сладкого чая.

Захода в вездеход, я смеялся и качал головой – похоже, живущий в каждом из мужиков хвастливый и охочий до похвал мальчишка не исчезнет до самой смерти. Затащив все внутрь и разместив уже не в загроможденном салоне, а в кабине за креслами, я покосился на лежащий поверх зеленоватого резинового костюма медный шлем с залитыми изнутри черной кровью оконцами. В кресте остался лежать нагой труп чертура – того, что навестил меня так невовремя и попытался убить за то, что я не проявлял смирения и продолжал дергать третий рычаг – оружейную гашетку.

У меня было желание вытащить и замороженный труп, но не рубя его на куски такое не проделать – не успев даже подгнить, вволю накатавшись по полу во время аварийной посадки, он замерз в нелепой позе с раскинутыми конечностями. Костюм пришлось срезать, шлем я содрал целиком.

Я уже закрывал дверь в салоне – к стене рядом прислонено короткое копье с перекладиной, а в моей левой руке нож, наружу голову не высовываю – когда заметил еще одно знакомое движение в снежном сумраке. Вглядевшись, убедился, что не ошибся и с глубоким вздохом напялив поглубже шапку, сгребя оружие и глянув наверху, я шагнул на высокую гусеницу, а затем тяжело спрыгнул в снег. Ни о чем не подозревающий небольшой медведь пугливо обнюхивал глубокий желоб оставленный его куда более крупным собратом. Моего приближения он не ощутил до самого конца и лезвие копья глубоко вошло точно в область как раз открывшейся левой подмышки. Вскинувшийся зверь с ревом изрыгнул фонтан едкой белой слизи, я поспешно сделал шаг назад, налегая на короткое древко и расширяя яму. И тут же снова налег на рогатину, вбивая поглубже… зверь рухнул на снег, рефлекторно вбивая до предела удлинившиеся лапы в матерый сугроб, со звоном ломая прикрывающий его ледяной панцирь…

Еще через полчаса вездеход уже катил прочь от места охоты, обогнув кишащую шипастыми снежными червями зону – я и так уже задумывался над тем, что наверняка стальные гусеницы подавили немало этих прячущихся под снежком тварей, напитавшись аммиачным запахом их крови. Кровь червей – лучшая приманка для медведей. Так что лучше не мазать себя этим… мерзким пахучим шоколадом.

Следующий пункт назначения наполнял меня предвкушением… нормальная еда, горячий чай, отдых…

А пока что я медленно жевал длинную и широкую полоску сырого медвежьего мяса, постепенно втягивая мясную ленту в себя. Нельзя отвыкать от реалий здешних мест. Нельзя… нельзя…

* * *
– Живой! – уже, наверное, раз в десятый повторил хлопочущий вокруг меня Апостол Андрей – Живой мать твою! Живой!

– Живой – какой уж раз ответил и я, стащив наконец свитер и прислонившись плечом к теплой стене – Ох…

– Лицо твое…

– Страшное?

– Да уж прелестями телесными душу не греет… в тебя будто снежками ледяными кидали. Давай мыться и греться! А я пока к столу все приготовлю… Живой чертяка! Живой!

– Живой… – кивнул я, потягиваясь всем своим усталым до последней клеточки телом – Живой…

– Сначала чай и еда, а потом уже мои жадные расспросы. Каждую мелочь выведаю! Как же я испереживался – ровно баба пугливая. А как не переживать при таком разе?

– Все хорошо – вздохнул я – Все хорошо. Ох… надо же тяжести потаскать… на турнике повисеть…

– Спятил?! – в радостном голосе Апостола появились удивленные и злые нотки – А надорваться не боишься?

– Я чуток совсем – улыбнулся я, уже топая в «спортивный уголок», на ходу разминая плечи – Дело даже не в тренировке, Андрей. Дело в… что-то в голову ничего не идет умного…

– Дело в упертости твоей! Хотя может потому ты и Охотник…

– Дело во мне – согласился я и с вырвавшимся наружу скулящим позевыванием, начал приседать – Дело в моей упертости…. Я мяса свежего притащил кусман!

– Да видел уже… сковороду уже разогреваю. Сейчас ты живо прибежишь на запах жарящегося жирка…

Сглотнув невольно набежавшую голодную слюну, я улыбнулся и продолжил приседать. Сорок семь, сорок восемь, сорок девять…

– А чего так инея на тебе маловато было? – удивился вслух Апостол – Я сразу не приметил, а теперь вот удивляюсь – чего ты такой не заиндевелый?

– А чего там индеветь, если я считай вплотную к тебе на машине подъехал? Салон теплый, в свитерке одном ехал. А как наружу вышел, так там всего то делов холм обогнуть и подняться.

– Ну да… Это понятно… СТОП! – на кухонке звякнула сковорода, еще через пару секунд Апостол уже стоял рядом и тряс меня за плечи – На чем говоришь подъехал вплотную?! Салон теплый?!

– Гусеничный вездеход. Рычажный. В общем все как у тебя, только ездить можно.

– Вот черт! И где он?! Глянуть бы!

– Покажу – кивнул я и, помрачнев, положил руку на стариковское плечо – Андрей…

– Ась? – машинально отозвался тот, продолжая изумленно крутить головой.

– Я Ахава Гарпунера убил… – просто сказал я – Ты уж извини… пришлось…

– Ох… – вырвалось у Андрея и он начал медленно оседать.

Ухватив его поперек туловища, крякнул – тяжел старик! – потащил к табурету, но он уже ожил, твердо встал на ноги, успокаивающе улыбнулся, выворачиваясь из моей хватки:

– Все хорошо, Охотник. Все хорошо. Да и не Ахав это был уже. Кто-то другой…

– Никто – качнул я головой, облегченно выдыхая – Никто другой, Андрей. Там… просто оболочка с дистанционным управлением как по мне.

– Мудреные слова говоришь… – хмыкнул Апостол и все же уселся, явно не доверяя вдруг ослабшим ногам – Но я понял. Столп?

– Он самый – кивнул я и вернулся к приседаниям, с огромным удовольствием напрягая идеально слушающиеся ноги, что полностью восстановились за время отлеживания и возвращения назад в теплом салоне вездехода – Он управляет ими. И не только Ахавом. Я наткнулся на что-то вроде капитального, но в целом полевого исследовательского центра. Ученые и вооруженная охрана, пункт защищен слоем стали и бетона. Казалось бы что может пойти не так?

– Но?

– Столп захватил одного из – ответил я, поднимаясь – Ох… сто десять… – выждав несколько секунд, я продолжил приседать и говорить – Захватил вооруженного охранника. И тот, войдя внутрь, устроил настоящую бойню. Кому-то удалось эвакуироваться, кто-то погиб на месте, еще парочка умирала долго – они заперлись в бронированному боксе и попросту умерли от жажды или холода.

– Ну и страсти ты рассказываешь… и так спокойно – подивился Апостол, явно разрывающийся как от желания задать больше вопросов, так и от желания сидеть и просто слушать удивительные новости. Вспомнив о сковороде, он вскочил и заторопился к плите – Тебе жирка побольше поджаристого?

– Побольше – улыбнулся я.

– А с лицом твоим что?

– О… – я осторожно коснулся продолжающих болеть ран на лице, что уже не были столь воспалены, но выглядели не слишком приятно – Давай-ка я по порядку с самого начала.

– А давай. И про машину! Про машину расскажи. А потом и покажи…


Рассказывать и показывать я завершил только через два часа. И эти часы были самым теплым, добрым и спокойным временем за все прошлые дни. Уютное логово Апостола казалось чем-то несокрушимым и самым защищенным местом. Чувство ложное, я это понимал, но позволил перенапряженному мозгу ненадолго поверить в эту ложь. И это позволило мне окончательно расслабить каждую мышцу израненного тела. А если посчитать все это вместе с тренировкой, горячем чаем, солидным куском жареного мяса и последовавшим сном на три спокойных долгих часа… можно смело сказать, что я побывал в раю – пусть ненадолго, но побывал.

Когда я проснулся глубоко задумавшийся Андрей продолжал сидеть за убранным столом, подпирая голову одной рукой, а второй аккуратно вписывая мелкие слова в небольшой листок драгоценной бумаги. Старик уже знал куда я направлюсь дальше и неторопливо писал письма. Он ничего не говорил, а я не спрашивал, но все равно было ясно насколько великой радостью для Апостола служит эта его завязавшаяся переписка с обитателями Бункера.

Еще час я потратил на столь же неспешные вдумчивые сборы, тщательно собирая рюкзак и заполняя нарты. Нагрузившись избранной добычей, остальное я оставил в вездеходе, после чего попрощался ненадолго со стариком и ходко побежал к Бункеру, волоча за собой нарты. Подкатывать на гусеничной машине я не собирался. За такое ценное имущество убивают без малейших раздумий и сожалений. Центр не упустит своего шанса заполучить средство передвижение – и я их даже не осуждал. В подобном месте… выживают, а не живут. Когда будущее столь же серо и туманно, как и настоящее, поневоле отбросишь этические кодексы и вооружишься древним правилом наших далеких предков – ешь или будешь съеденным.

Глава 3

Первое, что я услышал, войдя в Холл так это дружное и почти что ревущее:

– ЖИВО-О-О-ОЙ!

Я невольно вздрогнул, закрутил в недоумении головой и только через пару секунд понял, что обращались именно ко мне. Затем пришлось мысленно шикнуть на себя, чтобы инстинктивно не попятиться от торопящихся ко мне десятков стариков. Женщины, мужчины, седые, согбенные, семенящие и хромающие, закутанные в обноски, все как один радостные, тянущие ко мне руки. А вон знакомая старушка торопливо черпает кипяток из котла, во второй руке дрожит фарфоровый чайничек с цветами – великая здесь редкость и ценность. Она торопиться заварить для меня чай – в особой отдельной посудине. А вон и у котлов с бульоном растерянно замер старик повар – явно нечем ему меня угостить или просто еще не сварился мясной суп.

– Здравствуйте вам, люди добрые – широко улыбнулся я, вдыхая воздух Бункера полной грудью – Здравствуйте.

В следующий миг меня накрыла людская волна. Меня затрясли, затеребили за одежду, вцепились в руки и плечи.

– Живой!

– Живой!

– Охотник наш вернулся!

– Слава Богу!

– Как же мы молились! Дни и ночи напролет!

– Сподобил Господь! Вернул нам кормильца!

Я попытался выдохнуть… и не смог… замер, вглядываясь в эти невероятные лица, на которых глубоко отпечатались все тяготы их долгих и чего уж греха таить безрадостных жизней. Они не замечали, но они плакали – как старики, так и старухи, эти закаленные морозом и вечным страхом внезапной смерти суровые люди, что жили в вонючем предбаннике Бункера. Они, черствые, привыкшие ко всему, не ждущие от жизни никаких подарков, никого не привечающие… они плакали. У меня в груди будто лопнуло что-то и лишь огромным усилием воли я не начал вдруг бормотать что-то глупое и ненужно. От меня сейчас не ждали слов. Вообще ничего от меня не ждали – они просто были рады моему возвращению. Пусть кормилец и с пустыми руками – но вернулся.

Хотя почему с пустыми?

Выждав пару минут, я прокашлялся погромче и, деликатно раздвинув образовавшееся вокруг меня плотное живое кольцо, нагнулся над нартами, дернул за пару веревок и сбросил на пол тушку медвежонка – килограмм шестьдесят, не больше. Хотя этот дополнительный вес мне удалось допереть на нартах уже с трудом – сказывались боль и усталость в перегруженных тренировкой ногах. Но я не мясо хотел показать. Нет. Наклоняясь и выпрямляясь, я коротко и без всякого пафоса демонстрировал доставаемые предметы, тут же передавая их окружившим меня «буграм». Говорить я старался строго по делу, чтобы поскорее убрать обуявшее меня теплое радостное смущение.

– Скамья металлическая, но не сталь, что-то полегче. Стальная. Прочная. Складные ножки. Вот три штуки такие. Большие, а почти ничего не весят!

Скамейки тут же проплыли над головами и исчезли за спинами, послышались щелчки раскрываемых и встающих на место ножек. Скамейки эти я отыскал в гараже – они явно предназначались для удобства полевых исследователей, судя по еще нескольким находкам.

– Два стола раскладные. По весу чуть больше скамеек.

Столы со странными вмятинами в крышках – вроде как под ноут, если мерить нашими мерками – уплыли туда же.

– Икебаны – широко улыбнулся, зная, как это порадует стариков – Три штуки. Любуйтесь на здоровье. Пусть замороженный, но вроде как садик.

– Радость то какая!

– Цветов радужных в жизни нашей серой прибыло!

– Михайловна! Михайловна! Погоди ты умирать, сползай с кровати – глянь на цветы морозные! Такие красивые! Глянь иди! Хватит кашлять! Хоть одним глазком да глянь перед смертью, сердешная моя…

– Может и отступит смертушка-то! – подхватил кто-то из стариков тоненьким надтреснутым голоском.

– Посуда разная – продолжал я – Удобная и практичная.

Передав кружки, тарелки и ложки, не забыл и про то, что сам я нарек бы огромными хрустальными пепельницами ну или конфетницами. Хотя странные овальные посудины со слишком низкими бортами могли служить чем угодно для неизвестных нам хозяев этого мира – может даже плевательницами. Мы найдем им свое применение.

– Звезды, круги, кометы, ромбы и прочее непонятное – развел я руками после того, как вручил протолкавшемуся монастырскому настоятелю Тихону еще одну «конфетницу» доверху засыпанную будто из листа тонкой стали вырезанными различными фигурками.

– И что же это такое удивительное ниспослали нам? – удивленно моргнул он.

– А вот – засмеялся я, касаясь указательным пальцем лежащей сверху звездочки.

Та тут же зажглась ровным зеленым светом – причем довольно ярким.

– Да откуда же все это? – запоздало охнул кто-то позади, но на него тут же шикнули:

– Тебе какое дело, дурак старый? Иди да поищи в пургу! Может и ты найдешь!

– Да я так… к слову… от удивления обуявшего…

– Обуявшего… излишне любопытный ты, Толик!

– Это украшения – повторил я, не став пояснять, что обнаружил эти украшения заткнутыми там и сям в жилых и спальных помещениях.

Какими бы злобными или прагматичными не были хозяева планеты, им все же хотелось иллюзии света и тепла внутри их исследовательского бункера, что был больше похож на казарму. Я насобирал таких штукенций больше пятидесяти штук. Из них пяток оставил себе – на всякий. Еще пять досталось обрадовавшемуся как ребенок Апостолу. Остальные вот ушли – и уже по одной штучке поплыли по дрожащим рукам.

– Мне! Мне не досталось! – в голос заплакала закутанная старушка, опускаясь на пол.

И столько горя было в ее лице, что я торопливо расстегнул меховую куртку, порылся в кармане и вложил в ее ладонь пару засветившихся фигурок. Вслух же, раздавая наугад последние три, погромче произнес:

– Принесу и еще! А те, кому досталось – не жадничайте, показывайте и другим!

Но сразу было ясно – будут жадничать. Вон как прячут поспешно по карманам. И я не могу их винить – такова уж здешняя жизнь, что только-только начала меняться к лучшему.

Чтобы разрядить обстановку – очень уж сильным было огорчение на лицах тех, кому не досталось – я поспешно принялся вытаскивать и отдавать остальное. Еще одна «икебана», причем большая, занявшая немало драгоценного места в нартах. Ворох безразмерных запашных… халатов… ну или кимоно… не знаю… слишком уж странный у них был крой. Но халаты теплые, длинные, разноцветные – найдены мной целым ворохом в одном из контейнеров, что были в гараже. Похоже привезли на радость исследователям разноцветную одежку, но распаковать не успели – случилась бойня и эвакуация. Дальше пошли тапочки, носки, шарфы, варежки и даже мужское нижнее белье. Мне было жалко пихать в нарты этот ширпотреб, но… вот сейчас я ничуть не жалел о своем решение – радость жителей Холла того стоила. Хотя пока они ничего не получили – уже успевшие оценить ситуацию после того, как кому-то не досталось «звездочек» и успев даже разнять пару неумелых драк, «бугры» поспешно забрали всю одежду, выложили на стол и начали орать, чтобы никто даже близко не подходил – будет вам розгрыш!

Если точнее, Федорович сказал следующее: «Будет вещевая лотерея так вас перетак, чертово вы жадное старичье!». А потом добавил, что если кому не то что хотелось выпадет – его проблемы. Пусть выменивает желаемое и вообще даренному коню под хвост не смотрят.

Пяток толстых теплых жилетов с множеством карманов я тоже отдал Федоровичу, успев один отделить и передать его Тихону. Тут уже я действовал, конечно, чуток эгоистично, желая выделить из общей массы тех, кто помогает мне и волочет на себе дела Холла.

– И мясо – добавил я, указав на тушку медвежонка – Метка живая…

– Метка? – удивился Федорович, успевший облачиться в жилет и проверяющий карманы.

– Ковырял кости чьи-то жеванные – вздохнул я – Старые уже. Так добыл не только мясо, но еще и пару пачек сигарет. Родопи и Ту-134. Не знаю какие из них хорошие…

– И те и те хорошие! – заявил старик, забирая пачки – Буду выдавать отличившимся поштучно. Ну и сам закурю от переизбытка нервного…

– И я, пожалуй – хмыкнул я, вспоминая залитые слезами стариковские глаза – И я…

– Сигаретка, горячий чай и стол в дальнем уголку – старушка со стаканом подошла незаметно, подала на подносе стакан, показав при этом налепленную на запястье светящуюся звезду – Хороша обнова моя? Красная!

– Она ведь от нашей силы горит – напомнил я, постучав себя пальцем по груди.

– Коли рычаг крестовый старуху не убил – отмахнулась она и пошла обратно к котлу – Пусть горит звездочка красная. Пусть скуку и тоску разгоняет стариковскую. С возвращением, Охотник. Спасибо что живой.

– К-хм… вам спасибо – отозвался я, накидывая край шкуры на оставшееся в нартах добро и берясь за ремни – Посидим в уголку?

– Посидим – с готовностью согласились старики.

Тихон не удержался, глянул искоса на нарты.

– Там куски оборудования – не стал я скрывать – Для торговли с центровыми нашими. Как они придут – вы уже не обижайтесь…

– Отойдем – понятливо кивнул Тихон, тоже красующийся в жилете – Отойдем и мешать не будем. И мне бы сигаретку. Родопи…

– Он еще и выбирает – проворчал Федорович – Грешно разборчивым быть, отче!

– Грешник я – вздохнул настоятель, с благодарностью принимая сигаретку – Грешен…

– А потом потолковать бы мне с путешественниками нашими. Те кто перебраться хочет…

– Луковые? Позовем.

– Вы их так зовете?

– Ну да. Луковые или луковцы.

– Луковианцы же вроде.

– Вот еще язык не ломали. Луковые! Позовем их как скажешь. Ты нам-то хоть расскажешь откуда богатство такое? Аль секрет великий?

– Кое-что расскажу – кивнул я, доставая из другого кармана пачку писем – Почта прибыла.

– Вот это дело! – обрадовался Тихон, забирая пачку и торопливо перебирая сложенные листки – Где тут мое письмишко? Обсуждали мы одну занятную шахматную партейку…

* * *
Рассказал я мало. Знал, что рано или поздно все сказанное мной разойдется по всему Бункеру, поэтому заранее продумал каждое слово, а затем обдумал его еще раз – прежде чем поделиться со здешней скучающей общественностью.

Мне не жаль было рассказать об окружающих нас скрытых и заброшенных «чужих» объектах. Да я даже был уверен, что о многих из них знают здешние весовые старожилы. Не может быть, чтобы я первым наткнулся на подобные места. Поэтому речь не о скрытии информации о Красном Круге и ему подобных сооружений, разбросанных меж снежных холмов. Речь о том, чтобы не выдать свои собственные замыслы.

Я по-прежнему хотел оставаться Охотником – крепким мужиком среднего возраста, что старательно добывает мясо, неспешно изучает здешнюю жизнь, пьет мало, говорит мало, в политику и общественные дела особо не лезет. И уж точно я не хотел выдать свои намерения разобраться во всех хитросплетениях сложившейся здесь в буквальном смысле слова патовой ситуации со Столпом.

Короче говоря – я хотел всем дать понять, что случайно наткнулся на заброшенный исследовательский центр. Как это было с Андреем Апостолом. Эту легенду я и озвучил, нагло присвоив себе историю о преследовании раненого медведя, что и вывел меня к холму, в чьей вершине вдруг блеснуло темное стекло…

История получилась занятная, я добавил немало ярких подробностей, чтобы получилась настоящая эпопея с преследованием, где жертва хочет уйти любой ценой, а впавший в азарт преследователь забыл о расстоянии и опасности. И история старикам слушателям зашла – настолько, что потом они, прихватив с собой еще один поразительный «сувенир», разбрелись по огромному залу Холла, где их тут же окружили группки жадных слушателей.

Переданным им «сувениром» был тот самый плоский ящичек с прозрачной крышкой – с пришпиленными мелкими созданиями, что мутировали в здешних кровожадных чудовищ. Я не видел причины скрывать эту информацию. Тем более что среди здешних стариков могут оказаться люди с соответствующим академическим образованием, которые смогут выдвинуть несколько интересных теорий.

Моя находка заставляла серьезно задуматься.

Ясно, что это что-то вроде мутации. Звери изменились не только в размерах – преобразились пасти, глаза, кожный и волосяной покров, они приспособились к здешним суровым погодным условиям, научились жить в глубоком снегу и находить в нем добычу.

И отсюда вопрос – мутация пассивно естественная? Или это осознанно направленное извне воздействие?

Я не спец, но размышлял так – в зонах наших техногенных катастроф, где происходила утечка жесткой радиации, впоследствии рождалось много мутантов – рыбы, амфибии, млекопитающие. Но там больше нежизнеспособного уродства, чем реальных и тем более полезных мутаций. И там все эти мутационные изменения происходили сами собой так сказать.

А вот здесь как? Это просто пассивное влияние Столпа? Или же сам Столп все же попытался создать себе что-то вроде… армии? Марионеток?

Я склонялся ко второй версии – Столп сотворил все со здешней фауной специально. Медузоподобный исполин пытался что-то создать намеренно. Эту свою версию я озвучил только Андрею Апостолу, но тот беззлобно рассмеялся и парировал:

– Глупости это! Само собой случилось все. А если и специально страшила наш ледяной что и мудрил… где толк от его начинаний, Охотник? Вот скажи мне – где толк?

– Толк? – переспросил я.

– Он самый. С каждого дела польза должна быть. Ну увеличил он вот здешних червей дождевых и сусликов пугливых. Обратил их в тварей страшенных. И каков результат сей инициативы похвальной? – как любил говаривать мой старый начальник. Черви ползают, медведи тоже ползают, стрекозы кровожадные летают. Все? Вот и весь толк?

– Мы живы – ответил я и улыбнулся, когда на меня уставился крайне озадаченный Апостол.

Пожевав губами, старательно наморщив лоб, он несколько минут сверлил взглядом содержимое лежащего перед ним плоского ящика с «исходным материалом» для мутаций и, разведя руками, наконец признался:

– Вот не понял я. Мы живы? Это сидельцы которые?

– Верно.

– Да эти твари нас жрут! Знаешь же эти истории мерзкие, Охотник! Отбыл ты чудом весь сорокалетний срок и очутился вдруг в снежной пустоши со всем нажитым добром – если умен был и копить умеешь – и тут раз! И ты в пасти вылезшего из сугроба медведя! Вот и кончилась пенсия! И неудивительно – Столп отплачивает нам за то, что мы жалим его выстрелами из тюремных крестов!

– Нет – качнул я головой – Я не согласен. Это не месть.

– Может он нас так благодарит? – язвительно поинтересовался Апостол и плеснул себе еще немного драгоценной водки.

– Столп нам не благодарен – опять возразил я.

– Да не томи ты уже старика! Что надумал пока сюда неспешно добирался?

– Не будь здесь медведей – мы бы все сдохли с голода – ответил я – Это наша пищевая база. Медвежье мясо – основа основ. Причем здесь реально замкнутая пищевая цепочка, Андрей. Черви жрут все подряд включая снежную траву – в самые хреновые, наверное, времена. Медведи жрут червей и неплохо набирают вес на этой биомассе. Мы охотимся на медведей. И получаем жирное калорийное мясо в избытке. Добавь к этому медвежьи теплые шкуры, кости для изготовления рогатин и копий. Еще добавь к мясу побольше травы как салата – и кое-как можно жить.

Полюбовавшись отвисшей челюстью Апостола, я хмыкнул и пожал плечами:

– Это логично.

– Да зачем бы ему нас кормить?!

– Ахав – коротко ответил я и Апостол поперхнулся выпитой водкой, закашлявшись, накрыв стол брызгами.

Вскочив, я пару раз хлопнул его по спине – несильно – и снова уселся. Пока Андрей сипло откашливался, я продолжил говорить – больше с самим собой, чем с ним:

– Уже ясно, что Столп не может поработить наше сознание вот так разом по щелчку пальцев. На это требуется время.

– Шепот – тихо произнес старик.

– Шепот Столпа – кивнул я – Да. Он шепчет и шепчет. Каждый из нас годами слышит этот шепот. Но в тюремных крестах мы неплохо защищены от его воздействия. Стальные решетки и двойной слой кирпичей блокируют этот ментальный шум. Те, чья психика похлипше, порой сходят с ума. Другие – вроде тебя – привыкают и не реагируют уже.

– Да и ты держишься.

– Держусь – согласился я – Потихоньку привыкаю, хотя порой вздрагиваю при пробуждении.

– Ахав – старик тоскливо вздохнул.

– Ахав Гарпунер. Он поддался влиянию Столпа и ушел. Поддался не сразу – вот ключевой момент, Андрей. Сколько он пробыл здесь?

– Долго.

– Именно. Но под конец его разум все же дал сбой и позволил себя «утянуть». Ахав куда-то ушел и там… превратился в голый кошмар с энергетическим пульсаром в груди… Кошмар, что способен убивать на расстоянии разрядами электричества и им же способен напитывать снежных червей, что взмывают в небо и сбивают тюремные кресты.

– Так Столп заботится о нас или убивает?

– Столп ненавидит нас. Но я думаю, что мы нужны ему – улыбнулся я – Нужны, что превращаться в монстров подобных Ахаву Гарпунеру. Вот только не с каждым из отбывшим срок сидельцем ему так везет. А если и повезет – все равно надо немалое время на «мариновку» мозгов, чтобы очередной старик наконец-то пошел на его зов. То есть мы прямо сейчас подвергаемся массированному психическому воздействию. Мы с тобой тут сидим, водочку пьем, сигаретки курим, беседуем, а наши мозги прямо сейчас держат оборону против шепота Столпа. Гораздо легче тем, кто забился в места похожие на Бункер – надежное защищенное экранированное убежище. Там они могут спокойно жить до самой тихой смерти, чтобы потом упокоиться на кладбище. Думаю, этот вариант Столп не учел – что изворотливые людишки построят себе защищенные убежища. В любом случае его упор на таких как ты и я – тех, кто часто выходит наружу, тех, кто бродит по здешним землям.

– И пока он промывает нам мозги колючим снежком…

– Нас надо чем-то кормить. И не обязательно кормить с ложечки – достаточно выпустить в снега медлительных снежных медведей. И мы сами найдем способ завалить зверя. Так было всегда. Испокон веков. Наши предки охотились на мамонтов и носорогов вооруженные примитивным по нашим сегодняшним меркам оружием. Мы полностью истребили мамонтов и шерстистых носорогов. Так что охота на огромных медлительных зверей заложена в нашем коде ДНК.

– Голова сейчас лопнет… что ж за ересь ты такую несешь, Охотник?

– Такая вот гипотеза родилась… пока непроверенная, но я поищу доказательства. Или опровержения.

– Погоди! – Апостол вскинулся, победно взглянул на меня – Ахав убивал людей!

– Да – спокойно согласился я.

– Стало быть он просто обезумевший монстр!

– Нет – столь же спокойно возразил я – Его действия вписываются в мою гипотезу.

– Ты вот с умными словами завязывай! Ты мне ответь – Ахав людей убивал?

– Постоянно.

– И тех кто только срок свой отбыл и по снежку в убежище торопился – тех тоже убивал?

– Да.

– Вот ты и неправ выходишь!

– Нет – улыбнулся я.

– Тьфу! – разозлился Андрей, поспешно нащупывая мятую пачку сигарет – Тьфу на тебя! Как нет-то?! Убивал ведь!

– Убивал – опять кивнул я и поспешно продолжил, чтобы окончательно не вывести старика из себя – Столп знает нас всех как облупленных, Андрей. Я не о привычках наших сейчас говорю. Он… пойми… мы недооцениваем это… создание. Он начинает исследовать наши разумы сразу же как только мы оказываемся внутри еще не активированного стылого тюремного креста. Понимаешь? Вот ты сюда попал – и сразу услышал его тихий шепот, что отныне никуда не денется с твоей головы. Ментальный щуп, ментальное воздействие. Столп… он пробует наши мозги на вкус. Оценивает их. И быстро понимает какой разум поддастся его влиянию, какой может быть поддастся, а какой обладает особо сильной врожденной устойчивостью. Столп каждому из нас ставит свою метку. Вешает видимый только ему ярлык. Он есть у тебя. Есть у меня. Есть у каждого. И этот ярлык видят такие как Ахав…

– Господи… хочешь сказать, что…

– Да. Когда очередной сиделец попадает сюда, если он встретился бы с Ахавом, тут все пойдет по нескольким сценариям.

– Убьет или пощадит и пройдет мимо? – Андрей жадно подался вперед, его глаза блестели совсем по-молодому, в крепкой руке зажата опустевшая стопка.

– Убьет или заберет с собой – качнул я головой – Думаю основное… рабочее занятие Ахава Гарпунера было в том, чтобы патрулировать свой сектор территории вокруг Столпа. Как только он натыкался на очередного сидельца, то сразу определял его ценность для Столпа. Если ценность нулевая – сиделец погибал. Если ценность имелась – он парализовал его ударом того же тока и уносил с собой.

– Да что ж ты такое говоришь…

– Всегда должен быть смысл – пожал я плечами – Иногда он скрыт и его приходится искать. Про Ахава известно очень мало – и про подобных ему. Если бы они проходили мимо не трогая бесполезных сидельцев – о них бы знал каждый. Так что есть лишь два варианта – смерть или же похищение.

– Твою мать…. Погоди! Погоди! Но зачем убивать? Месть? Он мстит за то, что мы жалили его?

– Может быть – вздохнул я – Но тут должна быть и прагматичность, Андрей. На кой черт ему увеличивать в разбросанных здесь убежищах поголовье бесполезных для его целей людей? Ведь каждый из них требует пропитания – а это может однажды привести к истощению пищевой базы. Выбьют всех медведей… и что тогда жрать? А так Ахав убил бесполезного старика и превратил его в корм для медведей и червей…

– Тьфу… мерзость какая…

– Жизнь. Это просто жизнь как есть.

– Ты все равно погоди! Нас же тысячи здесь! И Столп знает каждого?

– Наверняка – кивнул я – Наверняка знает. Ярлык повешен на каждого, Андрей. Такова моя версия.

– Так… так… но вот я… я же живу один, Ахав это место знает, может порой и видел меня, когда я на охоту выходил. Верно?

– Верно.

– И он не тронул меня. Так что получается? Мой ярлык… Столп еще может мои мозги однажды… домариновать до мягкости послушной? И побреду я туда же, куда и Ахав в свое время?

– Возможно – кивнул я – Или же в ледяном разуме Ахава Гарпунера еще оставались воспоминания о друге Андрее. И он не тронул тебя.

Шумно выдохнув, Андрей неверной рукой плеснул себе еще немного водки, молча поднял стопку и, чуть подержав ее так, молча же выпил.

Вот и помянули – уже в третий раз, но в этот раз с особым чувством.

– А раз он пытался убить тебя…

– Я выходит Столпу бесполезен – улыбнулся я и упреждающе добавил – Это пока просто моя версия, Андрей.

– Но может же быть что ты… это…

– Надумываю и выдумываю? Да. Вполне может быть. Я опираюсь только на предположения без доказательств. Но я знаю, что своим силами Столп освободиться не может – вернее я принял это как основу. Ведь он пленен уже столетия. И пока никуда не делся. И раз так – ему нужна помощь, ему нужны те, кто обладает мобильностью и силой. Те, кто полностью ему послушен. Ему нужны солдаты. Армия. И раз так – их надо откуда-то набирать. Есть лишь один вариант, Андрей.

– Мы…

– Мы – кивнул я – Человеческое мясо заброшенное сюда хозяевами этой планеты. И луковианское мясо… а может и еще кто есть. Так что плененный исполин может рассчитывать только на других пленников этого стылого места.

– Так их много? Таких как Ахав?

– Понятия не имею. Но я боюсь, Андрей. Я очень боюсь того, что однажды пусть даже небольшая группа подобных Ахаву чудовищ с энергетическими пульсарами в груди явятся ко входу в Бункер и устроят там ад. Те, кто забился в различные глубокие убежища и недосягаем для воздействия Столпа должно быть сильно его раздражают. Будь я на его месте – я бы выжег эти места. Для чего? Чтобы не было подобных защищенных мест. Чтобы освободившиеся сидельцы жили в чумах, ярангах или иглу – где ничто не блокирует его зовущий страшный шепот. В местах, которые легко отыскать. Откуда легко забрать. На месте Столпа я бы может даже позволил нескольким таким вот поселениям существовать, чтобы по здешнему мирку разошлась информация о их координатах – тогда проще спрогнозировать куда направится освобожденный сиделец, чтобы вовремя перехватить его. Ведь Ахав бродил не просто так, Андрей. Он бродил здесь не из чувства ностальгии. Просто здесь неподалеку Бункер. И Столп знает это. Он знает, что сюда ведут дорожки многих стариков. И потому послал за ними своего страшного вестника. Кто-то проскочил через эту гребенку, кто-то попал в лапы Ахава Гарпунера или того, кто здесь был до него. Как-то так…

– Знаешь… если все на самом деле так… то вот же подлая он тварь, а!

– Ну… – я задумчиво провел ладонью по волосам – Не знаю, Андрей. Я его осуждать не могу.

– Как это?! Убивает нас!

– Он пленник – напомнил я – И пытается сделать все, чтобы вырваться из этого плена. Ему сгодится любой способ. Прямо сейчас он воздействует на разумы множества сидельцев, одновременно напряженно оценивая свои шансы вырваться с текущим количеством накопленных… солдат…

– Хочешь сказать, что где-то вон там… ближе к Столпу… есть что-то вроде стылой расщелины, где прячутся такие как Ахав и ждут своего часа?

– Да – кивнул я – Думаю. А еще я думаю, что пока Столп… боится показать свою армию потому что она не слишком велика. Он предпочитает скрывать своих солдат и терпеливо увеличивает их число. – увидев мрачное лицо Андрея я тихо рассмеялся – Да ладно тебе. Это просто теория, Андрей. Просто теория. Она ничем не подтверждена. Поэтому я и собираюсь в очередное путешествие.

– В соседнее убежище?

– Да – кивнул я – Информация. Где-то она накапливается, где-то распространяется. Но в этом мире плоховато с коммуникациями. Так что придется мне самому скататься в гости и там задать несколько вопросов. Заодно почту отвезу, налажу, так сказать, деловые и торговые отношения… Соберу как можно больше сведений – и будет что обдумывать. Не найду ответов – отправлюсь дальше. Составлю заодно карту здешнего мирка. Продолжу расспрашивать… такие вот у меня пока планы.

– Так может мне с тобой податься?

– Ну нет – покачал я головой – Не ломай мои планы великие.

– Насчет меня?

– Ага. Мне нужен начальник тайного склада – улыбнулся я – Не могу же я возить с собой весь запас запчастей, смазки и той добычи, что пока хочу придержать. Когда вернусь из Бункера, планировал создать у тебя под боком глубокий склад…

– Понял тебя – перебил меня старик – Сделаем! А я уж прослежу, чтобы склад оставался тайным…

– Вот и договорились – обрадовался я – Вот и сладили…

– Так получается Столп просто ждет своего часа, чтобы нанести удар? Такова твоя… теория?

– А вот это не теория, Андрей, а факт. Не знаю насчет ледяных солдат и их количества, не знаю насчет планов Столпа, но какой сиделец не хочет вырваться на свободу?

– Да уж… с этим точно не поспорить…

* * *
Едва я закончил перебирать в голове события недавного прошлого и вспоминать планируемое, едва я закурил очередную хорошо размятую сигарету и выпустил струю пахучего дыма в сторону своей «небесной хижины», как послышалось знакомое и веселое:

– Привет, Охотник! С возвращением!

Опустив лицо, я сквозь дым улыбнулся красивой безногой девушке, что шустро катила ко мне на своем кресле.

– Привет, Милена.

– Рада что ты цел. Да все рады – весь Центр и Замок. Хотя ты нас даже не почтил визитом так сказать…

– Я еще даже не разделся толком – легко парировал я хитрый упрек и кивнул в сторону нагруженных нарт – И даже добычу не разгрузил.

– Мясо и дрова? Это нужное…

– Оборудование иноземное – перебил я ее и глаза Милены тут же зажглись нескрываемым интересом.

Следующий ее вопрос был ожидаем:

– А… можно ли…

– Глянуть? Глянуть можно – улыбнулся я – Даже потрогать можно. А вот насчет что-то забрать… где там говоришь мой дробовик?

– Черт… – развернув кресло, Милена толкнулась к нартам. Меня она похоже даже не услышала – Черт…

Скажи я ей сейчас что-то вроде «Эй, не трогай пока не разрешил», она бы меня даже не услышала. Но я и не собирался ничего говорить. На мой взгляд в нартах не было ничего особо ценного – выбирая то, что привезу в этот раз в Бункер, я действовал интуитивно. Металлические блоки шестеренок, несколько кусков консолей вместе с рычажками и кнопками, два небольших экрана, длинные пуки проводов в диковинной вроде как бумажной изоляции со странной лаковой пропиткой. Еще там были странные длинные лампы, что чем-то напоминали те, что раньше стояли в старых советских телевизорах. Я боялся их не довезти, поэтому не пожалел тряпок и шкур для укутывания. Все это безногая девчонка, слезшая с кресла и почти упавшая на мои нарты, стащила, развязала и раскутала с удивительной быстротой.

Прихлебывая чай, делая неспешные затяжки табачной сладкой гадости, я наблюдал, не скрывая своего интереса. Я мысленно отмечал каждый предмет, что побывал в ее руках. Если по моей гипотезе Столп вешал свои «оценочные ярлыки» каждому из попавших в его зону влияния разумных существ – можно ли луковианцев назвать людьми? – то я вешал свои собственные ярлыки на каждый из доставленных и рассматриваемых сейчас Миленой трофеев. Я имел сейчас лишь крайне смутное размытое понятие о предназначении этого оборудования, но это и не играло роли. Мне была интересна ценность трофеев для жителей Замка. Вот что важно. Вот что сыграет свою роль в будущих торговых переговорах. Поэтому наблюдал я внимательно.

Как долго держала в руках?

Вертела? Сразу отложила? Отложила почему? Потому что штука малоценная или же не хочет заострять на особо ценном предмете мое внимание?

Заодно я узнал, что некоторые шестереночные блоки после небольших манипуляций раскладываются как книги, показывая все свои внутренности. И опять я увидел ожидаемое, хотя и странное – на шестеренках, в пазах и за винтами, имелись следы только начавшей оттаивать красной смазки. А вот чего я не ожидал, так этого того, что Милена нацепит на указательный палец левой руки что-то вроде наперстка и им с большим умением будет остатки красной смазки собирать и тут же тем же «вытирающим» движением о край помещать их в крохотную стеклянную баночку.

Красная смазка ценна.

Очень ценна.

Это абсолютная информация.

Красная смазка настолько ценная, что Милена собирает каждый ее оставшиеся меж шестеренок грамм.

Этого я не забуду. Я и сам уже понял, что в здешних технологических реалиях правило «не смажешь – не поедешь» работает даже не на сто, а на все двести процентов. Уверен, что эта красная жидкость присутствует и внутри разбившихся тюремных крестов. Просто она либо остается между кирпичных стенок обшивки, либо же еще горячей утекает на… куда? Да… на стылую землю, где быстро превращается в красный лед. Впитаться в промерзшую землю смазка точно не сможет.

Так… вот и новая внезапная догадка.

Если из таинственного Замка, бункера в бункере, имеется еще один выход наружу, и они устраивают пусть даже изредка экспедиции, то я знаю одну из их приоритетных целей в добыче.

Вслух я не сказал ничего. Зачем?

Я продолжил наблюдать и за следующие полчаса без всяких вопросов узнал куда больше, чем если бы спрашивал что-то и выпытывал. Человеческое лицо всегда что-то говорит тому, кто умеет замечать мелкие детали. Даже непроницаемое бесстрастное лицо скажет многое – на кой черт лепить каменную маску при виде дешевого металлолома? Значит есть что-то ценное. А когда Милена повернулась ко мне, небрежно накинув на нарты край шкуры, лицо у нее было именно такое – усталое, чуть разочарованное, но в целом без особых эмоций.

– Похлебки? – предложил я.

– Да – вдруг кивнула она, с легкостью возвращая себя в кресло-каталку – Немного похлебки, чаю и… сигареткой угости.

– Угощу – улыбнулся я, отодвигая от стола лишний сейчас стул.

Подъехав к столу, облокотившись о него, она принялась тщательно оттирать пальцы вытащенной из подвешенной к подлокотнику кресла тряпкой. Затем протерла сами обода и призналась:

– Всюду тащу за собой металлические опилки, пыль и прочую грязь. Ног нету, но повсюду оставляю грязные следы… Смешно, да?

– Ты очень целеустремленная и организованная – произнес я, протягивая ей сигарету.

– Что-то не уловила…

– Не ищи подоплеки – ответил я, открывая зажигалку – Просто наблюдение, что подтвердило то, что я и так знал. Ты очень организованный человек. Ты из тех, кто любое горе уничтожает до предела продуманными и даже идеализированными делами – как важными, так и рутинными.

– Вот как… а бывают идеализированные действия по влажной уборке, например?

– Бывают.

– Тогда я гений уборки…

– И заодно неплохой технарь, что продолжает совершенствовать свои навыки.

– Ты даже не засыпал, а залил меня сладкими комплиментами, Охотник. Ты чего такого хочешь? – глубоко затянувшись, она, как я совсем недавно, выпустила струю дыма вверх.

– Просто наблюдения – улыбнулся я – Ты шлифуешь навыки технические, а я наблюдательные. Ну как прошел осмотр?

– Можно спросить…

– Где я все это взял и есть ли еще?

– Вот видишь какой ты умный…

– Ответ очевиден. Я наткнулся на нечто… – задумчиво покачав головой, будто в попытке подобрать правильное слово, я продолжил – Нечто странное… что-то вроде наблюдательного пункта. Пара комнатушек, немного оборудования, чуток мебели. Все покинуто, оттуда забрали все, что можно было унести. И судя по следам покидали то место в дикой спешке. Признаюсь честно – мне там было жутковато. Первые пару часов казалось, что из выпотрошенных стен кто-то бросится.

– Выпотрошенных? – Милена не сдержала разочарования.

– Там все разнесено – кивнул я, произнося ложь без малейших колебаний – Явно забирали самое важное и менее громоздкое. Но пара комнат осталась почти нетронутой. И когда я это увидел… знаешь что я подумал?

– Предполагаю…

– Верно. Я подумал, что жители славного доброго и богатого Замка сделают мне неплохое торговое предложение…

– Мы все жители одного Бункера – возразила Милена, через плечо бросив быстрый взгляд на нарты с моей добычей – Все мы живем в одном месте, дышим одним и тем же воздухом.

– Ну да. Пьем одну и ту же воду и еда у нас такая же.

– Нет – признала девушка – Центр и Замок живут богаче. Но… Охотник, а чему тут удивляться? Ты словно не в курсе как в старом нашем мире дела с этим обстоят. Были и есть муниципальные дома престарелых для неимущих стариков. Были и есть привилегированные дома престарелых для тех, кто в состоянии оплатить себе отдельную комнату с телевизором. А есть дома престарелых что больше напоминают дорогущие курорты – расположены прямо на берегу океана, где на белых пляжах доживающие свой долгий век люди покачиваются в гамаках между пальм и пьют коктейли из кокосовых орехов. Верно?

– Верно.

– Ты вот живешь… вернее жил в Центре. Попасть сходу в Замок? А ты заслужил? Ты сделал что-то реально полезное для всего Бункера, чтобы претендовать на место среди элиты? Ты ведь не дурак, Охотник. И я далеко не дура. Мы оба понимаем, как обстоят дела.

– Верно.

– Когда ты прибыл сюда – увидел как вот типа совсем уж плохо живут старики в Холле. Но ведь это они ленились или боялись дергать за рычаги отопления и освещения. Они за всю свою сидельческую жизнь не заработали почти ничего, чтобы суметь оплатить жизнь в Центре. Верно?

– Верно.

– И несмотря на то, что они Бункеру ничего не дали кроме вечного недовольного ворчания… Бункер продолжает их кормить!

– Вот поэтому я и разговариваю сейчас с тобой – кивнул я и улыбнулся подошедшей старушке в чистом синем платке, мужском ватнике и длинной черной юбке, явно сшитой из нескольких штанов.

Попросив нам еще чаю и две тарелки похлебки, я вернулся к теме:

– Не спорю, что каждый разумный человек должен заранее позаботиться о своей старости. Понятно, что когда тебе двадцать или тридцать, то кажется, что до старости еще целая вечность. А потом бац… и ты вдруг седой немощный старый пердун, что едва может передвигаться… Не спорю.

– Тогда о чем наша душещипательная беседа?

– Пусть вы и кормили их, пусть предоставили бесполезным нищебродам убежища от холода и зверья… Но это все же не дает вам права относиться к здешнему старичью как к ненужной обузе – медленно произнес я – Осознание своей бесполезности убивает стариков быстрее чем пневмония. Напоминание, что их кормят лишь из милости и они всего лишь никчемный балласт… точит их изнутри, выжигает души. Ты вот лишилась ног, но при этом ты при деле, ты востребована и поэтому твой дух высок. Ты с оптимизмом смотришь в будущее. Тебя хвалят, называют твои навыки очень важными для всех жителей Бункера… А представь тебе бы просто пару раз в день подавали бы тарелку жидкой бурды в качестве приправы добавляя свое едва скрываемое презрение… сколько бы ты прожила, Милена?

Убедившись, что она не торопится или не может возразить, я продолжил:

– Даже в том большом мире, когда стариков забывают, когда родные дети не звонят и не пишут месяцам, не говоря уж о том чтобы навестить ставших ненужными отца или мать… старики умирают как растения без света. Поверь, я знаю. Мое детство прошло в умирающей деревеньке, бывшем крупном селе, откуда сбежала вся молодежь, оставив там подыхать престарелых родителей. Не в город же тащить деревенщину, да? Я видел каково приходится тем, кто больше никому не нужен… Пустота. Тоска. Безнадежность. И наглые голоса сытых детей, что соизволили позвонить раз в месяц и уже торопятся поскорее завершить скучный разговор, перебивая обрадованно татараторящую бабку… А знаешь зачем они матери или бабушке позвонили? Чтобы рассказать, как они неплохо съездили отдохнуть на курорт… ну как не похвалиться своей шикарной жизнью, да? К черту такую фальшивую заботу! Это все… мусор и ложь. Тут не деньги важны. Тут достаточно подать кусок обычного хлеба – главное подать с улыбкой и словами благодарности, а затем потратить еще полчаса чтобы выслушать стариковскую трепотню ожившей ненадолго бабушки, которая торопится излить свою душу кому-то кто наконец-то захотел ее выслушать. Вот что такое забота, Милена. А ваша похлебка два или три раза в день… не надо про нее вспоминать. Не надо мне говорить, что все мы жители одного Бункера. И не надо давить на мою сознательность. Скидок не будет. Покушай холловской похлебки, выпей со мной чаю, выкури еще сигаретку и отправляйся в Замок. А там скажи, что Охотник хочет справедливую цену за свою добычу. Скажи, что если меня эта цена порадует, то я обязательно снова отправлюсь в морозную вьюгу, чтобы притащить еще много мяса и другой хорошей добычи. Хорошо?

Сумев выдержать мой взгляд, она медленно кивнула:

– Хорошо.

– Я не против, чтобы ты была посредником. Я на важные переговоры в Замок не рвусь. Просто помни то, о чем я просил раньше и постарайся подумать еще и о Холле. Давай двадцать на восемьдесят. Что-то мне в обмен за все содержимое нарт, а что-то побольше сюда в Холл. Что-то красивое. Необычное. Что-то радующее душу. Ну или полезное. Вот это будет справедливо, Милен. Да?

– Да… – тихо произнесла девушка, опуская лицо к тарелке – Да…

На этом мы закончили. Из нарочито явно демонстрируемой вежливости, я дождался пока она не закончит трапезу, развлекая ее в это время пустяшными мелкими историями из охотничьей жизни. Я знал, что меня слушают внимательно и поэтому озвучивал лишь то, что действительно имело практическую цену. Я щедро делился своим новоприобретённым опытом, рассказав как лучше на мой взгляд подойти к атакующему медведю с шеи и куда вбить гарпун, я описал как выглядят наиболее подходящие для обустройства снежной берлоги сугробы. А как я выяснил опытным путем там имелось немало своих хитростей – сугроб надо выбирать старый, покрытый под снежным пухом толстой ледяной броней наста, но при этом сугроб не должен быть слишком большим, чтобы не привлечь ищущего укрытие медведя. Я несколько раз напомнил о том насколько важно обустроить правильный вход в снежную берлогу – чтобы скапливающийся углекислый газ уходил сквозь него. Затем я заговорил о летающих тварях, подробно описав как их самих, так и их метод сокрушительной атаки. Рассказывал я об этом не только Милене, само собой – успел жестами подозвать стариков «управителей» Холла и все они, рассевшись рядком как седые старые грачи на деревенском заборе, слушали с великой внимательностью. А Тихон еще и записывал мелким-мелким почерком.

Я отдавал себе отчет, что каждая моя вылазка может стать последней. Едва не убивший меня Ахав Гарпунер доказал это. И если однажды я не вернусь, то вся скопленная и проверенная мной на деле информация просто исчезнет, растворившись в луже моей крови. Поэтому, преодолевая сонливость и желание подняться в ставшую почти родной хижину Антипия, я продолжал говорить.

Закончив с описанием крылатых червей – к этому моменту начала записывать и Милена, а нам принесли еще чая и похлебки – я показал свой модернизированный рюкзак с «козырьком», что уже разок выдержал удар летающей твари. Я рассказал, как меня ударили, схватили, начали поднимать, как я отбился и упал в снег. Старики крутили на столе каркас рюкзака, но наибольший интерес проявил Милена. Однако ее интерес был очень… специфическим. Она не удивлялась новому. Нет. Она искала в моей конструкции огрехи или же неизвестное ей ноу-хау. А вот сам рюкзак с «козырьком» ей явно был знаком – знаком Замку. И меня снова уколола в подреберье ледяная иголка – есть у них свои замковые «ходоки». Есть. Есть у них и свой выход из Бункера. Может найдется и какой-нибудь транспорт наподобие моего. Теперь я окончательно убедился в этом. Вот почему хоть и бывали с мясом жесткие перебои, но медвежатина все же никогда не заканчивалась бесповоротно – в безвыходных ситуациях жители Замка отправляли кого-то из своих на охоту и тот добывал мясо. Поэтому Милене неинтересен мой рюкзак – она уже много раз видела примерно такой же. И не раз до этого она слышала про летающих червей.

Но мои слова не были бесполезными – их жадно впитывали жители Холла.

Покончив с описанием рюкзака, я вопросительно взглянул на подошедших к столу двоих полузнакомых стариков. Она высокая, явно в прошлом очень статная, с гордо поднятой головой. Он чуть пониже, но стоящий столь же прямо. Одеты очень опрятно и на них меховые полушубки с одинаковой вышивкой. Я вспомнил их – жители Центра. Причем одни из самых активных, те, кто постоянно организовывает что-то массовое, будь то игра в шаффлборд или карты, общее чаепитие или совместные чтения. Я приглашающе указал им на свободное место за столом, не став задавать глупых вопросов. Им интересно. Еще бы не интересоваться – возможно впервые за всю историю этого убежища Холл стал настолько активным, Замок всегда был таким, а вот сонливый Центр начал «провисать».

Убедившись, что меня продолжают внимательно слушать, я заговорил о еще одной мучающей меня проблеме – гребаная недосказанность. Я так и сказал, припечатав этими словами сразу все живое на приютившей нас ледяной пустоши. Высказавшись так, я начал задавать вопросы на которые ни у кого не было внятных ответов.

Да, крутящиеся там в тюремных крестах сидельцы постепенно узнают, что внизу есть организованная разумная жизнь. Они получают пугающую информацию, что по истечению сорокалетнего срока их просто высадят в снег и бросят на произвол судьбы. Дальше все будет зависеть только от них самих. Каждый в разное время, но они узнают эту информацию – у них полно времени на это.

Еще они знают, что там внизу ценится все механическое, как функциональное, так и нет – наручные часы, к примеру и прочие подобные механизмы. Еще ценится любой инструмент, некоторые элементы роскоши и… что самое главное – золото и денежные знаки вроде знаменитых здесь «ленинских рублей». Сидельцы знают, что с помощью накопленного золота – будь то даже неясным путем заполученные зубы – они смогут купить себе место в некоем достаточно уютном и сытном месте наподобие дома престарелых, где они и скоротают оставшиеся им годы. Поэтому каждый сиделец истово копит монетки и золотые зубы, цепочки и браслеты. Заодно они подбирают себе теплую одежду, стараются достать или смастерить лыжи, снегоступы, палки, защитные очки, судорожно выискивают любые лекарства и стараются поддерживаться себя в приемлемой физической форме. И это хорошо.

Но!

Имеющаяся у них информация слишком однобока!

Перед высадкой они понятия не имеют о летающих червях, о страшных медведях, о стаях снежных червей. Они не знают, как можно защититься или избежать этой опасности. Уже не счесть сколько раз я находил в снегу разорванные человеческие останки – причем с рюкзаками полными ценных вещей, а сами кости в обрывках теплой одежды, на ногах же обломки снегоступов. Видно, что этот вот старик высаживался в полной готовности! Он был снаряжен, вооружен, знал направление, был в своем уме и держал эмоции в кулаке. Он действовал. Он пытался выжить, упорно преодолевая не столь уж великую дистанцию.

Но он погиб.

Почему?

Потому что он понятия не имел, что опасности надо ждать сверху и поэтому прозевал удар крылатого червя.

Это как один из примеров.

Вот в чем огромная проблема. Надо задуматься над тем, что прямо сейчас над нами крутятся сотни сидельцев, что обладают крайне мутными сведениями о том, что будет их ждать на земле внизу.

Как это исправить?

Самое время составить что-то вроде написанного простыми словами буклета. Создать в бумаге. Потом всем вместе его изучить, убрать лишнее, добавить нужное, снова проверить и… найти способ передать эту информацию наверх. Способ я вижу один – для начала эти сведения должен получить тот, кто имеет связь с Бункером. Кто-то из сидельцев либо обладает рацией, либо у него открыт кокпит, и он может читать световые сигналы или даже передавать собственные.

Спасительная информация должна быть передана наверх любым путем! А затем тот, кто получил ее, должен будет самостоятельно воссоздать сразу пяток буклетов – хоть на туалетной бумаге! – и при каждой чалке с новым узником отдавать ему одну копию. Тот в свою очередь тоже должен будет распространять эти сведения – и за пару недель каждый тюремный крест «обновит» свою ментальную прошивку.

Более чем желательно каждому из сидельцев создать по копии такого буклета и перед отбытием оставить его на самом видном месте!

Не наша вина, что мы оказываемся здесь на положении бесправных рабов дергающих за рычаги.

Но наша в том, что мы ничего не делаем ради просвещения наших соотечественников!

Что я увидел, когда очнулся в промерзлом и залитом водой парящем тюремном кресте?

Ничего хорошего!

Обледенелые стены, пронзающий холод, раздутый труп во льду, багровый свет… странный рычаг.

Это неприемлемо! Да нас всех отбирают по какому-то общему признаку. Но при этом психика у каждого своя и я уверен, что многие или полностью съезжают с катушек, либо чуток трогаются умом.

Как на это можно повлиять?

Да просто – перед отбытием каждый узник оставит на столе банку с короткой запиской и тем самым спасительным буклетом, где на первой же странице будет четко сказано главное – ты попал! Тебе здесь чалиться сорок лет. Нет это не шутка! Со второй же страницы четкие практические указания по налаживанию быта, описание ценности предметов, рассказ о скорых «причаливаниях». Заодно важная теория – ты летишь, третий рычаг это спусковой крючок и так далее.

Подобные известия не обрадуют, но помогут разобраться хоть в чем-то и что самое главное – они мобилизуют тебя. Ты начнешь действовать. Ты будешь знать о рычагах, найдешь туалет, поймешь для чего болтается на цепи тяжелый тесак. Из буклета они поймут, как важно заботиться о здоровье, регулярно заниматься спортом, поддерживать все в чистоте, не спиваться, копить золото, не отдавать за бесценок важные вещи…

Мы, те кто уже освободился или спасся чуть раньше, должны позаботиться о тех, кто сейчас там наверху. Это наша прямая человеческая обязанность. Мы должны предоставить сидельцам четкую инструкцию по выживанию!

Я не стал говорить, что этим должен заниматься Замок.

Нет.

Мой взгляд скользил по всем сразу и упор я делал на составление буклета. Закончи я тему тем, что попросил всех без исключения жителей Бункера щедро поделиться своими знаниями о любой сфере жизни во время невыносимо долгого пребывания в тюремном кресте. Сгодится любая мелось! Пусть каждый день в Холле и в Центре проводятся собрания, на которых каждый получит минимум три минуты на то, чтобы поделиться своими знаниями. Если знания ценные – пусть говорит дольше. Все сказанное надо записать. Когда мы скопим достаточно информации – мы придирчиво изучим ее. Выберем для начала самое главное, перепишем набело, заменяя сложные слова простыми. Передать бы еще наверх иллюстрации, но пока это невозможно – однако качественную схему тюремного креста передать надо! Ее вполне реально начертить самому, следуя указаниям с земли.

Как только передадим самое главное – начнем передавать второстепенное, а затем и третьестепенное. И если у нас получится пусть только наполовину, сидельцы уже станут обладателями даже не буклета, а настоящей книги по выживанию в этих неприветливых условиях.

Люди! Вот наша главная обязанность на следующие недели, а может и месяцы.

И тут главное не зацикливаться лишь на выживании физическом – психическое выживание не менее важно. Молитвы, назидательные истории без слащавости, коллективное дружеское письмо с заверением, что каждого узника ждут здесь с распростертыми объятиями. Мы должны с помощью начертанных слов вселить бодрость духа в каждого сидельца. Мы должны заставить их быть деятельными и целеустремленными. При этом ничего нельзя скрывать – мы передадим им абсолютно все, включая страшные известия о том, что в любой момент их тюремный крест может быть сбит. Они вправе знать.

Мы сами уже спаслись. Давайте же поможем спастись и другим тоже!

Как передать собранные сведения наверх? На это есть Замок. Если они не смогут помочь – я намеренно использовал словосочетание «не смогут», а не «не захотят» – то я сам отыщу такую возможность. К примеру, постараюсь освоить световую морзянку. А может откопаю в снегах действующий радиопередатчик.

Передача данных – на мне.

А на вас, люди добрые, я возлагаю нечто куда тяжелее – сбор и отбор самой нужной информации для всех наших собратьев.

Выговорившись, я позволил себе еще одну сигарету, выкурив нарочито неспешно. Убедившись, что мои слова проняли многих, я встал и принялся выкладывать рядом с Миленой все притащенное оборудование. Закончив, попросил стариков помочь с доставкой всего этого в Замок. И, прихватив стакан чая, пересел за соседний стол – не забыв извиниться перед собеседниками. Едва я уселся, ко мне присоединились луковианцы. Потребовалось несколько минут, чтобы я сумел переключиться с одной темы на другую. Со второй попытки у меня получилось и я опять заговорил – деловито и сухо, как и подобает надежному перевозчику.

На сборы полтора часа. Затем выступаем. Ничего не забываем, со всеми просьба попрощаться по-людски, можно оставить небольшие чисто формальные подарки – мол мы вас не забудем, и вы нас не забывайте, люди добрые. Потратив еще чуток времени на обговаривание технических деталей вроде суммы за перевоз, я проводил луковианцев и вернулся к первому столу, где меня дожидались управленцы Холла. Оповестив их о своем грядущем маршруте, я попросил их написать приветственное письмо другим поселенцам – в том числе нашим землякам. Я и сам им передам, что в любой момент они могут перебраться в наш Бункер, но они должны знать о здешнем укладе жизни – Холл, Центр, Замок, кастовость, но при этом достаточно сытный и спокойный образ жизни у каждого. Заодно я сообщил, что скоро луковианцы притащат пару книг, несколько сломанных часов, а заодно пару патронов – это, не считая двадцати разнокалиберных золотых монет. Всю эту сумму надо будет обменять в Замке на что-нибудь реальное полезное для Холла. И упор надо делать на щиты и оружие – не стоит забывать, что именно Холл находится у самого выхода. Пусть дверь крепка, а запоры надежны… лучше все же иметь под рукой достаточно оружия для отражения возможной атаки.

Когда окончательно вымотавший меня разговор закончился, я поднялся в хижину, где разделся, повесил все на просушку, а затем мгновенно отключился на лежанке, зная, что самостоятельно и без будильника проснусь ровно через час…

Глава 4

Начавшаяся метель была ленива. Она старательно подвывала, швыряла комья снега в стекла неосвещенного кокпита, порой накрывала нас снежным облаком, но все это делалось с этакой ленцой. Как говаривала мудрая бабушка, что повидала на своем веку «прохиндеев всяких», метель не работала, а лишь создавала видимость таковой.

Последний час я молчал, вежливо, но твердо попросив пассажиров не спрашивать меня ни о чем. Разговаривать им между собой я запрещать не стал – чужой разговор вместе со стонущими звуками метели создавали неплохой фон. Мне надо было подумать. Этим я и занялся, потратив на медленное мысленное раскусывание уже известных мне фактов больше часа. И ведь спроси меня сейчас кто – о чем думал, Охотник? Я ведь ответить и не смогу. Думал сразу обо всем и одновременно ни о чем.

У меня такое часто бывало. А порой в моменты, когда срочно требовалось продумать какую-то спешную, но рабочую стратегию, вместо этого я погружался в грезы смешанные с воспоминаниями – как хорошими, так и плохими. И я не противился этому – знал, что так и надо. Либо в процессе ленивых мысленных заплывов в никуда решение всплывет само собой, либо же уже позднее, например во время приготовления кофе, я вдруг обнаружу идеальный вариант выхода из ситуации. Я могу вспоминать детские солнечные деньки, когда я с редкими друзьями прыгал с крыши сарая в душистое сено, но при этом заодно придумать как поступить с просадками логистики в одном из дальних регионов необъятной родины, где буксуют и опаздывают грузовики с моим грузом.

Спустя час я остановился. Остановился сам, остановил и гусеничного тяжеловеса, что шел с потушенными огнями по крутой дуге вот уже шестой час подряд. Я устал. Тело требовало хотя бы небольшой разминки. Когда машина замерла между двумя снежными холмами, что прикрыли нас от возможных чужих взглядов, я дернул еще раз торчащий из-под панели рычаг, выбрался из кресла и успокоительно улыбнулся старикам:

– Пару часов сушим весла.

– Сушим весла? – с недоумением пробормотал Зурло Канич.

Его вечный компаньон понял первым:

– Перерыв на отдых?

– Верно – кивнул я, выливая из помятого термоса остатки чая в кружку – Сейчас гляну как там обстановка снаружи, а затем можете выбираться по своим личным делам.

– Вовремя – улыбнулся Анло – Весьма вовремя. В наши стариковские годы уже не получается терпеть слишком долго…

– Дорога требует жертв – ответил я.

Отставив опустевшую кружку, я несколько раз присел, пару раз наклонился, разминая ноги и поясницу, после чего быстро оделся, не забыл прихватить оружие и открыл боковую дверь. Выскользнув на замерший трак, я присел и на несколько минут погрузился в молчание, вглядываясь и вслушиваясь в завывание усилившейся метели. Почти невозможно разглядеть что-то в черно-бело-серой пляшущей круговерти, но я честно пытался, выглядывая уже знакомые мне движения ползущих медведей. Не увидев ничего опасного, я позволил пассажирам покинуть нагретый салон и спрыгнул в снег сам.

Увидев, как разошедшиеся в стороны старики все как один присели в снег, я недоуменно хмыкнул, а затем пожал плечами и завозился с завязками штанов. Каждый оправляется так, как считает нужным. Если луковианцам мужчинам так комфортней – так тому и быть. А ведь я предлагал им справить нужду на ходу – есть же люк в полу, опять же можно оградиться от взглядов натянутыми шкурами. Но старики предпочли ждать и я не стал настаивать – хотя уже был готов предложить им другие варианты вроде пустых бутылок.

Пока занимался своими делами, прокручивал в голове уже пройденный маршрут, заодно прикидывая сколько нам еще тащиться по чужим снегам.

Два убежища не были расположены так уж далеко друг от друга. Я думал добраться куда быстрее. Но обнаружилась проблема – путь преградили защищенные ледяной коркой, но неплотные внутри наметенные снежные холмы, что неузнаваемо изменили часть здешнего ледового ландшафта. Сверившись с известными мне ориентирами, сверившись с собственной картой, а затем и с луковианской, я убедился, что у нас всего два варианта.

Первый – грузить рюкзаки на спины и идти между этих холмов, пробираясь узкими тропками.

Второй – ехать в обход.

Я выбрал второй вариант, не собираясь устраивать изнурительный поход со стариками за спиной и при минус двадцать с лишним по цельсию. Это, не считая довольно сильного порывистого ветра и ползающих страшных медведей.

Решение я принял самостоятельно и лишь затем озвучил его пассажирам. Возражений не последовало – чего и следовало ожидать. Дело даже не в их преклонном возрасте. Дело в той миролюбивости и рассудительности, на которые я раз за разом натыкаюсь при общении с представителями этой расы. Не зря среди них больше всех «смиренных», если судить по известной мне статистике нашего Бункера. Многие, очень многие луковианцы стараются не причинять никому вреда – даже Столпу – предпочитая сидеть на голодной диете все сорок лет и покорно отбывая долгий срок. Что показательно, как шепотом сообщил мне Тихон, они порой навещают храм в Холле, где общаются с монахами, которые по умолчанию являются для них носителями абсолютно чуждой для них веры. Не просто чужой – веры с другой планеты! С другого мира… Удивительно. В этих беседах Тихон узнал, что они осуждают насилие, но при этом стараются не осуждать тех, кто к насилию прибегают, ведь осуждение и порицание – тоже своего рода насилие.

В общем все очень запутано.

Понимая, насколько сильно напряжены этим опасным путешествием старики, я занялся готовкой – горячее питье и еда всегда успокаивают, как и вид борющегося с вечной темнотой слабого, но отважного пламени разведенного мной костерка. Защитив огонь от ветра и чужих глаз валом из снега, я добавил в огонь накопанных мерзлых веток, вытащил еще вязанку из своего бортового запаса, набил котелок снегом, бросил одну шкуру на снег, а вторую накинул на плечи и уселся. Голову шкурой закрывать не стал – и даже капюшон скинул. Ветра тут нет, шапка защищает неплохо, а мне нужно слышать хоть что-то – снег покрыт ледяным настом, что со звоном и хрустом ломается под тяжелым медвежьим телом.

Пассажиры предпочли вернуться в салон вездехода. С лязгом закрылась дверь – перед этим я успел попросить дернуть рычаг, чтобы внутренняя механика продолжала работать. Переживать, что остался снаружи, а в моей машине заперлись другие я не стал. И не из веры в их непогрешимость. Нет. Просто я заранее продумал такой вариант развития событий – мало ли кого я повезу в следующий раз? – и поэтому все самое важное всегда носил с собой в рюкзаке и карманах, а еще я изучил и отрепетировал способ быстрого обездвиживания гусеничной машины – слив кипящей красной смазки прямо на ходу. Достаточно вскрыть боковой багажный отсек и поочередно дернуть за два небольших рычага. После этого вездеход далеко не уйдет.

Дожидаясь, когда закипит вода, я улегся на бок, давая закостеневшему в водительском кресле телу отдых. Так меня и застал решивший выбраться из вездехода Зурло Канич. Следом за ним выбрался и его верный друг Анло. Старые заединщики…

– Не стоит мерзнуть ради меня – сразу предупредил я, опять вспомнив про вежливость и участие луковианцев – Мы здесь ненадолго.

– Хочется посидеть у живого огня – пояснил Анло, опуская на снег принесенное одеяло.

Усевшись, прижавшись плечами, они укрылись еще одним одеялом и затихли, неотрывно глядя в пламя костра. Задумчиво глянув на их худые старческие лица, я пожал плечами и продолжать эту тему не стал. Мы молчали. Чуть утихшая метель тоскливо стонала за сугробами и холмами, будто подглядывая и тоже желая подойти к костерку, но не решаясь. Подбросив в огонь несколько сучьев покрупнее, я достал из рюкзака крохотную коробочку с драгоценной заваркой. Сыпанул достаточно щедро – надо взбодриться. Поэтому пусть постоит еще у костерка, пусть старая заварка чуть потанцует в медленно кипящей воде.

– Охотник… ты очень смелый человек – выдал еще одно свое не слишком понятное заключение Зурло и несколько раз часто кивнул, будто подтверждая сказанное кем-то другим.

– Потому что смело пью чай в снежной пустыне? – улыбнулся я – Тогда мы все тут смельчаки.

– Нет… нет… Ты смел, потому что можешь заглянуть под цветущие бутоны.

Я взглянул на Зурло с искренним недоумением. Правильно поняв мой взгляд, Анло с досадой ткнул локтем в защищенной толстой одеждой бок друга и подался вперед:

– Я расскажу! Расскажу понятно. Если захочешь выслушать…

– Захочу – кивнул я – Вам чай куда наливать? Те, кто в машине – чай горячий будут? У меня еще есть десяток конфет.

Старики засуетились, закопошились, доставая кружки и пытаясь докричаться до засевших в машине соотечественников. Я поспешно остановил их излишне резким жестом. Не надо… не надо кричать, деды. В этих местах человеческий крик будто призыв к сытному обеду. Меня поняли правильно и не обиделись. Минут через двадцать я уже сидел в водительском кресле, жевал кусок вареного мяса из тормозка и слушал подсевшего поближе Анло Дивича, баюкающего в руках медленно остывающую кружку чая. Нам навстречу медленно плыли пологие снежные холмы.

– Мы… мы ценим деликатность. Не скрою, что в нынешние времена молодежь уже другая. Совсем другая. Участились преступления. Появились такие прегрешения, о которых мы прежде и слыхом не слыхали. Но… но кое-что нам присуще по сию пору. У нас есть древнее слово, что поясняет эту ценность. А на вашем языке…

– Нет такого слова?

– Почему же. Может и существует у вас такое слово, но просто мы его еще не выучили. Мы не хотели обидеть даже мельком, Охотник. Ни тебя, ни твой народ.

– Кажется, я начинаю понимать, о чем пойдет речь.

– Я попробую объяснить несколькими словами. Отстраненность. Деликатность. Незамечание… если такое слово в вашем языке? Незамечание…

– Речь о том, чтобы не замечать что-то или кого-то?

– И да и нет. Поэтому так трудно объяснить. Мы не остаемся безучастными, если рядом с нами свершается преступление. Мы замечаем, если кого-то обижают и приходим на помощь. Если мы слышим ложь – мы возражаем и выводим лжеца на чистую воду.

– Тогда я не понимаю.

– Это очень тонкая материя… очень зыбкая грань. Трудно объяснить. Я расскажу тебе простую притчу, Охотник. Мы считаем ее одной из самых первых, что была записана в священные для нас древние книги. Дело было так…

Раз в году у нас есть сезон, когда природа цветет. Буквально утопает в цветах. Буйство красок, буйство жизни. В это же время танцуют жулкары. Они очень похожи на змей, но обладают ногами в последней трети туловища и зачатками крыльев, чем-то похожих на радужные прозрачные плавники.

– То есть обычные змеи у вас тоже есть?

– Да. Но очень немного. Редчайшие создания. А вот жулкаров много – и это радует наши сердца. Мы называем их самыми деликатными созданиями, Охотник. И это правда – они деликатны во всем. Жулкары питаются насекомыми, но делают это лишь в ночную пору, поедая их, когда жертвы спят внутри закрывшихся на ночь цветочных бутонах. Жулкары глотают разом весь бутон. Никакой крови, никакого шума, никакой ненужной борьбы между охотником и жертвой. Вот ты убиваешь медведя гарпуном, и он в мучениях погибает у тебя на глазах, истекая кровью, издавая рыки боли и страха… верно?

– Я убиваю его в честной схватке – покачал я головой, не отрывая взгляда от сумрака за кокпитом – Так что не соглашусь с тобой, Анло.

– Я не сказал ничего плохого.

– Ты не сказал это прямо. Но намекнул, что в отличие от меня жулкары убивают своих жертв куда деликатней. Но не стоит забывать, что их жертвы все же умирают в жуткой агонии – их сдавливают желудочные мышцы, их накрывает волна разъедающего желудочного сока. Это как минимум. Хотя не уверен насчет физиологии существ с другой планеты. Если все дело в фальшивой деликатности… то я за честную схватку, где проигравший умрет куда быстрее.

– Нет-нет… Речь не об этом… но ты начинаешь понимать. В этом вся беда – наша вера, наши убеждения и ценности… они имеют крайне расплывчатые границы. Я вернусь к притче. Жулкары… жулкары танцуют. Они устраивают свои брачные танцы на цветочных полянах, и их серебристая чешуя сверкает среди разноцветья. Они поднимаются стоймя, их тела сплетаются и расплетаются, они нежно трутся головами о тело партнера. Великолепное зрелище… Луковианцы собираются на краях этих полян, пьют разбавленное водой вино и наслаждаются чарующими танцами прекрасных созданий. И вот однажды, когда длящиеся весь световой день танцы жулкаров подошли к концу, один из мальчиков осмелился нарушить одно из наших табу – в дни, когда жулкары танцуют, заходить на цветочные луга нельзя. Он несмело, останавливаясь на каждом шагу, подошел ближе к пышному цветочному кусту, заглянул внутрь и… со звенящим криком отшатнувшись, побежал обратно к старому наставнику, который все видел, но не стал останавливать глупый порыв юнца. Подбежав, белый от ужаса мальчик, едва сдерживающий порывы рвоты… рвоты? Ведь так? Едва сдерживая рвоту, он прохрипел, что только что узрел ужасное. Самка жулкара поедала самца… она откусывала небольшие куски от его дрожащего туловища и глотала их. Откусывала их также, как они перекусывают стебель цветка… Мудрец внимательно выслушал юного ученика и спросил его: А зачем же ты пошел туда, млад? Запомни же на всю жизнь одну истину: любуйся издали, благодари за подаренное и не заглядывай за цветы… Просто любуйся танцем и цветами, млад. Просто любуйся!

В кабине вездехода повисло задумчивое молчание. Причем, было такое ощущение, что вся молчаливая задумчивость исходила от меня. А остальные – я увидел это в зеркале заднего вида – сдержанно и тепло улыбались, явно ожидая моей реакции. Поискав рукой и не нащупав, я на миг включил освещение в кокпите, уже на полном автомате заодно дернув рычаг под консолью. Увидев чуть сместившиеся пару смятых сигарет, вырубил свет, вставил в губы фильтр, щелкнул зажигалкой. И вздрогнул, когда в стекло кокпита со всего маха ударило крылатое тело, что брызнуло белой едкой кровью и начало сползать. Замерзающая кровь оставляла причудливый белый узор на стекле. Узор, что чем-то напоминал сотни ломанных дорожек-тропинок ведущих незнамо куда и украшенных жирными кровавыми кляксами. Затянувшись, я успокаивающе взмахнул рукой с тлеющим огоньком сигареты, чтобы завороженно глядящие на сползающую крылатую тварь луковианцы не переживали слишком сильно. Выкурив половину сигареты, я хлебнул уже остывший чай из кружки и спросил:

– Юный ученик последовал совету мудрого старца?

– О да – проскрипел Зурло – Он последовал совету. Позднее он вырос, возмужал и добился многого в жизни, оставив о себе память как о мудром и крайне деликатном человеке. Это ваше слово – человек. Но мы…

– Все мы люди – пыхнул я дымом – Все мы человеки. И не зря мы, обитая на разных планетах, так похожи друг на друга – произнес это, я покосился на боковое стекло, за которым высилась светящаяся льдистая громада Столпа, что казалось неотрывно следил за ползущей по снегам стальной букашкой.

– Все мы человеки – повторил я и, аккуратно стряхнув пепел в пустую баночку, признался – Эта история… про цветы и танцы жулкаров… не стала бы особо популярной в моих краях. В других странах – возможно. Там, где исповедуют тотальную мирность бытия, умение прощать и не замечать чужие грехи. У нас есть и похожая поговорка. Она гласит, что в чужом глазу каждый увидит соринку…

– В чужом глазу соринку видишь, а в своем бревно не замечаешь! – подхватил Анло – Мы знаем! Хорошая поговорка! Она говорит, что, между нами, все же немало общего.

– Не спорю – кивнул я – Но мне эта история не кажется слишком мудрой. И уж точно я никогда не последую ее посылу. Я всегда стараюсь докопаться до истины, дойти до источника.

– Мы так и сказали – ты достаточно смел, чтобы заглянуть под цветущие бутоны. А мы… мы предпочитаем принимать все как есть, не особо стараясь узнать истину. Мы просто живем и стараемся наслаждаться каждым мгновением, Охотник.

Хмыкнув, я докурил, смял сигарету в банке, допил чай и, глянув на часы, сказал:

– Удивительно, но вы мне напомнили одну историю из моей жизни. Из недалекого прошлого. Хотя там не танцевали жулкары, там все же хватало цветущих бутонов…

– Расскажи, пожалуйста! – попросил Зурло и все луковианцы оживились, придвинулись чуть ближе, смутно различимые в сумраке салона – Мы любим истории. А от такого человека как ты – особенно.

– Я уже говорил, что я обычный человек…

– Мы не поверим этому.

– Ваше дело – сдался я и, выдержав небольшую паузу, чтобы оживить уже потускневшие воспоминания, снова заговорил – Несколько лет назад я почувствовал, что мне больше некуда стремиться. Я достиг всех поставленных перед собой, казалось бы, реально долгосрочных целей, умудрившись сделать это в кратчайшие сроки. И я… начал проваливаться. Как машина, что въехала в глубокую липкую грязь, а неопытный водитель чересчур сильно давит на газ. Колеса вертятся слишком быстро, не ловят сцепления, шлифуют грязь, и машина начинает проваливаться. Вот и я также – мне бы замедлиться уже тогда и за это время придумать новые цели поглобальней. Но я по привычке быстро добивал оставшиеся метры до победы, одновременно лихорадочно пытаясь придумать что-то новое. Получалось плохо… И как раз в те дни я услышал историю одного знакомого, что решил все бросить и податься на другой край нашей огромной страны. Ну не на самый край, конечно, но туда, где уже высится хмурая тайга.

– Тайга?

– Леса. Густые бескрайние и чаще всего хвойные старые леса и такие же бескрайние болота. Особый край. Особые люди. По крайней мере так говорил тот знакомый, что собрался круто изменить жизнь. Он решил приобрести десять гектар плодородной земли в тех краях и заняться… честно говоря, мне кажется, что он и сам не знал, чем он там собирается заниматься. А позднее выяснилось, что он передумал, остыв также быстро, как и зажегся. А вот я, воспользовавшись появившимся свободным временем, решил изучить эту тему подробней. Уже через день, после долгого перелета, я сидел в арендованном внедорожнике и, поглядывая на прекрасно допотопную бумажную карту, направлялся к месту, где по слухам располагалось очень успешное хозяйство, созданное и управляемое в прошлом обычным исконно городским жителем. Никто не верил в его успех – а он преуспел. Более того – он добился полной автономности. Вода, электричество, продукты питания – все свое. Я хотел убедиться в этом, хотел оценить эту фермерскую привольную жизнь, где все зависит от тебя самого, но где каждый день приходится рвать жилы.

Без проблем добравшись до места, я вежливо остановился у перегораживающих дорогу ворот. Выйдя из машины, вжал кнопку беспроводного звонка с солнечной панелью и антенной. И где-то через двадцать минут увидел приближающую скромную машину – Нива, рабочая лошадка, заляпанная от колес до крыши. Из нее выбрался невысокий, улыбчивый крепкий мужичок. Я уже знал, что его имя Федор. Фамилия неважна. Еще я знал, что до возраста в тридцать с небольшим он был городским предпринимателем, причем покупал и продавал что-то исключительно цифровое – в мире реальном не существующее. Не потрогать, не ощутить. А потом они решили переключиться на выращивание чего-то куда более вещественного – зерновые, овощные, даже фрукты, причем в том числе и тропические. Это не считая животных.

Мы поздоровались, и я сразу выложил все начистоту – что прилетел сюда чисто из здорового любопытства, поэтому никакого прибытка от моего визита хозяину не будет. Хотя экскурсию я оплатить готов – если потребуется. Оказалось, что ничего платить не надо. Более того – создалось впечатление, что Федор даже рад незнакомому гостю. Он сам открыл ворота, пригласил ехать за ним по отсыпанной щебнем дороге и вскоре мы оказались в здоровущего крепкого бревенчатого дома, хотя впору называть его помещичьим особняком. Меня провели внутрь, познакомили с двумя его младшими дочерями, что занимались приготовлением ужина. Старшая дочь и сын сейчас жили в городе – получали образование. Еще двое сыновей сейчас были на хозяйстве, занимаясь перегоном скота на другое место выпаса. Всего же в семье было семеро детей. Я не видел других, но две хлопочущие на просторной теплой кухне девчушки выглядели счастливыми. И удивительно умными, и умелыми для своих-то лет – им было чуть за десять где-то. Явные погодки.

Дом осматривать я отказался – меня интересовала земля. Время поджимало, хозяин фермы меня понял правильно, и мы отправились на осмотр хозяйства, разговаривая обо всем, что попадало мне на глаза и заодно наслаждались вкусом достаточно неплохого домашнего пива.

Там было на что взглянуть. Две огромные теплицы, оборудованные по последнему слову техники. Возделанные поля, цветущие луга для выпаса, окруженные аккуратными изгородями. Сараи, хлева, курятник, рядом огражденный искусственный прудик для гусей и уток. Далеко на отшибе три улья. И природа… невероятная летняя природа с ее ароматами и яркими красками. Мы налили себе еще по пиву, неспешно выпили у врытого в землю крепкого стола, здесь же нацедили еще по одной кружке, и встрепенувшийся Федор повел меня по узкой натоптанной тропке к кромке леса. Я удивился, но последовал за ним. Все стало ясно через пару минут, когда он обронил, что покажет мне то место, куда они с женой попали при первом их появлении в этих краях. Именно там они и влюбились в это место, именно там и решили осесть здесь навсегда. Как решили – так и сделали…

Мерно шагая, истинный фермер с широкими плечами, крепкими руками и упрямой наклоненной вперед головой, он вел меня за собой и рассказывал о тех временах, когда они только начинали и здесь было далеко не так все безоблачно и ладно, как сейчас. Им пришлось хлебнуть немало лиха. Ему и жене. У них тогда уже было двое детей, но они были слишком малы, чтобы помогать. В общем… бед хватало, но кое-как они справились. Заморозки, нашествие волков, затем сунулись беглые уголовники, медведь шатун, падеж скота, снова уже совсем убийственные заморозки, выламывающая кости тяжкая работа… но они справились.

Пока он рассказывал, мы прошли насквозь узкий ельник и оказались у подножия невысокой сопки, по чьему склону тянулась все та же одинокая узкая тропинка. Не просто тропинка – она была обрамлена выложенными камнями, по ее бокам росли кусты лесного шиповника, покачивали бутонами красивые цветы. Не тропинка, а прямо восхождение в райские небеса. Указав на сопку, хозяин пояснил, отводя меня чуть в сторону, где слышалось журчание воды – много лет назад они с женой поднялись к вершине, глянули оттуда по сторонам… и их проняло до самых костей. Так они влюбились в это место. И немудрено – тут есть во что влюбиться.

Федор, ведя меня за собой, небрежно зачерпнул берестяным ведерком воды из крохотного бочажка меж елей и пошел вверх, легко ступая крепкими ногами по склону. Удивительной крепости и выносливости человек. Я, чуть сбив дыхание, старался не отстать и внимательно слушал.

Когда уже все устоялось и окончательно наладилось, случилось самая страшная беда – ушла жена.

Сказав это, Федор извиняющее улыбнулся и пояснил, что рассказывает это, чтобы я понял – беды надо ждать и изнутри, если я решу последовать его примеру. Без крепкой семьи здесь делать нечего. И ключевое слово – крепкой.

Анфиса, его ненаглядная женушка, все начала именно здесь – на этой самой сопке, где когда-то все начиналось. Не став в тысячный раз любоваться красотами ставшей родной земли, она… – здесь помрачневший Федор махом допил пиво, достал из внутреннего кармана небольшую плоскую бутылочку коньяка и только налив себе алкоголя покрепче, продолжил, одновременно делая первый обжигающий глоток – Анфиса высказала ему все в тот день. Да… оказалось, что все эти годы не были столь радостными для нее, как он считал. Безрадостная жизнь на отшибе, где реально не с кем поговорить, некуда сходить, где до ближайшего магазина ехать и ехать на машине, а зимой и вовсе не пробьешься сквозь снега. Жизнь, где нет речи даже о роддоме, где дети бывают в больницах лишь наскоками, при экстренных случаях, а заодно получая прививки. Что она не хотела посвящать всю жизнь этой долбанной глуши, которая сожрала ее молодость и красоту. Да… она высказала в тот день и час очень многое, глубоко ранив Федора в самое сердце.

Федор рассказывал и пил коньяк. Я допивал пиво, слушал и окончательно опешивший поднимался следом. Оказалось, что сегодня пятая годовщина. Ровно пять лет назад Анфиса их бросила. Высказав все мужу, оставив его здесь на сопке вроде как подумать и попросив пока не ходить за ней, она вернулась домой, собрала кое-какие вещи, забрала больше половины наличности, оседлала старый квадроцикл и укатила. Он же, вернувшись домой и узнав об этом, понял, что Анфиса все это уже мысленно репетировала и не раз. Поэтому и проделала все так быстро и решительно…

Остановившись в паре шагов от вершины сопки, где росло несколько припадающих к земле лиственниц, а чуть ниже расположились молодые и явно посаженные здесь человеческими руками кедры, Федор заговорил тише, одновременно выливая воду из ведерка в небольшую старую дощатую бочку, врытую в землю. Бочка была врыта рядом с росшими кругом кедрами и пышными кустами колючего шиповника между ними. На бочке ковшик – видно для полива. А за шиповником и кедрами крохотная округлая полянка сплошь поросшая цветами. Обычные полевые цветы, но такие высокие, пышные и разнообразные, что сразу ясно – семена принес и разбросал Федор, опять же явно не обошлось без удобрений. Там же небольшая низенькая скамеечка на двоих. Сидя на скамье как раз и увидишь все потрясающиеся виды этой прекрасной земли…

Обойдя полянку, Федор выдрал несколько сорняков, бережно уложил пару камешков на место и, кивнув, пошел вниз, продолжая говорить.

Анфиса так и не вернулась больше.

В первый день он ее, если честно и не ждал. Да он и сам нырнул в алкоголь, начав с пива и закончив самогоном. Вынырнул же он только через двое суток, обнаружив себя в ближайшем к их ферме поселке. Оттуда же позвонил домой – спутниковая связь. Узнал, что Анфиса не появлялась. Вернувшись домой, он подождал с детьми еще один день. Они все надеялись, что мама их простит и вернется.

Анфиса знать о себе не давала. И тогда он связался с полицией, лесниками и всеми без исключения, включая лесную пожарную охрану. Федора в округе знали и понимали, что попусту он тревогу бить не станет. Поиски начались и… закончились, когда на парковке крохотного ЖД вокзала обнаружился брошенный квадроцикл. Каждый день отсюда дважды отходит электричка в райцентр. А дальше… да как отыщешь неглупого человека в необъятной стране? Анфиса бесследно исчезла. В их прежнем городе она тоже не появилась – а они ведь оба сироты, оба выросли в одном детском доме и поэтому всю совместную жизнь были так близки. Анфису подали в розыск как пропавшую, а Федор с детьми теперь вот пытались как-то жить дальше. Другую жену он подыскивать себе не собирался, надеясь, что однажды Анфиса все же вернется и они вновь рука об руку будут сидеть на той скамеечке, что утопает в цветах и любоваться просторами внизу… Пока же он приходит сюда сам – каждый божий день без исключений. Может он надеется, что в один из дней он поднимется и увидит ее – Анфису, сидящую на скамейке и ждущую его…

Проводив меня до внедорожника, завалив все заднее сиденье сыром, медом, копченым мясом, пивом и даже только что испеченным хлебом, Федор на прощание неловко всунул мне в руку отпечатанный на принтере бумажный лист. Фотография красивой женщины в простом цветастом платьице. Перечисление примет и указание возраста. В глазах Федора плескалась детская надежда. Мы обменялись рукопожатием, и я уехал. И пока машина не свернула на большак, я смотрел только на одно место – на вершину поднимающейся над деревьями лесной сопки.

Я замолчал. В вездеходе повисла тишина и длилась одна довольно долго, прежде чем ее не нарушил явно недоумевающий Анло:

– Так где же зерно этой истории, Охотник? Ты рассказал про чудесное хозяйство и про брошенную нерадивой матерью семью. Не нам судить ее…

– Нет – качнул я головой и взглянул на стариков – Я рассказал не о хозяйстве. И не о семье. Я рассказал про полевые цветы, за которые не стоит заглядывать… Как там сказал тот мудрец? Любуйтесь, просто любуйтесь и не заглядывайте под цветущие бутоны…

– Я не понимаю…

– Тихо – прервал его Зурло и глубоко задумался, опустив подбородок на грудь – Тихо, Анло. Охотник прав. Эта история про цветущие бутоны… Скажи, Охотник…

– Что?

– Так ты заглянул под те цветы?

Усмехнувшись, я подкурил последнюю сигарету и, выдохнув дым, произнес:

– Готовьтесь. Судя по карте, мы уже совсем недалеко от места назначения…

– А он сам? Тот Федор? Он понимал?

– Не знаю.

– Но все же… ты потом вернулся? Чтобы заглянуть под цветы…

– Готовьтесь – повторил я и дернул за рычаг – Может придется побродить в снегах, пока не наткнемся на следы или световые ориентиры….

– Охотник… пожалуйста, ответь смиренным луковианцам. Поверь, спрашивая в третий раз я испытываю жгучий стыд – ведь давить на собеседника это позор, даже если способ давления это старческая просьба подкрепленная взглядом слезливых глаз. Ты потом вернулся к той цветочной полянке на вершине горы?

– Да – после короткой паузы ответил я – Вернулся. Тем же вечером. Нашел подходящую просеку, дал круг. Оставив внедорожник, прихватил лопату и поднялся на сопку с другой стороны. Там я принялся аккуратно срезать куски цветущего дерна, откладывая их в сторону. А потом принялся копать.

– И… – Зурло подался вперед, с шелестом загнал в грудь побольше воздуха – Ты нашел что-нибудь?

– Нашел – мрачно кивнул – То, что и ожидал найти. Понимаешь… при нашем разговоре улыбчивый и несчастный Федор сказал, что у них семеро детей. Двое в городе, получают образование, младших дочерей я видел, да и сынов его заметил издали – они перегоняли овец и коз. Про седьмого ребенка Федор не сказал ничего, а я и не спрашивал. Но… эта его оговорка про семерых детей засела в сердце как заноза. Не мог же он ошибиться в счете. И раз он перечислил шестерых детей, то почему промолчал про седьмого? Да и где он или она? В общем я поднялся на сопку и раскопал чертову цветочную поляну.

– И там…

– Кости. Два скелета. Женский скелет. И крохотные останки младенца. Хотя там мало что осталось… но череп я увидел – и он был сплющен. На костях черепа редкие черные пряди. В общем все стало ясно и, аккуратно вернув все на место, я вернулся к машине и вышел на связь с полицией. Те сначала не особо шевелились – да оно и понятно, ведь я говорил о глухом месте непонятно где. Но с помощью знакомых мне удалось чуток их расшевелить и к утру полиция прибыла. Вскрыли могилу, достали кости. Доставленный на сопку Федор увидел кости, достал из внутреннего кармана новую бутылочку коньяка, не отрываясь выпил все без остатка и глухо заговорил, признаваясь в страшном.

– Я все еще не понимаю…

– Он и все его дети были русые. И жена на фотографии была совсем светлая, ее даже русой то не назвать. И лица у них у всех почти одинаковые. А вот у младенца сохранившиеся пряди волосы черные.

– Ох…

– Федор рассказал, что на ту сопку они поднялись мирно и радостно. Он и его снова беременная любимая жена. Особо не волновались – до родов был еще месяц и в этот раз он собирался отвезти ее не в последний момент, а прямо сегодня – денег хватает, пусть лучше поживет там в цивилизации, на съемной квартире впритык к роддому. Но случилось так, что при спуске Анфиса упала, а он не успел подхватить – опять выпил коньячка и рефлексы замедлились. Начались роды вызванные ударом. И прямо ему на прикрытые собственной рубашкой дрожащие руки жена уронила ему, как он выразился «это». Он сразу вспомнил заглянувших на их хозяйство пару молодых черноволосых улыбчивых парней автостопщиков, что увидели в инете рабочий запрос, добрались сюда и задержались на пару недель, чтобы подработать. Это было меньше года назад. Он вспомнил, как подолгу его жена задерживалась рядом с одним из работников и как звонко и совсем по-молодому она смеялась, запрокинув лицо к светлому небушку. Да… Да… А еще он помнил, как оторвал взгляд от младенца, взглянул на жену и задал вопрос… он помнил страх в ее глазах и дрожащий ответ… мольбу простить… а дальше он на самом деле не помнит ничего. Сознание и разум вернулись только через два дня… И он на самом деле не помнил, почему его так тянуло каждый день на вершину сопки, хотя, конечно, что-то внутри него догадывалось… Накатив коньяка, каждый раз он порывался заглянуть под цветущие бутоны… и каждый раз не решался. Больше он ничего не рассказал.

– Ушел в себя?

– Ушел из жизни – вздохнул я – Его второй по старшинству сын снял с плеча винтовку и прострелил отцу сердце. Все сделал на наших глазах, при этом сделал спокойно, можно даже сказать неспешно, но мы почему-то не сумели помешать. Федор сунулся вперед, упал лицом в землю и затих на краю разоренной могилы. Так кончилась эта история… три трупа, прижатый полицейскими к земле дико орущий сын, бегущие по склону сопки остальные дети Федора, спешащие узнать, что же там случилось. Так я разорил чужой рай, когда не стал наслаждаться подаренным видом, а решил заглянуть под цветущие бутоны. Заодно многие люди потеряли свои должности – так как не вздумали удивиться тому, что женщина на почти последнем месяце беременности вдруг подалась в бега и нигде не проявилась позднее. И поверьте – позднее я не раз вспоминал эту историю, размышляя, стоило ли мне поступать так, как я поступил. Ответа я не нашел. Но знаю, чего я боюсь сейчас…

– И чего же ты боишься, Охотник?

– Того, что своими действиями я расшевелю здешнее осиное промерзлое гнездо и нарушу это долгое и странное тройное хрупкое перемирие – ответил я, опять взглянув на неустанно шепчущий Столп за стеклом кокпита – Столп, хозяева здешней планеты и мы сидельцы… мы как-то научились жить почти в мире. Всех все устраивает. Но что, если я разорю очередную «цветущую полянку» и обнаружу нечто, что стронет с места замерзлые шестеренки мертвого механизма?

– Красиво говоришь, Охотник… я так ответить не сумею. Поэтому скажу просто – себя тебе не изменить. Плохо оно или хорошо – ты все равно пойдешь своим путем.

– Может и так – улыбнулся я и вздрогнул, вскинул руку – Свет!

Вскочившие луковианцы ликующе закричали, увидев три тусклых синих огня, что зажглись у подножия едва угадываемой темной горы. Огни были расположены не по горизонтали, скорее почти вертикально, отчего казалось, что на темную вершину ведет едва освещенная тропа.

– Цветущие бутоны на вершине горы – тихо произнес я, ведя вездеход к цели – Черт… как же хочется курить…

Взглянув вниз, я бросил взгляд на лежащее в ногах оружие. Я готов к любому развитию событий. Правильно поняв на что именно прикрытое одеялом, я смотрю, Зурло торопливо проговорил:

– Не волнуйся, Охотник! Тут живет мирный народ! Мы верим, что добрым смирением можно победить любую злую невзгоду. Война и сражение – великое зло. Мы всячески стараемся избегать этого. Тебя встретят не оружейные дула, а мирные улыбки. Не готовься к битве, готовься к спокойному долгому отдыху.

– Как сказал один древнейший полководец с моей планеты: Обманываешь ты своими речами сограждан, настраивая их против войны, под именем покоя ты готовишь им рабство. Мир рождается от войны, и потому желающие пользоваться долгим миром должны закаляться в боях.

– Ох…

– У меня была хорошая учительница – широко улыбнулся я, незаметно проверяя насколько ладно сидит за поясным ремнем полностью заряженный пистолет – молчаливый ответ Замка на предложенное им оборудование. Холл получил в дар четыре кресла с высокими спинками и подлокотниками, что тут же стали дико популярны среди его жителей. Плюс три десятка стальных и алюминиевых шампуров, большая решетка для гриля и солидная пачка черного перца горошком.

– Она учила тебя выживать?

– Она учила меня ко всему относиться критично и всегда иметь собственное мнение – ответил я, глядя на медленно приближающиеся синие огни – Мы не вы. Но я верю, что в чужой монастырь не следует соваться со своим уставом. Так что не забудьте сразу же сказать своим самое главное.

– И что же это?

– Скажите им – я пришел с миром.

Глава 5

Нехорошее предчувствие шевельнулось во мне примерно на двадцатом шаге, после того как мы миновали небольшие стальные ворота. Нехорошее предчувствие не было испугом или ожиданием чего-то плохого конкретно для меня. Нет. Да жди меня впереди засада – вряд ли бы я ее ощутил. Так что это даже не предчувствие, а скорее понимание возникшее после увиденного.

У престарелых луковианцев все было иначе.

За стальными воротами ждал не уже населенный Холл, а вырубленный в ледяной толще длинный прямой проход, освещенный вмороженными в потолок багровыми панелями, что едва разгоняли сумрак. Проход был достаточной высоты, чтобы не скрести шапкой по потолку, а ширины такой, что едва хватит протащить, к примеру, тушу небольшого молодого медведя. Пол и нижняя часть стен, примерно до высоты колена, во многих местах исполосованы длинными змеиными следами, что так хорошо были мне знакомы. Вот только здешние черви оставляют такие следы в снегу, а не во льду. Я знал, что они могут пробить ледяной наст, прикрывающий покойника, но только если он не был слишком толстым и старым. Иначе черви спасуют. Здесь же стены прохода представляли собой зеленоватый прозрачный лед, что одним своим видом заявлял о предельной прочности. Что это за следы? Причем большая их часть толщиной с мое запястье. Те следы, что в полу, забиты снегом и залиты водой – образовались мгновенно застывшие заплатки, что ничуть не скрывали страшных следов, выглядя мутной пористой массой в зеленом хрустале.

На сороковом шаге стены ледяного прохода внезапно расширились, и мы оказались в достаточно просторной прямоугольной комнате со стенами метров по пятнадцать в длину. Солидный зал, чьим главным украшением были высокие ледяные блоки, что явно служили разделочными столами. На одном из них все еще лежали почти очищенные от мяса медвежьи кости, череп скалился в проход. Отступив в сторону, я остановился, заставив замереть и своих шагавших впереди спутников. На деликатное покашливание Зурло я внимания не обратил – не до этого было. Слишком уж в интересном месте я очутился…

Проклятье. Ощущаю себя дикарем, что вдруг прямиком из родной пещеры попал в жилище цивилизованного человека. Будь это в нашем мире, где-нибудь под Москвой, глядя на это куда ярче освещенное просторное помещение с полупрозрачными стенами, я бы сказал, что мы зашли в большую прекрасно организованную теплицу. Все на высшем уровне.

В каждой стене длинные неглубокие ниши, скорее прорези, каждая сантиметров по сорок в высоту. В нишах разное. Примерно в четверти лежат аккуратнейшим образом нарезанные куски мяса – настолько одинаковые, настолько хорошо рассортированные, что на ум тут же пришла виденная мной однажды в Провансе мясная деревенская лавка – гордость розовощекого чуть сонного хозяина-здоровяка, что знакомил меня со вкусом истинного прошутто. В других же нишах – подсвеченных красными вмороженными светильниками – растет снежная трава, мирно застыв на припорошенной инеем питательной смеси. У самого низа, в нишах, идущих вровень с полом, произрастают совсем другие растения – черные крупные корнеплоды с частыми окружиями из длинных белых листьев.

– Что это? – немедленно поинтересовался я, не собираясь скрывать жгучего интереса – Еда? Лекарство? Наркотик?

И не получил ответа – старики пожимали плечами и качали головами. Оно и понятно – в нашем Бункере такого точно нет, а здесь они пока такие же гости, как и я. Еще раз пробежавшись глазами по теплице-холодильнику, я двинулся дальше, к явной радости луковианцев.

Я думал, что теперь-то мы уж точно добрались до входа в убежище. Но нас ждал очередной проход, что оказался вдвое короче, но при этом и вдвое уже. Тут уже приходилось идти гуськом друг за другом, а потолок стал еще ниже. При этом мы двигались вверх по едва-едва заметному склону. Когда я последним вышел в еще один зал – примерно таких же размеров – то снова замер в удивлении. На этот раз мы оказались на кладбище. Забранные ледяными стеклами ниши в стенах от пола до потолка, причем к залу обращены головы лежащих в них покойников, а ногами они уходят вглубь ледяного массива, ставшего последним пристанищем для их бренных останков. Пол пуст. Из зала ведет два пути – один короткий и пошире в следующий точно такой же зал. Там, похоже, второе кладбище. А прямо перед нами узкая щель ведущая в темноту. Не успел я об этом подумать, как впереди прорезалась вертикальная световая щель, что начала быстро расширяться. Обозрев потолок кладбища, я с крайней задумчивостью устраивался на никак не ожидаемую здесь вещь – камера наблюдения, что скромно приткнулась в одном из углов. Камера явно «наша» – эта вещь прямо кричала о том, что она с Земли. Не может же быть, что наши цивилизации настолько похожи, что даже вещи мы делаем одинаково.

Из коридора послышалась короткая речь на мягком певучем языке, из сумрака вышел высокий долговязый старик с распростертыми объятиями. По очереди обняв каждого – не обделив и меня – он отступил на шаг, провел ладонями по глазам, будто стирая слезы и трижды глубоко поклонился. Луковианцы тут же ответили тем же, за ними следом отреагировал и я, выполнив церемонию куда более неумело.

– Добро пожаловать, добрый человек – уже на русском повторил встречающий старик – Я Панасий Фунрич. Проходите, проходите! Обогрейтесь! Утолите жажду и голод.

Спросить хотелось очень о многом, но я сдержал нетерпение и, улыбнувшись, неторопливо зашагал за стариками. Когда мы поднялись еще чуть выше по склону и оказались на пороге, я наспех изучил открывшиеся подробности и, изумленно хмыкнув, коротко кивнул, после чего развернулся и почти побежал прочь.

– Куда же ты?

– Охотник его имя – прошелестел Зурло – Славный человек! И непростой!

– Охотник!

– Вернусь через час! – крикнул я через плечо и ускорился еще чуток, спеша пролететь узким коридором.

Я торопился к оставленному неподалеку вездеходу. Ведь луковианцы знали его местоположение. Я не ждал подлости, но рисковать не мог и поэтому собирался переставить машину подальше – в заранее примеченное место, что подходило по всем статьям.

Поднявшись на вершину холма, я оглядел примеченный снизу зев ледяного грота и, не зажигая фонарей, завел вездеход внутрь. Под гусеницами захрустело, тяжелую машину мягко качнуло, и я почти уперся в стену. Только теперь я зажег внешнее освещение, дернул за рычаг подпитки и, откинувшись в водительском кресле, внимательно огляделся. Не увидев опасности, но зато заметив кое-что интересное – день продолжает удивлять – я потушил свет, дал задний ход, выбрался наружу, развернулся и вполз обратно уже задом. Покинув машину, задраил входной люк, припер его парой крохотных ледяных обломков – замечу, если кто-то заходил внутрь пока меня не было – и аккуратно спустился на дно грота. Луч моего фонаря уперся в толстый ледяной нарост у одной из стены. Сквозь мутноватый лед различалось опущенное потемнелое лицо сжавшейся у стены старуху, прижимающей к груди вместительную сумку на длинном ремне. К стене прислонена пара палок, одна из ее ног неестественно вывернуто. Приблизив свет к покрытому льду лицу, я невольно вздрогнул и поежился – столь горькой обиды на несправедливость судьбы было запечатлено на этом лике. Обернувшись, я глянул туда, куда смотрел ее мертвый взор и все понял – я увидел один из синих прожекторов луковианского убежища, оповещавшего отпущенных сидельцев о своем местоположении. Сломавшая ногу старуха ошиблась горой… когда ползешь, а не идешь, ориентироваться куда трудней и ошибиться немудрено. Она ошиблась, взобравшись по склону другой возвышенности, а когда поняла свою ошибку, то сил на еще одну попытку уже не оставалось. Поэтому она просто заползла в ледяную неглубокую пещеру, прижалась спиной к стене и уставилась не недосягаемый манящий свет столь близкого убежища, куда ей не суждено попасть.

Проклятье… Я уже столько раз видел смерть, но такие вот случаи всегда пробирают до самых костей.

Выдержав паузу, я еще раз взглянул на старушечье лицо – чтобы понять, какому миру она принадлежит. Это наверняка «наше» лицо. С нашей планеты. И раз так – я потревожу ее покой перед тем, как тронуться в обратный путь домой. Пусть ее останки упокоятся на нашем кладбище, а все ее пожитки станут достоянием жителей Холла.

Впрягаясь в сгруженные с вездеходы нарты, накидывая на плечи рюкзак с козырьком, пряча за сугробами ранец со смертоносным оружием хозяев здешнего мира, я постоянно размышлял о том крупном корнеплоде, что выглядел как здоровенная почерневшая картофелина с частыми белыми проростками. Если это на самом деле сытный здешний овощ, что умудрился выжить в этих условиях – он нужен нам любой ценой.

Оружие однажды сломается, патроны кончатся, лекарства будут использованы, а продукты съедены. Но если мы сумеем грамотно распорядиться посевным материалом, то разве не сможем мы организовать подобные теплицы? Это точно повысит шансы на выживание…

Еще я думал о странных будто выплавленных змеиных следах на стенах и полу того коридора, пока спускался вниз по склону. Спускаться было тяжеловато – дул сильный боковой ветер, что накрывал меня до колен снежной сыпкой пылью, гоняя ее поперек склона по направлению к возвышающемуся над всем и вся величественному мрачному Столпу. В этом и был мой расчет, когда я увидел склон накрытой снежной порошей холма – тут любые следы будут засыпаны почти мгновенно. Главное самому потом не заплутать, когда начну искать путь к вездеходу. Придется полагать на свою цепкую память – оставлять ориентиры я не собирался.

* * *
– Мир телу, мир душе и доброту помыслам твоим, дорогой гость – опять поклонился мне Панасий Фунрич – Мы думали, что ненароком обидели тебя чем-то.

– Слишком хорошо – улыбнулся я.

– Слишком хорошо?

– Вы слишком хорошо знаете наш язык – пояснил я, стягивая шапку и вдыхая теплый приятно пахнущий воздух этого… вагона…

– Как говорит одна из народностей вашего мира: один язык – один человек, два языка – два человека – улыбнулся старик и вежливо повел рукой – Прошу, Охотник. Стол ждет едока.

Не вагона, конечно. Но очень похоже. Когда я заглянул сюда первый раз, то подумал, что вошел через тамбур плацкартного вагона, за которым виднеется уже вагон купейный. Льда здесь уже не было. Сплошной камень с закругленными формами – казалось, что мы в трубе. Да так скорей всего и есть – очень уж похоже на застывшую лаву. И в этом подаренном природой узком и возможно бесконечном пространстве луковианцы основали свое поселение. Тропа – язык не поворачивается назвать ее дорожкой – вела то по центру, то боязливо отскакивала в сторону и бежала вдоль одной из стен. Аккуратные клетушки, что по размерам едва ли превышали обычное купе, служили изолированными квартирками для тех, кто предпочитал приватность. Другие же расположились на просторных двухэтажных кроватях, снабженных уже знакомыми мне лоскутными занавесками. Между кроватями столы из различных материалов, по ногам бьет теплый ласковый воздушный поток, отогревая задубелые мышцы даже сквозь оттаивающие меховые штаны. Да… схожесть с вагоном только нарастает. Если бы не материал стен, я бы подумал, что во время давней заварухи весь поезд целиком оказался погребен под снегами, а затем был откопан первыми луковианцами и обжит.

Оглядываться я не стеснялся, стараясь заметить каждую мелочь. При этом я не забывал улыбаться и здороваться со всеми здешними жителями, что тоже не скрывали своего любопытства. Жильцов хватало, так что здороваться приходилось постоянно. Спальные места находились на разной высоте, и я не смущался нагибаться или привставать на цыпочки, чтобы встретиться взглядом с очередным луковианцем и поздороваться как следует, а не наспех. Это важно – честное прямое искреннее приветствие, а не просто никому не нужное небрежное «здрасте» на бегу.

Остановился я неожиданно для провожатого, отчего тот ушел на несколько шагов вперед, прежде чем остановился и с недоумением обернулся.

– Вот тут – стоя в небольшом расширении, выглядящим как грушевидное вздутие кишки-коридора, я указал ладонью на пустующее открытое «купе», что лишь символически было отгорожено с двух сторон метровыми по длине каменными стеночками, аккуратно сложенными из пригнанных плиток.

– Вот тут? – удивленно повторил Панасий, не выказывая никаких других эмоций – Позвольте… но там накрытый стол… немного алкоголя… ожидающие благодарные жители, желающие поприветствовать нашего гостя…

– А те, кого мы миновали – я указал взглядом на уже пройденные десятки метров коридора – Они не жители?

– Не подумайте! Нет и намека на неравенство – взмахнул руками луковианец – Они пировали в прошлый раз и в них нет ни капли зависти к тем…

– Я не лезу в ваши правила – настала моя очередь с улыбкой поднимать ладони – Но… честно говоря, я прибыл сюда не пировать. И, если уж совсем честно, не ради той платы, что передали мне за доставку ваших соотечественников. Я преследую собственные цели. И не хочу кривить душой, скрывая их.

– И что же за цели привели сюда такого необычного человека?

– Информация – устало улыбнулся я – Новая информация.

– О чем?

– Обо всем – пожал я плечами – Находясь в таком месте… в таком мире как этот, было бы глупо отмахиваться от любых сведений, даже если они касаются странного и невзрачного черного корнеплода с белыми ростками.

– Картошка – открыто улыбнулся Панасий – Зимняя картошка.

– Так и называется?

– Если перевести на ваш язык – да – кивнул старец.

– Так можно здесь присесть? – я еще раз взглянул на квадратный столик, что втиснулся между двух широких кроватей аккуратно застеленных лоскутными одеялами – Или это чьи-то постели?

– Были чьи-то – вздохнул Панасий и трижды провел себя по щекам сверху-вниз, всегда касаясь пальцами кожи под веками, будто вытирая слезы скорби – Семейная пара. Утром умер он. Вечером ушла и она. Их личные вещи розданы самым бедным, а кровати оставлены для новых жителей. Удивительно, но ты указал на кровати, что будут заняты теми, кого ты доставил на своей необычной машине.

– Вездеход – развел я руками, не выказывая удивления – Обычный гусеничный вездеход.

Ясно, что прибывшие со мной луковианцы уже успели поведать хотя бы о некоторых деталях своего путешествия.

– Обычный гусеничный вездеход – согласился со мной Панасий и с легкой усмешкой добавил – Ты мог не трудиться переставлять машину, Охотник. Мы не покусимся.

– Доверяй…

– …но проверяй – за меня закончил старик – Хорошая поговорка. Одна из ваших. И из тех, что безоговорочно принята нами вместе со всеми тремя слоями ее глубинного смысла.

– Мы поговорим? Только вдвоем для начала.

– Садись, Охотник. Мы поговорим. Как я только что узнал, ты любишь горячий крепкий сладкий чай, соленый горячий бульон. Еще вареное или жареное мясо с жирком.

Это был не вопрос, а утверждение. Я молча кивнул.

– Отведаешь вареного зимнего картофеля? Он родом с нашего мира.

– С удовольствием.

– И стопку крепкого алкоголя? Немного – грамм сто.

– Конечно. И… хотя не знаю можно ли здесь…

– Кури свободно – ответил Панасий – Пепельницу принесу. Обычно не принято. Но даже среди нас появились курильщики. Закуривай, Охотник. Закуривай.

Так я и поступил, опустив почти пустую пачку сигарет на край стола. Подкурив, зажигалку положил туда же – как молчаливый символ моего согласия на долгий интересный разговор. Я уже понял, что Панасий настроен именно на такую беседу. Равно как и то, что он действительно обрадовался, когда я отказался от приветственного пиршества.

Я бы, конечно, не отказался бы отдохнуть за пиршественным столом хотя бы часик, но рисковать не стоит – в подобных случаях на праздничный стол отправляются продукты даже из неприкосновенного запаса. Я не собираюсь быть тем придурком, кто приходит к бедным хозяева и даже не задумываясь, сжирает их последние припасы. Меня устроит мой обычный рацион, что уже известен здешними обитателям. Плюс к этому отличным десертом или даже основным блюдом послужит долгий обстоятельный разговор…

Панасий вернулся через пять минут, принеся с собой главное – поднос с чайником и всем необходимым для заваривания, а к этому вместительную хрустальную пепельницу, что всем своим видом заявляла – я земная и сделана в СССР. Стряхнув пепел, я, глядя как старик ловко заваривает чай, не жалея остродефицитной заварки, спросил:

– Почему моя машина не удивила? Не было даже желания взглянуть.

– Если судить по описанию… примерно таких у нас два – просто ответил Панасий – Только один на ходу. И еще одна машина самодельная, но еще не собрана до конца и вряд ли будет – подходящие запчасти достать очень сложно.

Взглянув на мое изумленное лицо, он рассмеялся, едва не расплескав чай:

– Неужто ты думал, что только…

– Примерно так – кивнул я.

– Что только у тебя такая машина? Удивление на твоем лице бесценно.

– Хм…до этого момента я считал себя чуть ли не главным счастливчиков из всех, кто живет в здешних снежных пустошах. Я добыл вездеход чудом и едва не сложил голову. Но считал, что оно того стоило – подобная машина бесценна…

– Еще твои слова говорят о том, что ты сам добыл вездеход.

– Я так и сказал.

– А я думал машину тебе доверил ваш Бункер – задумчиво произнес Панасий и, пододвинув мне граненый стакан с черным чаем, кивнул, упреждая мой вопрос.

– В Бункере есть вездеход – повторил я и сделал глубокую затяжку – Та-а-ак…

– Есть. Я не видел, но слышал от того, кто видел своими глазами – еще в те времена, когда между нашими убежищами было налажено относительно регулярное сообщение.

– Та-а-ак…

Перед глазами один за другим промелькнули лица тех, кто учил меня на охоте и умер сразу после нее. Затем я вспомнил рассказы о погибших еще до меня охотниках, что отправились за мясом и сами стали добычей. Следующие несколько секунд я старательно подавлял крайне непродуктивный и вообще ненужный сейчас гнев.

Еще вопрос разрешил бы я сам, будь я лидером Бункера, использовать драгоценную машину для такого рутинного дела как охота на снежных медведей. Как бы прагматично и гнусно это не звучало, но сохранивших силы для охоты стариков Холла вполне достаточно и рано или поздно они выйдут в пургу с тяжелыми рогатинами наперевес. А вот если встанет вездеход и позднее понадобится срочно отыскать в обломках упавших вдалеке крестов необходимую запчасть для починки системы Бункера…

М-да…

Поэтому Замок и помалкивает о наличии подобной техники. Чтобы не провоцировать ожидаемых вопросов вроде: «Почему рискуем людьми и не охотимся на вездеходе?».

Главное же, что я выяснил на все сто процентов – второй выход из Бункера существует. Есть гараж, что наверняка примыкает к складам и ремонтной мастерской. Есть целая структура… куда входит безногая энергичная девушка-механик…

А работает ли вездеход?

Вот та мысль, что по-настоящему обожгла мой пропитанный порцией никотина мозг.

Если Бункер лишился вездехода, то вполне понятно, почему все жители Замка так старательно обрабатывают меня, обещая всякие блага в обмен за запчасти и иные интересные штуки – особенно технического характера.

Я должен любой ценой утаить от родного убежища информацию о наличии у меня вездехода.

– Вижу ты о многом успел подумать…

– О многом – подтвердил я и, подкуривая следующую сигарету, взглянул на старика сквозь струи дыма – Ответишь честно на следующий мой вопрос, Панасий?

– Я не любитель лжи.

– Хорошо.

– Но я не знаю какой у них вездеход.

– Не о нем – качнул я головой – Скажи мне… в те времена, когда между нашими убежищами была налажена связь… вы отвозили к нам те черные корнеплоды? Зимняя картошка…

– Хм… – старик помрачнел, складки и морщины на его лице казалось стали глубже – Отношение к жителям Холла не изменилось за годы? Я наслышан… Да и жители так называемого Центра были лишены многих мелких, но важных благ…

– Ты не ответил.

– Конечно, мы отвозили зимний картофель в ваше убежище, Охотник. И это был дружеский дар, как отмечено в наших внутренних хрониках. И одновременно мудрый поступок. Если ответить вашей поговоркой, то: не клади все яйца в одну корзину.

Подумав, я кивнул:

– Действительно мудро. Если у вас по какой-то причине зимний картофель погибнет…

– То мы всегда сможем обратиться за посевными клубнями к нашим друзьям-соседям – кивнул Панасий – И наоборот. Взаимная поддержка – один из залогов выживания в этих условиях.

– Значит, картошка у них появилась много лет назад… – пробормотал я, непроизвольно кривясь – М-да… Хотя…

Вспомнив ту жидкую похлебку, что приносили жителям Холла каждый день, я почувствовал, как новая вспышка гнева опять рассеивается. Уверен, что какие-то крохи картофеля попадали в тот котел с похлебкой. Что-то доставалось и холловцам. Наверняка…

– Мы с радостью подарим тебе несколько десятков клубней на посев и расскажем тонкости – мирно улыбнулся Панасий.

– Спасибо.

– Замок заботится обо всех жителях Бункера, Охотник. То, что они выживают долгие годы – даже без твоей несомненно великой помощи – говорит о многом.

– Согласен – кивнул я – Моя злость глупа. И я слишком недолго здесь, чтобы выносить приговор и рубить с плеча.

– А вот и угощение.

Улыбчивый дедуля в меховой одежде, щурясь и часто кивая головой будто фарфоровый божок, поставил передо мной железный формованный поднос. Посуда тюремная, а вот блюда царские – кусок жареного мяса, горка сероватого пюре, травяной салат и… пяток печений «Орео». Обалдеть…

Убрав три печенья в карман, я запоздало стянул куртку – здесь не жарко, но и не холодно. Остальные два печенья молча протянул старичку в мехах и тот, с благодарной улыбкой приняв дар, ушаркал по бесконечному коридору.

– Хотя одну сам съешь? – поинтересовался Панасий и шумно отхлебнул горячего чая.

– Не – улыбнулся я – Обойдусь.

– Ты хороший человек…

– Могу и эти отдать. Дети обрадуются.

– Дети? – старик удивленно приподнял седые брови – У нас нет детей, Охотник.

– К-хм… я не намекаю на возраст, но…

– Среди нас есть женщины и мужчины, что чудом выжили при крушении их крестов. Многие из них попали в Убежище относительно молодыми.

– И? А… понимаю… вы знаете, что рождающиеся здесь дети несколько… вялы… и даже вырастая, мало чем отличаются по разуму от…

– Не в разуме дело, Охотник – перебил меня Панасий и сердито сдвинул брови – Что ты! Любой ребенок – радость великая! Каким бы он ни был!

– Хм… проблема биологическая? У луковианцев не получается завести здесь…

– Мы и не пробовали! Никто из нас! По крайней мере в нашем Убежище. Не могу говорить за всех луковианцев. И никого не осуждаю.

– Не понимаю – признался я.

– Охотник… подумай сам – какое право мы имеем привести детей в подобный мир? – рука старика вытянулась, указав на выход, за которым бушевала снежная пурга – В мир, где каждый миг грозит лютой смертью. Ты бы зачал здесь сына или дочь? Чтобы твое дитя жило вот в этой хрупкой каменной скорлупке, куда в любой момент может ворваться какая-нибудь тварь и на твоих же глазах сожрать его? Ты бы породил здесь жизнь?

– Хм… – потушив вторую сигарету, я допил чай, откинулся назад и задумчиво замолчал, глядя на исходящее паром сероватое пюре.

– Ты сам отец? В том мире…

– Нет. Не сподобился как-то.

– Поэтому и не задумался – понимающе кивнул Панасий и придвинул ко мне поднос – Ты ешь, ешь, Охотник. Надо быть сытым и сильным.

– Детям здесь на самом деле не место.

– Не место. И не забывай, Охотник – все рожденное здесь несет на себе отпечаток ЕГО! – сухой длинный палец указал вверх – И я говорю не о мифическом божестве…

– Да я понял. Что ж… есть над чем подумать… – прокряхтел я, возвращаясь в вертикальное положение.

– Думать лучше на голодный желудок – согласился луковианец – Сытость притупляет разум. Но тут ведь и думать нечего – детей в подобном мире не надо. Тут ты никого из нас не переспоришь.

– И не собирался – проворчал я – Дети… штука ответственная.

– Штука – повторил старик и покачал головой – Хм…

Зачерпнув ложкой пюре, я осторожно попробовал и тоже хмыкнул – от радостного удивления. Вкусно. Солоновато. И совсем не похоже на вкус нашей земной картошки. Здесь вкус побогаче.

– Зимняя картошка… мы сами не знаю, почему она перородилась и начала расти прямо в снегу и льду – заметил Панасий, удовлетворенно глядя, как я зачерпываю уже вторую ложку с горкой – Это удивительно и необъяснимо.

– Столп – прожевав ответил я и взглянул на изогнутый каменный потолок – Столп…

– Столп – согласился старик и звякнул чайником, наливая мне второй стакан – Зурло… это один из тех, кого ты…

– Я знаю их имена – мягко улыбнулся я.

– Прости. Не хотел обидеть. Мы луковианцы простые… люди… да?

– Нет – с усмешкой качнул я головой – О нет. Вы хитры и многослойны.

– Да что ты?

– Русский язык – произнес я.

– Я говорю на нем.

– Да, кажется, все из встреченных мной луковианцев говорят на русском языке, причем говорят почти без акцента и обладают невероятным словарным запасом.

– Мы любознательны.

– Нет. Любознательность может быть у одного или у двух. Ну еще может быть кружок по интересам. Но когда выясняется, что львиная доля луковианцев прекрасно изъясняется на русском языке… речь может идти только о системном массовом обучении. И о неоспоримом приказе от того, с чьим мнением считаются.

Прожевав кусок отлично пожаренного мяса, я поднял глаза на сидящего напротив старика:

– Я неправ?

– Ты полностью прав. И ты умен.

– В этом случае не требуется ума, чтобы понять. Можно с уверенностью утверждать, что все сорок лет заключения луковианцы налаживали связи с соотечественниками, обменивались информацией и учебниками, поддерживали постоянное теплое общение… Вы… вы квартал…

– Мы кто?

– В каждом из наших земных крупных мегаполисов отыщется этакий небольшой замкнутый квартал или даже целый район. По сути, это небольшой мирок со своими традициями, верованиями, убеждениями.

– Китайский квартал? – улыбнулся Панасий – Я многое знаю о вашей культуре, Охотник.

– Системное долгое обучение – кивнул я – Все сорок лет заключения превратились в один школьный урок. Завидую.

– Своей ранней свободе?

– Глупо, да? Но зная себя, я порой жалею, что освободился так рано.

– Сколько бы ты узнал, задержись в небесном круговороте еще бы на пару годков – согласился Панасий – Порой знания и мудрость куда ценнее свободы. Но какой узник откажется от досрочного?

На некоторое время беседа прервалась и не возобновлялась до тех пор, пока я не съел все без остатка. В животе разлилось приятное тело. Остатки чая и еще одна сигарета увеличили градус блаженства. Мне стало так хорошо, что на принесенную стопку водки я не обратил внимания, а вот от правильно посоленного и поперченного бульона не отказался, медленно выпив весь стакан. Прислушавшись к ощущениям организма, удовлетворенно кивнул – телесные нужды удовлетворены почти полностью. Еще бы перехватить несколько часов сна… Но я нахожусь в настолько сильном нервном возбуждении, что просто не засну. Разве только с помощью сильного снотворного или ударной дозы алкоголя. А это не по мне.

– Добавки?

– Я почти сыт. Так что достаточно.

– Почти сыт и потому достаточно – повторил старик и по его морщинистому лицу расползлась тихая улыбка – На миг мне почудилось, что ты луковианец…

– А мы все родня – спокойно произнес я, снова щелкая зажигалкой.

Подкурив, сделал затяжку и задумчиво продолжил:

– Если сделать генетические сравнения наших рас – насколько велики окажутся различия? Как по мне – минимальны.

– Да – кивнул Панасий – Проверить невозможно, но я склонен верить в эту гипотезу. Слишком много схожего. Телосложение, внутренняя анатомия – да, мы проверяли. На мертвых, разумеется. Мы очень схожи, Охотник. Хотя рождены на планетах, что разделены огромными расстояниями…

– Владельцы этой планеты – я указал тлеющей сигаретой в каменный исполосованный змеиными следами пол – Тоже.

– Да.

– У них еще более… выразительные лица… но телосложение абсолютно земное.

– Различия все же есть – возразил Панасий – Между всеми нашими расами очень много различий, Охотник. В лицах, внутренних органах, гениталиях… Различия велики. Но при этом мы и схожи во многом.

– Я не доктор, я не ученый, но с уверенностью могу сказать главное – у всех у нас по две руки, по две ноги и по одной голове на плечах.

– Ну… если каждая раса назовет себя людьми, то другие по умолчанию станут гуманоидами…

– Звучит как расизм – усмехнулся я.

– Ни в коем разе. Но… каждый из нас считает свою расу единственно правильной, не так ли?

– Не сказал бы – возразил я – Странно… не ожидал таких слов от… луковианцев. Что значит «единственно правильная»? То есть, если принять луковианскую расу за эталон… то другие окажется лишь приближенными к нему образцами, что в чем-то да отстают?

– Примерно так. Но так может думать каждая из оказавшихся здесь рас…

– Звучит как расизм – повторил я и встрепенулся, уловив знакомый аромат горячего кофе – Ух ты…

– Кофе – это вкусно и бодряще. Возвращаясь к теме нашей схожести… задумывался ли ты над вероятностью того…

– …что все мы созданы Столпом? – продолжил я, глядя, как Панасий неспешно разливает кофе из настоящего высокого серебряного кофейника.

– Да…

– А какая есть другая вероятность? – поинтересовался я, принимая чашку с кофе – Мы слишком похожи, чтобы это было просто совпадением. Все наши текущие различия в анатомии и внешнем виде могли появиться позднее – как естественный процесс самостоятельной эволюции.

– Да – повторил Панасий и сделал небольшой глоток, аккуратно держа чашку обеими руками – Мы слишком похожи… Мы дышим одним воздухом, тот яд, что убьет человека, прикончит и луковианца. Некоторые человеческие болезни стали смертоносным ударом по нашей расе и выкашивали луковианцев пленников, пока организмы выживших не выработали иммунитет. Мы создали несколько примитивных вакцин, чтобы спасти новых сидельцев из расы луковианцев. И продолжаем создать и передавать при каждой чалке напрямую или через посредников. Это спасало множество жизней…

– Стоп… прямо в тюремных крестах вы создали вакцины? – поразился я.

– Не стоит воображать себе лаборатории со сверкающим оборудованием – грустно усмехнулся Панасий – Нет. Это примитивнейшие вакцины достойные звания доисторических. Когда-то тем же способом наши скотоводы спасали от заражения своих животных. Так же поступали и люди в давние времена – если я верно запомнил. Конечно, все зависит от типа болезни. Нам всем повезло, что мы попали сюда из развитых цивилизаций, где давно уже распространены обязательные прививки.

– В самом начале своего недолго тюремного срока я свалился с каким-то простудным заболеванием, что едва не прикончило меня. От этой болезни умер мой предшественник…

– Вполне возможно, что это одна из луковианских «болячек» – кивнул старик – Тех, что безвредны для нас, но убийственны для вас. Скажи, Охотник… что ты думаешь обо всем этом?

– О чем?

– Мы пленники чужого мира… и, похоже, это навсегда. Бежать отсюда не удастся.

– Телепортация… поразительная технология. Да и вся техника вокруг… у нас на Земле все иначе. Мы пользуемся схожей энергией – электричеством – но оно вырабатывается совершенно по-другому.

– Луковианцы пошли своим путем, что больше схож с земным, если не брать в расчет небольшие неизбежные отличия.

– Что я думаю обо всем этом? Ну… если честно… – ненадолго отставив чашку, я растер небритые щеки ладонями, подкурил еще одну сигарету – уже с досадой на самого себя – и, сделав первую затяжку, дымно выдохнул – Я боюсь.

– Чего?

– Его – произнес я, не став уточнять. Тут и так все понятно.

– Великий Столп… с плененным внутри возможным создателем наших миров и наших видов.

– Да.

– Он на самом деле может убить любого из нас, но…

– Я боюсь не за себя – качнул я головой и, вернувшись к смакованию неплохого кофе – что-то растворимое, но хорошо сделанное – Я боюсь за свою планету. Такой вот бред, что прочно поселился в моей голове.

– Поясни – попросил старик – У нас схожая теория. Возможно мы мыслим одинаково…

– Столп – разумен. Это однозначно.

– Факт.

– Умен и скорей всего бессмертен.

– Факт.

– Злопамятен и мстителен.

– О да… факт…

– А еще он знает наши домашние адреса – выдохнул я очередную дымную струю в каменный изогнутый потолок – Ведь скорей всего он побывал на каждой из наших планет, где и оставил свои… семена?

– Да… да…

– Вот я и задумался как-то во время ночевки в очередной снежной берлоге – а что произойдет, если однажды бессмертное создание вырвется из ледяного мучительного плена, где каждый божий день, каждый час, а порой и каждую минуту, его больно жалят энергетическими выстрелами им же однажды порожденные букашки…

– Трудно предугадать… и легко, одновременно… Как бы поступил ты, Охотник?

– Самый простой вариант? – рассмеялся я – Первым делом я бы разнес эту планету, стерев с ее лица все живое. Затем у меня бы возник выбор – кого навестить первым? Луковианцев? Землян? Кого-то еще? Но каким бы ни было решение, итог останется тем же – на ту или иную планету явится разъяренный исполин, что принесет с собой смерть. И лично я не могу представить себе из земного оружия ничего такого, что сумело бы прикончить ЭТО… разве что атомные взрывы… но что останется от планеты после чудовищного по силе атомного взрыва? Где потом жить нам самим?

– А потом? О чем ты задумался потом?

Помедлив, я заглянул старику в глаза и тяжело вздохнул:

– О том, что может не стоит пытаться что-то здесь изменить? Здесь сложился определенный баланс. Столп остается плененным. Кресты крутятся. Еду доставляют. Медвежьего мяса хватает, картошка и трава растут, дрова найти реально, старики доживают свой век в тепле и сытости. Ведь если даже каким-то чудом удастся добраться до хозяев этого мира и вразумить их или же просто дотянуться до кнопки «Освободить Создателя Миров»…

– Ты спустишь огненную чуму на наши миры… – тихо сказал старик – Никто не решится взять на себя такую страшную ответственность.

– Глупцов хватает – возразил я.

– Не лучше ли оставить все как есть?

– Навсегда? Пусть и дальше похищают ни в чем неповинных людей, бросая их в одиночное заключение?

– Гражданские права…

– Я не о гражданских правах говорю! – повысил я голос, вбивая окурок в пепельницу – К черту все эти гражданские свободы! Я про банальную и давно забытую всеми справедливость сейчас говорю! Это справедливо, Панасий? У тебя украли жизнь!

– К-хм…

– Ты очнулся в крестообразной клетке мужчиной, а вышел из нее дряхлым стариком! Вся твоя жизнь свелась к дерганью рычагов и вечному страху! Спустя сорок лет ты очутился в убежище, сделал себе солидную карьеру – ведь точно не рядовой луковианец сидит сейчас рядом со мной и рассуждает о мироздании. Есть чем гордиться, да?

– Ты не выглядишь обреченным, Охотник – парировал старик – В твоих глазах горит огонь. Ты полон энергии. Ты с радостью действуешь. И смело берешь на себе ответственность за чужие жизни. Не кажется ли тебе, что ты очутился на своем месте? Что тебя сюда забросила сама судьба?

– Судьба? Меня толкнул в спину неприметный мужичонка!

– Судьбы посланник должен выглядеть ревущим от злобы исполином?

– Да нет – вздохнул я, подавляя желание закурить еще одну сигарету.

Никотин здесь действовал слабее – в этом мире. Ну или мне так чудилось. Одной сигареты никогда не хватало, чтобы накуриться. Так мелкое потакание вылилось в плохую привычку, от которой мне придется избавиться в ближайшие дни. Сделав вместо затяжки большой глоток уже остывающего кофе, я поежился от легкого ледяного ветерка, снова глянул на странные следы на полу и уже куда спокойней произнес:

– Я беспричинно чувствую себя виноватым. Вот в чем беда.

– И тебя можно понять – прокряхтел Панасий, накидывая на плечи одеяло – Ведь я верно понял? Чуешь за собой вину, потому что молодой?

– Ага – кивнул я – Мне постоянно чудится легкий молчаливый укор в стариковских глазах. Они отмотали сорок лет, а я и года не отбыл…

– При падении не убился, не потерял руки или ноги, не сломал спины – часто закивал луковианец – От такой фортуны каждый почувствует себя счастливчиком и самым виноватым из виноватых одновременно.

– Ну… я не совсем падал – улыбнулся я – Скорее неумелое приземление пилота, что первый раз держит в руках рычаги управления…

– Это… очень интересно…

– Я расскажу – кивнул я, не пытаясь набить себе цену. Но я и не собирался дешевить, поэтому кивнул поочередно на сигареты, а затем на кофейник – Но для смазки истории…

– Сигареты, кофе, одеяло и немного бульона – улыбнулся Панасий – Что-то еще?

– Пару таблеток аспирина – попросил я – И столько же парацетамола.

– Нездоровится?

– Скорее прощупываю возможности потенциального покупателя – признался я.

– Вот как… – на этот раз взгляд старика задержался на прикрытых шкурой нартах – Что ж… мы постараемся не разочаровать столь редкого здесь гостя как торговец, охотник и необычный человек…

Не став отнекиваться от внезапной чести, чтобы не выглядеть пунцовеющим юнцом, я просто начал свой рассказ. О том как очутился в кресте, как и почему начал действовать, что позволило сохранить мотивацию. Слушали меня предельно внимательно – к нам присоединились неслышно подошедшие еще семь стариков, что уселись на свободных местах, заодно принеся с собой запрошенную мной невеликую награду.

Прихлебывая кофе, неторопливо выкурив пару сигарет, я продолжал говорить, рассказав не только о своем заключении, но и о встрече с Ахавом Гарпунером, о летающих змеях, о том, как обнаженный монстр с электрическим пульсаром в груди напитал змея своей энергией и затем сбил живой ракетой крест какого-то бедолаги.

Рассказывал я далеко не все, большую часть своих приключений утаив. Ни к чему вываливать самое интересное вот так даром. Но рассказал я все же немало, полагая, что раз тут все так хорошо организовано, раз луковианцы располагают вездеходной техникой, значит и они многое повидали, многое знают, многим могут поделиться. Тут главное первым проявить щедрость – умные люди оценят этот жест и ответят адекватно.

– Такая вот история – закончил я и поднялся – Не укажете на туалет? Уж простите за прямоту, но…

– Тебя проводят, Охотник. И спасибо тебе за рассказ… ты обогатил нас.

– Вам спасибо – улыбнулся я, шагая за бойкой старушкой в интересном шерстяном балахоне.

Это ведь окрашенная медвежья шерсть… не шкура, а именно шерсть… Одеяние удивительно ладное, несомненно теплое, снабженное крупными пуговицами спереди у ворота и очень смешным большим карманом на животе. Я бы выменял таких пару десятков… причем одеяние подойдет и мужчинам – столь модный в наши времена унисекс…

В туалет я отправился не только ради удовлетворения телесной нужды. Оставшись в чистом прохладном помещении, уселся на массивный каменный отполированный изнутри несколько необычной формы унитаз, задержался там на лишний десяток минут, давая хозяевам время спокойно переговорить, зная, что гость не услышит ни слова.

Вернувшись, я не удивился, увидев в облюбованном мной «купе» одного лишь Панасия. Глянув на койку, где появилась дополнительная подушка и на полную воды пластиковую бутылку на столе, я вопросительно глянул на луковианца.

– Не буду говорить, что ты устал с дороги, но отдых все же предложу. Те несколько часов что ты проспишь, понадобятся нам для подготовки…

– Подготовки в чему? – легко и добровольно попался я в раскрытую словесную ловушку.

– К небольшому путешествию на том, что в вашем мире назвали бы дрезиной – улыбнулся Панасий – Ты не против?

– Хорошо – с готовностью кивнул я, понимая, что мне предлагают нечто интересное – Я привез с собой некоторые товары…

– Когда ты проснешься, я осмотрю их, отберу нужное и предложу то, что мы можем дать взамен.

– Договорились. А насчет разговора…

– Лучше всего беседовать на дрезине, наслаждаясь горячим чаем из термоса, роняя сигаретные искры на заиндевелый пол и думая о бренности сущего…

Хмыкнув, я стащил часть одежды, вывернул ее и развесил на многочисленных стенных колышках. Когда я закончил, луковианец уже ушел. Выпив полбутылки воды, я улегся, накрылся одеялом и мгновенно заснул несмотря на все выпитое кофе.

Глава 6

Достаточно небольшая тележка не была похожей на старинные земные дрезины – такие, какими их показывали в старых фильмах. Про современные не скажу. Луковианская же выглядела как нечто забавное и солидное одновременно. Да и рычаг был один и дергали за него далеко не постоянно. Под увенчанным рычагом невысоким металлическим кожухом в центре платформы скрывался прозрачный блок со знакомой кипящей красной смазкой, с мерным рокотом под нами крутились шестерни. Четыре стальных зазубренных колеса с хрустом катились по заснеженному камню почти прямого тоннеля. Его редкие спуски и подъемы дрезина преодолевала с легкостью, несмотря на отсутствие рельсов. По краям платформы были установлены части кокпитов с разбившихся крестов – происхождение этих деталей я определил мгновенно. Там, где прозрачности не требовалось, вставили и закрепили с помощью мелких и частых капель сварки из иного металла. Сверху уложили подобную же крышу, установили небольшую дверь в задней боковой части и получился устойчивый аквариум на колесах. Хороший обзор, защищенность от гуляющего здесь обжигающего холодом порывистого ветра, автономность хода – главное дергай за рычаг. Внутри пять кресел и каждое из них крутится. Для того, чтобы поехать в обратную сторону даже не надо разворачиваться.

Машинка ладная… но предельно узкоспециализированная. Она была создана не для снежных пустошей, а для передвижения по этой вот каменной кишке, что тянулась от разместившегося в ее конце убежища луковианцев в сторону Столпа.

Старики-исследователи…

Старики-добытчики…

Старики-пираты…

Последнее сравнение пришло мне в голову, когда наплывы застывшей лавы напомнили мне бушующие волны северного океана. Сразу представил, что тележка это крепкий, но невеликий баркас, что пляшет на сердитых пенных волнах, неохотно подчиняясь воле и стальной руке седобородого рулевого, что не отрывает взора от низкого горизонта…

А рулевой имелся. И был он из наших – из земных. Это я понял не сразу – слишком уж много растительности было на его лице и голове. Потребовалось немало времени, прежде чем я разобрал черты его лица, заодно послушав как он говорит. Не выдержав, задал прямой вопрос и получил короткий ответ, сказанный таким тоном, что сразу стало ясно – дальнейших расспросов не надо.

Гордиян Трофимович. Бывший сиделец, как и все тут. Срок свой отбыл, теперь дале живет неспешно, в чужие души не лезет и всем того же желает.

Сказал как отрезал старик… и судя по железной недовольной складке у переносицы он на самом деле не позволит лезть себе в душу. Да я и не стал. Еще сонный, баюкая в руках стремительно холодеющую кружку с жидким подслащенным кофе, я уселся на одно из задних кресел, рядом уселись остальные, Гордиян Трофимович дважды качнул рычагом, отжал от пола платформы педаль, и мы с легким толчком покатились по направлению к странной решетке, что перегораживала от стены до стены, глубоко уходя в потолок, но при этом оставляя солидную щель у пола. Необходимость такой конструкционной детали понять легко – достаточно взглянуть на змеящиеся по полу следы.

Вопросов я пока не задавал. Многое можно было понять самостоятельно – главное чуток обдумать уже увиденное и сделать выводы. А увидел я немало, пока мы двигались к этому месту через весь луковианский Бункер. Он весь оказался вытянутым вдоль «оси». Образованный вулканической лавой тоннель где-то сужался, где-то расширялся. Так же вело себя и убежище, жадно используя каждый метр дарованной площади. Впечатление вмороженного в камень поезда никуда не делось – тут имелись даже тамбуры меж «вагонами», представляющие собой резкие сужения с не доходящими до пола перегородками.

Двигаясь за провожатыми, я буквально шагал сквозь бытовую жизнь людей, что были родом с другой планеты и понимал – все как у нас. Да у них другой образ мышления, ими движут порой другие мотивы. Но вот в быту мы все одинаковы. Всем нам независимо от происхождения надо где-то спать, мыться, принимать пищу, общаться… Срез чужой жизни – вот чем оказалась экскурсия. Этот краткий поход, этот «неглубокий срез чужой жизни» убедил меня, что между нами очень много общего.

И это не очень хорошо. Ведь если мы выглядим настолько одинаковыми – значит, все ровным счетом наоборот. В этом я не раз убеждался за свою пусть и не слишком долгую, но более чем насыщенную жизнь мужчины, предпринимателя, путешественника и начинающего завсегдатая баров, где часто изливают все свое истинное нутро – любому, лишь бы слушал.

Мы разные с луковианцами… мы кардинально разные…

Впрочем, так ведь и на нашей родной планете. Сунься в чужую далекую страну, но только сам, дикарем, на байке или машине… и ты быстро поймешь как кардинально отличаются наши земные нации.

Первый вопрос прозвучал, когда дрезина уже миновала решетку и, слегка покачиваясь, покатила по каменному тоннелю.

– Как тебе дом наш, Охотник?

Певуче прозвучало… и вопрос был задан с искренним интересом.

– Пока не понять – ответил я чистую правду.

– Не углядел ничего примечательного?

– Мало углядеть – качнул я головой – Чтобы понять и оценить – надо пожить, даже вжиться в чужую шкуру.

– Что ж… сказано честно и прямо.

– Куда мы едем? – мой вопрос прозвучал ровно и спокойно, я абсолютно не нервничал. Хотели бы чего плохого – это бы уже случилось. Возможностей у них был миллион.

– Куда едем? Я могу ответить прямо сейчас – медленно произнес Панасий – Нет секретов. Сюрпризом назвать можно… неожиданностью… удивлением… а вот секретом или тайной – нет, нельзя. Нам вот так неспешно двигаться никак не меньше часа, если не придется медлить за хвостом последнего паломника… потерпишь час? Или…

– Потерплю – кивнул я – Ради неожиданности и удивления – потерплю.

– Такие захватывающие моменты лучше пережить самому…

– Согласен. Я подожду. О каком паломнике ты говорил?

– А вот – старик кивнул на боковое стекло, за которым виднелся длинный змеиный след.

– Кто это? – не стал я медлить со следующим вопросом, проявляя все то же спокойное терпение. Стариков нет особого смысла торопить – они уже давно в своем собственном ритме, который порой не может нарушить даже семибалльный удар землетрясения.

– Эти следы оставили снежные черви, Охотник. Третья форма – улыбнулся Панасий – Первые две ты описал в истории о своих путешествиях и наблюдениях.

– Стоп… серьезно? – я повернулся к старику всем корпусом, едва не расплескав недопитое кофе – Это как-то не вяжется…

– Странно, да? Первая форма – стайное мелкое ползающее существо. Червь как есть. Падальщик. И одновременно основной медвежий корм. Вторая форма – летающий одиночка, несомненно, взрослая особь, что в красивом танце спаривается над землей в снежных завихрениях. Червь легко убивает молодых медведей и охотится на людей.

– Про танец спаривания не знал…

– И третья форма – опять червь. Только большой! Длинный! Это скорее снежная змея, чье туловище налито невероятной силой, а плотная чешуя утыкана частыми недлинными шипами. Эти невероятно твердые частые шипы и оставляют такие вот змеиные следы в мягком камне. Все происходит небыстро – крошка за крошкой, пылинка за пылинкой, но следы становятся все глубже.

– Но зачем они ползут туда?

– Чтобы родить – отозвался сидящий с другой стороны от меня пассажир, чья длинная седая борода доставала до пояса, равно как и аккуратно расчесанные густые волосы ниспадающие из-под меховой белой шляпы.

Колоритная фигура в белом, некогда кряжистый мужик, а теперь просто крупный старик с пылающими зелеными глазами. В руках он сжимал посох с острым концом – такого размера и массы посох скорее подошел бы какому библейскому грозному персонажу, а не мирному луковианццу.

– Родить – повторил я, отрывая взгляд от старца – Хм… в целом все логично… все подчинено логике выживания. Короткая цепочка трансформаций – и все ради порождения потомства, ради продолжения рода.

– Многие из людей и луковианцев с гордостью заявляют, что только ради продолжения рода живут и работают. Все ради них – потомства.

– Мне этого не понять – качнул я головой – Хм… третья форма… Но зачем отбрасывать крылья? Зачем куда-то ползти под землей и льдами? Разве не проще долететь до нужного места? Это куда безопасней…

– Мы в ином искаженном куске заиндевелого мира, Охотник. Есть ли здесь вообще правильные безопасные пути?

– Хм… Что-то напоминает мне это все…

– Задай правильный вопрос и нужный ответ всплывет сам собой.

– Их много ползет по тоннелю одновременно?

– Самое малое – десяток особей. Чаще – гораздо больше. Есть и другие подобные червоточины во льдах – и каждая используется червями для своего путешествия.

– Они реагируют на людей? На вас нападают?

– Они слепы ко всему кроме своей дороги – прогрохотал старец в белом.

– Как часто происходят вот эти вот… раунды…

– От одного до двух раз в год. Чаще – лишь один раз в году.

– Миграция – произнес я и тут же тряхнул головой – Нет… нерест!

– Правильный ответ – удовлетворенно кивнул Панасий – Да. Нерест. Как рыба идет вверх по течениям и вверх по водопадам, нещадно ударяя свое тело о камни и попадая на клыки жирующим хищникам… так и полные новой жизни черви стремятся на нерест…

– Интересно – признал я, по-новому глядя на следы в камне – Этих следов не так уж много…

– Они все ползут по этим уже существующим в полу и стенах каналам, предпочитая двигаться уже проторенными дорожками. Возможно ориентируются по запаху.

Задумавшись, допивая уже остывшее кофе, глядя на бьющие в стекло кокпита снежинки и на сгорбившуюся впереди фигуру водителя-механика с Земли, ведущего нашу дрезину по подземному тоннелю, я пытался понять, насколько важна и практична только что узнанная информация о червях.

Интересна – да.

Практична? Сомнительно…

Просто еще один красочный штришок к этому заснеженному чуждому миру.

Хотя… есть еще один яркий штришок о луковианцах.

– Вы их не трогаете – я не спрашивал, я просто произносил вслух то, что для меня только что стало очевидным.

Все эти щели под решетками или просто дыры, дающие доступ к высверленными в стенах каналам – все это могло говорить только об одном.

– Мы не заграждаем паломникам путь и не причиняем им вреда – прогрохотал белый старец и меж его бровей возник настоящий бугор огромной сердитой складки – Как можно! Это их последний путь! Все ради будущего!

– А паломниками вы их называете…

– Это лишь… грубо переведенное с нашего языка понятие – мирно улыбнулся Панасий, приподнимая в успокаивающем жесте спрятанные в варежках ладони – У червей, конечно, не святой путь, но…

– Очень многие из этих сбросивших крыльев и мутировавших гадин убили освободившихся стариков – заметил я, осознанно подбрасывая охапку дров в зажегшийся огонь спора.

Тут и без вопросов видно, что далеко не все разделяют мнение белого старца о дальнейшей судьбе заползших в каменную кишку червей. Вот я, например, такого мирного отношения к нажравшимся медвежатины и человечины червям не понимал. Да даже с позиции чистой практичности это просто глупо – позволять проползать мимо сытному мясу.

– Баланс! – припечатал едва не поднявшийся на дыбы старик в белом – Баланс жизни! Если мы уничтожим родителей, что рождают тысячи особей этой юркой снежной мелочи – чем будут питаться медведи? Не станет медведей – на кого станем охотиться мы? Мирно пропуская набитых юной жизнью червей, мы поддерживаем баланс жизни! И тем самым продляем собственную жизнь! Это мудро!

– А ты как думаешь, Охотник? – максимально нейтральным тоном поинтересовался Панасий, избегая глядеть на старика в белом.

– Если подобных червоточин много… я не вижу причин, почему вы не можете убивать хотя бы часть ползущих на нерест червей – честно ответил я – Взять из десятка пяток особей… тут нет большого ущерба. А насчет корма для медведей – я охотник. И уж поверьте мне на слово – там в снегах более чем достаточно медведей. Их даже слишком много. А самые матерые из них настолько большие, что их даже нет смысла убивать – все равно не дотащить всю тушу до убежища. Разве что вездеходом доволочь…

– Это изобилие жизни следствие баланса! – на этот раз старец в белом все же поднялся, качнулся огромной белой тенью в освещенном аквариуме нашего транспорта, чем став похож на одного беловолосого старого полубезумного волшебника, что жил на вершине белой величественной башни – я видел это в фильме про магию, пожары и темную древнюю угрозу…

– Мы постоянно грызем этот баланс – возразил я, сохраняя спокойствие – Мы убиваем медведей, давим червей и ведь нас с каждым годом все больше – выживших сидельцев. Значит и нужды наши возрастают – шкуры, мясо… нам требуется все больше…

– В каждом балансе есть тонкие особо уязвимые места! Только тронь – и все рухнет! Ползущие рожать черви – именно такое уязвимое место, Охотник! – яростно возразил старец, нагнувшись ко мне так резко, что было подумал он хочет меня боднуть.

– Есть такое место – согласился я – Кое-что всегда может внезапно кончиться. Но лично для нас, для запертых здесь людей, это не черви и не медведи. И это даже не постоянное увеличивающееся количество людей, что пережили одиночную отсидку чуть ли не в полстолетия. Меня беспокоят дрова…

– Дрова? – удивленно вскинул бровь белый старец и уселся обратно на свое кресло – Глупости!

– В момент, когда все случилось, здесь явно были богатые природные места – не обратил я внимания на его насмешливый вердикт – Под снегом и льдом деревья. Много деревьев. Здесь был лес.

– Согласен – кивнул Панасий – Мы находили скелеты удивительных созданий, что были застигнуты катаклизмом. Это был полный жизни величественный густой лес.

– Жизнь мутировала, тем, что смогли приспособиться – остались и продолжили плодиться – продолжил я – По сути это нескончаемый ресурс – при условии, что все основные глобальные условия останутся прежними.

– И что это за условия по твоему разумению?

– Столп остается замороженным, кресты продолжают пополняться невольными одиночными сидельцами, отсидевших свое стариков продолжают отпускать – перечислил я – Этого хватит для поддержания того самого баланса…

– Что ж…

– А вот запас дров конечен – довел я свою мысль до конца – Я заметил, что земля рядом с нашим бункером уже почти очищена от веток и бревнышек. Если так продолжится и дальше, мы вскоре останемся без дров…

– Это никого не убьет, Охотник. Даже без дров мы сможем и дальше готовить пищу более… цивилизованным способом – на лице Панасия было искреннее недоумение – Не нужны нам дрова и для обогрева помещений.

– Так и думал, что у вас есть работающие кухонные плиты – удовлетворенно кивнул я, получив свое – В Замке тоже, верно?

– Насколько я знаю – Замок был первым, кто изобрел способ создать идеально функционирующую кухонную плиту с помощью здешних необычных технологий. Они поделились секретом с остальными. В том числе и с нами. В ответ мы тоже передали пару собственных… разработок…

– А ведь они самые продвинутые, верно? – резко сменил я тему – Хозяева этой планеты. Они обладают невероятными технологиями.

– Тут не поспоришь…

– Так может они самые древние? Их цивилизация была первой… а затем уже были порождены мы – по их образу и подобию так сказать.

Судя по лицам луковианцам эта теория им не понравилась. Они даже не старались скрыть недовольства на лицах. Удивительное странное высокомерие для тех, кто старательно подчеркивает свою тихость и мирность…

– Невероятные технологии еще не свидетельство преклонного возраста…

– Тоже верно – хмыкнул я и, подставив кружку под горлышко наклоненного термоса с кофе, опять сменил тему, старательно нанося мелкие «уколы» с разных сторон. Вряд ли удастся растормошить и вывести из душевного равновесия старых луковианцев, но уже ясно, что не все едино в их царстве. Тут есть разброд. А там, где есть разброд и разлад всегда найдется что-то для пришлого чужака…

– Каков самый преклонный возраст в вашем Бункере? – вот что спросил я, сделав первый глоток горячего кофе и достав из кармана пачку сигарет.

Сегодня это будет первая. Крепкая, вкусная, вредная сигарета. Докурю пачку – и брошу курить.

– Кто считает года? – развел руками Панасий – Порой кажется, что здесь все остановилось – даже возраст.

Мне почудилось или же старик в белом чуть отвел в сторону взгляд? Да и голос Панасия вроде как едва заметно дрогнул…

Целью моего неожиданного вопроса была попытка выяснить знают ли они о гипотетическом бессмертии… но внятного ответа я не получил и заодно понял, что пока нет смысла продолжать это направление. Что ж… помолчим, покурим, подумаем…

Где-то минуты через две неспешного моего курения – закурил и наш водитель, продолжая сидеть к нам спиной, но явно вслушиваясь в разговор – я заговорил о другом:

– Не увидел у вас… классовых зон.

– Замок, Центр, Холл? – правильно понял меня Панасий – На что заплатил – там и поселился?

– Ага.

– Ну… мы стараемся дать каждому одинаково, Охотник. По потребностям.

– И берете от каждого по способности и возможности?

– Примерно так…

– Не самый надежный государственный строй – улыбнулся я.

– Нет-нет… вернее сказать, что мы просто даем каждому ровно столько, сколько можем дать и предупреждаем – вот это и есть ныне все его потребности. Вот кровать, вот место для омовения, вот такая у нас еда и питье. Другого не будет. Если не нравится – уходи и поищи место получше. Если произнести это достаточно внятно – обычно предлагаемые условия принимаются с благодарностью.

– Желтковая проблема решена – кивнул я – Согласен.

– Желтковая проблема? – удивился старик.

– Я ее так называю – улыбнулся я – По старой памяти.

– Расскажи…

– Вряд ли будет интересно.

– Все же расскажи, Охотник. Позволь нам судить. Да и ехать еще долго…

– Долгого рассказа из этой истории не выйдет – фыркнул я, туша окурок о подошву сапога – Случилось это довольно давно. В то время у меня еще была… спутница жизни. И мы пытались жить той жизнью, что подразумевала свободу от лишних якорей вроде постоянного места жительства, машины, гаража, дачи и всего прочего похожего. Идеал – солидный денежный счет в банке и небольшой рюкзак на плече, что вмещает в себя ноутбук и немного личных вещей.

– Интересно…

– Но это звучит так громко. На самом деле мы тогда просто взяли паузу и, перебравшись на несколько месяцев в тропическую страну, взяли в аренду большой дом на океанском побережье. Утром работа, в обед сиеста, вечером дайвинг, а потом долгие разговоры о смысле жизни.

– Звучит райски…

– Чтобы не надоесть друг другу, мы пригласили еще две пары – комнат в доме хватало. И не прогадали – было весело. В общем время мы провели неплохо, хотя особой жизненной мудрости не постигли.

– Желтковая проблема?

– Каждое утро я готовил яичницу на огромной сковороде – увидел ее на одном из рынков и просто влюбился в этого монстра. На ней влегкую можно было приготовить до десяти яиц.

– Пожарить?

– Да. Просто пожарить – кивнул я – Ну… так было с самого начала. Я ставил сковороду на огонь, наливал чуток масла, затем разбивал туда пять яиц. Солил, перчил и готово – вприкуску с местной лепешкой обалденно вкусно.

– Вкусно…

– Все изменилось с момента появления тех четверых гостей. Сковорода ведь большая. А вставали мы примерно в одинаковое время. И как только наши друзья просекли, что каждое утро я жарю яйца, они начали просить пожарить и для них тоже. Да не проблема – сковорода огроменная, поэтому я просто разбивал больше яиц.

– Проблемы не вижу…

– Но она возникла – улыбнулся я – Оказалось, что в отличие от меня и моей подруги у других были свои сложные отношения с яичными желтками. Кто-то предпочитал желтки полностью прожаренными, почти сухими. Другой желал, чтобы их желтки оставались почти сырыми и обязательно целыми, не растёкшимися. Третий умолял наспех взбить его порцию вилкой, чтобы смешать желток с белком. Четвертый просил прокалывать его желтки, когда они почти готовы – уж не знаю зачем.

– Не ожидал такой сложности…

– Как и я. И уж чего я точно не мог ожидать, так это того, что я каждое утро стану проводить на кухне полчаса вместо пяти-десяти минут. Я не мог ожидать, что мне придется нервничать из-за простой яичницы. Я не мог ожидать, что мне придется угождать чужим вкусовым пристрастиям, а затем выслушивать от гостей дружелюбное, но все же чуток недовольное ворчание, когда у меня не получалось им угодить. В общем, в одно прекрасное утро мне это все надоело. Я разогрел сковороду, плеснул масла, разбил как придется пятнадцать яиц, посолил, поперчил, подождал несколько минут и оттащил все это великолепие на стол. А в ответ на удивленные взгляды гостей-гурманов я улыбнулся и сказал – с этого дня я готовлю яичницу только так и никак иначе. И заморачиваться с желтками не стану. Что получится – то получится. Не нравятся – не ешьте. Готовьте себе сами.

– И каков был результат?

Я широко улыбнулся:

– Каждое утро я продолжал наспех готовить большую яичницу и подавать на стол. Все ели без возражений, с удовольствием макая еще теплую привозную лепешку в подсоленные и поперченные желтки.

– Ты решил свою проблему. Дал лишь то, что готов был дать и предоставил лишь один выбор – брать или не брать.

– Верно. Вы поступили также, создав для всех одинаковые условия.

– И возражений ни у кого не было и нет. Смотри, Охотник. Мы почти на месте…

Вскинув голову, я вгляделся в указанном направлении. Не сразу понял, чуть наклонил голову и… беззвучно ахнул, медленно поднялся, опершись ладонью о холодное боковое стекло.

Каменный тоннель кончился. Двигаясь вниз по склону, мы приближались к подножию преградившей нам путь каменной отвесной скалы, что была покрыта льдом и снегом. Но удивила меня не эта стена. Я смотрел выше – туда, где на немалой высоте разглядел в исходящем сверху скудном освещении венчающие скалу причудливые тесно стоящие здания.

– Город – выдохнул я.

– Город – подтвердил тоже поднявшийся Панасий – Их город… Город под полупрозрачной крышкой ледяного гроба…

Поэтично…

И полностью правдиво.

Но я не ответил. Я вообще никак не отреагировал на слова старика – слишком уж я был поглощен завороженным разглядыванием той части города, которой повезло сохраниться почти нетронутой. У меня это заняло почти полчаса – уже потом я глянул на время и сообразил, что терпеливые луковианцы ждала все эти минуты. Впрочем, когда я наконец опустил ненадолго взгляд, то понял, что и они занимались разглядыванием мертвого города. А судя по лицам троих пассажиров, что не скрывали своих эмоций – они здесь впервые как и я. Похоже, правление Бункера воспользовалось оказией и вместе с чужаком отправило на экскурсию еще и тех из своих, кто давно уже просился.

– Здесь холоднее – выдохнул я и зябко поежился.

– Гораздо холоднее – подтвердил Панасий и глянул на прикрепленный за окном старый термометр – Минус сорок три.

– А там? – мой взор опять устремился выше. Меня магнитом тянули мертвые здания.

– Вплотную к стене средняя температура минус сорок пять. Хотя наши замеры давно уже не так регулярны.

– А выше?

– Видишь тряпку?

– Темный треугольный лоскут? И торчащая из расщелины нога?

– Ты разглядел – кивнул Панасий – Хорошие молодые глаза. Зоркие. Цепкие.

– Какая температура на той высоте?

– Это максимум на который поднимались наши экспедиции – вздохнул старик – Сорок девять метров. Температура на такой высоте замерялась лишь раз и составила минус сорок пять.

– Ясно… – ответил я – Ясно…

Чужой город был… знаком и незнаком, понятен и странен… Но одно сразу становилось ясно – этот город строили те, кто позднее производил летающие кресты и гусеничные вездеходы. Эти грубые или даже примитивные формы, никакого стремления в высоту, четкие углы, толстые надежные стены… Все это собрание квадратных и прямоугольных блоков, что именовалось городом, было создано для спокойной и надежной защищенной от всех превратностей судьбы городом. Заставь меня наречь это место за три секунды и первое что пришло бы в мой мозг – Бункер. Да… Бункер. Даже самое основание под городом – мощная скалистая плита – говорила о том, что крепкий город построен на крепчайшем фундаменте.

– Эта цивилизация веками ждала под гнетом ожидания… – тихо промолвил Панасий, правильной поняв задумчивое удивление на моем лице – Они знали, что однажды ОНО грядет…

– Столп – плотнее закутываясь в шкуру, кивнул я – Они знали, что однажды чудовищное создание опять явится из космоса и принесет с собой новые планетарные катаклизмы. Принесет с собой смерть. Получается, они подчинили всю свою жизни подготовке к грядущей угрозе… и ведь справились…

– Ты знаешь очень многое. Думаешь, они справились? Что с их планетой? Оглянись…

– Не верю, что такое – я обвел глазами лед и снег вокруг – На всей планете… не верю… Мы все обитаем, существуем на лишь небольшом куске промороженной земли, что украшена Столпом по центру. А раз здесь город… то можно предположить, что удар по будущему Столпу нанесли в тот момент, когда это стало возможно, либо же остановили его там, где причиненный ущерб будет минимальным…

– Небольшой город – это минимальный ущерб?

– Если его успели эвакуировать – то более чем минимальный. Что тут из потерянного? Железобетонные коробки? Это ерунда для процветающей технократии…

– Вот это предположение…

– Про эвакуацию? Это логичный вывод. Любой правитель уведет из-под удара мирное население. При их возможностях этой займет считанные часы.

– Технократия – вот слово удивившее меня.

– Технократия с военным уклоном – кивнул я – Но это лишь моя догадка. Никаких фактов для подтверждения не имею. В любом случае – подобная погодная ледяная аномалия не может простираться на всю планету. Хотя, несомненное, подобное образование хоть как-то но повлияло на климат ближайших областей.

– Хочешь сказать, что где-то там, за валом из разрушенных упавших за многие годы крестов, за снежными вьюгами и буранами, находится… обычная мирная теплая местность? Светит солнце, бегают дети, взрослые лениво растянулись на зеленой травке и, наслаждаясь приятной погодой, изредка поглядывают на видимую отовсюду махину Столпа, что тянет к себе облака?

– Да – убежденно кивнул я – Не спорю, что область обледенения должна медленно распространяться. Эта аномалия должна тянуть влагу со всей округи, а таяния почти нет… хотя я далеко не ученый. Но льды и снега расширяются. Вместе с этим расширяется ареал снежных червей и медведей… Но это лишь догадки граничащие с фантастикой, мечтаниям и бредом.

– Фантастика, мечты и бред – разве не это главный двигатель прогресса и способ познания мира через предсказание?

– Я – не писатель. Я практик – качнул я головой – И с детства стараюсь задавить в себе ту самую пресловутую творческую жилку, что побуждает думать о слишком далеком будущем или о давно ушедшем прошлом, но не как о вот-вот грядущем.

– Жестко сказано… Но зачем думать о ушедшем прошлом?

– Вот и я не знаю. Но немало из моих прошлых друзей признавались мне, что порой часами мечтают о том, как однажды вернуться в давно законченную школу, снова попадут в свою обиженную шкуру главного слабака класса и вот тогда, вооруженные знаниями и смелостью из будущего, жестоко накажут всех своих обидчиков… Если это творческая пульсирующая жилка – мне такого не надо. Я гляжу на несколько шагов вперед. Редко – на десять вперед. Может в том, чтобы жизнь всей цивилизации была подчинена одному общему страху, одной общей угрозе… и есть что-то хорошее. Они добились многого. Чего стоят только из невероятные технологии, что черпают свою энергию прямо из наших тел!

– Так мечтать – это плохо?

– Нет. Главное уметь мечтать правильно. Взять вот их – я опять указал глазами на мертвый город – У них была мечта. Большая мечта. И они добились ее исполнения. Никто во всей вселенной не скажет, что они не умеют мечтать по-крупному и добиваться исполнения своих желаний. Но для этого им пришлось многое поменять в своих жизнях…

– Века под гнетом ожидания неизбежного – медленно повторил Панасий свою недавнюю и явно любимую им фразу.

– И поэтому сменилось их мировоззрение? Их предпочтения? Мы земляне практичны и мечтательны одновременно. Дикая смесь того и другого в неравной и постоянно меняющейся пропорции. Мы строим дешевое муниципальной жилье похожее на картонные коробки, а рядом возводим уходящие в небеса иглы ультрасовременных небоскребов. А вот они – совсем другие.

– Мировоззрение ли, Охотник? Больше денег – выше дома? Или хотя бы больше комнат и богатого убранства? Может так?

– Хм – усмехнулся я и с благодарностью кивнул, когда мне молчаливым жестом указали на термос с жидким, но таким горячим кофе – Мы любим деньги. И любим материальные блага. Но мы умеем и мечтать – мечтать правильно.

– А ты практик?

– Ага.

– Но пусть небольшая мечта у тебя все же есть?

– Одна только что появилась – ответил я, глядя на застывший замерзшим флажком бурый лоскуток над торчащей обледенелой ногой – Хочу подробностей.

– О чем?

– Ваши экспедиции. Для чего? Как часто? Что удалось узнать?

– Что ж… – Панасий вздохнул, пытаясь подобрать правильные слова, но не нашел нужных и закрыл рот.

– Ничего! – с нескрываемой язвительностью буркнул наш водитель, повернув свое кресло. Неспешно достав из наружного кармана исцарапанный портсигар, он бережно выудил оттуда длинный окурок, чиркнул спичкой и, пыхнув пару раз, повторил с еще большей насмешливостью – Ничего! Убили троих, устроили клоунаду с криками «режь-не режь»… В результате все же обрезали. Двое рухнули с высоты и разбились. Третий остался там – тлеющий огонек сигареты указал наверх – После этого верховное правление бункера вынесло чертово настоятельное пожелание мудрых. И на этом все экспедиции закончились. А всего их было три. Первая поднялась на десять метров. Вторая на двадцать. Третья… ну ты сам видишь… я был в каждой. И только в третьей не лез первым.

– Вот как… Гордиян Трофимович… а что такое «настоятельное пожелание мудрых»?

Кашлянув, Панасий торопливо заговорил:

– То и есть – настоятельное пожелание мудрых и опытных луковианцев. Всего их четверо.

– И ты один из них – буркнул Гордиян.

– Луковианцев? – уточнил я.

– Э-э… нет-нет. К примеру, и уважаемый Гордиян однажды может быть однажды избран в ежегодных выборах. Мы не особо любим власть и великую ответственность, Охотник. Там во власти… неуютно и неспокойно. Пропадают сон и аппетит, исчезает свободное личное время, зато обостряются все старые болячки, а за ними появляются новые…

– Наставление – хрипло рассмеялся Гордиян – Говори прямо – приказ! Это приказ четверки главных! И ты был первым, кто высказался за запрет! А так… все сказанное – чистая правда, Охотник. Любой может претендовать на выбор в правление. Но кому это надо? Ради чего? Слушать стариковское ворчание? Да этим я и перед зеркалом у себя в комнатенке могу заняться…

– Ясно…

– И ты тоже много из себя не строй! Пусть молодой, пусть деловитый, пусть свое урвать умеешь и других стараешься не обидеть… но…

– Но?

– Но бессмертным тебя это не сделает! Не вздумай вообразить себя главным доброхотом или там спасителем с семью жизнями в запасе!

– И не собирался – ответил я, не скрывая удивления от этого внезапного словесного взрыва.

– Тем лучше! И не серчай на мое стариковское бухтение. Просто повидал я и там дома, и в крестах, и здесь уже в снегах похожих на тебя людей. Все кончили одинаково – гибель! А почему? Потому что слишком далеко отползли от теплой серой массы. Учти!

– Не отрываться от коллектива?

– Не становиться слишком заметным. На большую шишку – большие планы! И большие невзгоды! – возразил Гордиян – А теперь к делу… они тебя сюда не просто так привезли. Просто они… расскажут конечно, в чем суть да дело, но случится это еще нескоро. Дай им волю – три дня вокруг да около ходить будут.

– Гордиян! – ахнул Панасий.

– Оставь его – рыкнул старец в белом – Он правильно говорит. Порой наши традиции становятся главной помехой… а не благом… Мы могли все обговорить куда быстрее… а ты все птичкой певчей разливаешься!

– Надо с уважением и осторожно…

– Уважение – обсказать прямо как дело обстоит! Перечислить все причины. Упомянуть награду. А дальше ему уже самому решать!

– Меня этот вариант полностью устраивает – успел я вставить свои пять копеек мнения.

– Вот! – двумя раскрытыми ладонями указал на меня старец и тут же провел себе пальцами по прикрытым глазам – Он понимает! Не забывай, Панасий – мы уже старики. Жуем больше, чем глотаем! Болтовни от нас больше, чем дела! Потому и сидим тут у основания скалы и с тоской вверх поглядываем, да запреты дурные накладываем!

– Мы делаем много! Убежище живо!

– И только! Ага… а сейчас ты скажешь – мы твердо шагаем по верному пути.

– Мы твердо шагаем по верн… ох… – вздрогнув как от пощечины, Панасий закашлялся и с трудом выдавил – Я настолько предсказуем?

– Мы настолько долго шагаем по до нас проложенной колее – тяжко вздохнул старец – Мы просто живем…

Подкурив себе сигарету, еще одну я протянул Гордияну. Тот отказываться не стал и чиркнул спичкой. Попыхтев, сделав несколько глубоких хриплых затяжек, он удивительно ловко крутнул сигарету в пальцах и продолжил:

– Мы все хотим попасть в тот город наверху. А если сказать точнее, то нам надо вон в то зданьице заглянуть – он указал на внушительную постройку, что опасно замерла на самом краю скалистого обрыва, частично повиснув над пропастью.

Он сделал паузу и это позволило мне разглядеть искомое здание. Такое впечатление, что на краю обрыва балансировал здоровенный кубик с еще одним кубиком сверху по центру. Монолитная постройка основанная на детском воображении… От верхнего «кубика» поднималась длинная обледенелая штуковина, что кончалась шарообразным утолщением. Какая-то антенна? На здании я не увидел ни единого окна, но возможно они были по какой-то причине обращены в другую сторону. Если с нашей стороны склады для особо ценных вещей – то вполне возможно.

– Чем оно так интересно? – спрашивая, я не отрывал взгляда от здания.

– Луковианцы… это горе луковое – фыркнул Гордиян – Десятилетиями собирают любые известия о расе тех, кто нас сюда притащил. И насобирали ведь с миру по нитке… Это здание… что-то вроде военного информационного центра. Так?

– В общих чертах так – кивнул Панасий, что явно был рад передать центральную роль в диалоге кому-то более бесцеремонному, а его самого вполне устраивала роль второй скрипки.

Вопрос в том не было ли и это спланировано – зная характер водителя-землянина луковианец Панасий вполне мог предсказать его реакцию. Но вряд ли это что-то меняет.

– И этот военный центр? Что он даст? – удивился я, глядя на мертвое здание без единого огня – Я сейчас не про подачу энергии. Если здание действительно военное – там найдется аварийный рычаг и все его уцелевшие системы запитать удастся. Что дальше?

– Данные.

– Данные – повторил я и медленно кивнул – Да… там может сохраниться различная информация. Если ее не эвакуировали. Подобные сооружения действуют по строгим протоколам. Среди них есть и аварийные протоколы. Что из данных забирать первым делом в случае эвакуации, что забирать во вторую очередь и когда надо все взрывать…

– Когда наши предшественники впервые оказались здесь, Охотник… все вот это пространство что ты видишь перед собой, было устлано мертвыми частично разложившимися телами. Многие из тел были в одинаковой одежде. Армейская форма… Наши предшественникми убрали и захоронили останки. Но еще долгие годы то и дело сверху падало очередное тело… я… – Панасий прервался, глубоко вздохнул и закончил фразу – Я не думаю что тут была эвакуация. Этот город был застигнут страшным ударом и… умер целиком и полностью. Поднимись мы наверху… узрели бы смерть и ничего кроме смерти.

– Ладно – чуть подумав, кивнул я – Довод веский. Но полностью я не убежден. Гражданские и часть военных могли погибнуть сразу. Но кто-то же выжил? И этот кто-то из персонала здания вполне мог запустить протокол ликвидации всей секретной информации. Но это ничего не меняет – мне все еще хочется туда забраться – признался я, взглядом оценивая все опасности отвесной скалы – О каких данных идет речь? Что под руку попадется?

– Любые сведения ценны – припечатал старец в белом.

– Но кое-чем мы интересуемся особо сильно… – тихо признался Панасий – К-хм…

– Какие данные? – чуть надавил я, уже начиная сердиться.

– Наша цивилизация верит, что наши убеждения и решения ткут ткань нашей реальности – ответил Панасий, заставив меня удивленно моргнуть.

– Я не совсем…

Снова вмешался Гордиян:

– Такие вот они! Не говорят и даже не думают о ком-то плохо, пока окончательно в этом не убедятся! Смекаешь в чем подвох?

– Не-а – покачал я головой – Вообще не смекаю.

– Они хотят понять эти… как их… о! Глубинные мотивы хозяев этой планеты, что за шкирку выдернули нас сюда и бросили гнить сначала в летающих тюремных кельях на сорок лет, а затем выпнули доживать свой век сюда – во льды, к медведям пасть.

– Обалдели? – повернулся я к луковианцам – Шутить изволите? Какие еще мотивы? Ответ прост – корыстные! Корыстные мотивы! Не смогли сами – справились нашими силами! Не спросив разрешения…

– Да постой ты! – поморщился Гордиян и требовательно протянул руку.

Я дал ему сигарету, взял и себе. Закурили мы одновременно от одного огонька. Выпустив струю дыма, Гордиян прохрипел:

– Не все так просто. Ты просто еще не был в бункере Восьми Звезд.

– Никогда не слышал – внешне равнодушно произнес я – Далеко?

– Километров пятьдесят по дуге вроде как – столь же равнодушно пожал плечами старик – Луковианский бункер. Самый старый. Самый богатый. И над нами власть кое-какую имеет… авторитетом давят…

– Скорее опытом и знаниями – поправил Панасий и своей поправкой вынудил старца в белом поморщиться.

– Восемь Звезд – повторил я – Хм…

– Знакомое название?

– Да вроде нет… скорее странноватое…

– Да уж… но не это самое удивительное. У нас есть с ними постоянная связь. Местами проводная, местами радиосигнал и усилители. Я сам не разбираюсь, просто наших умников не раз возил к местам обрывов и поломок. Так что Восемь Звезд постоянно давят на нас, требуя добраться наконец до города под ледяной крышкой и прояснить все раз и навсегда. От этого будет зависеть их общие дальнейшие убеждения касательно хозяев планеты…

– Давай к самому главному. Что за данные нужны?

Подавшись вперед, Панасий тихо заговорил:

– Жители бункера Восьми Звезд верят и нас всех почти убедили, что на самом деле хозяева этого мира не сделали нам ничего плохого. Все наоборот – они помогают нам.

– Кому нам? Земле? Вашему миру? Что за чушь?!

– Нет-нет! Не думай о мирах. Думай о себе. О других сидельцах, что оказались здесь.

– О чем конкретно думать?

– Прежде чем кого-то осуждать мы луковианцы должны быть твердо уверены в его вине. Как говорится у вас на Земле – не руби сплеча.

– Ближе к теме если можно…

– Есть версия, что в сидельцы попадают те, кто обладает определенным складом характера. Например у них нет такой склонности к самоубийству, они устойчивы к одиночеству, они конструктивны, предпочитают действовать и со странным оптимизмом смотрят в самое темное будущее.

– С этим не спорю – сам пришел примерно к тому же выбору.

– Но это еще не все. Главная версия Бункера Восьми Звезд состоит в том, что каждый из нас кто угодил сюда… уже умирал.

– Что?

– Умирал там – в своем родном мире.

– То есть я перед тем, как меня сюда забрали – умирал?

– Да.

– Бред! Учитывая мой возраст…

– Рак – столь же тихо произнес Панасий и я осекся на полуслове – Раковые заболевания – это ведь до сих пор бич в вашем мире? Онкология… что может жить в любом даже самом здоровом на вид молодом теле, не давая о себе знать еще годы, продолжая при этом распространяться метастазами по остальным тканям и органам…

– Да…

– И другие болезни, что до сих пор не поддаются силам даже самой современной вашей медицины. Ведь существуют и такие? Болезни, что могут терзать тебя годами и все же убьют…

– Да. Погодите…

– Бункер Восьми Звезд самый старый по их и нашим сведениям. Там сменились поколения и поколения сидельцев. И они не были фантазерами, Охотник. Они систематизировали информацию, вели подробное досье на каждого из попавшего к ним бывшего сидельца. В том числе спрашивали и о здоровье, о аллергиях, о прошлых болезнях.

– И что дали эти досье?

– Информацию. Подтвержденную информацию о том, что у слишком большого процента сидельцев до попадания сюда были те или иные потенциально смертоносные заболевания. До того как угодить сюда они уже были смертниками и их ждала агония на больничной кровати. Пусть не сразу – но через несколько лет.

– Я… я не знаю что сказать. А что их могло излечить здесь? Стоп… рычаг?

– Рычаг креста – кивнул старец в белом – Тот, что забирает крупицу твое все равно восстанавливающейся жизненной силы, заодно возможно посылая через твою руку во все тело некий импульс… мы не знаем, Охотник. Но ты видел здешние технологии и понимаешь – это возможно.

– Возможно… но не доказано.

– Поэтому нам и требуется добраться до той постройки на краю бездны…

– И если подтвердится, что хозяева этого мира действую не как злобные ублюдки, а как… санитары леса, что охотятся только на больных особей… что вы о них станете думать?

– А ты как считаешь? – в меня воткнулся прямой взгляд Гордияна – Костерить я их точно перестану. Я так скажу – курение моя беда. Смолить начал в одиннадцать лет втихарая. В то время все курили. Так что и я скоро скрываться перестал. И докурился… перед тем, как попасть в свой тюремный крест я уже знал, что во мне что-то очень сильно не так. Подозревал самое страшное. И засобирался в больницу областную. Но от страха решил накануне чуть выпить, где и разговорился у пивного ларька с бесцветным понимающим мужичком. Я ему ни слова о болезни не говорил, но потом я вспомнил – он все время поглядывал мне на грудь. Мельком так, вскользь, но поглядывал… Когда я сюда угодил – все симптомы начали отступать, а затем полностью исчезли и я опять задышал полной грудью. Я отсидел сорок лет. Отдергал за рычаг. И здесь в Бункере я уже больше десятка лет. И пока помирать не собираюсь.

– Но точный диагноз поставлен не был?

– Мне? Не был. Но были и те, кому врачи сказали, что им жить осталось от силы пару месяцев. Они угодили сюда – и прожили долгую жизнь.

– В тюремной камере.

– Охотник… хватит! – рявкнул Гордиян – Ты просто видно считал себя все это время самым здоровым из здоровых! Но что, если тот, кто тебя сюда тайком сосватал, увидел в твоей груди или там животе опухоль или еще что? Что если он спас твою жизнь? И если ты в этом убедишься – ты продолжишь ненавидеть хозяев этой планеты?

На мне скрестились ждущие ответа взгляды. Помолчав, я глянул наверх и буднично заявил:

– Надо готовиться к восхождению. Давайте в тепло, а? Там все и обговорим…

* * *
– Мир сошел с ума. И хорошо, что это случилось до моего рождения – я могу не винить себя в случившемся.

Выдыхая вместе с облаком пара эти слова, я висел на быстро покрывающейся инеем веревке с крюком, зацепленным за острый скалистый выступ.

– Что? – с недоумением и усталостью прохрипел снизу Гордиян Трофимович, болтающийся парой метров ниже, стоя ногами в веревочной петле.

– Просто выражение – ответил я, чуть отдышавшись.

– Мудрец из наших?

– Нет – улыбнулся я под шерстяным шарфом закрывающим низ лица – Это слова одного столичного интеллигента. Он повторял их каждый раз, когда видел нечто странное и глупое на столичных дорогах. Непонятную аварию… переход дороги в неположенном месте…

– И к чему ты это?

– Ты не тянешь, старик – жестко произнес я, наклоняя голову и встречаясь взглядом с Гордияном Трофимович.

Я намеренно использовал слово «старик» и столь грубые слова. Не для того, чтобы обидеть. А для того, чтобы пронять упертого старика до самых печенок и заставить его наконец принять то, что он понял уже на первых метрах подъема, но сопротивлялся этому открытию до тех пор, пока окончательно не выдохся.

От подножия скалы нас отделяло всего пятнадцать метров, но что это были за метры… они дались слишком далеко.

– Этот подъем не по твои силы, Гордиян Трофимович. Уж не обессудь, но…

– Да понял я – прокашлял бывший сиделец и обреченно махнул рукой – Спускай меня, Охотник. И прости уж, что я себя по глупости мужиком посчитал…

Рассмеявшись, я покачал головой и с моей шапки полетел мелкий снежок:

– Мужиком не сила делает, а решительность, Гордиян Трофимович. Я знавал многих молодых, кто побоялся бы и подойти к этой скале под мертвым городом чужих… Так что ты мужик из мужиков.

Осторожно стравливая веревку в то время, как старик медленно спускался, цепляясь за каждый уже пройденный нами уступ и щель, я внимательно наблюдал, но он вполне справлялся, действуя пусть на пределе истощившихся сил, но при этом не впадая в панику и не поддаваясь обессиленной безразличности.

Спустившись следом, я стряхнул с себя снег, помог подняться сидящему прямо на промороженном камне окончательно понурившемуся старику и почти потащил его к стеклянной «дрезине».

– Спасибо – прохрипел старик.

– Да было бы за что – хмыкнул я, открывая ему дверь.

Ввалившись внутрь, мы кивнули страхующим нас двоим луковианцам, выглядящим как престарелые братья близнецы с их одинаковыми прическами, аккуратными шкиперскими бородками, свитерами с высоким горлом и сочувственными улыбками. Вунсо и Локло Торичи. Не родственники. Одни из самых молодых в луковианском Убежище. Их задача была простой – наблюдать, в случае падения подобрать, дотащить до вагонетки и гнать за помощью, оказывая по пути медицинскую помощь – оба были этому обучены на «крепком фельдшерском уровне», как пояснил мне Панасий.

В этот раз такая помощь не понадобилась. Зато уже через минуты мы были укрыты одеялами, а сверху прикрыты шкурами, следом с нас содрали утепленные перчатки и принялись растирать руки. После быстрой процедуры нам дали по кружке чая, а на маленькой тарелке подали несколько кубиков кускового сахара и завернутых в фантики конфет. Рассасывая стремительно тающий кубик сахара, я мелкими глотками пил горячий чай и не отрывал взгляда от покачивающейся на стене веревки. Хорошо… этот участок пути мне уже знаком. Немного восстановлю силы и повторю попытку. Если не сумею и придется вернуться – то следующий заход будет уже завтра. Рисковать и пытаться пробиться вверх на одном упорстве, не подкрепленном ни умением, ни запасом сил, я не собирался.

Если же и завтра не получится… то штурм скалы я отложу – пора возвращаться в родное Убежище.

Даже сейчас я поступаю глупо. Нерационально. Куда мудрее было бы сначала нагрузить вездеход тем, чего так не хватает в Бункере и доставить припасы – тот же корнеплод в долгосрочной перспективе выглядит очень многообещающей прибавкой к продовольственной корзине бывших сидельцев. Еще мне обещали теплую удобную одежду, а за успешное покорение стены, чтобы закрепить на ее гребне пару веревок я выторговал удвоение количества даров. И вполне мог бы получить часть будущей оплаты авансом. Риск сорваться и разбиться велик…

Глянув на продолжающего задыхаться Гордияна, я покачал головой, удивляясь упертости этого жилистого старика – он продолжал жадно глядеть на непокоренную стену, лишь краем уха вслушиваясь в сочувственные слова луковианцев.

– Я подниму тебя – уверенно сказал я, отставляя опустевшую кружку и осторожно цепляя с тарелки конфету – Подниму на веревках до самого верха, раз уж ты так сильно хочешь туда попасть.

– Хочу… я хочу…

– А зачем? Просто увидеть?

– Это цель… цель… понимаешь?

– Понимаю – вздохнул я, поднимаясь и сбрасывая с себя шкуры – Понимаю…


Как я быстро убедился, в медленном осторожном подъеме самое главное это сохранение сил и трезвый расчет.

Тянуться к той многообещающей широкой щели? Или лучше сделать мелкий шажок в сторону и сделать небольшую передышку на достаточно широком карнизе, после чего закрепить веревку с помощью узлов или самодельного крюка с петлей?

Во всех случаях мне удалось сдержать дурацкий авантюрный порыв и проявить разумную осторожность. А если в душе начинало шевелиться что-то мальчишеское и нетерпеливое, мне хватало двух взглядов, чтобы прийти в себя. Первый взгляд вверх – на торчащую из щели замерзлую ногу покойника. Второй взгляд вниз – на отдаляющуюся с каждым метром стеклянную повозку. Сбивая сосульки и ледяные глыбы, в снежном облаке я медленно поднимался наверх, оставляя за собой ломанную линию причудливого вертикального графика. Примерно через каждые десять метров я останавливался и глядел на столь же допотопный термометр явно не нашего производства, похожий на часы луковица с красивой медной крышкой и циферблатом под ней. Только вместо времени устройство показывало температуру.

Почти минус сорок. Вот уже тридцать метров вверх, а температура не меняется. Все те же примерны минус тридцать девять. Хорошо это или плохо? Не знаю. Но я старательно фиксировал данные, первое время выкрикивая показатели, чтобы оставшиеся внизу записывали их. Когда поднялся слишком высоко, кричать перестал – шарф на рту глушил слова, а снимать его и надсадно орать, запуская стылый воздух в легкие, я не собирался.

Первая действительно долгая остановка, причем в крайне неудобном месте, случилась, когда я увидел тревожные частые вспышки света бликующие над грозно нависшими надо мной старыми мутными сосульками, каждая из которых служила немым вопросом без ответа – откуда сосульки в месте, где не бывает плюсовой температуры? Тут нет таяния… Я как раз размышлял об этом, когда снизу пришел ответ.

Один взгляд вниз… и я замер, вцепившись в так вовремя закрепленную чуть выше веревку. Левая рука сама проверила два имеющихся карабина защелкнутых на том конце веревке, что свободно свисал вниз. Любая угроза… и я начну неумелый, но быстрый спуск. У меня не будет другого выбора, если две эти твари вздумают меня атаковать…

Вжавшись в неглубокую впадину, держась за веревку, чувствуя, как подрагивают от выплеска адреналина ноги, я смотрел за происходящим внизу. Там появилось две светящиеся голубоватым линии, что стремительно «вытекли» из тоннеля, обогнули дрезину испускающую тревожное мигание, а затем, по проделанным в полу колеям, грациозно двинулись к скальной стене.

Тихо… тихо…

Заставляя себя дышать, я проверил оружие, убедившись, что ничего не потерял. Ранец со смертоносным оружием оставался в сугробе за пределами убежища, и я не собирался за ним возвращаться – тяжел. Слишком тяжел для такого вот восхождения. На мне рюкзак с термосом и едой, нож у пояса, за спиной короткая легкая острога, на запястье болтается ледоруб… Еще у меня есть пистолет с полным магазином – выдано луковианцами. Пистолет наш – Макаров. Спрятан под одеждой. За поясом, вернее у пояса под курткой, я его держал из-за боязни, что пистолет на морозе заклинит.

До этого момента я думал, что хорошо вооружен. Но едва увидел этих грациозных хищников, понял, что я безоружен перед подобным.

Быстрые… целеустремленные… двигаясь со скоростью бегущего человека, два светящихся снежных огромных червя добрались до стены и без малейшей паузы двинулись вверх, даже не потеряв в скорости, будто законы гравитации не про них писаны. Их окутывали легкие белесые облачка. Я вжался в стену сильнее, одновременно готовясь оттолкнуться и скользнуть вниз. Краем глаза увидел, как в из дрезины высыпали и замерли в тревожном ожидании фигурки стариков.

Чтобы добраться до меня червям понадобилось меньше минуты времени. Еще секунда… и они прошли мимо подобно миниатюрным причудливым лифтовым кабинкам. Я автоматически отметил, что свечение у них лишь по центру, но в передней части туловища виднеется еще одно световое пятно – красное неяркое. И с это точки доносилось отчетливое шипение, оттуда же исходило облако почти сразу исчезающего пара. Часть оседало на льду вокруг, на мгновение превращаясь в крохотные капли воды, что не успевали продвинуться и на сантиметр вниз, тут же замерзая.

Вот откуда здесь сосульки… это сколько же лет понадобилось на выращивание таких вот монстров, вроде тех, что нависают надо мной?

Глупые мысли в глупой голове висящей над пропастью букашки…

Еще несколько секунд и я опять остался в одиночестве. Светящиеся снежные черви прошли в нескольких метрах от меня и даже не обратили внимания. Зато я был весь внимание, за эти считанные секунды умудрившись увидеть и буквально впитать в себя все мельчайшие детали.

Белые безглазые змеиные тела. На них видны места, где раньше крепились отгрызенные крылья, что стали… ненужными? Снизу тела вроде как чуток сплющены и легко скользят по глубоким колеям. В центре сгусток голубоватого искристого свечения. Спереди, у самой морды, аномальная горячая зона, если не сказать раскаленная. Очень странные и опасные существа с немаленькой пастью… Хищники, что спешат на нерест, неся в себе сотни икринок? В задней части тела у каждого из червей было отчетливо заметно продолговатое вздутие…

Что ж…

Очнувшись через несколько минут от задумчивого ступора, я успокаивающе помахал старикам и продолжил подъем, уже зная, что в самом скором времени окажусь внизу – силы подводили. Вроде бы такая небольшая высота, но я уже на пределе. А еще… щелкнув крышкой висящего на короткой цепочке термометра, я убедился, что «за бортом» минус сорок шесть. По абсолютно непонятной причине температура понизилась на пять градусов. И меня начало «прихватывать»…

Последние метры…

Неторопливо пройти последние метры…

Мысленно подбадривая себя, я продолжил осторожно подниматься, двигаясь из стороны в сторону в поисках наиболее безопасного маршрута.

Мне показали тот путь, которым в свое время двигалась луковианская экспедиция и часть моего маршрута пролегла по их старым следам, но во многих местах я далеко уходил в сторону, отвергая их опыт. Пройти можно – но слишком затратно по силам. К чему? Лучше подняться чуть в стороне, а затем опять сместиться и закрепить веревку на той же вертикали. А они старательно перли почти по прямой, пасуя только перед совсем уж неприступными зонами и с неохотой идя в обход.

А к чему тогда такое глупое упорство, если все равно приходится сворачивать? Лучше уж я вовремя сверну сам и выберу иной подходящий маршрут, не дожидаясь, когда меня заставят это сделать в неподходящем месте и по чужим условиям.

В очередной раз подняв голову, смаргивая с ресниц иней, я увидел то, к чему стремился – свой ужасный ориентир. Бурый покачивающийся на стылом нисходящем ветру лоскут материи, что превратилась в заледенелую пластину. А рядом торчащая из глубокой щели нога мертвеца.

Вот и добрался…

Одна из вех моего пути наверх. Луковианцы обещали не обидеть в подарках, если я сумею доставить тело их павшего в бою с усталостью, старостью и стужей товарища вниз.

Поднявшись еще чуть выше, закрепив веревку, я убедился, что это место восходившие до меня выбрали не случайно – в стене глубокая выбоина, разрезанная двумя щелями. Причем одна выглядит чуть ли не пещеркой, но сейчас полностью «залита» почти прозрачным зеленоватым льдом. Вторая тоже замерзла, но уже обычным белесым мутным месивом, что скрыло тело покойника. Ко всему этому щедрому великолепию в довесок шла широкая каменная полка шириной чуть больше полуметра. С ней я и начал, первым делом сбив весь покрывающий ее лед, чтобы уменьшить скользкость и избавиться от предательского горки ведущей в бездну – прокатись с ветерком.

Покончив с этим, занялся делом посерьезней. Стащив рюкзак, отвязал от него шкив, сотворенный из переточенной тонкой шестерни, насаженной на тонкую ось. Примерившись, принялся рубить лед, вырубая длинную глубокую горизонтальную щель, уходящую под углом в ледяную толщу. В центре вертикальная прорезь… закончив, вставил шкив, после чего заблокировал ось внутри единственным доступным цементом – смесью из ледяного крошева, политой чаем из крышки термоса. Схватилось намертво. Вот только ненадолго вся эта система – рано или поздно колесо шкива замерзнет на оси и перестанет двигаться. Да и веревка примерзнет. Тут нужен постоянный присмотр за примитивным оборудованием, но я сомневаюсь, что даже столь трудолюбивые и фанатичные луковианцы станут регулярно отправлять сюда бригаду очистки. Хотя это в их интересах… Раз уж на них давит тот «самый старый бункер» Восемь Звезд.

Глянув на термометр – минус сорок восемь – я заторопился, чувствуя, что исходящий сверху стылый «выдох» становится сильнее и морозней.

Вырубить тело старика, обмотать веревкой понадежней и отправить за край скальной полки. Дождаться, когда травящие веревку старики спустят скорбный груз вниз, стараясь при этом сдерживать бьющую меня крупную дрожь. Следом принять поднявшийся по веревке тяжелый мешок и, не открывая его, разместить в дыре, которую недавно занимало мертвое тело. Напоследок нанести пару ударов ледорубом, выбивая крупные ледяные осколки. Смести все вниз, закрепиться на веревке самому и довериться еще крепким стариковским рукам.

Минус сорок девять… крышка термометра щелкнула, закрываясь, а я провалился вниз.

Когда меня подхватили под руки и потащили к дрезине, я уже едва переставлял ноги. Слишком много потрачено сил и уж точно слишком много нервного напряжения. Выдавив из себя одну короткую фразу, выпив полную кружку обжигающе горячего чая, не слушая сбивчивых удивленных и благодарных слов, я откинул голову и провалился в сон еще до того, как «аквариум» пустился в обратный путь. Я продолжал спать, сквозь тяжелую дрему ощущая, как меня переносили в приятное тепло, раздевали и укладывали на знакомую постель. Дальше лишь успокоительная теплая темнота…

* * *
Первое, что я увидел, проснувшись – лежащий на столике пистолет и термометр, что так походил на часы-луковицу. Странноватое и почему-то красивое сочетание, что тут же вызвало закономерную ассоциацию – дуэль. Хотя приклеенные на циферблате крохотные римские цифры поверх чужих луковианских вне

Второе, что я увидел – мирно улыбающегося Панасия, сидящего на противоположной койке и делающего вид, что погружен в чтение. Я видел обложку. Путешествие Чарли в поисках Америки. Старое издание. Книга из тех, что входит в список обязательного прочтения теми, кто собирается посвятить немалую часть жизни путешествиям или бродяжничеству.

– Ваша литература удивительна – буднично произнес луковианец, поймав мой сонный взгляд – Кофе?

Я медленно кивнул и еще медленнее сел на кровати, с удивлением ощущая уже ставшую такой непривычной боль перенапряженных мышц. А я-то наивно полагал, что давно привык к беспощадным физическим нагрузками и лишениям. Так старательно закалял себя, изнурял тренировками… и не столь уж высокий подъем по отвесной стены обнаружил в моем теле те мышцы, о которых я раньше даже и не подозревал. А пальцы… сжав кулаки, я поморщился от тупой ноющей боли в пальцах. Не зря говорят, что для скалолазания требуется тренировать совсем иные мышцы… Что ж – теперь я в этом убедился.

Спустив ноги, сомкнул пальцы на одном из двух столбиков у кровати – что лишний раз напоминали о том, что эти ложа предназначены для медленно теряющих силы стариков – я охнул, когда в пальцы впилась тупая ноющая боль. Вот это да… Первая и ошибочная мысль – обморозил несмотря на двойные перчатки. Вторая и верная после тщательного осмотра – все то же самое перенапряжение мышц. Пальцы, предплечья, бицепсы, мышцы плеча, что-то в ребрах, пресс, часть спинных мышц и почему-то голени – все ныло от тупой сильной боли.

– Проклятье – пробормотал я, возвращаясь в постель – Не сочти за грубость, но…

– Лежи – успокаивающе улыбнулся луковианец – Телу приказать можно при острой нужде, но оно не раб, а друг… поэтому лучше проявить ласку и заботу. Пюре с котлетами?

– Двойную порцию. Но сначала побольше жирного подсоленного бульона – улыбнулся я в ответ и, превозмогая боль, потянулся за лежащим у кровати рюкзаком – Найдется пара листов чистой бумаги?

– Сыщем. Еще могу предложить пластиковую папку и чернильную ручку. Но их подарить не сможем…

– Конечно – кивнул я – Верну.

– Понимаю, что твое время ценно и тебя ждут дома…

– Дома – повторил я задумчиво и кивнул, соглашаясь – Да. Меня ждут дома.

– Значит, не повторишь попытку? Что ж… – Панасий опустил голову, чуть крепче сжал переплет книги сухими длинными пальцами – Мы попробуем сами. Ты закрепил веревку и…

– Не-не – качнул я головой – Пока не доберусь до края утеса – отсюда не уеду.

Лицо Панасия посветлело, насупленные брови начали расходиться:

– Добрая весть для нас! Пару дней тебе надо отлежаться на хорошем питании…

– Отлежаться на хорошем питании – тихо рассмеялся я.

– Что не так?

– У нас говорят чуть иначе, но так тоже звучит неплохо.

– А через день или два…

– Нет – возразил я – Обратно к скале мы отправимся часов через семь. Я поем, сделаю кое-какие заметки, почитаю, заставлю себя поспать несколько часов… и можно отправляться.

– Ты еле шевелишь пальцами. А путь наверх тяжел…

– Да – согласился я – Тяжел, опасен и длинен. Поэтому эту задачу мы разобьем на несколько мелких этапов, Панасий. Мы должны подойти к делу основательно.

– Основательно – повторил старик – Звучит многообещающе. Что тебе понадобится?

– Я напишу список.

– У нас есть немного шоколада и орехов. Я слышал и читал, что те, кто карабкается по заледенелым скалам любят рассасывать под языком шоколадные пластинки…

– Ага. Но я предпочту пару термосов. Один с горячим бульоном. Другой с крепким и чуток подслащенным чаем. Я напишу… Панасий… не одолжишь книгу на несколько часов?

– Хорошая книга…

– Умная – согласился я – И задумчивая. Освежу в памяти некоторые главы.

– Хорошо.

– Если кто-то из жителей вашего Убежища захочет написать письма или передать посылки в Бункер – буду рад доставить их. Бесплатно. Ну может попрошу еще один термос с чаем.

– Мы напишем… добрососедские узы очень важны в этом ледяном мире, Охотник. Мы не были рады, когда связь между нашими приютами оборвалась. И поверь – не мы были причиной этого горестного обрыва.

– Замок – задумчиво произнес я – Замок оборвал с вами связь.

– Не только с нами. Насколько мы знаем, Бункер живет в полной изоляции от остальных приютов.

– Ясно – сказал я – Ясно… Ладно. Об этом буду думать в свое время.

– Не мешаю – понимающе кивнул Панасий и встал – Не мешаю…

Погрузившись в раздумья, я лишь машинально кивал и с благодарностью улыбался, когда мне приносили кофе, папку с бумагой, чернильную ручку с серебряным пером и обед. Написав небольшой свиток, оставил сложенный лист на углу столика, откуда он будто сам собой исчез. Где-то через час у кровати появилось все, что мне требовалось для продолжения восхождения.

Закончив с заметками, я допил бульон, механически работая ложкой съел остатки пюре с очень вкусными котлетами. Влив в себя остатки жиденького кофе и взялся за оставленную Панасием книгу. Несмотря на кофеин и недавний сон, меня сморило на второй главе. Проваливаясь в сон, я ощущал, как пульсируют мои приходящие в себя мышцы, как ноют локтевые суставы. Ощущая это, я улыбался – раз больно, значит живы еще. Так говорила моя мудрая бабушка, что никогда не ошибалась.

* * *
После очередного удара кусок льда сдался и откололся, открывая моему удивленному взгляду не скальную поверхность, как я ожидал, а серый спрессованный лед. Вот это уже интересно…

Сгребя короткой лопатой ледяное крошево и крупные куски на старую шкуру, я дотащил ее до края и вытряхнул, отправляя содержимое в недолгий полет к подножию скалы.

Как я и сказал Панасию – к этому делу надо отнестись основательно. И последовательно.

Поэтому, проснувшись во второй раз, я неспешно собрался, проверил, все ли из затребованного мы погрузили в «стекляшку», придвинул поближе к себе термосы, не собираясь ни с кем делиться. Следом убедился, что за рулем опять сидит пришедший в себя Гордиян и уточнил, согласится ли он на еще один подъем. Получив утвердительный ответ, дал отмашку, и мы отправились к скале, двигаясь вдоль проделанных снежными змеями проплавленных следов.

Еще до финиша я принялся разминаться, особое внимание уделяя пальцам, что продолжали сохранять некоторую онемелость и слабость. Не только пальцы – все тело ломало, поэтому я еще до отъезда проглотил таблетку ибупрофена из неприкосновенных запасов луковианского убежища, не забыв включить несколько таблеток в список требуемого. Пусть мне тоже очень небезразличен мертвый город под ледяным небом, но путешествие должен оплачивать не я, а заинтересованные спонсоры. Так всегда было и будет – в опасные походы отправляются смелые бедняки, а не желающие рисков богатее пошире открывают свои кошельки.

Добраться до места предыдущего финиша было легчайшей частью – с помощью шкива я оказался там за минуты. Закрепившись на месте, дал отмашку страхующим старикам и принялся за главное на сегодня дело – обустройство промежуточной базы.

К подобным делам надо относиться с максимальной серьезностью. Поэтому я предложил сам себе представить, что передо мной стоит цель покорить Эверест. Что я знаю о покорении Эвереста? Немного. Но кое-что мне все же известно – на пути к вершине лежит как минимум два промежуточных лагеря, не считая селения шерпов у подножия великой горы, что отняла так много жизней.

Мой лагерь шерпов – кровать в паре километров отсюда. И я уже отлежался.

Мой промежуточный лагерь – а мне должно хватить одного – находится на высоте сорока девяти метров. Округлим до пятидесяти. Вот на этом рубеже я и принялся обустраиваться, не дав себе времени на отдых. Выбивая из ледяных щелей снег, откалывая сам лед, я сбрасывал все вниз, углубляя и расширяя нишу. Через час я отдалился от скальной полки на метр и, убрав мусор, тихо засмеялся, отвинчивая крышку термоса с бульоном – я снова представил себя плененным узником островного замка Монте Кристо. Я будто Эдмон Дантес, что упорно копает путь к свободе, выгребая сухую глину и каменную крошку из узкого лаза… Только у меня лед вместо песка и вообще дела мои обстоят сытнее и светлее.

Заставив себя выпить полную крышку жирного медвежьего бульона с мелкими волоконцами мяса, где я размочил одинокую печенюху, следом отпил чуток кофе и вернулся к работе. Наткнувшись на мутный лед вперемешку со снегом, я удвоил усилия и обрушил преграду, добравшись до скалы. Убрав крошево, оценил пространство, горестно вздохнул и опять взялся за инструмент.

Только через четыре часа работы я добился такого объема свободного пространства, чтобы перейти к следующему этапу. К этому моменту я был настолько вымотан, что едва преодолевал сонливую усталость, а тело ныло и саднило с такой силой, что еще одна таблетка ибупрофена почти не помогала. Я все же заставил себя двигаться.

Час ушел на то, чтобы поднять наверх несколько свертков и Гордияна Трофимовича. Сегодня старик выглядел куда бодрее, а его дыхание говорило о принятой для успокоения нервов рюмашке. Действуя вместе, мы развернули свернутые медвежьи шкуры и принялись за обустройство «Высотной станции-1» как вдруг решил ее высокопарно назвать Гордиян. Я молчал, тихо посмеиваясь и стараясь не забывать об осторожности. Каменный пол накрыл слой тонких веток – пара охапок из запасов дров. Сверху легли две толстые шкуры матерых старых медведей. Поверху шкуры потоньше и наконец спальные мешки. Следом мы с помощью жердей, веревок и крюков закрыли образованную утепленную площадку шкурами со всех четырех сторон, не забыв подвесить тяжелый меховой полог сверху. У нас получилась теплая и более чем достаточная для двух или даже для трех человек палатка, направленная выходом не в сторону скальной полки и обрыва, а в глухую стену. Гордиян выпил еще рюмашку, после чего взялся за молоток и моток веревки, начав сооружать прочные перила по краю обрыва – ничего не стоит спросонья или со страху перепутать направление и рухнуть с пятидесятиметровой высоты. Особенно при выходе со света в темноту. Глядя на наше надежное убежище, я невольно вспомнил ту раздутую в СМИ историю с группой, погибшей на перевале Дятлова. Никто так и не узнал, что с ними случилось на самом деле – при сотне убедительных версий. Я помню версию, что к ним в палатку нежданный страшный гость… искренне верю, что с нами такого не случится. Впрочем, маршруты светящихся змей далеко, и они никогда не менялись. А других опасных тварей тут не встречалось. Я так и сказал Гордияну. Старик помолчал, выпил уже третью рюмашку, закрыл старую флягу и кивнул:

– Внизу ничего такого не попадалось.

Помолчав, он добавил:

– И сверху не приходило… пока…

Я едва не поперхнулся очередной порцией еще теплого бульона. Сипло вдохнув, убедился, что бульон все же пошел вниз по сократившемуся в спазме пищеводу и прохрипел:

– Умеешь ты саспенса нагнать, дед…

– Чего нагнать?

– Да ладно – махнул я рукой и принялся стряхивать с себя снег – Печка уже работает?

– Элемент активирован – торжественно кивнул Гордиян, приглашающе указывая на закрытый входной полог – Надо бы позднее тамбур доделать. Станцию ведь надолго делаем.

– Сделаем – кивнул я и, стащив верхнюю одежду, полез внутрь. Вытянув руку, дернул рычаг и только затем начал стягивать свитер.

Тут было тепло по здешним меркам – медленно отходящий термометр минут через пятнадцать показал десять градусов тепла, а затем и двенадцать. Вскоре тут будет жарко, но излишки тепла уйдут через оставленную вверху щель. Такая же щель в пологе – чтобы поступал свежий воздух и не скапливался опасный углекислый газ.

Забравшись в спальный мешок, я устроился поудобней и заснул, не обращая внимания на желтый свет фонаря, стоящего на ажурном металлическом ящике полном тихо шумящими шестернями. Торчащий сбоку рычаг указывал на чуждый нам принцип работы обогревающего устройства, что к тому же давало ровный красно-желтый свет. Чем регулярней дергаешь – тем меньше красного и больше желтого света.

Главную свою цель я выполнил – действительно главную.

Покорить можно любую вершину – при условии, что у тебя есть надежное место, куда можно отступить, где можно спокойно перекусить или просто отдохнуть, не боясь при этом замерзнуть. Теперь такое место появилось у луковианского убежища. Причем благодаря надежно закрепленному шкиву с веревкой сюда достаточно легко попасть. Позднее здесь появится постоянный персонал – даже звучит круто – и это место станет постоянно обитаемым.

Но это уже без меня.

Я просто первопроходец. Мое дело сделать первый шаг и вынуть первую лопату земли…


Спал я шесть часов и снова меня никто не будил. Проснувшись, увидел спящего рядом Гордияна – старик тихо улыбался во сне и что-то бормотал. Рядом со мной стояло два укутанных в одеяло термоса.

Что ж… намек понятен.

Выпив бульона и запив сладким кофе, я дернул рычаг, тихо оделся и выбрался наружу, где тут же вздрогнул как от удара плетью – холодно. Очень холодно! Стрелка термометра стремительно шла в обратном от тепла направлении, остановившись на минус пятидесяти двух. Проклятье…

Укутав лицо, я оглядел появившиеся перилла, я взялся за лопату и пошел отгребать снег – Гордиян успел отколоть немного, пока я спал. Закончив с уборкой, я огляделся, прикинул желаемые размеры «Высотной станции-1» и начал с потолка, решив, что он низковат.

Основательность и последовательность. Вот слагаемые условия успеха. Авантюрная жилка? Она начинается после того, как трюм экспедиционного фрегата набьют бочками с солониной, бочонками с ромом и мешками с мукой. Вот тогда уже можно начинать авантюру – не забывая при этом о здравомыслии…

Работать старался с огоньком, но о том самом здравомыслии не забывал, делая паузу после каждого третьего удара и вглядываясь вверх – боялся отколоть слишком большой кусок, что рухнет и придавит меня как муху. За работой чуть согрелся и сбавил темп – мне ни к чему лишняя влажность. Когда ноги по колено скрывались в колотом льду, я брался за лопатой и скидывал все с обрыва, заодно маша дежурящей внизу дрезине. Через три часа прервался на трехчасовой же отдых – заставил себя оторваться от работы, хотя еще сохранил запас энергии. Ни к чему истощаться полностью. Я продолжал держать в голове бесформенного темного монстра – помни, Охотник, помни… враг может появиться внезапно и ниоткуда. Хорош же ты будешь, если даже ноги передвигать не сможешь от изнеможения, до которого сам себя и довел.

По возвращению в палатку я сознательно погнал себя по тому же продуманному алгоритму.

Раздеться. Вытряхнуть остатки снега у порога. Расправить и развесить одежду просушиваться на уже нашитых на шкуры крючках – проснувшийся Гордиян постарался. Тщательно обтереться сначала влажным, а затем сухим полотенцем, заодно проверяясь на потертости, опрелости и ушибы. Убедившись, что все хорошо, принял вместо ибупрофена таблетку аспирина, запив ее бульоном. И снова спать. Полноценного сна не вышло, но я неплохо подремал, попутно увидев несколько цветных и странно эмоциональных для меня сновидений, ни одно из которых запомнить не удалось. Разве что финал одного из них – странный пульсирующий синеватый свет в медленно приближающемся дверном проеме и бесформенные колышущиеся черные тени… Проснувшись, долго лежал на спине, глядя на меховой полог, наслаждаясь теплом и бездействием. В теле ныл каждый мускул, болели даже челюстные мышцы, а предплечья пульсировали в такт сердцебиению, но я был всем доволен.

Чуть придя в себя, не вставая, дотянулся до термоса с чаем и налил себе полную кружку. Медленно цедя бодрящий напиток, столь же медленно прокручивал в голове следующие шаги, прикидывая, где можно чуть ускориться, но так, чтобы без лишнего риска. При этом слишком сильно задерживаться мне нельзя – я не герой дешевого приключенческого романа, где протагонист пропадает на пару лет, а по возвращению ему даже вопросов никто из близких не задает. Если меня не будет в Убежище – нашем Убежище – еще сутки, то там начнут тревожиться всерьез. Если не появлюсь еще сутки – там забьют тревогу. И ладно бы только тревогу – лишь бы не отправили за мной поисковую экспедицию из самых сильных стариков. Слишком уж сильно прониклись ко мне обитатели Холла. Тут уже не шкурный интерес, а просто человеческая забота. Поэтому надо продвигаться быстрее…

Но как?

Главное мы сделали. Но самое трудное – впереди. За меховой стенкой палатки слышались мерные тюканья, причем тюкали вразнобой и с разным темпом – следовательно появился еще один седой работяга. Значит, в ближайшие часы мы закончим с обустройством ледяной каверны. Еще час уйдет на запланированное закрепление крепкой сети, сплетенной из шнуров, веревок и прочего подручного материала. Сеть и средства для ее крепления я заранее прописал в списке и сегодня луковианцы должны закончить с ее изготовлением. Это еще одна мера предосторожности – нельзя забывать, что мы на высоте в пятьдесят метров. Во время прошлой смены я уже успел ощутить на себя один из здешних парадоксальных ветренных порывов, когда отразившийся от ледяного свода воздушный поток ударил в выбитую нами выемку, после чего отразился еще раз от внутренней стены и мягко так, чуть ли не по-дружески, потянул к обрыву… Опять же можно просто поскользнуться – обычно самое страшное происходит по самой банальной мелкой причине.

А еще этот шепот…

Сегодня я слышал его особенно отчетливо. Белый шум настойчиво шипел в моем мозгу, пытаясь что-то сказать. Порой хотелось ударить себя ладонью по голове сбоку, чтобы выбить из ушей это подспудно раздражающее шипение. В убежище луковианцев шепот едва-едва слышен, а порой пропадает вовсе. Вряд ли кто-то решит прыгнуть в пропасть, чтобы избавиться от шепота Столпа, но тут возможны драки… кто-то кого-то толкнет и…

Я перестраховывался, но… почему нет?

Веревочная сеть не столь уж большая трата ресурсов, так что можно и перестраховаться.

Допив чай, я закончил и с мысленной прокруткой оставшихся этапов, после чего пришел к выводу, что ни черта у меня ускорить не получится. Разве что ценой возросшего риска, либо ценой большей усталости – что приведет к отупелости и автоматизму, которые опять же приведут к чрезмерному риску…

Сдохнуть в попытке дотянуться до скорей всего абсолютно бесполезного вымершего города чужих?

Нет, спасибо. Это не мой вариант. Дайте цель позаманчивей – вроде в спешке оставленного объекта «Красный Круг». Грезить сокровищами, что возможно имелись в вымершем городе я тоже не собирался. Да, они, несомненно, там есть. Не злато и серебро, конечно – хотя и оно возможно сыщется – но чуждые нам технологии, что принесут немалую пользу. Но для меня это не сокровища. Так… что-то полезное на моем пути к поиску ответов и способа возврата в наш мир.

Есть шанс, что в том городе мы наткнемся на заиндевелое устройство телепортации обратно на Землю?

Не вижу ни малейших шансов на нахождение оного. Уж точно не в заброшенном городке под ледяной пятой Столпа. А даже если оно там вдруг и сыщется – риск снова не оправдан. Как говаривал один мой глупо погибший знакомый, человек неглупый, рассудительный и последовательный: мало добраться до золотого города инков – с этим золотом еще надо вернуться обратно. Он утонул, запутавшись в донной рыболовной сети браконьера. Когда он внезапно пропал на целые сутки – чего себе никогда не позволял – его беременная жена позвонила мне. И я двинулся по зыбкому следу… грязная была история… история о страхе, жадности, неумелых попытках замести следы и поголовном покрывательстве в умирающей деревушке у берега Оки…

Поняв, что снова погружаясь в дрему наполненную воспоминаниями, заставил себя выбраться из спального мешка. Надо следовать разработанному плану…

Дернуть рычаг, неспешно одеться в высохшую и пахнущую потом одежду, натянуть перчатки, прихватить с собой термосы и откинуть меховой полог…

Старики постарались. Не сказать, что выполненный ими объем работ был велик, но они прошлись с молотком и небольшой киркой повсюду, откалывая лишнее, выравнивая стены, сгребая мусор. В одном месте они выбили хорошую такую выемку, где я и обнаружил их, сидящих и пытающихся отдышаться. Глянув на термометр, я понял причину их внезапной усталости – температура минус пятьдесят три. Уже минус пятьдесят четыре…

Оценив состояние престарелых работяг, я отправил их в тепло палатки, не слушая слабых возражений. Сказав, чтобы в ближайшие десять часов даже не вздумали высовываться, напомнил им заполнить журнал наблюдений за температурой. Я надеялся, что удастся вычислить некую закономерность понижения температур. Обычно тут минус сорок или минус сорок два. Но иногда, порой лишь на полчаса или час, температура опускалась до минус пятидесяти и ниже. Рекорд был минус пятьдесят девять. Надо вычислить самые «теплые» промежутки, чтобы изменить график под них. Работать при минус сорока, отдыхать, когда температура упадет гораздо ниже…

Размышляя, я продолжал начатое стариками, расширяя выемку. Нам не нужно слишком большое пространство. Текущего объема свободного места в целом достаточно для моих целей. Но я по въевшейся привычке думал наперед и решил, что если в городе найдется что-то интересное или полезное, то «Высотной станции-1» не помешает еще одна теплая палатка.

Через три часа я прервался ненадолго, проведя это время снаружи, закутавшись в шкуры и терпеливо выдерживая мороз. Надо привыкать… надо привыкать и набираться опыта. Чуть отдохнув, сбил со шкива наросший ледок и замер у края обрыва, держа в руках почти негнущуюся веревку. По стене ползли сразу три светящихся снежных змея, стремительно двигаясь по вертикальной поверхности. Они прошли в шести метрах от меня, двинувшись по не так часто используемой ими боковой «тропке», исполосованной глубокими колеями. Гладкие скользящие животы, шипастые жесткие спины, шипящий пар рвущийся из глубоких прорезов во льду… Хорошо, что эти твари с едкой кровью не обращают на нас внимания.

Дождавшись, когда монстры исчезнут и убедившись, что новых нет, я махнул уже увидевшим меня луковианцам и мы приступили к делу. Вскоре я поднял в пещеру пару легких свертков и, выпив немного чая, приступил к закреплению вдоль обрыва сплетенной стариками веревочной сети. Это оказалось не так просто, но я справился, потратив два часа. Верх закрепил на вбитые металлические штыри, а низ оставил висеть и обложил его снегом. Закончив, закрепил одну из боковых сторон таким же штырем. Сеть состояла из двух кусков – малый откидывался, открывая вход в пещеру. Дождавшись, когда вернется техника, я поднял наверх две укутанные в шкуры канистры с уже замерзающей водой и хорошенько пролил ею снежный бруствер в основании сети. Снежный «бетон» тут же схватился намертво, а со временем его прочность будет только возрастать. Ну вот… осталось малое… использовав имеющиеся обрывки шкур, я закрепил их на веревочной сети, расположив так, чтобы блокировать большую часть порывов пронзительного ветра, но при этом не закрывать нам полностью обзор. Едва закончил привязывать последний лоскут, в пещере тут же затихло свирепое гудение, став почти неслышным. Не могущий прорваться внутрь ветер злобно завыл снаружи, раскачивая задубелую преграду и швыряя в прорехи редкие горсти колких ледяных игл. Ничего… еще несколько заплаток и внутри не останется губительных сквозняков. В центре пещеры встало еще одно устройство с рычагом – две красноватые лампы и никакого отопления. Без света работать невозможно и я заранее предусмотрел это, потребовав любое освещение, что сможет работать при жестких минусовых температурах.

Сто я в пещере, стараясь дышать медленно и неглубоко, я неспешно огляделся и остался доволен.

Что ж… вот теперь промежуточный лагерь почти закончен…

Перекусив, я, стараясь не разбудить спящих стариков, опять покинул палатку, зная, что если сейчас прилягу, то вырублюсь часов на семь самое малое. Поработаю хотя бы еще час, чтобы закончить с последней стеной ледяной пещеры. Затем уже долгий отдых, после которого можно наконец продолжить подъем к вершине…

Тогда и случилось неожиданное – после очередного удара кусок льда сдался и откололся, открывая моему удивленному взгляду не скальную поверхность, как я ожидал, а серый спрессованный лед. Вот это уже интересно… Я ударил еще раз и зуб кирки пробил ледяную стену, уйдя внутрь. Следующие удары разбили лед и… к моим ногам со звоном упало несколько темных предметов. Потребовалось несколько секунд, чтобы опознать – это кирпичи. Большие тяжелые красноватые кирпичи, что так знакомы мне. Убрав находки в стороны, я, сдерживая нетерпение, расширил для начала область работ, скалывая лед. Передо открывалось пятно спресованного снега с вдавленными в него кирпичами. Некоторые были сломаны, но большинство остались целыми. Откуда здесь кирпичи?

Взявшись за лопату, я вырубил снег с «изюмом», идя по мягкому все глубже и избегая ледяных стен. Снег и не думал кончаться, а кирпичей становилось все больше – я собрал и аккуратно сложил поодаль уже двадцать шесть штук. Я увлекся настолько, что едва не забыл про усталость и осторожность. Сознательно замедлившись, начал работать аккуратней. И вскоре наткнулся на разочаровывающую скальную стену. Вот и конец? Но белое клиновидное снежное пятно посреди камня поддалось и повело дальше, оказавшись напичканным кирпичами разломом в скале. Я углубился на два метра в снег, а кирпичей стало так много, что приходилось поминутно выбираться, сжимая в руках до пяти-шести штук.

Еще удар… и раздал звон металла о металл. Часть снега осыпалась, и я замер, пораженно глядя на разорванную железную решетку, преградившую мне путь. На что я наткнулся? Металл буквально разорван, тут поработала природная стихия вроде землетрясения, что заставила разойтись не только металл и кирпичи, но и треснуть саму скалу.

Еще пара движений и образовалось отверстие достаточное, чтобы просунуть туда голову. Мне по какой-то дурацкой причине тут же захотелось так и поступить. Но я предпочел сходить за фонарем, затем еще чуток расширил дыру, выгреб из-под ног весь ледяной мусор, отправив его в пропасть. И только затем приблизился к дыре и осторожно сунул внутрь ледоруб с закрепленным на нем фонарем.

– Ах ты ж! – невольно вырвалось у меня, когда дрожащий свет на конце ледоруба вырвал из темноты промороженное мертвое лицо залепленное снегом. Остались лишь грубые очертания, это считай сугроб, но я все же разглядел контуры лица.

Может почудилось?

Я повел ледорубом чуть в сторону, затем приподнял его и замер…

Фонарь высветил пространство сплошь… заставленное? Заваленное? Десятки снежных фигур лежали и сидели передо мной. Вот ребенок, судя по размерам… окутанные погребальным снегом руки сидящей у стены женской фигуры обнимают малыша…

Подавшись вперед, я продвинул фонарь глубже, еще глубже, ввинчиваясь плечами в снег…

– Господи… – пробормотал я, оглядываясь – Это же убежище… бункер под городом….

Снежная стена с шорохом осыпалась, и я сполз внутрь по крутой горке, едва не врезавшись в лежащего на полу крупного человека.

Поднявшись, я вздел ледоруб над головой и замер в этом огромном гулком темном месте. Дрожащая свеча посреди мрака…

– Эвакуации не было – прошептал я, оглядывая сотни промерзлых тел замерших в подземном бункер – Они спустились под город и… просто умерли…

Чуть повернувшись, я взглянул на ведущую вверх широкую лестницу. Если в бункер можно зайти, то из него можно и выйти, верно?

Глава 7

Поразительно, насколько логика и чувства несовместимы.

Моя аналитическая часть настаивала изучить найденный подземный бункер, дабы отыскать ведущий сквозь него путь наверх – в мертвый город. Этот маршрут будет куда более безопасным. Полная защита от ветра как минимум. А к этому всему еще и защита от резких падений температуры – в теории.

И в то же время что-то внутри меня решительно и даже отчаянно протестовало против такого варианта, настаивая, что лучше всего следовать старому продуманному плану – движение по заледенелой отвесной и неимоверно опасной скале. Коней на переправе не меняют, ведь так?

Стоп…

О чем это я?

Я не на переправе. Я на перепутье. И это две совершенно разные ситуации. У меня нет дикой отчаянной спешки, я не посреди бурной опасной реки. Я нахожусь внутри уютной теплой палатки, у меня в руках зажата кружка особенно крепкого и сладкого сегодня черного чая, ровно светит лампа, рядом сидят выжидательно три старика, ожидающие моего решения.

То есть – у меня есть время и возможность все обдумать. И если я приму решение разведать найденный нами бункер, значит, я пойду на это обдуманно, взвесив все риски и приняв их как обоснованные – как я всегда и поступал в своей сознательной жизни.

И раз так… тогда откуда в моей голове это упертое «надо идти уже продуманным старым маршрутом»? Более того – на задворках мыслей вертится скользкое словечко «проверенный» и в упор не могу вспомнить, когда и как я успел проверить еще нехоженый маршрут по обледенелой отвесной стене…

А потом я сделал еще один глоток горчащего несмотря на сахар чая и понял – да я же просто боюсь.

Вот в чем причина. Я боюсь не то, что идти – я боюсь даже зайти в ставший братской могилой бункер. Еще пара минут и несколько глотков понадобились для определения причины моего страха – я боялся боли и смерти. И именно поэтому я был готов рискнуть всем снаружи, болтаясь на веревке в порывах ледяного ветра. А боюсь я по той простой причине, что в последнее мое посещение подобного «объекта» закончилось догонялками с Ахавом Гарпунером. Я получил болезненные ранения, обморожение и едва не умер… И вот сейчас тот маленький трусливый «я» что живет в каждом из нас подал свой тоненький едва слышный голосок, требуя впредь избегать подобных мест.

Стоило мне понять причину своего страха… и я резко успокоился. Губы сами собой изогнулись в легкой улыбке. Раз дело лишь в страхе, а не в более серьезной, но еще не понятой сознанием угрозе… это ерунда. Страх я преодолевать умею.

– Ты принял решение – понял меня поднявшийся сюда Панасий Фунрич и облегченно выдохнул.

– Ага – кивнул я, продолжая улыбаться – Я принял решение. Мы заходим в бункер.

– Разумно…

– Экспедиция в вымороженный город продолжается – улыбнулся я чуть шире – Выдвигаемся через два часа.

– Тебе понадобится что-нибудь?

– Веревка – машинально ответил я, погружаясь в столь же глубокие, как и недавно размышления, но на этот раз они были куда более конструктивными – Мне нужна веревка и свет. Много света…

– Много света – повторил Панасий и взглянул на остальных – Вы слышали Охотника…

Старики зашебуршились, принявшись натягивать подсохшую одежду. А я продолжал потягивать остывший горчащий чай и прикидывать, какие именно сюрпризы может преподнести нам давным-давно вымерший бункер чужой цивилизации. Как не смешно, но на ум приходили лишь различные удобства вроде горячего душа и не слишком удобных металлических скамеек – сказывался опыт прошлых вылазок…

* * *
– Господи – выдохнул Гордиян и начал обмякать.

Я потянулся к нему, но подхватить успел уже у самого бетонного пола, где старик и застыл на коленях, вцепившись мне в руку и глядя перед собой. Зажатый в другой его руке дрожащий старый фонарик испускал упершийся в ледяную глыбу луч света.

– Тише – пробормотал я, слегка встряхивая уставшего замороченного деда – Тише, Гордиян. Им уже не помочь.

Странные дела творил этот лед, что порой казался пластичным. Вот и сейчас наплывший на мертвые тела в углу лед почему-то не помутнел, сохранив нереальную прозрачность. В результате луч фонаря легко проник в ледяную толщу и высветил четыре детских и одно женское тело. Мертвые сбились в кучу, сжавшиеся дети скрючились в одинаковых одеялах, приникнув к пытающейся обнять всех сразу женщины с распущенными длинными волосами. Так они и умерли. Трагичное ледяное полотно, что встретило нас в самый неподходящий момент – в момент истощения Гордияном как физических так и ментальных сил.

– Тише – вопреки собственным словам я встряхнул его чуть сильнее и, напрягая мышцы, начал поднимать – Тише, Гордиян. Меньше эмоций. Ладно? – перекрыв собой вид на мертвых, я повторил – Меньше эмоций. Пожалуйста…

Хапанув ртом воздух, Гордиян сипло выдохнул:

– Да… да… – и тут же закашлялся.

– Проклятье – пробормотал я, решительно толкая старика назад, одновременно опуская его на нагруженные веревкой, продовольствием и инструментами костяные легкие нарты на широких полозьях. Гордиян не противился, но как завороженный кривил и кривил шею, пытаясь снова увидеть вмороженные мертвые тела. Шепча ругательства, я укрыл его шкурами, развернул нарты и потащил их за собой по пустому широкому коридору, что шел в темноту. Стоящий на нартах фонарь с рычагом освещал небольшое пространство, отчего я, наклонившись вперед, налегая на ремни, шагал на самой границе света и тьмы, будто стремясь убежать во тьму от догоняющего света.

– Они… – слабо пробормотал Гордиян и снова хрипло кашлянул.

– Закутай лицо! – крикнул я, не оборачиваясь – Дыши носом! Медленно и неглубоко!

– Зачем назад? Давай туда… дальше… я в порядке… в порядке я!

– Ага – пробормотал я и снова чертыхнулся – Ведь знал же! Знал! Дыши медленно! Дыхание ровное и спокойное!

Не холод губит здешних стариков, а чрезмерные физические нагрузки и яркие эмоции. Испуг, злость, азарт и даже внезапная большая радость… все это опасно. Им нужно вести размеренную и предсказуемую на многие дни вперед жизнь. Пусть скучновато, зато без пагубного перевозбуждения для сердца и мозга.

Мы вошли в бункер вчетвером. Через сорок метров уселся передохнуть самый крупный из сопровождающих нас луковианцев. Он продолжал улыбаться, но его неестественно расширенные глаза и странно громкий голос дали мне понять, что этого пора возвращать в промежуточный лагерь.

Второй сопровождающий прошел с нами пятьсот метров, если верить тоненькой ненадежной веревке, служащей нам нитью Ариадны в этом ледяном аду. Но затем он откровенно сдался, усевшись рядом с парочкой сплетенных трупов и… заплакав так, как это умеют делать только старики – беззвучно, деликатно, стараясь сдерживаться, но при этом от их плача рвалось на части сердце.

Заплутать я бы не смог при всем желании и через десять минут уже пропихивал вялого Гордияна в расширенную дыру в стене. Кричать не пришлось – нас уже ждали и старика тут же приняли, вытащив, подняв на ноги и тут же втолкнув под меховой полог теплой палатки.

– За мной не пускать! – рыкнул я и незнакомый мне луковианец с лопатообразной заиндевевшей бородой торопливо закивал.

Взгляд зацепился за прикрытый шкурой продолговатый холмик у края обрыва. Уже приготовленная веревка лежала рядом.

Поняв, я спросил:

– Кто?

– Варно… – тяжко вздохнул старик и провел рукавицами по глазам.

– Тот что…

– Он держался сколько мог.

– Тот что вернулся вторым, да?

– Он все не мог успокоиться и продолжал плакать… а потом выпил чай, прикрыл глаза, улыбнулся… помолчал… извинился… и умер.

С шумом выпустив воздух, я сделал медленный осторожный вдох и выставил перед собой ладонь, останавливая шагнувшего вперед старика:

– Оставайся здесь. Наблюдай. Никого не пускай.

– Так я сменный. С тобой пойду!

– Нет! – отрезал я и ткнул пальцем в вылезшего из палатки Панасий – Ты слышал меня?

– Идти одному неразумно, Охотник.

– Хватит – качнул я головой – За два часа два изнемогших и один умерший… Гордиян кашлем давится. Это не поход…

– Идти одному опасно.

– Я осторожно – пообещал я и втянулся обратно – Дежурьте. Если что – дам сигнал светом. Если не вернусь через три часа – желтая тревога. Если не приду еще через час – начинайте меня искать. До этого не дергайтесь и никого за мной не посылайте.

Помолчав, глянув на мертвое тело под меджвежьей шкурой, Панасий тяжко вздохнул:

– Уверен?

– Уверен – проворчал я уже стоя по ту сторону толстенной стены – Здесь и без того хватает трупов. Вы страхуете. Я исследую.

– Да будет так… но через три часа мы выдвигаемся на поиски.

Кивнув, я махнул на прощание и заторопился по уже не раз хоженой за последние часы дороге.

Мы продвинулись совсем неглубоко, если замерять расстояние по прямой. Но убили два часа на неторопливое исследование боковых помещений. Планировка простая до тошноты. Два прямых основных коридора соединенных вместительными залами, что были снабжены всем необходимым для краткосрочного обитания чуть ли не всего населения городка. Жители были здесь же – безнадежно мертвые и сохраненные холодом в первозданном виде. Никаких следов разложения – а я осмотрел не меньше сотни трупов, если это позволяла сковывающая их ледяная броня. Более того – с каждым шагом, с каждым встреченным трупом и с каждой новой находкой я убеждался, что скорей всего холод их и убил.

А затем, примерно минут пятнадцать назад, мы с Гордияном окончательно убедились в этом, наткнувшись на еще одну трещину, что делила подземное убежище поперек, расколов как внешние, так и внутренние стены. Оба основных коридора оказались перебиты, но обвала не случилось – во всяком случае серьезного. Небольшие обломки не в счет. К тому же они были убраны к стенам, что говорило о многом. Там же – по два в каждом коридоре – нашлись и убедившие нас в «теории холода» находки. Двойные рычаги. Пара в этом коридоре. Еще одна пара строго напротив – во втором дублирующем проходе. Здесь вообще все дублировалось в целях безопасности – коридоры, системы освещения и обогрева. Вот только, похоже, никто не мог ожидать, что разнесенные на четыреста метров друг от друга, размещенные на противоположных поперечных стенах убежища системы жизнеобеспечения окажутся уничтожены одной зияющей трещиной, что достигала ширины чуть больше метра. За кирпичными стенами обнаружилась частая стальная решетка, мертвые искореженные шестерни со следами алой смазки, а дальше луч фонаря уперся в еще одну решетку и еще одну кирпичную стену. Еще дальше шли обломки природного камня…

После этих находок, шагая среди мертвых тел – мы потеряли им счет примерно на четвертой сотне – мы решили проверить еще одну очень очевидную теорию. Но не успели – Гордиян сломался, увидев «ледяное полотно» с мертвыми детьми. Хотя он уже давно дышал слишком часто, плюс его потряхивало, но я надеялся, что он справится с обуревающими чувствами. Не справился…

Что ж…

Таща за собой нарты со всем необходимым – их я потребовал сразу, первым делом подумав о том, что после еще одной встряски я могу оказаться запертым здесь – я двигался по коридору, размышляя только об одном.

Раз системы жизнеобеспечения вышли из строя, значит, у прячущихся здесь был только один вариант развития событий – очередная эвакуация. Они должны были покинуть стремительно остывающее и могущее обвалиться убежище. И плевать, что им пришлось бы выйти туда – в уже мертвый город в непосредственной близости от Столпа. Пусть это риск, но какие другие варианты? В бункере уже не отсидеться.

Но судя по количеству мертвых тел и их равномерному расположению в залах и коридорах… никакой эвакуации объявлено не было.

И раз так… возможно из этого бункера больше нет выхода?

Что-то во мне обрадованно шевельнулось и зашептало, перебивая едва-едва заметно звучащий в голове шепот Столпа – так ясно же что вход завален! Надо убираться отсюда. Затем передохнуть пару часов и двинуться наконец вверх по скале!

Усмехнувшись, я мысленным усилием оттеснил трусливого шептальщика на задворки сознания и чуть замедлил шаг. Не будем торопиться… не будем…

* * *
Первое время я двигался по бункеру с трудом. Психика продолжала сопротивляться нахождению в подобном месте. Все же есть в нас некий могучий инстинкт, что старается увести нас от места смерти. Это ведь был уже даже не страх, а просто нечто… зябкое… неприятное… Но стоило мне остаться одному… и как отрезало. Я разом вошел в рабочую струю, ноги заработали на автомате, в голове не осталось ничего кроме легкого белого шума. Я не размышлял. Я двигался, держась середины коридора, направляя вперед луч фонаря и таща за собой еще один источник света. Шел я прежним маршрутом, до последнего оттягивая неизбежное – встречу с выходом из подземного убежища. Но долго оттягивать не получилось и вскоре я уткнулся в неизбежное и настолько непреодолимое… что я даже не стал задумываться о способах преодолеть эту преграду.

А что тут думать, когда передо мной перекошенная подземными толчками многотонная стальная дверь, намертво встрявшая в сдавленном проеме? Высотой четыре метра, шириной около трех. Понятия не имею в какую сторону она открывается, но по законам бомбоубежищ открываться должна внутрь – если снаружи завалит, то считай ты в мышеловке, на тот случай если нет…

– Стоп… – пробормотал я, оценивающе оглядывая эту дверь с расстояния в десять метров – Стоп…

Ближе подойти я не мог физически. В этом месте два основных коридора сходились, образов квадратную унылую площадку размером в несколько теннисных кортов. Место реально унылое – серые бетонные стены, низкий потолок, такой же безликий пол, что сейчас покрыты инеем и льдом. Плюс отделенная ныне разбитыми стеклянными панелями клетушка со стальным столом и парой стульев. И дверь… и трупы… перед самой дверью небольшое пустое пространство – еще один намек, что она должна была открыться внутрь, а не уйти в стену или же отвориться наружу. А все остальное завалено трупом. Я впервые сумел понять, как на самом деле выглядит это словесное описание «завалено трупами». Тут не пройти. И не переступить – ногу поставить некуда. Вся площадка занята лежащими и сидящими замерзшими мертвыми телами. В центре нечто вроде сугроба, но стоило мне опустить луч фонаря ниже, и я понял, что снег только сверху – лежит на сшитом из кусков шатре, где столбами служат головы сидящих взрослых мертвецов, в то время как все остальное забито детскими скорбными фигурками. Все верно… пусть системы умерли, зыбкая робкая надежда на спасение все же осталась и большую часть детей перетащили к выходу, что превратился в тупик смерти. Укутывание в одеяла и одежду, прикрытие самодельным шатром… скорей всего это оттянуло неизбежное на сутки, может даже дольше…

Да нет… гораздо дольше… тут бились за выживание гораздо дольше… я это понял, когда увидел у дальней стены длинный ряд вплотную уложенную трупов. Они держались за жизнь до последнего. Первыми начали умирать больные, старые и малые. А затем пришла очередь всех остальных – уже от холода, что наконец-то проник сюда спасительным убийственным холодом. Уж лучше так, чем смерть от жажды под нескончаемый жуткий детских хрип агонии…

Передернув плечами, я глянул на циферблат термометра. Минус тридцать. Здесь на самом деле куда теплее чем снаружи – где холод чуть ли не инфернальный.

– Стоп – тихо повторил я, вспомнив о пришедший на ум мысли.

Оглядев найденный тупик последний раз, я развернулся, сдернул с места начавшие пристывать нарты, не забыв сначала дернуть за рычаг и зашагал обратно, к примеченному раньше, но пропущенному месту.

Логика…

Вопрос первый – где резервный выход? Учитывая тотальное дублирование всего и вся, отсутствие второго выхода, расположенного как можно дальше от основного, объяснить невозможно – второй выход быть обязан.

Вопрос второй – где техника? Она должна быть – судя по размеру входного проема и избыточно широким коридорам.

Вопрос третий – а где собственно ЦУБ? Аббревиатуру я выдумал сам, обозначив так «Центр Управления Бомбоубежищем» по аналогии с центром управления полетами. Я нигде не увидел заветной комнатушки с массивными консолями, экранами и креслами занятыми замерзшими трупами. Все что мне встретилось в исследованной части убежища – жилые, санитарные, складские и хозяйственные помещения. Все двери были открыты, внутри полный хаос – явно искали средства выживания. Я видел банки и контейнеры с крупами, пакеты с чем-то неизвестным, но явно съедобным. Я увидел целых две распотрошенных медпункта, причем один был снабжен еще и карантинным отсеком с прозрачными дверьми – внутри нашлись только трупы, и они явно умерли не от инфекционной болезни, а от истощения и холода. Да я в общем многое увидел… и кое-что даже забрал – неработающие странноватые зажигалки из металла, несколько невскрытых прозрачных пакетов с намертво застывшими простынями, различные декоративные украшения, четыре необычных пистолета – если их можно так назвать… Да я много чего нагреб в нарты и не собирался этим ни с кем делиться или даже кому-то показывать. Законная добыча первопроходца. Но изучая, собирая, присматриваясь… я так и не нашел центр связи. Подобная подземная структура не может обойтись без центра связи. И раз я его не нашел… значит, он может быть только в одном месте…

Через десять минут я замер рядом с мной же недавно оставленной лыжне, не забыв пристально изучить пол коридора – он был покрыт тонким слоем то ли снега, то ли многолетнего инея по всей территории убежища. Само собой, слой был нетронутым – до моего здесь появления. Видя по возвращению только свои следы, я убеждался, что абсолютно один в этом стылом могильнике. Никто не крадется за мной. Правда эта дурацкое убеждение сыграло со мной злую шутку, едва не доведя до инфаркта – примерно час назад выйдя в другой коридор, я дернулся обратно, увидев на снегу чужие куда меньшие по размеру следы… Понадобилось несколько секунд, чтобы понять – мы уже были здесь и это следы Гордияна. Так что теперь я точно знаю какие именно чувства испытал Робинзон Крузо – будь он реальным персонажем – увидев на песке след чужой босой ноги. Тогда же я, чуть придя в себя, выпив остатки чая, чтобы убрать ком с горла, хрипло произнес саму собой появившуюся цитату из Робинзона:

– И вдруг, к великому своему изумлению и ужасу, увидел след голой человеческой ноги, ясно отпечатавшийся на песке! В страшной тревоге, не чувствуя земли под ногами, поспешил я домой, в свою крепость. Мысли путались у меня в голове. Через каждые два-три шага я оглядывался. Я боялся каждого куста, каждого дерева…

Я сумел справиться с эмоциями и остался в бомбоубежище. Но меня еще потрясывало некоторое время, что пошло только на пользу, позволив держать себя в напряжении. А еще появилось стойкое желание бросить все и прямо сейчас отправиться в гости к Апостолу Андрею – пить горячий чай, жевать жаркое из медвежатины, слушать рассказы и не забывать про турник…

Вспомнив об этом уже потускневшем мальчишеском желании, я усмехнулся и кивнул:

– Скоро… уже скоро…

Говоря эти слова, я не сводил взгляда с покрытых льдом каменных глыбы. Тут повсюду лежали почти невидимые из-за снега убранные к стенам кирпичи, куски бетона и мелкое каменное крошево. Это ввело меня в заблуждение – я решил, что тут была слабина и стена обрушилась во время землетрясения. Но стоило мне упереться в тупик там на площадке, и я сразу понял свой промах – где железная решетка? Она обрушиться никак не могла. Литая сварная конструкция… ее могло разорвать, могло жестоко согнуть, но исчезнуть она никуда не могла. Однако тут за якобы обрушившейся кирпичной стеной были лишь камни…

Изучив при свете фонаря каменную груду, я наконец увидел ожидаемое – вклиненные между камнями кирпичи и какие-то пластины, а также едва заметную свисающую веревку, что уходила под потолок и исчезала в широкой снежной прослойке у самого свода. находилось по центру левого основного коридора. В правом ничего такого не было – сплошная стена. А тут… тут заваленный проход с вполне проходимой щелью над неподъемными глыбами, что сейчас была забита снежной массой.

– Ну что ж – буднично произнес я, скидывая с плеч лямки нарт и вытаскивая из поясной петли ледоруб – Поглядим…

Если с основным выходом меня постигла неудача, то может резервный подарит шанс избежать карабканья по отвесным скалам в минус пятьдесят с лишним по цельсию?

* * *
Они бились до самого конца. Потратили каждую секунду с толком, стараясь вырваться из стремительно остывающей ловушки.

Я понял это на втором метре раскопок верхней части обвала. Мне не пришлось искать лазейку между камнями и спрессованными комами стылой земли – достаточно было следовать за несколькими обнаруженными веревками с узлами и цепями. Сначала я выгребал снег и лед, а затем наткнулся на вытянутые вперед руки трупа. Я невольно содрал снег с его потемневших рук и увидел содранные местами ногти, грубо намотанные и местами сползшие повязки с участков, где была содрана кожа. Этими руками спешно оттаскивали камни, гребли землю, выворачивали сломанную арматуру…

Потратив десяток минут на откапывание покойника, я убедился, что он не примерз к камню, после чего обвязал вытянутые руки веревкой, сполз вниз и потянул. Пришлось постараться, чтобы стронуть мертвое тело с места, но его положение облегчило задачу – тянуть прямое и скользкое вниз по склону не сложно. А вот наоборот… как там в поговорке? Любишь кататься – люби и саночки возить… Промерзлые «саночки» с шумом слетели с поврежденного мной снежного склона обвала и ударились головой о пол. Хоть я и понимал, что давным-давно погибшему плевать на все происходящее с его бренной плотью, меня все равно укололо чувство вины. Оттаскивая тело в сторону, отвязывая веревку и уходя прочь по коридору убежища я невольно размышлял о том, насколько по-разному мы относимся к тому, что случится с нашими бренными оболочками после нашей смерти. Не то чтобы меня занимала эта тема, но я несколько раз оказывался слушателем порой весьма оживленных, если не сказать ожесточенных дискуссий о том, как следует поступить с нашей мертвой плотью после смерти. И меня всегда удивляло насколько трепетно порой многие относятся к тому, что станет с их телом. Кто-то свободно завещает свое тело на научные исследования и ему плевать, что его плоть распотрошат, сожгут или просто оставят обнаженный труп гнить на куче мусора на следующие пару лет – как раз ради изучения процессов разложения. А кто-то оставляет завещание на пять страниц мелким текстом, где лишь пара строчек отводится финансовым делам и прощанию с родичами, а остальное касается лишь тщательно продуманного погребального ритуала, где предусмотрено все плоть до маникюра и парфюма…

Хотя меня сейчас больше удивляет другое.

Парадокс…

Почему я чувствую вину перед тем, кто давно умер, да и еще является представителем расы, что перенесла нас сюда и поработила? Это глупо. Но все равно я чувствую странную вину за то, что потревожил их посмертный покой. Скорей всего это из-за скорбных детских тел, чей вид тяжело давит на психику и порождает странное чувство вины, будто у меня был шанс сохранить их жизни…

Благополучно добравшись до пролома, что позволил мне проникнуть в подземное убежище, я облегченно скинул с плеча мерзлую веревку нарт, нагнулся, чтобы пролезть в расчищенную дыру и… замер в неудобной позе, сквозь уши меховой шапки услышав какой-то разговор.

Слов я не разобрал. Но силу голосов оценил – там разговаривали на повышенных тонах. Разговаривали зло и нетерпеливо. Не двигаясь с места, я чуть сдвинул закрывающую ухо шапку и прислушался. Теперь звенящие стариковские голоса доносились куда отчетливей. Но оставались все столь же непонятными – речь шла на луковианском, это я понял сразу.

Простояв пару минут, я терпеливо вслушивался в незнакомые чуждо звучащие слова вроде мягкого, но сейчас крайне сердитого языка. Там у палаток разговаривали минимум пятеро, причем перебивая друг друга, перекрикивая…

Я человек обстоятельный. И всегда стараюсь «выяснить, прояснить и уяснить» как ворчливо говаривала моя бабушка, когда я отказывался переходить к следующей странице школьного учебника даже если заучил ее наизусть, но не до конца понял суть материала. Но еще я доверяю своей интуиции, внутренним ощущениям. И поэтому еще через минуту я уже удалялся прочь, волоча за собой нарты с опустевшими термосами. Я уходил от тепла и условной безопасности, уходил продрогший, клацающий зубами, понимающий, что резко повышаю свои шансы заболеть, но я все же уходил. И по очень простой причине – я понял, что стоит мне вернуться в перевалочный лагерь и в подземное убежище меня уже не пустят. Пусть они разговаривали на незнакомом мне языке и речь могла идти о чем угодно, но я был убежден в своей правоте. И поэтому ускорил шаг, гоня себя к обвалу, от которого хотел отдохнуть…

Раз времени в обрез – терять не буду. Как и делать паузу на размышления. Вернее, размышлять я не перестану, но делать это буду по ходу дела.

Оттолкав труп к стене, цепляясь за веревки, я поднялся до потолка и втиснулся в расчищенную щель. Ползком продвинувшись на пару метров, взялся за лопатку и принялся выбрасывать рыхлый потревоженный снег и куски льда. Порой лезвие ударяло с таким ясным звоном по старому льду, что казалось будто оно сейчас высечет искры…

Почему я так заторопился?

Потому что я бывший предприниматель, бизнесмен и чуток рейдер. Основную часть своего состояния я сделал на двух перспективных на мой взгляд небольших компаниях, где руководство было ни к черту. Менеджмент думал лишь о собственном обогащении, репутации, непотопляемости ну и о золотом парашюте – чисто на всякий случай. Поэтому управляемые ими компании гнили на корню, хотя этими самыми гниющими корнями обвивали очень неплохие активы… там даже свои ноу-хау имелись. Так что я просто ждал нужного момента, предварительно скупив акции и тщательно отслеживая все, что происходило с этими двумя потускневшими плохо ограненным бриллиантами… А когда пришло время действовать, я своего шанса не упустив, войдя в руководство, заручившись поддержкой остальных весомых акционеров и начав действовать жестко…. Еще через год я продал свои акции с огромной выгодой и вышел из дела…

К чему это все?

А к тому, что я хорошо знаю насколько порой вонючая движуха поднимается в тот момент, когда кто-то натыкается на нечто важное и стоящее, будь то новое рудное месторождение, нефтеносный слой, научный прорыв или же забитое замерзлыми трупами убежище чужих… Как только случается такое открытие… сразу же начинается чистка. Неугодных и лишних убирают. Кого-то переводят в дальний филиал, других увольняют, третьих порой устраняют со своего пути куда жестче. Так или иначе лишних убирают. В моем случае, думаю, все будет проще – меня горячо поблагодарят за неоценимую помощь, подарят грошовые бусы и выпнут на холод.

Я уверен в этом. Потому что я получил работу по разведке мертвого города не от головного офиса так сказать, а как раз от небольшого и полностью подвластного ему филиала.

Восемь Звезд – вот название старейшего луковианского бункера в этих землях и одновременно головного офиса всей здешней луковианской братии. Пусть они иначе выражают свои эмоции, но в главном я ошибиться не мог – говоря о своем «начальстве» Панасий говорил с глубоким уважением и почти нескрываемой опаской.

Наткнувшись еще на две лежащих бок о бок трупа – мужчины средних лет – я с огромным трудом вырубил вокруг них снег, действуя уже из последних сил. При этом, ощущая мучительную боль в ноющих плечах, руках, спине и даже коленях, я заодно ощущал и сильнейшее удовлетворение. Еще бы – в очередной раз подтвердилось, что я не зря нещадно тренируюсь последние недели, на каждой тренировке доводя себя до изнеможения. Чтобы я смог сделать сейчас, оставаясь в прежней оплывшей дряблой форме уже пузатенького мужика средних лет? Да ничего не смог бы. Уже плелся бы тихонько по стеночке к выходу, зная, что дальше продвинуться мне не по силам.

Вытащив помехи, я прислушался и, не услышав ничего подозрительного, торопливо забрался в лаз. Наспех расчистив проход, ползком добрался до снежной стены и опять ударил, преодолевая боль. Меня било крупной дрожью и это меня беспокоило куда сильнее чем мышечная боль и жжение.

Время принять решение.

Сколько?

Пять… нет… еще десять минут.

Десять минут. Если ничего не отыщу – то так тому и быть. Я вернусь в тепло, зная, что сделал все от меня зависящее. Отмораживать себе легкие я не собирался. Одет я тепло, но давно сжег весь запас калорий, горячего питья нет, в горле будто комок снега застрял, а пальцы ощущаются так смутно, что и понять каково их состояние. Текущая температура – минус сорок три.

Выбивая куски из снежной стены, я медленно продвигался, продолжая тихо улыбаться под шерстяной маской. Куда я? Зачем? Ведь наверняка я зря стараюсь. Даже если наткнусь на второй выход, то что мне это даст? Там стальная многотонная дверь. Разве что центр управления может иметь какую-то ценность – информация, например.

В общем, перспектива крайне туманная. В город я точно выбраться не успею. Но я продолжал копать и копать, просто отсчитывая отведенные себе на эту авантюру минуты. Пусть там очередной тупик – я хотя бы проясню для себя этот момент и испытаю облегчение. Я докопаюсь до сути…

Удар…

Еще удар…

И я провалился, медленно, но неудержимо начав сползать по пологому склону. Мотнув головой, стряхнул снег и удивленно моргнул, увидев перед собой коридор с нетронутым снежным покровом. Замерев у подножия склона, едва не уткнувшись носом в три снежных продолговатых бугра, я замер, всматриваясь.

Широкий коридор тянется вперед. Насколько далеко – сказать не могу. Мой фонарь почти сдох и рассмотреть удается немногое. Зато и без фонаря я увидел вдалеке красное пульсирующее свечения. На миг почудилось, что метрах в сорока от меня в темноте бьется огромное обнаженное сердце. Я даже прислушался – нет ли гулких звуков удара гигантской сердечной мышцы…

Выругав себя, поднялся и зашагал вперед, взрывая снег и обходя снежные могилы. Тел я не считал, сосредоточившись на том, чтобы переставлять ноги и не споткнуться. Сосредоточенность на ходьбе не помешала мне увидеть вскрытые стальные панели – наконец-то что-то разумное и с доступом, а не как в тюрьме. За панелями видна решетка с вынутыми секциями. Дальше уже знакомые шестеренки, прозрачные трубы с замерзшей красной смазкой… я не техник, но одного взгляда хватило, чтобы понять – отсюда вынуто немало запчастей, причем даже скорее выломано, а не откручено. Действовали в грубой спешке – и их можно понять, учитывая тогдашнюю ситуацию.

Пройдя дальше, убедился, что встряска не пощадила и эту часть подземного бомбоубежища. Стены пробиты во многих местах. Похоже, что здесь удары были даже пострашнее – вздыблен пол, перекошены дверные проемы, даром они стальные, по потолку тянется забитая серым снегом длинная широкая трещина. Вдоль стены громоздятся снежные кучи. Не удержавшись, проверил пару и убедился в правоте своей догадки – тут отвалы явно позднее оттащенных сюда камней, обломки кирпичей и земля – вот откуда следы повреждения на руках тех, кто трудился здесь до самой смерти.

Зачем разбирали умершую технику за стеной?

Попытка починить отопление? Вполне логично. Они старались, но у них не получилось. Бункер умер.

Или же они пытались что-то сделать вон с тем странным багряным свечением, что с каждым шагом становилось все ближе. Глупо вот так вот спешить. Но я знал, что второго шанса не будет и упрямо переставлял налитые свинцом ноги до тех пор, пока не дошел до конца коридора, где и замер, медленно ведя перед собой фонариком.

Второй выход?

Ну… наверное это можно и так назвать…

Наверное…

Если высветившаяся спустя пару минут в отупелом от усталости и холода мозгу догадка была верна.

Это выход. Да. Второй выход или же вход.

Мой вина. Мой промах. Я не учел, что имею дело с чуждой нам не только по духу, но и по технологиям расой. В нашем человеческом понятии резервный выход – это вторая укрепленная дверь на максимальном удалении от основного выхода. А в их понятии второй выход это… устройство для телепортации.

Другого я, глядя на квадратный зал с квадратной же стальной пластиной на полу, придумать не смог. Тут все указывало на это – как в плохом фантастическом фильме с дешевыми актерами и грошовыми спецэффектами.

Торчащие в углах металлические стержни со странными насадками на концах, направленными в центр пластины на полу. Тянущиеся по стенам провода и прозрачные трубы с вполне жидкой красной смазкой. Стоящая в паре шагов от меня одинокая консоль, от которой и отходили все эти провода и трубы. С одной стороны длинная консоль жестоко смята упавшей с потолка глыбой. Там же страннейшее и явно самодельное сооружение похожее на вытащенную из будильника начинку – вместе с каркасом. Даже циферблаты в наличии, хотя процесс явно не завершен, если судить по вон тем перекошенным шестерням…

Вот чем занимались узники бункера – поняв, что основной выход заблокирован, они пытались восстановить телепортационное устройство.

А энергия…

А энергия вон она… в центре консоли стоймя торчала штуковина, что больше всего походила на старинный стеклянный электропредохранитель – такие я в детстве видел в электрощитах. Стеклянная колба с металлическими длинными колпачками на концах. А в центре натянута проволока. Только здесь вместо проволоки внутри стеклянной колбы равномерно пульсировал синий сгусток энергии. И в такт ему пульсировала красная бурлящая жидкость в стеклянных трубах на стенах – вот и эффект бьющегося огромного сердца.

Дальше я действовал как бездумный автомат.

Подойти к консоли. Убедиться, что не ощущаю жара. Протянуть руку – не быстро и не медленно – коснуться перчаткой «предохранителя». Замер… выждал… ничего не произошло… Взяться уже пальцами, медленно потянуть наверх… и у меня в руке оказался «предохранитель» длиной в мое предплечье и примерно такой же толщины. Щелчок… я вздрогнул и опять застыл, глядя на сошедшиеся железные колпачки, что спрятали стеклянную колбу в себе. Теперь у меня руке странный металлический круглый… слиток… с глубокой черной резьбой по светлому почти серебряному металлу.

Развернувшись, я почти бегом рванул по коридору, чувствуя, как в крови начинает бушевать адреналин, что удвоил мои силы.

Убрать находку под одежду, спрятав поглубже. В голове одна мысль – если это что-то вроде контейнера для хранения радиоактивных материалов, то я самый тупой кретин из всех живущих вокруг Столпа. У живота поселился холод – от стылого металла. А я продолжал двигаться, за секунды преодолев коридор, взобравшись по склону завале, пробравшись через узкую щель и там ненадолго задержавшись, чтобы пару раз ударить сапогом по своду. Рискованно… я едва успел выбраться прежде, чем свод обвалился, перекрывая щель. Скатившись по противоположному склону, я схватился за веревку нарт, сдернул их с места и побежал по уже хорошо знакомому маршруту.

Насколько плохо я поступаю?

А это решится в ближайшие минуты….


Около выхода меня уже ждали. Не пятеро. Шестеро. Шестеро закутанных в теплую одежду стариков с оружием. На меня свои рогатины направлять не стали, напротив – радостно загомонили, хлопнули по плечам, поторопили к еще чуток расширенной щели. Оставив нарты, я послушно протиснулся на ту сторону, оказавшись в снежной пещере, где меня встретил сам Панасий, стоящий чуть впереди еще четверых жителей бункера. Панасий тоже улыбался, но вот его глаза за линзами защитных очков… они были откровенно опечаленными.

– Как рад твоему возвращению, Охотник.

– З-зам-мерз – выдохнул я и поспешно вцепился в протянутую кружку с кофе.

– Еще бы! Столько пробыть там! Знаю твое упорство… но может спустимся? Поешь в нормальных условиях, обогреешься…

– Ага – буднично кивнул я, хлебая горячий кофе и ничего не чувствуя.

В глазах Панасия мелькнуло откровенное облегчение, и он тут же указал рукой на шкив с веревкой:

– Я за тобой.

Допив кофе – мне это потом аукнется – я ткнул пальцем в термос и получил его без всяких возражений. Еще через пару минут я уже скользил вдоль стены, спускаясь к приветственно светящейся стеклянной колесницы. Стоило мне коснуться ледяного пола, как карабины услужливо отстегнули, меня бережно подхватили под локти и повлекли к дрезине. Кто-то незнакомый за спиной успокаивающе произнес:

– Твои вещи уже спускают, Охотник.

Быстро они…

Вслух я не сказал ничего, продолжая играть роль уставшего, замершего и ничего не соображающего. Когда в машину забросили мои пожитки, я никак не отреагировал. И из своей роли я не выходил всю дорогу, медленно отогреваясь, жуя застывшими губами мясо, жуя печенья и конфеты, запивая все кофе. Я не ел. Я заправлялся горючкой для следующих действий и боялся только одного – лишь бы не провалиться в сон. Так устал и замерз, что даже кофе не поможет…

Сопровождающие меня молчали – их было четверо – но все улыбались, протягивали еще и еще угощение. Я улыбался в ответ и ни о чем не спрашивал, зная, что так и так мне все сообщат. Так и случилось, как только я вновь оказался в «купе», где спал прошлой ночью.

– Тут такое дело… – тяжело вздохнул сутулый старик в слишком большом для него свитере – Мы глубоко благодарны тебе, Охотник… но дальше там мы… мы в общем сами… дело в том, что…

– А? – я взглянул на него так сонно, что тот все понял и с великим облегчением всплеснув руками, указал на кровать.

– Отдыхай. Потом поговорим…

– Потом – вяло кивнул я, опускаясь на кровать – Потом…

Жестком отказавшись от помощи в раздевании, еще одним красноречивым движением я выразил свое следующее желание и понятливый луковианец ушел, обронив, что через минут пять подадут горячий суп и чай. Я не ответил, сидя на краю кровати и осоловело глядя в пол.

– Дальше мы сами – пробормотал я с кривой усмешкой, как только убедился, что остался один.

Поднявшись, едва не охнув от боли в коленях, я подхватил с кровати сверток с личными вещами, бросил его на стоящие у стены нарты и ровным шагом пошел по узкому нисходящему коридору.

Каковы мои шансы?

Понятия не имею. Но здесь задерживаться я не стану – меня не факт утаивания гнал прочь, а инстинкт самосохранения. Я только что обнаружил телепортационное устройство. Скоро его найдут луковианцы. И сообщат в «головной офис», не забыв упомянуть, что один чужак в курсе этого великого открытия. Как поступают с нежелательными свидетелями? Меня может даже не убьют. Но просидеть всю жизнь под домашним арестом у ласковых луковианцев – ласковых ли? – я не собирался.

Пройдя через «теплицу» и «трупную прихожую», я натолкнулся на группу из трех стариков, что удивленно потеснились. Мягко улыбнувшись им, протащил мимо нарты, свернул, толкнул дверь и… вывалился в дышащую морозом темень, что тут же швырнула мне в лицо горсть колкого снега.

Избегая эмоций, буквально давя их, я натянул снегоступы и двинулся вниз, взяв курс на пещеру, где спрятал вездеход. Я несу у груди бурю… настоящую бурю… и важно сделать все правильно… и быстро…

Быстрее… быстрее…

Глава 8

Я человек обстоятельный. Я человек обстоятельный…

Снова всплыла у меня в голове эта мысль.

А может утверждение?

Или это надежда, что пытается укрепить мою пошатнувшуюся уверенность в том, что я человек обстоятельный, а не панически убегающий воришка?

Нет… это просто мантра, что вспыхивает и гаснет в моем до предела усталом и одновременно перевозбужденном разуме. Я слишком долго не спал, слишком много времени провел в промороженном могильнике, слишком много было выпито кофе и слишком много сладкого съедено. Вот и закономерный результат – я нахожусь в каком-то пограничном состоянии и вижу все исключительно в черно-белых цветах. Никаких других цветов и даже оттенков.

Белый снег. Черная ночь. Белые пальцы. Черные рычаги. Белое дыхание. И черный шепот Столпа…

Потряхивая головой, нещадно кусая себя за губы, сидя за рычагами управления вездехода, всматриваясь в круговерть метели, я шел практически вслепую. Меня спасала карта, где были отмечены столь характерные и крупные объекты, которые можно было различить даже в вечном здешнем сумраке.

По правую сторону от меня за стеклами кокпита мерцала громада Столпа, чей шепот звучал в моей голове в такт метельному завыванию. Шепот был настойчив. Шепот изо всех сил старался достучаться до меня, уйти с периферии сознания и занять почетное центральное место. И сегодня этот тихий устрашающий голосок был как нельзя близок к своей цели. Я устал так сильно, что почти не мог сопротивляться. А сопротивление тут одно – надо просто глубоко задуматься над чем-то таким, что действительно поглотит все твое внимание, вытеснив на задворки усталость, боль, испуг или же такое вот ментальное воздействие.

Обычно у меня это получалось. Но сейчас, пока меня потряхивало за рычагами вездехода, пока я боролся с подкатывающей тошнотой, морщась от странных болезненных всполохов где-то у дна глазных яблок, я мог делать только одно – нудно повторять какую-нибудь мантру.

Я человек обстоятельный…

Я человек обстоятельный…

Ощущение, будто я не спал двое суток, все это время поглощая огромные дозы энергетика… А теперь добрался до кровати, лег, закрыл глаза, но… не тут-то было – заснуть уже не получается. Перенапряженная ЦНС взбунтовалась, трясясь в нейролихорадке… Зато можно смотреть порождаемое собственными глазами – или мозгом? – яркое световое шоу, пытаясь найти в бесформенных белых пятнах что-то знакомое и одновременно безумное вроде раздавленной птицы заглатывающей человека… Как раз такое вот только что вроде и увидел – в левом глазу…

Глухо рассмеявшись, я опять встряхнул головой и… испытал огромное облегчение. Перевозбуждение прошло. Его отголоски еще остались, меня по-прежнему потрясывало, но главное – я наконец-то взял над собой контроль точно так же, как взял в руки рычаги вездехода. Я снова управляю собой. Жаль, что давящая как стальная балка усталость никуда не делась, но чуток отступила, когда я поклялся сам себе, что обязательно устрою себе долгий пассивный отдых. Хотя усталость – не проблема. Я умею справляться даже с самой тяжелой усталостью. Лишь бы не провалиться внезапно в сон – в подобном состоянии организм вполне в состоянии выкинуть такой вот фортель и я обмякну в кресле сам того не поняв…

Сделав глоток воды, я сверился с картой и перешел на повышенный скоростной режим. Следующее, что я сделал так это разделся до свитера, бросив спертый «предохранитель» на сиденье рядом и накрыв его одеждой. Секунду подумав, вытащил его и положил сверху – чтобы постоянно видеть. Пусть он занимает мой разум, а не черный холодный шепот.

Запихнув в рот пластинку вяленого медвежьего мяса, я медленно начал жевать, борясь с тошнотой и желанием выплюнуть его. Справившись с этим, я заставил себя сделать кое-что еще – и очень важное.

Я задумался над ближайшим будущим.

Каково оно?

Хотя в этом случае мне следует задать вопрос иначе. Так, как это делают те, кто предпочитает избегать удары судьбы, а не налетать на них опухшим от предыдущих тычков лицом.

Каковы худшие последствия моего поступка?

Вот один из самых важных вопросов, что следует задавать себе после неоднозначных поступков. Обычно об этом стоит подумать до того, как что-то сделаешь, но жизнь потому и называют порой непредсказуемой – не все и не всегда идет по даже самым тщательным образом продуманному плану.

И опять я вспомнил о героях романа Граф Монте-Кристо. У них был отточенный план, но он рухнул и действовать пришлось по наитию.

Вот и я… ведь продумал все вплоть до покорения вершины скалистого обрыва, закрепления второго шкива, рытья временной снежной норы у самого края пропасти, откуда рукой подать до спасительной веревки в случае опасности. Я продумал и даже отработал с рогатиной тактику боя с быстрыми страшными снежными змеями… И что? Весь план полетел кувырком…

Итак… каковы последствия? И представлять всегда надо самое худшее.

В моем случае все просто. Не стоит ломать голову над очевидным. Луковианцы могут быть иными по самой своей сути, могут быть пацифистами до последнего атома их спирали ДНК или просто могут думать совершенно иначе, но… все это не играет роли.

Почему?

Потому что они – организация.

Бункер Восемь Звезд, выпустивший во все стороны свои луковианские щупальца и подмявший себе подобных. Снежный спрут с немалым влиянием. Организация. Вот что они такое. В подобных условиях как здесь – в снегах и морозе вокруг Столпа – само слово «старейший» означает очень и очень многое. В первую очередь это значит очевидное – тут не обошлось без темных кровавых пятен на страницах их исторических хроник. Невозможно так долго выживать, не ограбив кого-то, не подсидев, не обманув, не бросив на смерть, не наступив хотя бы пару раз на собственные якобы нерушимые жизненные принципы. Подсиживали, воровали, обманывали, бросали, наступали. Я уверен в этом. Ведь ради достижения великой цели все средства хороши. А что может быть благородней выживания? Причем выживания не кого-то в отдельности, а считай целой нации, народности или даже расы. Этим организация и хороша – то, на что не способен ты, вполне способен сосед за столом совета. И наоборот. Ведь в любом случае все самые чернушные дела будут оправданы благой общей целью. Никто не попрет против такого.

И «зомбируют» луковианцев заранее – в еще молодом возрасте. Процесс промывки мозгов и внедрения собственной идеологии начинается в тот момент, когда попавший в стылый промороженный крест бедолага чувствует себя обреченным и никчемным. Он раб внутри каменной галеры, который обречен дергать за рычаги следующие сорок лет. Но вскоре начинаются первые чалки, первые свидания с земляками… и так рождается надежда все же выжить и получить свободу – пусть и через долгие сорок лет.

Нужен ли патриархам луковианцев независимый праведный пацифист?

Нет. Этого им точно не надо. А вот деятельный и послушный работник всегда в цене. Особенно такой работник, что в случае чего не станет задавать ненужных вопросов. Вот это и есть организация, в чей бок я вонзил острую иглу.

Что это означает для меня? Многое…

Я разгневал организацию. Пусть это не так, пусть это моя законная добыча, но они посчитают, что я их обокрал. Ограбил. Обманул доверие. Они мол обогрели пришлого чужака, накормили, доверились, а он поступил так подло, прихватив драгоценную вещь и бежав как трусливая крыса…

Да… я разгневал их. И это не может остаться без последствий.

Вот только разгневал ли уже?

Глянув на часы, я беззвучно зашевелил губами, мысленно подсчитывая прошедшее время.

Полчаса я добирался до вездехода. Минут пятнадцать возился там, разогревая машину и вырубая чужие вещи изо льда. Потом меня все же отключило – стоило попасть в тепло нагревшегося салона и я буквально сполз по стене и отрубился. Повезло, что всего на полчаса – еще на полчаса! Если округлить, то окрестности чужого Убежища я покинул через полтора часа.

И?

Какие вообще варианты?

Ну…

Будь на их месте я – послал бы в погоню сразу же, как только бы узнал о исчезновении чужого разведчика. И я бы не стал тратить время на размышления о причине его бегства.

А как поступят они?

Подумав пару минут, я сжал зубы, передавливая полоску мяса.

Даже если откинуть первый самый радикальный вариант, то все равно – они уже знают… они уже в гневе.

Да старики медлительны, плюс набитое мерзлыми трупами бомбоубежище не способствует излишней ретивости в его исследовании. Избавившись от меня, выдавив чужака прочь, они наверняка испытали облегчение и пребывали в неторопливости ровно до тех пор, пока им не сообщили, что до предела измотанный Охотник сбежал, даже не дождавшись ужина и не став требовать себе какой-то награды за уже проделанную немалую работу.

Едва они получили инфу о моем исчезновении, неторопливость их покинула, а ее место занял нарастающий страх смешанный с тем самым знаменитым и воспетым во многих старых романах чувством – липким и холодным подозрением. Если по мою душу тут же не отправили погоню, то…

Луковианцы умны и мудры. Они сразу поймут, что я мог исчезнуть лишь по крайне веской причине. И тут же рванут в бомбоубежище всей веселой шаркающей группой. Одно хорошо – рыскать им придется долго. Пусть там везде снег, но наследил я изрядно. Цепочки моих следов петляют, пересекаются, разбегаются… там настоящий хаос. Но они умны. А значит просто разделятся, уже зная, что в бункере нет опасности – иначе я бы предупредил – и пробегутся по всем следовым цепочкам, обращая внимание только на самое главное – есть ли следы раскопок, потревожен ли снег, есть ли недавно открытые двери? Если снежный покров не тронут – иди дальше. В конце концов они упрутся в основательно раскопанное место – тот самый завал со снова обрушенным сводом. Вот там, стоя у преграды, они переглянутся и…

Дальше опять все зависит от степени ума, быстроты и решительности.

Поняв, что здесь придется поработать лопатами – и неизвестно как долго копать, ведь они не в курсе протяженности завала – они либо сразу пошлют в погоню, либо же возьмутся за инструменты и с остервенением примутся раскидывать снег.

Кивнув, с удовлетворением ощущая, что получившие задачу мозги зашевелились, а шепот Столпа отдалился и ослаб, я потянул за рычаг и машина повернула, направляясь в обход одного из снежных холмов. Я двигаюсь точно по уже пройденному маршруту. Я двигаюсь по направлению до…

Далекая и слабая вспышка света будто обожгла меня. Вздрогнув, я отжал педаль скорости, бросил рычаги и, вскочив с кресла, метнулся к боковым стеклам выступающего кокпита. Прижав лоб к холодному стеклу, я несколько секунд неотрывно смотрел на источник света – три подрагивающих огня, что почти слились в один туманный световой шар, идущий точно по моему следу.

Машина… меня преследовал чужой вездеход.

– Вариант два – буркнул я и поспешил обратно к водительскому креслу – Это хорошо… это хорошо…

Я кое-что узнал о своих противниках. Да… противниках. Доброе союзничество, похоже, закончилось. И вряд ли теперь обиженные донельзя луковианцы будут писать нам поздравительные открытки.

Судя по количеству прошедшего времени, луковианцы послали за мной преследователя после того, как наткнулись на завал. Ну или пытались послать погоню с самого начала, но у них что-то не заладилось со сбором ловчей команды или запуском техники. Но как не крути, они еще не успели узнать, что в конце заваленного коридора находится зал с телепортационным устройством.

И что это мне дает? Да ничего не дает – у них есть рации.

Переведя машину на средний ход, я дернул за рычаг, меняя направление и уходя с маршрута.

Я не собирался вести погоню к родному Бункеру. И не собирался тащить их к Апостолу.

Почему?

Потому что я украл сердце телепортационной машины. Пусть у нее разбит адресный механизм, но сама машина в рабочем состоянии. Не нужно быть докой, чтобы пройти по моим следам до консоли и обнаружить в ее крышке зияющую дыру. Следующее, что им надо сделать – обратить внимание на прозрачные трубы и на сами стены, что почему-то не покрыты вездесущим инеем. А трубы еще теплые… Любой достаточно разумный индивидуум легко сложит слагаемые наблюдения и поймет – Охотник упер что-то вроде источника питания, что оживлял всю иноземную технику с ее красной бурлящей смазкой.

И?

И все…

Это как кража единственной атомной бомбы из арсенала. Такое захотят вернуть. Любой ценой. Даже ценой войны.

Это слово обожгло и взбодрило.

Война?

Об этом я не думал.

Пусть я считаю себя волком-одиночкой, но луковианцы вполне справедливо считают меня жителем земного Бункера.

Вот черт…

Чуть скорректировав направление, углядев и запомнив на всякий случай пару ориентиров, я повернул машину задом к Столпу и попер прочь, двигаясь к зоне, где находится кольцевой вал из разрушенных при падении сбитых крестов. Благодаря смене курса я опять увидел преследователя и обнаружил, что источник света приблизился. Их машина быстрее…

Странное потрескивание из консоли заставило меня подпрыгнуть в кресле. Только не поломка! Я замер за рычагами, боясь что-то сделать. Еще потрескивание – на этот раз длившееся в два раза дольше… и в салоне машины послышался знакомый голос:

– Охотник… Охотник… прием… Панасий на связи. Ты слышишь? Прием…

– Обалдеть – пробормотал я, глядя на замигавший световой индикатор над парой рычажков.

– Слышишь меня, Охотник? Ответь.

Не отвечать? Глупо. Общение даже с врагом ценно возможностью узнать что-то полезное. Щелкнув рычажком, чувствуя себя глуповато, я произнес:

– Панасий? Охотник на связи. Как слышишь меня?

– Слышу отчетливо, Охотник – в голосе старика послышалось облегчение – Ты в порядке? Ушел так внезапно. Чувствуешь себя хорошо? Может мы чем обидели тебя ненароком?

– Почему преследуете меня, Панасий? Только не говорите, что я забыл у вас что-то и хотите вернуть.

Прерываемое шипением помех молчание длилось секунд семь, прежде чем старик осторожно произнес:

– Ты ведь что-то забрал? Оттуда…

– Забрал – легко признал я.

– За завалом нашел?

– За завалом.

– Что там?

– Телепорт – буднично сказал я – Могу и ошибаться, но как по мне там самый настоящий зал для телепортации.

Приподнявшись, машина преодолела снежный вал, чуть продавив его, и пошла дальше, пройдя над открывшейся ледяной трещиной.

– Телепортация… – ожил наконец Панасий и в его голосе слышалось нескрываемое удивление – Это…

– Неожиданно?

– Более чем.

– Кто еще нас слышит, Панасий?

– О чем ты, Охотник? – голос луковианца дрогнул.

– Кто еще находится сейчас в эфире и слышит наш разговор, а может и задает тебе направление беседы мудрыми подсказками.

– Порой излишняя подозрительность…

– Я хочу прямого ответа.

– Да. Наш разговор слышат многие. С небольшим запозданием и помехами, но слышат.

– Хорошо. Тогда обращаюсь ко всем вам – я, Охотник, кое-что забрал из найденного бомбоубежища под мертвым городом. Если точнее – я забрал нечто небольшое и похожее на источник энергии. Назовем эту штуку атомной батарейкой, хотя уверен, что это нечто с иным принципом. В любом случае именно эта штука была вставлена в консоль управления и запитывала энергией весь телепортационный зал, до которого вы, похоже, пока не докопались. Вы услышали меня?

– Услышали. Ты сделал потрясающее открытие.

– Именно. Я сделал – в этом месте я чуть повысил голос – Я нашел. В нашем договоре была речь о подъеме на стену. Расширить пространство той небольшой пещеры в стене на полпути – моя идея.

– Не спорю. И основную работу проделал тоже ты. Все так.

– Бункер найден благодаря тебе.

– Найден так быстро – да, благодаря тебе. Ты же понимаешь, что рано или поздно мы бы…

– Согласен – кивнул я своему отражению в холодных стеклах кокпита – Рано или поздно вы нашли бы бункер самостоятельно. Через год… через десять… Город похоронен под снегом и льдом. Эта масса выдавила каждое окно, каждую дверь, проникнув повсюду. И вряд ли бы вы стали искать бомбоубежище. Скорее сделали бы упор на поиск архивов. Верно?

– Верно. Но в ходе изучения оных…

– Да хватило бы откопать пару указателей на стенах – пожал я плечами – И вы поняли бы, что под городом скрыто бомбоубежище для гражданских. Но ведь надо еще принять решение об откопке. Вы считали, что город пуст. Что отыщется в пустом подвале?

– Возможно… Почему ты скрылся, Охотник? Мы ничем не обидели тебя…

– Выдавили меня из исследования.

– Мы лишь предложили отдохнуть…

– Так ли? Или все же был приказ сверху убрать чужака? Обдумай свой ответ, Панасий. Он многое решит.

Уже привычная пауза с потрескиваниями длилась секунд пятнадцать и наконец нарушилась тихим ровным голосом старика:

– Ты прав. Мы сообщили о находке бункера старшим. И, каюсь, я недостаточно сильно выделил твою роль в находке бункера в своем докладе. Лишь упомянул, что ты находился в составе очередной экспедиции.

– Молодой, сильный и даже не тупой? – рассмеялся я.

– Что?

– Да это я так… Панасий…

– Слушаю тебя, Охотник.

– Преследующая меня машина должна остановиться. Немедленно. Затем пусть разворачивается и возвращается обратно домой. Подумайте сами – куда мы сейчас двигаемся? Я убегаю, вы догоняете. Без серьезных поломок машины могут двигаться очень долго. Будем наматывать круги?

– Что ты… мы лишь испугались, что с тобой что-то случилось. Слишком уж внезапно и тихо ты скрылся.

– Преследование должно прекратиться прямо сейчас – повторил я.

– А… а потом?

– Потом я спрячу свою находку в надежном и известном лишь мне месте.

– Это огромный риск. Ты умный человек, Охотник. И понимаешь – если с тобой что-то случится…

– Нет. Эта штука потенциально в разы важнее моей жизни, моего эго, моего любопытства и вообще всего, что связано со мной – покачал я головой – Ей нельзя остаться похороненной в снегах.

– Не каждый признает такое.

– Поэтому о месте моего тайника будет знать еще пара надежных людей. В случае чего они сообщат вам.

– Ты настолько не доверяешь луковианцам?

– Луковианцам? – я рассмеялся – Прекрати, Панасий. Я не доверяю ни одной из сложившихся здесь… почти государственных систем. Каждый бункер хранит свои тайны. Каждое убежище превратилось в нечто замкнутое, недоверчивое, упрямое и… закоснелое… Признаюсь честно – сначала я просто убежал. Схватил блестящую штуковину и бросился в темноту. Но стоило мне проехать первые пять километров и я понял – я поступил правильно. Ведь глобальное важнее личного, так?

– Разве ты не забрал что-то лично себе?

– Нет – возразил я – Зачем она мне? Батарейка с непонятным принципом действия? Для меня это просто занятная штуковина. Как блестящая штука для глупой сороки, что собирает такие в своем гнезде… Все дело в отношении, Панасий, понимаешь?

– Нет.

– Сначала я видел странную штуковину – повернув голову, я взглянул на лежащую на соседнем кресле металлический резной стакан – А теперь я вижу рычаг.

– Рычаг?

– Как сказал один из древних земных мудрецов: я землю мог повернуть рычагом, дайте мне лишь точку опоры.

– Я знаю это выражение. Архимед.

– Ага. Архимед. Так вот… мы отыскали поврежденный телепортационный зал. Там же находится почти починенная консоль управления с тем, что я бы назвал «адресным механизмом». Еще у нас есть источник энергии для всего этого.

– У нас?

– У нас. У всех трех заинтересованных сторон.

– Трех сторон? Погоди…

– Я – как нейтральный наблюдатель. Луковианцы. И земляне.

– Подожди, Охотник. Ты говоришь о…

– Совместной работе бункеров – перебил я – Вот я о чем говорю. Найденное мной слишком велико для того, чтобы этим обладал лишь один бункер. Слишком велико! Стоит отдать это вам – и вы закроете доступ для всех остальных! Превратите это в военную тайну… Так не пойдет! Поэтому мы поступим следующим образом – я спрячу эту штуковину в надежном месте. Ненадолго. Дней скажем на пять. За это время вы снарядите посольство в земной Бункер. Я буду ждать там. И мы обговорим детали… будущих исследований найденного устройства.

– Хм…

– Нельзя отдавать такое открытие лишь в одни руки – повторил я – И неважно насколько эти руки чистые. Подобная находка может испачкать любого…

– Мы даже не знаем куда ведет этот путь…

– Потенциально? Да хоть куда! Это может быть телепортация в тюремные кресты, а может в соседний город хозяев планеты… а может и на наши планеты, Панасий! Тут все упирается в мощности и знание адреса.

– Это… надежда… да?

– Да – опять кивнул я своему искаженному отражению – Да…

– Что ж…

– Прекращайте дурное киношное преследование – вздохнул я, дергая рычаг – Обговорите все. И дайте мне знать ровно через двенадцать часов – я буду в машине ждать сеанса связи.

– Хорошо.

– Уверен, Панасий? Давай не будем превращаться в дешевых шпионов. Я хочу играть честно. И я предлагаю равноправие. Ведь восстанавливать что-то лучше сообща. Как и встречать врага…

– Врага?

– Если у нас получится оживить древнюю штуку… кто знает… может в один черный день сквозь него придет отряд чертуров – глухо рассмеялся и передернул плечами, вспомнив тихо шагающую по моему кресту фигуру в скафандре – Кто знает…

– Кто знает – эхом отозвался старик – Да…

– Других предложений не будет, Панасий. Либо вместе – либо никак. Ни земляне, ни луковианцы не заслужили чести обладать подобным открытием в одиночку. Мои условия для вас такие же как и для своих. Никаких отличий. Пятьдесят на пятьдесят.

– Через двенадцать часов, Охотник. И спасибо за честность.

– Через двенадцать часов – улыбнулся я – И спасибо за угощение.

Повернув машину, я остановился и глянул в боковые стекла. Преследующий меня вездеход трижды моргнул светом, развернулся и пошел обратно по собственному следу. Глянув в другую сторону – где на снегу виднелись бугры недавно упавших тюремных крестов, я сунул в рот еще одну мясную полоску и замер в кресле, глядя вверх – прямо надо мной в стылом тумане летели по кругу огоньки крестов с открытыми кокпитами. Вечный круговорот продолжается…

* * *
Апостол встретил меня объятиями схожими по крепости с медвежьими. Я ответил тем же, искренне радуясь возвращению. А ведь вот так раньше родичи и встречали вернувшихся из леса охотников – большой искренней радостью. От леса всего можно было ожидать… особенно в старые времена, когда снаряжение по нынешним меркам было примитивно и уж точно нельзя было вызвать спасателей на вертолетах, если заплутаешь, сломаешь ногу или попадешь в иную беду.

В наше время эти радостные встречи почти исчезли… А чего тут лишний раз эмоции источать, когда все давно уже превратилось в рутинную и даже скучную поездку на мощных квадроциклах с прицепом по истерзанным лесным тропам? Это и неплохо – ни к чему каждый раз жизнью рисковать. И в старину охотники не ради драйва в угрюмый лес совались. Их гнала необходимость.

Я медленно моргнул, задумавшись над этими мыслями – ведь я уже размышлял об этом? Или нет? Или все же да, но не здесь, а там – в том мире, то есть считай в прошлой жизни, к которой вряд ли удастся вернуться.

А хочется ли? После пережитых мной всех злоключений и нешуточных опасностей… хочется?

Мой ответ оставался все столь же твердым и уверенным – нет, не хочется мне назад.

– Ну как?! – как всегда Андрей не скрывал нетерпения, ожидая моего рассказа.

– Писем не будет – с огорчением вздохнул я и, стянув откровенно воняющий свитер, добавил – Пока что…

– Не сладилось что? – в его глазах зажглась тревога.

Хорошая тревога – переживание за меня, а не боязнь за собственную шкуру.

– В гостях-то? Ну… слаживалось… да я все подпортил слегка – рассмеялся я – Все расскажу. Угостишь завтраком?

Время семь утра. Я не спал уже больше суток, но пока почему-то и не хотел, хотя знал, что стоит мне сытно поесть, слегка выпить и чутка душевно размякнуть… и я мгновенно и надолго отключусь. Поэтому я не стал дожидаться ужина и принялся выкладывать обо всем, что со мной случилось за эти дни. И чем дальше продвигался мой рассказ, тем сильнее расширялись глаза Апостола.

Еще бы…

Мертвый город чужих нависший над обрывом. Заброшенное стылое бомбоубежище могильник. Зал телепортации. Украденный – ну или взятый по праву – источник энергии. Бегство из луковианского убежища. Погоня по льдам…

– А если бы догнали? – этот вопрос Андрей задал уже со своей кухонки, где взялся за сковороду – Старики на вездеходе… хе… и звучит-то смешно… Но будоражит! Как-то в песне? Погоня, погоня, погоня!..

– Старики на вездеходе – с куда менее веселым смешком повторил я и пожал плечами – Не знаю. Но в таких случаях возраст не недостаток. Стрелять каждый умеет.

– А как бы они тебя достали?

– В стальном вездеходе?

– Ну да. Это ж считай танк, правильно? На таран идти? Рискованно. Это как морской навал – не угадаешь чем закончится. Опять же возраст пилотов такой же как у меня – дряхлый, сыпучий и не слишком везучий. Любой рывок может ой как плохо сказаться – организмы то у нас изношены.

– Про возраст ты зря.

– Я ж по фактам – мы тут все дряхлые и сыпучие. А то до везения… забыл куда мы все угодили?

– Какое везение?

– Ну при таране, как при любом маневре, ведь либо умение надо, либо везение на котором все дурные и выезжают порой без царапинки там, где остальные шеи ломают.

– Ну…

– А какое у нас везение, если мы все тут оказались? – Андрей развел руками и присел – Хопаньки! Все как есть неудачники!

– Ну может и так – согласился я. И, хотя я вспомнил о недавно полученной, но никем не проверенной информации, я пока промолчал, а Андрей продолжил развивать тему:

– Таран слишком опасен. Разве что пушка у них какая есть…

– Думал об этом – признался я – С пушкой на медведей охотиться куда безопасней и куда логичней – их воробьями не назвать. Хотя я почему-то в первую очередь представил себе что-то вроде… к-хм…

– Ну?

– Гарпуна – развел я руками.

– А чего мялся с ответом? – удивился Апостол и тут же догадался – О… Ахав Гарпунер?

– Ну да. По ассоциации. Не хотел напоминать о нем.

– Да тут не забудешь – вздохнул Апостол – Так… А вездеход тогда – небольшое китобойное судно?

– Угу.

– Китобои на гусеницах…. Медвебои тогда уж! Или чудищабои…

– Монстробои? Монстроколы?

– Эк ты современно завернул… Ну!.. Давай уж показывай. Я созрел и готов увидеть яблоко раздора – Андрей демонстративно потер ладонь о ладонь и приглашающе зашевелил пальцами – Удиви отшельника.

– Так нечем особо удивлять – развел я руками и нагнулся к лежащему на полу рюкзаку – Многого не жди.

– Как это «многого не жди»? – старик удивленно приподнял брови – Ты ж вон как описал это чудо! Стеклянная колба, пляшущий огонек, резной металлл…

– Как раз резной металл в наличии – фыркнул я и со стуком опустил на стол «предохранитель» – Вот. Любуйся. А я мыться пошел…

– Вот это вещь!

– Да обычная – я повторил свое фырканье, когда с оханьем стянул с торса прилипшую футболку – Вот черт…

– Что там? – без малейшего стеснения Андрей заглянул в закуток и с тревогой присвистнул – Эк тебя… натер!

– Еще как натер – согласился я, подняв руки от саднящих подмышек и ребер – И ведь даже не заметил.

От нижней части подмышек и дальше вниз по ребрам красовались длинные красные пятна, что начали немилосердно жечь как только я необдуманно оторвал от них заскорузлую ткань футболки. Многократно пропотелая, а затем пару раз промерзшая и превратившаяся в мелкую наждачку ткань буквально стерла с меня кожу в этих местах. А еще синяки – я насчитал три реально крупных кровоподтека спереди и россыпь мелких. Зашедший мне за спину Андрей насчитал еще шесть, не считая мелочь, при этом добавив, что синяки настолько крупные, что буквально сливаются. Только в этот момент, стоя в глубокой нерешительности перед душем, понимая, насколько больно мне будет хотя бы в первые секунды, я начал вспоминать все те разы, когда поскальзывался, падал, налетал плечами и спиной на углы, на столы, на лавки и даже на выставленные промерзлые конечности мертвых людей… или на головы… уверен, что вот этот синяк у меня под сердцем оставила макушка удивительно красиво умершей девушки, превратившейся в задумчивую статую у одного из перекрестка. Налетев на нее, я сбил снежный покров, поднялся и опять упал, с силой ударившись. Было больно – несмотря на многослойную тканевую и меховую защиту. Но в тот момент я был настолько поглощен изучением чужого бомбоубежища, что не обратил на это внимания…

– Ну? Или меня стесняешься? – удивление в голосе Андрея вытащило меня из ледяного омута воспоминаний.

– Не стесняюсь – ответил я, глядя на шумящую воду – Боли не хочется… только размяк душой…

– Бывает – согласился старик и мягко толкнул меня сзади – А ну…

Сделав шаг, я как был – трусы, нижние посеревшие штаны, двойная пара носков – оказался под водой и тут же зашипел от продравшей меня жестокой боли, что тут же утихла. Разом исчез прибитый и смытый водой душный нечистый запах грязного тела. Подняв голову, продолжая страдать от боли, я подставил лицо очищающей воде и замер, позволяя ей смывать с меня грязь, боль и воспоминания…


К разговору мы вернулись через полчаса, когда я, переодетый, замочивший одежду для стирки, побритый и причесанный, не забывший тщательно осмотреть себя, в общем сделавший все необходимое – даже положивший пистолет на самодельный табурет рядом – уселся наконец за накрытый стол.

Андрей протянул сигарету, но я отрицательно качнул головой:

– Как отрезало.

– Да ну? – искренне удивился Апостол – После таких приключений обычно все наоборот – дымить начинают.

– Я снова вспомнил про онкологию – пояснил я и по глазам Андрея понял, что тот ничего не понял.

Понял… не понял…

Улыбнувшись этой мысли, я рассказал ему о догадках луковианцев. О том, что на самом деле тихие засланцы на нашу планету, в нашу страну, являются не занимающимися похищениями ублюдками, а спасителями. Теми, кто берется резко изменить жизнь потенциально приговоренных самой судьбой, условиями работы или генным наследием – больных раком, например. Сейчас, в настоящий момент там на Земле, раковые заболевания уже не столь страшны как еще три десятилетия назад – научились лечить, изобрели лекарства и новые методики. И то, что раньше было смертным приговором, сейчас вполне излечимо. Но от рака по-прежнему умирают. И те, кто отправляет таких как мы сюда, резонно считают, что в большинстве случаев похищаемый так и так предпочтет сорок лет одиночного заключения – пусть это жутко, но это все же лучше, чем смерть в следующие два-три года или того раньше. Очутившись здесь, мы начинаем дергать рычаги…

– И что? – сипло поинтересовался Андрей, для чего-то ощупывая себе живот и ребра – И что с этих рычагов?

– Успокойся – рассмеялся я.

– Я-то ведь сорок лет не отсидел!

– Но ты продолжил дергать за рычаги – пожал я плечами и взглядом показал на торчащий из стены металлический рычаг.

– Звучит как знахарский рецепт – проворчал старик, с неохотой доставая из пачки сигарету и все же прикуривая – Пять раз в день прикладывай к животу вот эту заговоренную железяку – и болезнь отступит.

– Примерно так – кивнул я, отводя взгляд от сигаретной пачки.

– Обалдеть… так они спасители наши?

– Не торопись – возразил я – Это лишь гипотеза. Ничем не доказанная теория. Все может оказаться враньем. Дезой, что запустили втихаря сами хозяева этой планеты – никому не помешает пусть и лживых пару белых пятен на черной злодейской репутации. Но кое в чем сходится. Живучесть, долгожительство, почти полное отсутствие реально серьезных болезней. И даже аппендицит сюда вписывается – ведь это никак не связано с онкологией и подобными болезнями, насколько я знаю. Просто воспаление одного из отделов слепой кишки… При должном умении, знании и наличии инструментов люди сами себе аппендицит вырезали! Тот же Рогозин герой…

– Рогозов! – ревниво поправил меня Апостол – Рогозов Леонид Иванович! Полярник!

– Ну ты точно знаешь – хмыкнул я и продолжил – Сказать честно – есть подкрепляющие теорию «заочно приговоренных» и потому не похищаемых, а спасаемых. Но заранее я никого обелять не собираюсь.

– О как… раньше говорили «рановато очернять и клеймить», а сейчас наоборот…

– Телепортационная камера – тихо сказал я, сбиваясь с теми и глядя на стоящий посреди стала «стакан» – Я помню твой рассказ, Андрей. Помнишь? Ты рассказывал о том, как познакомился с тем умеющим слушать «Сашкой» у костра…

– Вот! – подскочив, глубоко затянувшись сигаретой, Андрей вбил ее в пепельницу и вскочил, едва не снеся тарелку с мясом – Он меня слушал! Долго! В том лесу у костерка над рекой… он меня слушал!

– И что? – не понял я.

– Как что? Зачем ему слушать? Скажем просветил он меня чем-нибудь, увидел болячку зловещую внутри – рука старика снова тревожно прошлась по животу кругообразным движением, а затем поднялась к груди и замерла там – И зачем ему было со мной лясы точить? Уже же ясно – пациент подходит идеально. Ушел бы потихоньку. Сбегал бы домой за прибором своим адским…

Отрезав от мяса кусок с запеченным жирком, я помедлил перед тем, как отправить его в рот:

– Нет… ты забываешь – мало быть больным и обреченным на смерть. На кой черт им здесь у столпа нытики и хлюпики? Им нужны крепкие мужики и еще более крепкие бабы. Чтобы за жизнь и рассудок держались крепко – все сорок лет! Они ведь не пассажиров набирают, Андрей. Они сюда ищут одиночные работящие экипажи, причем еще и те из которых большинство все равно будет стрелять по Столпу, даже зная, что именно делает третий рычаг. Характер! Вот что проверял Сашка, сидя у костерка и слушая твои душевные изливания.

– Хм… а может он мне проститься время дал? С семьей проститься…

– Может – кивнул я – Они тоже… люди. Он не мог не понимать, что ты любишь жену и детей. Уже не угадать, Андрей. И про твою историю я вспомнил по другой причине.

– По какой?

– А вот по этой – отправив наконец мясо в рот, я начал жевать, а опустевшей вилкой ткнул в стальной резной «стакан».

– Что-то не дошло до меня…

– Не мог он тебя из леса телепортировать – пояснил я свою мысль – Физически не мог. Даже если бы захотел – не получилось бы. Я так думаю… Это опять ничем не подкрепленная теория… но в том бомбоубежище был здоровенный телепортационный зал с кучей механизмов в стенах. Настоящий хаб…

– Что еще ща хаб?

– Ну… крупный транзитный узел. Если у Сашки или того, кто меня сюда толкнул на выходе из бара приборы были, но не телепортаторы, а адресаторы.

– Прямо выпить захотелось – вздохнул Андрей, откладывая вилку и тянясь за бутылкой – Пить то ты себе не запретил?

– Не запретил – усмехнулся я – Но немного.

– А курить ты зря бросил… раз сам веришь, что мы здесь от рака защищены гадского…

– Стопроцентной защиты не бывает – вздохнул я – Тут срабатывает та логика, которой я пользовался раньше.

– Удиви старика…

– Я всегда спрашивал себя – если у меня такие большие амбиции и такие великие планы на свою запланировано долгую здоровую жизнь, то почему я тянусь за сигаретой и тем сам уменьшаю свои шансы жить долго и счастливо, вместо того чтобы увеличивать их здоровыми привычками вроде пробежки и регулярного медицинского обследования?

Ахнув в себя стопку, поморщившийся Апостол с шумом выдохнул, набулькал себе еще и сипло выдавил:

– Мало у тебя друзей было, Охотник… уверен в этом…

– Ну да – фыркнул я, поднимая свою стопку.

Мы выпили. Подождали чуток, пока алкоголь угасающим огненным комом скатится по пищеводам и вернулись к разговору.

– Про адресатор я кажись понял…

– Название я просто так брякнул. По сути – адрес с уже наклеенной почтовой маркой – махнул я рукой – Тут просто. Хитрый мужичок щелкает скажем кнопкой и в указанном им месте – адрес отправителя – открывается портал.

– Портал – повторил Апостол.

– Провалившегося в него переносит либо в хаб, а затем в крест, либо… тут вариантов хватает. В любом случае речь идет о очень больших мощностях, ведь отправить телепортацией с планеты на планету… это не шутка. Мало просто щелкнуть пальцем – даже для самой продвинутой цивилизации. Технологии это не магии, хотя порой они и похожи так, что не различишь.

– Ты меня не путай словечками своими современными! То там было про «вариантов хватает»?

– Мы теряем сознание при телепортации – напомнил я.

– А потом выворачивает наизнанку – согласился бывший сиделец и отодвинул опустевшую тарелку.

– И поэтому не знаем, что там с нами происходило после телепортации и как долго все это длилось. Нас могло сразу перенести в крест. Могло сначала в хаб, а оттуда в крест. Или же хаб отправил нас в какое-нибудь… место ожидания… откуда уже нас направили в пустующие кресты.

– Как у тебя в голове вообще столько всего помещается? – тяжко вздохнул Апостол – Сразу в крест мы попали и всего делов!

– Да ну? – улыбнулся я – Ну может быть… если какая-нибудь программа автоматически отслеживает пустующие кресты и не допускает попадания в один и тот же крест сразу двух или даже трех узников. Не забывай, Андрей – кресты тюремные падают почти каждый день. Опять же многие умирают, другие освобождаются… значит, каждый день как минимум двое-трое будущих сидельцев похищаются со своих планет и направляются сюда. Как-то ведь их надо сортировать и перенаправлять? Достаточно чего-то вроде небольшой тюрьмы… причем если это так, то мы там просто валяемся и к нам даже никто и не подходит.

– Вещички наши! – понял сразу догадавшийся Апостол – Точно! Если уж мы и валяемся, где там без сознания в ожидании родного креста, то всем на нас плевать, раз даже ружья охотничьи не забирают!

– А я по-прежнему сжимал в руке мусорный пакет – засмеялся я.

– Зачем ты вообще перебираешь все это в голове?

– Адрес! – это слово я произнес с нажимом – Если найденная мной телепортационная камера работает… если она нормальной мощности, то все что нужно для возвращения домой – знать его адрес! Хотя бы приблизительный… И нам нужен только один адрес – наш собственный! Ведь адрес точки отправки должен быть статичен – центр телепортационной камеры. Вот почему нам так важна эта находка!

– Да может ты секретное и нерабочее что-то нашел! Образец испытываемый… или того хуже – старье музейное.

– С действующей атомной батареей? – усомнился я – Ну типа атомной – принцип ее действия нам неизвестен… Опять же… будь там нерабочий музейный экспонат – почему все так и погибли в том бункере? Их бы спасли тем самым непринужденным «щелчком пальцев». Но они умерли в ледяной могиле. Нет, Андрей. Я наткнулся на рабочую телепортацинную установку, что была повреждена при землетрясении. Те замерзшие бедолаги бросили все силы на ее восстановление, но жестокий холод убил их. И убил разом всех и моментально, как я сейчас думаю. Если и не моментально, то все равно очень быстро. Катастрофа в том городке случилось в день, когда на планету прибыл ОН – я глянул на стену, за которой высился светящийся замороженный колосс – И в этот же день его пленили. Парализовали и заморозили.

– Хочешь сказать та заморозка зацепила и бомбоубежище?

– Да. Какая минусовая температура может сковать путешествующее по космосу огромное существо?

– Холод там жуткий!

– Это точно. Почти минус триста по Цельсию – задумчиво почесав щеку, я взглянул опять на стену, а затем на потолок – Сейчас не требуется безумного по силе мороза, хотя явно не одним лишь им обездвижили Столп. В любом случае достаточно поддерживать в районе Столпа достаточно жесткий минус, плюс добавлять постоянный обстрел из энергетических пушек. Но когда Столп дергается… восемь звезд опять загораются ненадолго…

– Восемь звезд опять загораются… – тихо повторил Апостол – Ты чего такой жуткий вернулся, Охотник? Закури уж… а то нагнетаешь мороза в нашу теплую беседу…

– Я складываю и складываю кусочки фактов – с извиняющейся улыбкой я постучал себя по левому виску – Мне надо вернуться к луковианцам.

– Ты ж только-только убег от них!

– Не к тем. В другой их бункер – главный. Бункер Восемь Звезд. Даже по названию их бункера понятно, что они знают очень многое и нарочито выставляют свои знания напоказ – чтобы заметили определенные люди, а остальные просто восхитились необычным названием или вовсе пропустили мимо ушей.

– Тяжко с тобой сегодня беседу вести…

– Они могли не захотеть разговаривать со мной раньше. Но теперь у меня есть все шансы получить нужную информацию.

– Шантаж? – глаза Андрея опять уставились на батарейку.

– Ни в коем случае – покачал я головой – Торговля и переговоры. Не надо вымогать. Надо покупать и обменивать. Ведь мы цивилизация творцов и торговцев, а не воров и паразитов-вымогателей.

– Уверен? – с сомнением прищурился старик – Я таких упырей знавал в свое время…

– Здесь – я обвел рукой все вокруг, символически охватывая всю зону вокруг Столпа – Здесь, пожалуй, что уверен.

– Вот только здесь не Земля… – разливая алкоголь, Апостол пару раз кашлянул и примирительно проворчал – Да и ладно. Как я теперь вижу – не одни мы гады и хитрецы, что о себе только и думают. На других планетах не слаще! А?

– Не слаще – подтвердил я.

– Хотя вроде как описываемые тобой луковианцы чуть порядочней нас будут?

– Ну… – тоже помедлив, я сказал – Знаешь, моя бабушка всегда говорила, что каждый человек – это тесто из говна с медом. Извини что за столом такое говорю, но так уж она сказала.

– Хм… завернула так завернула бабушка твоя.

– Ага. Она могла – улыбнулся я – Это она меня так жизни наставляла. Каждый человек – говно с медом. Так что все мы из одного и того же состоим. Богатые и бедные, умные и глупые, родовитые и безродные – все одинаковы по составу на этикетке. Другого в составе можешь не искать – не найдешь, потому что нету. Вот только в ком-то говна больше, а в ком-то меда.

– Ложка меда в дегте?

– Или наоборот. В общем все зависит от процентного соотношения. И если даже луковианцы рассудительней и спокойней нас, если они древнее и мудрее, если в них даже в два или в три раза больше меда, чем в нас землянах…

– Все равно и говнецо в них отыщется?

– Да – кивнул я – Каждый не без говнеца и неважно с какой он планеты родом. Ну что? Поговорим о том, куда денем батарейку?

– А что тут думать? Если мне доверяешь – оставляй здесь! – решительно бухнул Андрей, для вескости несильно пришлепнув ладонью по столу – Я не подведу! Запрячу ее так глубоко, что не отыщут! Есть у меня пара тайников…

– Не факт, что не подведешь – я так мягко улыбнулся, что Андрей даже не сразу понял смысла моего ответа и обиженно-огорченное выражение на его лице появилось с запозданием в пару секунд.

– Ну если доверия нет, то чего уж тут говорить… – кашлянул он, не зная куда деть вдруг ставшие мешать руки. И без того красные от выпитого алкоголя, обильной еды и накала беседы щеки начали стремительно темнеть.

– Я полностью доверяю тебе, Андрей – возразил я, заглянув ему в глаза – Ты знаешь обо всем. Я сижу здесь безоружный и раздетый. Поэтому не надо слов о доверии – оно есть и этим все сказано.

– А чего ж ты сам вот сказанул… – шумно выдохнув, Апостол налил себе чуток в рюмку, часть пролив на стол.

– Мы люди – снова улыбнулся я – Мы обычные гражданские люди без специальной подготовки. Вот представь, что я оставил находку здесь и позволил тебе ее запрятать максимально глубоко.

– Ну?

– Потом я выспался… и отбыл в Бункер. А следом за мной сюда явились… неважно кто… явился кто-то очень решительный и безжалостный.

– Да как явится-то?

– Выследит – я набычился, подался вперед, нависая над столом – Вездеход оставляет глубокие следы. Пока мы тут с тобой мясо едим и за жизнь разговариваем, кто-то чужой может сейчас лежать в снегу в паре десятков метров и терпеливо ждать, не сводя глаз с твоей обители…

– Да ну! Кто умудрится отыскать в снегах, да еще и лежку устроить в сугробе? Разве что медведь приблудный – хохотнул Апостол и осекся, задумчиво уставившись на меня.

– Да – кивнул я, выпрямляясь и переставая нависать над столом – Да… Я так сделал, Андрей. Я лежал в снегу, выжидая и оценивая ситуацию. А потом, убедившись во многом, поднялся, отряхнулся и пошел знакомиться. А ведь я, повторюсь, просто начитанный гражданский человек, что не чурается принимать советы от бывалых и следовать им. Я черпаю из всех источников – беседы старых охотников, потрепанные книги… Но я не проходил специального обучения по выживанию в арктических условиях, меня не учили военным зимним хитростям ведения разведки… однако жизнь полна совпадений…

– Это каких?

– Каковы шансы, что сюда однажды попал бывалый вояка-разведчик, обладающий специфическими умениями? Считаю что эти шансы высоки. Даже если он уже отжил свое и упокоился в ледяной могиле – наверняка передал основы военной науки желающим слушать. Может даже учебник написал – хмыкнул я – На основе воспоминаний… А сколько существует здесь уже созданных учебников по выживанию и скрытному перемещению? Уверен что они есть! Уверен!

– Да откуда уверенность?

– Чем старше человек, чем необычней у него была жизнь – тем сильнее он хочет этим поделиться – пожал я плечами – Сколько даже наших соотечественников оставили после себя интереснейшие воспоминания о покорении новых территорий на севере, о военных событиях прошлого…

– Хм… Кто б их тут слушать стал…

– Луковианцы станут – тут же ответил я – Говорю же тебе, Андрей – у них там все налажено до идеала. Система работает идеально.

– Какая система-то?

– Каждая! – отрезал я.

– Да по твоим же словам у них не бункер, а проходной двор для снежных тварей! Как по мне – так фигово у них там налажено все!

– Это их решение – кивнул я – Может и не самое умное. Но я уверен, что в случае нужды они моментально заблокируются, заперев все коридоры. Может у них есть и полностью автономная дополнительная часть убежища – на всякий случай. Мне упорно чудится, что луковианцев буквально раздирает на части противоречие между их старыми традициями или даже верованиями и тем в каких условиях они оказались. Здесь другой мир… снежный, суровый, стариковский… здесь нужны совсем другие идеалы и верования – с упором на прагматичность и выживание любой ценой. Я так вот мыслю…

– Тьфу на тебя, Охотник… вот жил же я до тебя так спокойно… хотя и скучно… А ты вот нарушил мой отшельнический покой – чему я только рад.

– Отшельнический покой? – хмыкнул я – Знаешь почему отшельников никто не тревожит?

– Почему?

– Потому что они нафиг никому не нужны. У них взять нечего, Андрей. Живут в пещерах, питаются акридами, никакого ценного имущества кроме мудрых мыслей не имеют… Да кому они сдались эти отшельники? В наше время мудрость не в цене… самый дешевый бросовый товар. Равно как и слепая вера в высшую силу.

– Ну прямо про меня глаголишь…

– Не-а. Ты владелец разбившегося креста с исправной начинкой – покачал я головой – Ты всегда под угрозой. Если ближайшие бункеры узнают о тебе и у них будет нужна в здешней исправной технике… в лучшем случае тебя просто выкинут на мороз. Это даже без опаснейшей закладки в виде непонятной светящейся штуковины…

– Хм…

– Вернемся к невеселой теме, Андрей. Вот пришли к тебе чужаки с единственным вопросом на ласковых устах – где батарейка, старик? Как думаешь, как быстро ты им расскажешь?

– Да я им! – Андрей было вскинулся, подхлестнутый алкоголем и… медленно опустился обратно на табурет, с шумом выдыхая и становясь похожим на проткнутый иглой суровой реальности воздушный шарик – Да я им…

– Ты им все расскажешь – кивнул я и, действуя чисто на автомате, подцепил со стола одинокий длинный окурок, воткнул фильтром в губы… чертыхнулся и вернул недокуренную сигарету обратно. Ее тут же схватил Андрей, щелкнул зажигалкой, глубоко затянулся дымом и выдохнул в потолок длинную струю дыма:

– Да… расскажу… Хотя может и унесу тайну в могилу, если повезет сдохнуть от инфаркта на первом раунде пыток… Не обучали меня вишь хранить секреты родины любой ценой…

– Как и меня – фыркнул я – Под пытками рано или поздно сломается любой. Тем более когда нет надежды на спасение, а у палачей бесконечный запас времени в запасе и абсолютная безнаказанность. Это страшное сочетание…

– И жестокости – тихо произнес старик.

– Что?

– Ты сказал про запас времени и безнаказанности. Если к этому добавить жестокость…

– А она не нужна – возразил я – Зачем? Пытающий тебя может кричать и рыдать вместе с тобой, ему это может стоять поперек глотки, но он доведет дело до конца – ведь это все делается ради самого страшного и самого сильного, что только существует во вселенной.

– Это что же? Любовь к родине?

– Нет. Ради общего блага – улыбнулся я – Но нам с тобой пытки не страшны, Андрей. Мы и без них обойдемся в случае чего. Если кого-то из нас поймают или найдут – мы просто расскажем о местонахождении этой вот капсулы.

– Да ты что?! С ума сошел?! А если они нас первым найдут?!

– Кто?

– Да эти луковые головы со странными житейскими понятиями! – грохнул Андрей – Вот кто! И что? Им все выдать без боя?

– Да – кивнул я.

– Глупость! Ради чего воровал?! Чтобы обратно без боя вернуть?! Пусть пытают! Пусть ногти с мясом рвут! Да пусть хоть заживо варят!

– Дело не в страхе перед пытками и болью – покачал я головой – Андрей… предположим спрятали мы капсулу….

– А может яд? У меня есть кое-что! – Андрей опять подскочил, возбужденно сверкнул глазами – Как раз припрятал на тот случай, если ноги отнимутся или еще что со мной нехорошего приключится. Там на двоих хватит. Зашьем в воротник и чуть что – цап зубами! У меня правда в бумажку завернуто… но придумаем чего-нибудь…

Рассмеявшись, я поспешно замахал руками, чтобы не обидеть насупившегося старого солдата, в которого вдруг превратился мирный Андрей Апостол.

– Тебе конечно помирать совсем не с руки – вздохнул он, снова садясь – Ты молодой еще…

– Да и тебе рановато! – повысил я голос – Андрей! Дело не в этом! Вот почему все думают именно так? Дело не в нас. Не в наших жизнях. Дело даже не в луковианцах и не в землянах. Главное – не дать этой найденной лазейке исчезнуть!

– Не улавливаю я…

– Мы нашли телепортационное устройство – терпеливо пояснил я – И его вроде как даже можно починить. Еще у нас есть источник энергии для него. Не знаю каков запас там энергии и каков вообще принцип, но верю, что на первые два-три… прыжка, наверное? – энергии у нас хватит.

– У нас – это у кого?

– В этом все и дело – улыбнулся я – Плевать у кого! Даже если сюда сейчас ворвутся вооруженные луковианцы их из их первого пра-пра-прабункера Восемь Звезд и пристрелят нас… да плевать! Пусть луковианцы первыми отправляются в прыжок на свою родную планету. Пусть!

– Да ты что?! За врага переживаешь?

– Да с чего ты уже вдруг начал делить нас на своих и чужих?

– Потому что так и есть!

– Согласен… но попробуй мыслить чуть шире, Андрей. Нам ведь главное что?

– Дом повидать?

– Нет. Хотелось бы, наверное. А для многих это единственная мечта… Но не это главное. Главное – прекратить это все! – встав, я обвел рукой стены погребенного под снегом тюремного креста, будто указывая на высящиеся снежные холмы и громаду Столпа – Представь, если луковианцы починят устройство и вернутся на свою планету… что дальше?

– Сбегут!

– Старики – да – согласился я – А затем сюда вернутся другие. Молодые, вооруженные, настроенные решительно, в сопровождении огромного количества техники и оборудования. Такого оборудования, что первым делом попытается определить местонахождение этой планеты в космическом пространстве.

Разинув рот, Андрей, не глядя, нащупал бутылку и удивительно ловко налил себе полную стопку, на этот раз не пролив ни капли:

– Вот ты закрутил! – просипел он и опрокинул стопку в рот – Ух!

Докуренный бычок воткнулся в пепельницу, а зажигалка тут же чиркнула опять. На этот раз я не выдержал и, выхватив у старика зажженную сигарету, затянулся и только после этого продолжил:

– Так и будет! Ни одно правительство мира не упустит шанса попасть на другую планету! Андрей! Хозяева этой планеты владеют невероятными технологиями! Телепортация только чего стоит! А их непонятная техника?! Успешно летающие многотонные кирпичные утюги?! Энергетическое оружие?! Думаешь такое можно проигнорировать?! Да ни за что!

– Стоп! Стоп! Понял я! Явятся сюда солдатики луковианские. Понял я…

– Не обязательно луковианские – это могут быть и наши солдаты! С Земли!

– Да погоди ты! Ну явились они – нам то что с того?!

– Похищения прекратятся, как только будет установлен первый контакт – пожал я плечами – Это разумно.

– Да весь этот десант тут же и помрет! Убьют их! Или пленят – и в кресты рабами лет на сорок! Рычаги дергать!

– Запросто – кивнул я.

– Вот видишь!

– Но до этого хотя бы часть инопланетных технологий попадет в чужие руки – наши или луковианские уже не так важно! Возможно удастся определить местоположение планеты или просто послать с ее поверхности сигнал в космос. Я не спец… Но в одном уверен – все это приведет к изменениям. Рано или поздно будет установлен контакт.

– Война…

– Не – фыркнул я – Зачем воевать, если можно торговать?

– Они похищали людей! Думаешь наши простят?

– Еще как простят – уверенно ответил я – Скольких наших было похищено?

– Тысячи!

– Всего лишь? Мелочь!

– Ты что?!

– А то! Андрей – это крохотная цена за возможность обладать прорывными технологиями! Наши и эти договорятся моментально! Сюда – образцы технологий, схемы, научные учебники и самих учителей. А туда – добровольцев из наших! Закаленных, стойких ментально, умеющих изо дня в день следовать одному и тому же распорядку…

– Зэков например сюда кидануть…

– Ага – кивнул я – Пусть дергают рычаги, а срок их будет мотаться с утроенной скоростью. Дали десять лет? Выйдешь через три года инопланетной отсидки!

– Все равно не понимаю… нам то что?

– Нам? – я взглянул на старика и тяжело вздохнул – Ну… не знаю, Андрей. Мы ведь понимаем – ваши жизни почти прожиты. Ты глубокий старик…

– Да не пытайся ты глаза прятать. Говоришь как есть – чего стесняться? Да. Мы все свое почти отжили. От шестидесяти и выше, да?

– Ага… Даже если вернут домой и дадут суперкомпенсацию в деньгах… ну и что?

– Молодость это не вернет… А из сомнительных радостей только сочувственные фальшивые взгляды, да?

– Да. Поэтому я и говорю – наши жизни не так уж и важны, Андрей. А вот попытаться порвать эту чертову мертвую петлю… прервать эти похищения… это того стоит.

– Может и главного пленника освободить – взгляд Андрея поднялся к потолку.

– Ну нет – буркнул я – К черту! Я не убийца, но пристрелю первого, кто потянется к освобождающему эту тварь рычагу. Нет уж! Пусть сидит!

– Тебе то он что сделал?

– Мне? Ничего, если не считать его не стихающий шепот в голове.

– За других обидно? Таких как Ахав Гарпунер…

– Нет. Я боюсь. Андрей, если ты пленят муравьи из трех разных муравейников, что по твоим меркам совсем рядом друг с другом… и предположим тебе удалось освободиться. Ты сначала что сделаешь? Сразу спалишь все муравейники или начнешь спокойно разбираться кто из этих муравьиных родов самый виноватый?

– Нашел нас с кем сравнить – с муравьями…

– Мы давим муравьем и не замечаем – пожал я плечами – Каждый шаг человека приносит смерть кому-то.

– М-да… вот и выпили мы чайку с плюшками… вот и поговорили о светлом…

– Даже если мы погибнем – пусть эта капсула не затеряется в снегах навечно – улыбнулся я.

– Так на кой черт воровал ее?

– Не воровал, а взял в качестве козыря – моя улыбка стала чуть шире, но осталась столь же усталой – Эта штука заставит луковианцев прийти на переговоры в наш Бункер. Люди и луковианцы должны объединить усилия, чтобы заставить телепортационную штуку работать и передать известия на наши планеты вместе с доказательствами наших слов.

– А мы нужны луковианцем? Раз у них так все налажено, то на кой черт им земляне?

– Вот поэтому я и спер капсулу – рассмеялся я и затушил сигарету – Надо же хотя бы попытаться не упустить свой шанс. Ведь если мы останемся пассивными наблюдателями… однажды и наша Земля может остаться без крутых технологий и прорывных открытий. Мы должны сыграть свою важную роль и отстоять свои права…

– Забыл? Мы бесправные сидельцы на иноземной каторге.

– Во-во… и чтобы такими и не остаться навсегда, надо постараться внести свою лепту в общее дело, не забывая при этом о своих интересах.

– Да где ты вообще научился думать о таком? Школы и институты так сильно изменились?

Разведя руками, я перевел взгляд на покрытый резьбой металлический стакан:

– Так где мы спрячем эту штуковину?…

– Что-то совсем запутал ты меня. Ты ведь сказал, что нет толку ее прятать…

– Ага. Но они ведь этого не знают – рассмеялся я – Пусть верят, что капсула вне их досягаемости. Так переговоры пройдут куда успешней – ведь это не тот случай, где лисица уйдет несолоно хлебавши, молвив, что виноград все равно зелен и лишь оскомину набьет…

– Чегось?

– Где спрячем, говорю?

– Одевайся – засобирался Апостол – Покажу тебе один из своих тайников. Или устал?

– Устал – признался я, вставая – Но мы все равно сходим и посмотрим на твой тайник. Люблю я тайники – еще со времени отсидки…

Глава 9

Бункер встретил меня привычной и уже обыденной теплой стариковской радостью. Кажется, даже они уже привыкли к тому, что я то и дело пропадаю на несколько дней и потому не следует особо беспокоиться – Охотник все равно вернется. Но от этой их ничем не подкрепленной уверенности их приветствия, рукопожатия, а порой и объятия не становились менее теплыми.

Я вернулся налегке и, поприветствовать всех, коротко переговорил со старшими Холла, после чего развернулся и… опять вышел в снежную темень, к удивлению, холловцев. Впрочем, еще сильнее они удивились, когда врата Бункера начали открываться все шире и шире… а затем внутрь Холла тяжело вошел стальной гусеничный монстр, что так напоминал тюремный крест. Впрочем, это уже было не удивление – это было всеобщее шоковое состояние, в чем я убедился, когда, уже уверенно дергая рычаги, приткнул машину к стене и выбрался наружу.

Выбрался… и понял, что со своей обыденностью я переборщил. Пожалуй, стоило добавить чуток торжественности к своему въезду. Я-то сейчас вел себя примерно, как каждый водитель, что паркует рядом с подъездом легковую машину и, позванивая убираемыми в карман ключами, идет домой, не обращая внимания на смутно знакомых соседей. Ну как-то так… Но это для меня. А вот для стариков…

Чем-то сейчас происходящее напомнило мне ситуацию, виденную в черно-белых хрониках, когда на самой заре двадцатого века по небу пролетает самолет, а на улицах замирают потрясенные люди, задирающие головы и замирающие, даже не замечающие порой убегающих в страхе друзей и знакомых, чьи души не выдержали подобного зрелища…

Столбняк…

Да. Наверное, это наиболее подходящее к случаю слово.

Жителей Холла поразил столбняк. Старики замерли там, где стояли, сидели или лежали, не сводя изумленных глаз с буднично замершей у стены тяжелой махины. Кто-то, явно не осознавая, что делает, медленно пятился, кто-то уселся прямо на пол, когда подвели ноги.

Шок и трепет… читал в книгах это выражение много раз, но впервые увидел, как оно выглядит воочию.

Как лечить подобное? На ум приходит только одно лекарство – дать стариками двойную дозу времени на привыкание.

Проследив и убедившись, что ворота Бункера снова надежно сомкнулись, я взялся за лопату и принялся убирать притащенный гусеницами снег, сгребая его к двум медвежьим тушам. За этими двумя относительно некрупными зверями мне пришлось чуток погоняться по снегу. Обычно такие смелые медведи абсолютно не желали сталкиваться с рыкающим стальным монстром и удивительно неплохо ускорились, стремясь уйти от опасности. Но их испуг только облегчил мне охоту, а доставка мяса и вовсе превратилась в веселую забаву. Закончив со сгребанием снега, я отложил лопату и принялся отвязывать почти негнущиеся мерзлые веревки. В молчаливой толпе окруживших меня стариков наконец-то послышалось перешептывание, что быстро превращалось в глухое удивленное бормотание. Холл приходил в себя… и заодно позволил мне еще раз вглядеться в себя…

Морщинистые лица, по черепашьи вытянутые шеи, беззвучно шамкающие рты, слезящиеся глаза и дрожащие руки… да уж… население Бункера во всей красе. Хотя я был откровенно горд собой, видя разительные изменения во внешности, одежде и даже поведении холловцев. Нет ни у кого больше засаленного рванья, никто не лезет с утробным голодным рыканьем к медвежьим тушам, предвкушая губительное для стариков обжиралово. Все причесаны, бороды аккуратно острижены, многие щеголяют усами, старушки прикрыли головы и плечи шалями из медвежьей шерсти.

Да… усилие даже одного человека может привести к большим последствиям. И от этого моя ответственность становится еще тяжелее. Я с трудом скрыл рвущийся из груди тяжелый вздох, когда подумал о том, что моя смерть отбросит прогресс Холла назад, после чего все может вернуться на скорбные и голодные круги своя… Я должен добыть для Бункера луковианские корнеплоды и выяснить все детали касательно их выращивания…

– Что же это… – изумленно выдохнул подошедший настоятель Тихон, тяжело опираясь о мое плечо.

Придержав старца, я аккуратно довел его до ближайшей скамьи, усадил и сам опустился рядом. Традиционной кружки с горячим чаем пока можно не ждать, а вот всего остального так в самое ближайшее время – по очищенной от малейших следов снега и льда лестнице спешно спускалась плотная целеустремленная группа. Они не сводили глаз с остывающей у стены гусеничной машины. Я же, глянув на них разок, похлопал что-то тихо бормочущего Тихона по плечу и снова поднялся. Надо закончить дела…

Окончательно разобравшись с веревками, бросил их к на пол чуть в стороне от вездехода – оттаивать, чтобы было сподручней потом свернуть. Тут главное не мять и не крутить замерзшие веревки, чтобы не повредить кристаллами льда их волокна. После этого я обычно занимался приведением в порядок верхней одежды и сейчас, пусть уже и без особой нужды, занялся тем же. Неспешно охлопал одежду, проверил карманы, вывернул наизнанку и вернул обратно в вездеходный салон. К этому моменту толпа вокруг вездехода увеличилась втрое – помимо гостей из Замка прибыли и почти все жители Центра. Сплошной ряд морщинистых дубленых лиц разбавили молодые, удивленные, чистокожие и… пустые… одни только их наивные и опять же пустые взгляды чего только стоят… Занимаясь своими делами, я нет-нет и кивал очередному знакомому. Надо же… и Шериф сподобился приковылять. А вон и Красный Арни, что выглядит непривычно строго в черном ватнике и виднеющейся из расстегнутого ворота белой рубашке. Михаил Данилович, что с крайней задумчивостью щурится из задних рядов. И стоящая впереди всех Милена. Именно стоящая – на двух ногах и двух костылях подмышками. Все же собрала свои протезы…

Вытащив из салона пару свертков – поймал себя на мысли, что отношусь теперь к этой походной таре с той же обыденностью, с какой относился к пластиковым контейнерам родного мира – сбросил их под гусеницу и спрыгнул следом, держа в руках еще один объемный пакет. Его положил рядом с Тихоном и, не дожидаясь приглашений, не заставляя никого начать конструктивный так сказать диалог первым, встретился взглядом с лидером Замка и всего Бункера:

– Поговорим? Дело срочное. Важное.

– С возвращением домой, Охотник – неспешно, подчеркивая, что знает себе ценой и какой-то там гусеничной машиной его не впечатлить, ответил Михаил Данилович и вопросительно приподнял седую бровь – Там? Здесь?

– Здесь – улыбнулся я и указал на «свой» стол, что теперь оказался в нескольких метрах от тупорылого кокпита вездехода – Чай, бульон и немного мяса.

– Договорились – столь же спокойно кивнул старик и первым шагнул к выбранному месту переговоров. Судя по его лицу, он правильно оценил выражение моего лица и понял, что разговор пойдет не о купле-продаже.

Нагнувшись к чуть пришедшему в себя Тихону, я вложил в его руку десяток свернутых писем от Андрея, придвинул к нему сверток с подарками и, выпрямляясь, кивнул молча подошедшим старикам.

– Как вы?

– Продолжаешь удивлять безмерно, Охотник – улыбнулся Федорович, а вынырнувший из-за его спины Матвей хлопнул меня по плечу с неожиданной силой:

– Жив!

– Да куда я денусь – хмыкнул я – Главное, что вы все живы.

– С нами-то что сделается? – фыркнул Матвей – Но как же мы рады! Жив! Довез ли?

– Луковианцы дома – подтвердил я, обнимая стариков за плечи – Довез благополучно.

Еще минут десять мы потратили на обмен новостями, причем спрашивал больше я, а старики с готовностью и охотой отвечали, радостно делясь своими успехами. Колышущаяся толпа медленно расходилась – хотя ясно, что так похожая на тюремный крест с обломанными крыльями машина еще долго будет привлекать чужие взгляды. Оставить вездеход снаружи я не мог – боялся все той же пресловутой возможной слежки. Ну и… не было уже никакого смысла что-то скрывать. Промолчи я про свой транспорт – и за меня про него расскажут луковианцы, чья делегация вскоре должна появиться.

Передав второй сверток Матвею и Федоровичу, третий и последний я потащил за лямку к столу, за которым уже сидела одинокая властная фигура хозяина Бункера.

Именно хозяина.

Я видел, как на него глядели все без исключения старики – будь они с Холла, Центра или самого Замка. Михаила Даниловича могли не любить, не зная при этом лично, но все как один признавали в нем Хозяина с большой буквы. А это редкое качество. Не каждый даже реально полновластный хозяин и собственник может заставить остальных признать в нем такового. Это особое и крайне редкое умение. Михаил Данилович им обладал в полной мере.

За соседним столом, но так, чтобы вне предела слышимости чужого разговора на приглушенных тонах, уселась Милена, приставившая к столешнице костыли. Рядом с ней пара незнакомых мне «замковых». Все терпеливо ждут. Ждет и сам Михаил Данилович, что сцепил на столе пальцы руки и неподвижен. И это поведение тоже о многом мне говорит. Я не раз заставлял людей ждать – невольно и нарочно. И по тому, как ведет себя во время ожидания человек можно очень многое сказать о его натуре. При этом свой характер он покажет в любом случае – даже если во время вынужденного ожидания будет просто читать книгу, листать ленту в телефоне или погрузится в работу над ежедневником. В этих случаях их характер проявится даже сильнее…

По достоинству оценив умеющего ждать старика, я уселся напротив, положил перед собой несколько листов бумаги со своими заметками и без каких-либо прелюдий сразу же приступил к делу, подробно пересказывая все, что произошло со мной за последние дни. Проблем с изложением не было – сидя за рычагами вездехода я раз пять повторил весь рассказ про себя, проверяя, не упустил ли чего важного.

Через несколько минут стало ясно, что слушать Михаил Данилович тоже умел. Во время первой нашей беседы он был куда более говорлив, сейчас же проронил не больше десяти слов, из которых половина ушла на вопрос, не желаю ли я кофе. Я ответил утвердительно, щелкнула рация и вскоре я уже держал в руках кружку с кофе и продолжал рассказывать. Закончив, проверил на всякий случай свои заметки и убедился, что не упустил ничего важного. После чего спросил – нужны ли мои предположения о возможном развитии дальнейших событий? Последовал кивок и я продолжил говорить, регулярно смачивая пересыхающий рот крохотными глотками остывающего крепкого растворимого кофе.

Удивительно…

Было время, когда я ни за что не пригубил бы даже напиток из растворимого кофе… Ни в коем случае не из снобизма или брезгливости к дешевизне доступного для широких масс напитка, а по той причине, что не считал его за кофе. Почему я должен пить не кофе, если хочу выпить кофе, правильно? А сейчас с каждым глотком во мне прибывало теплой энергии…

Закончив перечислять свои предположения, я дал понять, что больше ничего сказать не имею. На все это время лежавшую на столе рацию я внимания демонстративно не обращал – как и на характерную выпуклость у него под свитером. Реши я погадать, предположил бы, что в кармане лежит смартфон. В общем, так это или нет, но наш разговор слышали многие и меня это только радовало.

Молчаливая пауза длилась долго. На десятой минуте я прекратил отсчитывать время и занялся проверкой заметок, подчеркивая одни пункты, вычеркивая другие и добавляя третьи. Автоматически написав под частью списка «Свобода 5», я невольно рассмеялся – надо же… вот так на автопилоте я неосознанно вернулся к системе внутренней отчетности, которую использовал для достижения своих амбициозных целей в прошлом. Амбиции вернулись, Охотник? А ведь да… амбиции давно вернулись. Просто они изменились и поэтому я не сразу понял, что во мне снова поселилось жгучее желание достижения почти невозможного. Пожав плечами, я продолжил черкать карандашом по старой бумаге, рисуя стрелка за стрелкой и отмечая жирным наиболее вероятное.

Михаил Данилович нарушил молчание еще одним заказом кофе по рации, после чего задумчиво оттарабанил пальцами по столу и наконец-то заговорил о сути:

– Знаешь… я всегда удивлялся всем этим сравнениям деятельного человека с камнем брошенным в застойную воду. Все эти истории про пущенные по воде круги… слышал такое?

– И не раз – кивнул я.

– Но ведь пущенные по воде расходящиеся круги… явление временное и очень скоротечное. Однако камень ушедший под воду и нашедший себе место там на дне, может превратиться в нечто куда более весомое и долговечное. Тот же обрушившийся в воду утес – всего лишь гигантский камень казалось бы… но этот камень запросто изменит направление подводного течения, а может превратится в барьер для хищников, что отныне не смогут проникнуть в ставшую такой тихой лагуну… Понимаешь разницу в воздействии? Расходящиеся быстро гаснущие круги по воде или же угрюмая скала под водой, что берет на себя задачу на следующие несколько веков отводить в сторону губительное холодное течение…

– Понимаю.

– Хорошо. Отсюда и вопрос, Охотник… кем ты видишь себя? Кто ты? Брошенный крепкий камень в стоялое стариковское болото? Поднимешь ненадолго круги и исчезнешь в вязкой мути на дне? Или же ты валун, что сползет в затхлую воду почти незаметно, но укрепит собой берег?

Я широко улыбнулся:

– В свое время я спрашивал у заинтересовавших меня вроде бы дельных людей примерно то же самое, но другими словами.

– И как же ты спрашивал? – чиркнув спичкой, Михаил Данилович подкурил сигарету, сделал глубокую «вкусную» затяжку.

– Я спрашивал у того, кому хотел сделать рабочее или деловое предложение, кем он себя считает – кирпичом в стене или каменной горгульей на этой же стене. После чего наблюдал за тем, как он обдумывает мой вопрос и выбирает ответ.

– Хм… Предположу, что большинство выбирало вариант кирпича…

– Ага – кивнул я – Именно так. Мол кирпич является частью монолитной стены так же, как надежный сотрудник является частью дружного сплоченного рабочего коллектива…

– А какой ответ верен, Охотник?

– Зависит от человека – улыбнулся я – Но главное не врать себе или другим, когда отвечаешь на этот вопрос.

– Как и на мой.

– Кто ты, Охотник? Ты круги идущие по воде? Или скала на дне?

– А может я тот, кто швыряет камни и тот, у кого может быть еще много таких камней? Хотя… Не слишком ли избитое сравнение, Михаил Данилович? Впрочем, не скрою – мне нравится, что хоть кто-то задумался не о кругах на верхнем слое социума, а о камне, который швыряют без надежды его вернуть и он идет все ниже, пробивая горизонт за горизонтом, пока не уткнется в обманчиво мягкое, но непреодолимое дно…

– Философ и охотник?

– Ни в коем разе – мирно улыбнулся я.

– Но ведь ты охотник?

– Согласен.

– А какой охотник не философ? Конечно, это только если охотник настоящий, промысловый, долго бывающий один там, где он полный хозяин…

– Возможно.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, таинственный Охотник.

– Про круги на воде и камни на дне? – удивился я и внутренне обрадовался тому, что поборол желание попросить сигарету – Зачем? Вопрос ведь был задан чтобы дать вам еще чуток времени на обдумывание. Вернее даже не вам, ведь по моему опыту, подобные вам принимают решение почти мгновенно, а затем с внутренним нетерпением ждут мнения допущенного к важным решениям меньшинства по ту сторону радиоканала. А если и осталось что из нерешенного лично для вас… что ж – для этого и нужно спросить про камни и воду. Охотник задумается над каверзным вопросом, вы задумаетесь над своим… И ведь на самом деле всем плевать на расходящиеся круги всколыхнутого болота…

– У нас не мелкое болотце, Охотник – возразил Михаил Данилович – У нас глубокий омут. И поверь – на далеком дне такие рыбины водятся, что лучше не кидать к ним камень.

– Сожрут и камень?

– Страх скорее в том, что они поднимутся наверх… что их привлечет возмущение пространства… что оно им не понравится.

– Погодите-ка… – поняв, что все сказано не праздности ради, я подался вперед – Это ведь не иносказательно, да?

– Ты умен. А насчет твоих мыслей про круги на воде… есть тот, кто швыряет камень, если круги на воде и есть сам камень. Почему ты не выбрал один из вариантов? Все они в чем-то лестны…

– Ну нет – возразил я – Кроме последнего варианта лестных там нет. Манипулятор, инструмент манипуляции и результат манипуляции… что звучит наиболее лестно? Почти как одна из самых удивительных игр из придуманных человечеством, да? Игра что по сей день занимает умы множества мыслителей. Только у нас чуток названия другие. Рука, камень, вода…

– Какие интересные и глубокие слова… тогда вода – это сам социум? Народ?

– Среда – пожал я плечами – Среда для манипуляции. Это может быть аквариум с рыбками, муравейник, какой-нибудь город или даже целая страна. Все зависит от возможностей и целей. Хм… Вы забыли упомянуть четвертый элемент – Сборщика. Рука. Камень. Вода. И снова рука, но на этот раз не швыряющая, а собирающая…

– Что? – на этот раз удивление Михаила Даниловича было искренним.

– Тот, кто собирает камни – пояснил я – И тот, кто гасит поднятые волны. Я встречал в своей жизни и таких.

– Ты необычный человек. Каюсь, не разглядел этого в нашу беседу и еще долго отмахивался от всех шептунов и бормотунов, что под конец уже не шептали, а кричали в голос, требуя обратить самое пристальное внимание на такого многообещающего паренька как ты.

– Паренька? – удивленно хмыкнул я – К сожалению… или к счастью… я уже далеко не столь молод, чтобы именоваться пареньком.

– Обидело? Зацепило такое сравнение?

– Нет.

– И правильно. Для нас ты… паренек. Зеленый новичок, которого вряд ли однажды сочтут себе равным, даже проживи ты здесь все следующие пятьдесят лет. И тут нет ничего обидного. Ты ведь понимаешь почему? И сообразишь почему среди тех шептунов, что советовали привлечь тебя к делам Замка, были и те, кто сомневался, а потом начал категорично возражать…

– Вот как?

– О да. Догадываешься почему?

– Никогда не посчитают меня за равного себе? – задумчиво отхлебнув кофе, я глянул по медленно плывущие по круге пузырьки воздуха в зыбком кофейном океане и вдруг понял – Отсидка?

– Тепло.

– Долгая отсидка.

– Теплее.

– Они отбыли все свои сорок лет от звонка до звонка. Невыносимо долгое сорокалетнее заключение. Они отбыли полный срок.

– Кипяток. Шпаришь правдой не жалея. Да… но не только поэтому. Не обязательно проходить через все муки ада, чтобы стать достойным. Есть еще одна причина. Сообразишь о чем я? Или подсказать?

– Погодите… Они живут в Замке. Живи они в Центре – и я бы сказал, что они постоянно аккумулировали золото, лекарства, одежду и прочие востребованные вещи. Чтобы купить себе местечно потеплее… Но я этого не скажу, потому что одними деньгами в Замок не попадаешь. Даже если заплатишь слишком много… все равно превратишься в очередного бездельного пенсионера, не допущенного до важных внутренних дел.

– Да… но это не ответ.

– Когда отбрасываешь шелуху, остается только очевидное. Они служили Бункеру еще до своего физического появления здесь. Еще в полете, возможно лет тридцать пять или даже больше, тут уже плюс минус в зависимости от удачных чалок с нужными людьми, что увидят в тебе потенциал, плюс прочие факторы, они начали выполнять полезные для Бункера дела. Сбор сведений, расспросы жителей других планет, сбор материальных список из красного списка…

– Это еще что?

– То, чего не хватает в Бункере, но может находиться у кого-то из сидельцев – улыбнулся я – Лекарства особые, к примеру.

– Есть такой список – кивнул Михаил Данилович.

– Ведомые приказами Бункера они заранее пополняли общак.

– Да. И это тоже. Но не забывали и о себе.

– Само собой.

– Плюс оставался банальный нетворкинг и уж им они занимались напропалую и по-черному.

– Нетв… это еще что за диво?

– Нетворкинг? Невероятная древняя метода, переименованная и подкрашенная ради лучших продаж учебников по ней – усмехнулся я – Нетворкинг это налаживание многоуровневой глубокой сети полезных и взаимовыгодных знакомств.

– Вот это уже знакомо. По блату… по знакомству… есть там свой человечек и так далее. Снова верно. Подобные связи очень важны. Порой они позволяют дотянуть до сокрытого за горизонтом. Что-нибудь еще?

– Вербовка – коротко произнес я – Это возможно самое главное. Вербовка тех, чьи знания и навыки жизненно важны. Инженеры, строители и садоводы в первую очередь.

– О да. Здесь все построено руками наших предшественников. И нашими руками в том числе. А сейчас мы продолжаем поддерживать все в полном порядке… Ты очень умен, Охотник.

– Скорее опытен. Наша современность там – на Земле – тотально изменилась.

– Значит, ты понимаешь, почему многие из Замка никогда не признают тебя равным себе.

– О да. Они матерые ветераны, что в буквальном смысле слова все сорок лет висели на волоске – медленно произнеся и невольно поежился – Каждый день ждать, что вот-вот мстительный удар Столпа отправит именно твой крест в неконтролируемое падение…

– Этого я боялся больше всего – настала очередь собеседника зябко передергивать плечами – Горячего бульона бы здешнего. С ароматом дыма и повышенной нездоровой жирностью…

– Сделаем – кивнул я и жестами показал отвлекшемуся от хлопот Федоровичу необходимое. Тот кивнул и заспешил кухне.

– Ты понимаешь – повторил хозяин Замка – Да… знание того, что ты никак не можешь защититься от неизбежного и каждый день играешь в чертовой лотерее, где ставкой твоя жизнь… когда каждый день ты знаешь, что хотя бы один из полутысячи твоих знакомцев с огромной вероятностью сегодня проснулся в последний раз… Это не описать ни в одном из учебников, Охотник… этот страх, эти ощущения, эти невыносимо долго тянущиеся сорок лет…

– А еще есть Чертур…

– Урод! – емко выразился старик – Урод! Ты убил его…

– Или одного из них – поправил я.

– Слухи про них ходили разные. Кто-то верил, что это призрачный одиночка. А кто-то поговаривал о целой группе злобных тюремщиков-убийц. Правда как всегда где-то посередине.

– Согласен. А насчет непризнания меня равным себе… никто не заставлял их просто ждать – перешел я в атаку – Ведь я взял судьбу в свои руки и сбежал.

– Твой побег невероятен. Но ведь нельзя отрицать фактор удачи, Охотник – тебе повезло оказаться в старой модели креста, снабженной дополнительной рубкой управления. Разве не так?

– Так. Но сколько из отбывших свой срок рискнули хотя бы вскрыть стену и заглянуть за нее?

– Тут твоя правда… может хватит меряться крестами, Охотник?

– Не я начал – развел я руками – Но готов закончить. Я ведь в Замок и не рвусь. И мне не требуется позиция в вашем управляющем совете или как он называется.

– А поздно – тихо улыбнулся старик и опять чиркнул спичкой, подкуривая сигарету – Проклятье… хотел ведь бросать с сегодняшнего вечера. Теперь и пытаться не стану. Учитывая, насколько сильно сейчас может взбаламутиться так долго бывшая спокойной и чистой вода…

– Еще одно смутное якобы воспоминание о горьких недавних временах – относительно, конечно – а на самом деле что-то вроде очередного ментального колышка, вбитого в мое уже визжащее любопытство – усмехнулся я – Полноте вам нагнетать, Михаил Данилович… я уже более чем заинтересован. Прямо больше некуда. А еще я вижу что-то вроде смутного страха, что мелькнул у вас в глазах. Нет, я не настолько проницательный, просто сказывается опыт ведения бизнеса, когда я почти каждый день имел дело с новыми людьми, которым порой приходилось доверять последние деньги… Тут невольно научишься замечать мельчайшие эмоции…

– Разорение хуже смерти, да?

– Нет – моментально ответил я – Мне приходилось разоряться. Но затем я снова взбирался на строптивого финансового коня уже куда более умудренным всадником. В любых скачках не обойтись без падений. Так что думать надо не о разорении, а том, как минимизировать потери и где набраться смелости и сил на новую попытку. Так вы расскажете?

По корпусе лежащей на столе рации пробежало несколько разноцветных огоньков. Даже не скрывая, что это был какой-то световой код, что был им прочтен с легкостью – коды… коды… шифры – я сразу вспомнил ту так и не прочитанную тетрадь с шифровкой – старик затушил сигарету и тяжело поднялся, сделал шаг навстречу несомого холловцами угощения.

– Пройдемся, Охотник?

– Конечно – снова ответил я без малейших колебаний – Бункер покидать придется?

– Нет.

Кивнув, я расстегнул пояс с оружием и оставил его на спинке стула, зная, что «мои» старики не позволят никому и прикоснуться любопытным великовозрастным «детишкам» к опасному предмету. Оставляя оружие, я хотел сделать демонстративный жест. И судя по тонкой улыбке умного хозяина Замка – что уже не казался мне настолько полновластным – мой жест был замечен. Бульон мы выпили стоя. Там же съели по куску вареного щедро посоленного мяса.

Милена привстала из-за стола, но тут же опустилась обратно на скамейку, не сумев скрыть болезненной гримасы. Перед ней встал стакан бульона, рядом со звяканьем опустилась тарелка и безногий инженер Бункера глубоко задумалась, косясь то на еду, то на лестницу, то на свои костыли. Я облегчил ей выбор, покопавшись наскоро в своем рюкзаке и выложив перед ней один за другим четыре предмета. Два почти одинаковых механических будильника в чуток помятых ярких корпусах. Ноутбук с продавленный корпусом. И два слипшихся поплавленными корпусами кнопочных сотовых телефона – поэтому я посчитал их за один предмет.

– Хочу один рабочий будильник и…

– И это максимум что я смогу – покачала головой Милена и машинально опустила руку, но не нащупала ни своей коляски, ни подвешенной к подлокотнику сумки с инструментами – Вот блин…

Хмыкнув, жестом фокусника я положил перед ней тоненькую отвертку. Настолько тонкую, что сначала я принял ее за шило. Все это было найдено мной в рюкзаке навеки уснувшей в ледяной пещере старушки. И надо сказать, что ее рюкзак был невероятно тяжел, а в его содержимом преобладала техническая начинка. Сломанные смартфоны, разбитый ноут, много проводов, какие-то электронные платы, бережно закутанные в тряпки экранчики… в общем удивительный груз несла усталая бабушка по снежным пустошам. Просто удивительный… вот так и вспоминаются разом все прочитанные во время долгих рабочих поездок книги о постапокалиптичных мирах, где по мертвым землям тяжело шагают нагруженные трофеями сборщики довоенных технологий…

– А еще есть? – Милена задала первый ожидаемый мной вопрос, схватившись за отвертку – Инструмент не отдам.

– Еще есть.

– Дашь глянуть?

– Потом.

– Ладно. А в вездеход можно?

– А в свой вездеход вы меня приглашали? – вопросительно улыбнулся и насупившаяся разом Милена проворчала:

– Ясно… чай мне дадут?

– Конечно. Если починишь будильник – отдай его Матвею, Федоровичу или Тихону.

– Может есть что-нибудь еще из… необычного? Я бы разобрала…

– Ладно – сдался я и под жадными взглядами Милены, покопавшись в рюкзаке, выложил перед ней еще один кнопочный телефон, странную штуку похожу на небольшую направленную антенну – но я не спец – и небольшой черный блокнот, чьи страницы были испещрены загадочными схемами электронных плат.

– Ух ты…

– В блокноте все страницы на месте – напрямую предупредил я – Копируй смело. Я знания не зажимаю. Но как ответный подарок, хочу к каждой странице блокнота краткое пояснение о нарисованной там схеме.

– Вычерченной.

– Ага.

– А можно еще одеяло? А за своими инструментами я все же пошлю…

– Конечно.

Кивнув напоследок, я убрал рюкзак под стул – оставив его рядом с погрузившейся в осмотр технологического барахла Миленой как отменную приманку – я попросил подошедшего Федоровича об одеяле и чае для девушки. Опять «девушка». Она выглядит слишком молодо для своих заявленных полных лет… Заодно я передал старику пару пачек сигарет и три пачки леденцов. Передал тихо и незаметно, чтобы не будоражить холловцев. На всех конфеток не хватит. А я не хочу ни у кого вызывать горькую слезливую стариковскую обиду. Догнав неспешно шагающего Михаила Даниловича – я заметил, что перед этим по лестнице уже поднялось двое знакомых деловитых сухоньких старичков в черных ватниках. Никаких эмоций я при этом не испытал. А чего злиться или удивляться? Правителей всегда берегли. Глупо терять умного короля только потому, что обиженная на всю свою загубленную жизнь озлобленная бабка вдруг решит пырнуть руководителя кухонным ножом в живот… Но ко мне деловитые старички охранники не подходили и близко.

Поднялись мы молча, неспешно лавируя между оккупировавших каменные ступеньки созерцателей, что не сводили взгляда со стоящего у дальней стены вездехода. Миновав коридор, оказались у входа в Замок, куда уже успели втянуться охранники. Красный Арни обнаружился в сторонке – сидя за одним из столов в общем зале Центра, он лениво двигал шахматные фигуры, вполне мирно разговаривая с Шерифом.

Михаил Данилович вернулся к разговору уже за дверью Замка:

– Ты прав, Охотник. У нас уже случалось… кое-что такое, что напрочь отбило малейшее желание к любому шевелению. Мы залегли в долгую зимнюю спячку и продолжаем в ней пребывать – ради собственной безопасности…

– Случилось что?

– О… вижу и твою невозмутимость возможно пробить – усмехнулся Михаил Данилович, но сделал это беззлобно, скорее констатируя, а не насмехаясь – Впрочем все мы в этом одинаковы, верно? Не зря придумали столько поговорок про любопытство…

– В моем случае это практическая любознательность, а не пустое любопытство – возразил я, проходя знакомым «тамбуром» в сектор Замка – Я жажду получить новую информацию чтобы быть в курсе угрозы или же для по возможности мгновенного использования, узнанного в своих интересах. Почти любая информация является крайне ценным ресурсом – при условии его использования. А любопытство… это лишь способ праздного человека чуток развеять скуку и еще чуток накопать какой-нибудь грязи на близких или дальних знакомых… Я не осуждаю любопытных… просто не приемлю подобного для себя.

– Какой моментальный и четкий ответ… ты даже не задумался.

– Нет нужны задумываться над таким. У меня были хорошие наставники, причем с самого детства.

– Повезло.

– Повезло – согласился я – Невероятно повезло.

– У них была цель воспитать из тебя настоящего человека? Или они стремились привить тебя прагматичную жилку всегда крепко стоящего на ногах мужика, что в первую очередь думаю о семье и себе? Может третий вариант?

– Хм… – на этот раз мне пришлось подумать над ответом – Речь скорее о неких твердых жизненных принципах и способе познания… но главное – они никогда не забывали, что рядом с ними находится все и вся впитывающий ребенок. Скажем так – меня кормили правильной едой и правильными знаниями просто потому, что сами жили этим же. Что у тебя на столе и в голове – тем и делишь, верно? Я же почти с самого рождения кормился плодами бабушкиных сада, огорода, курятники и мудрости.

– Вот как… а твои родители? – спрашивая, ведущий меня глава Бункера свернул в неприметную дверь в стене устланного шкурами коридора.

К этому моменту мы уже миновали пару развилок, оставив позади место, где общались последний раз. В целом пройденное расстояние было невелико, но по звукам и запахам я понял, что мы удаляемся от жилой зоны Замка – тающий сдержанный гул голосов и вкуснейший запах супа дали четко об этом понять. А вот из открытой неприметной двери нам навстречу устремились совсем другие запахи – горячий металл, машинное масло, тяжелый запах сдобренной удобрениями плодородной земли и влажное дыхание сырости.

– Мои родители… с этим ситуация сложная – ответил я, давая понять, что эта тема для меня нежелательно.

Кивнув в знак того, что понял меня, Михаил Данилович, однако, не замолчал, продолжая задавать внешне заурядные вопросы из разряда тех, что помогают скоротать дорогу и чуть лучше узнать нового знакомого:

– Бабушка полагаю…

– Умерла – тихо сказал я – Все мои наставники мертвы.

– Семья?

– Никого.

– Убежденный холостяк?

– Получается, что так.

– Получается – хмыкнул старик и, обернувшись, заглянув мне в глаза, задумчиво продолжил – Возможно ты не замечаешь, но ты невероятно скрытный человек. Любишь слушать, умеешь много говорить, порой рассказываешь какие-то истории из своей жизни, что превратились для тебя в нечто поучительное… но при этом непонятно насколько это все стало для тебя личным и правда ли это все из именно твоей жизни. Может ты человек заимствований? Применил все однажды услышанное и увиденное лично к себе. Я встречал подобных сидельцев, что умудрились почти полностью стереть свою личность, придумав вместо нее новую. Хотя на это потребовались десятилетия одиночной отсидки. К тому же старикам простительны подобные грехи. Чем осталось похваляться если не прожитой жизнью? И горько, если и не успел пережить ничего действительно стоящего… остается только придумывать что-то яркое… а если собственной фантазии не хватает, то можно позаимствовать из чужой жизни какие-то яркие стоящие пункты биографии. И там мол служил, воевал, за родину кровь проливал, и там мол работал, миллионами ворочал, трех любовниц имел и к каждой по два раза в день успевал.

– А вы про меня наслышаны.

– Еще бы – целенаправленно сведения собирали.

– Много кротов в Холле имеете?

– Из-за тебя и дел твоих добрых почти никого не осталось – рассмеялся Михаил Данилович, останавливаясь у еще одной двери, снабженной двумя массивными висячими замками и одним сидящим за узеньким столом охранником в черной фуфайке. Серьезная преграда. Уверен, что старик-охранник вооружен и стрелять умеет. Да и сама дверь была надежной – сталь и кирпич. Я невольно задумался над тем какой же массой обладает эта дверь и как ее умудрились поставить стоймя слабосильные старики, причем в этой коридорной тесноте…

– Поставили сначала железный каркас, потом укрепили металлической решеткой и заложили кирпичом – пояснил спутник, правильно поняв мою задумчивость. В это время дужки замков уже солидно клацали, открываясь.

– Серьезное дело – признал я – И нелегкое. Что за дверью? Все золотые накопления?

– Тут ты угадал – рассмеялся Михаил Данилович – Прямо в точку угодил. Идем к золотому арсеналу.

– Не особо верится.

– И тем не менее это правда. Хочешь ведь взглянуть на золотую нашу казну?

– Не-а – покачал я головой – Никакого желания глядеть на гору золотую. Думал мы поговорим о серьезных вещах.

– И ты снова не ошибся, Охотник. Решение большинства в наличии. Замок сказал свое слово касательно тебя.

– Убить и заморозить?

– Кое-что рассказать и показать. Во избежание.

– Во избежание чего?

– Всему свое время, Охотник. Так ты не ответил.

– Касательно чего?

– Ты человек заимствований? И все свои мудрые истории придумал или взял у кого-то другого? Плохое в своей натуре и прошлом затер, хорошее и яркое выставил наружу. Хотя ты не похож на просто фантазера… дела твои говорят об обратном. И резкие черты характера особо не прячешь.

– Это глупый подход – качнул я головой – Самый глупый поступок из возможных – строить из себя того, кем ты не являешься.

– Обман выйдет наружу?

– И это тоже. Но ты просто не продержишься долго. Нельзя просидеть вечно в чужой шкуре – там давит, тут слишком свободно, тут коротковато…

– И снова мудрые слова.

– Вы говорили о моих мудрых историях.

– О да.

– Вот одна из них – не выбирай грибы в чужой корзине. Хотя можно сказать проще – дареному коню в зубы не смотрят.

– Замысловато ты выразился. А в чем суть? Я про грибы и корзину.

– Суть та же что и с конем. Как-то ранней осенью я помогал двум родным старушкам грибы собирать и корзины таскать. Умаялся… – улыбнулся я – Весь в паутине, потный, расцарапанный, но я дотащил все же самую тяжелую корзину до самой деревенской околицы. И там нас встретила одна бабка запойная. Почти все человеческое в себе спиртом выжгла. Вечно голодная, трижды горела, третий раз оказался особо ударным и из всех владений осталось пепелище и банька кособокая да частично опаленная. Сбоку что-то похожее на летнюю кухонку. Мы бы той улицей даже и не пошли, но после дождей нашу улочку затопило. Настоящее болото.

– Ясно – с тоской вздохнул ведущий меня очередным узким коридором Михаил Данилович – Осенний дождь… запах леса… тяжелая низкая пасмурность шагающей к зиме родины необъятной… Продолжай, Охотник… продолжай.

Тут было тепло, сверху подавался горячий воздух, но отчетливый шум работающих шестерней, низкий потолок, теснота стен и неровный пол отчетливо заявляли – меня опять ведут какой-то тайной тропинкой, что бежит прочь от обжитого Бункера.

– Старушка пропойная нас как заметила, так и заныла слезливо – дайте грибочков. Подайте мол как милостыню ей болезной. Обычно моя бабушка, женщина суровая, прошла бы мимо не глянув на алкашицу вороватую. Но в те дни она уже видимо чувствовала приближение…

– Старухи смерти? Извини что так прямо, но мне простительно. Сам удивляюсь что все еще шагаю тут рядом с тобой, а не подо льдом лежу.

– Старикам многое простительно. И это я без издевки.

– Ты продолжай.

– В те дни бабушка моя уже сдавала. Стала чуть щедрее на сострадание даже к тем, кто его не стоил. Остановились мы. Бабушка моя поставила корзину на землю, выпрямилась, ткнула пальцем в грибное разноцветье. Бери говорит сверху. Черпай обеими ладонями. Старушонка к корзине сунулась и как начала…

– Грибы черпать?

– Выбирать и выискивать – усмехнулся я – Шустро так одной рукой перебирает, самые крупные и крепкие грибы выбирает, в подол приподнятый бросает крепышей. Бабушка моя увидала и как палкой шибанет по спине сгорбленной. Та аж в голос возрыдала. Я в палку вцепился – бабушка не бей. Жалко старую. А бабушка корзину как пнет… палку отбросила и пошла, крикнув через плечо «вот так всю жизнь ты выбирала, выбирала и довыбиралась, дура старая!». Мы за бабушкой кинулись… корзину ту бросили. Старушка пропойная на земле лежит и воет горестно. Хотя вроде и не так сильно бабушка ее стеганула.

– Я так понял речь не о грибах?

– Не о грибах. О людях. Мне потом уж учительница пояснила любимая – она и была с нами в лесу – что эта вот страшная оборванная старуха пропойная раньше была первой красавицей не только на деревне, но и во всем районе, а может и области. Свататься к ней кто только не приезжал в свое время. Бились на кулаках, ножах и даже стрелялись из-за нее!

– В наше-то время!

– Вот-вот… и ведь реальные люди с серьезным предложением руки и сердца приходили. Не пустозвоны какие. А она… тут хвостом покрутит, там задом вильнет, тут косой толстенной русой в воздухе взмахнет как чаровница лесная… и каждому от ворот поворот. А все почему? Да потому что все искала того самого суженного.

Я сделал паузу, и остановившийся Михаил Данилович с готовностью подыграл:

– Это какого же?

– Такого чтобы без недостатков – ответил я, разводя руками – Она хотела, чтобы вот все в нем идеально сошлось. Чтобы ни единого изъяна ни в теле, ни в душе, ни в достатке материальном не было.

– Ха! За всю свою жизнь такого человека не встречал.

– Как и я. И она не встретила. Потом все же вышла замуж, но быстро бросила первого работящего мужа ради другого покрасивее и из города. Потом второй развод… следом третий, потом два или три гражданских брака, каждый из которых опять же ломала она сама, нещадно пытаясь вытравить в своих новых избранниках неугодные ей недостатки… и вот она вернулась в деревню родную изрядно жизнью потрепанная, детей и денег не нажившая… Так и спилась, остатки красоты прокутив с заезжими водилами дальнобойщиками. Да и те вскоре прекратили делать ради нее крюк – не стоила она уже литра водки, буксовки в грязи и сожженной солярки.

– М-да… – крякнул старик – Тут точно не о грибах речь.

– Ну почти не о них. Как мне в тот день сказали – человек по сути своей есть грибная корзинка ведьмы чащобной. Ведь ведьма всякий встречный гриб в корзину бросает – ей и ядовитые вроде мухоморов и поганок тоже годятся. И слизней, червей, муравьев и божьих коровок она с них не стряхивает. Заглянешь в такую корзинку… а там будто влажное пахучее нутро человеческое нараспашку. Хорошие черты характера и плохие, отвратные и удивительные… все смешано воедино и … и все это вместе отправится в ведьмин котел без разбора.

– Красиво сказано… Настоящее поучение получается.

– Согласен. Но речь не об этой красивости. Речь о фальшивости. Ведьма – от слова ведающая. Понимающая людей. И они знали, что идеальных людей не существует. В каждом из нас огромное количество недостатков. И огромное количество достоинств. Удивительно, но совсем недавно я уже вел такую беседу. Там мы говорили о том, что в каждом из нас намешано говна с медом. Извините за грубое словечко.

– Суть в пропорциях? – верно понял Михаил Данилович и я кивнул:

– Да. И я заметил, что здесь, в мрачных снежных пустошах, где вечно полярная ночь, люди гораздо чаще задумывается о вещах глубоких и философских. Местность и условия располагают?

– О да. Тут есть время подумать о вечном…

– А насчет меня и заимствований…

– Не надо – старик поднял ладонь, останавливая меня – Я уже знаю, что рассказанные тобой истории правдивы. Я, если честно, на одну из таких и набивался. Вот услышал эту твою простенькую житейскую быль и понял – настоящая она. Пережитая и осмысленная, а не вычитанная из книги какой-нибудь. Хотел бы я иметь возможность пообщаться за крепким чаем с наставниками твоими. Но не судьба.

– Не судьба – подтвердил я и все же добавил – Я… я какой есть. Чужого не присваиваю, от своего не откажусь. А если и решу от чего отказаться – сделаю это сам и по собственному взвешенному решению, но никому не позволю выбить из меня часть моей натуры или принципов. И я никогда не прятал своих недостатков и прятать не стану. И да – я понял, что вся эта неспешная дорога по кругу только для того, чтобы подольше поговорить со мной.

– Все же догадался? – Михаил Данилович сверкнул удивительно мальчишеской улыбкой – Хо-хо-хо… злой король Замка водит охотника кругами по своим владениям… Хотя мы шли не совсем кругами. Коридоры все же идут в верном направлении, хотя ни по одному из них нам не надо было следовать от начала до конца. Как я уже сказал, Охотник, большинство вынесло решение в твою пользу. Но я не просто так стою во главе Бункера. Я самый подозрительный, мнительный, недоверчивый и считающий, что от любых новшеств добра не жди.

– Мышление консерватора?

– Да. Я как банка кильки в еще одной банке кильки, а та внутри ржавого сейфа с заевшей дверкой и сломанным замком. Не всегда был таким, но пришлось измениться. А причину этого ты сегодня узнаешь. Нам сюда.

Еще одна дверь. Следом короткий коридор. И еще одна дверь уже с двумя охранниками, причем сначала я увидел дверь в конце коридора и только затем увидел две неглубокие стенные ниши, откуда показались опознавшие Михаила Даниловича старики. Щелкнул проводной передатчик, идеально выбритый сухощавый старик произнес пару слов, в то время как другой уже открывал стальную дверь сваренную из нескольких кусков металла.

– Значит, человек как грибная ведьмина корзинка? – задумчиво молвил один из вернувшихся в нишу охранников, где я разглядел небольшой стол и лавку – Вот уж интересно сказано. Либо бери эту корзину целиком как есть, не перебирая – вместе с мухоморами и слизнями – либо отказывайся тоже целиком. А если взял, не разглядев? Тогда что? Всю жизнь маяться? Или разводиться?

– Каждый решает сам – пожал я плечами – И каждый сам потом платит по счетам. Но менять кого-то силой… лучше не пытаться.

– Пытался?

– Однажды.

– Результат плачевен?

– Более чем.

– Девушка?

– Да.

– Но ведь тогда ты уже знал, что ведьмину грибную корзинку надо принимать либо целиком вместе с мухоморами, либо не принимать вовсе?

– Знал.

– И все равно попытался?

– Да.

– Стало быть и ты подвластен чувствам, снежный охотник – заключил старик и коротко решительно кивнул – Приятно, что не только нам обычным да убогим не чуждо нечто человеческое.

– Я совершил немало ошибок. Для успеха мало знать законы мира – надо еще им строго следовать.

– И ты продолжаешь совершать ошибки.

– В чем? – я приостановился у очередной двери, что на этот раз служила преградой скорее для температуры, чем для человека, будучи вся покрыта обильной влагой с редкими и то и дело проступающими и снова исчезающими пятнами инея, что образовывались на месте щелей. Рядом на стене, в еще одной совсем неглубокой нише, находилась длинная и почти пустая вешалка.

– В чем твоя ошибка? Думаю, ты и сам понимаешь – оказавшись в этом стылом подкрестовым стариковском мире ты должен был принять покрытую снегом ведьмину грибную корзинку целиком, а не пытаться что-то из нее выкинуть. Мы в мире отработанного материала – говоря это, хозяин Бункера одну за другой снимал с вешалки длиннополые меховые одежки, первую отдав мне, во вторую начав облачаться сам – Там внутри своего тюремного креста ты волен был делать все, что тебе вздумается. Твоя одиночная темница – тебе и решать как ты проведешь досуг. Но здесь… задумайся сам, парень – уж прости, что так тебя называю с высот своего возраста – задумайся вот о чем – ты попал на свалку граничащую с кладбищем! Тут всюду мертвые тела и сиротские могилки – ведь все мы здесь сироты, да?

– Ну…

– Как часто приходя на кладбище ты начинал на нем что-то менять, путаясь под ногами едва плетущихся кладбищенских смотрителей?

– Так было лишь однажды. И там не было смотрителей до моего появления. Теперь их двое. Старики, но еще крепкие.

– Ну да. Дай догадаюсь – и присматривают они за кладбищем где погребена твоя почтенная бабушка?

– Не только она.

– Тогда они приглядывают считай за твоим личным кладбищем, где помимо них покоятся и другие.

– Да – признал я – Можно назвать моим личным кладбищем.

– То-то и оно! Вернее – вот оно! – взявшись за деревянную мокрую ручку, старик остановился, обернулся ко мне – Вот оно! Ты вмешался там, потому что это было для тебя личным. Неприемлемо, что никто не оберегает важные для тебя могилки. Потому назначил сам туда смотрителей.

– Да. Пробил эти должности через районную администрацию. Сделал щедрый взнос в несколько профсоюзных касс. И сам же оплатил им небольшие зарплаты на годы вперед. Туда идут отчисления с пары моих небольших портфелей активов. И что?

– А то, что и здешнюю ситуацию ты посчитал личной! Стариков пожалел сирых да убогих, Охотник?!

– Да. Пожалел – я почувствовал, как сжались мои челюсти, как вздулись желваки – Холл! Он…

– Ну да! Жрали до тебя пустую баланду, умирали в холоде!

– Да!

– Чушь! Кто мешал им регулярно дергать за рычаги, чтобы держать Холл в тепле и сухости? Замок? Нет! Кто мешал им регулярно убираться?! Замок? Нет! Кто мешал им откладывать часть оставленной охотниками вроде Антипия добычи на морозе и потихоньку съедать лишь часть, добавляя волоконца мяса в якобы пустую баланду?! Замок? Нет! Кто мешал им самим постоянно выходить на охоту, чтобы добывать дрова в полусотне метров от Бункера? Ну в трех сотнях метров! Да риск! Ну и что? Замку все время рисковать?! Кто мешал им организоваться и однажды просто послать небольшую делегацию ко входу в Замок и спросить – помощь нужна? Какая? Может вместе сходим за дровами? Кто мешал им так поступить? Замок? Нет! Запомни, Охотник – холловцев устраивает то, что они имеют! Нет ничего – устраивает! Есть много – устраивает! Но они всегда будут чем-то недовольны сколько ты им не дай!

– Хм…

– Что? Задумался наконец?

– Я… они старики…

– Для тебя – старики! – жестко произнес Михаил Данилович – А для меня – ровесники! Или те, кто намного помладше меня! И в Замке есть три восьмидесятилетних старика, что еще недавно регулярно выходили на охоту с рогатинами! Да у них было при себе огнестрельное оружие – но ни разу они не потратили ни единого патрона! Ни разу! И шли они на лыжах и снегоступах! И тушу назад также тащили! Все ради жесткой экономии ресурсов! Ты знаешь почему Антипий на самом деле перестал охотиться?

– Он…

– Не знаешь! А я скажу – надоело ему вечно кормить вечно недовольный Холл! Просто надоело! Он себе даже помощника путевого найти не мог – никто не хотел задницей шевелить и ею же рисковать в пурге! НИКТО! Зато все они умеют строить жалостливые лица! И ты… такой весь умный, мудрый и напичканный житейскими историями поддался на эту стариковскую магию – слезливые глаза, шамкающие рты, согбенность спин, шаркающая похода и качающиеся при каждом шажке головы!

– Среди них есть те, кто действительно не может ничего уже сам.

С шумом выдохнув, хозяин Замка медленно кивнул:

– Да. Есть. Но поверь – у них есть все необходимое для нормальной жизни. Сбалансированное питание, теплые помещения, отдельные нары. Что еще Бункер может предоставить тем, кто за сорок лет своего пребывания в тюремных крестах не скопил не столь уж великой суммы за уплату проживания в Центре? Половина из них все это время с радостью меняла дополнительное тюремное питание на самогон! Годами! Или наоборот – с радостью раздавали все ценное в обмен на жратву! А ведь для того, чтобы накопить за такой долгий срок так немного золота или полезных вещей не надо много усилий! Достаточно хотя бы немного сдержанности! Я! Я попал в промороженный ледяной крест голым и с ножом в боку! Так вот жизнь сложилась! А до этого я улетел башкой вперед с поезда дальнего следования, опоенный, ограбленный, раздетый, а когда начавший приходить в себя, получивший два удара ножом и пинок в грудь! Я умирал, когда надо мной склонился мужичок путейный обходчик. Он что-то спросил… я, лежа в обжигающем снегу, кивнул, он меня поднял… и толкнул. И вот я в кресте! А в ушах звучат единственные его расслышанные слова: «Дергай за рычаг! Дергай за рычаг!».

Сделав несколько глубоких вдохов, Михаил Данилович ткнул в меня пальцем:

– Каков рабочий стаж сейчас там?

– Ну… в целом как раз лет сорок… – сразу понял я к чему он клонит.

– Именно! Вот скажи мне теперь – государство платит пенсию тем, кто не отработал ни года за свою жизнь?

– Нет.

– Верно! Потому что не заслужили! В мое время таких называли тунеядцами! И паразитами! Таких раньше в тюрьмы сажали!

– То время прошло.

– Да ну? И как? Начали бездельникам пенсии платить?

Я промолчал. Сделав еще несколько частых и уже не столь глубоких вдохов, старик устало махнул рукой:

– Не хотел я срываться.

– Зато искренне все было.

– Ты в ситуации, когда приходишь к кому-нибудь в гости, а тут вдруг из какой-то темной кладовки выползает плаксивая оборванная старушонка и пугливым шепотом начинает горько жаловаться на судьбу свою – дети меня ни во что не ставят, вечно помыкают, почти не кормят, каждый день спрашивают, когда уже сдохну… и ты, весь такой оторопев, все это слушаешь и цепенеешь от ужаса. Ты ей веришь! И да – к сожалению существуют такие твари родственники, что собственных престарелых родичей в голоде и холоде держат! Но иногда бабка просто лжет! В нашем же случае – пятьдесят на пятьдесят. Но раз пятьдесят на пятьдесят, то почему вторая половина не может помочь первой и заодно послужить на благо всему Бункеру? Уф…

– Вам не стоит так нервничать.

– За меня не переживай – при всем желании от инфаркта помереть не получится – усмехнулся Михаил Данилович – И у тебя тоже не выйдет, если шагнешь со мной за эту дверь и дойдешь до конца неблизкой дороги. Заодно получишь хотя бы часть ответов.

– Так я все же узнаю сегодня какие-то ответы?

– О да, Охотник. Узнаешь… и поймешь, почему тебе хотя бы для начала попритихнуть на пару лет, чтобы хорошенько оглядеться в чертовой ведьминой корзинке этого мира и понять почему не следует с разбегу тут что-то менять.

– Я уже чувствую себя пристыженным.

– Удивил! Каждый день я чувствовал зыбь стыда, когда глядел на Холл. Да жалко стариков! Но если всех жалеть и щедро кормить, то нарушим баланс и быстро вымрем. Уж лучше я лишу их переедания и чувства сытости, чем разрушу то, что поколения сидельцев возводили тут до нас! Всех их усилий хватило на постройку хрупкой теплой скорлупки посреди морозного мира. И я не буду тем, кто разрушит все их начинания! Прошу!

Он налег плечом на дверь, и та послушно открылась. Нам в лица тут же ударила морозная волна воздуха, коридор загудел гигантской музыкальной трубой. Я поспешно шагнул через порог, Михаил Данилович отпустил с трудом удерживаемую створку и дверь с грохотом закрылась. Со свода обрушилась солидная порция снега.

– Мы в лавовой трубе – пояснил старик.

– Уже видел такую – кивнул я.

– У луковианцев – кивнул и собеседник, после чего поднял руку в меховой варежке и указал – А такое тоже видел?

– Обалдеть – выдохнул я вместе с облачком пара – Нет… такого не видел…

В десяти шагах от нас ледяной пол начинал идти под уклон, переходил в широкие ступени и заканчивался покрытой мелким снежным крошевом колышущейся темной водой, на которой покачивалась одинокое сооружение, представляющее из себя сбитое из досок глубокое корыто с тремя скамейками внутри. И раз есть скамейки и борта, то стало быть это лодка. Лежащие на бортах три шеста и сидящий внутри незнакомый мне укутанный в меха старик доказывал мое предположение.

– Давайте уж быстрее, пока я тут не околел вконец! – сварливо рявкнул старик, берясь за один из шестов – Угреб бы, да против даже такого хилого течения уже не выгребу.

– Поторопимся – кивнул мне Михаил Данилович, начиная спускаться по ступеням.

– Куда?

– К ответам – улыбнулся тот – Поторопись, Охотник. Ты же любишь торопиться…

– Интересно день продолжается – проворчал я, чуть ускоряясь, но следя за тем, чтобы не ухнуться со ступеней.

– Ты Охотник? – поинтересовался дедок в корыте.

– Я.

– Занятную ты историю рассказал. Для моей жены корзинку душевную точно ведьма чащобная собирала. И напихала туда чего угодно, но только не доброты душевной!

– К-хм…

– Пока мы в дороге будем – не расскажешь еще одну историйку?

Михаил Данилович усмехнулся и щелкнул тумблером висящей на кармане рации.

Глянув на изгибающуюся ледяную трубу, наполовину заполненную темной водой с медленным течением, я с крайней задумчивостью произнес:

– Похоже это я сегодня узнаю, как минимум одну занимательную историйку…

Глава 10

Первый час медленного осторожного путешествия по подземной ледяной реке мы молчали. Старик, представившийся как Уюкос Борисович, щеголяющий невероятно длинными усами, предпочел сосредоточиться на работе шестом и сохранении равновесия шаткого плавсредства. Сидящий на корме Михаил Данилович просто молчал, умело упирая шест в дно и явно остывая после последней нашей беседы на ходу. А я… я понимал, что не стоит трепать языком, когда ты новичок в опасном путешествии и сконцентрировался на том, чтобы не наломать дров и старался точно повторять все подмеченные действия – под каким углом упираться шестом, с какой силой толкаться, где стоит пригнуться, а где упереться рукой в скользкую изогнутую стену, а где надо осторожно отвести в сторону плывущую по воде снежную кучу с острыми ледяными лезвиями. Когда мы поднялись чуть выше и миновали темный отворот слева, куда выходила большая часть воды и откуда рвался острый ледяной ветер, стало гораздо легче. Хотя бы можно выпрямиться и больше не прятать застывшие лица. Но все равно здесь теплее, чем на поверхности. Скорей всего, не будь здесь этого воющего ветра, приносящего мороз, вода была бы чистой от льда и снега.

Удивительно, но в выносливости, как оказалось, я уступал дряхлым старикам. Впрочем, это я на автомате присваивал всем седым и морщинистым ярлык «дряхлый», по той же привычке добавляя еще ярлыки «немощный» и «требующий заботы». На самом деле сидящие со мной в лодке седые мужики работали шестами без устали, в то время как мои руки уже начали неметь от непривычно долгого напряжения. Я еще раз мысленно поблагодарил сам себя за то, что не оставил тренировки, продолжая превращать тело в послушный сильный выносливый механизм. Никогда не знаешь, когда тебе пригодится умение подтянуться или когда вдруг понадобится хорошая выносливость. Может на даче, чтобы покрасоваться перед девушкой и умело нарубить дров для бани и мангала, играя мышцами на спине и руках. А может тут вот в ледяной трубе, сокрытой в снежной толще мира Столпа, отталкиваясь шестами от бугристого скользкого дна… Тут не угадаешь. Поэтому просто надо быть готовым…

Старательно подражая опытным «поморам», коими мне начали казаться эти двое закутанных в меха старика, я невольно погрузился в воспоминания, снова и снова прокручивая в голове все когда-то услышанное от людей с реальным опытом полевого выживания. Готовность к худшему, физическая и ментальная стойкость, умение проявить терпение, способность обходиться минимальным в течении очень долгого времени, прокачанные в реальной практике умения плавать, стрелять, бегать, копать, быстро и ловко взбираться по стенам и деревьям, навыки охоты и свежевания… там был казалось бы бесконечный список – такой, что способен вогнать в уныние любого неофита выживальщика. Но потом следовали обнадеживающие пояснения – если освоишь вот этот и вот этот навык, что вот эти следующие три дадутся куда легче и быстрее. Ну и самый главный козырь – собственное тело. Или же главное препятствие. Сделай трезвый расчет, стоя голым перед зеркалом. Чем ты обладаешь в свои двадцать, тридцать, сорок или пятьдесят лет? Плоским крепким животом или отвислым пузом с огромной дырой разошедшегося пупка? Сильными руками или свисающими вдоль одутловатого туловища бессильными соломинками? Что насчет спины? Сможешь долго и упорно тащить на себе хотя бы двадцать кило полезной нагрузки вроде рюкзака с консервами? Ноги? Ноги важны! Ты способен пробежать без остановки хотя бы десять километров – пусть неспешной трусцой – а затем пройти еще столько же достаточно быстрым шагом? Волка ноги кормят – потому этот зверь один из лучших выживальщиков всех времен и континентов. Волчья живучесть! Живуч как волк! Не зря существовали такие присказки в прежние времена. Ты такой? Ты волк? Или просто купил себе красивые штаны с кучей карманов и несуразные, но круто выглядящие ботинки на излишне толстой негнущейся подошве?

Я уже не раз возвращался мыслями к науке прошлых лет, благодаря себя за то, что побывал на этих сборах, вычленил реально что-то понимающих людей, могущих научить важным азам. А еще я благодарил себя за упорство, проявленное в тренировках. Даже сейчас, после всех изматывающих испытаний, что пришлись на мою долю за последние дни, толком не восстановившись, не выспавшись, я все равно выдерживал все нагрузки, ни разу даже не заболев, не свалившись в горячечной простуде. Все мышцы уже горели, но я продолжал отталкиваться шестом, упирался обеими руками в стену и медленно отталкивал нас к середине русла, откидывал в сторону покрытые коркой льда вдруг всплывающие черные коряги. Все тело ныло, жаловалось, но при этом держалось и выполняло работу.

Горькая ирония в том, что, когда все случилось и меня перенесло в тюремный крест, физически я представлял собой плачевное зрелище. Мне повезло, что несмотря на регулярные возлияния и общую отупелость, я еще сохранил остатки своей прежней ментальной стойкости. Может поэтому я и рад, что оказался здесь… ведь я молил судьбу услышать меня и дать мне встряску, испытание… Неистово сильные желания почти всегда сбываются, да?

Нарушившее наше молчание слово прозвучало от Уюкоса Борисовича:

– Жилист – с нескрываемым одобрением прокряхтел он, когда я, уже чуток освоившись, оттолкнул в сторону бревно, уперся шестом в дно и с силой толкнул нас вперед против ослабевшего течения.

Я не ответил на похвалу, но ответа и не требовалось – то была простая констатация факта. Но это короткое слово наконец-то прорвало плотину молчания и Михаил Данилович, положив шест наискосок на борта корыта-лодки, со скрипом открутил крышку закутанного в меха термоса и заговорил одновременно с тем, как моих ноздрей коснулся запах крепко заваренного сладкого черного чая.

– Тот, кого мы со страхом величаем Столпом, не сдался без боя. Заманенный в ловушку, получив страшные удары, он рухнул оземь, но опять начал вздыматься в небо. У него почти получилось. Почти…

– Сколько удивительной информации в не слишком длинном предложении – заметил я, с благодарностью принимая последним полкружки горячего чая. Мы отложили шесты, лодка чуть повернулась и застыла заякорившись о стены носом и кормой, давая нам передышку – А откуда такие сведения?

– На их получение ушли годы жизни и труда наших предшественников. Но и мы без дела не сидели. Представляешь сколько сил потребовалось, чтобы исследовать все эти ледяные кротовые лазы?

– Да… это был тяжкий труд.

– Но плодотворный и позволяющий чувствовать и верить, что остаток жизни не проходит бесцельно. Но хватит о молодежи. Итак… космический колосс не смог уйти с планеты, оставшись прикованным к ней сковавшим его льдом, холодом и… что самое главное… собственной слабостью. Ты ведь понимаешь, Охотник, что всего лишь льда, мороза и частых энергетических мелких укусов недостаточно, чтобы сдержать подобного… монстра…

– Думал над этим. Сравнивал нас с лилипутами, а его с Гулливером. Долго ли выдержат веревки?

– Да. Но я продолжу, пока мы отдыхаем. Колосс не сдался без боя и, поняв, что взлететь не получается, он ударил в обратном направлении – в землю – продолжая при этом попытки дотянуться до космоса. Он ударил щупальцами и остатками своей энергии разом, пробивая и буквально прожигая целые подземные ходы, плавя камень, вызвав чудовищное землетрясение, радикально изменив весь окружающий ландшафт. Тут все было покрыто лесом – и его не стало в одночасье. Сейчас мы движемся по оставленным его последними ударами следам. Уцелевших проходов не так уж и много, причем большинство заканчивается тупиком. Но два кротовьих лаза в свое время изрядно удивили нас. Один из них мы миновали недавно – из него извергается немало бурной воды. Если пройти им еще тысячу шестьсот метров по проложенным над водой веревочным мосткам – что было чудовищно трудно и отняло двадцать две жизни – то мы упремся в полностью провалившуюся, но уцелевшую капитальную постройку. Позднее наши предшественники выяснили, что это странный гибрид между пунктом связи, наблюдательной башней и одновременно лесной станцией.

– В наше время это норма – пожал я плечами.

– Ну да… но тут упор был на пункт связи и, похоже, еще и на резервный центр наведения.

– Наведения на что?

– На цель.

– Столп?

– Да.

– Стоп. Но ведь постройка стационарна. Откуда они могли знать в какую именно область прибудет Столп? Или подобные здания были разбросаны по всей планете?

– Нет. Таких зданий относительно немного и почти все они были сгруппированы именно в этом регионе.

– Я понял – медленно кивнул я, возвращая опустевшую кружку и жестом прося добавки – Вы упомянули, что его заманили сюда. Чем?

– Жратвой! – буркнул Борисович, чье необычное имя я с трудом удерживал в памяти – Вот чем!

– Едой – подтвердил Михаил Борисович, опять наполняя мою кружку почти черным напитком – Нами. По имеющимся у нас сведениям именно в этом достаточно большом регионе было максимальное скопление не столь уже великой популяции здешней цивилизации. Здесь существовала особая зона, представляющая собой обширные лесные угодья с очень частыми вкраплениями скажем так тесных и почти переполненных населением городов. В то время как остальное население было тоненьким слоем размазано по остальным участкам планеты. Между собой мы называем эту ныне вымершую зону Заповедным Мегаполисом. Или просто Приманкой. Удивительное сочетание максимальной скученности населения при обширных лесных угодиях, где тоже процветала жизнь во всех ее животных видах. Обладай ты особым зрением… как бы ты увидел эту планету из космоса, Охотник?

– Хм… что-то вроде невероятно вкусно светящегося пятна на земляном шарике и миллион крохотных частых искорок в остальных его частях?

– Да. Вот как они заманили космическое чудище. Они выступили в качестве приманки. И монстр прибыл на трапезу.

– Но получается, что мы… люди…

– Мы всего лишь подножный корм этого монстра. Да. Мы считаем себя светочем разума, а для этого невероятного создания мы всего лишь подкормка в его космических странствиях. И если он и породил нас – существует и такая гипотеза – то скорее не породил, а развел на свои нужды, как фермер выращивает цыплят и свиней. Мы не муравьи. Мы мясо. И энергия, насколько мы можем судить.

– То есть…

– Продолжай слушать.

– Хорошо.

– За часы или даже минуты до прибытия твари – а они, обладая развитыми технологиями, засекли его приближение заранее – жители гигантской зоны Мегаполиса получили сигнал и приступили к спешной эвакуации. Она представляла собой простенькую процедуру, по которой группы организовано спускались в закрепленные за ними подземные защищенные бункеры, созданные лишь для прикрытия на короткое время, но не для отсидки в них – разве что в аварийных ситуациях. На самом же деле бункеры представляли то, что ты обнаружил в своих странствиях.

– Телепортационные залы.

– В точку. Монстр спускается с небес, а жители в бомбоубежища. Чудище вытягивает щупальца – а жители уже телепортировались, отправившись в безопасные зоны за сотни километров отсюда. И тут же по чудовищу следует сильнейший удар из всех орудий. Он в агонии падает, возможно, умирает. А если нет – его удержат любой ценой, приковав к ледяной цепи навеки. Таков был план. И его воплотили в жизнь почти без накладок.

– Не считая то бомбоубежище полное мертвых замороженных тел…

– Уверен, что оно не одно такое, Охотник. Идеальных планов не существует. Я слышал, что сейчас такое называют неизбежным побочным ущербом. Насаживая червя на крючок, ты уже убиваешь его – рыба лишь обрывает агонию и за свое милосердие тоже попадает на крючок, не так ли? Хотя я отклонился в сторону. Повторю – их план сработал. Мы сами свидетели этому.

– Не спорю.

– Хорошо. Ну… отдохнули. Пора, пожалуй, двигаться дальше, время поджимает.

Я машинально взялся за шест, уперся им в стену трубы, отталкивая нос лодки и направляя его навстречу течению. Через пару минут мы уже двигались дальше, с легким плеском опуская шесты в позванивающую и шуршащую мелким льдом воду. О корму разбился кусок сосульки, разлетевшись о линзу фонаря с рычагом.

– Их план сработал, но кое-что они не могли предвидеть. Я сейчас говорю о их непереносимости к ментальному воздействию Столпа. Здешняя цивилизация имеет почти нулевой порог устойчивости к тому, что мы называем «шепотом».

– Я знаю.

– Да? Значит в своих изысканиях ты продвинулся куда дальше, чем мы ожидали.

– Они сходят с ума и попадают под прямое воздействие Столпа. Становятся его марионетками.

– Да.

– Но такое случается и у людей.

– У некоторых – да. Думаю, у каждого из нас свой индивидуальный порог ментальной стойкости. Но если взять всю нашу земную цивилизацию, то я бы сказал, что на шкале устойчивости мы занимаем почетное второе место.

– А кто на первом?

– Всему свое время. Так вот… изначально они этого не знали и с радостной готовностью и решимостью, кои пестовали многие века, ожидая этого часа, они направили к замерзающему космическому страннику десятки исследовательских экспедиции. Сюда были брошены сотни ученых и солдат. И все они горели готовностью умереть ради благого дела. Они спешили сделать все необходимое, чтобы отыскать слабые места веками страшившего их чудовища и либо уничтожить его, либо обезопасить на веки вечные. Повторюсь – они были готовы умереть. Мы отыскали и воспроизвели немало того, что ты бы назвал видеодневниками. На них молодые люди в не слишком хорошо сидящей на них военной форме обращаются сами к себе и к родным, уверенно заявляя, что готовы умереть на этой войне всех против одного. Они обещают, что не отступят, не сдадутся ни перед какими трудностями и помогут обезопасить родной мир навсегда. Да… эти произнесенные еще ломающими юношескими голосами пылкие речи трогают до глубины души. Да… – сделав паузу в нужном месте, Михаил Данилович глянул на Борисовича, но тот качнул меховой шапкой, давая понять, что не намерен продолжать. Откашлявшись, рассказчик продолжил – Они были готовы сгореть заживо или замерзнуть. Готовы были шагать под пулями, буде такие тут засвистят. Но к чему они не были готовы так это к безумной скорости мутации здешней фауны и кое-какой флоры.

– Суслики превратились в медведей, а черви в летающих плотоядных змеев…

– О да. Вот оно настоящее буйство эволюции. То, что источает Столп, нельзя назвать радиацией, но это именно она в своем роде. Хотя я бы назвал его чистой воды катализатором жизни. Своего рода кипятильник. Так и вижу, как некогда Столп посетил нашу Землю, пробыл посреди гигантского единого материка некоторое время, распыляя скажем споры или простейших одноклеточных, заодно ускоряя их деление и скорость роста одним своим присутствием. Выждав, создание поднялось в космос, оставив закрепившуюся и акклиматизировавшуюся к земным условиям жизнь эволюционировать дальше… Но я снова отвлекся. Мутация – меньшая проблема. Никто не ожидал, что они начнут испытывать жуткие головные боли – страшный бич! – а затем превращаться в буйнопомешанных или же браться за оружие и начинать выкашивать собственных соратников. Всего спустя месяц все экспедиции – те, что уцелели, вся первая волна – были отозваны обратно. Еще через пару месяц они повторили свою попытку – на этот раз используя уже иные способы экранирования от воздействия окончательно обледеневшего к тому времени Столпа и к воцарившимся здесь климатическим условиям.

– Сталь, кирпич и бетон против зимы и ментального сверла…

– Да. Вторая волна. Тогда же появились первые надежно экранированные тюремные кресты с двумя рубками и мощными энергетическими пушками. Знакомо?

– Да. Как раз такой мне посчастливилось угнать и кое-как посадить, хотя вряд ли это можно было назвать мягкой посадкой.

– Теперь ты знаешь – ты отбывал свой срок на отжившем свое как исследовательский самолет кресте, превращенном в летающую тюремную камеру с третьим рычагом спусковым крючком. Дергал?

– Дергал. А это имеет значение?

– О да. И вскоре я дойду до этого.

Мы снова остановились, достигнув тупика – во всяком случае для нас. Вода вырывалась из-под преградившей нам путь ледяной стены, раскачивая лодку. Слева от нас обнаружился обледенелый причал с вбитыми по краю колышками. Оценив солидность всего этого вырубленного во льду сооружения, я одобрительно кивнул. Люблю основательность и капитальность. А тут сделано раз в пять больше минимально необходимого. Конечно, времени у них в достатке, но избыток времени никогда еще не превращал лентяев в трудоголиков. Скорее наоборот окончательно развращал их, обращая в бездельников.

– Дальше ножками – ожил Уюкос Борисович, с оханьем расправляя занемевшие ноги – Колени мои колени…

На жалость он не напрашивался, это ясно по беззлобному радостному тону наконец-то добравшего до последней автобусной обстановке ездока, так что мы просто выбрались аккуратно следом, вытащили лодку на причал и дополнительно закрепили ремнями за колышки. Еще одна основательная предусмотрительность, которую многую сочтут излишней – зачем крепить уже вытащенную на берег лодку? – вот только тут всегда лучше перестраховаться. Чтобы потом не стоять онемев на пустом причале и глядеть на ледяную воду, понимая, что теперь домой только вплавь…

– Вторая волна нахлынула… и схлынула, оставив на снегах щедрую кровавую пену – продолжил Михаил Данилович, первым шагнув к еще одной дощатой двери в углу утопленного в стене причала – Не помогло экранирование. Да, продержаться удавалось дольше, сделать получалось тоже больше, но так и так все получали той или иной силы психические травмы и тяжкие расстройства. Многие опять же слетали с катушек и начинали убивать. В общем – не получилось. Но они все же сумели закончить некоторые исследования – критично важные – и отступить можно сказать с честью, хотя, по сути, это опять было паническим бегством. Одной из доказанных ими же теорий, узнанной нами из найденных данных и видеодневников, была теория о собственно причине неотвратимого безумия. И, как выяснилось, еще и деградации интеллекта. Они не только сходили с ума и страдали от головной боли, Охотник. Они неотвратимо тупели. Гениальные ученые превращались в рядовых, а те скатывались до уровня ленивого студента, хотя это я, конечно, только для сравнения. Речь не о знаниях, а о остроте разума. Понимаешь?

– Да.

– Вижу, ты прямо глотаешь мои слова.

– Моя память как сачок – кивнул я и едва не врезался в выступ стены крайне узкого коридора идущего на повышение – Ловлю каждое слово.

– И правильно делаешь. И они пытались узнать как можно больше, но были вынуждены отступить. Остались только кресты и еще кое-кто поблизости – на территории всей этой кольцевой зоны мирка Столпа.

– Еще кое-кто?

– Туда мы и идем. Прояви терпение.

– Пытаюсь как могу.

– Третья волна не заставила себя ждать и была экспериментальной. Как раз в ней задействовали для теста кресты с двумя рубками, но с другой «начинкой» – земляне, луковианцы и антелиры.

– Три расы…

– Три расы, чьи представители заняли места в тюремных стреляющих кораблях. Повторю – мы земляне среди них первые по ментальной устойчивости, хотя луковианцы дышат нам в затылок. Антелиры… у них все гораздо тоскливей и потому их выживаемость и продолжительность жизни куда меньше. Рано или поздно восемь из десяти антелиров сходят с ума. Третья волна доказала свою успешность и… вот к чему это все привело. Нас похищают с родных планет и забрасывают сюда. Отработанный же материал высаживают в снежной пустоши, предоставляя самим себя и снежным медведям.

– Сволочи – на меня опять нахлынула злость, но я подавил ее, чтобы не потерять сфокусированность на рассказе.

– Н-да… доброхотами их не назвать, конечно. Но лично мне осуждать их трудно – сам я попал сюда за пару часов до гибели в снежной тайге у железных путей. Ну вот. Идти осталось совсем недолго. И приготовься – мы выходим наружу – едва Михаил Данилович произнес эти слова, как за крутым поворотом обнаружилась комнатушка с единственной дверью. Засов на ней был вынут из пазов, показывая, что кто-то уже вышел этим путем. Об этом же говорила почти пустая стойка с рогатинами, снегоступами, лыжами и лыжными палками. Судя по тонкому слою снега на полу за дверь отправилась и пара нарт. Да тут целая экспедиция ушла наружу, а мы ее догоняем. А ведь я думал мы идем в Замок чайка попить…

Подобрав себе снегоступы, я опустился на колено, прилаживая ремни и продолжая слушать.

– Я рассказываю тебе все сумбурно по той причине, что мы сами еще до конца не уяснили всю четкую хронологию, а по многим пунктам продолжаются ожесточенные диспуты. Но все сказанное мной – доказанные факты, а не наши домыслы. Позднее сможешь ознакомиться с нашими архивами и с самодельными словарями их языка. Я и многие другие свободно на нем разговариваем – выучили с экранов, хотя, конечно, мы по любому трактуем некоторые фразеологизмы ошибочно. В общем – прими за факт все мной рассказанное, с доказательствами ознакомишься позднее.

– Космический монстр, пожирающий порожденных ими же людей, плененный чуждой нами цивилизацией… в целом ничего столь уж невероятного. Просто так в такое, не поверишь, но коли есть сомнения, то достаточно выйти наружу и взглянуть на Столп. Любое неверие мигом вылетит из головы.

– Это уж точно. Задержимся еще на пару кружек чая. Там в пурге особо не поговоришь, а у нас есть еще десяток минут. Да, Борисыч?

– Я пока снег из углов выгребу – ответил тот, берясь за лопату и показывая этим, что долгая работа шестом этого старика не особо утомила.

Мы разлили дымящийся чай по кружкам и уселись на длинную деревянную лавку у стены. Бодро ступая, Борисович выметал снег из углов, а мы некоторое время наблюдали за ним, прихлебывая горячий сладкий чай.

– Ты спрашивал про третий рычаг…

– Ага. Еще во время отсидки меня жутко занимала вся эта история со Смиренными… и с «не рази его, не рази». Что за религиозная галиматья? Что за страх перед каким-то возмездием? Хотя позднее я убедился, что возмездие все же есть…

– Столп разит тех, кто разит его – согласился со мной Михаил Данилович – А насчет галиматьи… Ты вот познакомился уже с луковианцами достаточно хорошо.

– Не сказал бы.

– Но кое-что узнал о их культуре?

– Узнал. Во время пути в их бункер услышал немало.

– У них особый и чуждый для нас подход ко многим вещам. У них свои принципы. У них диковинные наказания за преступления.

– Это знаю.

– А знаешь какое наказание считается одним из наиболее тяжким у луковианцев? Таким тяжким, что они даже испытывают сострадание к приговоренному к этому.

– Хм… Я слышал про долгий поход через соленые пустоши… про последнего друга, что следует за бредущим преступником.

– Поход очищения. Слышал. Сомнительно с моей точки зрения.

– Ну да! – буркнул из дальнего угла Борисович – Если дошел – на значит, что невиновен. Крепость тела не говорит о чистоте духа!

– То наказание, о котором я говорю, у луковианцев считается еще более тяжким. Такой приговор никогда не выносят ни к кому. А если любое из других наказаний приводит к появлению этого особого тяжкого… преступник немедленно объявляется невиновным и освобождается. Хотя чаще всего его оставляют в особых больничных условиях, где есть палаты с мягкими стенами…

– Вы говорите о безумии – медленно произнес я.

– Да – кивнул старик, со стуком ставя кружку на лавку и доставая пачку сигарету – Будешь?

– Сейчас одну пожалуй выкурю – не выдержал я – Очень уж рассказ… необычный.

– Да уж… – чиркнул огонек зажигалки, мы сделали по затяжке – Если человек сумасшедший или даже скажем относительно нормальный, но не отдает себе порой отчета в некоторых действиях, страдает припадками… его считают наказанным в высшей степени. Ибо нет хуже наказания чем неумение владеть собой, контролировать себя и свои слова и поступки… это ужасная кара, Охотник.

– И я пожалуй полностью согласен с этим мнением – ответил я не задумываясь – Это страшно… Но как это относится к ситуации со смиренными…

– Тут все просто, Охотник. Все на поверхности. Столп в его текущем состоянии удерживают тремя способами. Первый и самый слабый – это постоянно поддерживаемый мороз для понижения его мобильности. Вызывает вялость, слабость, плюс образовалась огромная ледяная колонна, что служит кое-какими кандалами для этого вмороженного в нее колосса.

– Способ первый понят – кивнул я, отмечая, что сам думал примерно также. Тут действительно все наглядно и на поверхности.

– Этот же метод воздействия – дикий искусственный мороз – служит еще и способом санации.

– Вот тут не уловил.

– К этому мы вернемся чуть позднее. Или я окончательно запутаюсь. Второй способ – энергетические частые удары малой мощности, производимые с крестом. Мы с тобой, вообще все сидельцы со всех представленных здесь планет – мы способ номер два. Вот мы кто. Мы разим Столп электричеством – неким его подвидом, но со схожим типом действия, но не происхождения.

– Электричество – кивнул я.

– Что будет если вокруг тебя привязанного или даже просто лежащего на полу соберется группа злобных ублюдков и начнет тебя каждые несколько секунд жахать краткими электроразрядами?

– Ну… я буду биться в агонии. Расслабятся все сфинктеры… буду орать.

– Я не об этом. Я о связанных контролируемых действиях.

– Таких не будет – уверенно заявил я – Под воздействием электрошока? Какой там контроль…

– Именно. Вот этим мы и занимаемся – второй способ вызывает у Столпа постоянные микроспазмы, корчи, электрошок и прочие неприятные штуки вызываемые воздействием электричества на живой организм. Это способ куда более надежный. Но… и куда более разрушительный. Ты знаешь, к чему приводит так называемая электротерапия, Охотник? Знаешь, что бывает, когда тебе регулярно прочищают мозг электроразрядами добрые доктора? – Михаил Данилович так крепко сжал челюсти, что я невольно подумал, что ему приходилось испытывать подобное лечение на себе – И ведь там контролируемые разряды! Определенная мощность, небольшое количество, строгий контроль над состоянием больного. Но… мне лично плевать на все победные доклады медицинских светил, лично я считаю этот метод варварским и калечащим!

– Не спорю. Это ужасно.

– А теперь подумай вот еще о чем – сколько уж лет мы корежим мозг Столпа электроударами? Как думаешь что сталось с его рассудком?

– Господи… о подобном я никогда не задумывался. А ведь каждый день наблюдал за светящими энергетическими шарами, несущимися к цели…

– Если Столп является неким катализатором, то электроразряды явно нарушили его скажет так «ритм» пульсации или еще что-то там. Нас сводит с ума не шепот Столпа, Охотник. Мы медленно сходим с ума, когда наши подсознания принимают отголоски неслышимой ментальной агонии огромного создания над нами, которому денно и нощно выжигают мозг электричеством… Мы с тобой сидим сейчас под гигантским креслом карательной психиатрии, а над нами заходится в диком крике единственный пациент… Что скажешь? Интересную я рассказал тебе историю?

Я ответил и унесшееся в коридор эхо еще пару раз повторило то, что я произношу крайне редко, стараясь не использовать матерных слов. Копошащийся уже в другом углу Борисович ехидно рассмеялся.

– Стоп! – едва не подпрыгнул я – А слуги Столпа? Не сомневаюсь, что про ледяных ходоков вы точно знаете! Обнаженные жуткие заледенелые старцы, что бродят по снежным пустошам с мерцающим электрическим пульсаром в груди.

– Я не сказал, что Столп безумен или деградировал до состояния амебы – качнув головой, собеседник аккуратно стряхнул пепел с почти дотлевшей сигареты на кучу снега предназначенную для выброса наружу – Он более чем разумен, его разум по-прежнему остер и он тратит всю имеющуюся у него умственную энергию на одну единственную цель, что, думается мне, известна любому из нас.

– Освобождение – тихо произнес я.

– Да. Столп, этот вечный космический скиталец, жаждет получить свободу. Возможно он изнемогает от душащей его наэлектризованной злобы, но мстить и крушить он будет позднее. Но ты все же ошибся, Охотник. Свобода стоит на втором месте. А на первом… знаешь, о чем часто просят умирающие от неизлечимых и жестоко терзающих их болезней старики? О чем они шепчут тебе на ухо?

– Знаю – помрачнел я – О подобном просят не только старики, Михаил Данилович. Порой и молодые, оказавшись прикованными к постели, жестоко страдая, просят убить их, чтобы закончилась наконец терзающая их лютая…

– Боль – за меня закончил закончивший приборку Борисович, отставивший метлу и совок – Проклятая боль. Я к этой громаде особого сочувствия не питаю. Но иногда задумываюсь – каково это страдать от невыносимой боли так долго? Тело заморожено, тебя нещадно полосуют электричеством, а еще…

– Об этом чуть позже – остановил его Михаил Данилович и со скрипом прикрутил крышку опустевшего термоса покрепче – Есть и третий способ удержания этого невероятного создания, Охотник. Сегодня ты не просто услышишь о нем – ты увидишь его воочию. Так… ты спрашивал про ледяных нагих слуг…

– Я видел как один такой сбил крест!

– Куда он ушел? – подобрался Михаил Данилович – Как близко он был рядом с Бункером?

– Думаю, он был в курсе о местонахождении Бункера но почему-то не трогал его – покачал я головой – Хотя это всего лишь теория, а я недавно понял, что многие из моих здешних теорий оказались ошибочными.

– Он был в курсе? – старик сделал нажим на слове «был» и утверждающе кивнул:

– Мы схлестнулись. Поневоле пришлось убить его.

– Как? Чем?

– А можно я буду рассказчиком позже?

– Хорошо… но не забудь. Раз уж мы открываем друг перед другом карты…

– Хорошо.

– Ты не видел, как иногда корежит Столп… это случается очень редко и в такое время нельзя выходить наружу – умрешь мгновенно. Некоторые падают замертво с текущей из ушей и глаз кровью. Другие погибают от резкого похолодания. Стол же начинает светиться вдвое ярче, хотя звучащий в ушах шепот полностью исчезает. Такое впечатление, что в эти моменты его оставляют остатки контроля и он, воя от боли, бьется как зверь в капкане. Но это длится недолго и Столп снова затихает, опять начинает звучать настойчивый шепот… По нашим наблюдением подобный «срыв» случается, когда первый и второй способы его удержания работают особо успешно – особо частые выстрелы с тюремных крестов и тройное, а то и четверное совпадение третьего способа. Так что боль… самый главный стимул… Потом уже свобода. И вот тут на свет выходят его ужасные слуги, что некогда были людьми… они поддались шепоту, пропитались им, поработились… и ушли на безмолвный зов, чтобы превратиться в нечто ужасное. Мы убили двоих таких. Второго быстро и безжалостно. А вот первый… первый вышел навстречу одному из наших поисковых малых вездеходов и пока экипаж изумленно пялился на этот кошмар, умудрился поразить электроударом сквозь неосмотрительно приоткрытую дверь… Выжил только один, что успел вывалиться в снег за секунду. Когда ходок пошел за ним в обход, он вернулся в машину, развернул ее и наехал на ледяную тварь, а потом хорошенько покрутился на ней гусеницами.

– М-да…

– Мы дорого платим за знания.

– Но не делитесь ими.

– С кем? С Холлом? Им плевать. С Центром? Им тоже плевать, Охотник. Центр самый честный из секторов Бункера. Они открыто заявляют о себе – мы копили все сорок лет, чтобы заплатить золотом и полезными вещами за безмятежные последние годы. Мы заплатили? Заплатили. Так отвалите к чертям от нас и ничего не просите – мы на пенсии! Как по мне – сказано честно.

– Бесспорно – признал я – Они выполнили все условия.

– Ну что? Выпили чайку, добавили сумбуру в разговор… выдвигаемся? Тут недалеко.

– Последний вопрос пока пурга не заткнула рот!

– Спрашивай.

Выдержав паузу, чтобы дать знать о важности терзающего меня вопроса, я спросил:

– С ним пытались договориться?

– Со Столпом-то?

– С ним.

– Крайне правильный вопрос, Охотник. Одобряю – кивнул Михаил Данилович – Насколько нам известно – нет, не пытались никогда. Возможно, где-то в их планах изначально было запланировано подобное… но они не стали даже пытаться.

– Почему? Или это неизвестно, и вы просто опираетесь на сведения из собранных источников?

– Почему же… у нас есть вполне убедительный ответ – скупо улыбнувшись, старик поднялся и, приподняв подбородок, крепко затянул под ним тесемки шапки, прежде чем натянуть капюшон – Минут так через тридцать ты получишь ответ на этот вопрос… и пока мы шагаем сквозь снег, давай держать рты закрытыми, а глаза открытыми.

– Чего следует опасаться?

– Того же что и везде – вздохнул Борисович, протягивая мне крепкую странную раму, что нижней частью крепилась к спине, имея на себе пустой рюкзак, а верхней походила на направленную вверх большую острогу с расправленным зонтиком из минимум десятка острозаточенных стальных шипов.

Хм… смысл понятен – это аналог моего защищающего от летающих червей «козырька».

Вот только у меня именно козырек – червь ударил и либо зацепился и поднял меня, либо отлетел в сторону, оглушенный ударом. Я тоже получал солидный «шлепок» по макушке, ведь на мой позвоночный столб приходился серьезнейший удар.

Меня невольно ожгло раскаленным стыдом, и я невольно опустил голову.

Проклятье…

Почему я сам до такого не додумался?

Бункер пошел иным путем – их защита не была пассивной как у меня. Над головой охотника торчал сноп тесно расположенных длинных и зазубренных лезвий, под которым имелась и солидная изогнутая миской стальная пластина. Одного взгляда хватило, что уловить суть – летающий червь пикирует на добычу и всем телом напарывается на острия. Если же прорывается внутрь, то ударяется о расположенную ниже «миску». Если червь изранен, то его едкая кровь не льется на шапку охотника, а остается на защитном металле. При этом миновать шипы у червя почти нет шансов, а они «украшены» таким количеством коротких заточенных пластинок, что по любому смягчат удар, заодно раздирая плоть агрессора. Под «лапами» устройства, что ложатся на плечи, разместились короткие пружины. Еще один «смягчитель». Позвоночник не травмируется, зверь чаще всего умертвляет сам себя и в любом случае нет ни малейшего шанса, что тварь сможет зацепиться за это страшенное сооружение и утащить тебя в небо.

Одно грело душу – все же я был прав, когда решил для начала подробнейшим образом расспросить старожилов. Вот только не тех старожилов расспрашивал.

Правильно поняв мое смущение, Борисович понимающе хмыкнул:

– Не додумался? Ну… утешу тебя. Мы тоже не додумались. Это придумка наших бывших соседей антелиров. Жили мы бок о бок, ничего друг от дружки не тая и регулярно хаживая в гости. Я тебе так скажу – они раса с тем еще норовом, но все же они мне куда поближе будут чем мягко стелющие и сладко поющие луковианцы. Антелиры придумали эту приспособу еще в древности – на их планете существовали настоящие птицы Рух, что у нас только в сказках. Не столь огромные, конечно, как сказочные, но они вполне могли убить одним ударом клюва… и тоже пикировали на добычу, что характерно. А что еще характерней – плодились эти птицы просто стремительно, тупыми были как пробки и едва не выбили всю цивилизацию антелиров в их первобытные времена… Так что для них это просто музейные экспонат, который вдруг пригодился в здешних реалиях. С кое-какими доработками, конечно…

– Круто… и спасибо – от сердца отлегло. Теперь не считаю себя таким глупым.

– Ты и не глупый – проворчал Михаил Данилович – Ты торопливый. Выходим!

Толчок плечом, и мы дружно вывалились в легкую метель. Морозный воздух привычно ожег лицо и легкие. Выстроившись цепочкой, мы двинулись по еще не заметенным следам предыдущих путников. Перекрикивая метель, я поинтересовался:

– А где антелиры-то?

– Нет их больше! – ответил мне Борисович – Померли!

– Болезнь?

– Хуже! А может и лучше… шагай, Охотник, шагай. Ответы будут впереди…

* * *
Меньше всего я ожидал оказаться на гребне одной из стен очередного бомбоубежища с буквально срезанной крышей, что исчезла вместе с накрывавшей ее земляной толщей и частью города. Учитывая гору, под которой, как оказалось, мы прошли, расположенную ниже уровня городских руин, можно предположить, что все срезанное и отброшенное давним катаклизмом как раз и составило тело вознесшейся горы. Следом пришли лава и трещины, проделавшие здесь немало ходов. А когда все остыло начался снегопад, что вскоре почти полностью спрятал жалкие развалины.

– Его обнаружили антелиры! – крикнул спускающийся по лестнице в снежную траншею Михаил Данилович – Непоседливые вспыльчивые антелиры… смотри туда!

– Уже вижу! – крикнул я в ответ и, убедившись, что дно неглубокой свежевыкопанной траншеи ровное, рискнул спрыгнуть.

Приземлившись, оглянулся на стариков. Те чуть ли не синхронно махнули рукой, и я заспешил по вдоль покрытой кусками льда кирпичной стены. Часть «рисунка» стен, вскрытого как консервная банка бомбоубежища вздымалась над снегом и этого мне хватило, чтобы за секунды понять – схема убежища штатная. Я уже бывал в таком – в соседнем получается городке, под боком луковианского Бункера. Едва это поняв, я рывком, аж с хрустом шеи, повернул голову и увидел ожидаемое – зыбкий неяркий свет там, где в предыдущем убежище находился телепортационный зал.

Тяжело поднявшись, перешагнув снегоступом узкую стайку мелких червей, что живой волной выползали из темных щелей разрушенной стены, я поднялся по приставной деревянной лестнице, чтобы миновать зону сыпучего снега вокруг вздувшегося черного каменного желвака, миновал еще один небольшой расчищенный участок и снова спрыгнул, оказавшись в… среди… между…

– Ох ты ж… – выдохнув эти слова, я замер, уставившись перед собой.

Какое острое чувство дежавю, смешанное с внезапным всплеском и одновременным ассоциативным воспоминанием о еще в детстве прочитанном романе Джура. Машинально сделав пару мелких нелепо неловких шажков в сторону, я опустился в сугроб и опять застыл, глядя на стоящую передо мной стеклянную стену, вернее огромную квадратную витрину или же подсвеченный стеклянный террариум с крышкой. Всего было три не слишком ярких источника света и их хватило, чтобы высветить содержимое огромного стеклянного куба.

Несколько десятков обледенелых человеческих фигур замерли навеки. Тут одни только старики, на телах почти нет льда и снега, под некоторыми явно неустойчивыми согбенными фигурами подпорки из дерева и арматуры. Это не витрина… это прозрачный саркофаг. Почти то же самое что и внутри отрытого мной бомбоубежища, но есть огромная разница – там люди преимущественно лежали или сидели, в попытке сохранить хотя бы крупицы ускользающего тепла свернувшись в плотный комок. Они умерли медленно. Здесь же… здесь тела… их заморозили прямо на полушаге. Вся группа куда-то двигалась и, подавшись в сторону, я понял куда именно – почти все они были четко нацелены на центр расчищенного пространства, где посреди снега виднелась тусклая металлическая пластина. За спинами погибших виден еще один «аквариум» – столь же самодельный, но аккуратный. Внутри него никаких мертвых тел, наоборот, там полным полно живого люда, что стоят за стеклом и наблюдают за моей оторопью. Еще там расположены знакомые консоли управления.

– Начинаю догадываться – выдохнул я, перестав переводить взгляд от одного стеклянного куба к другому и впившись глазами в знакомую энергетическую пульсацию небольшой колбы «предохранителя» – Начинаю догадываться…

– Мы люди… мы непоседы… мы исследователи – тихо заговорил усевшийся рядом Михаил Данилович, стаскивая рукавицу и тянясь за пачкой сигарет в наружном кармане – Седина в волосы – бес в ребро, да? Нам скучно сидеть в четырех стенах и просто ждать. Да и чего ждать, если среди нас нет молодых и дерзких? Пришлось старикам заменить отсутствие молодых. Годы и годы назад те, кого ты сейчас видишь перед собой, отыскали те лавовые трубы, вырубили стариковскими руками в не столь уж твердом камне и льду причалы, исследовали каждый метр проходов, выяснив куда они идут. На себе перетаскали оборудование, пустили настоящее тепло в Бункер и втрое расширили его, заодно поделив на сектора, чтобы расселить наши… социальные касты имущих и неимущих так сказать. Но суть не в кастовом делении, а в том, что в одной из дальних и долгих вылазок группа Панкратова Сергея, в прошлом нефтяника и сибиряка, наткнулась на это место. Тут был только снег. Но Панкратов наткнулся под наугад разрытым сугробом на гребень какой-то стены и принял судьбоносное решение копать. Они вырыли для себя снежные убежища, наладили готовку горячей пищи и взялись за лопаты. Вон он Панкратов. Крайний слева в первом ряду навсегда застывших.

Я отыскал взглядом и вгляделся в невысокую крепкую фигуру. Широкоплечий, в согнутых руках винтовка, темная меховая куртка перехвачена широким кожаным ремнем с большой пряжкой, а сам он смотрит вперед – на стальную пластину, до которой не дошел шагов девять. Лица не разобрать – оно скрыто намотанным шарфом и лыжными очками. К счастью лица других тоже большей частью невидны из-за шарфов, балаклав и прочего защитного снаряжения. Потому как те лица, что я все же сумел разглядеть, искажены ужасом. Люди умерли почти мгновенно. Именно что почти. Они успели понять, что происходит…

– У них ушло полгода на раскопки. Первые два месяца копали впустую – ничего полезного кроме скрученного ломанного металла. Начались роптания – впустую уходят силы, многие заболели, некоторые от перенапряжения умерли, регулярны нападения хищников, Столп слишком близко и его громкий шепот рвет душу. Ты ведь слышишь силу его гласа?

Я кивнул, соглашаясь – мы приблизились к Столпу всего-то километров на пять-шесть по моим прикидкам, но здесь его «голос» звучал вдвое громче и настойчивей. Шипящий помехами телевизор уже не за стеной в соседней комнате – он уже почти на расстоянии вытянутой руки.

– Панкратов настоял на себе. Весомый был мужик, судя по архивам. И своего добиваться умел. А ведь одиночка по натуре. При этом одиночка опытный, знающий, умеющий рисковать. Ты похож на него, Охотник. Сильно похож. Хотя бы тем, что, если Панкратов не удавалось чего-то добиться от большинства, он начинал добиваться этого в одиночку. Все знали, что отзови Бункер его группу с раскопок, сам Панкратов останется и будет копать дальше.

– Лестное сравнение.

– Уверен? А как по мне Панкратов повинен вот этом всем – Михаил Данилович кивнул на стоящие мерзлые трупы – Хотя не отнять – он герой. И мы все обязаны ему по гроб жизни. Так что ты одновременно смотришь сейчас на спасителя всех нас ныне живущих в убежище и одновременно на губителя всех тех, кто стоит рядом с ним. Все просто – Панкратов своего добился. Настоял, убедил, заставил, подкупил, получил поддержку… и они вышли на этот самый зал со срезанной крышей. Телепортационная камера… с практически целым оборудованием, погребенным под снегом. Представляешь то смятение и ту радость, что охватила исследователей, когда они поняли, что именно попало им в руки? Хотя да… ты уж точно представляешь. Даже завидую.

– Представляю – кивнул я, живо вспомнив все свои ощущения, когда понял, что именно мне удалось открыть…

– И это уже мистика, но именно Панкратов первым заметил биение искры в энергетической колбе. Он откопал ее и первым взял в руки.

Я снова перевел взгляд на невероятно упертого сильного мужика с винтовкой. Вот он герой прошлого. Кряжистый, могучий и просто не умеющий сдаваться.

– На восстановление работоспособности системы ушло полгода. И великая удача была в том, что поломки оказались чисто механическими. Трубопроводы, вылившаяся красная смазка, срезанные и сломанные шестерни… в любом случае повозиться пришлось и здесь огромную роль опять сыграл неугомонный трехжильный… угадаешь?

– Панкратов – с грустным смешком ответил я – Вы ведь не просто так меня с ним постоянно сравниваете, Михаил Данилович? И остальные там за стеклом, включая ушедшего к ним Борисовича, не просто так не вмешиваются в наш разговор?

– Конечно не просто так. Закуривай.

Втянув дым затрещавшей сигареты, я медленно выдохнул и кивнул, давая понять, что готов слушать дальше.

– Панкратов был слишком тороплив. Он физически не умел ждать. И это на девятом десятке лет! Я, честно говоря, даже не понимаю, как он сумел пережить сорок лет одиночного заключения. Хотя в нашей летописи прочитал воспоминания Панкратов, что он каждый день бегал по своему тюремному кресту, наматывая чуть ли не десятки километров. От стены к стене… от кокпита к корме… а иногда устраивал спринты с крутыми поворотами в крылья, к тому же оборудовал себе какие-то висящие кольца под потолком, чтобы передвигаться по ним… Слишком уж он деятельный…

– В наше время это огромный плюс. Современность стремительна как реактивный самолет. И во многих случаях пословица «тише едешь – дальше будешь» уже потеряла свою актуальность.

– Там – потеряла. А здесь эта пословица актуальна как никогда! – жестко отрубил старик и отбросил окурок в зло огрызнувшийся секундным шипением снег – Здесь нельзя торопиться! Нельзя широко шагать вперед! Почему? Вот почему! – его уже побелевшая на морозе ладонь указала на ледяную групповую скульптуру – Их погубил Панкратов! Как только оборудование заработало, он, пользуясь своей репутацией фартового и умелого авантюриста, наобещал с три короба, сбил с панталыку кучу вроде бы здравых умов и выбил разрешение на прыжок!

– Прыжок…

– Так мы называем это для краткости. Фантастика и все дела…

– И он выбрал самый дальний прыжок! Глупец! Прости, Панкратов, если слышишь сейчас с того света – но ты поступил глупо! Да и сам ты это давно понял…

– Дальний? – я как всегда первым делом поинтересовался самым интересным.

– Тут все просто – там три кармана для перфокарт. Плюс всмятку сплющенная штуковина сильно похожая на гибрид печатной машинки с хронометром. Ей мы пользоваться не смогли, но вот те три щели для перфокарт – Милена называла их слотами быстрого набора как на телефоне.

– Есть такое – кивнул я, хотя подтверждения и не требовалось – А она сама, кстати, почему с нами…

– Ей это не надо.

– Неинтересно уже? Бывала здесь?

– Бывала. Но суть в другом, Охотник. Сегодня ей сюда не надо – как и большинству из Замка.

– Ясно. Прямо перфокарта? В смысле – карточка с дырками?

– Стальная пластина со сложным резным узором. Таким сложным, что глаза сломаешь, попытавшись разобраться в завитках. Размером со взрослую ладонь, тонкая, из здешнего крепчайшего металла. И ни следа ржавчины.

– Круто… но старомодно. Хотя с таким запасом прочность долговечность на века…

– Там же на консоли есть щель для «ползунка». Берешься за него, двигаешь вверх. И поочередно под каждым из этих «слотов» зажигается по зеленому огоньку – если он занят картой – а за стеклянным окошком рядом с щелью ползунка заполняется красным светящаяся полоса, что отмечает количество задействованной энергии. Считай, что ты как бы открываешь кран с водой, постепенно увеличивая напор.

– Понял.

– Панкратов поднял ползунок до упора! Только при этом положении загорается огонек под третьим слотом. У нас есть видеозапись того дня. Того страшного часа. Я воспроизведу для тебя запись по возвращении, если любишь смотреть фантастические ужасы. На видео отчетливо видно, как плотная группа исследователей из двух совместно работавших Бункеров дружно шагает к центру зала и… вдруг резко замирают, а еще через пару секунд они уже мертвы! Камера стояла примерно там на шесте в отдалении… но даже она не выдержала таких температур. Они… они даже не умерли, Охотник. Они просто замерли! РАЗ! И отряд трупов застыл! РАЗ! И за консолью еще два трупа держатся за рычаги! Проклятье!

– Как? – это был единственный на текущий момент довольно неопределенный вопрос, но старик меня понял и коротко ткнул в небо:

– В тот проклятый день вечный туман ненадолго разошелся и очевидцы видели как в черном небе зажглось восемь ярких звезд. Если отбросить всю мистику…

– Орбитальные спутники – кивнул я – Возможно что-то пониже… Но в любом случае всегда находящееся над Столпом и обладающее чем-то вроде луча…

– Как уверенно и без малейшей паузы ты подтверждаешь и делаешь выводы…

– Когда я убил Ахава Гарпунера – мерзлого ходока, слугу Столпа – надо мной тоже зажглось восемь ярких звезд. Тогда же, за миг до удара морозом, взбунтовался на секунду Столп.

– Да – хрипло подтвердил собеседник – Все верно. Согласно нашим наблюдением у Столпа не так много марионеток и ему не нравится терять свои… средства к возможному освобождению. Значит недавный всплеск его активности случился из-за тебя… что ж – можешь собой гордиться, Охотник, ведь сегодняшнюю поездку можно сказать оплатил нам ты.

– Не улавливаю связи. Поездку? – дернув головой, я «навелся» на центр расчищенного зала – Погодите-ка…

– Правильно понял – привстав, Михаил Данилович махнул рукой собравшимся в относительном тепле у консоли старикам и те начали проверять одежду, продевать руки в лямки рюкзаков – Чему ты удивляешься, Охотник? Я ведь тебе уже сказал – человеческий род – это племя непосед. Стоило нам там дома до конца исследовать поверхность земли и подняться на самые высокие вершины, как мы ринулись в океанские глубины, а затем подняли глаза к космосу. Так и здесь – как не воспользоваться шансом? Как не поискать проблем на наши морщинистые задницы? После трагической гибели отряда Панкратов, куда входило больше половины крохотного убежища наших собратьев по несчастью антелиров Бункер замер в ожидании скорого визита карателей. Но шли часы, дни, недели… и никто так и не появился. Более того – осторожнейшая разведка показала, что никто не появлялся и здесь – в функционирующей телепортационной камере. Не появлялся ни с ее помощью, ни с воздуха или земли. Бункер выждал еще месяц. Потом, после совещания, еще один. К тому времени остатки антелиров перебрались к нам. Сейчас их осталось всего двое и они полностью ушли в себя, медленно отходя в иной мир. В общем… мы вытерпели еще год, ничего не предпринимая, не считая осторожных разведывательных вылазок. Говоря «мы», я говорю в том числе и о себе, Охотник – как раз тогда я и появился в Бункере. И я невольно стал вторым Панкратовым, когда сумел убедить общий совет в том, что мы должны вернуться сюда, расчистить все и… возможно сделать вторую попытку, но не с таким размахом. Дело в том, что, изучив всю информацию, касающуюся происшествия, я предположил, что висящие над нами спутники отреагировали на существенное повышение энергетического фона. Также я пришел еще к двум выводам – количество требуемой энергии определяет дальность телепортации и то, что удар холодом скорей всего произошел без участия человека.

– Автоматика?

– Тупая автоматика отреагировавшая по одному из протоколов – кивнул Михаил Данилович – Верно. Приятно говорить с образованным человеком.

– Я же из современности – усмехнулся я – Из мира, где в моде нейросети, искусственные интеллекты, а простая добрая автоматика считается чем-то чуть ли не постыдно устаревшим…

– Значит будет нам о чем побеседовать.

– И вы прыгнули? – вопрос казалось был глупым, но… вдруг он все же остановился в самом конце и предпочел послать вместо себя добровольцев? Лидерам глупо рисковать собой.

– Прыгнули – просто ответил старик, ничуть не пытаясь бравировать этим – Но сначала, конечно, были тесты. Я вызвался первым исследовать все. Пробрался сюда, дрожа от любого шороха. Меня прикрывали трое. Здесь обнаружил, что ползунок вернулся в исходное состояние, консоль мертва, но в колбе пульсирует искра энергии. Тогда же я, отправив спутников на безопасное расстояние, поднял ползунок до отметки, когда загорается огонек под первым слотом. И бросился бежать прочь… споткнулся, упал в снег, перевернулся и долго смотрел в туман наверху, ожидая, что вот сейчас вспыхнут звезды и это будет последнее, что я увижу в своей долгой жизни… Но ничего не произошло. Огонек ровно горел с полминуты, затем погас и ползунок опустился – ведь никто не нажал главную кнопку…

– Дальше – выдохнул я – Что было дальше?

– А дальше мы прыгнули – развел руками Михаил Данилович – Конечно, сначала мы сделали то, что проигнорировал Панкратов – досконально изучил консоль, сумели разобраться во всех поясняющих надписях и показаниях приборов, заодно поняв на какие собственно процессы они указывают. Я выучил наизусть каждый рычаг, каждую кнопку и заставил еще пятерых выучить тоже самое назубок. После этого, подготовив группу, снарядившись, я понял, что мы готовы сделать главный шаг. Затем одно за другим три долгих громких совещания, где я сорвал голос до хрипа. И на тех совещаниях меня тоже сравнивали с сумасбродом Панкратовым. Смешно да и только…

– Почему их не похоронили?

– Напоминание – голос старика стал жестче – Напоминание! Мы перенесли к замерзшим мертвые тела от консоли, подперли неустойчивых, окружили их стеклом, накрыли крышей.

– И даже лампочки установили…

– Именно. Мы зажигаем их только изредка. Чтобы вглядеться в мертвых и одуматься, остановиться, не сделать глупость. Скорбное напоминание о цене риска. Думаешь, меня не обуревает желание поднять ползунок чуть выше? Хотя бы до второго огонька? Да я сгораю от желания это сделать! Мне снится, как я берусь рукой, тяну ползунок вверх, загорается вторая лампочка… и тут я просыпаюсь…

– Погодите… так вы никогда?

– Никогда! Как я уже говорил – Панкратов был сумасбродом! Героический глупец! Как можно было без тестов и проверок сразу вжать педаль газа до упора? Я глубоко уважаю все его достижения, но при этом не забываю о всех его ошибках. Я поднял ползунок до первого огонька, я же первый и несколько верящих мне и готовых рискнуть напарников отправился в прыжок. Это уже был прыжок в никуда! Мы понятия не имели где окажемся – в летящем тюремном кресте, у порога дремлющей вооруженной охраны или в подземном мертвом убежище! Но мы рискнули! И хватит с нас! К тому же мы совершили открытие коего вполне достаточно для всех нас! Пошли с нами, Охотник. И ты узнаешь такое…

– Меня можно не уговаривать – произнося эти слова, я уже поднимался – Если я правильно понял ритм пауз нашей долгой беседы, то я не узнаю о том, куда ведет первый слот, пока не окажусь там?

– Молодой, сильный и даже не тупой – тихо рассмеялся Михаил Данилович и протянул мне вытащенную из другого кармана флягу – Сделай один большой глоток. Но не больше! Действует быстро и незаметно. Способ применения – перорально за пять-десять минут до телепортации. Приятно на вкус, чуток бодрит и избавляет практически от всех негативных последствий телепортации.

– Перорально за пять минут до телепортации… – не выдержав, я изумленно покачал головой – Бытовые моменты фантастики?… А что это? Выпью по любому, но люблю знать о том, что оказывается в моем желудке и чем это грозит…

– Похмельем – усмехнулся старик – Более точно не описать. Но оно будет кратковременным и начнется не раньше, чем через несколько часов. К тому моменту мы уже должны быть дома. Хм… удивительно, что ты не спросил вернемся ли мы…

– Так ответ на этот вопрос очевиден – прервавшись, я поднес флягу ко рту и сделал солидный глоток. Язык ожгло спиртом, следом разлился терпкий и вроде как ягодный вкус, хотя ничего подобного я раньше не пробовал.

– Наша особая настойка – пояснил старик, понявший мое удивление и мягко подтолкнул меня в спину – Двинули.

– Мне с собой брать ничего не надо?

– Рюкзаки остальных заполнены съестными припасами, одеялами, лекарствами и оружием. Крайне практичный набор на случай непредвиденных обстоятельств. Коли что-то все же пойдет не так и мы не сумеем вернуться этим способом… придется опять положиться на выносливые ноги, оружие и стариковскую тюремную удачу.

– То есть вернуться можно и обычным путем? Значит мы переносимся не на…

– Время подходит – мягко перебив меня, Михаил Данилович вытащил из-за ворота цепочку часов-луковицы, щелкнул крышкой и кивнул – Надо поторопиться.

– Понял.

Ускорившись, я пристроился в конец сдержанно переговаривающейся группы, отметив, что все они держатся с той привычностью, которая появляется скажем после десятого полета на самолете, когда знаешь уже все процедуры назубок и можешь точно повторить каждое движение привычно танцующей инструктирующую самбу стюардессы.

Юморю? Значит боюсь? Да… мне страшновато, врать себе не стану. И заранее тошновато.

Вслед за остальными я вошел на стальную пластину, встал к ним плотнее, невольно поджимая пальцы ног, будто меня могло шарахнуть током. Голова гудела от услышанного, глаза жадно впитывали каждую деталь.

– Теперь ты понял, почему не стоит торопиться в своих поисках, Охотник? – тихо спросил меня вставший рядом Михаил Данилович – Вид у тебя задумчивый…

Выдохнув морозный воздух, я качнул головой:

– Я скорее думаю о том почему не явился карательный отряд. Это ведь полное безумие, если поставить себя на их место и оценить ситуацию с их точки зрения. Освобожденные зэки обнаружили исправное устройство телепортации, причем неизвестно какие заданные перфокартами координаты в нем находятся. Зэки восстановили устройство и активировали, выведя на предельную мощность – и раз последовал удар, значит, эта мощность им чем-то угрожает. Чем больше энергии – тем дальше прыжок, верно? Куда может вести третий слот? В любом случае – это прямая угроза. Но кроме сработавшей автоматически ликвидационного протокола не последовало больше ничего… они даже разведку не послали! Почему? Достаточно двух-трех вооруженных бойцов, чтобы если не уничтожить убежище, то гарантировано забрать перфорационные карты и заложить небольшую бомбу под консоли. Все! Угрозы нет! Но сделано этого не было…

– Правильно мыслишь – удовлетворенно улыбнулся Михаил Данилович и с силой растер себе лицо рукавицами – Я думал о том же. Часами. Днями. Неделями! Не мог выкинуть эти мысли из головы… а потом мы прыгнули и сделали там помимо главного как я считаю открытия еще несколько примерно столь же значимых, но не особо выгодных. И все мои вопросы отпали.

– Так все же? Почему никто не пришел?

– Какой же ты нетерпеливый мужик…

– А вдруг помрете от инфаркта после телепортации, а остальные не окажутся столь разговорчивыми? – легко парировал я, невольно опуская лицо и глядя на заносимую снегом пластину под ногами.

– Какой ты… добрый – усмехнулся старик.

– Ну… или просто передумаете вдруг. Всякое случается, Михаил Данилович. Не обессудьте.

– Да правильно все. Пока дают надо брать. Ответ прост – некому сюда являться и наводить здесь порядок. Некому!

– Как это неко… – еще успел я выдохнуть и перед глазами резко потемнело.

Миг…

И я «поплыл», начал заваливаться, поспешно сделал шаг в сторону и налетел на такие же колышущиеся как колосья в поле тела.

– Ох…

Даже и не знаю кто выдавил из себя этот всхлип – я, кто-то рядом или все вместе разом. Присев, я замер на некоторое время в неподвижности, видя, как перед глазами медленно начинают обретать четкость знакомые и незнакомые объекты.

Группа стоящих и сидящих стариков. Куда большая по размеру металлическая пластина под нами. Кирпичные стены вокруг. Оборудование, что достаточно примелькалось и уже не кажется таким чуждым взгляду. Настежь открытая двустворчатая стальная дверь, а за ним широкий коридор с низким потолком.

– Где мы?

– В тюрьме – стоящий на четвереньках Михаил Данилович не выглядел жалким в этой позе. Скорее походил на старого льва после пробуждения, что медленно поднимает величественную голову. Не дожидаясь моего следующего вопроса, он начал подниматься, продолжая говорить – Я же говорил о еще одной расе. О еще одних разумных представителях. Одних из тех, кого похищают… Одна разница – эти остаются здесь до самой смерти.

– Я запутался…

– Избыток еды всегда плох – будь то еда материальная или духовная – прошелестела удивительно высокая старушка, ободряюще касаясь моего плеча – А ты сегодня считай объелся…

– Обожрался он – буркнул проходящий мимо Уюкос Борисович.

– Я вспомнил смысл вашего имени – проскрипел я, вставая и с облегчением ощущая, что почти полностью восстановился.

А ведь телепортация – это разбор на атомы? Или целиком все же переносят?

– И почему «некому»? – вспомнил я о самом главном – Как это некому?

– Хозяева планеты давно ушли, Охотник – все с той же убивающей меня обыденной простотой произнес Михаил Данилович, сверившись с часами – Двинули, пожалуй, друзья. Помним – каждый уносит по большому пакету и не жалуется!

Ответом послужило общее беззлобное ворчание, при этом лица всех без исключения светились от радости, и я бы сказал некоего предвкушения. Я был в этом уверен по простой причине – температура здесь по ощущениям была не ниже нуля по цельсию. А может и выше – принесенный нами с собой снег уже таял на одежде. И чему так радуются дедушки со старушками? Они разве что руки от радости не потирают… Вопрос действительно интересный, но пока я предпочел сосредоточиться на словах мерно шагающего лидера Бункера, уже успевшего перешагнуть порог и двинуться по коридору с такой будничностью, будто шел по коридору собственного дома.

– Мы были в шоке, когда узнали. Узнали, кстати, именно здесь – метров через сто мы пройдем мимо того, что раньше было чем-то вроде комнаты досуга для обслуживающего персонала, пока их не сменили те единственные, кому это дело по плечу. Персонал похоже эвакуировался и сделал это в большой спешке, оставив все неважное. Книги, газеты, брошюры, настенные плакаты и полностью нетронутую стену с актуальной рабочей и побочной информацией. Мы все это разобрали, перенесли в Бункер и там снова развесели в прежнем порядке. Прочли каждое слово. И первое что привлекло наше внимание – день Исхода. Точной привязки к нашему календарю нет, но ясно, что случилось это уже довольно давно. Все население убыло. Мы перекурили это шокирующее открытие, а затем продолжили разбираться. И выяснили очень простую и вескую причину – Столп изменил эту планету. Плененный космический колос одним только своим присутствием повлиял на всю планету! Чем ближе к нему – и к нам – тем сильнее изменения там за границей ледовой зоны, но мутации затронули всю планету в целом. Резкое увеличение биоразнообразия, непредсказуемые мутации… Вроде как даже и неплохо, есть дело для ученых… вот только одна переведенная нами брошюрка буквально орала – не рожайте детей, не рожайте детей, не рожайте детей. Они поймал Столп… а он за это лишил их будущего, Охотник. Он отнял у их потомства разум. А заодно наслал деградацию на взрослое население планеты. Все то плохое, что вообще может случиться с нашим мозгом… оно и случилось грубо говоря. Деменция, расстройства личности, острые психозы, эпилептические припадки и даже летаргия… всего мы не перевели – мало знать буквы, надо еще иметь словарь… но думаю и так понятна вся глубина охватившего их отчаяния – великолепно развитая цивилизация стремительно глупела, хирела и вымирала. Но они нашли выход. Перебрались на другую планету и начали жизнь с чистого листа.

– Что? – споткнувшись на ровном месте, я едва не упал – Вы серьезно?

– Они обладают телепортацией, Охотник. И безграничным запасом энергии. Конечно, они перебрались на другую планету – для них это сущий пустяк. Хотя насколько нам известно, немалое их число обосновалось интереса и научных исследований ради на наших планетах. Они, те, кто называет себя норридарами, по названию планеты Норра, что в переводе означает Земля, привольно живут там, где хотят. Возможно на одной только нашей Земле их тысячи. Трудно быть уверенным, но также трудно проигнорировать те красочные листки с призывом для всех желающих выбрать для места хотя бы временной жизни одну из трех планет на выбор. Пусть хотя бы на то время пока в их новом мире ведется глобальная спешная стройка с нуля. Кстати – листки обещали полную занятость, щедрую оплату и гарантированную тройную государственную пенсию высшего уровня по истечении десяти лет службы. Такие вот дела. Что-то ты примолк, Охотник… задумался?

Я молча кивнул, шагая на автомате и старательно усваивая информацию. Пока что я принял ее за факт и, честно говоря, не сомневался в ее правдивости – нет смысла в такой лжи. Они могут ошибаться, конечно, но пока что я возьму за факт то, что в голове укладывается с большим трудом.

– Ничего не скажешь?

– Сколько же энергии надо для того, чтобы перенести на другую планету миллиарды жителей?

– Много. Но у них энергии предостаточно – ответил Михаил Данилович и резко остановился – Стоим!

Пояснять ничего не понадобилось – выйдя из двери впереди, нам навстречу шагал тот, увидев которого, я окончательно убедился, что это наистраннейший и определенно самый запоминающийся день в моей жизни.

На мгновение я подумал, что мы столкнулись с ледяным ходоком вроде Ахава Гарпунера. Но одного взгляда хватило чтобы понять, насколько кардинальны различия. Лучше всего подошло бы описание «бушующий электрический океан, запертый в человеческую оболочку с почти прозрачной кожей». Оранжевые и синие завихрения энергии медленно кружились под кожей. В крупной голове все «бурлило» в разы быстрее, показывая местоположение наибольшей активности. Вместо глаз единственные темные места на теле. Робкий намек на рот и нос, но они словно едва отмечены резцом скульптора, хотя я заметил как приоткрылся рот энергетического фантома. Руки и ноги обычные, равно как и гениталии.

– Все хорошо – удовлетворенно выдохнул лидера нашего отряда, сбрасывая рюкзак.

Все хорошо?

Очевидно, что я перестал улавливать суть происходящего… поэтому я продолжил пассивное наблюдение.

Из многих рюкзаков послышался тяжелый металлический звон и позвякивание. Следом тускло и величаво заблестел сам источник блеска. Я удивленно моргнул.

Золото.

Почти каждый из отряда доставал из карманов и рюкзаков золото. Цепочки, браслеты, зубы, монеты, проволока, серьги, смятые бесформенные комки… мелькнули советские стальные рубли и пятидесяти копеечные монеты. Были там и вовсе незнакомые мне монеты из золота и какого-то другого металла. Все это было без страха вынесено вперед и уложено на полу шагах в пяти от неподвижного замершего невероятного человекоподобного существа. Он медленно кивнул, после чего едва заметно дернул кистью правой руки, будто стряхивал с нее капли воды. Сорвавшаяся с пальцев синяя крохотная шаровая молния стремительно улетела по коридору исчезнув в двери. Мы продолжили стоять в ожидании. Я медленно считал про себя. Десять секунд… двадцать… тридцать… Из двери показалось еще пять высоких фигур – они все рослые, никак не меньше двух метров. Три женщины, двое мужчин. Итого три пары всего?

Не дожидаясь остальных, первый и самый крупный, тот, что встретил нас, нагнулся и сгреб пригоршню металла. Другой рукой подхватил еще пару советских кругляшей рублей. Выпрямившись, развернул и пошел навстречу своим, по пути опуская все поднятое в широко раскрытый рот. В потолок ударили гудящие длинные молнии, пробежав по нему паутиной разрядов и исчезнув, когда рот был закрыт. Проглотивший немало золота фантом… хотя это ведь не фантом, верно? Но именно это слово почему-то просится на язык – исчез за дверью, еще минуты через четыре за ним ушли и остальные, по пути глотая свою часть добычи.

– Да какого собственно… – начал я, слишком потрясенный, чтобы молчать.

– Четвертая раса похищаемых – с готовностью пояснил Михаил Данилович, явно наслаждаясь моим ошарашенным видом – Они остаются здесь навсегда. Мы не знаем, как они себя называют. Поэтому зовем их просто – фантомы.

– Как и я! – удивленно воскликнул я.

– Прямо само на язык просится да? – понимающе хмыкнул Борисович – Двигаем, ребя! Двигаем! Вот-вот залп и приемка!

– Они подобны нам… и при этом кардинально отличаются. И не физиологией в первую очередь, Охотник, как бы ты мог подумать. Нет. Они отличаются мышлением. Я пытался общаться с ними. Вышло лишь раз у меня и… еще одной из нас. Но… они просто не в этом мире, понимаешь? Они очень и очень глубоко в собственных сознаниях и по собственной воле. Как сказала одна из наших исследователей, все выглядит так, будто фантомы действуют как роботы, потому что их сознания несутся по бесконечным медитативным волнам все дальше и дальше. И все что им для этого требуется – золото, некоторые сплавы и море дармовой энергии. Последнего тут в избытке, а вот остальное им приносим мы.

– Ты говори прямо, Миша – не выдержал Борисович – Один разок ты ведь пообщался с ними. Ты, Валя и Лена. Хотя общением это… – повернувшись ко мне, старик поднял руку и с силой упер мне большой палец правой руки в лоб. Нажал еще чуть сильнее и… отпустил, после чего развел руками – Вот так он сделал поочередно ему, а затем и Лене с Валей. Секундное касание! А они простояли в ступоре два часа! Как закаменелые! Оказалось, фантомы так передают информацию… сообщил что им нужен металл и какой, рассказал немало о здешней планете, о том куда все подевались, помог с языком здешних хозяев, сообщил о том, что они тут делают. Еще многое о Столпе рассказал! И все это за секундное касание пальцем их лбов! Так что ты сильно не слушай соловьиное пение Михаила про наши заслуги в разгадывании чужих ребусов. Нам большую часть сведений на блюдечке со светящейся каемочкой бесплатно подали! Щедрый подарок! Вот только…

– Вот только? – жадно поинтересовался я, глядя как за дверью исчезает последний светящийся фантом.

– Ну… Миша очухался быстро – вздохнул Борисович.

– Лена частично пришла в себя, но продолжает чудить – проскрипела высокая старушка – И почти все время в самопознании – сидит с закрытыми глазами и медитирует сутками порой. Валя же очнулась, рассказала все, что знает, после чего отключилась и, не приходя больше в себя, умерла через неделю несмотря на искусственное кормление. Так что… не подставляй им лоб, Охотник. За великие знания и цена велика…

– Спасибо за совет… Так что они тут делают-то?

– Они? Они третий и самый надежный способ удержания Столпа в текущем состоянии – очнулся от раздумий Михаил Данилович, потирая себе лоб – Если мы стрелки, Охотник, то они… они канониры.

Замолчав, он заторопился вперед, шагая с опущенной головой. Остальные поспешили за ними. Я тоже не отставал. И все же остановился на пороге, с изумлением уставившись на три невероятных по размеру сооружения, в которых только через секунд десять я сумел опознать огромные пушки с задранными вверх дулами, направленными точно на Столп. Эта стена была прозрачной, показывая нависшую над нами громаду во всей красе.

– Вот главная цель Столпа, Охотник – крикнул мне окончательно пришедший в себя Михаил Данилович – Ледяные ходоки приходят сюда постоянно – и погибают не в силах справиться с фантомами. Я сам видел как фантом разорвал ледяного ходока пополам и впитал в себя его энергию.

– Они стреляют из пушек… – крикнул я в ответ и мой крик не нес вопроса – Как по горе из плевалки?

– Если бы! Смотри!

Три лязгнувших огромных люка в противоположной стене здоровенного помещения открылись одновременно и быстро. С тяжким рокотом по желобам скатились прозрачные сферы – пятиметровые пушечные ядра с частыми отверстиями. Стоящие за тремя консолями фантомы дернули рычаги и сферы замерли в сомкнувшихся зажимах, в то время как еще трое – женщины – засунули руки в отверстия в сфере, подались вперед… и внутри ядер зажглись яркие оранжевые огни. Там же все быстрее закружились утопающие в красной забурлившей смазки шестерни, в то время как вокруг забушевал электрический шторм, затопивший разрядами половину помещения. Окажись там обычный человек…

Тем временем зажимы вздрогнули и сквозь вспышки молний поехали к открытым казенникам орудий. Закатились… опустились крышки, лязгнули запоры…

– Время – произнес стоящий рядом хозяин Бункера.

Никакого грохота выстрелов не последовало. Лишь три резких щелчка, новые энергетические вспышки… и сквозь прозрачную стену я буквально на миг успеть увидеть три мгновенно исчезнувшие на фоне Столпа оранжевые искры.

– Десять… девять… шесть… три… – Михаил Данилович медленно считал, а мы стояли в проеме, глядя на застывших в ожидании фантомов и на то, как там наверху за прозрачной стеной медленно поднимались окутанные разрядами защитные решетки – Два… время! Глаза прикрыть!

Я и не подумал последовать этому наверняка мудрому совету.

Удар…

И я понял, что это не защитные решетки, а ловчие сети, что буквально утонули в багровом-желтом безумном свечении снаружи. Сквозь адской силы сполохи я сумел разглядеть добела наполненные сверкающей сине-белой энергией прозрачные сферы и тут в глазах потемнело, и я поспешно опустил голову.

– Прибыло с другой стороны! – пояснил Борисович – А мы им отправили.

– Отправили что?

– Пустые канистры. И мы им пустые – прямо сквозь Столп. Там они и наполняются энергией – вступил в дело Михаил Данилович, от нетерпения переступающий с места на место – Столп – это чистая дармовая особая энергия, Охотник. Ведь он не просто плавает в космосе, как оказалось – он и сам телепортируется без особого труда. Они – здешние хозяева – предпочли умотать на другую планету, но даже пытаться не стали уничтожить Столп, когда поняли, насколько он ценный! А чтобы все было в порядке – усмиряют его и доят чужими руками! А охраняют нас зэки! Их зэки, Охотник! Вся эта планета – тюрьма! Для НЕГО, для нас, для них и даже для самих хозяев-преступников! Почему они не послали карательный отряд? Да потому что у зэков нет доступа в эту зону и нет информации! Вот почему! Их ссылают на противоположную сторону планеты, где они готовят для сидельцев пищу, строят кресты и лишь изредка проходятся по крестам с осмотром, хотя… ты бы вот отправился с осмотром, зная, что чем ближе ты к Столпу, тем быстрее выгорает твой мозг?

– Кто-то все же рискует.

– Ты про явившегося по твою душу чертура?

– Про него.

– Тут удивляться нечего, Охотник – к тебе явился фанатик! – глаза старика полыхнули злым огнем – Этим плевать на все кроме Столпа! Пестуют смиренных, ненавидят Стрелков. А ты был Стрелком! Но вспомни как он явился – как хозяин? Или же прокрался ночью как трусливая крыса, перед этим опоив сидельца сонным зельем?

– Думаю, Арни все рассказал в деталях.

– И я заставил его повторить эту историю много раз. Очень уж она… будоражит и горячит кровь. К тебе явился мнящий себя мстителем слесарь! Роль присматривающих тюремщиков – выискивать тайники и забирать опасные предметы вроде взрывчатки. Хотя они грешат и воровством! Забирают украшения, теплые вещи, монеты… лишь бы досадить и без того лишенному почти всего бедолаге! А знаешь, что они делают с украденным? Оставляют в кресте смиренного, тем самым подпитывая его веру в то, что третий рычаг дергать нельзя!

– Разумно…

Борисович хотел продолжить, но его перебил повернувшийся ко мне всем корпусом Михаил Данилович:

– Фанатики! Они обслуживающий технический персонал! Кое-кто из сумевших пробудиться сидельцев видел, как они ходят вдоль стен с каким-то прибором, что испускает серый свет – до сих пор не понял, что это такое – но стена становится прозрачной и за ней видны шестерни и трубы! И прямо сквозь ставшую не просто прозрачной, а нематериальной стену они просовывают инструменты и щупы… они ремонтники, что на самом-то деле избегают своих обязанностей любой ценой! И это причина аварийного падения крестов с изношенной механикой! Фух…

Утерев пену с губ, Михаил Данилович обескуражено развел руками, сам удивляясь своей эмоциональности:

– Прости. Сорвался на крик… у меня друг ушел в пике. Лучший друг. Я с ним тридцать шесть лет был знаком. Он должен был на год раньше освободиться, но начал жаловаться на странный грохот за левым бортом – будто там что-то идет в разнос потихоньку. Грохотало почти год! И за месяц до освобождения он рухнул!

– Хм… теперь ясна их главная роль…

– Которую они не исполняют!

– Внимание! Прибыли! – в голосе подлезшего мне под упертую в косяк руку подлез невысокий совсем мужичонка с мокрыми седыми волосами, повесивший на грудь открытый пустой рюкзак – Ядра!

С протяжным стоном нижняя часть стены поднялась и по толстенным направляющим внутрь вкатилось три налитых яростным свечением ядра. Они прошли сквозь Столп! Но при этом не несли на себе ни малейших следов повреждения – хотя им по любому пришлось пройти и через толстенный ледяной панцирь. Словно услышав мои мысли, лидер Замка уже куда спокойней пояснил:

– Локальный прыжок. Они долетают почти до Столпа и затем прыгают прямо внутрь, не теряя скорости. Это… они как насосы, что втягивают в себя энергетическую сущность этого колосса, накапливая в себе. Верн! Ты готов?

– Готов! – отрапортовал низенький старичок.

– Давай!

Рванув вперед с удивительной для его преклонного возраста скоростью, шустро перебирая валенками по рифленому стальному полу, Верн пролетел сто с лишним метров, держась стены, остановился у длинной низкой стойки, похожей скорее на толстенный поручень с отверстиями. В одно из этих отверстий он и вставил вытащенный из рюкзака какой-то предмет. Когда он развернулся и рванул в сторону, я понял, что в отверстии заняла место энергетическая колба, что своей темной тусклостью указывала на полную разряженность.

– Вот как вы пополняете энергию для батарей – понял я.

– Ну да – кивнул Борисович – Чтобы не потерять возможность возвращаться сюда снова и снова.

– Но зачем? Вы отдаете золото и другой металл, взамен получая возможность подзарядки?

– Ага.

– Но это какой-то бессмысленный замкнутый круг… – прервавшись, я глянул на появившиеся в руках группы прозрачные пакеты, пластиковые контейнеры и даже стеклянные банки и вдруг понял – Вы приходите сюда не за энергией…

– Тут ты ошибся, Охотник – хохотнул старик, подавая мне трехлитровую банку – За энергией. Но за энергией разной. Она для батарей – вон Верн следит за ней пристально. А мы сейчас начнем сгребать энергию уже для нас.

– Что сгребать?

– Не видишь?

Переведя взгляд на замершие в углублениях в полу ядрах, окутанных смертоносным электрическим штормом, я увидел игнорируемой мной ранее – тягучие студенистые огромные ошметки свисающие с направляющих рельсов, покачивались комками на полу, медленно падали с прозрачных боков прозрачных ядер.

– Это его…

– Мясо – буднично кивнул Борисович – Мясо Столпа. Плоть.

– И она…

– Собираем, относим в Бункер и добавляем в пищу – преспокойно пояснил старик – Замку поболее, Центру поменьше чуть, Холлу еще меньше.

– Зачем?!

– А затем, чтобы жить как я до ста лет и болезней не знать – повернувшаяся ко мне высокая старуха широко улыбнулась и положили руку на плечо соседки – А Дусе нашей уже сто девять лет.

Уставившись в лицо старушки, что тянула максимум лет на восемьдесят, я недоуменно моргнул:

– Вам сто девять лет?

– Да скоро уж сто десять стукнет – махнула она рукой – Но я даже не в первой пятерке старожилов наших.

– Теперь ты понял, Охотник? – бросил через плечо Михаил Данилович – Мы приходим сюда за ошметками мяса Столпа. Хотя это скорее студень. Добавляем буквально по столовой ложке на огромный котел баланды, что уходит в Холл. И благодаря этому резко снижаем и без того низкий в этом регионе процент онкологии, повышаем иммунитет, чтобы противостоять всем простудам и пневмониям, защищаем бывших сидельцев от всех мозговых страшных болячек. Когда последний раз в Бункере был кто-то с деменцией? Банка у тебя?

– У меня…

– Так пошли собирать эликсир бессмертия.

– Вы поэтому прервали отношения с луковианцами и другими? Ведь вы получается не стареете…

– Да не бессмертие это! Считай его живительным лекарством, что защищает от кучи болезней и продляет жизнь лет на десять-двадцать самое большее. Тут уже от твоей генетики зависит. А чтобы прожить куда дольше… чтобы не стареть… для этого надо появляться вот здесь – палец старика уткнулся в стальной пол, пока он медленно шел по нему, ведя нас за собой – Появляться здесь во время пушечных выстрелов, когда с той стороны прилетают насосавшиеся энергии ядра и…

С ярчайшей тройной вспышкой ядра провалились в пол, а по нам ударило что-то вроде… тумана? Но не может же существовать энергетического тумана, верно? Но это точно было что-то туманное и искрящееся, что прошло мимо нас и… сквозь нас. Я отчетливо ощутил холодок в грудине и что-то вроде легкого прикосновения к мозгу… глаза заслезились, я кашлянул… и все прекратилось.

– Вот ты и омолодился лет на пять, Охотник – хохотнул Борисович – И оздоровился.

– Вы серьезно?

– Думаешь шутки шутим? – упав на колено, двигаясь с легкостью молодого подтянутого мужика, Михаил Данилович принялся подхватывать руками куски студня и швырять их в пластиковый контейнер – Раз так, то должен тебя разочаровать – никаких шуток.

– Батарея заряжена! – доложил суетливо прячущий светящуюся колбу в рюкзак Верн – Двигаюсь к консоли!

Опустившись рядом, я перевернул банку и горлышком накрыл ей студенистую массу с редкими пробегающими даже не искрами, а чем-то вроде коротких световых волн. С легким чмоканьем медузоподобная масса сама полезла внутрь банки, а я получил с минуту времени на попытку осмысления и принятия увиденного, услышанного и прочувствованного.

Минуту-то я получил… но голова отказывалась работать. Отказывалась воспринимать все это… Причем не из-за усталости – я только что понял, что ощущаю себя на максимальные десять баллов из десяти по самочувствию, бодрости, остроте ума, запасу энергии и желанию жить и горы ворочать. Дайте мне сейчас любую проблему – я справлюсь с ней. Дайте любые переговоры – смогу в кратчайшие сроки убедить самого недоверчивого потенциального инвестора. Я вот-вот лопну от переполняющей меня силы!

Поставив банку, я помедлил секунду и окунул пальцы в почти бесцветный студень. Пальцы обожгло холодом, в лицо ударил морозный пар, а сама масса таяла, исчезала прямо на глазах, обращаясь в улетучивающийся белесый дым.

– Закрывайте! Герметизируйте быстрее! – голос командующего отрядом сборщиков старика звучал по-молодому, а сам он походил сейчас на полного сила мужчины едва перешагнувшего рубеж сорокалетия – Живее же! Марья! Хватит уже!

Я почти не обратил внимания на Марью – еще одну старуху, что встала на четвереньках над одним из тающих сгустков, распахнула меховую куртку и замерла в этой нелепой позе, старательно надувая и сдувая дряблые морщинистые щеки. Ее глаза горели настоящим экстазом и фанатичной верой.

– Еще сорок лет, Михаил! – крикнула она и погрозила костлявым кулаком небу – Еще сорок лет проживу! Заберу обратно отнятое!

Сплюнув, Михаил Данилович затянул клапан рюкзака и махнул рукой, призывая нас поторопиться. И такой спешке была причина – светящиеся фигуры фантомов встали по центру помещения тесным кругом, положили друг другу руки на плечи и запрокинули головы. Внутри них часто запульсировали янтарного цвета огни, что показались мне завораживающими и угрожающими одновременно. Подорвавшись, двигаясь с невероятной легкостью, совершая немыслимые по силе и ловкости прыжки, я помог собрать рюкзаки, подтолкнул самых нерасторопных, а одного старичка, почти невесомого – или мне почудилось? – подхватил на руки и побежал за уже втягивающейся в начавший медленно закрываться проем.

– Молодчина – одобрительно выдохнул Борисович, которого я догнал уже у самой телепортационной камеры.

Что ж… теперь мне ясно почему эти крепкие старики не чувствовали особой усталости после долгого пути по заполненным быстрой водой лавовым трубам по пути сюда. Если они регулярно «вкушают» подобное…

– Так вы оборвали связи с луковианцами и другими бункерами… – повторил я продолжающий мучать меня вопрос, опуская дедка в центр металлической пластины.

– Да – кивнул Борисович – Мы не дряхлеем. Более того – все из побывавших здесь хоть раз еще и помолодели, скинув лет по семь-десять. Рано или поздно это стало бы заметно. И что тогда? Этого студня хватает лишь на нас самих! А если Столп впадает в оцепенение и тускнеет – а так случается! – то пушки порой замолкают на год! Осуждаешь?

– Я пока не в силах даже осмыслить весь масштаб узнанного сегодня… познанного… – покачал я головой, не скрывая своего ошеломления – Все слишком…

– Масштабно?

– Хорошее слово – кивнул я и встал к старику ближе, когда меня потеснили остальные.

– Прыжок!..


Через час, успев прийти в себя и благополучно всем составом добравшись до укрытия, откуда спустились к причалу, мы неспешно сплавлялись вниз по течению. Моего участия не требовалось, и я с крайней задумчивостью смотрел на свои ладони, сжимая и разжимая пальцы. Рукавицы я стащил, но холода не чувствовал. Здесь температура не столь уж и низка, к тому же переполняющая меня энергия казалось сама вырабатывала тепло. Со мной уже почти час никто не разговаривал – дали время на то самое «осмысление». Но я даже не пытался переварить все факты. Я просто позволил себе то, что позволяют особо искушенные киноманы после просмотра отменного фильма – дать послевкусию неспешно раствориться у меня в мозгу, покалывая его остатками пережитых эмоций. Так я и молчал до конца нашего путешествия. Да и остальные предпочли молчать, явно переживая нечто вроде тихой сладкой эйфории – я и сам ощущал что-то необычное, что-то радостное и… детское… да… сейчас я чувствовал себя снова малышом, что сидит на коленях обнимающей меня бабушки и слушает ее тихое проникновенное пение, одновременно глядя как за окном избы ведут свой хоровод светлячки…

…Не велик хотя удел, но живу спокоен,
Скатерть, столик, пища есть, в мыслях своих волен.
‎Не прельщает вышня честь,
‎Для меня то трудно снесть.
Не виновну жизнь люблю, в ней моя забава.
Кто же хвалится искать, чести домогаться,
Коль удачливо ему, желаю стараться.
‎Пусть тот долго с тем живет,
‎Пусть великим век слывет.
Яж пронырлив не бывал, не в том моя слава…
Медленно спускались лодки-корыта, молчали старики. И я молчал. И лениво отгонял мысль, что шептала и шептала мне о том, что бесплатного сыра не бывает. Меня может и хотели чуть придержать, но… я знал, я чувствовал, что есть и другая более веская причина. И заключаться она будет в какой-то возможно почти невыполнимой задаче.

И ведь попробуй отказаться после такого… чуть ли настоящего причащения к таинствам и… мощам Столпа… только сейчас я понял насколько красочным и удивительным, почти церковным было то зрелище, что повидали мои глаза.

И ясно, что я узнал далеко не все. Есть и другие причины, есть более глубокие горизонты. Но чтобы добраться до этих тайн… придется пойти навстречу Замку.

Как однажды было сказано и многократно повторено – есть предложения, от которых нельзя отказаться.

Но это потом…

Потом…

Прикрыв глаза, я погрузился в легкую дрему, а в моих ушах продолжал звучать хрипловатый голос бабушки, что баюкала приболевшего меня, уже начав следующую песню…

Спи-дитятко, почивай, свои глазки закрывай,
Стану петь я, распевать, колыбель твою качать,
Ходит Сон по сенечкам, Дрема под окошечком,
А как Сон-то говорит, я скорее усыплю,
А Дрема-то говорит, я скорее удремлю,
А как Сон-то говорит, где бы колыбель найти?
Где-бы колыбель найти, поскорее усыпить?…

Глава 11

Я проспал больше суток.

Почти не помню, как по стенным тропам поднялся в свою хижину под потолком, как стянул с себя одежду и упал на узкую койку. Но отчетливо помню, что у меня резко сузилось поле зрения, все окружающее я видел как сквозь узкий медленно сужающийся в крохотную точку тоннель. Еще помню легкие странные подергивания во всем теле. Именно подергиваниями – их не назвать спазмами, тиками или судорогами. Просто… подергивания, будто через все мои телесные протоки и нервные пути пытались протащить нечто куда более габаритное, чем обычные ежедневные «грузы» для этих транспортных путей.

Когда проснулся – разом, мгновенно, без вялости – сразу понял, что проспал я ну очень долго. Койка воняет потом и мочой, в низу живота свинцовая тяжесть, во рту пересохло, а когда провел ладонями по лицу, вниз полетели чешуйке отмершей кожи. И голод… меня терзал звериный голод. Стоило принюхаться и я понял еще кое-что – меня разбудил поднимающийся с Холла запах вареного мяса. А так бы я поспал подольше…

Стащив колом вставшую футболку и белье, наспех натянул на себя штаны и куртку, собрал в большой узел все влажное и пахнущее, после чего двинулся по мостику прочь из хижины, не забыв прихватить с собой сумку. Мне, кстати, никто не мешал отсыпаться, судя по всему. Но наверх поднимались – убедиться, что я жив, плюс оставили на столбике накрытый потрескавшимся блюдцем мутный пластиковый кувшин с водой. Я выпил ее еще до того, как начал спускаться…


В Холл я вернулся только через два часа – чистый, выбритый, причесанный, улыбающийся и голодный. Все тряпки остались в душевой, а приглядывающая там за порядком старушка получила целый лист талонов и пообещала вскорости все выстирать и даже погладить.

Пройдя мимо вездехода, здороваясь с каждым без исключения и задерживаясь на пару минут, чтобы ответить на вопросы стариков, я все же сумел добраться до холловской кухни, где мне тут же вручили нагруженный едой поднос и попеняли, что сам хожу и ноги бью – хорошему человеку принесли бы прямо к столу. Заверив, что я не настолько хороший и перекинувшись с кухарками парой шуток, я дотопал до моего «стола», где меня уже ждали улыбающиеся «активисты», коротающие ожидание за игрой в домино. Меня встретили сдержанными приветствиями и следующие полчаса игнорировали, давая возможность насытиться. Только после первого стакана чая – и никаких сигарет, хотя организм жалобно умолял о дозе никотина – меня начали осторожно спрашивать. И тут пришлось стариков огорчить, дав им понять, что пока я не готов рассказывать о том, куда я ходил и чего видал. Но я заверил их, что все в полном порядке и не стоит ждать никаких неожиданностей и проблем от Замка.

– Покупали тебя с потрохами? – Федорович, наслаждаясь сигаретой и крепким чаем, показал в понимающей усмешке крепкие желтые зубы – И купили?

– Покупали – кивнул я – Но пока не купили.

– Богатств мало предложили?

– Всего было вдоволь – ответно улыбнулся я и покачал головой – Речь не о материальном. Меня благами материальными не купить. Они сегодня есть – завтра кончились. А вот знания и навыки… это вечная ценность.

– И много знаний предлагали?

– Даже и не знаю – хмыкнул я – В голове до сих пор кавардак.

Передав пустую тарелку подошедшей старушке, я попросил добавку, упомянув, что суп получился вкусным и наваристым. В ответ получил благожелательный кивок, а после бабушка в аккуратном сером переднике добавила:

– На баланде замковой сварен супчик. Мясца тобой добытого в водицу скорбную добавили, травки зимней доложили – и вот готова стариковская радость.

– И хорошо.

– А если трава хорошо примется… то может и вовсе от этой подачки замковой откажемся. Пусть сами свою баланду пустую хлебают.

– Нет – возразил я и обвел взглядом морщинистые лица стариков – Мы никогда не откажемся от замковой баланды. Мы не будем ее выливать, мы не будем говорить плохого про этот жидкий недосоленный супец. Мы продолжим регулярно хлебать эту баланду и проследим за тем, чтобы каждый житель Холла делал то же самое.

Удивленная тишина длилась секунд десять, прежде чем последовал ожидаемый вопрос:

– А почему?

Ответил я легко и правдиво:

– Не видел, как ее готовят, но что там видеть? Зато углядел кое-что из добавляемого и знаю, что в суп кладут овощи и коренья из замковых оранжерей. В этой баланде немало полезных нам минералов и витаминов, которых больше взять неоткуда. Пусть суп жидок… зато полезен. Посему и дальше его хлебать продолжим, чтобы меньше болеть и подольше жить.

На последних словах я сделал особый нажим и, выдержав паузу, медленно кивнул, окончательно убеждая стариков, что в моих словах нет и намека на шутку.

– Что ж… – вздохнул Тихон и перекрестился – Вот и еще одна благая весть. Будем хлебать со смирением и благодарностью.

– Замковая баланда полезна – повторил я, глядя на продолжающую стоять у стола старушку. Та мелко покивала, удивленно хмыкнула и, поправив головной платок, посеменила к кухне, пообещав доставить еще добавки. Уверен, что через полчаса весь жадный до любых новостей Холл будет в курсе последних моих слов. И это отлично.

Поняв, что я пока не хочу откровенничать, старики с готовностью сменили тему и следующие несколько часов я рассказывал о луковианцах и их быте, причем с каждой минутой вокруг прибавлялось слушателей и вскоре мне пришлось говорить в голос, чтобы услышал каждый. Окончательно охрипнув, я своего все же добился – поведал под сотню интересных новостей и фактов, пообещал, что вскоре и у нас будет своя «луковианская картошка», заодно сообщив, что уже сегодня отправлюсь на охоту за мясом и дровами. За это время я очистил до блеска еще две тарелки супа и выпил чайник чая. Ну и вытащил как венец беседы самовар из вездехода – электрический, большой, помятый самовар советского производства. Восторгу стариков не было предела, а что неожиданно – многие расплакались, глядя на потускневший самовар. Мой дар подняли и торжественно унесли к центру Холла, где на столах появились яркие «икебаны» и бережно прикрытый крышкой патефон – я знал, что его включают крайне редко и только по особым праздникам. Ну еще на дни рождения – по песне на каждого именинника.

Когда народ схлынул, я отдал бригадирам двенадцать листов с талонами – их мне вручили, когда провожали из Замка вместе с пожеланиями хорошо выспаться.

Чиркнув зажигалкой, Тихон подкурил длинный окурок, тяжко вздохнул попрекая собственную слабость душевную и сделал глубокую затяжку. Подавшись вперед, уложив локти на стол, настоятель заглянул мне в глаза и несказанно удивил меня новой темой разговора:

– А вот этот новомодный интернет ваш… мировая сеть…

Беседовать я уже устал, но вполне мог продержаться еще пару часов, да и тема интересная, поэтому удивленно развел руками:

– Интернет…

– Смартфоны эти сломанные… картинки удивительные… до чего техника дошла! А вот Милена… инженер калечная замковая… она позавчера тоже немало мне про интернет рассказала, пока подарками твоими занималась.

– Прямо немало рассказала?

– Да уж столько всего наговорила… и чего там только мол нет в этом интернете…

– Есть такое дело.

– Так вот я подумал над услышанном, покумекал… это ж какая вседозволенность без ограничений…

– Есть такое дело – повторил я.

– Так если сатана кроется в мелочах, то его сын – в мировой сети?

На этот раз я смеялся куда дольше, но Тихон не обиделся, продолжая терпеливо ждать, как и остальные. Отсмеявшись, я утер слезы – опять отметив, насколько плавными и легкими стали мои движения, будто и без того нормально работавший механизм отладили до идеала – и сказал:

– Вы уж не обижайтесь на смех мой.

– Да что ты. Смех душе на пользу, а вот тоска ее поедом ест. Смейся, Охотник. Смейся чаще. Так по вопросу моему… ладно еще взрослые и состоявшиеся. Но не губителен ли интернет для детей малых? Не развращает ли души их непотребствами всякими?

Поразительно… мы находимся на другой планете, рядом с колоссальным чуждым нам созданием, чью плоть, как оказалось, поедали все это время, над нами кружатся тюремные кресты, а мы рассуждаем о интернете, что столь же привычен для меня как… да как купленная по пути домой картошка.

А вот о плоти Столпа, кою мы все это время поедали и продолжаем поедать – я невольно провел языком по зубам, будто ожидая ощутить на них комки слизи – я, пожалуй, никогда не расскажу. Кто знает, как отнесутся верующие люди к тому, что им все эти годы скармливали мясо… Столпа… что скорей всего сотворил нас как вид, по сути, выступив в роли Бога Творца. Я буду молчать об этом всегда. По очень простой причине – полностью делиться надо столь опасной информацией только с теми, кто способен оценить ее логически и критически. Но критика и логика уходят на задний план, когда в дело вступает истовая вера или выстраиваемые с юношества железобетонные убеждения.

– Дети… – вздохнул я – Ну… интернет как интернат – отдал туда детей и забыл о них на неделю. Знаешь, что чему-то их там да научат, а вот чему… да тому, что тебе персонализированный умный анализ предпочтений на экран выбросит. Может мультик добрый покажут. А может кривляющуюся великовозрастную дуру с разноцветными волосами, мерзким писклявым голоском и жаждой денег в увеличенных фильтрами глазах. Шмякни лайк, шмякни лайк, научись визжать как я, подпишись на мой канал… Зато удобно мамам, спокойней папам и опять же дитё дома в тепле на диване сидит, а не по опасным подворотням шастает. Как-то так сейчас многие мыслят, хотя за всех не скажу.

– Так ведь ужас!

– Просто современная реальность – покачал я головой – Даже я уже слишком стар для всего этого, хотя всегда старался не отставать от прогресса слишком сильно. Воспринимать все это негативно – слишком однобокий подход. Это как заявить: атеизм есть зло!

– А атеизм не зло? Ты вот как считаешь? Можно жить без веры?

– Все мы во что-то верим – возразил я – Нет человека без веры, но есть люди без убеждений и принципов. И на мой взгляд вот это куда хуже…

– Так принципы и убеждения в детстве выковываются! Они как стальные ребра для защиты мягкой и пока еще светлой души! И разве помешает в духовном храме малый огонек лампадки веры? И разве интернет не есть грязный поток, что запросто снесет все защитные сооружения юной души? Разве этот поток не загасит робкий огонек веры?

– Интересное сравнение – кивнул я и уселся поудобней – Что ж… давайте поговорим…


Остаток дня мы провели за столом, прерываясь только на мелкие бытовые дела, а все остальное время разговаривая, составляя планы, обсуждая все подряд без всякой системы, порой споря до хрипа и снова берясь за стаканы со свежим чаем – часть талонов была потрачена на приобретение заварки у Замка.

Уже ночью, пошатываясь от усталости психологической, а не физической, я забрал из Центра выстиранные и выглаженные вещи, поднялся в хижину, разложил и развесил все по своим местам, после чего улегся и почти мгновенно заснул на следующие три-четыре часа. Надо отдохнуть перед охотой. Обо всем недавно увиденном и услышанном я себе размышлять пока запретил – надо дать подсознанию все переварить и разложить по полочкам точно так же, как я сейчас раскладывал шерстяные носки, трусы, футболки и свитера. Пусть многое будет разложено по неправильным полочкам, но зато исчезнет гигантская куча наваленной информации, что заняла почти всю мою кладовку памяти и мешает нормальному ходу мыслей. У меня будет время оценить каждую деталь… будет время все тщательно обдумать…

Я понимал, что очень скоро меня опять пригласят на беседу, но пока что мудрый Михаил Данилович дал мне время на усвоение уже полученной информации. Заодно он делал щедрый жест – мы мол с тобой поделились так многим, а взамен не попросили ничего. Пока не попросили…

Пока…

* * *
Низовой ветер, вздымая клубы снежной пыли, старательно прятал мои глубокие следы, оставленные на пятачке между двумя большими сугробами, чем-то похожими на занесенные деревенские дома. И один из них я превратил во вполне уютную снежную нору, вырезав часть плотного снежного нутра, уложив туда шкуры, бросив поверх них спальный мешок и с удобством улегшись. Заносимые снегом пустые нарты спрятались позади.

В сорока метрах – вход в Бункер.

Мои планы слегка изменились. Чтобы освежиться и встряхнуть новоприобретенные навыки, а заодно получить немного одиночества, я покинул Бункер на снегоступах, таща за собой нарты, а над головой неся наспех модифицированный козырек. Двигаясь в вечной ночи, мерно переставляя ноги, настраиваясь на долгий путь, я преодолел полкилометра и… на меня вышел в меру крупный зверь. Он вышел именно на меня, вышел торопливо, вышел голодным, с силой проломив снежную стену, буквально упав передо мной. Лапы-домкраты выбросились вперед, белая туша начала приподниматься и тут я вбил ему в так удобно подставленную холку свою острогу. Вбил и тут же отступил боковым шагом, уже достаточно умело переставляя малые снегоступы. Струя едкой слизи, плеснувшая по снегу, гортанный вибрирующий рев – все это оставило меня равнодушным, хотя машинально я отметил, что слизи очень мало – едва хватило на слабый плевок. Медведь действительно был голоден и стремился выжить любой ценой, доказав это удивительно быстрым броском. Я отмахнулся и… меня сбило с ног, впечатало боком в снег, в то время как мимо прошедшая медвежья лапа ударила по воздуху как поршень. Вскочив, я опять шарахнулся в сторону, когда мимо лица пролетела тяжелая череда капель. Что-то рвануло в сторону, затем в другую и я упал, пробив лицом тонкий наст. Снова вскочил… и меня опять повело! Странная тяжесть сверху заставила поднять на мгновение голову и… я в голос выругался. Моя единственная модификация защитного козырька заключалась в том, что я приделал к нему пару старых сломанных рогатин из арсенала бережливого покойного Антипия. Я и подумать не мог, что сработает, да еще и так быстро – пробитый насквозь наконечником надо мной бился летающий червь, отчего меня мотало из стороны в сторону, в то время как тяжело раненный медведь уже второй раз ударил и во второй раз промахнулся по мне.

Шанс… случай… везение…

Случайность…

Хотя обо всем этом я смог подумать только через минут пять. А до этого я сбрасывал рюкзак, подставляя беззащитную голову черному грозному небу, вскидывал копье, снова уворачивался от ставшего медленнее удара ревущего зверя и, наваливаясь всем телом, буквально с разбегу вбивал наконечник в его тушу. Затем был краткий отдых, когда я, дрожа всем телом, лежал на затихающей туше и глядел вверх. Адреналиновый впрыск придал сил и быстроты на мгновения, потребовав плату в виде слабости в ногах сразу после боя…

Спустя еще пару часов, доставив двойную добычу в Холл и убедившись, что моей персоной пока никто не интересовался, я опять ушел в метель, на ходу поправляя ремни рюкзака с защитным козырьком. В эту вылазку мне никто не встретился, и я сделал большой круг, обойдя три холма. На последнюю вершину поднялся, посидел немного, отдыхая и уже собирался спускаться по склону ведущему к Бункеру, когда в противоположной стороне увидел дрожащий свет фонаря, что едва пробивался сквозь снежную порошу. Вскоре я уже бежал вниз с максимальной быстротой, зная, что в этих местах свет скорее враг, чем друг.

Я опоздал.

И снова помогла случайность – прямо на моих глазах крылатый червь ударил с неба и… промахнулся, всей массой врезавшись в ледяную корку. Я добил его гарпуном и, не веря своим глазам, уставился на страннейшей сооружение – длинное мотающееся на ветру толстое удилище, что выдавалось вперед метра на полтора от плеча невысокой укутанной и абсолютно бесполой какой-то фигурой. Левый рукав пуст, он аккуратно свернут у локтя. Правая рука цела и опирается на лыжную палку.

– Туши! – это было первое, что я сказал новоприбывшему – как оказалось это все же был мужчина.

Да и позже я молчал – с тем, кого тащишь на нартах сквозь метель, особо не побеседуешь. Так что я оставил эту честь Холлу, буднично доведя очередного отбывшего свой срок сидельца до Бункера, где сообщил быстро новости и, отступив в сторону, наблюдал за привычной картиной – встречной церемонией, что как всегда коротка, но очень эмоциональна.

– СВОБОДЕН! СВОБОДЕН! СВОБОДЕН!

И замершая на нартах фигурка вздрагивает как от удара, выпрямляется… а затем горбится, прячет закутанное лицо в самодельных варежках и начинает трястись в несдерживаемых рыданиях, а за его спиной спешно закрываются приветственно открывшиеся специально для него врата.

Я опять ухожу, привычно гася эмоции. Добредаю до подходящего места неподалеку от Бункера и устраиваюсь на очередной ночлег снаружи, тщательно обустраивая свое логово. Всю ночь я буду дремать, жевать полоски мяса, пить остывающий чай и думать… думать… думать…

* * *
Давно ожидаемое приглашение на чаепитие состоялось ранним утром, когда я вернулся в Бункер, таща за собой груженные дровами нарты. Тут мне и передали весточку от Михаила Даниловича. Что интересно – местом для встречи был выбран Центр. В подобных приглашениях, когда специально выдерживалась нарочитая пауза, нет ничего случайного и ясно, что Центр выбран как некая золотая середина. Замок намекал, что они готовы поддаваться, но при этом себе цену знают и поэтому обе стороны должны пойти на некоторые взаимные уступки.

Переговоры – это прекрасно. Поэтому я сделал свой ход, предварительно приняв душ и одевшись во все цивильное, но не став на этот раз делать своим внешним видом и запахом упор на то, что я постоянно рискующий своей жизнью охотник.

Нейтральное место. Нейтральный внешний вид. Даже у Михаила Даниловича, что опять пришел один, красуясь в обычных джинсах, легких туфлях и… клетчатой теплой рубахе поверх черной футболке, виднеющейся в расстегнутом вороте. Я невольно улыбнулся… даже удивительно сколько действительно влиятельных людей нашего мира предпочитают в неформальной обстановке носить именно такие вот клетчатые рубахи. Вроде мирно и нейтрально… но на самом деле сама по себе клетчатая рубаха вкупе с загородной обстановкой уже стала синонимом «неформальных переговоров о важном». Впрочем, это лишь мое субъективное мнение…

Пожав мою руку – я первым протянул ее для рукопожатия – глава Замка уселся напротив и удовлетворенно кивнул:

– Бодр, здоров, улыбаешься, а Холл пока не судачит про страшные фантомы и слизь в супе. Прямо идеально… но улыбка хитровата…

– Да нет – я улыбнулся чуть шире – Это никак не связано с нашим разговором. Просто воспоминание.

– Воспоминания – это хорошо. Если они приятные. Поговорим?

– Конечно – спокойно ответил я – Ради этого мы и выбрали этот тихий столик, верно?

Столик на двоих, накрытый темной скатертью, находился в десятке крупных шагов от входа в Замок, что усиливало впечатление, будто дворянин выбрался из родового гнезда на пикник… прямо перед парадным входом. Два стакана с чаем, две тарелки наполовину заполненные какой-то приятно пахнущей цветастой мешаниной. Будь мы в родном мире, сказал бы, что мне принесли модный нынче фруктовый салат из всех уголков Земли. Стоит недешево, на вкус кисло-странно, но очень модно и при этом еще и дает полный детокс… А что в этой конкретно тарелке… я не знаю, но запах мне нравится. Чем-то напоминает запах оливье щедро сдобренным лимонным соком и черным перцем. Что ж… еще один четкий сигнал о том, что Замок, пусть и изолировавшись от других сообществ, в безделье не киснет, продвигаясь сразу в нескольких направлениях.

Не став следовать этикету, я зачерпнул ложкой угощение, попробовал и удивленно моргнул. Вкусно. Несмотря на запах, это совсем не оливье, основной ингредиент холодец, это я ощутил сразу, причем холодец правильный, деревенский, охлажденный до идеальной температуры и смешанный с овощами и травами.

Вкусно…

– Мы такое едим по праздникам – предупреждая мой вопрос, произнес Михаил Данилович – По большим праздникам.

– Вроде нашей недавней вылазки?

– Именно. Благополучно сходили, вернулись все вместе, никого не потеряв. И без… странных поступков – старик вдруг передернул зябко плечами.

Этот жест побудил меня живо поинтересоваться:

– И что за странности случаются?

– Человек что книга. Но иногда книга пустая. А иногда закрытая на семь замков – помрачнел глава Замка – Был среди нас умный дед. Девяносто три ему, а он быстр, силен, умен и про жизнь сексуальную молчит, а раз молчит – значит есть она у него. Я верил ему как себе – по деловой части. И тут вдруг… в одну из вылазок… бросился он к одну из прозрачных ядер, улучив момент, когда у фантомов заминка какая-то вышла секундная буквально и электрический шторм угас. Прижался к ядру, на наших глазах зацепился чем-то… а мы онемели! Стоим придурки придурками, пасти отвесили, пялимся во все глаза на происходящее… Только и видали мы Тимура Игнатовича…

– Погодите… он улетел на ядре в Столп? Как Мюнхгаузен что ли, уж простите за сравнение дурацкое…

– Да вряд ли… – поморщился старик – Видели, как он вкатился в казенник орудия и его закрыло крышкой вместе с ядром. Но…

– Он умер еще в дуле – кивнул я и настала моя очередь передергивать плечами.

– Еще до того, как закрылся казенник вокруг орудия опять закипел-забурлил электрический шторм. Такого не пережить…

– Что за бредовый поступок? Жуть…

– Мы нашли потом его письмо прощальное. Уже потрепанное на складках, уложенное под подушку – видать в каждую вылазку он его там оставлял на тот случай, если не вернется. А по возвращении опять убирал в личные вещи. По сути, это завещание было. Грамотное, спокойное, написанное вроде бы в здравом уме и твердой памяти, но… финальная часть убедила меня, что строки эти писал человек абсолютно спятивший. Тимур Игнатович сообщил нам в посмертной записке, что желает слиться воедино с энергетической сущностью Столпа и тем самым стать его отголоском дабы обрести истинное бессмертие. Ведь бессмертно мол не тело, но душа…

– Шепот Столпа? Его воздействие?

Михаил Данилович отмахнулся от моего предположения с некоей даже сердитостью:

– Чушь! Просто еще один старик сошел с ума! Сорок лет одиночного заключения редко какому психическому здоровью пойдут на пользу, Охотник. Сорок лет одиночного созерцания гигантского светящегося колосса за бортом кокпита… тут поневоле начнешь считать его старым приятелем. Я сам каждое свое день рождения поднимал тост за здоровье Столпа и на полном серьезе благодарил его за то, что он не сбил меня, позволив отпраздновать…

– Да уж…

– Перейдем к делу?

– Слушаю.

– Возможно ты был несколько… огорчен после моих слов о том, что холловцы сами виноваты в своих бедах.

– Почему я должен быть огорчен? – я удивленно взглянул на собеседника, ожидающего моей реакции – Ничуть. Вы можете говорить, что вам угодно, Михаил Данилович. Но я не из тех, кто слепо верит чужим словам и обвинениям. А еще я знаю, что холловцев не в чем винить.

– Среди них нет ленивых?

– А где их нет? – парировал я – Они везде. Даже в Замке, уверен, найдется хотя бы несколько из тех, кто предпочитает побыстрее избавиться от нудного поручения, выполнив его кое-как или просто-напросто сказаться больным и вовсе избежать его выполнения.

– Ты слишком обобщаешь, Охотник. Где твоя логика? Где трезвая оценка?

– Я не спорю, что в Холле собрался наибольший процент тех, кто… хм… я выражусь иначе – люди разные! Некоторые просто не обучены правильной жизни, не воспитаны правильно. Но есть и те, кто получил все необходимое, чтобы стать успешным, продуктивным, целеустремленным… но так им и не стал. И не станет никогда! В прошлый наш разговор вы говорили много…

– В этот раз я с удовольствием послушаю.

– Что ж… Я начну издалека… С моего родного дяди. Он был из сидельцев.

– Зэк?

– Ага. Зэк. Провел в местах шибко отдаленных лет семь, хотя я не уверен. Вернулся он в материнский дом, когда мне было тоже лет шесть, может семь.

– Статья?

– Тут все туманно. Бабушка мне никогда прямо не говорила, он сам упомянул в разговоре с соседом, что был крепким мужиком, а наши родственники версии выдвигали надо сказать самые противоречивые. То ли он сына председателя трактором переехал насмерть, то ли куртку украл у важного человека, то ли в поножовщине участвовал… Позднее у меня были все шансы выяснить, но я этого делать не стал.

– Почему?

– Это важно?

– Минимум интересно…

– Речь не о его статье. Речь о том, каким он приехал – изможденным, худющим, больным туберкулезом. Когда я увидел его в первый раз, он сидел за сараем и ложкой кушал тюрю из алюминиевой миски. А тюря – вылитая в миску бутылка водки с покрошенной туда половиной буханки ржаного хлеба. Позднее это стало его ежемесячным ритуалом. И снова я сбился… в общем, он приехал в бедный дом. Мы сами жили огородом и курятником. Но он, только-только откинувшийся зэк, выспавшись после водочной тюри, на следующее утро ушел в полумертвую деревню на весь день. Вечером вернулся с мешком за плечами. Мука, сливочное масло, макароны, мне ирисок плюс несколько мелких денежных купюр на стол выложил, а еще пару себе оставил. И бабушка моя – мать его – к этому абсолютно спокойно отнеслась. Не спросила откуда взял. На следующий день он опять ушел… опять вернулся вечером с мешком. Послезавтра он уже вышел на работу – стекольщиком его взяли в районную мебельную артель. Пешком ходить туда далековато – тринадцать километров – но он ходил. Целую неделю. А на восьмой-девятый день уже ехал – на купленном велосипеде Урал. И ведь это не город. Глухая деревушка. Но ему велосипед привезли, он расплатился и покатил себе на работу.

– Начинаю смекать к чему ты клонишь…

– Через пару месяцев его все знали как мастера с золотыми руками. У него выходные были на полгода вперед расписаны. Кому-то кровлю подновить, кому-то в прихожей шкаф собрать из досок, что уж года три на заднем дворе гниют – и он собирал! Я ведь мелкий был, с ним таскался повсюду, когда бабушка отпускала. Пока он деньги зарабатывал, я с чурбачками в углу возился или там же книгу читал. И я видел, как из старых темных гнутых досок получается красивый прочный шкаф на загляденье. Через год дядя повесил велосипед на стену и оседлал мотоцикл Минск.

– Им купленный на заработанные деньги?

– Да. К тому времени в нашем доме было починено все, что только возможно, был построен с нуля гараж у входа, везде заменена проводка… да всего сделанного не перечислить. И ведь за это время он дважды лежал в больнице, на пару недель ездил в туберкулезный санаторий… И все равно успевал крутиться. За руку с ним здоровались все, включая милицию, что разговаривала с ним уважительно – это я к тому времени уже разбирал неплохо.

– Хм… он начал с чистого листа и все же…

– С подпорченного листа – поправил я – Отсидка за плечами никому плюсов в личное дело не добавляет. Но у него получилось. Вернее – получалось до определенного момента. Туберкулез перешел в рак легких. Одно легкое удалили, и он прожил еще год, продолжая работать. Потом свалился окончательно, пролежал в больнице месяц и от бабушки потребовали его забирать – чтобы он не умер у них на руках. Я помню, как мы везли его на заднем сиденье прыгающего по ухабам уазика буханки… А я испуганно смотрел на его серое щетинистое лицо… Еще через две недели его не стало. Но за день до смерти я сидел рядом с его постелью и смотрел, как он жадно ест арбуз, обливаясь соком. Он молчал. Съел молча половину арбуза. А потом уже, когда я неумело утер ему рот, сжал мою руку и тихо сказал: «Как же не хочется умирать…». Больше он мне ничего не сказал. А к вечеру следующего дня умер.

Крякнув, Михаил Данилович подкурил две сигареты сразу, одну протянув мне через стол. Кивнув в знак признательности, я сделал затяжку и выпустил струю дыма в стену, глядя, как дым разбивается о монолитное препятствие…

– Для тебя это очень личное.

– О да.

– Дядя? Или все же отец?

Сделав еще одну затяжку, я продолжил:

– И есть еще один столь же близкий родственник. Не сидел в тюрьме, не пьяница, женат, двое детей, стабильная работа с небольшой зарплатой. Он нет-нет приезжал в деревню и вымещал злобу на огородных грядках, работая лопатой с настоящим остервенением. А зол он был на свою неумелость житейскую, как он ее называл. Ничего у него не получалось. Не делали начальником – хотя стаж уже большой, но карьера не росла. Не удавалось найти шабашки на стороне и зарплату ему тоже повышать не хотели. А ведь он читал специальные книги, старательно заводил дружбу с нужными людьми, был угодлив и вообще – хороший он человек. Вот не покривлю душой, когда скажу – обычный хороший человек.

– Но без способностей?

– Ну… почему? Он честно работал, приносил зарплату домой, старался радовать жену и детишек, регулярно вывозя их хотя бы раз в два года куда-нибудь отдохнуть. Обычная семейная жизнь с ее радостями и тяготами, где радостей все же больше. Проблема в том, что ему этого было мало. Денег хотелось. Не на жизнь шальную, а на жизнь просто обеспеченную – чтобы купить участок земли, построить нормальный двухэтажный дом, баньку выстроить, детей в платную школу пристроить, машину получше купить, отложить сколько-то деньжат на черный день. Разве это плохие цели?

– Каждый отец мечтает о таком.

– И он делал все, чтобы пробиться туда – на расположенный повыше чуть более денежный горизонт. А результата – ноль! И он, человек с положительной незапятнанной биографией, приезжал в деревню, чтобы занять у моего дяди денег. И дядя занимал. А когда его благодарили, он всегда отмахивался – забудь, не за что тут благодарить, это всего лишь деньги. И вот когда он говорил эту любимую его фразу «это всего лишь деньги» – родственника того прямо корежило невольно, хотя он и пытался это скрывать. Да…

– Да уж…

– Это лишь малый пример из моей жизни. А сказать я хочу вот что – все люди разные. Сейчас, в наше современное время, очень популярен лозунг, говорящий следующее: если ты не успешен и не богат – значит ты сам виноват и просто не хочешь этого. Я косноязычно его повторил, но суть передал точно.

– То же самое говорил я тебе. Каждый сам волен ковать свою судьбу так, как ему того хочется. Или не ковать… большинство и за молот-то не берется.

– Я не согласен с этим мнением. Это не так. Все люди разные. То, где одному по плечо – другой захлебнется. И я не про рост сейчас говорю. Весь мой нажитый опыт успешного бизнесмена говорит об этом. Весь мой нажитый опыт утверждает, что старая поговорка все еще верна – нельзя всех стричь под одну гребенку и мерить одним аршином. Как говорили в моей деревне – всех нас лишь смерть поравняет. И всю эту разницу отчетливо видно по Бункеру. Все эти расслоения и кастовости – они не случайны. Каждый из прибывших выбрал свою среду обитания… Целеустремленный и богатый Замок, стремящийся к развитию и стабильности. Центр, где осталась одна единственная цель – спокойно прожить подольше. Они свое отработали и больше ничего не хотят кроме мелких стариковских радостей. А Холл…

– Давай… скажи, что среди них нет лентяев и алкоголиков.

– Да есть, конечно. Но среди них немало и тех, кто всю жизнь уперто бился головой об лед, но так и не сумел проломить его. А сейчас биться уже сил не осталось. Холл – это дом престарелых для честных работяг, что всю жизнь отпахали на заводе и честно вышли на пенсию. И они ее заслужили. Да есть мелочи, что требуют исправления, но нельзя подойти к восьмидесятилетнему старику и сказать ему в лицо, что он сам во всех своих бедах виноват – раньше мол надо думать было.

– Почему нельзя? Я же тебе говорил. Для тебя он старик – а для меня ровесник.

– Потому что уже просто поздно говорить такое – жестко ответил я – Сколько еще лет у них в запасе? Год? Два? К чему приведет такой разговор или назидание? К лишним переживаниям, что так вредны для старых сердец? Да даже если они сейчас разом возьмутся за ум и потребуют себе работу – найдете им ежедневное занятие? А? Найдете?

Ответом было молчание. Кивнув, я затушил сигарету о дно пепельницы и развел руками:

– Поэтому я и не согласен с оценкой Холла. И… я никогда не говорил, что меня не устраивает лишь необеспеченность и нищета этой части Бункера. Эту проблему я и сам могу решить.

– Да уже решил… порядок налицо… люди оживились. Но если не бедность, то что тебе не нравится?

– Мне не нравится высокомерность Замка. Вы… вы уже, наверное, не замечаете… так я поясню – стоящие у входа в Замок охранники… да… вон те самые в черных ватниках… это первое что мне сразу не понравилось. Зачем они там? Вполне достаточно просто запертой двери. Она стальная! Не взломают же ее старики! А если и взломают вдруг – так вот там и расположите охрану. За дверьми, а не перед ними! К чему тыкать людям в лицо своей элитарностью? Они выглядят даже не охраной, а швейцарами или подъездной охраной элитного жилого здания – бомжей отваживать и воров пугать. Мне не нравится, что нет расположенного где-нибудь у лестницы небольшого магазинчика бытовых товаров. Хотите купить пару носков? Идите на поклон к охране Замка… Хотите таблетку аспирина в долг попросить? Идите к охране Замка на поклон. Заварки кулечек купить на полученный талон? Идите к охране Замка… так трудно устроить что-то вроде работающего пару часов в день бытового ларька?

– Я понял! Хм… – отстучав по столу короткую дробь, Михаил Данилович коротко кивнул – В этом есть зерно истины.

– К человеку можно относиться как к бедняку – с условием, что ты все еще видишь в нем человека, а не помойную крысу. Вы тут не крыс привечаете, Михаил Данилович, а живых людей. Не хочется привечать – так заприте двери и по сарафанному радио объявите туда наверх, что Бункер закрыт для новоселов. Принимайте забредших, обогревайте и отправляйте туда, где к ним отнесутся по-человечески. Вот это будет честно. И не придется никого убеждать в том, что Холл сам виноват в своих бедах…

– Ладно… – прихлопнув ладонью по столу, глава Замка взглянул мне в глаза – Я тебя услышал. И проникся. Мы оба высказались. Оба что-то уяснили из чужих слов.

– Я ничего не уяснил – возразил я – Человеческое отношение – вот чего я прошу. Об остальном холловцы постараются позаботиться сами. Закрываем тему?

– Закрываем. И открываем новую… есть к тебе дело, Охотник.

– Куда-то надо отправляться?

– Верно…

– И нужен молодой, сильный и даже не тупой?

– И снова в точку.

– Отправляться далеко?

– Не сказать, чтобы… но тут ведь все измеряется иными… мерками. Тут каждый шаг своего рода испытание. Но если одним словом – далече.

– Почему я? – чуть переиначил я вопрос – Почему именно я?

– Ты молод. Решителен. Умен. Целеустремлен…

– Вы уже говорили это, Михаил Данилович. И меня такой ответ не устроил. Я не артачащийся мальчишка, что ждет, когда его потреплют по волосам и похвалят.

– Ну… я и правда готов хвалить тебя еще долго и у меня в запасе немало лестных слов, Охотник. Ты вот только что рассказал про своего дядю, который несмотря на пожирающую его страшную болезнь все же сумел успеть так много.

– Рассказал. И что?

– Так ведь ты – полное отражение своего дяди за минусом болезни – и слава Богу. Ты появился здесь налегке, израненный, мало что понимающий, не имея никакой репутации.

– Я уж точно не пришел с пустыми руками. Прибыл с настоящим наследством и уже имея кое-какие рекомендации от тех, кто пришел со мной.

– Но все же! Через несколько дней после прибытия ты добыл первого медведя, вошел в контакт с Холлом, не обделив вниманием и Центр. Ты вычленил самых знающих и побеседовал с каждым, получив и впитав информацию. Могу продолжить цепочку, но достаточно взглянуть на дальний угол Холла, где небрежно запаркован твой вездеход. Потом можно вспомнить про спрятанную тобой батарейку…

– Это не ответ – упрямо покачал я головой – Вообще не ответ.

– Почему же?

– Достаточно взглянуть не в дальний угол Холла, а просто пройтись по всему Бункеру. И сразу станет ясно, что тут и без меня хватает деловитых практичных людей, что сумели построить почти автономное убежище. И пусть многие из них уже в мире ином, Бункер продолжает оставаться стабильным островком безопасности в этом мире. Я хочу сказать, что мало урвать по случаю крутую тачку. Да я смогу круто прокатиться на ней по району, потрясая и восхищая глупеньких девушек, но…

– Крутую тачку – повторил Михаил Данилович – Да уж…

– А вот построить и поддерживать подобную систему как Бункер, собрав ее, по сути, из упавших крестов и заброшенных объектов хлама… вот это действительно многое говорит о Замке.

– Роли поменялись? Теперь ты хвалишь нас, хотя хвалить и сватать должен я…

– Просто отдаю должное. Политика Замка мне не нравится. Но я не могу отрицать ваши достижения.

– Я тебя услышал, Охотник. Ларек с бытовыми товарами появится сегодня. Но и ты меня услышь – никто в здравом уме не станет открывать магазин в вонючих трущобах. Тогда как открытие магазинчика на бедной, но крепко стоящей на ногах окраине… вполне разумный шаг. Ты вернул Холлу человеческий облик.

Поморщившись, я поднял ладонь, останавливая собеседника:

– Мы опять пошли по кругу. Опять липковатые похвалы. Михаил Данилович… я хочу откровенного серьезного разговора.

Выдержав короткую паузу, старик кивнул и потянулся за сигаретами:

– Ладно. Вот тебе мой ответ – ты их не бросил, Охотник.

– Не бросил кого?

– Своих напарников по крушению. Шериф. Красный Арни.

– Да там тащить то их было…

– Ты не бросил их и в воздухе! Ты рисковал всем, спасая, по сути, незнакомых тебе людей. У тебя было золото, имелся запас лекарств и теплой одежды, ты уже знал, что в ледяной пустоши под тобой имеются теплые спасительные островки убежищ. И ты не мог не понимать, что старики лишь будут балластом в этой дороге – как оно и случилось. Но ты все же спас их, вытащил из крестов, а затем, после крушения, дотащил их до Бункера. И не поддался искушению.

– Какому?

– Ну как… пара ударов – и они мертвы. Забрать их вещи, притащить в Бункер и просто сказать, что их старые кости не пережили столкновения с землей. Кто проверит? Никто.

– Убивать из-за золота и одежды? – я удивленно хмыкнул – Это как-то…

– Удивлен? А что на Земле больше не убивают из-за денег? Никто не поддается голоскам демонов наживы?

– Бывает.

– Ты довез луковианцев до их убежища! Прокатил с ветерком, а ведь тоже… вполне мог убить их в дороге, присвоить вещи, а затем вернуться и развести руками – померли старички, не выдержав тягот путешествия. Ведь никто не знал, что вы отправляетесь на вездеходе, а не на снегоступах по кишащей червями и медведями снежной пустоши.

– А может я и убил? И наврал…

– Не наврал. Луковианцы уже трижды вышли на связь. Первым делом поблагодарили за доброе отношение к их соотечественникам и попросили передать тебе еще раз их глубокую благодарность.

– Вот как…

– Ты не бросаешь людей. И не убиваешь ради наживы. Так что… репутация у тебя была изначально, Охотник. И репутация положительная. Ты деятельный надежный мужик. Это главная причина, по которой я вообще отдал свой голос за то, чтобы показать тебе канониров фантомов. Другие причины – твое отношение к людям. Твое отношение к старикам. Можно смело утверждать, что ты обладаешь не просто твердыми, а нерушимыми жизненными принципами, хотя, уверен, они не раз проходили проверку на прочность. Ты очень похож на человека, что хотя бы раз, но разочаровывался в окружающей нас действительности.

– Хм… не сказал бы, что прямо вот…

– Ты тот, кого я действительно буду рад видеть в предстоящей поездке. Тот, кому действительно можно доверить спину. Ты надежный напарник, Охотник. Этим все сказано.

– Такие найдутся и среди вас.

– Почти верно – стряхнув пепел с сигареты, старик выпустил дым и признался – Надежных мало. Нет, не подумай – все они хорошие честные люди. Обычные честные люди. Но мы не в лес за грибами собрались. У нас поездка поопасней. И в подобных вылазках нужны дополнительные качества – отвага, решительность, быстрота помыслов и действий, умение оставаться бодрым и неунывающим. А еще надо быть рисковым. А ты мужик рисковый, Охотник. Этого у тебя не отнять. И, как бы ты этого ни пытался скрыть, нося личину вежливого разумного интеллектуала, тебе нравится идти на риск, нравится ощущать будоражащие кровь страх и азарт. И вот таких людей как ты мало. Таких всегда дефицит. Не считая меня, могу назвать еще троих в Замке и пару человек в Центре, кто подходит хотя бы отчасти.

– Пятеро-шестеро всего?

– Да. И все они старики.

– Очень выносливые старики – заметил я.

– Тело выносливо, а голова? Тут в первую очередь нужна психическая стойкость. А это у стариков редкость… Мы бедны ресурсами человеческими, Охотник. И потому я трачу их с великой осторожностью. Как ты сам заметил, для поддержания здесь всего в порядке, нужны надежные люди, что будут ежедневно делать обходы, простукивать стены, копать землю, сажать семена… И великая наша беда в том, что самые деятельные и постоянные как раз и являются идеальными кандидатами в путешествие, но…

– Но если они уйдут в работе всех систем Бункера начнутся перебои…

– Верно. Чему меня научила долгая жизнь, так это тому, что мало быть добрым, великодушным, умным и терпимым. Нужно быть деятельным и в хорошем смысле ненасытным до жизни – затушив окурок, Михаил Данилович пододвинул к себе стакан и продолжил – Поэтому я недавно взял листок с десятью именами, добавил к ним твое имя и… вдруг понял, что если я введу в уравнение тебя, то смогу уменьшить список как минимум на четыре, а то и пять имен. Ты один стоишь многих. Потому что молодой, сильный и даже не тупой. Бункер сохранит рабочие ресурсы, а экспедиция, благодаря тебе и твоим ресурсам в виде вездехода, не потеряет шансы на успех, а может даже и повысит их.

– Теперь звучит честно…

– А зачем врать? К тому же ты и не сможешь отказаться, Охотник.

– Это почему?

– А тебе собственные принципы не позволят – ведь ты подбросил огня в давно уже разгорающееся пламя междоусобицы.

– Не совсем понял…

– А что тут понимать? Все как на ладони – ты забрал батарею с территории, которую луковианцы считают своей. По сути ты совершил кражу.

– Не согласен.

– Понимаю – кивнул старик – Именно ты отыскал бомбоубежище. Да без твоего участия они бы еще годы не поднялись на ту стену. Но… ты же понимаешь, что всем на этом плевать? Представь, что ты перейдешь границу чужой страны, откопаешь в ее землях что-то невероятно ценное и тайком увезешь…

– Здесь нет стран и государств!

– Вот тут ты ошибаешься! Мы земляне… оказались удивительно разобщены. А вот луковианцы… их невероятно сплочены. Они давно уже образовали настоящую сеть из больших и малых убежищ, что разбросаны по пустоши вокруг Столпа.

– Знаю. Также они поддерживают связь с еще отбывающими свой срок сидельцами луковианцами.

– И они же потихоньку вербуют к себе землян и редких антелиров. Луковианцы поддерживают каждое разумное существо, до которого могут дотянуться! Они медоточивы. И они… сильны. Признаю тебе и только тебе, Охотник – я совершил великую ошибку, когда настоял на полной изоляции Бункера от остального мира – помрачневший Михаил Данилович сжал кулаки, пристукнул ими о стол – Я дурак! Превратил наше убежище в запаянную консервную банку, отказываясь от контактов… в результате наши связи с другими убежищами ослабли. Но свято место пусто не бывает и луковианцы легко заменили наше место в радиоэфире. Заодно они наладили пусть редкие, но все же достаточно регулярные транспортные сообщения с другими Бункерами. Забирают к себе своих, привозят чужих, иногда доставляют и почту…

– А я уж было загордился титулом первого почтальона Пристолпья…

– Пристолпья? Ха… Ничего не скажешь про мое признание?

– А что тут говорить? Вы совершили огромную ошибку. Дипломатия – это демонстрируемый другим меч в украшенных цветочками ножнах. Мы мол войны не хотим, но к ней готовы. Так поддерживается мир. Но стоит прекратить размахивать мечом или атомной дубиной – и у твоих границ тут же начнется странное движение чужих войск… Но это там, а здесь…

– А здесь у нас сильнейшая луковианская община, что стремительно завоевывает новые позиции. Настолько сильные, что вчера с нами на связь вышел бункер Восьми Звезд – головной бункер луковианцев. Они выразили свое неудовольствие нашим хищническим поведением.

– Вот как… угрожали?

– В том то и дело, что не угрожали. Единственное, чего они потребовали – не приближаться пока к их чуть ли не ограбленному по их словам Бункеру, где ты откопал заброшенное бомбоубежище.

– Стоп… а батарейка, которую я унес?

– Первыми на связь вышли наши ближайшие соседи, где ты так удачно погостил. И вот они просили вернуть забранное тобой. Следующими же с нами связался бункер Восьми Звезд и они про батарейку не сказали ни единого слова. Но ультимативно потребовали не приближаться к бункеру рядом с мертвым городом чужаков. Ты понимаешь, что это может означать?

– Что им плевать на батарейки – медленно произнеся я и схватился за пачку сигарет – Проклятье… почему я не подумал о том, что раз луковианцы провели здесь так много лет…

– В снегах попадается разное! – тоже взяв сигарету, он дождался, когда я подкурю ему и продолжил – Мы находили много такого, чье предназначение до сих пор не можем понять! И большую часть наших находок мы сделали, когда просто выкапывали дрова из-под снега! Не забывай – здесь все бросалось в спешке. Жители оставили все как есть, схватив в охапку детей и ринувшись в бомбоубежища. Машины, оружие, компьютеры и прочие вовсе странные устройства – все осталось здесь. Включая телепортационные устройства. Многие наверняка разрушены, но остались и уцелевшие. А уж батарейки…

– Какой худший вариант? – задумчиво поинтересовался я, вставая и прислоняясь плечом к стене.

– Худший? Ну… что если у них были батарейки, может даже они откопали безнадежно разрушенную телепортаци